Из энциклопедического словаря.

Изд. Брокгауза и Ефрона.

Т. II, СПб., 1892

ндрей Иванович - удельный князь Старицкий, младший из сыновей великого князя Ивана III, родился в 1490 г., умер в 1537 г. Со своим старшим братом, великим князем Василием III, прожил в согласии. Через несколько дней по кончине Василия (умер 3 декабря 1533 г.) по приказанию правительницы Елены, был схвачен старший из братьев покойного - Юрий - по обвинению в крамоле и посажен в тюрьму. Андрей не был заподозрен в соумышленничестве с Юрием и спокойно жил в Москве до сорочин во великом князе Василии. Собравшись уезжать к себе в удел (в марте 1534 г.), Андрей стал припрашивать городов к своей вотчине; в городах ему отказали, а дали вещи: шубы, кубки, коней. Андрей уехал с неудовольствием в Старицу. Нашлись люди, которые об этом неудовольствии князя Старицкого передали Елене, а Андрею сообщили, что его хотят схватить. Приезд Андрея в Москву для личного объяснения с правительницей не положил конца взаимным недоразумениям. По возвращении в Старицу, Андрей подозрения и страха не отложил. В Москву донесли, что Андрей собирается бежать. Тогда Елена послала звать князя Старицкого в Москву на совет о войне казанской (в 1537 г.). Три раза приглашали его в Москву, но он не ехал, отговаривался болезнью. Тогда было снаряжено в Старицу посольство из духовных особ, и вместе с тем было двинуто сильное войско, чтобы отрезать путь к литовской границе. Узнав об этом, Андрей выехал из удела и направился в Новгородскую область, где ему удалось возмутить многих помещиков. Настигнутый великокняжеским войском, которое было под начальством любимца Елены - князя Овчины-Телепнева, Андрей не решался вступить в битву и согласился приехать в Москву, понадеявшись на обещание Оболенского, что там не сделают с ним ничего худого. Но Елена не утвердила договора, а сделала Оболенскому строгий выговор, зачем тот без ее приказания дал клятву князю Андрею; Андрей был заключен в тюрьму, где и умер через несколько месяцев (в 1537 г.). Его жена Ефросиния и сын Владимир также были посажены в тюрьму.

а полпути к Старице его догнал сотник великокняжеского полка, сопровождаемый дюжиной выборных дворян[1], облаченных в боевые доспехи, при мечах и даже копьях. С явной повелительностью в голосе сотник оповестил князя Андрея Ивановича[2]:

- Велено тебе, князь, воротиться.

- Не случилось ли ухудшения с батюшкой, - спросил князь Андрей и тут же поправился, - с великим князем[3]?

- Не ведаю. Послан я братом твоим, великим князем Василием Ивановичем[4]. А батюшка ваш жив, хотя и продолжает зело хворать.

«Что же тогда стряслось?» - задал себе вопрос князь Андрей, вполне понимая, что ответ сможет получить только в Кремле, одно ему ясно: без большой нужды не послал бы Василий за ним вестника.

- Раз зовут, стало быть - не просто так, - сказал он, как бы оправдывая свою полную послушность, и повелел своим дружинникам и путным слугам:

- Поворачиваем коней.

Не обратил князь Андрей внимания на то, что сотник прискакал не с парой путных слуг, а с целой дюжиной вооруженных людей, словно для конвоя приготовившихся. Мимо глаз князя это прошло, не зацепило, не насторожило. Не заметил, как после его приказа едва сдержал ухмылку сотник, которому было велено вернуть князяАндрея в Москву непременно, а если он заартачится, даже применить силу.

Всю обратную дорогу князь пытался понять, почему вдруг понадобилось его присутствие в Кремле, и склонялся к выводу, что отец в дни своей тяжелой, можно сказать безнадежной хворобы желает видеть всех сыновей своих у предсмертного одра.

«Может, собирается сказать заповедное слово, собрав всех нас?»

Однако все вышло не по мыслям князя Старицкого. Едва он спрыгнул с коня, возле него словно из-под земли вырос боярин великого князя Василия и обратился с поклоном:

- К себе зовет государь наш, великий князь Василий Иванович. В своих покоях ждет.

- Иль батюшка мой отошел в мир иной?! - с тревогой воскликнул Андрей.

- Жив Иван Великий. Слава Богу, жив.

- Отчего тогда величаешь Василия государем? Иль уже духовная читана и великий князь Василий Иванович повенчан на царство?

- Кто же, как не он государит? - пожал плечами боярин, ответив вполне буднично, и князь Андрей понял неуклюжесть своего вопроса.

«Зачем себя в неудобство вводил? Суета пустопорожняя».

Он, пройдя мимо своего дворца, решительно направился ко дворцу великого князя Василия, заранее готовя себя к упрямому разговору с братом, ибо только теперь осознал, ради чего возвратили его в Кремль. На сей раз он не ошибся.

Все началось с обычных поклонов, но взгляд Василия был недовольно-строгий, а следом и вопрос взгляду подстать:

- Решил голову под крыло?

- Отчего же «под крыло»? Я не скрывал и теперь не скрою своего несогласия с предстоящими казнями. Говорю открыто: как можно лишать жизни самых толковых советников Ивана Васильевича, отца нашего. Во многом благодаря им он и назван Великим.

- Не крамольничай! У нашего отца у самого - ума палата.

- А я разве иное говорю? Отец наш вполне понимал стремление церковного клира встать над единодержавцем, подергивать его за трензеля[5] в угоду своему властолюбию и стяжательству. Не нам ли, сыновьям своим, он часто говаривал, что каждый волен верить в того бога, какой близок именно его душе? Его слова: православный ли, римлянин, магометанин либо иудей или буддист - все заслуживают пригляда, если они любят Россию, ревностно ей служат? Не он ли говаривал, что Византия пала по причине слияния властей светской и церковной, а это привело к полному своевольству иерархов церкви, жадных до власти и богатства. Алчные стяжатели правили страной, обогащаясь сами, разоряя великую державу. Не тебе ли не знать, что отец боролся со алчностью церковных и монастырских владык. Сколько монастырских земель, особенно Новгородских, он взял под свою руку? А кто ему пособлял в этом? Тебе хорошо известно: Курицын[6] в первую голову, он, дьяк Федор, и брат его Иван. Волк, еще архимандрит Кассиан[7] и брат его, - за государя стеной стояли. Не единожды церковные иерархи намеревались казнить их как еретиков, но отец наш, единодержавец российский, каждый раз говорил свое твердое «нет»!

- Они еретики!

- Кто это определил? Кто судья?! Они видят лучшее в вере, и почему бы не прислушаться к их слову?

- Они - еретики! Они замахнулись на основы основ православия. Они подняли голову против церкви, давая тем самым повод волхвам сквернословить на обители Господни!

- А не сами ли настоятели обителей дают повод для нападок на них? Правы нестяжатели. Ведь даже Иисус Христос отметал само понятие церкви, проповедовал, что Бог в душе каждого, уверовавшего во Всевышнего, что молитву надлежит свершать верующим в полном уединении, наедине лишь с Богом в душе. Правы нестяжатели и в обвинении иерархов в чрезмерной алчности. Даже во время ига Орды церкви и монастыри знатно обогатились, меж тем как паства их стонала от произвола ордынцев, не имея никакой защиты от церкви. Может быть запамятовал ты ярлык[8] Хана Менгу-Тимура[9] митрополиту Кириллу? Его читал нам отец наш, наставляя нас на путь праведный, достойный князей.

- Не кощунствуй, брат, - смягчая тон, отвечал Василий Иванович назидательно на гневные разоблачения брата. - Ты прав лишь отчасти, а вернее, прав не державной правдой, а правдой простолюдина. Разве православие не утверждает, что власть от Бога? Разве не церкви и монастыри молятся за здравие божьего наместника на земле - великого князя, единовластца земли российской? Разве не призывают церковники рабов божьих, свою паству, к почтению стоящим у власти по воле Господа? А если эти призывы пойдут от нищих, кто к ним прислушается? Голос сильного и богатого слушается вдесятеро внимательней. Стремление же иерархов стреножить великого князя, князей и бояр можно придержать жесткой рукой.

- Во всем должна быть умеренность, - так считает наш отец. Не мы ли с тобой слышали это не единожды, когда, собирая всех нас, сыновей своих, вел он задушевные беседы, раскрывая тайны умелого правления? Не он ли взял под свою руку множество земель новгородских монастырей и намеревался продолжить это начинание в центральных землях? Не ради ли изъятия земель у монастырей велел скликать иерархов на Собор?

- Все так. Только изменил великий князь свое отношение к церкви после того, как занемог. Разве ты не понял это, когда отец, собрав всех нас, поехал на богомолье? И это после того, как было уже объявлено о времени Собора.

Да, так оно и было. Для князя Андрея, как и для всех его братьев, возможно, исключая старшего, которого отец с митрополитом уже благословили на великое княжение и который был допущен до дел государственных, решение Ивана Великого посетить с покаянными молитвами монастыри оказалось весьма неожиданным. Уж кому-кому, а сыновьям хорошо было известно, что отец их не только с прохладцей воспринимал внешнюю церковную обрядность, но и относился к церковникам с едва скрываемым презрением, и вдруг - многонедельная поездка по монастырям, явно утомительная и весьма вредная для ослабленного затянувшейся хворью тела. Однако никто из сыновей не попытался даже молвить поперек слова, не стал отговаривать от опрометчивого решения - велик авторитет отца, к тому же самодержца.

Выехал царский поезд в день осеннего солнцестояния. Обещал он быть теплым, солнечным, поэтому Ивану Великому подали открытый возок, лишь накинули царю на ноги медвежий полог. Впереди поезда - пара сотен выборных дворян в доспехах, на ходких ногайских верховых единой саврасой[10] масти. Сыновья великого князя - на арабских скакунах под золочеными седлами и бархатными попонами, шитых жемчугами и самоцветами; следом - крытый возок с несколькими московскими иерархами; замыкала же царский поезд сотня детей боярских[11], тоже в доспехах и тоже на ногайских конях единой караковой[12] масти.

Первая ночевка в Мытищах. Поезд встречали торжественным колокольным звоном и крестным ходом священнослужителей, облаченных в дорогие тяжелые от обилия самоцветов ризы, и празднично одетых прихожан. Иван Васильевич сошел с возка и, поклонившись низким поклоном, принял благословение настоятеля соборной церкви, возглавлявшего крестный ход, поцеловал крест, что никогда прежде такого не делал.

За ночь небо огрузело тучами, и после заутрени, когда поезду подошла пора трогаться в Троице-Сергиеву Лавру, посыпал, словно из частого сита, нудный дождь. Сопровождал он путников всю оставшуюся до Троицы дорогу.

Ворота в монастырский двор отворены настежь. Князья Дмитрий[13] и Андрей, ехавшие чуть позади старших братьев - Василия и Юрия[14], вполголоса беседовали, предвкушая отдых в тепле и смену потяжелевшей от воды одежды.

- До самого до последнего промок. Живого места нет. Оденем все сухое, отогреемся у печки, - говорил мечтательно князь Андрей, скуксившийся на седле и спрятавший озябшие до синевы кисти под мокрое корзно[15] насколько позволяли поводья. - Благодать, когда тепло и сухо.

- У меня вода в сапогах хлюпает, - стараясь бодриться, поддержал брата Дмитрий. - Сменим сейчас же платья и - в баньку. Зябкость как рукой снимет. Не приготовили если баньку, попросим истопить. Труда, думаю, не составит чернецам.

Увы, сразу с дороги ни одежды им не пришлось поменять, ни банька их не ждала: отец, ехавший от Мытищ в крытом возке, не подумав ни о сыновьях, ни о ратниках, сопровождавших богомольцев, направил свои стопы в храм вслед за встретившим его архимандритом - настоятелем монастыря.

Лишь отстояв торжественную службу, опятнав мокрыми оспинами беломраморный пол, смогли они попариться на славу и знатно потрапезничать.

Несколько дней провели богомольцы в монастыре, не пропуская ни одной из пяти суточных служб. Утомительно долгих. Вроде бы пора и в Кремль возвращаться, где ждут великого князя польские послы, так нет, великокняжеский поезд тронулся в Переяславль, затем - в Ростов Великий, в Ярославль. Послы подождут.

Во всех городах поезд встречали крестными ходами и торжественным колокольным перезвоном, в каждом монастыре - долгие молитвы. Всюду одно и то же - благословение на дела добрые, державные. Везде - пожелания долгия лета. Сладкие звуки эти лились с амвона, но не шли на пользу здоровью Ивана Великого - заметно сдавал он день ото дня, но, пересиливая недуг, продолжал отстаивать все службы, удивляя тем и сыновей, и настоятелей монастырей, которые очень хорошо знали, с каким невниманием относился к ним великий князь все годы своего правления. Может, и впрямь решил он уповать на Господа Бога: авось позаботится о рабе своем, наместнике на земле российской? Но кто знал его мысли?

- О душе вспомнил! - с тайным злорадством и с надеждой получить себе выгоды обменивались мнениями сопровождющие великого князя московские иерархи и монастырские высшие чины. - Пришло вразумление от Всевышнего?!

По санному пути вернулся великокняжеский поезд в Москву, и тут Иван Великий еще раз всех удивил, велев разобрать до основания Архангельский собор[16] и церковь Иоанна Лествичника и заложить новые храмы.

Это было последнее его распоряжение. Он слег окончательно, и польских послов принимал Василий Иванович с братьями.

В Кремле уныние. Церковники лишь по обязанности провозглашали великому князю многие лета. Он подал хороший знак для иерархов и паломничеством, и распоряжением обновить храмы за счет казны, теперь уже не важно, что его не будет на Соборе. Даже лучше, что не будет. Для тех, кто не желает расставаться с необъятными земельными угодьями, охотами и рыбными ловами, с несметными богатствами, кто привык сладко вкушать разносолы, запивая дорогими заморскими винами, ходить в парче, акеамитах[17] и шелках, шитых золотом, жемчугом и алмазами, а во время крестных ходов держать в руках не грубо сработанный деревянный крест, сродни тому, на котором был распят Иисус Христос, а золотой, щедро украшенный эмалью и драгоценными каменьями, - для них болезнь великого князя вместо манны небесной. Осмелели алчные иерархи, зазвучали в их речах обвинения: нестяжатели уже именовались не заблудшими в вере нарушителями единства, а еретиками.

Собор с великой легкостью превысил даже свои полномочия, приняв решение очистить огнем не только душу архимандрита Кассиана, но и подсудного митрополиту, а тем более Собору иерархов, но и служилых государева двора дьяка Ивана Волка и дьяка Митю Коноплева. Еще более жестокая участь ждала дьяка Некраса Рукова. Для назидания и устрашения нетвердых в вере Христовой ему по решению Собора должны были прилюдно, на лобном месте отрезать язык, затем, отвезя в Великий Новгород, сжечь, чтобы душа его очистилась огнем в том городе, где он особенно рьяно поносил церковь.

Вообще в списках еретиков по решению Собора оказались десятки священнослужителей и государевых слуг. Вот почему князь Андрей считал, что намеченные Собором казни не могли свершиться без воли самодержца - такое возможно только для католических стран, но не для России.

«Неужели Василий самолично дозволил, обойдя отца? Пользуясь его немощью?!» - думал князь и спросил, прямо глядя в глаза державному брату:

- Ты благословил казни?

Князь заметил мимолетное замешательство брата, но, прищурив глаза, Василий ответил не так, как хотел услышать Андрей:

- Мы оба с отцом великие князья.

- Не верю тебе. Оговариваешь отца. Сколько раз государь имел право казнить ослушников и даже бунтарей, но не решался на крайность. Твердым словом, твердой рукой добивался своего, а не мечом, и уж тем более - не огнем. Особенно мое сомнение вызывает решение о казни Ивана Волка Курицына, брата любимца великокняжеского дьяка Федора Курицына, много добрых дел свершившего во славу отечества нашего. Не меньше их и на счету Ивана Волка. Разве можно запамятовать, как ловко он прознал про тайный умысел князя Курбского[18], собравшего рать по воле нашего отца в поход за Камень[19] для приведения к присяге государю российскому тамошних народов и возмечтавшего создать за Каменным поясом свое независимое от Москвы княжество. Чтобы не дать свершиться вероломству, вредоносному для отечества, Волк предложил Ивану Великому дать Курбскому в товарищи с равными правами смелого и башковитого воеводу Салтыкова Травина. Мудрый совет. Почитай, половина Сибири присягнула Москве. А мало ли, иных добрых дел свершено Иваном Волком? Не мог отец наш, государь великодержавный, решиться на казнь верного советника. Не мог! А если дал на казнь согласие, отчего такая перемена? Я хочу сам услышать из уст отца, в чем причина опалы. Может быть, мне что-то неведомо?

- К государю тебя не подпустят. Он нынче впал в беспамятство. Лекари велели никого к нему не пускать. Даже меня.

- Выходит, мое подневольное возвращение в Москву - не его воля? Не обессудь тогда, великий князь Василий, если я удалюсь в Старицу. Ты еще не венчан на царство, стало быть, не государь единовластец.

- Верно, что не венчан, но ты забыл о благословении моем и отцом, и митрополитом. Не им ли сказано: «Властвуй, великий князь Василий Иванович, многие лета». Моя же воля такова: всем нам, братьям, быть на казни еретиков, и после того не покидать Кремль до самого выздоровления великого князя царя Ивана Васильевича. Неисполнение моей воли почту за мятежность. Тогда - оковы! Все. Почивай пока в своем теремном дворце. Казнь завтра. Не припозднись на молебен, где проклянут еретиков.

Вспыхнул гневом князь Андрей Иванович: отец никогда не разговаривал с ним так строго, даже когда он намеревался поступить не по его воле - более увещевал, убеждал фактами. А тут - в оковы! Однако, сцепив зубы, подчинился, склонив голову, сказал:

- Ладно, брат, поступлю по воле твоей.

- Воля моя - от державных интересов. И теперь, и впредь такой останется. Запомни это! Не своего каприза стану сторожиться.

Последнее слово осталось за Василием, и слово это не давало покоя весь свободный вечер и добрую часть ночи, заставляло не только оценивать случившееся, но и пытаться заглянуть в будущее.

Вспоминались беседы отца, которые он вел со всеми братьями, собирая их вместе, и с ним одним, самым младшим, но, как говаривал отец, самым беспокойным и самостоятельно думающим. Основная идея тех бесед: крепкой держава может быть только когда она под единой властной рукой, но рукой разумной, в меру доброй и строгой, и кроме того - правосудной, не стяжательной. Своемыслие каждого князя, каждого боярина пагубно для державы, не только обузно для ее внутреннего устройства, но главное - ослабляет ее ратную мощь, а уже оттого и беспобедные рати с алчными врагами, коих у России пруд пруди, сотни и даже тысячи погибших лучших из лучших ратников, великий полон и потери обустроенных богатых земель.

Будь Россия единой, разве одолела бы ее Орда? Конечно же, нет. Так считал отец, а он мыслил мудро, державно, оттого и почитался в народе Великим. Даже простолюдины - а тем не было нужды подлизываться ради чинов - именовали его не Иваном Третьим, а непременно Иваном Великим. А разве не авторитетным был он для сыновей? Во всяком случае, княжич Андрей всегда с подобострастием внимал словам любимого отца: видел, как напряжены были и лица братьев, когда он делился с ними своими сокровенными мыслями.

- Давайте вспомним, что было на Калке[20], вдумаемся, почему стало возможным столь позорное поражение. На мой взгляд, самая главная беда - разнобой в стане наших князей, каждый стремился стяжать славу только себе, обогатить себя, вот и доигрались. Задохнулись под коврами, на которых восседали, пируя победу, дикие кочевники. Единым бы кулаком, да наотмашь, разве смогли бы дикие орды перешагнуть рубежи русской земли, устроенной красными городами, богатыми погостами[21], деревнями и селами. Понять бы все это после Калки, да только не вразумил Бог себялюбцев, жадных до власти, не встали князья в единый строй и против Батыя, - говорил назидательно отец, - всяк по себе геройствовал, погибая сам, губя и дружины отборные, и вотчины. Так оказались мы под властью ханов Золотой Орды, под властью кочевников. Вот бы хоть после этого одуматься, копить исподволь силы, ковать щиты и мечи, но нет - спешат в Орду за ярлыками на княжение, клевеща друг на Друга, добиваясь подкупами и наветами ярлыка великокняжеского. Пытались некоторые князья объединить силы для борьбы с насильниками, но гибли, предаваемые теми, кто ослеплен был заботой только о своем животе. Лишь Дмитрию Донскому[22] - от кого наша ветвь великокняжеская - удалось основательно побить степняков, правда, не ханские тумены[23], а тумены Мамая, супротивника ханского. И хотя не освободилась Россия от ига, но взбодрилась. Еще чуток бы напрячься, да по мордасам самому хану, но не тут-то было! Вновь князья за старые распри принялись, снова вцепились друг другу в глотки, борясь не за свободу отечества, а за великокняжеский ярлык. Внук Дмитрия Донского, прозванный за щедрость к обездоленным Калитой[24], хитрой обходительностью, а то и выпуская коготки, пригреб к Москве добрую часть славянорусских земель, подведя под свою руку более половины удельных князей. Худо ли? Нашлись, однако, несогласные, те, кто не прочь был оставаться под игом монголов, блюдя свою выгоду или надеясь вероломством выцыганить у хана ярлык на великое княжение. Сколько сил пришлось потратить на противостояние с ними. Особенно туго пришлось моему отцу, да и мне тоже до битвы на Угре[25], ведь даже церковь льготы имела от ханов Золотой Орды, обогащалась на крови и слезах своих прихожан и держала не сторону великих князей, ратовавших за мощную державу, а противников единодержавия.

Помнил Андрей, как однажды отец, упомянув с горечью о ярлыке, который дал митрополиту российскому Кириллу ордынский хан Мингу-Тимур, без запинки, будто читая сам ярлык, пересказал его содержание, особо обратив внимание сыновей на слова: «…да не тронут сборщики дани служителей церкви, пусть за племя наше молятся и благословляют нас». Рассказал отец и об ярлыке Тайдулы: «С церквей и монастырей никакие пошлины не имать, ибо о нас молитву творят». Жирел церковно-монастырский клир, когда народ российский умывался кровью. И каждый новый хан (Узбек - Петру, Джанибек - Феогносту, Бердыбек - Алексию, Тулумбек - Михаилу) подтверждал привилегии церкви и монастырей, ломали позвоночники тем подданным, кто осмеливался нанести хоть какой-либо ущерб монахам и церковным служкам. Не за нарядные одежды правители Орды так трепетно оберегали сутаны. Услуга за услугу.

- Пришел недругам самодержавия конец, как и должно было случиться, но напакостили они изрядно. Одна Казань чего стоит! Выберу в другой раз часок, поведаю и об этом, - этими словами завершил тогда отец беседу с сыновьями.

Не вдруг исполнил свое обещание Иван Васильевич: задержка вышла оттого, что пришлось ему усмирять Великий Новгород, полчить ради этого крупную рать. Поход был трудный, по осенней слякоти, но неожиданный и победоносный, к тому же малокровный. В приподнятом настроении вернулся государь в свой Кремлевский дворец, и на добрую неделю растянулись почестные пиры, только отпраздновав очередную победу, наградив чинами и землями наиболее отличившихся воевод, велел собрать всех сыновей.

- Продолжим разговор о мудрости правления.

Первый раз признался, какую имел цель, ведя с сыновьями вечерние беседы. А ведь и в самом еле, рассказами об успехах и промахах своих предков отец исподволь внушал сыновьям (Андрей, повзрослев, хорошо это понял), что в отношении друг с другом они должны исходить из интересов отечества и, стало быть, в интересах того, кто получит великокняжеский престол и будет повенчан на царство.

- Поведаю вам, как и обещал, о самовольстве, какое привело к появлению еще одного врага нашего отечества, и без того обильно смоченного кровью русичей.

Рассказ его на сей раз был долог и скучен. И о том, как Улу-Мухаммед[26], хан Орды, благоволил к России, не требовал дани сверх установленной, которую Москва платила исправно, не притеснял России, и о том, что великий князь Василий[27] дорожил той благосклонностью, и многие годы монголы не тревожили русские города и села даже малыми набегами. Улу-Мухаммед, свергнутый собственным братом, бежал в Россию, надеясь на поддержку великого князя в благодарность за доброе отношение к нему. Войдя в Белев, отправил к великому князю послов, чтобы те поведали о горе-несчастье и попросили бы либо помощи, либо приюта.

- Увы, - посетовал государь Иван Васильевич, - вопреки здравому смыслу, отец мой не одарил свергнутого хана землей на окраине державы нашей, не пообещал помощи, вовсе не подумав о том, что Улу-Мухаммед мог бы стать щитом от нашествия ордынцев-грабителей, а послал братьев Шемяку и Дмитрия Красного[28] с ратью, с наказом уговорить свергнутого хана кочевать не по русской земле. Рати придал братьям великий князь лишь для солидности. Чтобы увидел хан, что за словом может последовать дело и несговорчивость может быть наказана. Однако Шемяка и Красный наплевали на великокняжеский наказ и, увидев, что под рукой у Улу-Мухаммеда всего три тысячи всадников, сразу же напали на него, вышедшего для мирной встречи из ворот Белева. Успел укрыться хан за стены города, откуда выслал знатных вельмож для переговоров с великокняжескими братьями, готовый принять любые условия, но Шемяка и Красный приказали своим ратникам взять город. Улу-Мухаммед предпринял еще одну попытку мирно решить все вопросы: выслав пару нойонов[29] на переговоры, вновь подтвердил, что готов принять любые условия, а чтобы ему поверили окончательно, предложил в заложники своего сына Мамутека. Вспомнить бы наказ великого князя Василия братьям его, пойти на мировую, но куда там! Казна ханская дразнила их алчность!

Сердце Улу-Мухаммеда полнилось гневом и обидой: неблагодарной оказалась Русь, которой он сделал много послаблений, разум взывал к мести. Совершил хан дерзкий прорыв, увел своих героев-нукеров в земли мордвы, но, не найдя там надежного места, переправился через Волгу, где захватил старинный город волжских булгар Саинов Юрт, что стоял на берегу Казанки, объявил его столицей нового ханства, назвав Казанью.

- Великий князь Василий не наказал достойно братьев-неслухов за вины их, - обратил внимание отроков Иван Васильевич на вторую ошибку своего отца, - оставил их господствовать в своих уделах, пользоваться частью московских доходов, согласно духовной отца, однако вскоре поплатился за это, к тому же поставил под угрозу Москву, стольный град своей державы. Вот так Русь обрела сама себе врага - отточенный кинжал под боком.

Вздохнув, помолчал малое время Иван Васильевич, затем снова продолжил поучительный рассказ о том, к чему может привести верхоглядство одного и непослушание других, и сыновья узнали, что Улу-Мухаммед довольно быстро подчинил болгар - а вернее слился с ними - и повел крупную рать на русскую землю, чтобы отомстить за вероломство (так он считал) великого князя Василия, и без особого труда захватил Нижний Новгород. Москва же еще не осознала, что у нее появился новый сильный враг, и даже не готовилась к обороне от него. Пограбив города и взяв полон, Улу-Мухаммед направил свое войско к Мурому, но царь Василий успел ополчить свою рать, и передовые отряды татар были встречены под Гороховцом и разбиты. Улу-Мухаммед, проявив благоразумие, отступил за Волгу. Ранней весной казанские тумены неожиданно осадили Нижний Новгород, и Василию пришлось спешно собирать распущенное войско. Увы, идти навстречу Улу-Мухаммеду ему пришлось только с московскими ратниками - Шемяка не поспешил на помощь, даже не послал ни одного смерда.

Сеча произошла на Нерли. Силы татар, вдвое превышали силы русских, но ударив в лоб, они не смогли одолеть упрямый строй мечебитцев. Русские ратники начали даже теснить казанцев к реке, вот-вот должен наступить перелом, но татары пошли на хитрость: вроде бы в Панике бросались в реку, чтобы спастись на противоположном берегу. Не поняли воеводы коварства казанцев, каждый действовал на свой страх и риск. Великий же князь не управлял битвой, не поручил никому рать для наблюдения и руководства сечей, а сам рубился, словно простой ратник. Никто не удержал мечебитцев, сломя голову бросившихся в погоню, и полки оказались в мешке. Побита или пленена почти вся рать. Великий князь с простреленной рукой, со множеством ран был пленен. Оказались в плену и князь Михаил Верейский и множество знатных бояр, только князю Иоанну Можайскому удалось спастись: его, тяжело раненного, вынесли с поля боя стремянные[30]. Бежали трусливо только князь Василий Боровский и несколько его бояр и стремянных. С великого князя Василия царевичи сняли золотой нательный крест и послали его в Москву. Как знак своей победы.

Как завороженные внимали сыновья словам отца. Казалось бы, знали по рассказам об этой совсем недавней истории, о том, как все устремились в Кремль, предвидя появление вражеского войска, о пожаре в Кремле, не оставившем ни одного деревянного здания, о рухнувших стенах каменных храмов, слышали даже а сгоревших заживо почти трех тысячах москвичах. Однако иную, глубинную суть этих событий открыл им отец-государь в столь долгой беседе.

- Полная, казалось бы, безысходность. Рати в Кремле почти нет, - повысил он голос, - царская семья покинула Кремль, уехала в Ростов. Городские ворота и стены во многих местах повреждены и стали для врага слабым препятствием - вламывайся в проемы и бери оставшихся в живых после пожара, бери голыми руками. Но простолюдины смогли сделать то, что не сумели или не могли сделать правители: на сходе избрали верховодов, не из князей и бояр, положили спешно укрепить ворота и стены, одновременно на скорую руку возводить дома - лишь бы крыша над головой - определили вязать тех, кто намерится бежать, будь то дьяк, пусть даже думный, подьячий либо купец или ремесленник. В короткое время жесткой рукой восстановлен был порядок, стены и ворота укреплены, город начал подниматься из пепла, а созданное ополчение готовилось к отражению возможного удара. Это ли не урок для вас, дети мои? Но не менее поучительно и другое: в это же время князь Борис Тверской послал своих воевод не в помощь московскому люду, а в Торжок - разорять владения московских купцов. И поучителен этот пример тем, что в нем ясно видна неистребимая вредность удельного княжения: силен великий князь, все удельные сидят смирно, поджавши хвосты, случись у него хоть малая прореха - тут же находятся отступники от крестоцелования.

Василий Иванович умолк, обдумывая, как ловчее поведать о долгой борьбе державно мыслящих великих князей с удельной раздробленностью, вроде бы решительной и даже успешной, но по вине этих же самых великих князей не приносившей видимых плодов. Думал, как сказать, чтобы поняли сыновья, что сам он подобной ошибки не допустит, даже предвидя возможные обиды из-за его духовной.

- Все годы своего правления я потратил на устройство державное, подобное тому, какое сложилось при Владимире Первом[31] и при Ярославе[32]. В те годы, подчиненное единовластию, наше отечество стало примером для всей Европы. Тишина и порядок в городах и поселках; крепкая, хорошо устроенная рать; хорошо продуманные и справедливые уставы; налаженное образование, развитая торговля, добрый флот - вот чем тогда могла гордиться наша держава, могла она гордиться и справедливым судом. При Ярославе, который внес много новых, соответствующих его времени дополнений в «Русскую Правду»[33], ни князь, ни назначенный им вершить суд боярин не могли без присяжных решать важные тяжбы или дела разбойные. Тогда смертная казнь находилась вне закона, ее ввел лишь Дмитрий Донской, не видевший иного способа устрашить преступников, заполонивших Россию. При Ярославе и даже при Мономахе царило правило: не убивать даже виновных, ибо жизнь христианина священна.

Снова сделал государь небольшую передышку, внимательно взглянул на сыновей: понимают ли, осознают ли, в чем было величие державы. Похоже, понимают. Вон как горят их глаза, а у самого младшего, Андрея, даже пылают щеки.

- Говорят, если бы не Батый, не потеряли бы мы былой ладности в устройстве державном, но это не так. Я считаю, что задолго до Батыева нашествия мы лишились устойчивого порядка. И виновен в этом великий князь Ярослав: потратив много сил на объединение всех княжеств под единую руку, он в своей духовной разодрал единой на уделы - чтобы всем сыновьям досталось без обиды. Непоправимая близорукость! Не успела утихнуть скорбь всенародная по усопшему, как зазвенели мечи - земля русская оросилась кровью и слезами несчастного народа, а в междоусобной рати гибли самые отважные богатыри.

Горестный вздох издал Иван Васильевич, словно все то страшное пришлось пережить самому, а затем с еще большей грустью в голосе он продолжил:

- Андрей Боголюбский[34] усмирил было междоусобья, определив ради этого новый для державы стольный град - Владимир, но - увы, коварно убиенный, не довел дело до конца. Его сводный брат Всеволод захватил великокняжеский престол. Каждого птенца своего большого гнезда в духовной одарил уделом - междоусобье вспыхнуло с новой силой. То - давняя история, но и ближе к нашим дням, не то ли самое видим? Разве мало сделал отец мой, ваш дед, продолжая начатое Калитой, а чем закончил? В духовной определил меня великим князем Московским и царем всей русской земли, причем по своей воле, без ордынского ярлыка, самолично, как бы утвердив этим, что не подвластны мы больше Орде, я же - единодержавец. Вроде бы куда как ладно? Но наделил он моих братьев уделами, отдав им и треть от доходов московских. Вышло так, что не един я во власти, уравнялся в духовной со своими братьями. К чему это привело? Только Андрей Меньшой[35] признавал меня полновластным правителем всей русской земли. Андрей же Большой[36] и Юрий[37] сколько зла сотворили, сколько крови людской пролили, борясь против единства державного. И это в то самое время, когда хан Орды Ахмат[38]полчил тумены для похода на нашу землю, дабы снова ее поставить на колени. Многие десятилетия, а то и столетия мы безропотно платили бы дань кочевникам, оставаясь их рабами. Братья мои даже не думали о последствиях своего мятежа, горестно-страшных, как не думали и об единой обороне те удельные князья, когда налетел на Русь Батый прожорливой саранчой.

Замолчал государь на мгновение и потом сказал то, ради чего, возможно, и затевал столь долгий разговор с сыновьями:

- Я подобной ошибки в своей духовной не допущу. Как бы кому из вас не показалось обидным за обделение наследством. В вашем единстве под рукой старшего, кому оставлю я трон, и ваше благополучие, и ваша сила.

Помнил об этом разговоре князь Андрей, однако, не забыл он и о том, что позже отец едва не повторил то, что так решительно осуждал и что могло бы иметь более тяжелые последствия: он венчал еще при своей жизни на Царство малолетнего внука - сына Ивана Молодого[39] и его жены, Елены, дочери молдавского господаря Стефана Третьего - но вовремя одумался. И то верно: четверо сыновей от Софьи Палеолог[40] разве смирились бы с отдалением от трона? Такая бы началась карусель, что страшно подумать! Непременно вмешались бы и священнослужители, именовавшие меж собой великую княгиню римлянкой, не остались бы в стороне князья и бояре, которые тоже не верили, что Софья Фоминична, прирученная Папой Римским, искренняя последовательница византийского православия.

Князь Андрей оценивать суматошность отца в выборе наследника станет много позже, когда сам столкнется с проблемой выбора: либо смирная и послушная жизнь, либо - решительная борьба. Но это время еще далеко впереди - сейчас он, обиженный высокомерной резкостью и даже жестокой угрозой старшего брата, вспоминал наказы отца быть едиными меж собой во всем, сравнивал действия его, добивавшегося полновластия более убеждениями, чем карой, с первыми шагами старшего брата, еще не венчанного на царство, но уже взявшего в свои руки верховную власть. И виделось князю Андрею, что грядет резкая перемена в образе правления. Цель у Василия как и у отца, - единовластие, но по всему видно, особенно по готовящейся казни, что к этой цели брат пойдет иным путем.

Отец никогда не ломал резко сложившиеся до него уклады й, на первый взгляд, действовал вроде бы вяло, нерешительно, на самом же деле он двигался к своей цели твердым шагом, лишь сообразуясь с обстоятельствами, порой выжидая, когда сама жизнь предоставит возможность, а то и создавая ее своими действиями, а когда же видел, что успех вполне достижим, не упускал момента. Ни разу. Главнее всего для отца была настойчивая последовательность, без вероломства и спешки, а еще и твердость слова, верность которого подтверждалась событиями. Когда же отец видел бесполезность и даже опасность дальнейшего увещевания, тогда он объявлял войну и наносил хорошо продуманный, практически неотразимый удар. Только братьям своим, которые не единожды заслуживали решительного удара, он все прощал и именно этим отношением добивался их смирения - не полного, но все же приемлемого.

А Василий?! Не пойдешь созерцать изуверство - в оковы! А ведь он еще даже не венчан на царство. Отец еще жив, и кому предстоит быть великим князем, еще не известно. И потом… Разве великая крамола - да и крамола ли вообще - нежелание глазеть, как корчатся охваченные пламенем достойные из достойнейших?

Князь Андрей долго обдумывал случившееся, лелея обиду свою на брата, обеляя себя полностью, без всяких оговорок, однако здравый смысл исподволь подтачивал эту уверенность в своей правоте, и размышления постепенно принимали иную окраску.

Верно, не велика вроде бы беда в том, что он, не согласившись с решением казнить, по его мнению, невинных людей, подался в свое имение, но если взглянуть на подобную выходку с иной точки зрения, то не ослушание ли это, не первый ли шаг к раздору, которого отец так настойчиво наставлял не допускать?

«Сегодня я запротивился быть на Красной площади, завтра - откажусь вести дружину против врагов, посчитав поход несвоевременным… Не устроит духовная отца - начну добиваться справедливости… Да, далеко можно зайти… Утром повинюсь перед братом Василием, дам слово идти у его руки без мудрствования».

Окончательный вывод князя Андрея был весьма категоричным: да, грядет иное время, более жесткое, даже более жестокое, но по сути своей имеющее ту же главную цель - мир и спокойствие на русской земле под единой рукой великого князя, государя всероссийского.

Надолго ли этот вывод останется неизменным?

Вчера, когда князь Андрей въезжал в Кремль, солнце искрилось на маковках храмов, морозец пощипывал нос, не заметил он никаких изменений за едва тронутым морозцем окном, тускло освещенным луной, и во время своих затянувшихся раздумий. Разбудил же князя постельничий будто совершенно в иную пору: сильный ветер швырял в оконце комья тяжелого, мокрого снега, сползавшего по стеклу скользкой поверхности слезящимися комочками, как бы спеша уступить место новым снежным шлепкам.

- Плачет небо, - словно невзначай промолвил постельничий и, спохватившись, поспешно добавил: - До нитки можно промокнуть.

У князя защемило сердце от этих будничных слов, проникнутых вроде бы лишь заботой о своем любезном хозяине, но Андрей понял и скрытый смысл сказанного. Навалилось даже сомнение: «Верно ли поступил, подчинившись Василию? Даже постельничий осуждает. Никому казнь не в угоду, кроме иерархов…»

Пока князь одевался и наскоро завтракал, снежный заряд пронесся, и до Успенского собора, в котором определено было проклясть еретиков и получить благословение Господа на очищение душ отступников от православной веры огнем, он шел в безветрии, лишь сквозь какую-то насупленность всего воздуха.

Служба была короткая, а вот проповедь митрополита растянулась надолго: он возносил решение Собора иерархов церкви казнить огнем еретиков, но так путано, так невразумительно, что Андрей Иванович не узнавал владыку, отличавшегося велеречивостью. Похоже было, сейчас митрополит неумело оправдывался.

Наконец проповедь-оправдание завершилась, и митрополиту поднесли массивный золотой крест, а поверх пестревшей драгоценными камнями и густым золотым шитьем сутаны надели черную рясу, наподобие тех, что обычно носят монахи, исполняющие самые грязные послушания. Только митра на голове осталась прежней, обильно утыканная жемчугом, алмазами, яхонтами и иными сверкающими каменьями, она нелепо торчала на голове перевернутым ночным горшком.

На Соборной площади уже стояли рядами по три человека иерархи, облаченные во все черное и держащие серебряные кресты и иконы в золотых и серебряных окладах. За иерархами - толпа бояр, князей, дьяков и подьячих, а уж за ними, тоже по трое, растянулись чернецы Чудова монастыря.

Сейчас сойдет с паперти митрополит, за ним, как полагал князь Андрей, последует великий князь Василий Иванович, следом - его братья, и двинется черная змея крестного хода на Красную площадь через Фроловские ворота. Однако Василий Иванович жестом остановил братьев, и процессия тронулась в непривычном порядке, великий князь с братьями словно провожал ее.

«Что еще удумал?!»

Лишь когда прошагали мимо паперти чернецы Чудова монастыря, Иван Васильевич, кивнув братьям, спустился по ступеням и двинулся за чернецами, отстав на несколько саженей[41], братья, отступив на полшага, - за ним. Их спины тут же прикрыла сотня детей боярских в доспехах и с обнаженными акинаками[42].

Весьма хитро придумано. Вроде бы он, великий князь, подневольник решения церковного Собора и идет к месту казни по необходимости, вопреки своему желанию.

Красная площадь почти битком забита разномастным людом, оставившим все свои дела ради необычности, которая должна была свершиться. По обеим сторонам широкого прохода, ведущего сквозь толпу к Лобному месту, выстроились, словно частая изгородь, ратники охранного полка. Лобное место опоясывало кольцо, образованное изчернецов московских и подмосковных монастырей, стоявших вперемежку с ратниками царева полка.

В центре круга - высокий помост, наспех сколоченный. По нему прохаживается, подбоченясь, палач в красном кафтане и красном колпаке с внушительным тесаком в руке. Ни топора, ни колоды на помосте не видать.

«Язык станут усекать Некрасу!» - с возмущением определил князьАндрей, который никак не мог согласиться с тем, что намечалось свершить на Красной площади, считая это несправедливым изуверством.

Вокруг помоста - кольцо из десяти костищ, но без столбов, к которым должно прикручивать приговоренных к сожжению, над кострищами - массивные кованные треноги, а в руках у чернецов, стоящих у кострищ, - горящие факелы.

«Что замыслили?!»

Жестокость придуманного стала понятной, когда из Фроловских ворот потянулись одна за другой биндюхи[43]с железными клетками, в каждой из которых - осужденный на сожжение. Биндюхи въехали в круг, остановились у определенного каждой повозке кострища, возницы и несколько крепкотелых мужиков принялись снимать клетки и устанавливать их на треноги, и тут оказалось, что пол клеток сделан из листов железа.

Выходит, не огнем станут очищать души несчастных, а поджариванием, как грешников в аду на сковородке! До каких же пределов может дойти злобство утонувших в нечести властолюбцев и сластолюбцев?!

Сейчас митрополит даст сигнал, и чернецы-косторовые подсунут факелы под ловко уложенные березовые поленья и специально подготовленную бересту, хотя дрова и облеплены мокрым снегом, но еще не успели освновательно промокнуть - вот-вот запылают костры. Митрополит, однако же, медлит, явно чего-то ожидая, поглядывает то и дело на Фроловские ворота.

Неурядица какая-то, похоже, вписалась в заранее определенный порядок.

И верно, лишь через некоторое время в воротах показалась стража, подгоняющая тычками под бок Некраса Руковова, окованного тяжелыми цепями. Тычки мало помогали: Некрас то и дело останавливался, и у стражников лопнуло терпение. Двое из них, вложив мечи в ножны, подхватили осужденного под руки и, двигаясь скорым шагом, поволокли его к Лобному месту. Когда Некраса втащили на помост, он безвольно плюхнулся на колени, хотел что-то сказать, видимо молить о пощаде, но крепкая ладонь палача зажала ему рот: палач хорошо знал свое дело, исполнял его ревностно и умело, без каких-либо подсказок.

На помост, кряхтя, поднялся по-бабьи толстомясый иеромонах и на удивление зычным баритоном возгласил:

- Собор святителей православной церкви постановил очистить души грешников-еретиков огнем за отступничество от заветов Господа Бога нашего и за святотатство. Аминь!

Иерархи достойно, а чернецы во всю мощь своих легких подхватили «Аминь!», и слово троекратно прокатилось над головами зрителей, молча взирающих на происходящее.

Переждав малость, иеромонах продолжил:

- За дьявольские речения, смущавшие православный люд Великого Новгорода, еретику Некрасу урезать язык здесь, на Лобном месте, а душу огнем очистить в самом Новгороде. Аминь!

Еще прокатывалось по площади троекратное «Аминь!», а палач, выхватив язык несчастного, отсек его ножом, и уже поднял высоко над головой окровавленный кулак с зажатым в нем отрезанным языком - пусть все любуются его чистой работой.

Площадь ахнула. Послышались громкие моления:

- Господи, прости и помилуй!

Некраса Руковова стражники стащили с помоста и поволокли на Казенный двор[44], а во след им полетел, подхлестывая людей, снежный заряд.

Новая задержка. Митрополит переждал, пока ветер с мокрым снегом не пронесся дальше, и, лишь когда небо утихомирилось, вознес к огрузлым тучами небесам крест, держа его в обеих руках, и возопил:

- Господи! Благослови свершить святое дело!

Десять епископов - каждый со служкой, который нес серебряное ведерко со святой водой и мочальной кистью, - подошли к назначенным им клеткам и принялись окроплять их, повторяя: «Господи, благослови и помилуй!» Окропляли старательно, торжествуя свою полную победу над теми, кто намеревался лишить их властного, безнадзорного и сытого житья.

Дождавшись, когда епископы закончат освящение клеток, митрополит резко опустил крест, и чернецы сразу же начали разжигать костры. Дрова разгорались медленно, постепенно накаляя железные полы клеток. Многие из обреченных начали уже приплясывать, взвизгивая все жалостней, только Иван Волк Курицын и архиепископ не двигались, стояли твердо, намертво вцепившись руками в прутья клеток.

Брат Кассиана, клетка которого была установлена слева от архиепископской, заскулил жалостно, но Кассиан попросил его отечески заботливым тоном:

- Терпи. Не давай повода торжествовать нехристям. И тут Иван Волк, напрягши до предела голос, заговорил с молчаливой толпой:

- Люди! Православные! Вы видите зло, творимое теми, кого вы считаете святителями! Не верьте им! Они погрязли в разврате! Они утонули в роскоши! Они забыли заповеди Иисуса Христа, прожигая жизнь свою в пьянке и прелюбодеяниях!

У клетки тут же оказался толстомясый иеромонах, закричал зычным голосом:

- Изыди! Сатана! Изыди!

- Ты сам есть сатана! Изыди ты! Гореть тебе вечным огнем в аду за то, что лебезишь перед иеромонахами, погрязшими в грехах смертных! Господь не простит вас всех до единого! В аду ваши места! В аду!

Иеромонах и чернецы прилагали все усилия, чтобы скорее раздуть костер, и он разгорелся живей, накаляя пол до красна. Князь Андрей не сводил глаз с Ивана Волка Курицына, ступни которого начали пузыриться и далее дымить.

«Сейчас взвоет от боли. Не железный же он!» Иван Волк молчал, сцепив зубы и мертвой хваткой сжимая могучими руками прутья клетки.

Ивану Васильевичу полегчало. К нему не только вернулась память, он даже начал вставать с постели, однако ни в какие державные дела не собирался вмешиваться, может быть, не имея на то силы, может, решив специально приглядеться, ловко ли будет управляться с делами наследник престола. Царь не интересовался тем, какие за время его беспамятства события произошли не только в мире, в стране, в Москве, но даже в Кремле, в его Государевом Дворе. С сыновьями, которые теперь часто встречались с отцом, в основном вел разговоры о прошлом, и князь Андрей, имевший большое желание спросить у отца, причастен ли тот к казням на Лобном месте, так и не смог решиться на это, для него ответ на этот вопрос остался тайной. И все же сыновей удивило, что отец их, хотя и хворый, но царь, отмахнулся будто от назойливой мухи от вести о предательстве Казани. Молвил лишь со вздохом: - Напрасно я не поступил с ней как с Великим Новгородом, - и добавил, оборотись к старшему сыну: - Тебе, Василий, исправлять мою оплошность.

Великую ошибку совершил царь Иван Васильевич, желавший, как обычно, решить большую проблему малой кровью, а теперь польется она полноводным весенним паводком.

Дважды ходил царь Иван Васильевич походами наказывать Казань за разбойные набеги на восточные русские княжества. Первый поход окончился незадачей, зато второй принес великий успех: Казань сдалась, признав себя подданной Российского государства. Тут бы и посадить у обузданных соседей, особенно в самой Казани, своего наместника с сильной ратью, но великий князь не пошел на столь решительные меры, опасаясь скорее всего возмущения Орды, Турции и Крыма, с которыми у него сложились добрые отношения. Особенно дружественными были отношения с крымским ханом - тот с большой пользой помогал ему противостоять Литве и Польше.

Объединенного удара Россия могла и не сдюжить.

Еще одна причина удержала великого князя Ивана Васильевича от решительного шага: дух казанцев. Княжество молодое, во главе его стояли все было потерявшие после изгнания из Орды Улу-Мухаммеда, но сумевшие ратной доблестью добиться величия и богатства - смирятся ли они с ролью подданных хотя и великой державы? Вряд ли! Полезность единения с могучим соседом должна утвердиться в их сознании, а на это нужно время, и не малое. Вот и решился Иван Васильевич (как стало ясно позднее - ошибочно) на так называемый промежуточный шаг. Казнив свергнутого хана Алегама и отправив его жену Нурсалтан в Вологду в заточение, он посадил на ханство Мухаммед-Амина[45], которому в свое время спас жизнь.

Многие годы Мухаммед-Амин, который царя Ивана Васильевича называл не иначе как своим отцом, держал клятву верности, урезонивая строптивцев, требующих отпадения от России и похода на ее земли. Но вот по просьбе Крымского хана царь отпустил ханшу Нурсалтан в Казань, и та в соответствии с шариатом стала женой Мухаммед-Амина. Льстивыми ласками она добилась безраздельного влияния на мужа и, горя желанием отомстить за смерь казненного первого страстно любимого мужа, исподволь подготовила властолюбивого Мухаммед-Амина к измене. Поняв, что только клятва быть верным слугой своего спасителя сдерживает мужа, принуждает его к смиренности, Нурсалтан обзавелась сторонниками, ненавидящими Россию и желающими разбогатеть грабежом, их общие усилия принесли свои плоды. Особенно же на казанского хана подействовало известие о том, что русский царь смертельно болен и дни его сочтены: ведь если не станет того, кому дана клятва, то нет и нарушения клятвы. Да и вообще для мусульманина клятва, данная гяурам[46], не стоит ломанного дерхема.

Мухаммед-Амин знал, что Иван Васильевич, безмерно веря ему, не держит в приграничных городах даже малых отрядов, имея в них лишь городовых стражников. Поэтому хан посчитал, что его неожиданный поход будет иметь безусловный успех, и он решился.

- Готовьте поход, - приказал Мухаммед-Амин своим темникам и нойонам. - Трех-четырех туменов хватит. Пойдем поздней осенью. Неожиданно.

- Не снестись ли с ногаями?

- Не помешает. Но от них должно быть не более двух туменов. Пусть не возомнят о важности своей роли.

- Исполним, как повелеваете, великий хан великой Казани.

Вроде бы все уже ясно, осталось лишь приниматься за подготовку к походу, однако первый советник, пользуясь правом говорить в любое время, обратился к хану:

- Повремените, мой хан, закрывать совет, послушайте неразумное слово раба вашего. Возможно, оно пригодится вашим, великий хан, князьям, темникам и нойонам?

- Говори. Твои слова всегда полны мудрости.

- Семнадцать лет, мой хан, казанцы не имели свободного духа. Они привыкли считать себя зависимыми от Москвы, и даже вооружившись, не превратятся во львов, а так и останутся дворовыми собаками. Перед походом вам, мой хан, нужно взбодрить своих подданных.

Дайте им почувствовать себя вольными сыновьями великой Казани.

Князья и нойоны одобрительно закивали головами, поняв, к чему склоняет хана его первый советник. Верно понял недоговоренность советника и Мухаммед-Амин, но не поспешил с ответом. Долго колебался, не решаясь на столь гнусный шаг.

Молчание стало гнетущим. Первый советник открыл было рот, дабы продолжить убеждать своего повелителя, но хан поднял руку.

- Пусть будет по твоему совету. Перед походом развяжем руки казанцев, вдохновим их на угодные Аллаху свершения. Но предупреждаем: никаких действий до решительного дня не начинать, чтобы московский посол даже не заподозрил, что мы для него готовим.

- Без подготовки, великий хан, задуманного не совершить с должным размахом.

Ответил не Мухаммед-Амин, а его советник:

- Разве у вас на плечах арбузы? У каждого есть верные слуги. Много верных слуг. Вот их в нужный час выпустите на улицы. Так и поднесем мы факелы к пороховой бочке. Взметнутся вольнолюбивые души правоверных, даже хворые возьмут в руки ножи или сабли.

По совету ханши Нураултан, Мухаммед-Амин и своих придворных подготовил к грабежу. Отобранные несколько сот нукеров были предусмотрительно переодеты в одежды простолюдинов, но под рубашками - нагрудники, а под халатами - сабли.

Сигнал к началу погромов и резни подал муэдзин мечети. Призывая по установленному обычаю правоверных на утренний намаз, он по воле настоятеля мечети Кул-Шерифа добавил одну фразу: «Испросите всемилостивого благословения на джихад, да покарает разящая десница Аллаха неверных гяуров!» Сановники знали об этой условной фразе, и каждый из них, забыв о намазе, устремился к облюбованным заранее купеческим домам, к посольскому дворцу, лично возглавив взбудораженную толпу. Однако слуги знатных мурз не остановились только на грабеже, распоясавшись, они пустили в ход ножи и сабли, убивали всех подряд - стариков, женщин, малолетних детей. Пример же показали сами мурзы, поступившие вопреки воле хана, но по предварительному сговору меж собой. Чтобы не осталось у Мухаммеда-Амина пути к отступлению.

К концу дня, когда все, что можно разграбить, было разграблено и оказалось в татарских домах, когда сотни русских зарезаны были, тысячи пленены, загнаны в хлева и амбары, чтобы затем продать в рабство, Мухаммед-Амин спохватился и выразил недовольство своим дворовым слугам, своим князьям и нойонам.

- Вы отступили от нашей воли! По какому праву?! Разве мы разрешали убивать?!

Ответил за всех первый советник, подчеркнуто низко склонив голову и смиренно сложив руки на животе:

- Не вы ли, мой хан, отныне полный властелин свободной державы?! По вашей воле мы поднесли факелы к пороховой башне, и она взорвалась. А кто в состоянии противостоять взрыву? Да и стоит ли ждать гяуров? Правоверные не отступили от шариата. К тому же, из вчерашнего нищего, прозябавшего на подачках князя московского, вы, великий хан, за один день приобрели несметное богатство. Поглядите, что, мой повелитель, снесли в ваш дворец слуги ваши, мурзы, нойоны и князья. Они позаботились не о своем обогащении, но о вашем, чтобы было чем платить нукерам, собранным для похода на неверных.

Первый советник хорошо знал, сколь алчен Мухаммед-Амин, мечтавший о богатстве и вынужденный обуздывать свою страсть из-за чувства долга перед своим спасителем.

Хан любил и власть. Очень любил. Однако не решался сделать смелого шага. Теперь шаг был сделан.

Мухаммед-Амин поднялся с подушек, на которых возлежал, и вышел на крыльцо. Глаза хана вспыхнули гордой радостью: в самом центре дворцовой площади высилась гора золотых и серебряных изделий, связки соболиных, куньих, песцовых и лисьих шкурок; а на вершине этой горы гордо возвышалась связка из сорока чернобурок.

- Это только начало, мой хан, - подобострастно произнес советник. - К вашим ногам, великий хан, лягут богатства многих городов неверных. Тогда вы, став непобедимым, взойдете на трон Золотой Орды. Никто из чингизидов не посмеет заступить вам путь к нему. А Москва снова вынуждена будет платить дань. Такую дань, какую установите вы, великий хан Золотой Орды.

- Да будет так. Через два дня - поход! Недаром, однако, мудро замечено: бодливой козе бог рогов не дает. Возбужденные безнаказанным разбоем, возомнив о себе Аллах весть что, четыре тумена казанцев устроили торжественный смотр на Арском поле[47] на виду у ликующих жителей столицы ханства. Люди буквально облепили стены. Когда же тумены начали переправу через Волгу, горожане не только провожали нукеров всем миром, но многие по доброй воле брались за весла, вязали плоты.

Через пару дней казанские конные тумены пополнились парой конных туменов ногаев, которые тоже жаждали славы и богатства.

Грабеж начался уже на чувашской земле. Хотя темники[48], тысяцкие и даже некоторые из сотников пытались сдержать своих алчных подчиненных, но действовали вяло и поэтому без всякого заметного успеха. Когда же тумены вошли в русскую землю, запылали малые города и селения, в прах превращались погосты. Однако, как понимали темники и нойоны, это не принесет крупного успеха: они вели свои тумены большим походом, чтобы не просто разграбить мелкие городишки, погосты и села, а поживиться богатствами Нижнего Новгорода, Мурома, иных крупных приволжских и прикамских городов и, если Аллах соблаговолит, даже присоединить эти города к Казанскому ханству.

Чаяния эти высказал Мухаммеду-Амину его советник, но не в лоб, а с обычной своей уловкой:

- Великий хан, если вы встанете твердой ногой в Нижнем Новгороде, то сможете, разделив свои тумены, пройти по Оке до Мурома, по Волге - до Юрьева, а то и дальше. Тогда вашими станут несметные богатства. Если вы пожелаете, все эти земли возьмете под свою руку. Известно же вам, о великий, что ни в одном из приволжских и приокских городов нет крепкой охраны. Созовите совет темников и нойонов, велите собрать все свое войско в единый кулак и взять Нижний Новгород.

- Как всегда, твой совет мудрый и ко времени.

Темники и нойоны, поняв настроение хана, высказались все до одного за взятие главного русского города на Волге, а более угодливые даже посоветовали хану без промедления присоединить Нижний Новгород к Казанскому ханству. Тогда, по их рассуждению, никогда больше ни мордва с чувашами, ни даже эрзя не повернут головы к московскому князю.

Многие почти слово в слово повторяли предложенное первым советником:

- Станет вашим улусом Нижний Новгород, великий хан, и вам откроется путь и по Оке, и по Волге. Ваша сабля будет занесена даже над Владимиром. Вот тогда Москва встанет на колени перед вами, великий из великих! Она признает себя в подданстве могучей Казани! Тогда Золотая Орда вынуждена будет позвать вас, могущественного, на свой трон!

У Муххамеда-Амина дух захватило от заманчивого будущего. Недолго раздумывая, он повелел твердо:

- Возьмем город гяуров. Сразу. Без осады.

Решение, в общем-то, с тактической точки, зрения верное. Нижний Новгород действительно не имел надежной охраны - сведения у казанцев были совершенно точные - только малая городовая стража, да сотня, охранявшая пленных литовцев. Никто бы не осудил Хабара-Симского[49], оставь он город, вывезя из него казну и дав возможность людишкам укрыться в лесных дебрях. Но воевода рассудил иначе: стоять насмерть. Стены довольно крепкие и высокие, а горожане, если не имеют желания быть либо посеченными, либо отправленными на невольничий рынок, возьмут в руки мечи, шестоперы и боевые топоры. Благо в запасе их было изрядно, как и кольчуг, щитов и шеломов. И еще осенило Хабара- Симского: выпустить литовских узников, а их более трехсот, пообещав им вольное возвращение на родину, если они проявят твердость и город удастся отстоять. Он так и сказал им:

- Встаньте плечом к плечу с новгородцами. Ваша свобода в ваших руках.

Пленники, посоветовавшись между собой, определили для переговоров с воеводой самого уважаемого воина.

- Мы понимаем: твоего, воевода, слова не достаточно, оно не окончательное. Только ваш великий князь может отпустить нас в наши дома, но мы также понимаем, что если казанцы возьмут крепость, они непременно отвезут нас в Астрахань на продажу в рабство. Выходит, у нас маленький выбор. Но у нас есть вопросы.

- Как величать тебя, воин?

- Лукас.

- Лука, значит. Так спрашивай, Лука, что хочешь.

- Имеет ли воевода затинные пищали[50] и рушницы[51]?

- Да.

- Сколько?

- Пушек - дюжина. Пушкарей всего двое. Для сохранности. Рушниц хватит почти всем, кто ловок в стрельбе из них.

- Мы все крепко держим в руках рушницы. Найдутся среди нас и добрые пушкари.

- Тогда по рукам?

- Да.

Ладони вчерашних врагов - возможно, и будущих - плотно сжались в единый твердый кулак.

Пока Мухаммед-Амин собирал свои тумены, пока вел их к стенам Нижнего, горстка решивших стоять насмерть ратников и вооружившихся горожан изготовились к отражению удара. На стенах - пушки. Вся дюжина. Литовцы и умевшие обращаться с рушницами городовые ратники обустраивались у стрельниц подошвенного и среднего боя, а под стенами, на треногах устанавливали котлы с водой и смолой. Дрова под ними сухие, бересты припасено не скаредно, подожги факелом, и через четверть часа запенится смола, закипит вода - успевай окатывать лезущих по лестницам на стены врагов.

Малочисленность защитников скрадывалась тем, что все они могли сосредоточиться на восточной части крепостной стены, западную - идущую по берегу Волги - можно было оставить лишь под приглядом горожан, ибо известно воеводе Хабару-Симскому, что у Мухаммеда-Амина речной рати нет, а все стоявшие у причалов русских и иностранных купцов корабли, суда и даже лодки уведены вверх по Волге и Оке довольно далеко. Хабар-Симский таким манером убивал двух зайцев: исключал возможность их захвата и использования противником и вместе с тем ставил в затруднительное положение тех, кто по трусости собирался бежать из города. Воевода очень опасался паники и даже малой потери решительности. В одном он сомневался: стоит ли поджигать посады. Однако посадский люд рассеял его сомнения и, уложив на телеги самое ценное, прежде чем укрыться за городскими стенами, поджигал свои дома. Вскоре от доброго посада осталось только пепелище, на котором торчали печные трубы. Сожжены были даже приходские церкви.

Черная туча, край которой даже не был виден, наползала на город. Не остановились татары для подготовки осады, а сразу же полезли на стены, подставляя заранее подготовленные лестницы и цепляясь за стены кошками на толстых арканах конского волоса. В ответ ударили пушки, но, как казалось, они вовсе не наносили заметного урона, ибо место сраженных моментально заполнялось. Зачастили и рушницы, сбивая карабкающихся по лестницам и поднимающихся по веревкам. Еще немного, и полились на головы нападающих кипяток и смола, полетели увесистые камни; но лучше всего ловко получалось у тех, кто, вооружившись баграми (а иные и ухватами), отталкивали от стены лестницы, которые летели вниз, стряхивая с себя, как назойливых тараканов, татарских нукеров. Круговерть кровавая затягивалась, не получилось у казанцев легкой победы. Однако уверенность в том, что штурм захлебнется окончательно, у Хабара-Симского пока не было.

Конечно, одновременно лезть на стены все шестьдесят тысяч татар и ногайцев не могут, поэтому они имеют лишь десятикратное преимущество, а это не так уж опасно для обороняющихся за высокими и крепкими стенами. Угроза главная в другом: Мухаммед-Амин вместо убитых может слать в бой новых нукеров до бесконечности, заменять уставших свежими тысячами, защитникам же негде взять пополнение и смену для уставших, силы людские не беспредельны, а подмога подойдет не раньше, чем дня через три.

Гнев хана, недовольного тем, что взятие города затягивается, как и предполагал Хабар-Симский, подвигнул темников и даже нойонов самолично вдохновлять своих нукеров. Военачальники подступили к стенам настолько близко, что крепкорукий лучник вполне может достать любого из них стрелой, а самострел пускает каленые болты раза в три дальше, о рушницах нечего и говорить, о ядрах и дроби пушек - тем более.

Осенило наконец воеводу Хабара-Симского: «Подошвенные и средние стрельницы пусть продолжают разить нападающих, а со стены надо бить по темникам!»

Хабар-Симский даже не послал младших воевод и стремянных по стене, чтобы они передали его решение стрельцам-литовцам, а сам поспешил от стрелка к стрелку и лично приказывал:

- Выцеливайте вон тех, кто гонит своих нойонов. Не спеша. Чтобы попусту не пугать. Лучше бейте без промаха.

Все стрелки молча кивали, и только Лукас восхищенно воскликнул, подняв большой палец вверх:

- Мудро!

Лукас пригляделся к тем, кто командовал нападающими, выбрал себе самую подходящую, как он рассудил, цель, сказал о своем выборе Хабару-Симскому:

- Вон того, в кольчуге с золотым зерцалом[52].

- Не пробьет пуля. Далековато ей одолеть зерцала и кольчугу.

- Лицо у него не защищено.

Вероятность попасть с такого расстояния в голову была очень мала, и воевода остался поглядеть, будет ли выстрел удачным. А литовец, не обращая внимания на воеводу, уже бубнил сердито:

- Да не вертись ты, остепенись. Вот так. Молодчина.

Выстрел. И - о чудо! - ткнулся головой в гриву коня золотогрудый военачальник, и сразу вокруг него поднялась суматоха.

- Крупную птицу подстрелил! Нет у меня слов для похвалы. Одно скажу: великий ты, Лукас, ратник!

А внизу тем временем все сразу поменялось. Ногайцы - а их первыми пустил на крепость Мухаммед-Амин - поначалу остановились в нерешительности, когда услышали: «Царевич убит!», затем попятились от стен. Сперва неуверенно, но затем, видимо, осмелев, засеменили вслед за уносимым с поля боя царевичем. Пушки, рушницы и самострелы продолжали косить отступающих, а навстречу струсившим скакал тумен казанских татар, чтобы силой подвигнуть их на продолжение боя. Однако ногайцы уперлись. В некоторых местах схлестнулись даже в рукопашке.

- В самый бы раз устроить вылазку! - вдохновенно предложил глава городовой рати. - Дозволь, воевода!

- Полуторами тысяч да на шестьдесят тысяч?! Эко, как сверхразумно! - воскликнул воевода, но, смягчив сердитость, добавил: - Поглядим, чем распря у них закончится? Глядишь, полегчает нам?

Мухаммед-Амин самолично прискакал утихомиривать противостоящих друг другу казанцев и ногайцев. О чем он говорил, конечно, слышно не было, но обороняющиеся увидели, что сразу же сабли у тех и других оказались в ножнах, а кроме того все вместе они отступили от города на добрых полверсты[53] и встали там. Татары и ногайцы, простояв там длительное время, вдруг, явно поспешая, тронулись по дороге на Чебоксары.

- Что?! Уходят?!

Верно. Мухаммед-Амин повернул тумены восвояси, даже не озаботившись о раненых и о похоронах убитых. Предлог: измена ногайцев. Истинная причина отступления была известна только ему, его первому советнику и самым доверенным военачальникам. Лазутчик, полумертвый от усталости, принес пугающую весть о приближении стотысячной русской рати еще до начала боя. Если бы город был взят, можно было уверенно встретить русские полки, а раз скорый удар не удался, стоит ли тогда рисковать - награблено уже вполне достаточно, велик и полон - со всем этим добром быстро не пойдешь. По сообщению лазутчика, передовые отряды подступили только к Мурому. Поэтому и принял решение Мухаммед-Амин уходить, имея в запасе полных три дня. Мятеж ногайских нукеров оказался как нельзя стати, он позволял отступить, не теряя лица, не дав лословам обвинять хана в трусости.

Хабар-Симский, понявший, что вражеские тумены повернули морды коней в сторону дома, тут же послал гонца к воеводам русской рати с вестью об отступлении казанского хана и с советом идти вдогон, дабы отбить хотя б обоз и полон, а если удастся, то и наказать хана за вероломное вторжение. Однако весть из Нижнего Новгорода не вдохновила воевод стотысячной рати на то, чтобы использовать благоприятный момент и намять бока изменнику. Первые воеводы всех полков единодушно решили возвращаться в Москву, оправдывали они свой поступок тем, что великий князь не приказывал идти походом на Казань, а послал их только в помощь Нижнему Новгороду, он велел заступить дорогу туменам, если они захотят отправиться вверх по Волге и Оке. Но казанцы отступили от Нижнего, стало быть, ему помощь не нужна, сам он выдюжил, некому и заступать пути глубь России. Чего ради мельтешить? Возьмет еще и взгреет Василий Иванович за самовольство.

Знали князья и бояре и то, что царь Иван Васильевич, почувствовав себя получше, решил оженить сына-на-ледника и выдать замуж дочь Феодосию[54]. Измена Мухаммед-Амина и его коварное вторжение стали помехой свадьбам, теперь же, когда татары ушли и вряд ли в ближайшее время повторят поход, можно спокойно пировать. Чем скорее те пиры начнутся, тем лучше, ибо здоровье царя не ахти какое.

Действия воевод обескуражило Хабара-Симского и даже возмутило. Ему оставалось одно: самому бить челом государю Ивану Васильевичу либо его сыну, великому князю, говорить об отрядах для защиты Нижнего Новгорода и о литовцах. Он уже самолично освободил пленников-героев. Они стали почетными гостями в каждом доме, их принимали с великим уважением, отводили лучшие покои, но, как понимал Хабар-Симский, за подобное самовольство, хотя поступил он по совести и чести, можно угодить в подземелье Казенного двора. Теперь ему надлежит добиться царского слова, сделать это было бы куда проще, сумей он рассказать воеводам, шедшим на подмогу, о самоотверженности литовских ратников при защите города. Они вполне оценили бы его меры, стали бы ходатаями перед царем. А коль такого не произошло, нужно непременно ехать в столицу самому и в одиночестве бить челом правителям. Вначале он собирался взять с собой и литовцев, но, поразмыслив, отказался от этой затеи. Поехал сам-один.

Прибыл он в Москву как раз накануне свадьбы великого князя Василия Ивановича и Соломонии[55], и сразу - в Разрядный приказ[56]. Встретили его чуть не объятиями, однако о том, удастся ли в скором времени встретиться с государем или великим князем, высказали сомнение. Дьяк Разрядного приказа только одно пообещал:

- Оповещу великого князя Василия Ивановича. Ныне у него в руках все государевы вожжи. По его слову и поступим. Будь пока в своем московском доме. Повремени гостевать у друзей, пока не прояснится.

- Что делать, коль так? Подожду.

Не пришлось долго ждать. Собрался побаниться с дороги, а тут - посыльный от великого князя:

- Поспеши с одеванием. Государь к себе на обед кличет.

До Кремля - рукой подать. Там Хабара-Симского уже ждали дворяне у Красного крыльца.

- Великий князь Василий Иванович перед трапезой с тобой желает говорить. Поспешим.

Василий Иванович не один. Двое его братьев в палате: Дмитрий и Андрей.

«Даже малого приучает к державству», - отметил про себя воевода и поклонился поочередно всем троим.

- Садись, воевода. Молодцом, что отстоял Нижний Новгород. Знатно ныне тебя пожалую. Прилюдно. За трапезой. Сейчас же расскажи обо всем подробно.

Отчего же не рассказать, коли сам великий князь, завтрашний единовластец, просит. Повел, однако, Хабар-Симский рассказ не столько о стойкости горожан и особенно ратной ловкости и мужестве пленных литовцев, сколько о необходимости усилить ближние к Казани города крепкими отрядами и, возможно, возвести новые крепости между Казанью и Нижним Новгородом, которые стали бы воротынцами для непреодолимых затворов.

- Припозднимся мы, Казань свои крепости поставит. Чувашей и мордву с эрзей подомнут под себя полностью и бесповоротно, как булгар. Вот тогда почешем затылки. А то и локти кусать станем.

- Державно мыслишь. Тебе это и исполнять. С братьями моими. - Василий Иванович кивнул в сторону Дмитрия и Андрея. - После свадьбы продолжим этот разговор основательно. Позовем и дьяка Разрядного приказа. Теперь же - на пир в честь твоей знатной победы. А завтра быть тебе на свадьбе среди самых почетных гостей.

- Дозволь челом ударить до трапезы.

- Слушаю.

- Как с пленными литовцами быть? Я им пообещал именем государя освобождение. Знаю, виновен в самовольстве, приму потому любую опалу, но прошу не унизить чести царева воеводы.

- Не опалы ты достоин, хотя и проявил самовольство. Поступил же ты мудро и с великой пользой для вотчины нашей. На почестном пиру объявлю свою милость.

В большой трапезной палате не так уж и многолюдно: не все князья и даже думные бояре позваны. Хабар-Симский, однако, не избалованный столь высоким почетом, не обратил бы вовсе на это никакого внимания, если бы не сам великий князь Василий Иванович:

- Не обессудь, герой-воевода, за малолюдство. Не всех успели оповестить, а переносить пир не с руки - грядут свадьбы. Моя завтра. Ее отгулявши, приступим к Феодосиной.

Место Василий Иванович указал Хабару-Симскому за своим столом. По левую от себя руку. Видимо, место Андрея Ивановича. Так рассудил Хабар-Симский, видя плохо скрываемое недовольство князя Андрея, которому пришлось сесть по левую от него, воеводы, руку.

«Худое начало, - невольно возникла мысль. - С князем Андреем придется совместно воеводить, а ловко ли, когда затаена обида на душе? Тем более из-за пустяка какого-то? Ну, потеснил его нынче великий князь, так что тут такого?»

Нет, не по пустяку тешил обиду князь Андрей Иванович, не из-за места за столом. Виделось князю за большим вниманием к Хабару-Симскому гораздо большее: крайнее место в великом деле, какое замыслил брат. Расклад ему виделся таким: брат Дмитрий, старший по возрасту, - во главе; воевода не слишком знатного рода наверняка вторым станет, хотя главная дудка будет в его руках, по опыту воеводскому; он же, Андрей, - в хвосте. Последыш он, им и останется незаслуженно. Его слово не решающее, да и при успехе не ему почет и уважение.

Велика ли корысть!

Хабар-Симский не углублялся столь далеко, да и не мог сделать этого, не имея опыта в придворных кознях. Заметив недовольство князя Андрея, он только слегка подосадовал, но если бы и проник в мысли царева брата, что мог бы изменить простой воевода, не имеющий даже придворного чина. Впрочем, будь он даже думным боярином, и тогда не посмел бы поперечить великому князю.

Да разве один Андрей Иванович недоволен? Завистливая презрительность - не из перворядных, а у царской руки - во взглядах, с какими пересекался взгляд Хабара-Симского: и князей Одоевских, Ростовского, Шуйского, Воротынского и даже старика Ивана Щени, которому не о суете мирской думать, а о покое вечном. «Ладно. Перемелется».

Великий князь самолично подал Хабару-Симскому полный кубок фряжского[57] вина и, подождав, пока стольники наполнят кубки вином или медовым хмельным пивом (по вкусу каждого), поднял руку - тут же в большую трапезную палату внесли соболью шубу и накинули ее на богатырские плечи воеводы.

После этого многие уже и не старались скрыть зависть. Соболья шуба от царской руки - величайшая честь, но разве не менее важен приклад к ней: земля с деревнями и селами, щедрое пожизненное жалованье, для многих недоступное.

«Что же, пусть завидуют. Не за лизоблюдство щедрость царская, а за дело умело сделанное. Может, еще и очинят».

Нет, не сбылась вспыхнувшая вдруг надежда. Получит он чин окольничего[58] позже, когда еще раз, проявив самовольство, спасет от разграбления Рязань, кроме того, возьмет обманом у крымского хана шертную[59] грамоту, какую вынужден будет царь Василий Иванович написать хану ради спасения Москвы и самого Кремля. Но до этого еще много воды утечет. Сейчас же великий князь, подняв кубок, возгласил лишь здравицу в честь Хабара-Симского, добавив после этого:

- И еще моя воля такова: пленных литовцев, одарив каждого, отпустить домой.

Для воеводы именно эта царская милость стала наиболее важной: его честь не понесла урона.

Не затянулся, как бывало обычно, почестный пир, собранный наспех, в короткий срок он и окончился. Великий князь, когда, казалось, пир только начал набирать силу, поднялся со словами:

- Недосуг нынче даже за праздничным столом. Отдыхайте, слуги верные, до завтрашнего утра, - и обратился к Хабару-Симскому: - И тебе, повторяю, быть на моей свадьбе. Деловому же разговору время определю только после свадьбы Феодосии. Тебе же и на ней быть гостем.

Просто сказать: определю время, вовсе не дав его для подготовки. Свадьба есть свадьба. Сплошные торжества, от которых даже пожелаешь - не увильнешь, не оскорбив тем великого князя. Его приглашение - непререкаемый закон. К разговору же нужно подготовиться, чтобы предложенное не только легло на душу государя, но и было исполнимо. Потому, перво-наперво, он намерился спросить совета у своих друзей воевод, коих пригласил к себе на вечернюю трапезу. Глядишь, что-либо толковое присоветуют. Разговор, однако, за ужином принял совершенно иное направление. На языке у всех в те дни было одно: предстоящие свадьбы, а не измена Казани. К коварству татар, можно сказать, русский люд попривык, особенно за последнюю сотню лет, когда Золотая Орда начала менять ханов, как рукавицы. Свергнутые ханы, если оставались живы, злобу свою срывали на России. Да и потерянное богатство пополняли грабежом русских городов. На сей раз, правда, очередное коварство не нанесло великого ущерба, дальше Нижнего татары не продвинулись, так о чем же глаголить?

Осушили кубки за сметку воеводы Хабара, поздравили со столь щедрым подарком великого князя и сразу вопрос:

- На свадьбу зван?

- Среди почетных гостей. Дважды великий князь высказал свою волю.

- Зависти достойно.

Впрочем, сказано это было с доброй душой. Выпили и за это великое внимание Василия Ивановича и уже не свернули со злободневной темы:

- Сдается мне, - заговорил седокудрый воевода, недавно снявший кольчугу и теперь живущий спокойно, лелея старость и имеющий в достатке время, чтобы осмысливать происходящее в Кремле, - что-то не сошлось у Ивана Великого, государя нашего, что выбрал для сына невесту не королевской крови. Вроде бы все державы послов слали густо в Москву, а вишь ты, породниться не пожелали.

- Не те мысли в голове твоей, - возразил тысяцкий царева полка. - Прикинь, не насытился ли Иван Васильевич, мудрый правитель долголетний, заморскими невестами? Одна римлянка Зоя чего стоила.

- Не Зоя, а Софья Фоминична! Это ее православное имя.

- О каком православии можно глаголить? Римлянкой нищей приехала, римлянкой и осталась. Только богатой и склочной. Сколько раз Иван Васильевич ее опалял? Ведомо мне, крамольничала ради выгоды своим сыновьям. Едва государь не постриг ее в монашки. Как ни суди, а русская кровь - она своя, надежная!

- И дочь Иван Васильевич не отдал на сторону, по разумности своей, - поддержал тысяцкого воевода выборных дворян. - Как принято считать? Родня, стало быть - родня. Может, среди королей оно так и есть, а с нами зятья иначе себя ведут. Будто услугу великую творят, беря в жены наших царевен: чуть не половину России просят в приданое, в латинство неволят. Александр Казимирович[60] держит за разменную монету дочь царя[61] нашего, любимицу его.

- И то сказать, чем хуже поляка наш Василий Холмский, жених Феодосии? Корни знатные. Поглубже Ягеллоновых. От Тверских владетельных князей. Владимирович, одно слово.

- Он и отцом славен. Воевода тот был храбрый и советник царю отменный. Сколь он с пользой великой за отечество радел?! А сын - в отца. Красив. Умен. Храбр.

- Одно не укладывается в моей голове, - повернул разговор седокудрый воевода к выбору невесты для великого князя, - если не сподручно родниться с латынянами, ответьте мне, разумники, отчего тогда избрана невеста для сына не из знатных родов? Не из Владимировичей?

Тут, как говорится, прорвало всех:

- Иль не ведомо тебе, что между ветвями древа Киевского великого князя Владимира испокон веку идет поножовщина за великокняжеский стол. Киев, обессилив его междоусобьями, потеряли. Пару веков с гаком ордынский хомут на выях своих носили, едва-едва стряхнули со своей спины наглецов. Что? Все вдругорядь начинать? А что помешает нынешним князьям, окажись повод? А теперь не только мечи да стрелы, нынче - пушки с рушницами. В один миг обезлюдит Русь-матушка.

- И то верно. Те, кто из перворазрядных - Шуйские, Ростовские, Пенковы да Ярославские, - породнившись с царем, не полезут ли на трон?

- А второрядные что? Сидели сиднем, сидят и впредь будут сидеть сложа руки? Их мало ли: Тверские-Микулинские, Одоевские, Воротынские и Белевские ветви Михаила Черниговского?

- Не сбрасывай со счетов князей Рязанских.

- Мудро, скажу вам, поступает Иван Васильевич, не I оставляя после себя повода для междоусобья.

- Верно. Перворядные и даже многие из второго ряда не жалуют Даниловичей. Только и всего, что подчиняются силе. Они, сами славяноруссы по крови, не забывают, из какого гнезда Даниловичи. Всеволод-то - сын гречанки[62]. Стало быть, полукровок.

- Вот-вот. И Василий Иванович тоже от византийки.

- Какое от византийки! От римлянки! От латынянки.

- Нишкни[63]. Дядя ее - последний император Византийский.

- То дядя. Она-то сама, покойница, где росла, под чьей опекой воспитывалась? Папа Римский ее лелеял. А ты - византийка!

Вот тут масла в огонь плеснул хозяин застолья:

- Все, о чем речь ведем, истина. Только не туда, как мне видится, глядим. Иван Васильевич намеревался женить сына на дочери боярина Юрия Малого, грека по роду, об этом каждому известно, но не пошел супротив перворядных, которые запротестовали, ибо видели в нем полное огречивание российского трона. Вот й позволил царь выбирать самому великому князю.

- Да, добрых полторы тысячи красавиц, одна одной краше, свезли в Москву. И заметьте: все не великой знатности! Из них и выбрал молодой великий князь Соломонию Сабурову.

- Вот об этом и мое слово, други. Кто лучше? Греки или ордынцы? Сабуровы ведут свой род от ордынского мурзы Чета. Думаю, хлебнем мы горюшка. Если же не мы, то дети наши непременно.

- Очень ты прав, воевода. Сродственники Сабуровых Годуновы и без того подкрадываются к трону. Хитрованы. Наглые к тому же и умом не обделенные. А что будет, когда породнятся с царем?

- Что грядет, того не миновать. Десница Господа, - вновь сказал свое веское слово седовласый воевода. - Грызня у трона - не нашего разумения дело. Наша забота державу оборонять. Воеводствовать со всем прилежанием. Мы же, если раскинуть умишком, не трон оберегаем, для того царев полк есть, а свои дома защищаем. Грудью заслоняем державу от ворогов.

Как же за такие верные слова не осушить кубки? Пили стоя, в левой руке держа кубок, а правую приложив к горячему сердцу.

Разговор после этого сам собой утих, и вскоре гости, вьпив за гостеприимную хозяйку дома, покинули травную. Домой разъезжались без волокиты. Понимали:

Хабару завтра спозаранок нужно быть в Кремле. Прощаясь, однако, каждый из воевод просил хозяина приобщить и его к великому оборонительному от Казани делу. Только седокудрый, вздохнувши, посетовал:

- Засучил бы рукава вместе с тобой, герой-воевода, да укатали сивку крутые горки.

Проводив гостей, Хабар-Симский долго не мог уснуть, метался будто в жару на мягкой пуховой перине, не имея сил заставить себя не думать о предстоящем разговоре с великим князем. В конце концов все же уснул. Будить постельничему его не пришлось, воевода сам проснулся едва забрезжил рассвет. Ополоснул лицо ледяной водой, обрядился в праздничные одежды и - поспешил в Кремль. Сомнения, правда, были, не слишком ли рано появится он на Соборной площади, где ему надлежало быть среди самых знатных князей и бояр, но вышло в самый раз. Как он заметил, не было на Соборной площади лишь князей Шуйских.

«Обиду держат за невнимание к ним. Что не их рода невеста».

Хабара-Симского заметили сразу. К нему подходили с поклонами, поздравляли (те, кого не было на по-честном пиру) с великой наградой, хвалили его находчивость при обороне Нижнего Новгорода. Только князь Дмитрий Иванович лишь издали кивнул, зато Андрей Иванович, словно не был обижен, поздоровался уважительно и еще раз поздравил с милостью великого князя.

Их начавшийся было разговор прервал праздничный колокольный звон всех кремлевских храмов одновременно, тут же подхваченный колокольнями Китай-города, Белого, а следом и колокольнями приходских церквей Скородома. Москвичи, заполнившие Кремль до отказа, теперь начинали тесниться на Красной площади, надеясь, что Василий Иванович со своей супругой великой княгиней снизойдут до выхода к народу.

Первый раз Хабар-Симский видел такую торжественную пышность. Более сотни князей и бояр заполнили храм Успения. В глазах рябило от обилия самоцветов на одеждах знати. Невеста сверкала алмазами на кокошнике и в ушных подвесках, на аксимитовом сарафане. Жених словно светился счастьем. Что еще удивило Хабара-Симского: братья не находились у руки великого князя, их место - в общей толпе знати. В той самой толпе, где и он - воевода - не знатного рода. Правда, даже перворядные выказывали братьям Василия знаки внимания.

Все эти наблюдения не отвлекали внимания воеводы от главного - от мыслей о предстоящем докладе великому князю, которые не отступали ни в первый день, ни в следующие, заполненные долгими пиршествами. Симский даже попытался, улучив момент, завести разговор с князем Дмитрием Ивановичем о предстоящем деле, но тот отмахнулся:

- Знаешь, воевода, каждому овощу - свое время. Позовет брат мой, - он сделал нажим на слове «брат», - тогда и помозгуем. Чего ради неволить себя загодя зряшними мыслями. И потом, твое дело воеводское, тебе и об оборонах разных думать.

Совершенно иным получился разговор с князем Андреем Ивановичем, к которому Хабар-Симский все же решился обратиться, хотя и опасался такого же ответа, какой услышал от князя Дмитрия.

Понимаю, воевода, твое неспокойство. Разделяю трудности решиться в одиночку на слово великому князю. Только чем я могу пособить? Я не бывал ни в Нижнем Новгороде, ни дальше его. Да и воевода из меня пока некудышний. Последыш я, ко мне поэтому такое отношение.' Всякий раз лишь в пристяжные к кому-либо из братьев…

Знал бы Андрей Иванович, как близко к сердцу принял воевода откровение юного князя! Обрел бы он в одночасье верного товарища, доброго советника.

Помедлив малую малость, Андрей Иванович попросил:

- Ты вот что… Окончатся пиршества - пожалуй ко мне. Расскажешь о своем плане. Посоветуемся. Глядишь, и я что-нибудь толковое подскажу.

И вот в тот вечер, когда великий князь Василий Иванович с благословения отца объявил на очередном пиру, что «Потехе час, а делу время», воевода Хабар-Симский был зван к Андрею Ивановичу.

Даже конь ему был подан под великолепным седлом, как самому почетному гостю.

«Доброй души царев брат меньшой, - подтвердил первоначальный свой вывод Хабар-Симский, - и не кичлив».

Справедливый вывод. Андрей Иванович не кичился родством с великим князем, он уважал ум и храбрость в людях, особенно таких героев, как Симский, поэтому без задней мысли встретил воеводу не только как равного себе, но даже с подчеркнутым почтением, словно принимая более высокородного гостя. Это еще больше расположило воеводу.

«Не чинится, уважая мои ратные успехи и ратный опыт», - подумал он.

Так оно и было на самом деле. Князь Андрей не играл в чрезмерное гостеприимство, он искренне высоко ценил героя, вполне сознавая свою малограмотность в воеводском деле. Отец, как правило, на рать брал с собой вначале первого своего сына, Ивана, видя в нем преемника а после его смерти хотя и венчал на царство своего внука, но при своей руке держал первенца от царицы Софьи. Его, Андрея, отец ни разу не брал с собой в поход последыш до кончины матери рос при ней. Нравоучительные же беседы отец нацеливал не на воспитание сыновей, обязанных защищать державу с мечом в руках, а на признание единовластия за тем, кто из братьев займем трон.

И вот - первое поручение. Князю Андрею хотелось исполнить его не только со рвением, но и разумно, чтобы создать крепкий пограничный оборонительный рубеж, надежно прикрывавший все восточные русские города и погосты не только от разбойных налетов, но и от крупных походов, какие Казань (Андрей Иванович в этом не сомневался) еще не раз повторит до тех пор, пока не схлопочет увесистую зуботычину. Такой ответ противнику придется готовить основательно, вот тут и сыграют свою роль новые крепости, которые и позволят загодя накапливать силы.

С этого и начал князь Андрей Иванович:

- Не имея воеводского опыта, я все же рискнул определить так: крепости нужны не только для обороны, но и для подготовки решительного сокрушительного удара по Казани. Считаю, отечеству нашему не стоит жить с шилом в боку. Напрягшись, можно стереть Казань с лица земли. Укладиста ли по ратным меркам моя мысль?

- Укладиста, князь. Очень даже. И я об этом думку имею.

- Тогда давай, воевода, по-братски поговорим, ничего не скрывая друг от друга.

- Не имел я, князь Андрей Иванович, намерения хоть малую каплю прятать от тебя, укрывая в дальнем кармане, но вижу, ты уже о многом подумал. Выложи все, не опасаясь попасть впросак по своей неопытности. Не посмею я, уважая тебя, князь, даже подумать осудительно о неловкости твоей, если она случится. А твое слово первым для того хочу услышать, чтобы мне легче стало своей задумкой поделиться. Сопоставим потом два предложения, найдем третье - наиболее разумное.

Не зная местности от Нижнего Новгорода до Казани не могу в точности определить, где надо быть крепостям, но думаю, ставить их надлежит на Волге, особенно Устьях рек, которые бегут с Нагорной стороны. Почему читаю это наиважнейшим и первостепеннейшим делом, да потому, что чуваши, мордва и эрзя никак не определятся, к кому прилепиться, поддерживают они то нас, то Казанское ханство. Заперев им выход на Волгу, убьем двух зайцев: лишим возможности нападать на наши ратные караваны, когда они на стороне Казани, и затрудним их торговым судам выход на водный путь в Казань и Астрахань. То же, когда они переметнутся на сторону Казанского ханства. Во вторую очередь, думаю, стоит возводить крепости по сухопутной дороге от Нижнего до Чебоксар, причем даже вклинившись в чувашские земли. Поерепенятся чуваши поначалу, но привыкнут, понявши, что русские ратники - это не татарские нукеры, и к грабежу они не свычные. Вот так можно оборонить Нижний. Но и о Владимире стоит подумать, о Муроме. Стало быть, и по сухопутной дороге нужда ставить крепости, и по Оке. В устье Нерли - непременно, не затягивая. Не знаю, ловко ли придумал? Тебе, воевода, оценивать.

Не сразу ответил Хабар-Симский, ибо был весьма удивлен правильностью предложенного князем Андреем. Прибеднялся, выходит. Не играл ли в кошки-мышки?

«Скорее всего и вправду считает себя несмышленышем в ратном деле», - определил воевода и, открыто улыбнувшись, заговорил:

- Твое слово, князь Андрей Ивнович, - слово бывалого и разумного воеводы. Если великий князь Василий Иванович велит мне держать доклад, я в точности повторю предложенное тобой.

Хабар-Симский не сказал, что мысли князя почти полностью совпали с его мыслями. Именно такой план он намеревался предложить великому князю и теперь без всякого сомнения мог докладывать этот план, отдав первое место в его разработке князю Андрею. Осталось только уточнить детали.

- Предлагаю теперь же совместно определить места новым крепостям. Мое слово такое: крупную крепость доставить в устье Суры, назвать ее предложим великому князю Васильсурском. Еще одна крепость, не менее первой, - в устье Свияги, как раз супротив Казанки. Добрым она станет заслоном и не менее добрым местом для сбора рати для наступления на Казань. Как, согласен?

- Отчего же возражать? Разумно.

- На Оке новые крепости не нужны. Еще Андрей Боголюбский ловко поставил их на Оке. Одна - в устье Нерли, другая - ниже по течению, где Ока изгиб делает, оттого крепость стоит как бы затаенной. Великий князь Владимирский имел цель стеснить вольную торговлю Рязани, чтобы город стал послушней. Теперь, почитай, крепости эти совершенно заброшены, вот им и нужно дать новую жизнь. Посуху же… Дай, князь, поразмышлять чуток…

Лукавил Хабар-Симский, дабы угодить князю Андрею, пусть думает, что ему первому пришла идея укрепления сухопутных путей. На самом же деле воевода давно продумал, как расположить крепости и по дороге на Владимир, и по дороге на Чебоксары, и даже по дороге, какая, перерезая Волжскую огибь, выводила к устью Свияги. Намеревался он предложить великому князю строить крепости на удобных местах в глубине самой огиби или, как называли, - в Нагорной стороне.

По его разумению, от Владимира до Нижнего Новгорода строить ничего не нужно. Укрепить лишь погосты Вязники и Гороховец. В них на сегодняшний день есть только детинцы[64] с башенками над главными воротами и с весьма невысокими стенами, которые и стенами-то назвать затруднительно, - тыны убогие. Городовые дружины - плевые. А если укрепить детинцы городней со сторожевыми башнями да поставить городню вокруг самих погостов, посадив там полутысячные отряды с крепостными пушками и затинными пищалями, тогда не вольготно станет казанцам совершать безнаказанные набеги на приволжские земли. К тому же крепостицы эти создадут заметные помехи даже большим вражеским походам, а это значит - дадут время для сбора русской рати.

От Нижнего Новгорода до Казани тоже есть городишки, за которые можно зацепиться, превращая их в крепости: Кстово, что близ самого Нижнего, Лысково, в сотне верст от Нижнего. А дальше? Дальше есть нужда искать удобное место для еще одной крепости, где конкретно ей стоять, придется определить, выехав на место. Одно было ясно Хабару-Симскому, что эта крепость и крепость в устье Суры должны составить крепкий узел, который трудно будет разрубить одним взмахом кривой татарской сабли. Хабар-Симский придумал и название крепости: Воротынец - то есть опора для ворот, которые перекроют вольный путь коварным казанцам.

Углубиться же в Нагорную сторону он предлагал через Сергач, большое село близ реки Пьяны, цепочкой крепостиц до самого Алатыря. Вторая цепочка - через Ядрин на Канаш и далее до реки Свияги. Связь этих цепочек должна быть крепкой с новой крепостью в устье Свияги.

Помедлив немного, чтобы не смог догадаться князь Андрей о его маленьком лукавстве, Хабар-Симский заговорил неспешно, вроде бы раздумывая, как лучше воплотить в жизнь предложенное князем Андреем, словно идет он по совершенно неведомому ему пути.

- Если твое слово ляжет на душу великому князю, - сказал Хабар-Симский, - создадим мы добрую порубежную оборонительную линию, пополнив отечество еще и плодородной землицей.

- Думаю, великий князь Василий Иванович доверит и мне участвовать в таком важном для отечества деле.

- Как не доверит, если ты, князь, на ладони, почитай, преподнесешь ему разумное. Признает небось твое радение в делах державных. Не в пример князю Дмитрию Ивановичу, который не удосужил напрячь себя мыслями. Отмахнулся он, когда я попытался держать с ним совет, как и с тобой.

Не раскусил воевода князя Дмитрия, не понял, отчего такое безразличие к поручению великого князя. Если Андрей Иванович, верный отцовским заветам, пересилил гордыню еще в ночь перед казнью еретиков безвинных, твердо решив стать верным помощником самодержавному брату, служить ему верой и правдой, то Дмитрий Иванович, подписывая вместе с другими братьями ряд жить в мире и согласии, условился после этого с братом Юрием Ивановичем не радеть в служении старшему брату, а приглядываться, искать удобный момент для выступления против великого князя. Возникнет ли при Василии Ивановиче смута, зависит только от него самого. Он может предотвратить ее, если учтет горький опыт отца.

Что касается князя Андрея Ивановича, то он догадался о сговоре братьев, но одной догадки мало. Однако же если бы он даже был уверен в наличии заговора, то и тогда, хотя и проникся уважением к храброму воеводе, все равно не допустил бы с ним откровенничания. Семейные дела, они - семейные. Тем более если речь идет о делах семьи великокняжеской, царской. Поэтому-то князь, выслушав сетования воеводы, промолвил успокаивающе:

- Хватит нам и наших двух голов, особенно если в Дружбе и согласии.

- Клянусь честью, буду всегда верен тебе!

Князь Андрей проводил Хабара-Симского до крыльца и на прощание крепко пожал ему руку. Приподнятое настроение не покидало князя весь вечер. Он будто воочию видел, как Дмитрий, которого наверняка Василии спросит первым, что-то невнятно лопочет в ответ.

нему брат и не подумает обратиться, считая его все еще несмышленым, а даст слово воеводе Хабару-Симскому, но как удивится Василий, услышав о его, Андрея, задумках. В ушах уже звучали слова: «Тебе, князь Андрей, исполнять тобою предложенное. Совместно своеводой Хабаром-Симским». Андрей даже представлял, как поклонится поясно и молвит скромно: «Спасибо, брат».

Он ждал утра с нетерпением, предвкушая свое торжество, но утро миновало, неспешно прополз день, подступила ночь, а за ней следующий день. Князь Андрей перетомился в благостных надеждах: у него появилось сомнение, а не забыл ли великий князь, нежась с молодой женой, о данном слове, более того, не решил ли государь вовсе обойти младшего брата вниманием, определив для исполнения свой воли только Дмитрия и Хабара-Симского.

Затосковал сердцем князь Андрей. Скуксился. В голове то и дело возникало: «Последыш! Одно слово!»

Четверо суток прошло в тревогах. Князь Андрей, вконец измаявшись, собрался даже спросить великого князя о его намерениях, но тот опередил брата. При первой же встрече сказал Андрею:

- Завтра утром, отстояв молитву в домашней церкви, определимся с Казанью. Обговорим все. Пока - вчетвером. Потом дьяку Разрядного приказа сообщим о нашем замысле.

Собственно, никакого «обговора» не произошло. Как и предполагал князь Андрей, Василий Иванович попросил высказаться Дмитрия, тот начал что-то невразумительное мямлить, старший брат остановил его:

- Погоди, скажешь свое слово после воеводы. Хабар-Симский, встав и поклонившись поясно великому князю, начал так:

- Намедни зван я был в теремной дворец князя Андрея Ивановича. Он захотел поделиться со мной своими соображениями, как создать оборонительную линию от Казани. Доложу я тебе, великий князь, его замысел - это замысел мудрого воеводы. Кое-что мы в нем уточнили, и вот теперь предлагаем на твой суд и ряд.

Подробно начал рассказывать Хабар-Симский о том, где надобно возрождать старые крепости, строить новые и сколько где потребно оставить особенно на весну и лето отрядов вооруженных. Василий Иванович слушал с вниманием, не перебивая, и было видно, что доклад воеводы вполне его устраивал.

- У нас с князем Андреем все. В твоей воле, государь, принять предложенное нами, если посчитаешь наши замыслы разумными, - закончил свою речь воевода.

Великий князь сразу же, без лишних раздумий, определил свое отношение:

- Молодцы. Умыслы достойные.

«Сейчас скажет: вам его и исполнять», - с надеждой подумал князь Андрей, но Василий Иванович не оправдал его чаяний, посидел в задумчивости какое-то время, затем заговорил четко, уверенно:

- Так далеко, как вы предлагаете, пойдем не теперь. Крайние крепости на линии Сергач, Воротынец и в устье Суры. Назовем крепость-порт в устье Суры Васильсурском. В устье Свияги и в глубине огиби встанем твердой ногой после большого похода на Казань. Смирив Мухаммеда-Амина и отомстив ему за вероломство, застроим крепостями огибь и берег вниз по Волге, заодно они будут препятствием для ногаев, не дадут им соединяться с казанцами для совместных походов.

Не сказал слова о присоединении Казани, понимал, как и отец, Иван Великий, какое тогда возникнет противоборство: Крым, Турция, Орда, хотя и ослабевшая донельзя, но не совсем уничтоженная, в предсмертной агонии способная крепко лягнуть. Вряд ли Россия, которая никак не может отвоевать свои исконные земли у Литвы, Польши и крестоносцев, совладает с объединенной магометанской силой. Случись грозное противостояние, Литва, Польша и Орден не станут сидеть, сложа руки.

Впрочем, в ту пору никто не мог знать, что не удастся Царю Василию Ивановичу даже наказать Мухаммеда-Амина, его накажет Аллах. Не удастся и возвести крепости под носом у Казани, добившись присяги русскому Царю народа Нагорной стороны, - это сделает его сын. При Василии Ивановиче крепости так и останутся на линии Сергач - Воротынец - Васильсурск.

Но Кому ведомо будущее? Каждый из сидящих в покоях великого князя надеялся на успех карательного похода, на успех, в котором каждый имел личный интерес: князь Дмитрий предполагал возвыситься и тем самым получить возможность совместно с братом Юрием успешнее противостоять брату-царю; у Андрея Ивановича иное на уме - показать себя, чтобы Василий перестал относиться к нему как к несмышленому последышу, доверял бы ему полностью и поручал ответственные дела. Молодой князь все еще надеялся, что Василий Иванович объявит его главным исполнителем задуманного, но, увы, этого не случилось.

- Прежде определенное мною остается в силе: главным - князь Дмитрий, воевода и князь Андрей - у него в товарищах. Оба они на равных правах, - сказал твердо великий князь.

Не последний, стало быть. И то слава Богу! На следующий день князь Дмитрий объявил помощникам свою волю:

- Вы отправляйтесь в Нижний Новгород, определите на месте, где и что строить, сколько для этого нужно артелей мастеровых и рати, мне пришлете чертежи[65] и росписи, а я уж разберусь с дьяком Разрядного приказа, чтобы не тянул волокиту. Так, думаю, у нас дело спорей пойдет.

Явно не желал князь Дмитрий, впрягшись в общую повозку, тащить совместно великий груз. И хотя это должно было бы возмутить и князя Андрея, и воеводу, однако ни один из них не поперечил Дмитрию Ивановичу, а когда они остались одни, молодой князь Андрей не сдержал своего удовлетворения:

- Баба с воза - кобыле легче.

С этим согласился и Хабар-Симский, но от высказывания воздержался - не гоже воеводе встревать в дела царской семьи - только спросил:

- Когда в путь?

- у батюшки спрошу. По здоровью его видно станет. Да и слово его примем за окончательное.

- А не взыщет ли великий князь Василий за шаг через его голову?

- Это - моя забота.

Он не стал говорить Хабару-Симскому, что, прежде того как поговорить с отцом, хочет сказать о своем желании Василию, и если тот все же велит выезжать, не противиться ему, не настаивать на своем. Рассуждал князь так: случись что с отцом, пошлют гонца и повременят с похоронами.

Однако все пошло иначе: перед самым рассветом Андрея Ивановича разбудил постельничий:

- Из царева дворца прибыл посланец. Государь просит всех сыновей к себе.

- Плох, стало быть, коль в такую рань.

- Замешкаешься, сказано вестником, можешь не застать отца в живых.

Как тут мешкать? Припустился бегом. В опочивальню же отца вошел степенно, старательно скрывая свое волнение, и - опешил: отец лежал бездвижно, словно уже отдал Богу душу.

- Отец! - кинулся он к постели, упал на колени у изголовья.

- Андрей? - вздохнул едва слышно царь Иван Великий, или, как его еще называли, Грозный, даже не пошевельнув губами. - Погоди остальных братьев…

Раньше братьев в опочивальню вошел дьяк Поместного приказа[66] со свитком в руке. Поклонившись в пояс, встал смиренно в ногах у умирающего. Прошло еще несколько молчаливых минут, и только тогда в опочивальню один за другим вошли Василий, Юрий и Дмитрий. Иван Васильевич, все так же, не пошевельнув губами, выдохнул:

- Читай.

Повеление касалось дьяка, и тот поспешно развернул свиток.

- Рядная грамота, - неожиданно громогласно забаритонил дьяк, как бы вбивая каждое слово в головы братьев.

Предельно краткая Рядная грамота: братьям жить в мире и дружбе, всячески помогая друг другу и совместно отбиваясь от недоброжелателей, но особенно безукоризненно служа старшему брату, великому князю Василию Ивановичу, наследнику престола, не держа даже в мыслях покушаться на его единовластное право.

- Ставьте свои подписи, - едва шевеля губами, но твердо выдохнул Иван Васильевич, - помните: нарушение ряда - грех смертельный.

Умолк обессиленно и только спустя несколько минут произнес:

- Кличьте митрополита свершить обряд крестоцелования.

Дьяк метнулся к двери и впустил митрополита вместе с царским духовником.

Митрополит поднес поочередно - по старшинству - каждому из братьев массивный золотой крест. Братья смиренно целовали его, говорили одни и те же слова:

- Клянусь Господом не отступиться от ряда. Когда крестоцелование завершилось, митрополит склонился над умирающим:

- Не свершить ли постриг, государь? Не упрямься. Прими ангельский облик через постриг.

Иван Васильевич ничего не ответил, хотя митрополит терпеливо ждал его согласия, и понял князь Андрей Иванович, что продолжает отец гневаться на митрополита за казнь на Красной площади.

«Выходит, без его Ведома?! Один Василий!»

Утихомирил вспышку внутреннего протеста очень удобной мыслью: перед Богом отвечает государь, а не перед людьми. С него Господь и спросит в час суда Божьего. Не простит, должно быть!

В Кремль тем временем съезжались бояре, князья, дворяне, тянулись купцы, лотошники, ремесленники и даже гулящие люди[67]. У многих - слезы на глазах. Вся Москва почитала царя Ивана Великого как освободителя от татарского ига, как усмирителя владетельных князей, добившегося прекращения междоусобного кровопролития. Но что может сотворить толпа, никогда не предскажешь, вот и поднят был царев полк по тревоге. На всякий случай.

В опочивальне же - гробовая тишина. Даже прибежавший царский лекарь, глянув на умирающего, не стал суетиться. Обвел всех выразительным взглядом, дав понять, что конец совсем близок. Долго лежал Иван Васильевич бездвижно, как покойник, но зеркальце, какое подносил время от времени лекарь к лицу умирающего, запотевало.

Гнетущая тишина тянулась и тянулась. Вдруг Иван Васильевич разверз уста:

- Простите и прощайте…

Будто вздрогнул, как вздрогнули все от неожиданности, вздохнул в последний раз. Трудно. Горестно. Все…

Спустя некоторое время зеркальце, поднесенное к лицу государя, не запотело. К покойнику впустили бояр и князей. Входили, смахивая с голов горлатные шапки[68], скорбно опуская головы, вздыхали горестно, утирали платками глаза. Не только оттого, что жалели покойного, но и потому, что не ведали, оставит ли их новый государь при своей руке, уважая и чествуя, либо окружит себя иными людьми. Не зря же говорится: новая метла по-новому метет.

- Пора сообщить народу, - посоветовал дьяк Поместного приказа. - И духовную прочитать. Кого определите, князья и бояре?

Сразу же, вовсе забыв о покойнике, загомонили перворядные. Каждый без зазрения совести предлагал себя, отстаивая свое право по породе и утверждая, что с уважительностью относился к нему покойный государь Иван Васильевич.

Спорили долго. Пока великий князь Василий Иванович не осадил резко:

- Читать митрополиту!

Не по нраву митрополиту приказ, хотел даже возмутиться, мол, не дано даже великому князю понукать духовным наставником всея Руси, но остудил себя: исподволь нужно прибирать к рукам нового правителя. Исподволь, но крепко, дабы не посмел решать кто-то без благословения на то владыки.

Василий Иванович продолжал, меняя тон на почти просительный:

- По моему разумению, лучше читать духовную, какая у тебя, владыка, хранится.

Великий князь был знаком с той духовной. В ней именно ему передавался трон. Отец, однако, перед смертью мог передумать и без ведома митрополита и его, великого князя, продиктовать иную духовную. Рисковать поэтому не стоило.

Подождали, пока митрополит распорядится доставить ларец с духовной, ключ от которой был только у самого владыки, и вышли на Красное крыльцо Грановитой палаты. Митрополит и великий князь - рядышком. Справа и слева от них - князья Юрий, Дмитрий и Андрей, а за ними, стремясь оказаться впереди своей братии, толкаясь локтями, теснились князья и бояре.

- Россияне! - начал великий князь Василий Иванович. - Скорбите! Почил в Бозе родитель мой, царь Всероссийский, великий князь Московский, Тверской, Рязанский, Ярославский, Новгородский и иных многих княжеств Иван Великий-Грозный. Скорбите!

В наступившей тишине послышались всхлипы.

Митрополит выступил на полшага и, осенив сначала крестным знаменем Соборную площадь, битком набитую людьми, затем и себя, объявил:

- С благословения Господа Бога нашего исполняю я волю царя Ивана Великого, оглашу его духовную грамоту.

Духовная была очень длинная, с подробным перечислением, кому что завещано, не упущено ни одной мелочи. Начиналась же она с объявления воли самодержца: трон и власть переходят в наследство старшего сына Василия Ивановича. Ему же - и все доходы от Москвы, а это вопреки прежнему укладу, когда они делились между всеми сыновьями в равных долях.

Мимо ушей князя Андрея прошла эта часть духовной, не обратил он даже особого внимания на завещанное ему лично, запомнил только: Верея, Вышгород, Любу тек и Старица - в удельное владение.

«Удельный князь» - разве плохо? Но совсем скоро князь Андрей поймет, как хитро завещано это самое удельное княжество. Поймет, но не возмутится, как его братья Юрий и Дмитрий, которым завещаны были в удельное княжество города точно так же - вразброс. Братья посчитали, что это каверза Василия, и хотя Андрей пытался напомнить им о вечерних беседах отца, они отмахнулись. И то рассудить, что разумного может сказать росший у подола материнского последыш. Пусть, ели ему хочется, служит Василию, не добиваясь торжества справедливости.

Не нашли братья общего языка, надолго расстались. После поминок на сороковой день князь Андрей Иванович выехал в Нижний Новгород, где воевода Хабар-Симский уже выбрал места для Воротынца и Васильсурска.

В то самое время, когда в Москве поминали Ивана Васильевича и думали о создании оборонительного рубежа от свирепой и коварной Казани, в Лиде происходили события, которые, казалось бы, мало касались судьбы России и судьбы князя Андрея Ивановича Старицкого - так его официально стали именовать, ибо главным городом полученной в наследство вотчины значилась Старица.

Польский король и великий князь Литовский Александр Каземирович Ягеллон слушал доклад главы посольства, вернувшегося из Москвы.

- Великий князь Московский, твой, король, тесть, - докладывал посол, - даже не принял меня. Бояре, кто вел переговоры с посольством от его имени, напрочь отвергли предложения о мире. Нас выпроводили из Москвы с позором.

Паны-патентанты[69], которые находились в зале по приглашению короля, вздыбились оскорбленно, сначала заворчали глухо, а затем в рокоте стали различимы требования:

- Собирай, Александр, сейм!

- Требуй сбора Посполитого рушения[70].

Эти настойчивые реплики не легли на душу короля, и он делал вид, будто до его ушей не доходят требования ясновельможных панов. Спросил посла:

- Какова причина отказа?

Сам-то он еще заранее знал, что Иван Васильевич отмахнется от необоснованных притязаний, и посольство послал в Москву под нажимом сейма. Узнав о болезни великого Московского князя, папы чуть не за горло ухватили короля, требуя немедленно посылать посольство в Москву. Их напор вроде бы имел смысл: хворый царь, наверняка теряющий свою безграничную власть, побоится войны с объединенными польско-литовскими силами, имеющими к тому же поддержку ордена крестоносцев, и пойдет на уступки. Не все, конечно, требования он удовлетворит, но кое-чем пожертвует ради вечного мира. Вернет десяток-другой прежних русских городов, когда-то отбитых Польшей и Литвой у Золотой Орды и по праву победителей с тех самых пор принадлежавших им. Это право принято признавать во всем мире, но - увы, московские князья плюют на него, твердя беспрестанно, что и Киев, и Смоленск, и все Верхнеокские города, вся Северская земля - исконно русские и должны быть возвращены под руку Москвы.

Мало надеялся на успех посольства король Александр и, выходит, был прав. Он вынудил себя еще раз повторить вопрос послу:

- Так какова же причина отказа?

- Требуемого тобой, король, нет в брачном контракте. Царь, как московиты утверждают, выполнил все обещания, а ты, его зять, принуждаешь, хотя обещал этого не делать, свою жену, его родную дочь, к католичеству. Изгнал-де всех православных слуг от ее руки и не построил храма Божьего на греческий манер.

- Мы тебя предупреждали: не женись на схизматке[71]. И вообще, русские князья коварны! - пробасил Виленский наместник.

Сразу же встрепенулся князь Михаил Глинский[72], дворный маршалка[73], командующий королевской гвардией, любимец короля:

- Панове, вы говорите о коварстве русских великих князей, не оглядываясь на себя. Вы хотите вернуть себе вам не принадлежащее, к тому же и меча не обнажив, Пользуясь тем, что великий князь стар и болен (никто в больше еще не знал, что Иван Великий скончался), разве это не коварство?

- Схизматик! - прошипел Пронский воевода, богатейший можновладетельный пан-патентант Ян Заберезинский[74], хитрый и ловкий интриган, ловчее, пожалуй, самого Михаила Глинского.

Князь Глинский вспыхнул гневом. Ожгутились желваки, но ответил он почти спокойно:

- Сам Папа Римский рукоположил меня в католичество. Тебе это, пан, хорошо известно.

- Отчего тогда кохаешь схизматичку?!

Это уже - слишком! Глинский уважал королеву как дочь царя великой державы, поэтому и убеждал Александра исполнять брачный контракт без лукавства ради пользы Речи Посполитой[75]. Именно это и не нравилось ясновельможным панам, ставящим свои богатства, свои интересы выше державных. Многие из тех, кто горланил на сеймах, ратуя за войну с Россией, сами ни разу не надевали доспехов. Не в пример им князь Михаил Глинский, ратуя за мир в сечах с врагами отечества, прославлял себя и польско-литовскую рать, победоносно встречал крымцев и ордынцев, в боях с которыми всякий раз стяжал победу. Он рассчитывал на уважение к себе со стороны ясновельможных панов, ведь защищал их богатства от разграбления степняками. Однако мужество и воеводское мастерство князя ценил только король, не скрывавший ни от кого любовь к герою-воеводе. Однако именно любовь короля к Михаилу Глинскому, частые награды ему были главной причиной неприязни, а то и ненависти ясновельможных. Злословили о Глинском паны только меж собой, обвиняли его даже в желании захватить польский трон (королева никак не одаривала Александра Казимировича наследником), но открыто враждовать с князем побаивались, зная его мстительный характер и то, как ловко он выбирал для мести момент.

И вот - открытый выпад.

Еще заметней ожгутились скулы Михаила Львовича, и все поняли: Заберезинскому не сдобровать. Сколько бы времени не прошло, месть его настигнет, изыщет момент князь, ударит наотмашь, свалив с ног.

Усилием воли Михаил Глинский смирил себя и ответил довольно миролюбиво:

- Поданный короля, он же - подданный королевы, д любовь к ним разве осудительна? Она достойна лишь подражания. Кто с этим поспорит, панове?

Почти всем понравился ловкий ответ князя, по залу прошелестел сдержанный смешок, улыбнулся даже король, и атмосфера в королевских покоях сразу же изменилась, став доброжелательней и благодушней. Будто и не витал миг назад здесь дух враждебности. Больше никто не требовал от короля объявления сбора Посполитого рушения. Все ждали, когда король, отблагодарив посла за весьма трудную поездку в Москву, хотя и закончившуюся неудачно, пригласит всех в трапезную. Король, однако, медлил, не спешил сказать окончательное слово.

В прежние годы - и совсем еще недавно - никто из ясновельможных так открыто не навязывал ему свои желания. На сейме - там иное право. Там принято так испокон веку. Считается, если на сейме горячо доказываешь свою правоту, стало быть, ты независимей, уважаешь себя и свою свободу. На сейме королю привычно слушать упреки, их можно в дальнейшем либо вовсе не принимать в расчет, либо учесть в своей деятельности. Но когда не на сейме разговор идет, в узком кругу приближенных, разве дозволительно дерзить?

«Прознали о моем нездоровье и начали распускать хвосты!»

Действительно, король Александр последние несколько месяцев основательно недомогал, особенно докучали ему сильные головные боли. Вот и сейчас голова готова лопнуть. А эти самодовольные можновладцы, похоже, специально устроили скандал, чтобы поскорей сжить короля со света. Каждый надеется захватить трон.

«Не будет вам от меня добра. Хватит потакать! Раз нет сына, трон завещаю брату, из вас он не достанется никому!» - принял окончательное решение король и, вместо того чтобы позвать за трапезный стол ясновельможных панов, нарушил устоявшийся обычай, глухо бросил:

- Покиньте палату, панове.

Все в недоумении еще некоторое время горделиво восседали в широких мягких креслах, наконец пример всем показал Глинский. Он, встав и поклонившись королю, шагнул было к двери, но Александр Казимирович остановил его:

- Князь Михаил Львович, останься. Все остальные - свободны.

Когда паны удалились от покоев короля настолько, чтобы их не было слышно, они загомонили, перебивая друг друга:

- Подсечь крылышки схизматику нужно!

- Приструнить его!

- Покончить с ним!

- Но как?! Пока Александр жив, коротки у нас руки!

- Если сообща подумаем и сообща примемся действовать, у нас хватит сил оттолкнуть схизматика от трона, - уверенно заговорил Заберезинский. - Думайте, ясновельможные. Думайте. Через неделю соберемся, чтобы все обсудить.

На том и утихомирились.

В покоях короля - иной разговор. Князь Михаил Глинский настойчиво советует Александру Казимировичу:

- На дерзость нужно отвечать дерзостью. У тех, кто особенно дерзит, отними землю и передай ее тем, кто верен короне и тебе, король Речи Посполитой, преданно служит. Сразу же прикусят языки. Кому хочется лишаться своих владений? Все, кто горлопанит, - трусы первейшие. Их приструнить очень легко, стоит применить немного силы.

Прав Глинский: только силу уважают зазнавшиеся ясновельможные паны, а принять вот сейчас ответные решительные меры просто мочи нет - голова разваливается.

- Принимаю твой совет. Подумаю несколько дней и объявлю свое королевское слово.

Однако ни Александру Казимировичу не отпущено было время для принятия смелого решения, ни панам-патентантам не удалось собраться через неделю: планы нарушил гонец от порубежного воеводы, загнавший по пути несколько коней. Доложил, даже забыв поклониться и от усталости, и от взволнованности:

- Менгли-Гирей[76] вышел за Перекоп! Несметное войско! Скорее всего - большой поход!

- Может, пойдут на Москву? - спросил гонца Михаил Львович.

- Нет. На нас идут. Минуя даже Верхнеокские земли.

Александр Казимирович сразу решил, что не обошлось без вмешательства тестя, с которым крымский хан весьма дружен, но промолчал. Не высказал своего отношения к известию и Михаил Львович, тоже увидевший в нашествии руку Москвы.

Король, отпустив гонца, велел князю Глинскому:

- Зови, князь Михаил, ясновельможных. Они требовали сбора Посполитова рушения, я объявляю, что согласен с ними.

Будто запамятовал король, что паны требовали всенародного ополчения, чтобы идти походом на Москву, а не против крымцев, потому и решение его вызвало недовольство, такого единодушного отпора Александр Казимирович еще не встречал.

Первым, даже не спросив отца, сидевшего рядом, заговорил резко ясновельможный пан Николай Радзивилл-младший:

- Ты слеп! Александр! Менгли-Гирей - друг князя Ивана, он идет на нас по его слову! Сейчас надобно не выступать против крымцев, а откупиться от них. Тряхни мошной своей, обратись и к панам можновладцам, а не ссорься с ними, величая себя выше неба.

- Уверен, - продолжая сидеть развалясь в кресле, заговорил Заберезинский, - не обошлось и без схизматки Елены! Наверняка она оповестила отца о твоем, король, нездоровье, вот и вздумал он нанести нам удар под ребро.

- Реши с королевой! - поддержал Заберезинского Николай Радзивилл-старший. - Сколько можно терпеть!

- В тюрьму ее, враждебную Речи Посполитой!

Александр Казимирович обмер от столь резких выпадов первых панов королевства. Теперь он видел, что по сравнению с нынешними прежние их дерзости были детской забавой или разминкой перед решительной борьбой. Он попытался найти поддержку у воевод:

- А что ты скажешь, Станислав Кишка?

- То же, что и ясновельможные.

Ответ же главы Жимайтиского воеводства Станислава Яновича прозвучал не только вызывающе, но и предерзко:

- Схизматичку - в тюрьму! Сбор Посполитова рушения против Москвы! И самому тебе надо подумать, не королевствуешь ли ты во вред Речи Посполитой?!

Александр Казимирович задохнулся от гнева, с уст его готово было сорваться грозное: «В оковы!» Язык, однако, не повиновался. Страшная боль пронзила все тело, и король потерял сознание. Очнулся он в постели. Кроме пары лекарей в опочивальне находился князь Михаил Глинский. Он давно уже готов был сообщить королю что-то важное и нетерпеливо ждал, когда тот придет в сознание. Глинский нервно ходил из угла в угол, что было ему не свойственно: он умел ждать спокойно, не взирая на любую срочность и важность доклада.

« Что-то еще случилось? »

Со двора доносился тревожный шум и даже, как показалось Александру Казимировичу, скрип поднимаемого моста, перекинутого через ров за крепостной стеной.

Король вспомнил все, хотел подняться, но тело не повиновалось. - .

«Удар! Допекли паны!»

Михаил Глинский подошел к изголовью, увидел открывшиеся глаза Александра, но первым не заговорил. Он ждал слова короля, которого так неожиданно и совсем некстати хватил удар. Глинский опасался, как бы король не лишился дара речи.

Александр вздохнул трудно, затем с расстановкой, явно до предела напрягаясь, спросил:

- Ты имеешь что-то важное?

- Да. Крымцы подошли к Слуцку.

- Велика ли сила?

- По тумену у царевича Бармаша и Бату-Гирея.

- Срочно собери ратную раду.

- Будет исполнено, - с готовностью заверил князь, поклонившись, направился к двери, чтобы сразу же объявить членам воинской рады волю короля, но Александр вдруг сказал:

- Не уходи. Послушай.

Князю пришлось довольно долго ждать: король как будто снова провалился в забытье. «Может, вовсе не вернется память?!» Лекарь, понявший состояние князя Глинского, решился наконец поднести к носу Александра Казимировича тряпицу, смоченную винным уксусом, - король чихнул и размежил очи, постепенно его взгляд обретал смысленность.

- Ты не ушел. Хорошо.

- Я жду ваше слово. Князь, я своей волей передаю тебе все дела земские государственные. Не нужен сбор воинской рады, стань сам против крымцев. Ты бивал их прежде, побей сейчас. Меня отправь в Краков. Как можно скорей.

Тепло стало на душе у Михаила Глинского. Он - правитель, первое лицо Речи Посполитой. Теперь он заткнет глотки Зеберезинскому и Радзивиллам, соберет рать, и кто посмеет ему перечить?! А если счастье не отвернется от него и дарует победу, в которой не сомневался, не изберет ли его тогда сейм королем Польши и великим князем Литовским?! Александр-то - не жилец.

Стараясь не показать своего торжества, Глинский почтительно поклонился королю, произнес торжественно:

- Клянусь честно и с достоинством выполнить вашу волю, мой король. Доверие ваше оправдаю. В Кракове вы получите весть о разгроме крымских туменов и продолжите свое правление в победившей врагов стране.

- С Богом! - благословил Глинского король. - Я верю тебе. Как всегда.

Выйдя из королевской спальни, Глинский велел созвать в тронный зал воевод. Искушение подталкивало князя сесть на трон, но он отмахнулся от наваждения, расположился на своем обычном месте, где сиживал, когда король собирал приближенных на совет. Воеводы входили с недоумением: неужели король поднялся и появится на троне? Рассаживались по своим местам. Князь Глинский ждал, пока соберутся все. Тогда поднялся и объявил:

- Король Александр Казимирович на время борьбы с разбойными туменами царевичей передал мне и земскую власть, и государственную. Свое решение он объяснил тем, что нет времени собирать не только сенат, но даже воинскую думу. Он назначил меня главным воеводой объединенной рати, которую поручил мне же собрать. Поэтому слушайте мой приказ: каждое воеводство должно в три-четыре дня прислать в Лиду по пять тысяч ратников: по тысяче шляхтичей, остальные - жолнеры[77].

Станислав Кишка, глава Смоленского воеводства, не вставая, резко возразил:

- Я не смогу привести так много ратников. Смоленск ослаблять настолько нельзя…

Глинский едва сдержал себя, сказал все же со строгостью:

- Сейчас же шли гонцов к воеводе Сабурову, чтобы высылал требуемое число ратников. С лучшими тысячниками во главе. Первым воеводой над ними пусть идет сам или поставит кого-либо по своему усмотрению. - Сделав малую паузу, продолжил: - Здесь, Станислав Петрович, не сейм, где можно рядиться. Сегодня - война! Любое неповиновение посчитаю изменой Речи Посполитой! А это вам, воеводы паны, известно к чему приводит. - Смягчив тон, добавил: - Обещаю впредь советоваться с вами*, если в чем-либо стану сомневаться. Будет так. И только так.

Однако больше он не собирал воевод на общий совет. Распоряжения его были четки и разумны, никто не мог ничего ему подсказать, а пререкаться побаивались: вдруг и в самом деле обвинит в измене и велит оковать и бросить в темницу.

Войско собиралось дружно, и вот уже Михаил Глинский объявил день выхода королевской гвардии, следом за которой пойдут остальные полки. Многие считали, что не следует выходить в поле на встречный бой, а надо, собрав все силы в Лиде, отбить штурм, обескровить крымцев основательно и лишь затем нанести контрудар, однако своего мнения самому Глинскому не высказывали. Князь знал о разговорах воевод, но не собирался менять намеченный план, не имел и желания объясняться со сторонниками обороны города.

«Мне вручена власть. Мне вручено войско. Мне видней, как поступать, чтобы разгромить врага в пух и прах».

Что не устраивало князя Глинского, так это поведение ясновельможных панов. Они не осмеливались ему перечить, каждый вызвал в Лиду требуемое количество ратников, но ни один из ясновельможных даже не подумал выступить в поход вместе со своими дружинами, каждый нашел какую-либо уважительную причину, чтобы покинуть Лиду вслед за королем.

Живо откликнулись только южные и юго-восточные воеводства. Чувствуя приближающуюся грозу, опытнейшие воеводы встали во главе посылаемой в Лиду рати. А вот Литовское великое княжество, где господствовал Сигизмунд[78], брат Александра, отсиживалось, будто Литве не грозила никакая беда. Ну, а братья-поляки? Они сами с усами.

Князь Глинский продиктовал уже грозное послание Сигизмунду, но отсылать передумал: вполне хватало ратников и без литовского полка.

Королевскую гвардию и остальные полки, какие выступили через день, провожали горожане с грустью и малой надеждой на решительный успех: много горя видел уже этот город, не единожды осаждаемый крымцами. Такое отношение не очень-то расстраивало Глинского, ибо он не только уже знал полную численность (не два, а четыре тумена) крымского войска, намерения царевичей, но и то, какие меры противопоставит им, чтобы победить.

Судя по первым разбойным шагам, крымцы не собирались брать штурмом Слуцк. Они лишь оставили у его стен несколько тысяч нукеров даже не во главе с темником, а с одним из тысяцких. Тумены же разделились на два крыла: Бармаш-Гирей, взяв два тумена, пошел вниз по реке Случе на Припять, грабя и хватая полон. Из докладов лазутчиков явствовало, что крымцы не отправляют награбленное и полон к своим караванам верблюдов и вьючных лошадей, которые обычно ожидают добычу на границе Степи, а эти сведения позволили князю сделать вывод о том, что, раз крымцы не позаботились о караванах для переправки добычи, они, стало быть, не имеют цели идти глубоко в польско-литовские земли.

Кроме того, раз награбленное и полон они держат при себе, то, значит, с каждым днем тумены становятся менее подвижными, и его полки легко могут опережать их, перехватывая по пути на Лиду, если все же крымцы направятся туда. Сделав такой вывод, князь Михаил не посчитал нужным делиться своими соображениями с воеводами: пусть считают налет крымцев большим походом на Вильно или даже на Краков.

Второе крыло (тоже два тумена) поползло по берегам Шуры на Неман. Награбленное и полон крымцы также оставляли при себе. Выходило, что и это крыло не собирается идти на Вильно. Да и Лиду не заденут. Глинский посчитал, что скорее всего их путь таков: Клецк, Барановичи, может быть, даже Мосты, а оттуда - на юг, на соединение с царевичем Бармашем для совместного возвращения в Степь и за Перекоп, в случае погони так легче отбивать захваченное в походе.

«По частям стану их бить. Если крымцы даже узнают о выходе моего войска, они не успеют соединиться. Одно нужно для успеха - быстрый марш…»

Собрав воевод, Глинский решил слукавить:

- Два тумена идут на Лиду и Вильно, а если захватят их, то и на Краков. Такой вывод мой по наблюдениям лазутчиков. Два других тумена двигаются на Припять. Идем спешным маршем на Клецк. Нам предстоит во что бы то ни стало успеть дать бой до соединения крымцев в один кулак. Сорок тысяч трудненько будет нам одолеть, а двадцать - вполне посильны.

Воевода Домбровский предложил выслать заслоны в верховье Бобрика, Цны и Лони, чтобы задержать тумены царевича Бармаша, если тот поспешит на помощь своему брату, и князь Глинский поблагодарил за разумный совет:

- Засады поведешь ты. Тебе и расставлять их. Разбив Вату-Гирея, мы поспешим к тебе. Облюбуй места для встречного боя из засад.

- Исполню, воевода.

Поморщился князь Глинский, что назван не паном-правителем, а всего лишь воеводой, но не посчитал нужным упрекать разумного советника.

«Возвращусь со щитом, тогда все признают во мне правителя. Я сумею так поставить дело, что сейм изберет меня королем».

Ох, как сладостны подобные мечты и надежды. Они дают силу, понуждают действовать стремительно и дерзко.

До Клецка менее двухсот верст. Дорога торная. По ней и огненный наряд[79] везти любо-дорого, и обоз посошный[80] с провиантом и гуляй-городом[81] не обузный. Особенно хороша дорога до Барановичей, а оттуда до Клецка - рукой подать. Перед Клецком же надо приостановиться, чтобы оглядеться и определить, как бой вести.

За два дневных перехода войско подошло к Барановичам. Князю Михаилу очень хотелось с рассветом двигаться дальше, но он видел, как устали кони, но особенно пешие жолнеры. Когда лазутчики, которых Глинский посылал вперед десятками, известили, что под Клецком не появились даже передовые крымские отряды, а город готов отбиться от нападения, обещая самое малое на пару дней задержать тумены, если даже они начнут обходить город, главный воевода объявил дневку. Можно использовать это время с большой пользой. Крымцы, разведав о подходе польско-литовского войска, остановят грабеж, начнут собирать тумены воедино, пошлют гонцов и ко второму крылу, призвать его к себе на подмогу. Не до грабежа станет и тем туменам. На первый взгляд, вроде бы решение принял главный воевода не весьма разумное, ведь бить врага лучше всего, когда он разрознен, многие воеводы не поняли его мудрости, а иные даже осмелились настойчиво советовать двигаться дальше так же споро, как шли до Барановичей.

- Не решает ли исход дела неожиданность? - задавали вопрос первые воеводы полков и сами же отвечали: - Неожиданность всегда приводит к успеху.

- Верно, но не на этот раз, - снизошел Михаил Глинский до объяснения. - Сколько у Бату-Гирея нойонов? Двадцать тысяч. Нас почти вдвое больше. Сколько сейчас у царевича под рукой? Один тумен. Даже меньше. Остальные грабят и жгут фольварки[82] и малые поселения. Легко разбив царевича, мы вынуждены буем гоняться за этими грабителями, а они ловки в засадах. Измотают нас. Когда же подойдут тумены Бармаша, татары смогут даже пойти на нас. Поэтому я решил навязывать бой только тогда, когда соберутся оба тумена Бату-Гирея. Навяжу выгодный для нас бой. Мы, разгромив царевича, выступим навстречу идущим на помощь. Времени у нас для этого вполне достаточно. Царевич подойдет к нашим засадам, вставшим на его пути, е раньше чем через пять-шесть дней. Вот мы и должны управиться за это время. Я послал пятерых лазутчиков о главе со шляхтичем с таким расчетом, чтобы их схватили.

- На верную мучительную смерть? Без их на то согласия?!

- Да. Вы жалеете пятерых, не жалея тысяч. Воеводы как в рот воды набрали, сидели нахмурившиеся. Всех обескуражило такое неприкрытое пренебрежение к жизни жолнеров и особенно шляхтича.

Так бывает часто. Человек, наделенный правом вести в бой подчиненных, знает, что не все вернутся из сечи Живыми и здоровыми, но он не задумывается всерьез над этим, ибо выполняет свой долг. Человека же, пославшего на верную смерть людей, да еще без их доброй воли на то, обманом, чтобы наверняка они оказались схваченными, а не сказали под пытками ничего лишнешго воеводы вполне могли осуждать. Они и осуждали князя. Осуждали, но помалкивали.

На следующий день - переход к Клецку. Там лазутчики ждут главного воеводу. Лишь одной пятерки нет.

«Стало быть, схвачены!» - удовлетворенно думает князь Глинский и велит стремянному:

- Зови лазутчиков. Да не всех вместе, а по одному. Девять лазутных пятерок возглавляли шляхтичи.

Всех выслушал главный воевода. Долго оставался он один на один со своими думами, размышлял о предстоящем сражении. И только после этого велел звать воевод ополчений, шляхты, огненного наряда и голову посохи.

- Как я выяснил, крымцы встали станом между речками Ланью и Цепрой, притоком Случа. Место для них, как они считают, удобное. Речки близко друг от друга, и сеча развернется на узком пространстве. Мы, таким образом, лишаемся нашего преимущества в численности, ибо не сможем развернуться во всю мощь, использовать обходные маневры. Успех в таком случае маловероятен. Хочу послушать вашего совета, паны-воеводы.

- Нужен удар с тыла.

- Ради бережения нужно ставить гуляй-город. Было бы куда отступить, если лихо станет.

- Удар с боков. От Лани и Цепры. Цепру можно одолеть, не слезая с коней, река эта сонна и малоподвижна, на перекатах человеку чуть выше колен.

- Что же, Панове, разумные советы, - сказал князь и обратился к начальнику посохи: - Вагенбург в долине за пару верст от ставки царевича Бату-Гирея. Ставь гуляй, чтобы не виден был татарам, не только ради укрытия в случае неудачи он нужен. Сделаем так: выманим на него крымцев ложным отступлением и огненным нарядом - в упор. Удары с боков готовить явно. Посохе на виду у татар вязать плоты, но где-нибудь поодаль надо отыскать переправы, особенно через Цепру, и там сосредоточить силы для удара со спины.

- Можно посохе делать вид, что наводят мосты.

- Наводить мосты? Прекрасная мысль. Но ни в коем случае не делать вид - не нужно считать врага глупым - по-настоящему наводить! Для охраны посохи выделить по тысяче жолнеров с рушницами, еще и по яти пушек. Вот тогда - поверят без всякого сомнения. А вот удар с тыла следует готовить в полной тайне. Зайти за Цепру у ее истока, спускаться же вниз, огородив себя разъездами, чтобы не смогли сквозь них просочиться крымские лазутчики, и, почти спустившись к луче, переправиться там через Цепру. На все действия - сутки. Подойти как можно ближе к стану царевича, но ни в коем случае не открывать себя. Напасть без промедления, когда начнется стрельба из Вагенбурга. Три тысячи шляхтичей пойдут для удара с тыла. Поведет их пан Замойский-младший.

С рассветом пятидесятитысячное войско подошло к крымскому стану. Поляки построились квадратами: по бокам конница, а между квадратами - пушки. Крымцы же ждали ляхов и стояли в боевых порядках. Их кони, привыкшие к стремительным сечам, нетерпеливо копытили землю, ожидая, когда всадники подберут поводья.

Ждут противники, кто первым начнет движение. Перекидываются оскорбительными репликами. У пушкарей в руках факелы, порох на полках. Вот сейчас из-за спины стоявших в боевом порядке татар появятся лучники и, вертя чертово колесо, примутся осыпать стрелами стройные квадраты ляхов, неся им смерть. Тогда и начнется главная работа для пушкарей.

Но что это? Крымцы заволновались. Часть их отделилась, понеслась к речкам.

«Хорошо сработано! - торжествовал главный воевода князь Михаил Глинский, - клюнули татары!»

Если прислушаться, то можно было уловить стук топоров посохи, доносившийся от мест, где шла подготовка к наведению наплавных мостов через Лань и Цепру. вот донеслись оттуда и первые пушечные выстрелы, завязывались стычки. Стало быть, вынужден будет царевич отрядить к местам строящихся мостов часть нукеров, а это именно то, что нужно.

Действительно, ускакали нукеры поспешно.

«Что же, пора!» - определил главный воевода и повелел сигнальщику:

- Давай сигнал!

Жахнули пушки. Еще раз. Еще и еще. И вот уже рванулась вперед конная шляхта, на заметно прореженные пушечной дробью первые ряды нукеров. Туча стрел полетела навстречу атакующим, но она не смогла сдержать лихих шляхтичей. Не остановили их и пики: прорубились сквозь густую смертоносную щетину играючи и вклинились в боевые порядки крымцев. А тут и пешие жолнеры подоспели. У пешцев своя манера биться с татарской конницей: щит от удара саблей, мечом же - коню в бок или по ногам. Всадник не успевает выпрастать ноги из стремени, как его уже настигает смертоносный удар.

Однако крымцы тоже не лыком шиты. Ловки они в сечах. Очень ловки. Крутятся, как волчки, а от ударов кривых сабель не всегда можно успеть закрыться щитом. Полилась кровь христианская и мусульманская. Падают буйные головы на помятую донельзя траву.

На переправах меж тем продолжают палить пушки. Крымцы не перебираются через реку, чтобы напасть на плотников и их охрану, только стрелы пускают, если стрелы долетают, то бьют довольно метко. Для того и пушки палят, чтобы подальше держать татарских лучников. И все же медленно идет работа у посохи, все еще не готовы наплавные мосты. Татар это устраивает, но устраивает и польских ратников. Хорошо знает свое обманное дело и посоха. Плотники стараются, понимая, что их труд не стоит выеденного яйца. Вяжут и плоты, тоже показно спеша. Впрочем, эта работа не бесполезна. Когда ударят пушки из гуляя, часть конников начнет переправу через речки, обозначая именно на этих местах главное направление боковых ударов, основные же силы в это время переберутся через реки без помех, сметут тех, кто встречает стрелами плоты, и наметом[83] понесутся на ворогов.

Уже долго длится сеча, и все также ожесточенно рубятся нукеры со шляхтой и жолнерами, но разве ляхи не столь ловки и упорны? Никто никого одолеть не в состоянии. Так можно до вечера лить кровь друг друга, если военачальники не придумают какой-либо хитрости.

Князь Глинский не спешит. Не о гибнущих в рукопашной схватке дума его (сеча без жертв не бывает), а о том, как бы не прозевать нужного момента, чтобы отступить слаженно, не вызвав подозрения у крымцев.

Первым делает ход Бату-Гирей: чтобы переломить бой, пускает в сечу половину своей личной гвардии. На какое-то время это ему удается: попятились ляхи без сигнала.

«Пора!» - решает Глинский.

Ударил набат, зашлись гудки, вроде бы для подбадривания жолнеров и шляхтичей, но и те, и другие знали, чего ради звучат они - попятились в центре, следом фланги начали отступление.

Крымцы на седьмом небе. Вот она - победа! Еще нажим, и побегут в панике ляхи. Секи их, аркань в полон. Вату-Гирей пустил в бой еще часть личной гвардии, оставив при себе лишь сотни три.

«Молодчина! - мысленно похвалил царевича Глинский. - Теперь твой конец не за горами!»

И в самом деле движение у переправ через Лань и Цепру тоже вроде бы оживилось: посоха подтаскивает плоты, шляхтичи заводят на них коней, вот уже воткнуты в Дно шесты. Пушки палят, не подпуская близко лучников, но те напирают, похоже, встретят на берегу саблями переправляющихся, не дадут спокойно вывести коней на сушу. В это самое время ухнул залп пушек из гуляй-города, шляхтичи, таившиеся ниже переправ на удобных бродах, перемахнули речки и понеслись вдоль берега, сминая растерявшихся от неожиданности крымцев.

Оставив малые силы для охраны побросавших сабли татар, шляхтичи поскакали вдоль берегов, выходя во фланг пока еще сопротивляющимся крымцам. И хотя этот удар был стремительным и дерзким, но не решил окончательно исход боя. Крымцы еще сопротивлялись. Вот в тылу у них послышался гул приближающейся конницы, который стремительно нарастал. Вот уже слышны крики командиров:

- Вперед, панове!

Нукеры, сразу поняв, что оказались в безвыходном положении, начали сбиваться в плотный круг, чтобы отражать атаки со всех сторон, но ляхов было слишком много, и ощетинившийся круг продержался недолго, рассыпался. Крымцы, спасаясь, понеслись кто куда, и началась настоящая бойня. Секли поначалу даже бросивших оружие и поднявших руки, не трогали только тех, кто падал ниц, отшвырнув от себя подальше саблю. Вскоре все было закончено. К Михаилу Глинскому подвели обезоруженного царевича и подали снятую с него саблю, рукоять ее была инкрустирована золотом, ножны-в изумрудах и сапфирах.

- Знатный подарок от меня королю: царевич и сабля!

Князь действительно отправил в Краков царевича под усиленной охраной, а кроме того, и донесение о первой победе с обещанием, разгромив остальные тумены, очистить польскую землю от татар-разбойников, освободить пленников и обогатить королевскую казну великими трофеями.

Саблю царевича Глинский оставил при себе, намереваясь вручить ее Александру лично, после разгрома царевича Бармаша.

Самодовольное бахвальство? Отчасти да. Покрасоваться Михаил Глинский любил и делал это при всякой возможности. Но сейчас поступал не просто из-за желания покрасоваться, а вполне обдуманно: пусть Заберезенский и остальные паны-патентанты грызут от зависти ногти, все равно вынуждены будут встречать победи-ел я с почтением. «Потешусь над ними!»

Он был уверен, что непременно разгромит и южное рыло крымского войска, ибо благодаря умному совету воеводы Домбровского уже подготовил эту победу.

В самом деле, воевода Домбровский ловко устроил и вой засады, и позаботился о месте для главной засады, Замысел прост донельзя: тумены легко собьют малые заслоны шляхтичей, те побегут, якобы в панике, от погони, втягивая тем самым крымцев в мешок, а когда в нем кажутся основные силы, по ним ударят пушки и рушницы со всех сторон, неся смерть и сея панику. Разгром завершит конница.

Сколько раз воеводы разных народов попадались на подобные простые уловки, но и на опыте прежних сражений так и не научились избегать коварных ловушек. Забывают воины обо всем, видя спины отступающего противника, а воеводы поддаются общему бездумному настроению.

Князь Глинский торжествовал, празднуя на сей раз легкую победу. Величайшие трофеи он разделил по приятому порядку. Отделил положенное королю, не забыл о себе, остальное распределил между гвардейцами, шляхтой и жолнерами. Всем хватило. Исполнив честно эту приятную обязанность, князь взял на себя смелость отпустить по домам и жолнеров, и шляхту, сам же повел королевскую гвардию в Краков, во дворец. Он предвкушал славную встречу благодарного люда и вынужденное уважение самодовольных ясновельможных панов. Увы, сладостным мечтам не суждено было сбыться, влекшись борьбой с врагами, князь вовсе упустил из вида придворные дела. Он не поручил своим преданным сторонникам наблюдать за панами-можновладцами, особенно за Яном Заберезинским, давать знать ему о всей подозрительной возне придворных. В этом была его если не роковая, то, во всяком случае, очень крупная ошибка.

Ясновельможные паны, узнав о блестящей победе князя Михаила Глинского, спешно собрались в доме Яна Заберезинского.

- Схизматик снова на коне! Он станет мстить! Особенно тебе, пан Заберезинский!

- Неужели вы считаете меня трусом? Разговор не обо мне, думать нужно о Речи Цосполитой. Князя, вернувшегося со славой, сейм может избрать королем, если на это еще будет и воля Александра. Вот в этом - главная опасность.

- Принять меры! Срочно! - глубокомысленно молвил Станислав Кишка. - Иначе будет поздно!

- Верно, - согласился Николай Радзивилл-старший. - День и ночь на раздумья, панове. Завтра в это же самое время прошу пожаловать ко мне, пусть каждый приносит свое предложение.

На следующий день собрались все, никто не увильнул. Предложений хватило с лихвой, каждое обсуждали горячо, даже переходя на споры. Перепалки все более набирали силу, начались оскорбительные реплики, и только Ян Зеберезинский глубокомысленно помалкивал, слушая ясновельможных.

- Скажи, ясновельможный, имеешь ли ты какую мысль о том, что следует делать, или пришел без своего предложения? - обратился к нему хозяин дома.

- Имею, пан Николай. Считаю ее важной. Думаю, ляжет она на душу всем.

- Отчего не обнародуешь?

- Пусть паны-патентанты выговорятся. Может, у кого есть более интересное предложение? - произнес важно Заберезинский и глубокомысленно умолк, снисходительно поглядывая на спорящих панов.

Наконец он разверз уста:

- У короля нет сына-наследника, но у него есть брат Сигизмунд, который может без решения сейма наследовать трон. По завещанию самого Александра Казимиро-вича…

- Хорошо бы. Но кто знает завещание короля? И не станет ли поздно, когда вернется схизматик Глинский, который сможет собрать сейм, сославшись на королевскую волю? - высказал сомнение Радзивилл-младший.

- Ты прав. Я тоже опасаюсь этого, поэтому предлагаю обнародовать завещание короля еще до возвращения Глинского.

- При живом Александре Казимировиче?!

- Без его на то согласия?

- Да. При живом. И даже без его ведома. Что он сделает, если во всех воеводствах начнут читать его завещание? Не вскочит же он с постели. Одна может случиться неприятность: повторится удар, от которого ему не оправиться.

- Бесчеловечно…

- Распустите, панове, слюни, жалея одного, не жалея всех нас!

Больше возражений не последовало. Все согласились с тем, что король ничего не сможет противопоставить мудрому ходу ясновельможных, князь же Глинский не решится силой захватить трон, хотя и мог бы это сделать, нарушив священность завещания, но вряд ли пойдет на это, зная, как трудно ему тогда придется править и жить. Разве кто поверит в то, что завещание подложное?

Принялись обсуждать главное в завещании: право наследования. Заберезинский вновь замолчал. Ждал, пока все наговорятся, заговорил, когда понял, что его выслушают с вниманием:

- Предлагаю не ломать голову над составлением всего королевского завещания. Если оно есть, пусть будет.

Если его нет, Сигизмунд Казимирович сам определит, что самому наследовать, что пожаловать нам с вами, панове, за наши услуги. Подготовить и читать всенародно только текст о наследовании королевского трона, его я могу сейчас же продиктовать.

Все согласились сразу, и не только потому, что знали ловкость Заберезинского в таких щепетильных делах, но еще и оттого, что всегда потом можно будет отвертеться, указав на главного составителя подложного текста. Князь Глинский повел гвардию в Краков, предвкушая и торжественную встречу в городе и решение сейма в его, Глинского, пользу. Грело его душу заманчивое будущее: он - король Польский и великий князь Литовский.

Не ведал князь, что при живом короле в этот самый день в Кракове на Ратушной площади глашатаи, сменяя друг друга, читали беспрерывно:

«Я, король Польский и великий князь Литовский Александр Казимирович Ягеллон, оставляю трон брату моему Сигизмунду Казимировичу Ягеллону. Поручаю ему вместе с троном заботу о моем доме и моей жене королеве и великой княгине Елене Ивановне…»

По дорогам уже неслись курьеры во все воеводства, меняя коней, дабы как можно скорей доставить королевское завещание, заговорщики спешили уведомить всю Польшу о воле короля.

Да, он еще жив. Иные засомневаются, можно ли читать завещание при живом короле, но большинство наверняка не обратит внимания на такую «мелочь». Тем более что текст написан с хитрецой: его можно воспринять как отречение от престола из-за неизлечимой болезни, а что король не поднимается с ложа, знала уже вся Польша и вся Литва.

Как правило, дерзость приносит успех.

Сделав первый шаг, ясновельможные начали готовить письма не только королям и правителям всех европейских государств и отдельных княжеств, но и самому императору Великой Римской империи, однако решили отослать его через несколько дней, а сначала надо было послать «завещание» Сигизмунду Казимировичу, известить об этом и больного короля. Оттого, как он воспримет свершенное ясновельможными панами, будут зависеть и дальнейшие их действия: отсылать или нет подготовленные письма в столицы Европейских государств и даже в Московию.

Что ни говори, пакостя, ясновельможные все же заметно трусили.

Два дневных перехода оставалось королевской гвардии до Кракова, и ясновельможные, узнав об этом, спешно собрались все вместе.

- Следует сегодня же, панове, навестить короля. Всем вместе, - потребовал Заберезинский. - Промедлив, мы можем потерять все. И даже свои головы.

- Бесспорно. Князя Михаила гвардия обожает. Гвардейцы любят везучих воевод.

- Конечно, особенно если он им во всем потакает. Наверняка при разделе трофеев отдал им большую, чем даже королю, часть.

- Они пойдут за ним в огонь и воду.

- Стало быть, решено: надо теперь же идти к королю, не испрашивая аудиенции.

В миг тишина воцарилась в зале. И боязно, но - необходимость заставляет. Чтобы хоть немного оттянуть время решающего шага, кто-то спросил:

- Кто станет читать королю его завещание?

- Ты и станешь читать, - насмешливо выпалили сразу несколько человек. - Кто, кроме тебя, это сможет сделать лучше. У тебя голос, как иерихонская труба…

- Без шуток, панове, - осадил начавшееся было пустословие Заберезинский. - Оповестивший короля о подлоге почтется зачинщиком, в случае неудачи на него падет главная кара. Если нет добровольцев, я взвалю на себя опасную ношу.

Великолепно. Есть впереди широкая спина. Стало быть, можно смело идти к королю. А он, получивший от Глинского донесение о полном разгроме татар, об освобождении всех пленных и о богатых трофеях, взбодрился и принялся обдумывать, как достойнее отблагодарить князя. Не единожды возникала у короля мысль о том, чтобы передать в его надежные руки корону Речи Посполитой: «Он прославит Польшу и Литву, вернет отторгнутое московскими князьями. Это будет второй Витовт[84], а то и более счастливый».

Сомнения, однако, у Александра возникали: примут ли Глинского в свою семью королевские дома Европы, не станет ли упрямиться император Максимилиан[85]? Что касается сейма, король был уверен, что тот большинством голосов изберет особенно если сам Глинский примет для этого надлежащие меры. «Ловок в борьбе за свои интересы князь Михаил Львович, разворотлив».

Александр Казимирович принялся перебирать в памяти, кто безоговорочно поддержит его волеизлияние, но в это самое время, без доклада, без согласия на аудиенцию, по собственной воле ввалились в его опочивальню ясновельможные паны, хотя лекари еще в прихожей убеждали незваных гостей не тревожить покой короля, который, по их утверждению, пошел на поправку, и любое расстройство может привести к трагическому исходу.

Предчувствие недоброго вползло в душу Александра, но спросил он гостей вполне дружелюбно:

- С какой вестью, панове?

Вперед, едва склонив голову перед королем, выступил Ян Заберезинский.

- На площади у Ратуши читают, Александр Казимирович, твое завещание. Кощунственно при твоей жизни. Если бы ты отрекался от престола, твое право, но когда ты без согласия сейма завещаешь трон своему брату Сигизмунду, то это явное нарушение древних Привилей[86]!

Ясней ясного увидел король в лицемерном возмущении коварство, какое совершено ясновельможными за его спиной, но не успел ничего ответить наглецам: дикая боль пронзила голову, кинжалом прошлась по спине - и он потерял сознание. Увидев это, Заберезинский крикнул панически:

- Лекари! Скорей! Влетели в опочивальню лекари, метнулись, расталкивая расфуфыренных панов, к изголовью королевского ложа, и почти сразу же один из лекарей грустно констатировал:

- Вы убили короля дурной вестью.

- Не чересчур ли ты разеваешь рот, эскулап?! - гневно припугнул лекаря Радзивилл-младший. - За подобное оскорбление ясновельможных можно лишиться языка, а то и головы!

Лекари поспешили вон из опочивальни.

Вечером того же дня, что в Кракове начали читать завещание Александра, об этом от курьера, скакавшего в Киев, узнал князь Глинский. Первым его желанием было, пришпорив коня, скакать в Краков, однако разум взял верх: без королевской гвардии в Кракове он станет легкой добычей ясновельможных, которые вполне могут оковать его, а то и лишить жизни. Если они решились на такое кощунство, как обнародование завещания при живом короле (Глинский еще не знал, что оно подложное), то можно ли ждать от них добрых поступков и заслуженного в столь нелегкой сечи почета? Если же он поведет гвардию спешным маршем, тогда князя вполне могут обвинить в том, что он хочет захватить трон. Да, он возмечтал о троне, когда король Александр доверил ему править страной, но разве мыслил о захвате трона силой? Нет! Избрание сеймом - одно; захват силой - совсем иное.

«Объяснюсь с Александром, въехав в Краков не ранее назначенного времени», - решил князь.

Однако почти перед самым Краковым встретила его весть о кончине короля, и все то, о чем он собирался говорить с Александром, потеряло смысл. Князя ждала полная неизвестность, и все же он не изменил себе: послал, как делал всегда, возвращаясь в стольный град с победой, гонца с извещением, когда въедет с гвардией в город.

Вроде бы все пошло своим чередом: улицы полны народа, цветы летят под копыта его аргамака[87], под копыта коней королевских гвардейцев - будто не объявлен в столице траур, люди ликуют искренне, понимая значение одержанной над крымцами победы.

И вот последний поворот к Ратушной площади. В связи с трауром королевский оркестр может не прибыть на площадь, но отцы города, по обычаю, должны встретить героев-победителей - гвардию и их командира - низким поклоном, воздавая им по заслугам.

Но что это?! Площадь полна народа, а из городских властителей никого нет.

Скребнула обида по сердцу кошачьими когтями, но князь Глинский, делая вид, будто все идет нормально, продолжил путь к Королевскому дворцу без остановки. Ворота дворца открыты, но перед ними нет ни одного ясновельможного, кто бы встретил победителей.

- Отчего-то паны-патентанты не встречают нас? - с недоумением спросил воеводу Домбровского князь Глинский, который, впрочем, не мог не понимать причины такого явного пренебрежения, и хитрил, задавая этот вопрос.

Должно быть, прощаются с покойным королем, - ответил воевода.

- Может быть. Но возможен и заговор. Против Сигизмунда-наследника. Давай на всякий случай поступим так: отдыха гвардейцам не дадим, а прикажем половине их остаться в казармах в полной готовности, второй половиной заменим все караулы. Возьмем дворец под свое око. Без моего и твоего слова никого во дворец не впускать и не выпускать. Со мной неотступно - полусотня. Я сам ее отберу.

Воевода Домбровский оказался прав, предположив, что ясновельможные находятся у ложа покойного. В одном он ошибался: собрались они там не ради прощания с королем или замаливания своих грехов, а рассчитывали на то, что Глинский непременно придет проститься с покойным, тут они князя и арестуют. В соседней комнате знака заговорщиков ожидала пара десятков дворцовых стражников и кузнецы, которые должны были оковать правителя якобы за измену и попытку силой захватить трон.

- Попляшет у нас, схизматик-правитель! - со злорадством предвкушали ясновельможные свою полную победу над князем Глинским.

- Уморим голодом горе-правителя!

- Только туда ему дорога!

Паны кощунствовали у одра, вовсе не считая, что грешат, обсуждали, как устроить торжественную встречу наследника трона Сигизмунда и как дать ему понять, что именно их усилиями шагнул он из полунищего бытия к славе и богатству, но сделать это так, чтобы не оскорбить его братского чувства, обвинив в смерти Александра князя Глинского, приславшего якобы с вестью о победе требование уступить ему трон.

Заговорщики даже принялись обсуждать текст письма, горячась и, как обычно споря, без всякого удержу, но вдруг дверь распахнулась, и к ложу, на котором лежал почивший король, уверенно прошагал князь Михаил Глинский. Преклонив колено, скорбно опустил голову.

- Пора? - шепотом спросил Заберезинского Радзивилл-младший. - Даю команду?

- Погоди немного, - ответил таким же тихим шепотом Заберезинский. - Пусть простится, - и добавил с Ухмылкой: - Последние его минуты без оков.

Михаил Львович поднялся и повернулся к притихшим ясновельможным панам. Радзивилл-младший шагнул было к двери, чтобы позвать готовых к действию стражников и кузнеца, но первые же слова князя Глинского словно жесткая узда остановили его.

- Панове! Пользуясь правом дворного маршалки, я сменил все караулы. Те стражники, которые должны были арестовать меня, отпущены по своим домам. Я оставил только кузнеца. Для него вполне может найтись работа.

Радзивилл-младший и Заберезинский побледнели, и Михаил Глинский, увидев это, подумал: «А не оковать ли в самом деле этих? А то и всех сразу, обвинив в заговоре?»

У него вновь возникла мысль о престоле. Кто сейчас сможет помешать ему обрести королевскую корону? Вся гвардия встанет за него горой. Это вполне понятно: ратники любят сильных, а он в очередной раз показал свою силу.

«Они считают, что я объявлю себя королем, даже надеются на это».

Однако гвардия - это еще не вся Речь Посполитая, а тем более - не вся Европа, путанная замысловатым переплетением королевских семей. Пустят ли они в свою среду его, служивого князя, хотя и довольно знатного древнего рода, - вопрос великого значения. Скорее всего - нет. Избрание на сейме по воле Александра Казимировича Ягеллона вполне бы примирило королевские семьи с новой фигурой, с новой, вполне возможно, династией: если на первых порах не встретят его с распростертыми объятиями, то уж терпеть будут вынуждены. Довольно много лет провел Глинский при дворе императора, во дворах королей Испании, Франции и многих других держав - везде смог добиться расположения к себе, они по сей день покровительствуют ему. «Стоит ли менять дружбу на вражду? »

Действительно, чего ему не хватает? Богатый удел в Турове, не менее пяти богатых поместий, поистине неисчерпаемая казна. Побеждая во всех походах, он при дележе добычи не забывал о себе. Сегодня важней не сам трон, сколько такой же авторитет при дворе Сигизмунда, какой имелся при дворе его брата.

Еще одна причина удерживала Глинского от опрометчивого, а вполне возможно, и рокового шага - надежда, какую подала вдова князя Киевского Семеона Олельковича.

Не единожды Михаил Львович бывал в Киеве в гостях у князя Олельковича. Его встречали с почетом, особенно когда возвращался из очередного победоносного похода против крымцев или Орды. Иногда, ради того, чтобы погостить у Олельковичей, выбирал Глинский кружной путь, а виновницей этого была княгиня Анастасия - жена Семеона Олельковича.

Еще когда он первый раз посетил дворец Олельковича и был зван на торжественную трапезу, хозяйка дома, по славянскому обычаю, вынесла почетному гостю на золотом подносе золотой кубок с греческим вином. Но не золотой блеск подноса и кубка привлекли внимание гостя, а сама княгиня: чуть-чуть полноватая, но сохранившая стройность, обворожительная ликом, которое не портили щедрые белила, кокошник и жемчужные рясна, струящиеся от висков и спадающие на плечи. Эти нити жемчуга словно были ореолом ее неземной красоты. Глаза же княгини с поволокой манили к себе волнующей таинственностью.

Она с поклоном подала кубок:

- Прими из рук моих кубок вина пенного, уважь хозяйку.

Глинский взял осторожно кубок, осушил его, как и надлежало поступить, не ощутив, однако, ни вкуса, ни аромата, и, боясь оскорбить княгиню слишком пылким поцелуем, который напрашивался без его воли, поцеловал робко ее алые губы.

Многие годы Михаил Львович словно въяви ощущал тот поцелуй на своих губах; он завидовал князю Семеону Олельковичу. И когда из Киева пришла весть о его смерти - чего греха таить - радостная для Глинского, - он поспешил на похороны киевского князя. Однако только спустя пару лет осмелился он предложить вдовствующей княгине стать его женой. Первый же ее ответ вполне обнадежил князя, и он намеревался просить короля Александра посодействовать ему в сватовстве, но события, развернувшиеся так стремительно, помешали ему это сделать.

Что будет дальше? Лучший путь один: расположить к себе Сигизмунда, дать понять ему свою силу и вместе с тем свою преданность, а уж после этого испросить позволения жениться на вдовствующей княгине Анастасии и покинуть королевский двор.

«Я обрету счастье в семье, возьму в свои руки Киев, верну ему былую славу!»

Князь Глинский с явным презрением прошелся взглядом по притихшим ясновельможным и решительно спросил:

- Когда похороны?

- Мы рассчитывали провести обряд послезавтра.

- Пусть так и останется. Возражений не имею. После похорон я со всей королевской гвардией выеду встречать Сигизмунда Казимировича.

Еще более опешили паны-патентанты, и Михаил Глинский сразу же заметил это своим опытным глазом. И в самом деле, ясновельможные лихорадочно шевелили мозгами, пытаясь понять, что задумал их противник. Скорее всего, он пленит Сигизмунда и принудит его отречься от престола в его, Глинского, пользу, и тогда их ничто не ждет, кроме оков и темниц, а то и казни. И казнят их всенародно на площади у Ратуши, как заговорщиков.

Да, ликовал в душе Михаил Глинский, торжествовал, все же сказал хотя и повелительно, но вполне спокойно:

- Исполняйте, панове, каждый свои обязанности и вместе готовьте королевские похороны.

Прошли похороны без каких-либо отклонений от установленного порядка: с великой торжественностью и столь великой печалью, которая в значительной степени была показной. Ясновельможные, поднаторевшие в придворных интригах, ловко прятали свои истинные мысли я чувства. Они даже организовали - уже по собственной инициативе - проводы королевской гвардии. Народу собрали видимо-невидимо, а музыканты королевского оркестра провожали гвардейцев до самых до ворот. Все было пристойно и выглядело дружелюбно, но стоило лишь последней сотне миновать ворота, как ясновельможные поспешили уединиться в пустующих королевских покоях.

- Что предпримем, панове? - первым спросил Станислав Кишка. - Схизматик схватит Сигизмунда, после примется за нас.

- Он не так глуп, чтобы поднять руку на законного наследника, - мудро рассудил Радзивилл-старший. - Он встретит нового короля, а мы - на обочине.

- Может, догнать его и ехать с ним? Долго ли оседлать коней да облачиться в парадные одежды?

- Он не звал нас с собой!

- А для чего нам его зов? Или мы не ясновельможные?

- Пустое, панове, - охладил спорящих Ян Заберезинский. - Достойно ли нам, ясновельможным, гоняться за схизматиком? Не унизим ли мы себя, подстраиваясь под него? Поступим так: если он встретит Сигизмунда с честью, мы выведем город на площадь у Ратуши, но повернем дело так, будто опасались ехать с дворовым марша л кой, поскольку получили донос о том, что он якобы готовит какие-то ковы[88]. И в самом деле, чего Ради он повел с собой всю гвардию? Для охраны наследника достаточно двух-трех сотен гвардейцев. Задумается Сигизмунд над этим фактом, если его умело преподнести.

- А если Глинский пленит Сигизмунда или прикончит его?!

- Не спешите, панове. Есть противодействие и на этот случай. Сейчас же посылайте гонцов в свои имения, пусть изготовится шляхта к походу в Краков. Если схизматик расправится с Сигизмундом, мы не отворим ему ворота. Городовая стража и та шляхта, что с нами, устоят несколько дней, пока подоспеет помощь. На этом все. Действовать будем быстро, но не явно. Тайность - наиважнейшее условие. На ворота я поставлю своих верных людей, чтобы никого не выпускали без моего дозволения: не доложил бы кто схизматику о нашем уговоре.

Глинский тем временем спокойно вел своих гвардейцев навстречу Сигизмунду Казимировичу, миновав десяток верст, остановился лагерем. По расчетам князя, наследник престола должен подойти к этому месту завтра к обеду.

Расчет оказался безошибочным. Высланные вперед дозорные в полдень прискакали с докладом:

- Едет!

- Строиться по парадному расчету! - приказал Глинский, и гвардейцы без лишней суеты встали всяк на свое место.

Показались первые всадники, по сравнению с гвардейцами, празднично одетыми, они выглядели убого. У Глинского воины на холеных, одинаковой масти конях, которые лихо гарцуют под дорогими седлами и расшитыми попонами, - любо-дорого поглядеть.

«Да, не богат великий князь Литовский. На скудном содержании был Сигизмунд у брата своего», - подумал князь.

За всадниками - коляска. Тоже средней руки. Гвардейцы вскинули парадные палаши в приветствии, Михаил Глинский спрыгнул с седла и пошагал навстречу коляске. Едва она остановилась и из открывшейся дверцы спустились ступени, князь припал на колено, сказал громко:

- Твоя гвардия, ваше величество, приветствует тебя от имени Речи Посполитой. Мы здесь ради твоей безопасности.

- Благодарю тебя, дворный маршалка, за заботу обо мне, - проговорил Сигизмунд растроганно и протянул Глинскому руку.

Крепко пожали они друг другу руки. А тут и стремянный князя поднес Глинскому саблю царевича Бату-Гирея.

- Прими от меня подарок - саблю Крымского царевича, - сказал Михаил Глинский, вновь преклонив колено. - Я разгромил четыре тумена крымцев, пленив даже одного из царевичей. Он в темнице ожидает твоего решения. Саблю же эту я вез в подарок твоему брату Александру, который вручил мне войско, чтобы заступить путь врагам. Я исполнил его волю и известил его об этом, послав наместника, но, увы, саблю как знак славной победы Речи Посполитой над татарами вручить твоему брату не успел. Я скорблю об этом и передаю ее в твои руки, как память о великих ратных делах короля Александра Казимировича, как наказ столь же достойно продолжать его дело.

Это уже были лишние слова - дворный маршалка, а осмеливается давать наказы!

«Ишь ты, велико самомнение. Дай срок, укорочу крылышки», - подумал Сигизмунд.

Хотел он спросить, отчего нет ясновельможных панов, но воздержался: можно будет спросить у них самих. Зачем опускаться до откровенного разговора с дворным маршалкой, пусть даже и князем почетного рода из бывших земель Киевской Руси?

К исходу дня я намерен въехать в Краков, - повелительно заговорил Сигизмунд. - Впереди - сотня, остальные - за моими слугами. Тебе, князь, следовать при экипаже.

Привычен для гвардейцев и эскорт. Они быстро заняли свои места в королевском поезде, но недоумевали, отчего новый король не уделил им никакого внимания. Мог бы хоть поздороваться. Однако разве произнесешь вслух то, о чем думается? Возьмет кто-либо из товарищей и донесет куда следует.

В Краков въехали в установленное Сигизмундом время. На улицах полно ликующего народа, а Ратушная площадь, та и вовсе битком. У самой Ратуши - ясновельможные паны. Все до одного. В праздничных нарядах, с покорно склоненными головами. Склонились ясновельможные в поклонах, к которым не привыкли (их поведение удивило и насторожило Глинского), и все же пересилили себя ради такого великого дня.

Сигизмунд Казимирович доволен. Помахал рукой толпе, отчего она пришла в неописуемый восторг, легким поклоном поздоровался с ясновельможными.

Вперед выступил Ян Заберезинский:

- Ясновельможные преклоняют колено, ваше величество, и клянутся быть верными короне и вам, король Речи Посполитой.

Его титул не такой - Сигизмунд наследует королевство Польское и великое княжество Литовское, - но лесть ясновельможного он принял благосклонно и решил именно его спросить, отчего не выехали они встречать будущего своего короля вместе с гвардейцами и дворным маршалкой? Но спрашивать надо не теперь, не прилюдно, такие вопросы лучше задавать наедине.

Позвал Сигизмунд Казимирович на аудиенцию Яна Заберезинского на следующее утро. Не стал хитрить, а сразу же задал интересующие его вопросы:

- Вы не выехали встречать своего нового короля. Почему? Недовольны, что именно я наследую трон? Вы думали о другом кандидате?

- Не мы, ваше величество, а князь Михаил Глинский. Мы приготовились исполнть свой долг с радостью, но нам стало известно о подготовке ковы схизматиком Глинским.

- Князя Михаила принял в лоно католической церкви Папа Римский, самолично, - недовольно перебил Заберезинского Сигизмунд Казимирович.

- Нам это известно, но ведомо и то, что он потакал ясене Александра - схизматке, упрямо уговаривал покойного короля построить для нее греческую церковь, открыто выступил против удаления от схизматки греческого священника и слуг греческого исповедания. Не наше бы противостояние, Александр Казимирович уступил бы ему. Когда бы мы оказались все вместе, он всех бы нас оковал или - что вполне ожидаемо от него - мог даже лишить жизней.

- Ого!

- Да, мой король. Он давно целится на трон. Учини допрос и убедишься в правоте моих слов. Мы, ясновельможные, постараемся представить свидетелей.

Сигизмунд Казимирович надолго задумался. Было даже похоже, что он ничего не ответит, приняв слова Заберезинского за клевету, за сговор. Заберезинский напружинился, лихорадочно ища новые клеветнические доводы, которые звучали бы убедительнее, но тут Сигизмунд, вздохнув горестно, заговорил:

- Согласен: полезно учинить розыск, но сделать я этого просто не смогу. Нет ни малейшего повода оковать князя. Он - победитель. Со времени Витовта Польша не одерживала столь знатной победы над татарами-разбойниками. Это - раз. Второе… Он исполнил свой долг дворного маршалки, выехав мне навстречу с королевской гвардией для моей охраны. Подобное - не осудительно. Третье… Правители большинства стран, да и Максимилиан-император не с восторгом воспримут арест князя Глинского. Его знают и уважают почти во всех королевских домах, он, если можно так выразиться даже вхож к ним. Князь непременно обратится к ним за помощью, доказывая свою невиновность. А через факты, ясновельможный пан, не перескочишь.

- Но разве то, что я говорю от имени всех ясновельможных, не факты? От их же имени я спрашиваю, нужен ли вам, ваше величество, такой слуга, который в удобный момент спихнет вас, законного короля, с трона? - С подчеркнутой обидой, звучавшей в голосе, Заберезинский перешел на привычный заносчивый тон, уже не «выкая» и дав слово больше никогда не унижаться. - Можешь, Сигизмунд, позвать всех ясновельможных, они как один подтвердят мои слова. Ты, мой король, опасаешься молвы сторонней, не опасаясь обиды тех, чьими усилиями ты сменил великокняжеский титул захудалой и нищей Литвы на королевский Великой Польши.

- Ты прав, ясновельможный, - сразу же попятился Сигизмунд Казимирович, - мне не нужна у трона темная лошадка, но я не могу взять под стражу князя Глинского, поскольку я предвижу, как поведут себя все королевские семьи Европы, как поведут себя гвардейцы и даже шляхта и жолнеры многих воеводств.

- Получив весть о готовящихся оковах, мы разослали гонцов во все воеводства, чтобы они собрали ратные силы для посылки в Краков. Мы не исключали того, что Глинский мог схватить тебя, Сигизмунд Казимирович, и тогда бы мы не открыли гвардии ворота. Отбиваться от натиска гвардейцев мы могли несколько дней, до подхода помощи.

- Так далеко зашло? И все же я не имею повода оковать князя Михаила Глинского и не сделаю этого. Нужно искать иной путь.

- Мы, ясновельможные, подумаем, ваше величество. Прошу аудиенции на завтрашнее утро. - Условились.

Готов совет у Заберезинского, он предвидел и возможную трусость Сигизмунда и его недоверие, поэтому продумал, что предложить наследнику при таком развитии событий, но не счел нужным все выпалить: пусть тот посчитает, что совет совместно выработают ясновельможные паны. Чтобы не возникло никакого подозрения, Заберезинский действительно собрал всех ясновельможных панов у себя дома на ужин. Весело прошла пирушка, ибо, еще перед тем как сесть за стол, он слово в слово пересказал разговор с Сигизмундом, не скрыл, с каким советом, от имени всех ясновельможных, пожалует к нему на аудиенцию.

- Великолепное решение! - в один голос воскликнули сразу почти все ясновельможные и тут же предложили отметить завтрашний успех.

Недаром поднимали они кубки за изворотливый ум Яна Заберезинского, продуманный им коварный план сработал без заминки.

Заберезинский позволил себе опоздать на несколько минут на встречу с королем, и тот с явным недовольством спросил:

- Никак не смогли найти нужного решения?

- Нашли.

- Так в чем же задержка?

- Я не сказал, что нашли вчера. Нашли его только что, вернее, ясновельможные только что согласились с моим предложением: повести дело так, чтобы князь Глинский сам покинул королевский двор.

- Любопытно.

- Покойный король вручил ему правление земское и государственное на время борьбы с нашествием татарским. Попроси, ваше величество, отчет о расходовании казенных денег на этот период. Полный отчет.

- Какой еще отчет? Какие расходы? Он все расходы, какие имел, покрыл с лихвой доставленными в казну трофеями.

- Именно. Поэтому требование отчитываться за расходы кровно обидят схизматика, и, если ты не отступишься от своего, он определенно решится на опрометчивый шаг.

- Принимаю с благодарностью твой совет и прошу тебя лично передать Михаилу Глинскому мое приглашение на беседу. Дружескую, - лукаво улыбнулся Сигизмунд.

Заберезинский напыжился от гордости, предвкушая, как будет выглядеть схизматик, когда он передаст ему слово короля, но решил прикинуться лисицей: с подчеркнутой почтительностью и показной завистью передавал ясновельможный просьбу Сигизмунда. Именно просьбу, а не повеление:

- Он особо уведомляет тебя, князь, что приглашает на дружескую беседу. Оцени это.

Однако Глинского на мякине не проведешь: он сразу же почувствовал неладное, а игру Заберезинского оценил как его победу. Проницательность князя и на этот раз его не подвела: король заговорил с ним вроде бы с мягкой доверительностью, но Глинский не позволил себе расслабиться, не допустил ни малейшей откровенности, которая могла бы пойти ему не на пользу. А король, будто и впрямь ничего не знающий, попросил Глинского подробно рассказать о победе над туменами крымцев, слушал со вниманием, когда же Михаил Львович закончил свое повествование, похвалил, как казалось, от чистого сердца.

- Ты, князь, достоин великой награды. Я подумаю над этим. Пока же прошу подготовить отчет о расходах казенных денег за то время, какое ты исполнял обязанности правителя. Мне это нужно, чтобы иметь полную картину о состоянии моей казны на день коронации.

Глинский не сразу понял, что с ним случилось, почувствовав и гнев, и страшную обиду за попранную честь, - какое-то время не мог выговорить ни слова, хотя пытался это сделать.

Сигизмунд Казимирович торжествовал. Влиятельнейший человек не только при дворе, но и во всей Польше в один миг повержен. Молодец Заберезинский, предложивший ловкий ход.

- Трофеи, Сигизмунд Казимирович, доставленные мною в казну, едва ли не превосходят всю ее прежнюю наличность. Как можно подозревать меня в казнокрадстве? - произнес напряженно князь, наконец-то обретя дар речи.

- Я не сказал: казнокрадство. Мне нужен полный отчет о твоих расходах, а также отчет о всех трофеях и о том, как они поделены.

Понял князь, что дальнейший разговор бесцелен, усилием воли заставил себя совершить положенный по этикету поклон и, круто повернувшись, покинул королевские покои.

Что делать дальше? Сразу же собраться уехать из Кракова в одно из своих имений или в Туров, в вотчину? Конечно, достойней попытаться одолеть своих недругов, оклеветавших его?!

«Потребую Суда чести!» - решил князь.

Свое требование Глинский изложил в довольно длинном прошении, адресованном Сигизмунду Казимировичу, на которое, по сложившемуся обычаю, король должен был ответить немедленно, но он молчал, будто никакого прошения о суде чести не получал. А через пару дней Глинскому через посланника напомнили о необходимости ускорить подготовку отчета.

«Не нужен я ему, это как ясный день. Но я нужен Польше!» - решил князь и следующим ранним утром покинул Краков, направившись в Венгрию, сопровождаемый большой свитой, чтобы придать своему визиту к брату Сигизмунда Владиславу солидность. Не попрошайкой едет Глинский - борцом за свою попранную княжескую честь.

Король Венгерский понял его, разделил оскорбленное чувство князя и не только написал письмо брату, но даже направил к нему внушительное посольство.

Увы, Сигизмунд Казимирович упрямо стоял на своем: отчет и никаких отступлений. Тогда Глинский решился покинуть двор короля Сигизмунда, все приготовил для отъезда. Казну же и то, что посчитал нужньм прихватить с собой, загодя отправил обозом. Предложил ехать с ним и братьям князьям Василию и Ивану. Иван Львович воспринял предложение брата и его поступок как должное:

- Верно, брат, решил отступиться от коварного Сигизмунда. Мы, Глинские, по роду своему не ниже Сигизмунда. Не ущербно бы тебе сидеть на королевском троне. Сигизмунд не понимает, что ли, этого?

- Понимает, оттого и желает избавиться от меня. Но, думаю, делает великую ошибку, сам горько пожалеет не единожды о неприязни ко мне. .

- Верно. Он заслуживает мести! Я, брат, с тобой! Михаил Львович улыбнулся в ответ - горяч Иван, слишком горяч, недаром его Мамаем прозвали. И все же верно он мыслит: отомстить Сигизмунду надлежит непременно, наотмашь ударить, чтобы знал княжескую руку. Удар этот нужно готовить с умом и без спешки. Совершенно иной разговор вышел с Василием Львовичем. Мягок он душой, к тому же еще и труслив.

- Я, конечно, поеду с тобой, Михаил, но все же хочу посоветовать тебе не делать рокового шага. Кроме нас, братьев, кто с тобой всегда заодно, у тебя есть еще и племянник Миша, в честь тебя названный, и твоя любимица Елена-сорванец[89]. О них подумай, прежде чем седлать коня ретивого. В Турове ли им расти и воспитываться либо в Кракове. По себе суди: ты провел молодость в Германии, отсюда и развитость твоя, не в пример другим.

- Прав ты, многое зависит от воспитания, но не последнее место отводи уму. Если его нет - и от воспитания толку чуть. Что же касается коня, считай, я его уже оседлал и расседлывать не стану. Если опасаешься ехать со мной, оставайся. Воля твоя. Думаю, мой оскорбитель Сигизмунд не лишит тебя своей милости. Но нужна ли знатному роду Глинских милость полунищего князя, интригами ясновельможных вскарабкавшегося на королевский трон? Вот в чем загвоздка.

- Ну, если ты поедешь, я не отстану, - уныло согласился Василий.

- Тогда так: все необходимое в дорогу и казну отсылайте с Иваном заранее. Сами, поочередно, покинете город без лишней огласки. Меня ждите в Клецке. Там у нас хорошая опора. Не забыли градоначальники да и простолюдины, что я спас их от разорения, пленения и даже смерти. Только предупредите, чтобы встречи мне не устраивали. Чем тише мы едем, тем спокойней. Да и подводить градоначальников не стоит: за пышную встречу мне Сигизмунд может разгневаться.

- Завтра же отправлю обоз. А когда следом, условимся с братом.

Глинский считал, что король не станет его преследовать, не решится послать погоню, боясь, как бы она не перешла на сторону князя, однако на всякий случай об отъезде не распространялся и даже своих стремянных и малый отряд шляхтичей, ему преданных, отправлял за городские ворота весь день по два-три человека. Сам же князь выехал перед самым закрытием ворот на ночь.

До Клецка ехали бодро, там остановился на несколько дней, дабы отдохнуть основательно перед новым броском. Вполне возможно, город и теперь бы встретил князя Михаила Глинского с торжественной пышностью, но раз он сам попросил не делать этого, ради чего дразнить Сигизмунда. Вдоволь попировав, братья, теперь уже все вместе, тронулись дальше. Пиры угнетали напоминанием о былой славе, о былом почете. Разве они такими были еще полгода назад?

Михаил Глинский проходил по тем самым местам, по тем дорогам, по каким он, главный воевода, вел войско Речи Посполитой громить крымцев-разбойников, и теперь этот путь торжества стал путем унижения и оскорбления - душа князя жаждала справедливой мести, он ехал молчаливо-сосредоточенный, обдумывая свои дальнейшие шаги. Будущее виделось в тумане, только одно князю было совершенно ясно: «Я не оставлю без внимания случившееся. Заставлю Сигизмунда пожалеть, что послушал он Заберезинского! Сурово отомщу и самому Заберезинскому!»

Поздней осенью, когда уже время от времени налетали белые мухи и дыхание зимы неотвратимо набирало силу, князь Андрей Старицкий с воеводой Хабар-Симским неспешно приближались к Москве, позволяя себе пережидать непогоду в усадьбах знакомцев. Все, что они в свое время предложили царю Василию Ивановичу, выполнили полностью со всем старанием. Работали они дружно, обсуждая вместе те или иные дополнения, какие вдруг требовала жизнь, и всегда находили лучшее, на их, конечно, взгляд, решение. В одном они разно мыслили: нужно ли извещать князя Дмитрия, их начальника, о вносимых изменениях? Воевода считал, что делать это обязательно, князь Андрей предпочитал не связывать себе руки ожиданием согласия брата.

- Пока в Москву гонец доскачет, пока князь Дмитрий обдумывать станет нами предложенное да пока обратно гонец скачет, пару недель, почитай, козе под хвост.

- А если взыщется?

- Возьму грех на свою душу.

Вроде бы больше не о чем речь вести, но когда дело доходило до следующего изменения утвержденного государем плана, подобные разговоры возникали вновь и вновь. И вот подошло время отчитываться о сделанном, а Хабар-Симский снова выразил сомнение:

- Погладят ли по головке? Мы довольно переиначили.

- Ничего не переиначили. Дополнили только, а это совсем иное дело.

- А что, если князь Дмитрий Иванович закапризничает? Он волей царя поставлен над нами, а мы - мимо него.

- И теперь мыслю обойти его стороной, пойду напрямую к Василию Ивановичу со своим словом.

- Ну, нет! Самовольничали вместе, а грудь тебе одному подставлять?! Так не пойдет. К тому же вдвоем убедительней, да и недовольство государя, если оно возникнет, на двоих поделим.

- Ладно, - согласился Андрей Иванович. - Надо подгадать так, чтобы нам въехать в Кремль к исходу послеобеденного сна. И сразу - к государю. По праву брата. Небось не откажет.

Так они и поступили.

Царь Василий Иванович встретил их радушно. Обнял брата, ответил малым поклоном на низкий поклон воеводы и удовлетворенно проговорил:

- Стало быть, выполнили задание? Ну, садитесь и докладывайте.

Доклад подробный начал Андрей Старицкий, а когда Дошел до тех изменений, какие они с Симским внесли по собственному уразумению, Василий Иванович стал особенно внимателен. Дослушав до конца, дал царь всему свои оценки.

- Что к Васильсурску дополнительно причалы поставили в затоне, да огородили их крепкой стеной - доброе дело. Иное все тоже одобряю, а вот насчет Ядрина сомневаюсь. Для чего близ его станицу поставили, взявши ее в городню? Не ополчим ли мы тем самым против себя Чебоксары?

- Дозволь, государь, слово молвить, - вмешался Хабар-Симский.

- Говори, коль слово имеешь в оправдание.

- Мы как рассудили: не только по проезжей дороге от Нижнего до устья Свияги ставить крепость, но и бока ее окрепостить есть нужда. К этому пришли, когда Сергач укрепляли. Нам даже местные людишки подобную мысль подбрасывали, объясняли, что боковые крепости не только отсекут чувашей и мордву, соберись они присоединиться к казанскому походу, но и защитят их, ежели воспротивятся те поддержать поход против России, а казанцы намерятся принудить их силой. Важно и другое: полон и обозы с награбленным отбивать неожиданными ударами с боков. Самих нукеров тревожить тоже не грешно станет. Неспокойность вражеская всегда на руку нам. С князьками же мы договора учинили. Мирно. Без нажима.

- Разумность видна. А как же князь Дмитрий отнесся?

- Никак, - ответил Андрей Иванович. - Он ни разу в Нижний не приезжал, а посылать гонцов по каждому пустяку в Москву, затем ждать его возвращения до морковкина заговенья, растянулось бы сооружение оборонительной линии. Разумно ли?

- И все же…

- Мы готовы понести наказание.

- Да, вы его заслуживаете. Только, как я понимаю, поступали вы в державных интересах, поэтому не взыщу за самовольство.

- Еще прошу тебя, государь, - вдохновившись, рискнул на просьбу князь Андрей, - не обойди вниманием меня и воеводу Симского, когда соберешь рать для похода на Казань. Мы с воеводой обдумывали, каким следует путем идти, куда загодя выслать огневой наряд, съестные запасы, пороха, ядер и дроби. Речную рать, мы еще полагаем, нужно изготовить, тоже загодя. Пунктом сбора установить Васильсурск.

- Не обойду. Даю слово. Только вот похода в ближайшее время не намечаю. Однако готовиться к нему стану сейчас же. Тебе, воевода, поручено готовить учаны и ладьи для речной рати, искать добрых вожей и все остальное, что надобно для рати по Волге.

Хабар-Симский, встав, низко поклонился и заверил:

- Устрою все ладом.

- Верю, потому и поручаю столь великое дело. Тебе ясе, князь, иное поручу, - обратился Василий Иванович к брату. - Важнее важного. Завтра с утра поговорим об этом, сейчас же ступайте по домам, побаньтесь с дороги, а вечером - ко мне, на трапезу, на ней и Дмитрий будет. Успокою его, если у него возникнет обида, что мимо него шмыгнули. Слукавлю, скажу, будто вы по моей воле ко мне на доклад пожаловали.

- Спасибо, брат, - поблагодарил Андрей. Оба гостя покинули царские палаты.

- Слава Богу, обошлось, - остался доволен Хабар-Симский.

С вдохновением он воспринял новое поручение царя и поклялся Андрею Старицкому:

- Уж я расстараюсь. Все ладом устрою. Комар носа не подточит. Не пожалеет государь, что доверил большое дело.

- А мне что поручит?

- Худого не жди. Важное что-либо. Непременно - важное.

- Не знаю. Может, не изменил обо мне мнения. Все как прежде относится: последыш-несмышленыш?

- Не унывай, князь, прежде времени. Лучше едем ко мне, будем в баньке париться.

- С удовольствием.

Ваня, она и есть баня. Она как рукой снимает все душевные невзгоды.

Бодрые и просветленные спустя некоторое время сидели Андрей Старицкий и воевода в трапезной царя всей России. Как всегда, Юрий и Дмитрий расположились по правую руку от него, Андрей-последыш - по левую, а Хабар-Симский на сей раз - левее князя Андрея. Это уже что-то значит, видно, признает старший брат его заслуги не ниже заслуг знатного воеводы.

Радушен и Дмитрий, ни одного косого или завистливого взгляда, да и словами не выразил недовольство тем, что обошли его, доложив о результатах работы сразу Василию Ивановичу, посчитав это даже лучше. Удачно пройдет оборонительная линия проверку временем, его имя все равно не забудется - ему почет, ибо он начальствовал над всем. Выявится изъян, с князя Дмитрия как с гуся вода: вот они, Андрей Старицкий и воевода Симский, накуролесили, вместо того чтобы твердо придерживаться намеченного, самовольничать принялись.

Князь же Андрей и не пытался задуматься над тем, отчего брат не упрекнул его за самовольство. Он был доволен отношением к себе Дмитрия и отдыхал душой, как бывало в детстве при живом отце, за семейной трапезой.

Теперь трапеза тоже, можно сказать, была семейная: все, кто сидел за многолюдным столом, состояли в родстве с их царской династией. Только один сторонний, но принятый на равных за заслуги перед отечеством - воевода Хабар-Симский.

Только после трапезы подступила было к Андрею Ивановичу тревога: какое поручит дело Василий? Достойное ли? Однако князь Старицкий моментально отмахнулся от тревожного чувства, слишком уж не хотелось ему расставаться с благодушием, царившим за трапезным столом весь вечер.

Утром Василий Иванович принял брата в уединенной палате. Никого при них. Поприветствовали друг друга, задали обычные вопросы о том, как почивалось. Наконец царь заговорил о деле.

- Я не счел нужным говорить о моем поручении при воеводе, хотя верю ему и вижу, что вы сдружились. И все же дело тебе предстоит скорее тайное, чем гласное, я очень ответственное. Думаю, лучше всего вести его до времени без всякой огласки. - Замолчал Василий Иванович на некоторое время, прикидывая, как повести дальнейший разговор, чтобы не обидеть Андрея. Брат все же. Хотя и последыш. Затем продолжил: - В Кракове - великий скандал. Князь Михаил Глинский повздорил с королем Сигизмундом Казимировичем и отъехал в свою родовую вотчину Тутов. Так вот, он предложил переметнуться под мою руку вместе со своей вотчиной.

- Так это же за Черниговом! Знатный прибыток. Предполагаю, что ты не отказал князю? - спросил Андрей.

- Не отказал. Но не в этом дело. Прежде чем писать ко мне, он послал письма с просьбами о помощи императору Максимилиану, штатгальтеру[90] Ордена Святой Марии Тевтонской графу Вильгельму Изенбергу, подлинному хозяину Ордена, и нескольким иным правителям. Как мне удалось сведать, все они высказали ему поддержку только на словах. Князь же Глинский горит желанием отомстить Сигизмунду за поруганную честь, хочет войны с ним, а воевода он от Бога. В юные годы Глинский служил у герцога Саксонского, который очень любил воевать. Князь достиг у него великой славы и пока он еще не проиграл ни одной битвы. Ни одной! Во всей Польше нет более удачливого, умного и храброго воеводы. Так вот, с его помощью я надеюсь одолеть Сигизмунда, вернуть в отчину мою все исконно русские земли, присвоенные ляхами и Литвой в тяжелую годину, когда мы стонали под татарами. Князь Михаил, как мне доносят, уже ополчает своих соратников, и он просит поддержки моей рати.

- Ты хочешь поручить мне эту рать?! - не сдерживая радости, воскликнул князь.

- В том-то и дело, что нет.

В один миг скуксился Андрей Иванович, и от брата не ускользнуло это резкое изменение, ему даже стало жалко младшенького, который так старается доказать, что достоин большего доверия, а больше того, чем он оказывает ему сейчас, и некуда. Ни Юрия, ни Дмитрия не пошлешь к Глинскому, они вполне могут испортить все дело, проявив небрежение.

- Ты, Андрей, зря обиделся. Никому, кроме тебя, не могу я доверить столь важное для нашего отечества дело. Князь Глинский весьма обидчив. Хотя корни его исходят от Ордынского князя, но давным-давно Глинские приняли православие и не отступаются от него. Из поколения в поколение. Сам он уважаем почти всеми королевскими семьями Европы. Глинский знает себе цену и не примет опеки. С ним тебе придется сдружиться, как сдружился ты с Хабаром-Симским. Тебе это посильно. Ни Юрий, ни Дмитрий не справятся. А послать кого-либо ниже знатностью к нему я не могу. Слишком много пользы может Глинский принести нам, обласкай я его да уважительно отнесись к его знатности. Так что не куксись, а восприми поручение мое как наиважнейшее.

- А кто поведет рать?

- Воеводы. Опытные. Чтобы тоже не ударить лицом в грязь. И не одним путем, а несколькими. Так поступал наш отец, оттого и выигрывал все сражения. Вполне возможно, я и сам поведу несколько полков к Смоленску. Нам его отбить у латынян весьма важно. Город-то наш - православный, а пока он в руках ляхов, он висит над нами грозовой тучей. Сколько можно с подобным мириться? Ну как?

- Ты же, Василий, знаешь: никогда, ни в мыслях, ни в словах, ни в поступках не перечу я тебе. Мое желание стяжать себе славу воеводы, но коль скоро ты велишь иное, я расстараюсь.

- Вот и ладно. Письмо к Михаилу Глинскому уже готово. Три сотни лучших мечебитцев из моего полка тоже готовы отправиться с тобой в путь. Определи сам день выезда. Одно прошу: не волынь.

- Я готов ехать хоть завтра.

- Согласен. Только не обессудь, проводов никаких не будет. Чем тише, тем лучше.

- Вполне понимаю.

Князь Андрей не лукавил. Ему и в самом деле было ясно, что ехать нужно скрытно, путь предстоит не только по своей земле, но и по литовской. Как ни выбирай дорогу, а границу с Литвой придется пересечь, затем несколько дней ехать по неприятельской земле. Это прежде Туров был русским княжеством. Впрочем, Глинские и по сей день считают себя русскими князьями, православными. Хотя сомнительно, рассуждал князь, чтобы Михаил Глинский не принял католичество, столь долго находясь при королевских дворах, исповедующих католичество. Однако это - пустое, а главное - как тихо-мирно проехать в Туров с тремя сотнями верховых? Не с боями же пробиваться?

Василий Иванович развеял опасения брата, объявив:

- Проводник у тебя будет наинадежнейший. Еще и для подстраховки пара. Так что тебе не придется самолично выбирать путь, ломая над этим голову.

- Тайные пути ему ведомы?

- Конечно. Не сомневайся. Положись на него полностью.

Проводник вел отряд уверенно, то выбирая прямоезжие дороги, то уводя мечебитцев на лесные, петлявшие по доступной только для всадников глухомани, в которой немудрено и заблудиться, но, несмотря на все, вывел отряд точно к слиянию Пути и Сожи.

- Дальше так: Гомель обойдем стороной, взяв напрямки на Припять. Выйдем на нее близ Мозыря. Дальше мой совет: не спешить. Послав вестника к Михаилу Глинскому, устроимся на глухой лесной поляне. Перегодим, пока из Турова нас встретят. Князю Глинскому видней: либо с ратью придет, либо без нее, сам-один с путными слугами и стремянными.

- Стоит ли ждать? - засомневался князь Андрей. - До Турова - рукой подать. Лесом близ берега Припяти пройдем, вряд ли кого встретим.

- Мне, князь Андрей, царь Василий Иванович поручил довести тебя, - твердо заговорил проводник, - бесшумно до Турова. Вот я и исполняю его волю, не надеясь на авось. Как думаешь, князь, не направил сюда Сигизмунд своих лазутчиков окольцевать вотчину мятежного Глинского? То-то. А угодить на глаза лазутчикам много ли хорошего. Ради чего мы тогда татями по чащобам и через болотины вон сколько дней шли?

Смысла спорить с проводником никакого не было, и князь Старицкий согласился, сказав лишь:

- Поступай по своему усмотрению. Один только совет: не сбегать ли в Туров тебе самому?

Я ждал этого слова, князь. Уговор такой: если через три дня я не вернусь и никакой вести от князя Глинского не поступит, иди тогда сам на Туров. Сбиться не собьешься, держись берега. Только не по нему самому, а чуток поодаль. Да разъезды шли вперед и сбоку, чтобы в засаду не угодить. Ухо держи востро. Особенно на переправах. На пути - два притока: Убороть и Ствига. Оба преодолимы без спешивания, но берега в лущинах. Для засад это удобное место. А за Ствигой вот он - Туров.

- Бог даст, воротишься жив-здоров.

- Надеюсь. Три дня с места не трогайся. Проводник покинул отряд, а сотники тут же к Андрею Старицкому:

- Ловко ли вот так, без огорода стоять? Окружай и бери голыми руками.

- Что предлагаете? Засечься?

- Да. Повалим деревья в кольцо, и любо-дорого.

- Береженого Бог бережет.

- Что верно, то верно. Кольцуемся.

Во вьюках и топоры, и пилы. Пошли они в дело, и через пару часов получился хороший оплот. Держи только на всякий случай нескольких наблюдателей.

Проводник воротился к обеду третьего дня, хмыкнул, увидя плотную засеку, но тут же похвалил сделанное без всякой насмешки:

- А что? Молодцом поступили. Разумно.

- Почему один?

- Не прост князь Глинский. Перстом лба не перешибешь. Завтра на большую охоту выезжает. Чтоб, значит, твоих детей боярских со своими смешать й ввести в Туров. Там у него столько шляхты! Не счесть. Готовится, похоже, к серьезной рати, не дожидаясь даже слова царя нашего, свет Василия Ивановича. Обрадовался несказанно, встретив меня. Когда же узнал, что брат царев везет письмо, и вовсе ноги под собой перестал чувствовать. Крикнул: «Седлать коней!» Тут же, верно, спохватился. Отменил приказ. Определил - лучше без лишней огласки встретить тебя, князь, посланца государя всей России. Дойдет в конце концов до Сигизмунда, что Василий Иванович взял под свою руку мятежного князя, но чем позже это случится, тем лучше для дела. Так что придется годить нам еще денек.

Действительно, на следующий день послышался далекий лай собак: начался гон зайцев. Но вместо того чтобы охоте приближаться к стану отряда, она, похоже, удалялась. Это весьма удивило князя Андрея, он даже подумал: «Не напутал ли чего проводник, указывая место отряда?»

Вскоре, однако, все прояснилось: к засаде подъехала пара всадников с вестью:

- Через малое время здесь будет князь Михаил Глинский. Нам же велено взять с собой пару сотен ваших ратников. Смешать их на охоте со своими.

Вроде бы рискованно, но князь Старицкий, хотя и с сомнением, все же исполнил просьбу посланцев Глинского. Проникся все-таки доверием к тому, что предпринимает князь Михаил Глинский. Когда же две сотни детей боярских покинули стан, Андрей Иванович, поразмыслив, повелел:

- Покидаем засеку. Теперь нам нет нужды укрываться от возможного неприятеля.

Едва успели собрать пожитки, закрепив их к седлам вьючных лошадей, и выехать на кольцо засеки, как увидели князя Глинского на буланом аргамаке, шедшем легким галопом. Осадив коня за пару десятков саженей, он легко спрыгнул с седла и направился к Андрею Ивановичу пеше, подчеркивая тем самым свое к нему уважение.

Друг другу поклонились они, руки пожали, й Глинский спросил:

- Берет ли государь Василий Иванович меня под свою руку?

- Берет. И готовит к походу рать. Вполне возможно, она уже выступила.

- Отменно. Думаю, не здесь быть основательному разговору. Теперь, князь, если есть желание, погоняем до вечера борзыми зайцев, затем уж - в мой дворец - на пир. Там будут и те можновладцы, кто взял мою сторону против Сигизмунда. А поутру - уединимся, и письмо государево почитаем, и определим, как действовать будем.

- Принимается.

- Тогда - вперед.

Князь Андрей не очень-то любил охоту на зайцев - не интересно. Взяли борзые след и гонят, им в помощь пускают гончих, вот они несутся по следу до тех самых пор, пока не схватят добычи. Ничего не происходит на глазах. Только лай то приближается, то удаляется. Стой на поляне, пока к ногам твоим доезжачий не бросят затравленного и основательно помятого зайца. То ли дело - соколиная охота! Душа замирает, когда смотришь, как бьет сокол громадину лебедя либо журавля. Но особо захватывает, когда следишь, как сокол состязается в скорости с чирками. Соколиная охота - настоящая охота. Однако теперь не до любимой охоты. Ратное поле ждет.

Охоту закончили быстро. Не войдя в раж. Главное сделано: дети боярские царева полка вошли в город, смешавшись со шляхтичами, коих нарядил Михаил Глинский. Именно - нарядил, как понял Андрей Иванович, въехав в город, который был полон вооруженными шляхтичами.

«Да, не беспомощный проситель, - заключил Андрей Старицкий. - Готовится и сам к войне. Не шуточной, похоже».

На пиру, который ждал их во дворце княжеском, тоже людно, хотя ниже сотника за столом никого не было. Тосты откровенные: против короля, в поддержку справедливой мести оскорбленного князя Глинского.

Андрей Иванович ждал, что хозяин хотя бы словом обмолвится о нем и о грядущей помощи из России, но Михаил Глинский, посадив его рядом с собой во главе стола, лишь сказал единожды:

- Панове, это мой гость. Мы старые с ним приятели.

Слукавил, не моргнув глазом, ибо они до этого ни разу не виделись и вряд ли вообще знали о существовании руг друга.

«Не верит даже собравшимся за единым столом», - подумал царев посланник. Впрочем, поразмыслив, Андрей Иванович сделал для себя определенный вывод: не сем он не доверяет, но подозревает, что среди взявших его сторону определенно есть соглядатай, а то и не один, разве совсем без пригляда оставит Сигизмунд взбунтовавшегося князя?

Трапеза была тоже не слишком долгая. Только она начала входить в хмельную необузданность, в бахвальство, послышались за столом разговоры о том, что теперь не сносить Сигизмунду головы и свершат эту кару они - герои из героев, как князь Глинский поднялся с кубком в руке.

- Мой гость устал с дороги, - сказал Глинский. - Мы могли бы, отпустив его, продолжить пир, но разве это будет по законам гостеприимства? Поэтому, панове, осушим кубки за наши успехи, за наше здоровье, за здоровье гостя и отправимся на покой.

Когда князь Андрей вошел в отведенную ему опочивальню, он почувствовал такую усталость, что даже раздеваться ему не хотелось, сел бы вот в это просторное кресло и отрешился бы от всего. Но разве позволишь себе подобную вольность при постельничем, который стоит рядом с канделябром в руке. Разоблачился и едва опустил голову на пуховую подушку, как тут же уплыл в сон.

Утром его не будили, сам проснулся довольно рано, так ему во всяком случае показалось, но когда он вышел на крыльцо отведенного ему терема, понял: он - засоня. Двор уже жил полной жизнью.

- Князь Михаил Глинский ждет тебя на завтрак, - с поклоном известил слуга княжеский, и Андрей Иванович невольно спросил:

- Давно?

- Наш князь встает раньше солнца.

То ли упрек, то ли просто так, для сведения сказано, не ясно. «Впрочем, важна ли такая мелочь?» - подумал гость и приказал слуге:

- Веди к князю Михаилу.

Однако тот, к недоумению князя Андрея, привел его не в трапезную, а в просторную комнату с большим круглым столом в центре. Вместо яств на столе была разостлана карта польских и литовских земель.

- Обсудим перед завтраком мои планы, ты поведаешь мне замыслы царя Василия Ивановича, брата твоего, кои он не доверил письму, а уж после того со спокойной душой направимся в трапезную. Как, князь Андрей, не возражаешь?

- Нет, конечно.

- Мой замысел таков. Вот гляди. Выходим мы с теми, кто сейчас под моей рукой - а это тысяч пять, - под Гродно. Там, как меня известили мои сторонники, ясновельможный пан Заберезинский забавляется с панночками в своем увеселительном доме, как он называет свой дворец, поставленный недалеко от Гродно. Этот дворец остаточно укреплен, нам его надо взять, и лучше взять хитростью. Хозяина пленим.

Глинский не осмелился сказать, что собирается захватить Заберезинского, лишить его жизни. Следует начале приглядеться к брату московского царя, понять, что он за человек, и только тогда решить, перейти и на полную доверительность или играть с ним в кошки-мышки.

- Путь наш таков, - продолжал Глинский, - выходим мы на Пинскую дорогу, у Луненца сворачиваем на Барановичи - дорога там ухоженная, а оттуда через Волковыск и Мосты - на Гродно. Пленив Заберезинского, идем на Мозырь. Крепость эта обещала отворить ворота без боя. Туда, к Мозырю, станут подходить шляхетские отряды со всех воеводств. Поддержать меня обещали многие. Дальше действовать я стану исходя из того, сколько своей рати и по какому пути пошлет ее государь российский. Как, на твой взгляд, мой умысел? Я понимаю, нам с тобой, князь Андрей Иванович, двумя головами одну думку думать, вместе принимать и все решения.

- Верно. Именно такой наказ дал мне царь всей России Василий Иванович. Но пока из сказанного тобой, князь Михаил, мне понятно не все. Могу ли я спросить о непонятном, чтобы не вслепую поддакивать или отвергать?

- В этом, считаю, суть нашего равенства.

- Чего ради нужно пленить Заберезинского? Не разумней ли идти сразу на Мозырь. А то на Гродно пойдем, потом вновь назад весь путь, да еще с гаком?

- С ратных позиций ты совершенно прав. Но не плени я Заберезинского, кто меня поддержит? Под мою руку идет шляхта не во вред Польше, а ради восстановления моей попранной чести. Долгий об этом рассказ. Ну, да ладно. Не утаю ничего.

Он и в самом деле не скрыл ничего случившегося в Лиде, а затем в Кракове, не утаил даже своих мыслей о захвате трона, заключил же рассказ еще большим откровением, весьма огорошив этим князя Андрея:

- Шляхта видит во мне оскорбленного воеводу-удачника. Цель ее либо добиться извинения Сигизмунда и отмены своего распоряжения об отчете, либо сбора Суда чести. Поэтому я и начинаю с Заберезинского, того, кто оклеветал меня перед королем.

- Стоило ли ради этого просить царя принять тебя в подданство? Распря внутренняя, и я не вижу нужды России вмешиваться в нее. Думаю, надо бы послать мне гонца к Василию Ивановичу, изложив ему свое мнение на происходящее…

- Я сказал о шляхте, а не о себе. Мною в первую очередь руководит месть, скажу это откровенно, однако не только она. Попрание моей чести открыло мне глаза на многое, что прежде проходило мимо меня. Если меня, не выскочку, а князя с глубокими корнями знатности, удачливого воеводу - я более двадцати раз бил татар, спасая польско-литовские земли от полного разорения, не проиграл ни одной битвы, - оскорбляет какой-то Ягеллоц, ничем не блещущий, если ко мне холодно относятся ясновельможные, называя за глаза схизматиком и даже оклеветав, дабы избавиться от меня, то как притесняют тех, у кого не соль великие заслуги перед Речью Посполитой, кто менее знатен? И вот… поставил я себя на место сотен и даже тысяч людей, знатных и не очень, торговцев и черни, гулящих, кои исповедуют православие, и ужаснулся: жестокое, повседневное притеснение! Стоном стонут православные в Литве и Польше! Стоном!

Он вздохнул так горестно, что не поверить в его переживания было просто невозможно.

- Король Александр Казимирович, казалось бы, ценил меня и как советника и особенно как воеводу, но сколько я ему не подсказывал, чтобы он исполнил в полной мере брачного договора, построил греческую церковь для супруги своей, дочери Ивана Великого, сестры твоей и великого князя Московского, нынешнего государя всей России Василия Ивановича, он отделывался только обещаниями. Не мог пойти против воли ясновельможных. По их же требованию отправил в Россию всех слуг и служанок королевы, кто, как и она, исповедовал православие. Сделал это в нарушение договора. А разве это пошло на пользу королевству? Нет. И вообще, чего он добился. Уступив единожды, полностью попал под пяту ясновельможных, ими руководят не интересы страны, а свои - корыстные. Они сжили Александра Казимировича со света, посадили на трон более им послушного и не ошиблись. Сигизмунд слился с ними в единое целое, не погнушался даже коварства. Так что, князь Андрей Иванович, это далеко распря не внутренняя. Моя цель - вернуть земли, искони принадлежавшие России. А разве не такая же цель у брата твоего Василия Ивановича, у тебя, у бояр и дворян московских? Твое желание есть и у сотен тысяч православных, которые мечтают воссоединиться со своей православной отчизной.

- Выходит, шляхта не знает о твоих истинных замыслах? Получается, ты поводырь слепых?

- Суди, князь, как хочешь. Я же не вижу ничего из ряда вон выходящего в своих поступках. Пусть шляхта Думает, что ей заблагорассудится. Я-то знаю их желания. Они пришли ко мне под предлогом защиты моей чести, на самом же деле ради хорошего жалованья и надежды поживиться за счет трофеев, то есть, говоря откровенно, за счет грабежа. Вот мы и играем друг с другом в поддавки.

Противоречивое чувство охватило князя Андрея. Покоряет в Глинском его откровенность, какая мало предположительна при первом, шапочном, знакомстве, так душу распахнуть можно только будучи уверенным в себе, в правоте своей от начала и до конца. Виделась в исповеди князя и его дальновидность, взвешенность каждого своего шага, что невольно вызывало уважение. Но обман съехавшихся к нему ради защиты его чести, не кощунство ли? Тем более что это кощунство не случайное, по недогляду или недомыслию, слепое, вызванное вспышкой гнева и ненависти, а вполне осмысленное - такое нельзя не осуждать.

Глинский понял состояние молодого князя, не искушенного в серьезной борьбе, ему даже захотелось поведать гостю заповедные секреты, какие не известны не имеющим власть, но, поразмыслив, сделал вывод: «Не поймет и не оценит. Придет этому свое время».

- Может, не станем отвлекаться на зряшное, перейдем к делу?! - попросил Глинский князя Андрея.

- Хорошо.

- Какую рать и какими путями пошлет или уже послал царь Василий Иванович на Литву?

- Государь велел на словах передать тебе следующее: верхнеокские князья, при отце нашем перешедшие под руку государей российских, Шемякин, Одоевский, Трубецкой и Воротынский выйдут на Березину, дабы воевать Минск и даже Вильно. Рать из Новгорода и Пскова выйдет к Орше. Ее воеводы - боярин Яков Захарьевич и князь Даниил Щеня. И еще пойдет рать на Смоленск. Скорее всего поведет ее сам государь Василий Иванович.

- Достойно. И рати в достатке, и воеводы, насколько мне известно, знатные в сечах. Поставим на колени Сигизмунда. Пока же, как я уже предлагал, идем в Гродно. За Яном Заберезинским.

Сборы шумные: шляхта - не дети боярские, скромные в сборах и отчаянные в сечах, любит покрасоваться не только перед сечей, но даже перед походом. С палашами и саблями шляхтичи не расстаются ни на миг. Это их привилегия, их гордость. Чуть что, хватаются за эфес, готовые защитить свою честь, хотя никто всерьез на нее не собирается покушаться. Обнажают сабли они, правда, весьма редко и то в хмельных спорах меж собой, больше бахвалятся, демонстрируя свою готовность с оружием в руках доказывать свою правоту, но больше горячо спорят, чем скрещивают сабли.

Князю Андрею Старицкому казалось, что сотники, а тем более высшие военачальники должны останавливать шляхтичей, ведь, по его разумению, поход более тайный, чем явный, но никто не обращал внимания на бахвалящуюся шляхту, будто все шло путем. «Не стану вмешиваться. Им видней, как себя вести», - решил он.

Вот, наконец, выезд. Шляхтичей словно подменили. Ни слова лишнего. Только короткие приказы, и их четкое исполнение. В дозоры уходили шляхтичи на рысях и словно с радостью, будто ждет их впереди манна небесная. Доклады после смены дозоров тоже короткие и четкие. Вот тебе и вольница. Выходит, всему свое время.

Дети боярские царева полка, которые равны шляхтичам, да и дворяне никогда не позволят себе подобной вольницы - они строги к себе и в походе, и в повседневности. Считается, раз ты ратник, то непременно обязан быть строгим и четким. Всегда.

Где разумность? Трудно судить человеку, привыкшему к своему укладу жизни, к свое нравственности. Чужое удивляет и даже вызывает неприятие.

Андрей Старицкий и Михаил Глинский ехали стремя в стремя. Впереди пара сотен шляхтичей, позади - дети боярские, все три сотни. В дозоры из царева полка никого не наряжали. Их урок - прикрыть собой воевод, случись неожиданное нападение из засады. Они готовы к этому, не расслабляются ни на миг.

До самых Барановичей ехали по проезжей дороге, обгоняя купеческие обозы и одиночные крестьянские повозки, но в Барановичи не стали въезжать, обошли крепость стороной и, повернув на Гродно, двинулись дальше татями: глухими лесными тропами. Забирались иной раз в такую глухомань, как князю Андрею казалось, вовек из нее не выбраться. Однако Глинский был совершенно спокоен, верил проводнику, который обещал вывести рать точно к замку Заберезинского.

На очередном привале проводник доложил Глинскому:

- До замка ясновельможного всего полдня пути. Тут уже можно встретить его охотников, заготовителей дров, грибников и ягодников.

- Станем всех их задерживать.

- Не стоит, князь. Не вернется в урочный час холоп, не нарядит ли управляющий поиск?

- И то верно.

- Поостеречься не мешает, чтоб не загубить удачное начало.

- У тебя есть предложение?

- Да. Тебе самому и соратнику твоему стан раскинуть, подойдя немного поближе. Во дворец отряди сотни две, может, три, но никак не больше.

- Думаешь, у Заберезинского шляхтичей мало?

- Не думаю. Но разве обязательно дворец с боем брать? Ты лучше, пан воевода, подумай, как хитростью его одолеть. Ловок ты в таких задумках хитрых.

Глинский и сам понимал, что, если дойдет до боя, не миновать изрядных потерь, а это изменит настроение шляхты. Победа малой кровью, а еще лучше и вовсе бескровная, вот что ему нужно. Удастся такое, смело можно будет продолжать начатое дело.

- А что, если ночью? Неожиданно? - как бы ненароком спросил князь Андрей. - Мол, вестник от короля или еще от кого, это вам видней. Ворота отворят впустить, а дальше - ловкости слово. Дети боярские смышлены в таких делах.

- Шляхтичи тоже не промах, - добавил сразу же Глинский, но затем сказал удовлетворенно: - Я тоже о ночи подумал, но игра под гонца - великолепно. Так и поступим, однако пошлем только сотню. Ты из своих полсотни отбери, я - из своих. Над ними, не обессудь, князь, поставлю я своего, тысяцкого. А гонца королевского изобразит проводник. Согласен ли, князь Андрей Иванович?

- Конечно.

- Тогда завтра в ночь и исполним задуманное. Главное в успехе - подобраться бесшумно к стене у самых ворот, чтобы стража ничего не услышала и не заметила бы. Тут и ловкая игра проводника не менее важна, и не только она. Ведь ворота настежь не распахнутся, стражники приоткроют их, чтобы прошмыгнул гонец, и тут же - на засов. Успеют ли свое дело сделать шляхтичи и дети боярские, вот в чем вопрос.

- Рисковать нельзя, - раздумчиво проговорил Глинский. - Никак нельзя. Все до самой мелочи нужно взвесить.

- А не позвать ли тысяцкого и командиров полусотни?

- Позовем. Еще и проводника позовем.

Совет, однако, закончился по сути дела и не начавшись. Едва князь Глинский стал высказывать свои сомнения, как раздался голос проводника:

- А почему, пан воевода, гонец должен скакать от короля без путных слуг? Без охраны? Может, у меня важная бумага в кошеле?

- Ишь ты, ловко! Двоих тебе в помощь отрядим. Чтоб без всяких подозрений.

- Пяток бы?

- Нет. Только двоих, но таких, что и десяток заменят. На этом совет закончился, одобрив и предложение тысяцкого.

- Хорошо бы, паны князья, вы самолично благословили сотню. Все бы почувствовали особую важность им порученного, - сказал он.

- Как, князь Андрей, - спросил Старицкого Михаил Львович, - есть в этом разумность?

- Конечно. Соберем всю сотню вместе и поочередно скажем каждый свое слово.

Под вечер следующего дня сотня построилась на просторной лесной поляне, где князья-воеводы по выбору проводника устроили стан. Кони - в поводу. Отдельно от строя - проводник на белом аргамаке. Обочь его два ратника на вороных. Со смыслом подобраны масти. Белого коня издали видно, привлечет он внимание стражи, дежурящей на надвратной вышке, а «слуги» пусть не бросаются в глаза.

Князь Андрей оценил разумность проводника и, похвалив его, начал наставлять детей боярских:

- Татями подбираться под стену, чтобы даже травинка не шелохнулась. А когда откроются ворота, не зевать, долго открытыми их держать не станут, а потому и рывок должен быть молниеносный. Когда же завладеете воротами, сразу пусть вам коней подают. Отработайте знак особый, да такой, чтоб дворцовую стражу не всполошить. Дальше на конях ловчее действовать в самом замке. Да шляхтичей не сторонитесь. Они замок знают, все пути им ведомы. Усекли?

- Как же иначе? Понимаем небось, как важно, чтобы без крови все обошлось.

- Вот и ладно.

У князя Михаила Глинского речь своя:

- Воротников[91] и стражу дворцовую разоружить, избегая крови. Смену и резерв запереть в казармах, где они спят. Это нужно сделать в первую очередь, сразу же отрядив для этого десятку. Больше к ним никаких мер не принимать. Слуг ни одного пальцем не трогать. Самого пана Заберезинского схватить и в чем есть, хоть в исподнем, вести сюда. Если кто из можновладцев в гостях - тоже сюда к нам доставить. С рассветом можете заняться самим дворцом. Остальные пойдут к вам на помощь. Ничего не оставим. Это будет наш первый боевой трофей.

- Пан воевода, а как с подвластными землями панскими?

- Пройдемся и по ним.

Андрей Старицкий хотел было возразить, что вряд ли стоит тревожить хлебопашцев и скотоводов, купцов и ремесленников, но снова урезонил себя: «В чужой монастырь со своим уставом соваться не гоже».

Сотня ушла тихо-тихо. Хотя и не намеревались шляхтичи и дети боярские подъезжать на конях близко к стенам дворца, но по совету проводника копыта коней все равно наспех замотали толстым войлоком.

- Чуткое ухо за версту услышит конский топот, копыт-то целых четыре сотни, - наставлял проводник.

Ушла сотня, а дальше что? Чем заняться? Тревожное ожидание обрело полную власть. А спустя некоторое время еще все невольно стали прислушиваться, не раздастся ли выстрел из рушницы, не заговорят ли следом за первым и другие? Если произойдет это, то, стало быть, замысел бескровной мести провален.

Идет время, а тишину ничто не нарушает. Устали Молчать князья, заговорили меж собой вполголоса. И хотя с этой поляны до замка Заберезинского даже истошный крик вряд ли долетит, но так уж устроен человек, он даже не замечает, что, поддавшись настроению, ведет себя по меньшей мере смешно.

В такие минуты еще больше тянет на доверительность, на полную откровенность. На ничем не обоснованную откровенность.

Вроде бы Глинский еще не успел даже и горсти соли съесть со своим новым товарищем, а надо же - заговорил о том, в чем даже своим братьям не открывался до поры.

- Я, может, не пойду под руку Василия Ивановича.

- Тогда чего ради вся эта морока?

- Не морока, дорогой князь, а война. Для пользы России. То, что я говорил тебе о своей цели, - истинная правда. Но есть одно обстоятельство, которое может все изменить. Нет-нет, я исполню обещанное. Честь для меня выше всего. А вот когда Сигизмунд вынужден будет просить мира, позорного для себя, тогда мое будущее может пойти по иному руслу.

- Трон короля?

- Нет. Разве я похож на захватчика? Я уже тебе, князь, говорил прежде, что мог бы сразу, как вернулся в Краков со щитом, объявить себя королем. Признаюсь, не отказался бы, если предложил бы мне сейм. Но захват… Нет, на такое я не способен. Тут дело совершенно иное. Давно полюбилась мне княгиня Анастасья, супруга князя Киевского Олельковича. Давно. Теперь она - вдова. Прежде, еще при жизни короля Александра Казимировича, она давала мне надежду. Уже уговаривались об обручении. Я собирался испросить у короля Александра благословения на женитьбу и княжение в Киеве, и он, я вполне уверен, не отказал бы мне. Помешало сделать это нашествие крымцев. Когда же я, разбив их, воротился ко дворцу, король перед самым моим въездом в Краков почил в Возе. Теперь я решил без ведома Сигизмунда сесть на Киевское княжение, если согласится идти со мной под венец вдовствующая княгиня Анастасья. Послание с таким предложением я ей послал.

- Не испортит ли все дело ссора с королем? Вдруг не захочет княгиня связать свою жизнь с изменившим Польской короне?

- Отчего у тебя такое сомнение?

- Побоится второй раз остаться вдовой.

- Возможно, ты прав. Что ж, подождем, не теряя надежды.

- У тебя какая-никакая светится впереди надежда, а у меня? Только дворовые девы. Красивы они донельзя, милы, ласковы, но от них не будет продолжения рода.

- Что? Василий Иванович не велит жениться?

- Да. Всем нам, троим своим братьям, запретил обзаводиться семьями. И причина, на мой взгляд, одна: великая княгиня царица Соломония бесплодна.

- Опасается, что трон унаследует не его сын? А может, побаивается вас, братьев. Вы к престолу руки потянете. Есть в этом его запрете резон. Любой король точно так же поступил бы, впрочем, так и поступают.

Помолчали, наслаждаясь покойной ночной тишиной, каждый думал о своем. И вдруг Глинский сказал неожиданно грустно и очень твердо:

- Обещаю, если удача не отвернется от нас, пособить твоему неустройству.

И снова - тихо. Долго. Томительно долго. Ни выстрелов не слышно со стороны дворца Заберезинского, ни вестника оттуда нет. Молчат князья, каждый в душе начинает беспокоиться, но вслух временят говорить роковое слово: неудача.

Наконец услышали едва уловимый топот коня. Приближается звук быстро, с каждой минутой обретая громкость. И вот - осадил коня радостный шляхтич у шатров княжеских, возле которых они коротали ночное время, и, еще не спрыгнув с коня, крикнул:

- Полный успех!

Взметнулись князья, не тая радости. Михаил Глинский торопит принесшего радостную весть: Давай все подробно.

Завладели воротами. Заперли шляхту. Разоружили тех, кто в караулах. Панов ведут сюда. Пеше. В исподнем.

Все это называется «со всеми подробностями». Ну, да ладно. Дело сделано, чего теперь языки чесать. Спросил:

- Много ли панов?

- Тысяцкий велел сказать, что полная дюжина.

- Странно, - невольно вырвалось у Глинского, но он тут же изменил тон и продолжил уверенно-начальственно: - Спасибо за добрую весть. От меня - пять злотых. Сейчас же скачи обратно и передай наше с князем слово: до рассвета, как уговорено было раньше, никаких действий не предпринимать. Дворцом Заберезинского займемся днем, и не только дворцом, но и всеми подвластными ясновельможному поселениями. - И к князю Старицкому: - Не возражаешь, Андрей Иванович?

- Нет. Не возражаю.

Когда вестник ускакал к замку, Глинский снова проговорил недоуменно:

- Странно…

- В чем странность, князь?

- У него в гостях князья Дмитрий Жизерский, Иван Озерецкий и Андрей Лукомский. Мои друзья. Они извещали, что кроме них никого у ясновельможного нет.

- Ну и что? Приехали после присланной тебе вести.

- В том-то и дело. Неужели Заберезинский пронюхал что-либо о моих замыслах? Хорошо, что мы опередили его. Ладно, что гадать, сейчас их приведут, все и выпытаем.

Не чрезмерны ли надежды?

Захваченных панов специально вели через буреломы, оттого не так скоро предстали они перед князьями. Уже начало рассветать, когда изодранных, исцарапанных пленников вывели на поляну.

- Факелы! - повелел слугам Глинский. - И побольше!

Он желал осветить свое торжество как можно ярче. Глянуть в свете факелов, а не в робком, еще не набравшем силу рассвете в испуганные глаза своего врага, так круто изменившего его, князя, жизнь.

Увы, у Яна Заберезинского в глазах не было ни капли испуга. Обычная надменность. И такая уверенность, будто не он пленен и не над ним свершится справедливый суд, а он и есть хозяин положения.

- Ну, что, ясновельможный, раскаиваешься? - спросил Глинский пленника. - Напишешь подробно королю Сигизмунду Казимировичу, как оболгал ты меня и почему это сделал?

- Нет! Я успел послать королю гонца, и недолго тебе осталось бунтовать! Погляжу, как ты заговоришь, оказавшись в оковах! Что станешь отвечать на мои вопросы!

- Твоих вопросов не будет! - сквозь зубы процедил князь. Желваки его ожгутились. Глаза пылали гневом. Забыл он, что хотел выяснить у Заберезинского, и, повернувшись к своему стремянному, донельзя преданному князю, приказал: - Обезглавь его!

Пан Заберезинский, видимо, даже не успел осмыслить услышанного, как голова его шлепнулась на траву.

Только теперь страх обуял остальных пленников. Даже верных друзей Михаила Глинского: что, если он не учтет дружбы, избавляясь от свидетелей? А князь торжествовал.

- Для вас определю тот же путь, пакостники! Впрочем, - сделав малую паузу, обратился он к своим сторонникам, - князь Жизерский, князь Озерецкий, князь Лукомский, вы свободны. Выбор ваш: встанете под стяг чести и справедливости или разъедетесь по своим вотчинам - неволить не стану.

Князья молча встали рядом с Глинским и Андреем Старицким.

- А этих, - Михаил Глинский взял у шляхтича факел и осветил лицо каждого из пленников, внимательно в них вглядываясь, и лишь после этого закончил, - этих трусливых пакостников чтобы я больше никогда не видел. И никто не видел!

Шляхтичи понимающе выхватили сабли, но Глинский остановил их.

- Нет! Чести много. В болото их. Живыми. Пусть захлебываются грязью. Достойный конец их грязной жизни. И никаких следов после них не останется.

Когда совсем рассвело, Глинский велел построить свой отряд и детей боярских.

- Несколько дней даю полного отдыха во дворце обезглавленного Заберезинского. Все добро, вся казна - ваша добыча. Поделим по-братски. Одно запрещаю: обижать прислугу. Особенно панночек. Строго накажу ослушавшихся.

Князь Андрей вполне согласился с этим распоряжением и повторил его для своих ратников, но совсем неожиданно из строя прозвучал вопрос:

- А если по доброй воле? По желанию если?

Князья Андрей и Михаил переглянулись. Они поняли друг друга: можно пойти навстречу воинам. Андрей Иванович ответил за двоих:

- Без насильства если, чего же худого в этом? Глинский перевел и вопрос и ответ шляхтичам, лица которых осветила довольная улыбка.

Во дворце Андрею Старицкому отвели покои и опочивальню самого пана Заберезинского, и внимание Михаила Глинского гость вполне оценил. Его не обременяли никакими заботами, преподнесли в дар парадные доспехи ясновельможного, а еще более дорогие вручили для передачи царю Василию Ивановичу. Не забыли князю Андрею сообщить и о том, какая доля добычи досталась детям боярским царева полка.

- Спасибо за щедрость, - поблагодарил Андрей Иванович Глинского, в ответ же услышал новое откровение:

- Щедрость? Не то слово. Пусть шляхта поймет, как я уважаю русских, мою могучую поддержку. А ты, князь, настоящую щедрость узнаешь в опочивальне. А сейчас - на пир.

Столы для пира были установлены во дворе, и за них сели вперемешку, как равные, начальники и подчиненные. Даже князьям не приготовили отдельного стола. Для Андрея Старицкого это было очень непривычно, только он и на этот раз решил: «Не гоже в чужой монастырь входить со своим уставом».

Пировали долго и очень весело. Да и как же иначе: без единого раненого обошлось, и каждому привалило великое богатство, а завтра на подвластной Заберезинскому земле ждут их новые, не менее весомые трофеи.

Вот наконец пир окончен. Андрея Ивановича в отведенные ему покои проводил постельничий пана Заберезинского, но не стал самолично помогать гостю снять сапоги и раздеться, а, стараясь выговаривать каждое слово четко, чтобы пан князь хорошо его понял, попросил повременить с раздеванием и удалился за дверь.

Тут же, не успела затвориться дверь, в покои впорхнула панночка. Совсем юная. Вернее, едва начавшая формироваться девочка. Проворковала с игривым хохотком:

- Пану князю нужно раздеваться.

Не успел Андрей Иванович разинуть рот, чтобы поперечить панночке, как она ловко начала исполнять привычное для нее дело, вовсе не стесняясь и не робея. Время от времени, вроде б невзначай, она нежно поглаживала его оголившееся тело. Это возбуждало. Подумалось князю: «Не эта ли обещанная Михаилом Львовичем щедрость? Но не слишком ли юна?»

Панночка тем временем стянула с него сапоги и, освободив князя от верхней одежды, принялась за исподнее. Андрей Иванович хотел сказать, что он и сам не без рук, но промолчал, найдя оправдание: «В чужой монастырь можно ли со своим уставом?»

Исполнив порученное, панночка томно провела ручонкой по мускулистой груди Андрея Ивановича и, лукаво зыркнув в его очи, крутнулась веретеном к кровати. Откинула мягкий полог, взбила подушки, проворковала:

- Князь может лечь и ждать.

Кого? Чуть не вырвался у него вопрос, но он послушно лег. Не очень долго пришлось ждать. Дверь мягко приоткрылась, и в комнату вплыла белой лебедушкой дева-краса. Вот она - настоящая щедрость. Павой подошла к кровати и грациозно опустила свое легкое одеяние на ковер.

«Ловкий маневр. Очень ловкий».

Утром, когда наступило время вставать, услышал князь признание:

- Я кохала пана Яна. Пока его нет, стану кохать тебя, наш дорогой гость.

Бедняжка, она еще не знает о гибели ясновельможного. Хитер князь Глинский. Но не только. Легко идет на любой подлог, достигая своего. Пообещал порадовать - исполнил. И ему не важно, каким способом.

«Но, может, она все знает, но лукавит, боясь участи своего любовника?»

Впрочем, пустое это. Князю Андрею не захотелось больше копаться в таких мелочах. Достаточно того, что он в блаженстве провел ночь, и это его вполне устраивало. Теперь, видимо, пора отправляться на Мозырь, куда Михаил намерен вести свою рать.

Во дворе, однако, полнейшая тишина. Никто никуда не собирается. Разъезды, высланные в подвластные земли пана Заберезинского, еще не возвращались. Выходит, не спешит Глинский идти на Мозырь.

Не ошибся князь Андрей. День до обеда прошел в безделии. Затем - пир. До самого вечера. В опочивальне его опять ждала дева-краса, кохала князя всю ночь напролет, утихомирившись только перед рассветом.

Так миновал и третий день и третья ночь. Благодать, одним словом. Отдыхай душой, тешь свое тело, ни о чем больше не думая. И хотя известно Андрею Старицкому, что князь Глинский ничего просто так не делает, все же решил спросить его, отчего он тратит дни на праздность. Ко всему прочему у Андрея Ивановича снова возникло сомнение в нужности долгого похода на Мозырь, когда значительно ближе стоят такие города, как Вильно и Лида. Если уж война, она и должна стать войной, а не хождениями туда-обратно. Соображения, которые Глинский приводил ему в Турове и которые тогда вроде бы показались убедительными, теперь виделись весьма шаткими. Отчего, размышлял он, шляхтичи, если они и впрямь намерены поддержать своего прославленного воеводу, не могут стекаться, допустим, к Лиде? Что? Дорог не знают? И вообще, угрожать центральным городам выгоднее по всем расчетам, чем овладеть Мозырем, который, как ни крути, все же - окраина.

«Не ставит ли Михаил Глинский в первую голову какие-либо свои личные интересы? Не мыслит ли присоединением Мозыря к Турову создать свое княжество, никому не подвластное, но скрывает от меня свои намерения?» - спрашивал себя царский посланник. А лукавить, как понимал Андрей Иванович, Глинский умеет. Не обвиняя нового знакомого в желании обеспечить свою выгоду, князь Старицкий все же мягко, но настойчиво высказал Михаилу Львовичу все сомнения.

- Много вопросов, друже Андрей Иванович, но я ждал их от тебя и готов ответить, - сказал Глинский.

- Итак, по порядку… Почему - Мозырь? Как я говорил тебе, там много моих сторонников, и если Сигизмунд пошлет на меня рать, мне легче побить ее именно там. Много раз я спасал и город и его окрестности от ордынцев и крымцев, а такое не забывается. В Мозыре и окрестных поселениях шляхта, что меня поддерживает, встретит с полной доброжелательностью. А это очень важно. А под Лидой или Вильно шляхтичи могут встретить враждебность, и тогда не все останутся тверды в своем выборе. Все же я мог бы изменить свой первоначальный план, учтя замысел царя Василия Ивановича, но дело-то в том, что мой план полностью совпал с планом нашего государя.

Не ускользнуло от внимания князя Андрея слово «нашего». Стало быть, Глинский уже числит себя служилым князем российского государя. Это - хорошо.

- Государь Василий Иванович, - продолжал Михаил Глинский, - шлет свою рать на Березину, на Минск и еще северней Минска. Значит, возможно будет легко передвигать силы, собирая кулак там, где это требуется. Исходя из действий противной стороны. Достаточны ли пояснения?

- Вполне, - согласился Андрей Старицкий с доводами опытного воеводы, но тем не менее подумал про себя, что подозрения о личных интересах Михаила Львовича остались, однако не стал высказываться по этому поводу, решив:

«Поживем, увидим. Истина всегда найдет себе выход, как ни таись».

- Теперь - о Вильно и Лиде. Не одолею я этих крепостей имеющимися у меня силами, а русская рать подойдет сюда не вдруг. Не по прямоезжей дороге ей идти, и вполне возможно, с боями придется продвигаться. Враскоряку все может пойти, и не польза получится, а вред. Страху поначалу нагоним, это ты, князь, верно говоришь, но долго ли гоголем ходить станем? Не придется ли нам улепетывать чирками[92]? Большая рать ведется без спешки, без головотяпства. Иначе не успех, а кукиш.

- Принимаю и этот довод, но хочу знать, не во вред ли общему успеху прохлаждаемся мы в этом замке?

- Иль не по нраву утехи ночные? - хотел отделаться шуткой Михаил Глинский, но князь Андрей остался серьезным:

- Подойдет королевская рать, осадит замок, до ночных ли утех будет? На твое ратное мастерство имеет расчет царь Василий Иванович. Повод у него, как и у шляхты: заступничество за оскорбленного. А если нас с тобой осадят, что останется от всей затеи? Тогда уж точно - пшик.

- Не могу ничего возразить. Ты полностью прав. Только не думай, что я свесил уши и, кроме пиров, ничем не занимаюсь. Мне известно, что Сигизмунд уже получил весть о гибели ясновельможного пана Заберезинского, но, похоже, не понял всей важности моего шага, а советников достойных у него сегодня нет. Пока Сигизмунд палец о палец не стукнул. Как мне сообщают, похоже, он даже доволен гибелью заносчивого пана, к которому, как ни суди, попал в зависимость.- Так что, дорогой князь, рати королевской скоро не жди. Сейчас Сигизмунд может послать только свою личную гвардию, но он этого ни за что не сделает: побоится, что она может перейти на мою сторону. Вот так, друже Андрей. Выступаем сразу же, как я получу весть, что Мозырь подтвердил готовность отворить ворота, впустить, кроме того, еще и шляхетские отряды, которые весьма внушительно увеличат нашу с тобой мощь.

- Выходит, зряшные мои тревоги?

- Нет. Они правильные. Виноват я, что не ознакомил тебя с подоплекой моей медлительности и праздности. Исправлюсь, князь, впредь не стану оберегать твое спокойствие подобным способом. По рукам?

- По рукам.

В пирах прошла еще пара дней, еще две ночи - в неге, лишь утром третьего дня Глинский не то сообщил князю Андрею свое решение, не то испросил у него согласия:

Ну, что - пора в дорогу? Пару часов на сборы и - поход. Как?

- Получена весть?

- Да. Мозырь подтвердил клятвенно свою готовность отворить ворота. Да и Сигизмунд начал собирать в Краков Шляхту, ему верную.

- Тогда вопросов нет. Раз нужно, трогаемся. Возвращались той же дорогой, какой шли в Гродно, только на этот раз Глинский вдвое больше высылал передовых и боковых дозоров, явно опасаясь засад, но все прошло благополучно. Перед Туровым Михаил спросил совета у Андрея Ивановича:

- Стоит ли, как ты считаешь, заезжать в Туров? Не могу решить: остановиться ли в нем на пару деньков, обойти ли стороной?

- Разумней, предполагаю, поспешить к Мозырю. Царь Василий Иванович уведомлен, что ты в Мозыре станешь ожидать его слова. Гонец - туда, а мы пируем в Турове. Ладно ли?

- Это очень важно, - согласился Глинский и добавил: - Мне еще одно важное сообщение должно прийти в Мозырь.

Едва не сорвался с языка Андрея Старицкого вопрос, однако сдержал свое любопытство, поскольку догадался, что, скорее всего речь идет о послании из Киева.

Догадка, как оказалось, верная. Пространное письмо отправил Глинский из замка Заберезинского вдовствующей княгине Анастасье, сообщив ей все без утайки о том, что с ним стряслось и как он начал мстить обидчикам, просил под конец письма стать его женой. Без всяких сомнений, Глинскому очень хотелось заехать в Туров, повидаться с братьями, которых он не взял с собой в поход на замок Заберезинского, но особенно понежить свою любимую племянницу Елену. Ей он вез драгоценный подарок - алмазные подвески. И в то же время душа его жила предвкушением счастья, нежных объятий будущей супруги, любимой и любящей. Он отчего-то даже не брал в голову возможность отказа. Представлял он и суровую борьбу за восстановление прежнего величия Киевского княжества. Его княжества! Вот Глинский и обрадовался, когда услышал совет Андрея Старицкого поспешить в Мозырь, теперь есть и оправдание: ему необходимо исполнять обещанное царю российскому.

В Мозыре, однако, его больно хлестнула реальность.

В город они въехали под вечер. Толпы людские заполнили улицы, встречая Михаила Глинского с неописуемым восторгом. А на довольно просторной городской площади едва уместились шляхетские отряды.

«Тысяч пять-шесть», - отметил князь Андрей.

И все же по меркам большой войны, затеянной Глинским, эти тысячи - сущий пустяк. Именно так оценил количество собравшейся под его руку шляхты Михаил Львович. Он очень расстроился, но усилием воли заставил себя держаться уверенно, выказывая радость встречи.

Несколько приветственных слов сказал князь, и площадью подхвачен многоголосо его призыв:

- За честь и правду!

- За честь и правду!

- За честь и правду!

На пиру прежняя бодрость и уверенность в себе, уже не показная, вернулись к Михаилу Глинскому. Его известили, что вот-вот к Мозырю подойдет еще несколько тысяч шляхтичей, была, пожалуй, и более радостная весть: гонец от княгини ждет его уже несколько дней. Не удобно было Глинскому уединяться в такой торжественный момент с посланием княгини, да и письмо ее он решил прочитать после объединенного пира, в спокойной тишине, наслаждаясь предстоящим семейным счастьем, поэтому он, позвав гонца на пир, усадил его на почетное место. Знать бы князю, какую тот привез весть.

Утром Андрей Старицкий не узнал Михаила Глинского. Осунувшийся, постаревший сразу на десяток лет, совершенно безвольный, он, похоже, поджидал, когда его новый друг выйдет из спальни.

- Что с тобой, князь?! Иль занедужил? - с недоумением воскликнул Андрей Иванович.- Все открою, но не теперь. Прошу тебя на день-другой возьми на себя все заботы о шляхтичах. Пошли Василию Ивановичу весть о нашем прибытии в Мозырь и о численности нашей рати. Шляхтичам, если спросят обо мне, скажи - занемог. Все.

Повернувшись, пошагал воевода-победитель в свои покои сгорбленным стариком.

Князю Андрею сразу стало ясно: получил Михаил Львович из Киева отказ. Не понять другое: не ведая в чем суть заботы о шляхтичах, как же о них заботиться. Однако недолго он оставался в растерянности. Подумав, решил собрать начальников шляхетских отрядов, прибывших из воеводств, послушать сообщения о численности подчиненных и о тех нуждах, какие они испытывают, узнать, какая помощь им нужна. Он даже подумал, а не устроить ли шляхетские отряды по русским уставам. Не столь важно, что не получится пяти полнокровных полков по десять тысяч, пусть даже в каждом полку вдвое, а то и втрое меньше ратников, зато каждый будет знать свой маневр, у каждого своя задача - все ловко, все согласованно. Когда же князь Старицкий вошел в просторный зал, где собрались приглашенные, увидел высокомерные взгляды и пренебрежительное недоумение (отчего какой-то русский князь позволил себе повелевать ими), то сразу же изменил свое мнение. Подумал опять: «Стоит ли со своим уставом соваться?»

Прошел он к двум креслам, специально составленным рядом, понял, что тем самым сказать ему хотят, что русский князь только вдвоем с князем Глинским может вести разговор со шляхтичами. Андрей Иванович ухмыльнулся и сел на кресло, стоящее с правой стороны, даже не обратив внимания на шепоток, прошелестевший в зале, подумал: «Что ж, поиграю с вами в кошки-мышки. На манер Глинского», а вслух сказал:

- Панове, цвет ратной силы Речи Посполитой, князь Михаил Глинский прихворнул, но мы не можем оставить на потом нужды ваши, заботы ваши. Вот мы и условились с ним, что я один выслушаю вас. Надеюсь с вашей же помощью разобраться в ваших проблемах. Если они, конечно, есть.

- Я - Пшецкий, - поднялся человек коренастый, уверенный в себе, которого можно было бы назвать серьезным мужем, если бы не лихо закрученный чуб, - Ян Пшецкий. Из Друцка. Под моим началом три с половиной сотни. Мы размещены удобно. Жалованье получили за год вперед. Жалоб никаких нет. Есть вопрос: куда мы пойдем?

- За честь князя Михаила Глинского встал великий князь Московский, царь всей России Василий Иванович. Есть и обещание Менгли-Гирея вступиться за честь славного воеводы. Орден Марии Тевтонской тоже не желает оставаться в стороне, получено от него обещание двинуть на Сигизмунда рыцарей. Образуется объединенная сила. Теперь прикиньте, панове, стоит ли тыкать разрозненными пальцами, если собирается сжаться большой кулак? Нам с вами, панове, этого объяснять не требуется. Нам с вами пшик не желателен. Только объединенные усилия вставших на борьбу за честь и правду принесут желаемый успех. Нам, - князь Андрей с нажимом произнес это слово, - сподручней всего действовать в единении с воеводами Василия Ивановича. Тем более что рать из Верхневолжских княжеств, из Новгорода и Пскова уже на подходе к Березине и к Минску. Вышли из Москвы полки во главе с самим царем. Они идут к Смоленску.

Князь Андрей не получал еще от брата своего никакой вести, не присылали гонцов и другие воеводы, и говорил он, считая, что так оно и есть. Допускал, конечно, он возможную ошибку в своих расчетах, но все же говорил уверенно, без тени сомнения, ибо понимал, что шляхту следует подготовить к совместным действиям с бывшим врагом, а вполне возможно, и с будущим неприятелем.

Ловко князь Старицкий играл в кошки-мышки, даже сам не веря, что может вот так, без зазрения совести, лукавить. Серьезно же он осмыслит сказанные слова позже, когда на следующий день Михаил Глинский похвалит его: «Ты, князь Андрей, становишься зрелым мужем». Пока же ему предстояло вести себя так, чтобы шляхту не обидеть и самому в ощип не угодить, хоть как-то унизив величие России.

Воевода с лихим чубом на слова гостя снисходительно кивнул:

- Нас устраивает такой расклад. Но есть еще один вопрос: сможем ли мы иметь трофеи?

Да, невероятно прав был князь Глинский, говоривший о жажде шляхтичей поживиться, прикрываясь благородными словами. Что ответить? Сказать: грабьте? Нет. Пусть это слово говорит сам Михаил Глинский.

- Есть право победителя. В каждой стране оно свое. Считаю, вам не придется менять свои, устоявшиеся, порядки.

Одобрительный говорок. Понравился шляхтичам ловкий ответ. Оценили его по достоинству. Поубавилось у шляхты спеси, четко начали докладывать, сколько всадников из какого воеводства, не задавая никаких лишних вопросов.

Долго длился деловой разговор. Вроде бы все выяснено, но прежде чем отпустить начальников шляхетских ополчений, Андрей Иванович задал последний вопрос:

- Есть ли у кого, панове, что предложить или спросить?

- Нет. Обо всем условились. Пора начинать пир.

- Повремените, панове, - входя в зал, проговорил князь Михаил Глинский. - Я доволен, что вы нашли общий язык с нашим соратником, князем Андреем Ивановичем, братом русского царя Василия Ивановича. Но я подумал, возможно, есть и ко мне вопросы?

Удивил Михаил Глинский князя Андрея. Перед ним был прежний, уверенный в себе, полный сил человек. Будто и не бывало вовсе утренней согбенности. Впору протереть глаза и произнести заклинание: чур! чур! Вопрос всего лишь один: о трофеях. Ответ четкий:

- Как всегда, панове. Захваченный город на два дня ваш. И если вы довольны ответом, прошу за пиршеские столы.

Долго и весело пировали, но едва закончилась хмельная бесшабашность, тон которой задавал сам Михаил Львович, сказал он князю Андрею:

- Хочу поделиться с тобой своим горем.

Сказано это было с такой грустью, с такой тоской, что от жалости у Андрея Ивановича сжалось сердце.

Они прошли в палаты Михаила Львовича, устроились в мягких креслах у пылающего камина и долго сосредоточенно глядели на языки пламени, соревнующиеся меж собой в яркости, стремящиеся превзойти друг друга в мощи.

Огонь успокаивал душу. Отдыхается возле него славно.

«Нужно мне в Москве и в уделах тоже камины сладить, а уж в Старице, где теперь больше всего времени стану проводить, обязательно их устроить велю», - думал Андрей Иванович.

Вовсе не отрешившись от суеты дневной, он ожидал исповеди князя Глинского.

- Готов ли выслушать меня? - спросил тот. Вопрос прозвучал неожиданно громко, отчего князь Андрей даже вздрогнул.

- Да, Михаил Львович.

- Она ответила отказом. Решительным. Ты оказался прав, когда засомневался, согласится ли она выйти замуж за изменника. Представь, она так и назвала меня «изменник». Но какой я изменник? Меня просто вышвырнули со двора, как ненужную вещь. Что мне оставалось делать? Втянуть голову, как черепаха под панцирь? Разве это достойно мужчины?! Мужчина, не способный защитить свою честь, может без стыда обряжаться в сарафан, а не в доспехи.

Глинский сердито засопел, видимо перебарывая вспышку гнева, вызванного незаслуженным оскорблением. Успокаивался долго, но вот все же снова заговорил.

- Мой мудрый наставник детских и ранних юношеских лет не единожды говорил: у женщин волос длинный, а ум короткий, советовал никогда не показывать женщине, что ты покорен ее красотой. Он считал, что женщину нужно завоевывать не словом, а мечом. Это, конечно, слишком, но, как я теперь понимаю, разумности совет не лишен.

- Воспользуйся этим. Уговорись с царем Василием Ивановичем, он пособит тебе взять Киев, и станешь ты присяжным князем российским. Удельным князем. Как Одоевские, Воротынские, Новосильские и иные Заокские и Верхнеокские.

- Думал об этом. Вроде бы заманчиво. Только не могу я переступить через себя. Зачем мне Киевское княжество без любви Анастасьи? А мечом не хочу ее брать. Не могу. При согласии и любви - тогда счастье. Иначе что? Коптить небо. Нет, на такое я не согласен.

- Но ты уже в годах. Пора подумать о семье. Не сошелся же свет клином на вдове этой? Мало ли знатных и пригожих, кто почтет за счастье соединить с тобой свою судьбу?

- Знаю. Достаточно. Но ни одна меня не согреет. А семья? У меня она есть. Братья. Их жены. Их дети. Одна Елена, племянница любимая и любезная, чего стоит. Души в ней не чаю. Сорванец, а не девка.

Снова на долгое время воцарилось молчание. Вроде бы и не переживают князья, а только игрой языков пламени любуются.

Но вот снова громкий голос Глинского вспугнул тишину:

- Я еще хотел, князь Андрей, повиниться перед тобой… Когда ты вопрошал, не лучше ли идти на Вильно либо на Лиду, я отверг твой совет, назвав его неразумным. Грешен: разумность в том совете была, но я рвался в Мозырь по двум причинам. Первая в том, что он сдавался без сопротивления, тогда я и так сказал, но умолчал о своей мысли, думал, можно присоединить его к Турову при переходе под руку царя Василия Ивановича. Но главная причина была не в том: я надеялся на согласие Анастасьи, а из Мозыря до Киева - рукой подать. Туров с Мозырем вполне можно было приложить к Киевскому княжеству как свадебный подарок. Думаю, брат твой мне бы посодействовал. Вот эти мысли я утаил от тебя. Грешен. Ныне это уже не столь важно. О Киеве можно забыть. Сейчас и без всяких просьб соединюсь с российскими воеводами. Теперь для меня нет ничего важнее, чем благо России.

Крепко сказано. Но не очередное ли лукавство? До этого откровения князь Андрей уж стал считать, что Михаил Глинский с ним совершенно искренен, а выходит, не все свои мысли открывал. Вот и сейчас, вроде бы душа нараспашку, но вполне может быть, оставил что-то в потайном закутке. «Может - не может… Нельзя не верить людям…»

Не совсем Андрей Старицкий отмахнулся от сомнений, остались они в душе на всю жизнь. Единожды обманувший, отчего не повторит?

Ближе к полуночи князья разошлись по своим опочивальням.

Еще день прошел в безделии, в ожидании гонца от воеводы русской рати или от самого Василия Ивановича. Вот и вечер миновал, ночь на дворе, а никто не появился. Стало быть, ожидание продолжится. Перед тем как отправиться спать, Михаил Глинский не удержался от недоуменного вопроса:

- Что-то волынит Василий Иванович? Не передумал ли?

- Не может он передумать, - возразил Андрей Старицкий. - Мой брат верен слову, а решения не принимает наобум. Уверен я, рать уже на Березине и у Минска. Завтра, считаю, нам станет известно все.

- Погодим до завтра, что еще нам остается делать?

Не ошибся князь Андрей: на следующий день прискакал гонец от воеводы князя Шемякина, который от имени царя Василия Ивановича звал к себе под Друцк рать Михаила Глинского на помощь.

- Где действует основное войско? - спросил гонца Глинский.

- Везде. Минск осадили князья Верхнеокские и Заокские со своими дружинами. Они уже овладели многими мелкими крепостицами. Новгородская рать с воеводой князем Даниилом Щеней осадила Оршу. Князь Шемякин встал у Друцка. Туда и тебя кличет государь наш.

- Размашисто, - не то одобрил, не то осудил князь Глинский действия русской рати, потом добавил: Отдохни денек, завтра - в путь. С моим посланием воеводе князю Шемякину и к горожанам Друцка. Мы с князем Андреем Ивановичем подготовим грамоты.

Когда гонец отошел, Андрей Иванович усомнился:

- Зачем воеводе Шемякину грамота? Иль словами нельзя?

- Чтоб чего не перепутал гонец. Я хочу, если ты не возражаешь, просить воеводу отойти от города, коли он уже осадил его. Снять осаду.

- Рассчитываешь, что по доброй воле распахнут ворота?

- Да. Друцк мне тоже не единожды обязан спасением. Обращусь к горожанам, пообещав им полную неприкосновенность, если они согласятся присягнуть Василию Ивановичу, царю российскому. Угодно будет ли это Шемякину? Жаждет, возможно, почистить Друцк ради добычи.

- Согласится. Я самолично отпишу ему, чтоб не противился.

- Отменно. Значит, зовем писаря.

Воевода Шемякин выполнил все, о чем просили его князья. Вручил посланцу, который должен был войти с воззванием Михаила Глинского к горожанам, и свое заверение, что полки даже не будут входить в город, если он присягнет российскому царю, и останется в Друцке только небольшой отряд для обороны от поляков и литовцев, если те пожалуют.

В тот же день делегация Друцка вышла за ворота. Представители всех сословий, избранные для переговоров с воеводой русской рати общим городским собором, заявили о согласии горожан по предложению Михаила Глинского присягнуть русскому царю, но поставили одно условие: повременить до приезда самого князя. Оставить все, как есть: русские ратники стоят под городом, не осаждая его, а жители Друцка не выходят за ворота без разрешения градоначальника и без согласования с главным воеводой князем Шемякиным.

- Принимается, - согласился Шемякин, - годить - не кровь лить.

Делегацию знатно угостили, оделив подарками. Ответно был приглашен на пир воевода Шемякин со своими товарищами. Он не отказался. Так во взаимных угощениях и полетели дни до самого приезда князей Михаила Глинского и Андрея. Перед ними Друцк распахнул ворота. Приняв присягу с крестоцелованием от жителей города, Старицкий, Глинский и Шемякин послали с вестью об успехе гонца к царю Василию Ивановичу, который к тому времени уже осадил Смоленск, и стали, пируя, ждать повеления государя.

Михаил Глинский еще и самолично, в тайне от Андрея Старицкого, послал письмо Василию Ивановичу, в котором обещал положить к ногам государевым Смоленск, если тот оставит его в этом городе на княжение, клятвенно заверял, что станет надежно оборонять эту важную крепость от Сигизмунда.

Увы, царь не принял предложенного, не объяснив ничего. Он либо опасался оставить в руках переметчика очень важную для России крепость, то ли надеялся взять ее самолично. Приказ, полученный от царя, был четок: идти к Орше и, объединившись с воеводой Даниилом Щеней, захватить крепость.

Разумность в этом распоряжении Василия Ивановича безусловно была. Русские полки уже хозяйничали не только под Минском, их передовые сотни появлялись под Вильно, грабя малые города и поселения. Сигизмунд оказался в безвыходном положении, начал уже готовить посольство к русскому царю с предложением мира. Конечно, в Польше войск было вполне достаточно для надежной обороны, но у короля не оказалось воеводы, способного вести на рать это войско, чтобы заступить дорогу русским полкам.

Случилось, однако, непредвиденное.

Еще при Иване Великом польский полководец Константин Острожский[93], умением, храбростью, ратным везением и честью соперничавший с Михаилом Глинским, был пленен русскими воеводами. Константин оказался перед выбором - быть казненным либо заточенным в подземелье или перейти на службу к победителю. Он избрал второе. Однако после кончины царя Ивана он посчитал, что присяга его потеряла силу, и хотя продолжал успешно воеводить, одерживая одну за другой победы в малых сечах с разбойными сакмами[94] ордынцев и крымцев, искал лишь удобного момента для возвращения на родину.

Не зная истинных целей Острожского, Василий Иванович начал давать ему более ответственные поручения, и тот успешно их исполнял, все больше завоевывая царское доверие. В походе на Смоленск Василий Иванович поставил Острожского первым воеводой Большого полка, тем самым подчинив ему воевод всех остальных полков: Правой и Левой руки, Передового, Сторожевого и Огневого нарядов. Оказавшись, по сути дела, во главе похода на Смоленск и получив тем самым возможность, не вызывая подозрений, перемещаться из полка в полк, он улучил момент и бежал в Литву.

Сигизмунд, встретив перебежчика с распростертыми объятиями, взбодрился, объявил сбор Посполитова рушения и быстро собрал войско, которое Константин Острожский повел на помощь осажденной Орше.

Появление сильного польского войска стало неожиданностью для русских воевод, они не были готовы к встречному бою и предпочли, сняв осаду, переправиться на восточный берег Днепра.

Часть польского войска осадила Дорогобуж, захватила и сожгла Белую. Положение сторон в корне изменилось. Теперь русские полки повсюду встречали организованное сопротивление, хотя имели заметные успехи под Вязьмой и Торопцом. Смоленск тоже стоял нерушимо. Видимого перевеса не было ни с одной стороны. Война начинала принимать затяжной характер.

Царь Василий Иванович ждал помощи от крымского хана, который обещал ее и ему, и князю Михаилу Глинскому, но не спешил исполнять обещанного. Выход один - перемирие либо мир. Кто сделает к этому первый шаг?

Решился на этот шаг король Сигизмунд, который отрядил посольство в Москву, возглавляемое воеводой Полоцким и маршалкой Сапегой[95]. Правда, приехали они не с уступками, а, напротив, с претензиями. Царь принял послов холодно, не позвав даже к себе на обед, вести переговоры поручил своим боярам, велев тем держать себя гордо. Чтобы сбить спесь с ляшского посольства, Василий Иванович наказал не прекращать осаду Смоленска, продолжая его обстрел из тяжелых стенобитных и осадных пушек. Кроме того, разослали из Москвы ко всем воеводам гонцов с его повелением упорнее тревожить польские войска и малые польские города. Успехи не замедлили сказаться: несколько мелких столкновений с противником русские воеводы выиграли. Казалось, еще немного усилий, и вновь окажется Польша в безвыходном положении, это и отрезвило посольство. Не связываясь даже с Сигизмундом Казимировичем, они пошли на попятную. Видимо, имели такой уговор прежде, но пытались выторговать выгодные себе условия.

Переговоры вскоре обрели деловой характер и немного погодя даже был подписан мир. Россия кое-что вернула из своих бывших земель, но самым важным успехом явилось признание короля Сигизмунда за ней вотчин князей Новосильских, Трубецких, Одоевских, Воротынских, Перемышльских, Шемякиных, Стародубских, Мосальских. Они уже несколько лет назад приняли присягу на верность русскому царю, но Польша этого факта не признавала, а теперь согласилась больше не поднимать спор из-за этих земель.

Ответно Василий Иванович обещал не вступать в Киев и Смоленск.

Вечный мир, таким образом, сразу после подписания повис на волоске: никогда Россия не собиралась оставлять свои древние исконно славянские города под польско-литовским игом. Игом латинян.

Царь Василий Иванович встретил князя Михаила Глинского радушно. Отвел ему место в Кремле для постройки дома, а его братьям, хотя они еще не приехали из Мозыря, где оставались всю кампанию, не принимая в ратных делах участия, выделил для постройки малых усадеб землю в Китай-городе. Кроме того, по его указанию и дом в Кремле, и усадьбы в Китай-городе построить должно было силами дворовых мастеровых и за казенный счет.

Все так. Все ладно бы. Но отчего не дал царь во владение ни одного города, чтя княжеское достоинство Глинского? Михаил Львович счел возможным высказать князю Андрею по этому поводу свое недоумение, а точнее сказать - недовольство.

- Верно, много пользы я России еще не принес, но в том моя вина совсем малая. Да и не без пользы столкнулись с Сигизмундом: Верхнеокские и Заокские земли - разве малый прибыток? Но важно другое: дважды я посылал челобитные к царю Василию Ивановичу, прося его позвать меня к себе под Смоленск, обещая взять его, как взял Мозырь и Друцк. В Смоленске много моих сторонников. Очень много. Они бы принудили воеводу Сабурова и жолнеров открыть ворота, возмутив ради этого большую часть горожан. Царь же меня не позвал, посчитав, видимо, что сам возьмет крепость. Однако не взять Смоленска без измены в самом городе.

Утаил Глинский, что за эту услугу просил у царя право княжить в Смоленске самостоятельно, лишь присягнув на верность царскому трону, при этом клялся за себя, за братьев, за внуков, что никогда не отступится никто из них от России, от православия. Но разве нужен Василию Ивановичу князь? Ему во всех городах нужны наместники. С таким трудом отец его, Иван Великий, добился объединения всех княжеств, только не дотянулась его рука до Пскова, хотя и послушного, но все же имеющего свой суд, свою рать, исполняющая лишь вечевое решение, но дойдет и до него очередь. И вот, добившись, почитай, полного объединения всех Русских земель, можно ли создавать новое удельное Княжество? Да и еще чтобы в нем княжил переметчик?

Когда Верхнеокские и Заокские княжества переметнулись от польского короля под руку царя российского, все было предельно ясно: они возвратились в свою родину после долгих лет притеснений и гонений. А каков резон князя Глинского? Он всеми силами пытается выдать свой род за исконно русский, только так ли это. Явное лукавство. Не из Владимировичей род Глинских, а от ордынского хана, к тому же бежавшего не в Россию, а под руку Витовта. Выдает себя Михаил Глинский за православного, только и здесь есть сомнения. Прожив многие годы в странах с католическим вероисповеданием, водя дружбу с самым близким окружением Папы Римского и даже пользуясь его личной благосклонностью, мог ли он быть не перекрещенным? Да и против нового короля пошел Михаил Глинский не из-за любви к России, не ради возвращения в лоно древней отчизны. Оставь Сигизмунд его при своей руке, как делал это брат его, разве изменил бы князь польской короне?

Нет, не поверил царь Михаилу Глинскому, тем более после измены Константина Острожского, поэтому и не принял его предложения. Понимая вполне, что Глинский, как человек знатный, разумный, храбрый и к тому же удачливый воевода, ему будет нужен, оделить его придется хотя бы парой городов, Василий Иванович никак не мог решить, какие города отдать во владение князя.

Андрей Старицкий не знал всех этих сомнений брата и был твердо уверен, что тот непременно одарит Глинского вотчиной, и, возможно, не одной, поэтому успокаивал своего соратника:

- Все сладится, князь Михаил. Да и я могу пособить.

Он и впрямь намеревался при первом же разговоре с царем с глазу на глаз, который, как он ожидал, состоится в ближайшие дни, подсказать брату, чтобы не обижал Глинского недоверием. Однако при встрече первым о доверии и о земле для Глинского заговорил сам Василий Иванович.

Позвал царь на беседу младшего брата не только для того, чтобы услышать его слово о Глинском, но и дать ему новое поручение.

- Я понимаю, - начал разговор Василий Иванович, - раз позвал к себе князя Михаила Глинского, раз взял под свою руку, то непременно должен одарить городами. Но вот в чем закавыка: ума не приложу - какими. По Волге если, между Ярославлем и Нижним, то считаю не очень удачным этот выбор, ведь там тайных моих противников хоть отбавляй. Присоединять к ним еще одного стоит ли?

- Вроде бы Михаил Глинский всей душой тянется к тебе, вполне признавая тебя своим государем. Чего ему с супротивниками твоими якшаться?

- Иль короля польского он не признавал за своего властелина? Или скажешь, что только интересы России подвигли князя на перемены?

- Нет. Он на Киев глаз положил. Не удалось, вот и пошел к тебе на службу. Но он честен, как я понял.

- Плохо понял. Что, скажешь, не хитер и не коварен он?

- Не поспорю. Шляхту он за нос водил ради своей корысти.

- Вот и развиднелось.

Вздохнув, задумался царь. Князь Андрей не нарушал молчание. И Василий Иванович заговорил вроде бы не в продолжение прежде обсуждаемого:

- Ты с Глинским, похоже, сдружился? Выходит, ловко ты исполнил мою просьбу, смог ли добиться полной доверительности?

- В последнем сомневаюсь, хотя он несколько раз исповедовался передо мною. Похоже, как на духу.

- А ты перед ним?

- Мне в чем исповедоваться? Жизнь нашей царской семьи - это наша жизнь. Об одном ему сказал откровенно: мечтаю обзавестись семьей.

Промолчал Василий Иванович, вроде бы не придал значения такому зряшному желанию брата, продолжил разговор:

- Как ты думаешь, если оделю Глинского городами, что стоят между твоими и князей Воротынскими, Одоевскими и Новосильскими, кто перешел под руку Москвы еще при нашем отце. Думаю, если что, ни ты с ним на сговор не пойдешь, ни они, не единожды доказавшие свою верность России, против татар стоявшие твердо, украины земли нашей оберегая. Против Литвы еще тверже.

- Предлагаешь ты самое ловкое решение: если близко от меня - я пригляжу за Глинским, пользуясь дружескими отношениями.

- Приглядывать за ним станет тайный дьяк. Это - его дело, а не царева брата. Твое дело - на сговор с ним не идти.

- О чем ты, Василий?!

- Ладно-ладно. Не серчай. Вижу, без лукавства ты со мной, по чести и совести. Но хватит о Глинском, есть для тебя новое задание. Казань.

У князя Андрея екнуло радостно сердце: «Поручит рать!» С надеждой ждал слова брата, но услышал не то, на что рассчитывал.

- Проводишь князя Михаила Глинского до своей Вереи. Дальше твоя воля, ехать ли с ним в Ярославец или в Медынь, кои я отдам ему в вотчинное владение, либо оставайся у себя.

- Как посчитаешь лучшим?

- Мне все едино. До Рождества ты можешь жить по своему усмотрению. К Рождеству пожалуй в Кремль.

- Тогда я малое время проведу в Верее, затем подамся в Старицу. Посмотрю, как дела без меня идут, с казной разберусь. Ну, а к Рождеству без промедления в Москву прибуду. И что же поручишь мне?

- Речную рать. Хабар-Симский тебе в помощники. Как ледоход пройдет, - в путь. Часть ратных кораблей стоят в Васильсурске, и ратники для них там же. Остальные корабли еще строятся по Волжским городам. Туда рать подтянется, ты ее и поведешь. В Васильсурске объединишь все под свою руку и поведешь к Казани. Прошу, не чинись перед Хабаром-Симским. Он, кроме доброго слова, ничего тебе не посоветует.

- А кто поведет полки посуху?

- Дмитрий.

- Не опрометчиво ли?

- Ты судишь по тому, как он отлынивал от строительства крепостей?

- И не только. Однако тебе, государь, видней.

- Дмитрий встанет с полками в устье Свияги. До вашего прибытия переправы не начнет. Вам с Хабаром-Симским предстоит, высадив судовую рать в устье Казанки, переправлять затем полки главных сил. Два полка, какие вы с Хабаром-Симским доставите на берег, смогут выдержать, если казанцы намерятся сорвать переправу. Из огневого наряда нужно будет взять с собой как можно больше стволов, да и с рушницами не скупитесь. Когда вся рать переправится, тогда и решите, как действовать. Втроем решайте! Дмитрию я об этом скажу, чтоб не чинился.

Вроде бы уравнял его царь с братом Дмитрием, а на самом деле право приказа остается за главным воеводой Большого полка, и речная рать тоже под его рукой. Может, Андрею Старицкому и обидно, но если поразмыслить, то еще не ясно, как повернется дело, видно потом станет, кто возьмет в свои руки главенство.

- Думаю, - тем временем наставлял Василий Иванович князя Андрея, - тебе не лишне встретиться с Хабаром-Симским. Послушать, что готово, есть ли какие загвоздки, а если есть, пособить, потормошив дьяка Разрядного приказа. Возникнет нужда в моем вмешательстве - тут же дай знать.

- Понял. Все исполню.

Через несколько дней государь объявил на очередном собрании Боярской думы о новом думском боярине, первом царевом советнике князе Михаиле Львовиче Глинском.

- Жалую ему в вотчинное владение Ярославец и Медынь, - сказал царь, - до Рождества Христова устраиваться ему на новом месте, перевезя в один из его городов, по своему желанию, казну свою из Турова и братьев из Мозыря. Король Сигизмунд тому препятствовать не станет. Необходимой величины обоз будет выделен, надежную охрану я даю из своего полка.

Через пару дней выехали единым поездом князья Андрей Старицкий и Михаил Глинский. Их путь - по Смоленской дороге до Можайска, оттуда на Верею. Большой обоз, сопровождаемый охраной, тронулся за ними по Калужской дороге лишь спустя сутки. Ожидать князя велено обозу в Медыне, куда Глинский доберется, погостив несколько дней в Верее у князя Андрея.

Путь займет едва ли не неделю, и князья, теперь не обремененные заботами о боевых действиях, как это было в Турове и Мозыре, и к тому же заметно сблизившиеся, могли вести задушевные беседы с полным откровением.

Глинский в общем-то был доволен и чинами, и отведенными ему во владения городами, которые, как он знал, не менее доходны, чем Туров, однако родовую вотчину, к которой готов был присоединиться еще и Мозырь, князь несказанно жалел. Понимал, что теряет свою наследственную вотчину, возможно, навсегда.

Князь Андрей Иванович пытался все же переубедить Михаила Львовича, успокаивая его:

- Царь Василий Иванович вряд ли отступится от Турова, Мозыря и Почепа. Послал же он в те города ратников, и не малым числом.

- Это все так, но в договоре с Сигизмунд ом нет слова, что Туров, Мозырь и Почеп переходят, как Верхнеокские и Заокские княжества, под руку Москвы.

- А мало ли лет самые княжества Польша не признавала за Россией? Придет время и для Турова. Пусть же пока остается не признанным Сигизмундом, но все одно присяжным России княжеством. Не осмелится польский король брать твою родовую вотчину силой, ибо это станет началом новой войны, из которой он не выйдет победителем. Разве он совсем глуп, чтобы не понять этого. Думается, что именно тебе поручит мой брат вести русскую рать на Сигизмунда.

- Полагаю, такое вполне возможно, но вижу иное. Если мне велено вывезти из Турова казну, а из Мозыря - моих братьев, то о чем это говорит? Об очень многом! Ты же сам сказывал, что брат твой, царь Василий Иванович, ничего не делает без смысла. Думаю, отступится Москва от Турова. Как пить дать - отступится.

- Вряд ли. Впрочем, поживем - увидим. Совсем скоро они смогут убедиться в правильности предположений Михаила Глинского. В договоре ничего не было сказано о Турове, Василий Иванович на словах пообещал Сигизмунду не брать под свою руку ни Туров с Мозырем, ни Почеп при условии, что король отпустит без всяких притеснений в Москву братьев Михаила Глинского. Сигизмунд Казимирович дал королевское слово исполнить пожелание царя. Вот такая сделка состоялась за спиной Михаила Глинского.

Это было первое лукавство царя Василия Ивановича по отношению к своему новому знатному подданному, а Михаил Глинский затаил первую обиду на несправедливость и даже, как он посчитал, коварство, припорошенное отеческой заботой: стал князь думным боярином, первым советником, и земля ему в Кремле дарована, дан обоз под крепкой охраной для казны и иного имущества, но охрана вряд ли была нужна, ибо никакого противодействия со стороны Сигизмунда не предвиделось. Василий Иванович это хорошо знал, стало быть, играл с новым подданным в кошки-мышки.

Предметом раздумий Глинского и Андрея Старицкого все это, однако, станет лишь какое-то время спустя, а пока они высказывали только предположения, вели беседы, одолевая дневные переезды. Наслаждаясь вечерней расслабленностью, они откровенно говорили о жизни, и это их все более сближало. Казалось бы, два совершенно разных человека, противоположных по характеру, не подходивших друг другу ни по образу мышления, ни по восприятию жизни, ни по своим устремлениям, все же находили общий язык. Но как ни удивляйся, подобное в жизни бывает не так уж и редко.

В Верее князь Андрей устроил для своего гостя знатную охоту. На лебедей выехали. На гуся. С соколами. Благо, настало время осеннего перелета - самое подходящее для охоты. Потешились вволюшку, и под конец Андрей Старицкий подарил Глинскому приглянувшегося тому сокола.

Провожать дальше Михаила Львовича князь Андрей не посчитал уместным, и они расстались, заверив друг друга в дружбе.

Не лень и дорожные неудобства подвигли Андрея Старицкого к тому, чтобы не сопровождать дальше Глинского, а забота о подготовке судовой рати к походу на Казань. Собрался он после посещения вотчины ударить челом брату Василию Ивановичу через посланца своего, чтобы, не ожидая Рождества, начать смотр подготовленных к спуску на воду или еще строящихся ладей, учанов, но особенно юмов, наиболее вместительных судов для перевозки рати и огневого наряда.

Начинать смотр князь Андрей задумал с Твери, где должно быть построено шесть дюжин кораблей для речной рати, затем спускаться по берегу Волги, а где передвигаться и водой - от верфи к верфи - до самого Нижнего Новгорода. До Васильсурска князь решил не идти, ибо, как уверял Хабар-Симский, там уже было все готово, в чем воевода сам убедился, а не верить ему Андрей Старицкий не мог.

К Рождеству, как и велено царем Василием Ивановичем, возвратится в Кремль князь Андрей для доклада и окончательного согласования дальнейших действий. Брать ли в поездку Хабара-Симского князь никак не мог решить. За него это сделал сам царь: без всяких проволочек ответил он младшему брату на его просьбу согласием. Похвалил даже. Да и как же иначе? Не ради же простого лицезрения поедет в дальнюю поездку князь Андрей. При встрече с непорядком каким, с леностью или волокитой, подстегнет кого следует, вот дело и пойдет спорей. Василий Иванович с гонцом передал совет, чтобы князь ни одни свои глаза имел для догляда, и хорошо было бы ему взять в товарищах в придачу Хабара-Симского. На сей раз не как равного с равным. Под рукой, стало быть, князя Андрея Ивановича! Наконец-то поручено ему главенство, вырос, стало быть, из рубашонки последыша.

В слякотное предзимье прибыл в Старицу Хабар-Симский. Побанился, затем попировали пару деньков за дружеским застольем, и - начались будни. Хабар-Симский подробно доложил о том, где и сколько артелей строят корабли, когда они должны быть готовы к спуску. Рассказал воевода, где льются пушки, где готовятся ядра и дробь, откуда и к какому сроку доставят зелье[96]. Андрей накрепко схватывал все эти сведения, Дабы не опростоволоситься в разговорах с наместниками царевыми и городовыми воеводами, а если что казалось ему не совсем ясным, с дотошностью докапывался До самых корешков.

Выехали воевода с князем Старицким за полтора месяца до Рождества. Князь, несмотря на капризность погоды, отказался от крытого возка.

- Не по годам в возке кукситься. Не старик же я. Д мокнуть в пути? Как стремянные и дружина, так и я.

В Твери путники провели несколько дней. Здесь все шло ладом. Более того, с большим опережением установленных сроков. Учаны и ладьи стояли в затонах у уреза воды на подставках-салазках. Раз-два - взяли, и - в воде корабль, полностью уже оснащенный, еще и с запасом, который аккуратно уложен в трюм. Борта кораблей проконопачены с великим тщанием. Надежно и красиво.

Юмы, правда, не все завершены, но те, что уже сработаны, покоряли и размерами, и тщательностью постройки. Отметил князь с удовлетворением, что каждый юм имел для хранения зелья специальный отсек с двойными переборками.

- Ни в жизнь сюда воде не просочиться, - клятвенно заверил князя Андрея артельный глава. - Руку даю на отсечение, правую.

- Верим, - кивнул Андрей Иванович, а Хабар-Симский добавил:

- Если в походе не подмокнет зелье, обещаю сверх договорной платы от себя пять рублей.

- Благодарствую за щедрость. Куплю деревеньку на них, чтоб под старость лет век свой доживать не только в собственном тереме, но и в собственной деревеньке. Барствуя.

Князь и воевода улыбнулись, услышав о столь непритязательных желаниях знатного мастерового. Остались довольными они и работой пушкарского двора. Отлитые уже двадцать пушек испытали стрельбой. Пушки не только метко били, но к тому же на глаз выдались пригожие: орнамент велелепный.

- Ядра и дробь отливать закончили, - доложил старший мастеров-литейщиков. - В сухих амбарах хранятся.

- Иль ржа свинец поест?

- Поест не поест, а в уюте и дроби уютней.

- Что верно, то - верно, - согласился князь Андрей.

- Ас зельем как? - поинтересовался Хабар-Симский у наместника Тверского.

- Наготовлено изрядно, но еще из Торжка подвезем, из Волочка и Валдая. Купаться можно будет в зелье. Склады надежные. Можете сами убедиться. А по весне, как приказ поступит, перегрузим на юмы.

Успокоенные и довольные уезжали князь Андрей и Хабар-Симский из Твери в Ярославль, надеясь и там увидеть порядок и старание. Увы, в Ярославле оказалось лада значительно меньше. Особенно со строительством кораблей. Заложены почти все, но до ума доведена едва ли половина, да и та не оснащена. И еще одна недолга: для зелья строится всего один юм, хоть и крепкобортный, с двойными переборками и все вроде бы по уму, но случись что с ним, на мель ли сядет, окажется ли в руках врагов, сразу нет зелья для огневого наряда. Да и в речном бою, если такой случится, на лодках, что ли, подвозить зелье для других юмов, лодей и учанов, где тоже предусмотрены легкие пушки на кичке и корме?

Пришлось серьезно поговорить с наместником и воеводой. С подьячего Разрядного приказа, отвечавшего за качество работ, спросили строго. Когда же собрали артельных голов, то многие из них начали жаловаться с обидой:

- Мы подьячему одно, а он свое талдычет: закладывай, мол, все, достраивать станем опосля. А у нас люди с таким расчетом собраны, чтоб начинать и заканчивать корабль. Вот иные и без дела сидят или переучивается. Ладно ли такое, когда заказ важный?!

Подьячий сопел, налив лицо пунцовостью. Видно было, что поизгаляется над артельными, едва проверяющие ступят за порог. Хабар-Симский, поняв это и выслушав все жалобы артельных, предложил князю Андрею:

- Гнать подьячего нужно поганой метлой.

- Гнать - дело дьяка и воля государя. Мы с тобой не вольны в этом. Отправить в Москву и просить замену - вот выход.

- Он до Москвы за неделю не доберется, если не подстегивать. Гнилая душонка, пакостная.

- А мы с ним направим гонца государю Василию Ивановичу, пусть попробует отстать от него. Пригрозим оковами, если вредность свою станет проявлять.

Так и поступили. Дождались, пока не прибыл новый подьячий наблюдать за работами. Установив ему, воеводе и наместнику сроки окончания всех работ, направились в путь - к Костроме.

Там тоже - одно расстройство. Правда, подьячий на упреки не сопел сердито, а винился и божился все исправить в короткий срок. Решили оставить его: пусть все сам доделывает.

- Запомни, - строго предупредил подьячего Хабар-Симский, - не уложишься в срок, пеняй на себя. За срыв государева урока, мало того, что из Разрядного приказа будешь выметен, еще и в оковах можешь оказаться.

- Не сумлевайтесь, все сделаю точь-в-точь. Бес попутал…

- Лень да бражничество, а не бесовское наваждение! Не на отпущенные ли из казны деньги бражничал, артельным недодавая положенного?!

- Был и в этом грех, но самый малый. Верну все до полушки в самое ближнее время.

Искренность подьячего подкупила князя Андрея, он сказал свое последнее слово:

- Оставляем. Трудись. Не забывай, однако, о каре, если твои обещания окажутся пустопорожними.

Строгий наказ был дан и воеводе с наместником. Без обиняков их предупредили, что не обойдется без опалы, если они не изменят своего отношения к государеву заданию, и что даже малейший срыв уговоренных сроков повлечет за собой неминучую кару.

Меж собой же князь Андрей и воевода Хабар-Симский условились из Нижнего Новгорода в Москву возвращаться не прямоезжей дорогой, а через Кострому и Ярославль: не верилось им, что их строгий наказ леность как рукой снимет с нерадивцев.

- Случиться если в других городах подобное положение, придется нам Волгой возвращаться, - предположил Андрей Старицкий. - Значит, надо и время так подгадать, чтобы к Рождеству - кровь из носа - а в Кремль успеть непременно. Никакие отговорки в расчет Василий Иванович не примет. А я не желаю слушать от брата упрека.

Они поколдовали вечерок, распределяя дни, уплотняя их до предела, однако время потратили впустую: дальнейшая поездка пошла веселее. Во всех затонах, где готовились корабли для речной рати, работа спорилась. Брусьев, досок, круглого леса, пакли и смолы в достатке. Скобы и иной крепеж из железа куется в кузницах, которые специально поставлены чуть поодаль, чтобы, упаси Бог, не случилось пожара. Одно оставалось князю Андрею и воеводе: похвалить всех за усердие и - в путь.

Особенно стройно была налажена работа в Юрьевце. К приезду князя Андрея и Хабара-Симского все корабли стояли как ратники в строю, готовые к плаванию, а при осмотре их не было выявлено ни одного недостатка.

- Челом ударю государю, чтоб знатно отблагодарил он тебя, воевода, и тебя, подьячий. Артельным нынче же уплатите сверх уговора еще половину цены. При нас вручите. А мы поблагодарим их за старание, за честное и четкое исполнение царева приказа.

- Не ради милости государевой старались, - ответил подьячий, - хотя доброму слову любой рад. Понимаем, какой цели ради строятся корабли. Казанцы нам житья не дают, извели. Вот мы и работали ночами, при свете костров. Намерены мы еще пяток сверх задания построить - как подарок от нас. Ну, а доброе слово, повторяю, разве не согреет?

В Нижнем Новгороде тоже не волынили. Работы, правда, там еще не были закончены, но по всему похоже - не сорвут сроков, а даже опередят их.

Можно теперь в Москву отправляться, заглянув в Кострому и Ярославль, но Хабар-Симский уперся:

- Тебе, князь Андрей Иванович, какого ляда круга-ля давать? Или я один не управлюсь? Иль, думаешь, к моему слову не так прислушаются?

- Нет у меня такой мысли. Доверяю тебе полностью, но коль вместе выехали, вместе и воротимся.

- Не тот глагол, князь Андрей. Поспеши к брату с докладом и с просьбой поощрить воеводу Юрьевца и подьячего, наблюдающего качество работ. Больше так проку получится, чем от кружного пути вдвоем.

Не вдруг, но уступил Андрей Старицкий настойчивости Хабара-Симского. Более того, согласился ехать в возке на санном ходу, ибо заявляющая свои права зима уже хорошо припорошила дороги.

Встретил князя Василий Иванович по-доброму, по-братски, похвалил от всего сердца:

- Все более верю в тебя. Старателен ты, исполняя мою волю, а она в интересах нашей отчизны. Наберешься ты и умения.

- Спасибо, брат, на добром слове. Скажу тебе откровенно: надейся на меня и впредь. Доверяй без всяких сомнений.

Деловой заинтересованный разговор меж них прошел в полном понимании. Царь пообещал" исполнить тотчас же все, о чем просил его брат, и разошлись они довольные друг другом.

Миновало Рождество с долгими напыщенными молебнами, и сразу же - совет Боярской думы. На сей раз никаких неотложных дел на обсуждение не вынесено. Есть всего один вопрос, наиважнейший: месть Казани за ее измены. По воле царя слово перед боярами держал дьяк Разрядного приказа. Все у него так ловко расписано, будто предстоит идти рати не в стан врагов, а на легкую прогулку. То, как взаимодействовать будут сухопутная и речная рати, продумано достаточно, и это ни у кого не вызвало ни сомнения, ни даже возражения. Каждый, кого по принятому в Думе порядку спрашивал Василий Иванович, поддерживал безоговорочно предложенное Разрядным приказом.

Приговор Думы единодушен: походом на Казань идти и посуху, и Волгой. Объединившись, разорить гнездо разбоя.

Дружной толпой бояре пошагали к трапезной на пир. Лишь князь Михаил Глинский не поспешил со всеми, чтобы пред дверью в трапезную ждать приглашения кравчего[97], а подступил с поклоном к Василию Ивановичу.

- Государь, я несчетно раз бил татар, знаю отменно все их коварные приемы. Не помешал бы я походу, став сотоварищем брата твоего князя Дмитрия, как я понимаю, в ратных делах малоопытного. Если изъявишь волю, то, возможно, и начальником его?

- Ты, князь Михаил, - мой советник, а не воевода.

- Одно другому не помеха.

- Верно. Только ты мне у руки моей нужен. Об этом - разговор долгий. А ладно ли заставлять бояр ждать в сенях перед трапезной, слюни глотая? Перенесем разговор на завтрашнее утро, - оборвал князя государь.

Разговор и в самом деле оказался весьма долгим. Начался он опять с просьбы Михаила Глинского не отводить его от похода на Казань, чем князь вызвал новое недовольство государя:

- Не канючь ты, не дитя малое, неразумное. Запомни наперед: не обдумавши все, я не делаю ни одного шага. Тем более такого важного дела, которое еще не ясно, с пользой ли для меня и отчизны моей закончится, лихом ли обернется. Но знай, как бы ни закончился поход, главное для меня на ближайшие годы - найти повод для отказа от вечного мира с Польшей, с королем Сигизмундом. И тут моя полная надежда на тебя. Посольский дьяк много знает об отношении королевских семей к Сигизмунду, но тебе-то о нем должно быть более известно. Так ли это?

- Да.

- Вот и расскажи мне во всех подробностях, как, по-твоему, император Максимилиан поведет себя, если мир с Польшей будет нарушен. Как поступит Венгрия? Как шведы? Как, наконец, Орден Марии Тевтонской?

- Я думаю, один за другим посольства станут слать. Это точно. Ратью же Сигизмунду никто помогать не будет. Император одержим идеей всеобщей борьбы с султаном Селимом[98], который успешно теснит христиан, захватывая все новые и новые земли, и мечтает в первую очередь тебя, государь, столкнуть с Турцией. Чужими руками хочет жар загрести. Наобещает гору - мол, все страны Европы вступятся - родит же мышь.

- Верно. Максимилиан уже прислал послов с предложением начать войну с Турцией. Верно и то, что наобещал невесть что, утверждал, мол, весь христианский мир вооружится.

- Вот-вот: «вооружится». А какая рать и под чьим знаменем пойдет, ни слова не промолвил?

- Об этом даже намека не прозвучало. Оттого я тоже только пообещал, поставив условие: пошлю свою рать, когда война начнется. Ну да Бог с ним, с Максимилианом. Стало быть, не вступится?

- Нет. Поглядит со стороны. Что касается короля венгерского, то вряд ли и он впутается. Хоть он брат Сигизмунда, но очень на него в обиде: не исполнил Сигизмунд его просьбы не попирать моей чести. А вот шведы, те будут рады ослаблению Польши, рады твоим победам. Хотя и возмутятся лицемерно, выказывая громко свое несогласие с твоими, государь, действиями, однако, поверь мне, пришлют тайно к тебе посольство с предложением о мире против Польши и Литвы. Помянешь мое слово. Шведов, таким образом, можно считать своими союзниками. Что же касается Ордена, то он на ладан дышит по вине Польши и Литвы в первую очередь и открыто поддержит тебя, государь, если будет твердо уверен в твоем мирном к нему отношении.

- Кое в чем разнятся твои слова и слова посольского дьяка. Где больше верности?

- Более верь мне. Головой ручаюсь за правдивость своих оценок. И еще. Тебе нужен повод разорвать мир с Сигизмундом, чтобы виновным в разрыве оказался сам король, такое я вполне смогу устроить. На это требуется год, самое большее, полтора. Для этого только нужна мне небольшая вольность: право тайного сношения с моими друзьями в Польше, право переписки с императором Максимилианом, его братом Карлом, с Папой Римским, с королем венгерским Владиславом, с штатгальтером Ордена Марии Тевтонской графом Изенбергом. Если возникнет необходимость сноситься еще с кем, испрошу твоей воли, государь.

«Сразу не ответишь ни разрешением, ни отказом, - задумался Василий Иванович. - Станет переметчик плести за спиной сети, имея на то полное разрешение. Ни на смех ли это курам: князю Глинскому действовать не в пользу России (а такое нельзя исключить) с благословения самодержца российского? Если же глянуть с другого бока, князь твердо обещает провести в жизнь тайную задумку. Такое разве свершишь неверностью?»

- Хорошо, - наконец согласился государь, - сносись. Ради пользы отчизны моей.

- Только во благо России. Не иначе.

На том и завершился разговор, скрытый от глаз и ушей даже самых близких к государю слуг, даже его братьев. Тайное - оно и есть тайное. Узнает хотя бы один лишний - все, нет, считай, тайности.

Поход на Казань тоже начался без лишней огласки. Не строились на Соборной площади полки для благословения митрополита. Горожане не провожали ратников, которые выезжали из Москвы поочередно, малыми отрядами. Андрей Старицкий и Хабар-Симский тоже выехали тихо, недели за две до ледохода, чтобы встречать прибывающих по росписи Разрядного приказа ратников и распределять их по кораблям. Плечо до Ярославля на себя взял князь Андрей, от Ярославля до Нижнего Новгорода - Хабар-Симский. Кроме того, в Углич, Кострому, в Юрьевец были посланы специальные воеводы, которым предстояло в этих городах начальствовать, помогая тем самым князю Старицкому и воеводе Симскому. Налажено все было так, чтобы ни в одном городе не случилась заминка. Спускавшиеся вниз по Волге корабли не причаливали бы в затонах, а продолжали плыть без остановок. Нельзя, чтобы полки, идущие посуху в устье Свияги, ожидали там речную рать. Все должно произойти слажено: князь Андрей с Хабаром-Симским высаживают два своих полка в устье Казанки, князь Дмитрий выходит на берег Волги с ратью, готовой к переправе - вот тогда удача больше вероятна.

Весенний, стремительный стрежень нес корабли играючи, веслами и рулем приходилось пользоваться только для того, чтобы держаться стремнины, поэтому судовая рать пришла к месту раньше времени, и князь Андрей, когда до Каменки оставалось полдня пути, велел бросить якоря, свернув на тихую воду. Почти двое суток простояла его рать на якорях, чтобы начать высадку пешцев и огневого наряда в точно назначенное время.

Увы, никчемная точность.

Князь Дмитрий подвел полки к устью Свияги тоже на пару дней раньше срока, но не остановился поодаль от волжского берега в безделии, чтобы не привлекать к себе внимания казанцев, а начал мельтешить. Переправил он на противоположный берег несколько лазутных групп, которые, воротясь, известили, что берег пуст. Никого на нем, кроме редких рыбаков. Похоже, казанцы не имели сведений о подходе крупной русской рати.

Главный воевода князь Дмитрий, получив такие, как он посчитал, благоприятные известия, решил не ждать судовой рати, а самостоятельно переправиться всеми полками через Волгу, думая неожиданно ворваться в Казань, которая не успеет даже закрыть ворота.

Наивность невероятная. Казанцы не увальни-лежебоки. У них глаза и уши навострены. Хан Мухаммед-Амин получил известие о готовящемся походе уже вскоре после решения Думы и держал лазутчиков на Нижегородской дороге, зная о каждом шаге русских полков. Рыбаки на берегу Волги - тоже не случайные люди.

Менее осведомлен был хан о речной рати. Вернее сказать, ничего о ней не знал. Он и его военачальники Могли предполагать, что без кораблей поход не может обойтись - припасы осаждающим всегда подвозили водой - но в Казани не думали, что по Волге спускаются два полка с великим огневым нарядом, поэтому к встрече кораблей серьезно не готовились. Зато полки, приближающиеся посуху, они намеревались встретить достойно, и, как обычно, с хитростью, ловко изображая беспечность.

Как полагали военачальники казанского войска русские полки могут начать переправу чуть ниже реки Казанки, чтоб сразу же выйти на Арское поле, где и может состояться встреча двух ратей - место для сечи вполне подходящее, просторное и ровное. Строили они свой расчет и на том, что видимая тишина на берегу Волги наверняка расслабит русских ратников, которые, переправившись через реку, не станут сразу же облачаться в доспехи. Тем более в такую жару.

Так все и произошло. На спешно изготовленных плотах начали переправу русские полки. Передовой отряд, высадившись на берег, и в самом деле не спешил облачаться в доспехи и занимать оборону. Куда торопиться, если берег совершенно пуст, и лес, на полверсты отстоявший от берега, тоже девственно спокоен. Ни одной веткой не шелохнется.

Вот уже более половины русских ратников оказалась на казанском берегу. Колготня кругом, встречают новые плоты, сгружают пушки и ядра. Доспехи не надевают, чтобы легче было перетаскивать пушечные стволы с плотов на берег, не потеть в кольчугах в такую жару. Если враг появится - что не похоже, - долго ли набросить кольчугу, шлем с бармицей, опоясаться мечом и надеть на левую руку щит? Никто из ратников совсем не брал в расчет, что доспехи-то не под рукой, а в кучах у каждой сотни. Но с них великий ли спрос, если воеводы не предвидят опасности? Федор Бельский[99], Александр Ростовский[100], князь Курбский[101] и другие, не менее опытные воеводы, видимо глядя на князя Дмитрия Ивановича, главного воеводу, уверенно-беспечного, тоже расслабились.

Только когда переправилась почти вся конница и вся пехота, со стороны Казани показалось татарское войско. Не устроенное, малочисленное, словно впопыхах собранное.

- Вот в чем сила неожиданности, - вдохновенно воскликнул князь Дмитрий. - Вперед! На их плечах ворвемся в город!

Первыми понеслись на казанцев конники Большого полка. Стремительная туча. Казанцы встретили атаку хотя и не слишком дружно, но упрямо. Князь Дмитрий велел, не мешкая, ввести в бой все полки.

- Сомнем, навалившись всей силушкой, и - Казань наша. Как я говорил: на плечах отступающих в город войдем.

Даниил Щенин попытался было возразить:

- Спину бы прикрыть, не ровен час…

- От кого? Вперед! И только вперед! В скорости наша победа!

Приказа главного воеводы не ослушаешься. Могут рассудить либо как трусость, либо еще хуже - как измену.

Казанцы дрогнули, когда на них навалилась вся русская рать, и это выглядело вполне естественно. Русские ратники, вдохновившись, погнали бегущих, ряды полков расстроились, и в это время ожил лес. Он словно выплевывал тысячи конников, которые одновременно ударили по русской рати, и отсекли ее от плотов на берегу Волги.

Вряд ли кто из русских ратников смог бы вырваться из окружения, погибли бы все или оказались в плену вместе с воеводами ротозеями, не подоспей князь Андрей Иванович и Хабар-Симский. Когда караван уже подплывал к Казанке, впередсмотрящий головного Учана доложил с необычной тревожностью:

- Похоже, вниз по берегу сеча, - потом сказал уверенней. - Да, сеча. И плотов на берегу тьма. К ним наши пробиваются сквозь конные ряды татарские! Знать, туго там ратникам нашим.

- Все весла на воду. Навались! - не ожидая приказа князя Андрея, крикнул вож своему помощнику: - Дай знак остальным, чтобы поспешали за нами.

Пушкари спешно заряжали пушки, установленные на кичке[102], и только корабль повернул к берегу, где шла сеча, ядра полетели в самую гущу татарских всадников, метко, не задевая своих. Дробью бы обсыпать казанцев, куда как удобней, только опасно: своим может перепасть.

Два полка - не фунт изюма. Казанцы попятились, русские ратники вдохновились, но не вперед рванулись, что могло бы принести большую пользу, а начали упорнее пробиваться к плотам. Остановить их и повернуть на Казань уже не было никакой возможности. Оказавшаяся во власти страха, большая масса людей, боящихся смерти или пленения, которое страшнее смерти, неуправляема.

- Ну что, принимаем рать на борта, а своими полками сдерживаем натиск нукеров? - спросил Хабар-Симский князя Андрея.

- Именно так. Дного выхода нет. Пусть и плоты используют. Возьми на себя переправу.

Хабар-Симский сбежал по сходням и фактически полностью взял в свои руки организацию переправы. Одних он посылал к плотам, других на учаны, ладьи и юмы. Теперь пушки со всех кораблей начали стрелять дробью, здорово вредя казанцам, и те ослабили напор. Переправив часть войск на противоположный от Казани берег, воевода вернулся за теми, кто продолжал твердо удерживать противника, не давая возможности казанцам захватить юмы и огневой наряд.

Казанцы, напирая, несли большие потери, особенно от дроби и меткой стрельбы рушниц, но и ряды защитников таяли. Попробуй в такой обстановке погрузиться на корабли - не получится.

Только наступившая ночь спасла жизнь многим храбрецам. Остатки полков речной рати бесшумно погрузились на корабли, которые моментально оттолкнулись от берега и направились вверх по Волге. Только учан с князем Дмитрием и иными, оставшимися в живых воеводами, держал путь в устье Свияги.

Князь Андрей не повел свой караван в Басильсурск, а, поднявшись вверх на десяток верст, пристал к берегу Нагорной стороны, и тут же послал гонца уведомить князя Дмитрия о своем местоположении. Он уже не мог самостоятельно принимать решения, ибо теперь был в подчинении князя Дмитрия.

- По уму бы причалить в Васильсурске и ждать слова царя Василия Ивановича, а не здесь торчать, на неустроенном берегу, - высказал свое мнение Хабар-Симский, и князь Андрей с ним согласился.

- От рати едва ли половина осталась, да и наши полки заметно поредели. Посечено и пленено изрядно. Нечего думать о новом наступлении на Казань. Придется ждать, что решит государь, а он либо отменит поход, либо пошлет новые полки нам в помощь. А на это не одна неделя нужна. Подождем, однако же, слово братца моего Дмитрия Ивановича, он - главный воевода, а не мы с тобой.

Вскоре от князя Дмитрия к нему прискакал гонец с твердым приказом явиться на совет в главный стан на Свиягу.

- Поедем вместе, - повелительно предложил Хабару-Симскому князь Андрей Иванович, - вдвоем сподручней станет противиться, если затеет князь Дмитрий неурядицу.

- Что ж, поедем, если так лучше считаешь. Совет начался не совсем обычно: главный воевода не стал предлагать соратникам высказывать мнения, чтобы решить, как действовать дальше, а тоном, не терпящим пререканий, заявил:

- Я принял такое решение: поход окончен. Неудача случилась не по нашей вине. У нас оказалось мало сил. Если волен будет царь Василий Иванович готовить новый поход, посоветую ему послать вдвое больше сил.

- Не много ли берешь на себя, - остановил главного воеводу князь Андрей, пользуясь правом брата, хотя и младшего. - Поход затеян по воле государя нашего, потому отменить его волен он один. Ты, как главный воевода, вправе приказать нам, - князь обвел рукой присутствующих воевод, число которых после боя у Казани поуменьшилось, - и мы вынуждены будем подчиниться, но мой совет тебе, брат: не гони вскачь да наобум. Давай сообща помозгуем. У нас тоже есть головы, и в ответе все за позор поражения.

Не очень-то был доволен главный воевода таким смелым словам воеводы речной рати. Осадить бы его, поставить на место, но, как ни крути, все же брат, нельзя с ним ссориться прилюдно, да и разумность в его словах есть. Пусть самодержец Василий Иванович решает. Послать к нему гонца и - гора с плеч. Легко пошел Дмитрий на попятную:

- В твоих словах, братишка, есть резон. Давайте сообща решать, пусть каждый скажет свое мнение - только свое, - не угождая ни мне, ни князю Андрею.

Первым поднялся Хабар-Симский:

- Мое слово такое: всю оставшуюся рать отвести вверх по Свияге и, найдя удобное место, разбить стан. За берегом Волги иметь наблюдение. Постоянное, но от Казани скрытое. Пусть там посчитают, будто наши полки совсем ушли. Речную же рать поднять к Васильсурску и там ждать слова царя Василия Ивановича или твоего, главный воевода. Тебе же срочно слать гонца к государю и ждать ответа.

- Ты, знатный воевода, только от себя говоришь или с князем Андреем держал совет?

- И от себя, и от нас двоих, воевод речной рати.

Дальше обсуждение пошло по проторенной дорожке. Хитро пошло: братья с их разными мнениями остались вроде бы в стороне, и все, словно прежде сговорились, полностью соглашались с тем, что предложил воевода Хабар-Симский. Князь Дмитрий вынужден был отступить.

- Совет окончен. Мы с тобой, князь Андрей, готовим грамоту к государю, а воевода Симский, не ожидая твоего приезда, пусть уводит речную рать к Васильсурску.

Устраивало или нет князя Андрея такое решение, но не посчитал возможным просить для себя что-либо лучшее (уводить корабли в Васильсурск лично), дабы не подать дурного примера другим воеводам, а они, как понимал князь, были весьма недовольны прежними действиями главного воеводы, результатом которых стала позорно проигранная сеча с великими жертвами. Воеводы, подай им пример, вполне могли взбунтоваться даже против нынешнего решения, в подобной обстановке наиболее разумного. Но как на это всеобщее недовольство посмотрит царь Василий Иванович? Дмитрия главным воеводой он своей волей поставил и не расценит ли теперь в общем-то справедливое возмущение как против его единовластия направленное?

Короче говоря, ради спокойствия соратников-воевод и учитывая возможные дурные последствия, князь Андрей, хотя ему так не хотелось участвовать в подготовке послания царю, покорно склонил голову. Сам Дмитрий начудесил, самому бы и отдуваться.

- Как велишь, главный воевода. Ты за все в ответе, - сказал брату.

Вот, наконец, гонец ускакал, стало быть, дней пяток жить в неизвестности. Князь Дмитрий словно задремал. Даже наблюдателей на берег Волги не отрядил, о том, что это надо сделать, осторожно сказал ему князь Курбский уже после отъезда Андрея Старицкого к своей рати. Вернее сказать, Курбский взял на себя организацию наблюдения.

- Мой полк Передовой, и не мне ли высылать тайных наблюдателей, князь Дмитрий Иванович?

- А мы разве еще не сделали этого? На совете же речь шла о том, чтобы иметь наблюдателей на берегу.

- Но ты ни словом после этого не обмолвился.

- А ты, первый воевода полка своего, разве не знаешь своих обязанностей?

«Вот так… С больной головы на здоровую, ну да ладно, лишь дело бы делалось исправно», - подумал Курбский и спросил еще раз, на всякий случай:

- Стало быть, наблюдение веду я?

- Да. Доклад мне два раза в сутки: утром и вечером.

Примерно в тот срок, на который воеводы рассчитывали, прискакал гонец из Москвы, привез повеление царя Василия Ивановича: ждать, ничего пока не предпринимая, подхода с новыми полками князя Василия Холмского, которому и быть в дальнейшем главным воеводой.

До глубины души оскорбился князь Дмитрий Иванович: его, царева брата, подчиняют Василию Холмскому! Всего-навсего - шурину. Видано ли такое?! Унижение невероятное! Князь Андрей тоже не очень был доволен таким распоряжением, считая, что мог бы царь, отозвав князя Дмитрия, его, Андрея, поставить на главное воеводство, одного или, на худой конец, вместе с Хабаром-Симским. А что Василий Холмский? Он славен более ратными успехами отца своего, при стремени которого ратоборствовал, а у самого же ни одной значительной победы за плечами.

Вроде бы оказались оба брата не довольны Василием Ивановичем, это ли не самый подходящий момент и предлог возмутиться, объединившись? Однако, когда князь Дмитрий заговорил об этом с Андреем, тот резко обрубил:

- Одному Господу Богу подсуден наш царственный брат. Не нам с тобой осуждать его решения, его волю. Наш удел - полное ему подчинение и, если хочешь, братская поддержка. Без задних мыслей. Или ты забыл завет нашего отца?

- Не забыл. Но разве можно мириться с явным попранием родовой чести?! Отец говорил о дружной жизни, а какая это дружба, если Василий наплевательски относится к нам, его братьям?

- Не только можно мириться, но и нужно! В данном случае мы с тобой виноваты. Ты - в первую голову, в полном поражении, в гибели множества ратников, нам врученных. А сколько плененных, которым суждены муки на всю их жизнь?! За такое верхоглядство не отстранения ты достоин, а наказания. Все! Больше ни слова! Иначе вынудишь меня слать гонца к государю.

- Эх ты… Не вырос из рубашонки последыша.

Проглотил обидные слова князь Андрей, не стал обострять и без того нелицеприятный разговор, молча покинул главного воеводу, стараясь больше не оставаться с ним наедине.

Прошло несколько дней, и князь Курбский, первый воевода Передового полка, стал докладывать главному воеводе о странных вещах: Казань живет обычной мирной жизнью, посчитав, похоже, что побитая русская рать ушла восвояси. Более того, по всему видно, что на Арском поле готовится ярмарка, которую устраивают здесь ежегодно. Каждый день причаливают к пристани по несколько купеческих судов из Шамахана, по Каме подплывают суда, растут, как грибы после теплого Дождя, шатры и палатки. Известия об этом словно мед хмельной будоражили Дмитрия.

«О чем-то возмечтал. Не иначе», - подметил князь Андрей, знавший брата лучше всех.

До подхода новых полков оставалась еще пара недель, а на Арском поле развернулась ярмарка. Многолюдная. Шумливо-праздничная.

Все ворота Казани - настежь. Народ шастает через них толпами, а стражи вроде бы нет вовсе.

Главный воевода Дмитрий Иванович позвал к себе князя Курбского.

- Вот что, пошли-ка в Казань лазутчиков. Пусть пойдут в город под видом рыбаков ли еще кого-нибудь. Но лучше - рыбаков. Хорошо бы лазутчики были из татар. Пусть свезут свежую рыбу на продажу. Есть ли в твоем полку касимовские татары? Лучше, если крещеные и православные.

- Не без того. Найду обязательно.

- Действуй.

Дело стоящее. Разведать все в Казани до подхода Холмского худо ли будет. Ловчее можно повести наступление. Поняв это, князь Курбский расстарался и через пару дней доложил главному воеводе:

- Ив самой крепости, и на Арском поле, на ярмарке, спокойно. Почти все уверены, что русские полки ушли зализывать раны. Побили, как они говорят, гяуров, которые, мол, долго теперь не сунутся. А как ярмарка закончится, собираются казанцы малым походом пограбить приволжские города, и на Оку тоже морды вострят.

- Что ж, поучим, как рассупониваться. Зови ко мне Андрея Ивановича и всех первых воевод. Обсудим, как одолеть Казань, пользуясь ее беспечностью.

Князю Курбскому известна воля царя Василия Ивановича, который приказывал ничего не затевать до подхода князя Холмского. Неужели князь Дмитрий задумал самовольство? Похоже. «А-а-а, пусть его. Он в ответе перед государем, - решил Курбский. - Упрись, доказывая опасность опрометчивого шага, обвинят в бунтарстве…»

Передавая приказ главного воеводы спешно собраться у него, князь Курбский сообщал и о поводе для сбора. Каждый из воевод воспринимал услышанное с возмущением, но никто из них не осмелился высказываться откровенно даже среди своих соратников. Доложат главному воеводе - попадешь к нему в немилость, а значит, и к самому царю Василию Ивановичу. Каждый надеялся высказать свое несогласие со столь опрометчивым решением, надеясь, что князь Дмитрий испросит совета. Увы, он не стал ничего обсуждать с первыми воеводами, чтобы сообща обдумать все действия. Ему казалось - отчасти справедливо, - что внезапно возникший у него замысел неожиданным ударом покорить Казань озарен Божьей благодатью, и потому виделся главному воеводе без малейших изъянов.

- Я собрал вас, воеводы, чтобы сообщить о своей воле: завтра, переправившись через Волгу затемно, мы с рассветом войдем в Казань, минуем ярмарочные толпы, никого не трогая, если не возникнет сопротивления. А я думаю, что никакого сопротивления мы не встретим - сужу по докладам князя Курбского. От Арского поля до ворот - броском, чтобы стража не успела закрыть ворота. Князю Андрею Ивановичу с воеводой Хабаром-Симским велю высадить свои полки выше Казанки и, обойдя Казань, выдвинуться на опушку леса напротив Арского поля и там затаиться. Ударить же только в том случае, если мои полки встретят сопротивление, и бить мощно. Хотя, думаю, вряд ли сеча может быть. Право решать, когда вступить в бой, оставляю за собой. Если есть вопросы, я готов выслушать, повторяю: вопросы. Советы мне не нужны.

Что делать, если советы главному воеводе не нужны. Вог с ним. Так примерно подумал каждый. А могли ведь воеводы дружно воспротивиться, прекрасно понимая, мягко говоря, легкомысленность задуманного и что успех вряд ли возможен. Полки окажутся на кровавом пиру, да и они, воеводы, могут сложить свои головы за здорово живешь. Именно об этом никто, однако, не подумал всерьез, у всех одна забота: как бы не обвинил их в бунтарстве князь Дмитрий, если поперечить ему настойчиво, а уж государь непременно возьмет сторону брата.

Только князь Андрей поднялся. Нет, не перечить. Он тоже не собирался высказывать брату свое мнение о задуманном, тем более в присутствии воевод, а лишь спросил:

- Смогу ли я за столь короткое время подвести караван?

- Вниз же. Катись по стрежню.

- Прав ты, оттуда - споро, но на сборы время нужно. Да и мне не вдруг доскакать до Васильсурска.

- Видимо, ты прав. Сколько же времени тебе нужно, чтобы вывести полки к Арскому полю?

- Четверо суток.

Андрей Старицкий лукавил. За двое с половиной суток он вполне мог бы управиться, но, выговаривая больший срок, надеялся, что князь Холмский, если тот идет споро, может известить Дмитрия о своем скором подходе, и тогда брат может остановиться, отказавшись от задуманного. Однако хитрость не удалась. Главный воевода сказал твердо:

- Трое суток, и не больше! А мы за это время много плотов успеем связать. Одним заходом перемахнем Волгу. В крайнем случае, двумя.

Не хотел даже думать князь Дмитрий Иванович, что Казань может не дремать в беспечности. А оно именно так и было. Ярмарка ярмаркой, но нукеры ханской гвардии - в полной готовности, еще и резерв есть под рукой Мухаммед-Амина. В резерве целый тумен. А на берегу Волги наблюдатели под видом рыбаков сменяют друг друга, не упуская из вида реку ни на минуту. Только первые плоты начали выплывать из Свияги, как тут же сразу несколько «рыбаков» припустились к городским воротам.

Хан казанский Мухаммед-Амин не долго ломал голову, как быть с ярмаркой - сворачивать ее спешно или оставлять на месте без всяких изменений. Тысяцкие и темник предложили: торговцев увести, стараясь сделать это бесшумно, а за стенами города, в шатрах и палатках, разместить нукеров. Времени для подхода гяуров вполне на это хватит, а как только они подойдут, обрушатся казанцы на них встречным броском.

- Пусть будет так. - А подумавши немного, сказал хан: - Арский тумен, светлый хан, отпустили. Он не успеет подойти.

- Звать тумен нужно, он будет нужен. Шлите спешно гонца от моего имени.

Как покажет время, решение хана окажется весьма мудрым.

Плоты с ратниками дружно тыкались в берег, конники с пешцами тут же облачались в доспехи, выстраивались полковые колонны. Тишина окрест так и манила расслабиться. Сотники, по приказу тысяцких, высылали дозоры вперед, вверх и вниз по берегу, и даже в лес - научены горьким опытом.

До рассвета плоты совершили еще один оборот, и едва лишь забрезжила заря, полки в установленном порядке двинулись к Арскому полю.

- Не пустить ли детей боярских вперед? - пытался вопросом подсказать главному воеводе разумный ход Даниил Щеня. - Вдруг засада на ярмарке?

- Что сможет сделать засада такой силище? Полки сомнут в один миг всю татарскую засаду. Нам нужно подойти не раньше, чем откроют ворота и оживет ярмарка. Неожиданно подойти. А ты - передовой отряд.

Не пошла на пользу хитрость предусмотрительного воеводы. Ничего не хочет знать князь Дмитрий Иванович, донельзя увлеченный своим замыслом, решивший, что успех его предопределен Господом Богом.

Впрочем, не все так уж нелепо. Успех вполне мог бы быть, не случись непредвиденное. Странность увиделась, когда полки подошли поближе к Арскому полю: шуметь бы пора ярмарке вовсю, а она словно вымерла. В нерешительности остановились полки. Да и то подумать: первый шаг - и неожиданность. Посомневался даже князь Дмитрий Иванович самое малое время, но потом, взяв себя в руки, уверенно приказал гонцу:

- Скачи и передай князю Курбскому приказ мой идти вперед.

Только полк начал набирать скорость, чтобы прорысить сквозь ярмарочные палатки и шатры, как те вдруг ожили. Из палаток горохом посыпались пешие нукеры, из шатров - конники.

И все же не застала врасплох дерзкая атака ни Передовой полк, ни все остальные полки: пешцы ощетинились копьями, потом взметнулись обоюдоострые мечи, тяжелые клыкастые шестоперы, боевые топоры, а дети боярские из Передового полка, пришпорив коней, понеслись на перехват татарским конникам. Не случилось паники, на которую делали ставку ханские советники.

Уперлись лбами две рати, и хотя русских ратников было почти вдвое больше, казанцы бились с озверелым отчаянием, и сломить их сопротивление никак не удавалось. Решил исход сечи только боковой удар полков речной рати. Они начали отсекать казанцев от города, вот тогда только те дрогнули. Сеча переросла довольно быстро в бойню. Совсем малое число гвардейцев и чуть более половины тумена вырвались из окружения и укрылись за стенами крепости.

- Преследовать? - подскакавши, спросил главного воеводу князь Даниил Щеня. - Дозволь мне с моим полком. Добавь лишь от своего Большого тысчонку детей боярских.

- Стоит ли еще раз рисковать ратниками? Куда теперь Казань денется? Подождем, пока хан пришлет послов с согласием присягнуть царю Василию Ивановичу.

- Но ты же хотел войти в Казань.

- Верно. Хотел. Теперь вот расхотел. Одно дело - неожиданно, иное, когда город каким-то образом узнал о нашем плане. Теперь они, вооружившись, каждым домом ощетинятся. А нас не так уж и много.

Впервые за время похода, за все свое руководство им князь Дмитрий рассудил разумно. Учел, должно быть, печальный опыт прошлых походов.

Правильно оценить обстановку - этого мало, верно устроить войско, учитывая обстановку, - вот, пожалуй, главнейшая из главных задач руководителя похода. Князь же Дмитрий Иванович не отдал приказа готовить осаду Казани, которая не позволила бы совершать из города успешные вылазки и дала бы возможность наступающим тревожить его постоянным обстрелом из пушек, установив для этого высокие и просторные туры. Когда же князь Курбский и Хабар-Симский главному воеводе напомнили о нужности осадного сидения, тот отмахнулся:

- Лишнее. Они носа не высунут за ворота.

Когда полки не заняты своим ратным делом, а ожидают у моря погоды, разместившись на Арском поле, причем воеводы полков, тысяцкие и даже сотники уже облюбовали шатры по чину своему, что остается делать мечебитцам и детям боярским? Вначале изъяли они все съестное и хмельное, предназначенное для торговли, затем взялись за дорогие одежды и другие, оставшиеся на ярмарке товары. Как же упускать военную добычу?! И теперь, одна главная забота у ратников - грабеж: кто что схватил, тот и обогатился. Добыча идет не в общий котел для последующего раздела. Жадность взяла верх над разумом. Некоторые предусмотрительные военные начальники принялись стаскивать награбленное на корабли, Под надежной охраной от своих же соратников, переправлять добычу плотами на противоположный берег.

Лиха беда начало. Зачелночили плоты через Волгу.

- Не нравится мне все это, - со вздохом признался Андрей Старицкий Хабару-Симскому, - но что я смогу изменить.

- Изменить - ничего. Мы с князем Курбским разевали было рты со своим советом, толку от того - чуть. Давай так поступим: уведем свою рать на корабли и станем ждать, облачившись в доспехи и зарядив пушки с пищалями.

- Не возмутятся ли? Все обогащаются, а нашим - ничего.

- Успели, думаю, и наши поживиться. Объясним: либо малостью довольствоваться, либо в погоне за большим животов лишиться. Считаю, вылазка из города грядет. Страшная вылазка. Вон на стенах наблюдатели торчат. Заметь, не горожане пучеглазят, не купцы, чьи товары грабят, а нукеры. Это о многом говорит.

- Ты прав. Уводим свои полки с Арского поля.

- Без шума. Не стоит учинять спрос у князя Дмитрия Ивановича.

- Да. Так будет лучше. Если что, отговорюсь. Потянулись одна за другой сотни к своим кораблям.

Тут же нескольких наблюдателей словно ветром сдуло со стены. Весть о том, что русские уходят сотнями с Арского поля, полетела в ханский дворец, где военачальники, ханские советники и даже служитель Аллаха в тот момент обсуждали, как наказать гяуров за их бездумную дерзость и за алчность. Они, возмущаясь тем, что русские воины грабят ярмарку, - по Корану и шариату ведь имущество купцов неприкосновенно, - вовсе не вспоминали о том, что любая их измена сопровождалась, как правило, грабежом русских купцов, и не только грабежом, а убийством или пленением ради продажи в рабство. Собравшиеся у хана призывали к скорой и страшной мести, были, правда, среди них и благоразумные, утверждающие, что лучше слать послов к воеводе русской рати брату царя Василия. Известие, принесенное наблюдателями, внесло еще больший разнобой в высказывания.

- Слава Аллаху! Пусть уходят. Осенью мы пройдемся по их землям. Вернем вдесятеро увезенное с ярмарки.

- Разумное слово. И послов слать не придется. Не придется лукаво присягать Москве.

Поднялся мулла соборной мечети Кул-Шериф, ярый ненавистник православных.

- Нельзя выпускать гяуров без мести им. Полки уйдут, полки вернутся. Необходима вылазка! Уничтожающая. Благословенная Аллахом!

Приподнял руку Мухаммед-Амин, молча слушавший долгое пререкание придворных, и все в один миг захлопнули рты.

- Будем готовить вылазку. Вооружим всех желающих, а их, считаю, найдется достаточно, и подождем подхода туменов из Арска, куда мы давно послали своих гонцов. Не сегодня-завтра арцы подойдут к нам в поддержку.

Никому не нужно было объяснять, что темникам арского войска хорошо известен тайный ход под городской стеной, и они сразу же, как подойдут, пошлют вестников, чтобы согласовать дальнейшие совместные действия. С этой целью к исходу дня послали, как и предполагалось, в ханский дворец опытнейшего тысяцкого, возглавлявший один из двух подошедших из Арска туменов. Условились так: ворота город откроет своей рати еще затемно, арские же тумены сосредоточатся на опушке леса. Несколько тысяч пеших нукеров подкрадутся совсем близко к шатрам и по знаку (призыв муэдзина к правоверным на утреннюю молитву) ворвутся в стан гяуров, в это время часть туменов налетит Па русское войско на Арском поле, а другая часть захватит корабли.

Ничего не подозревавшие русские ратники в своих полковых станах, даже не имевших защитных ограждений, беспечно спали прямо среди шатров и палаток, на дорогих, ручной работы персидских, коврах. Только сотни, выделенные для ночного бдения, не скинули на ночь кольчуг и не отстегнули мечи, хотя засад они не выставили и коротали время, мирно беседуя. Никакой тревожности. Никакой настороженности.

Вечером, накануне той злополучной ночи и коварного рассвета, князь Андрей, по совету Хабара-Симского, попытался поговорить с главным воеводой по-братски, с полным откровением:

- Ты в слепоте живешь. Не выслал ни одного десятка лазутчиков в лес, не послал ни одной засады к городским воротам. А полки как устроил? Никак.

- Учишь. А сам как поступил? Меня известили, что ты увел свои полки на корабли. Без моего на то веления. А самовольство, известно тебе, наказуемо. Особенно в ратное время.

- Твое повеление устраиваться полкам станами? Твое. Мои полки - речная рать, а ее стан на кораблях. Выходит, не самовольничал я, а выполнял твой приказ.

Увел князь Дмитрий разговор в сторону, и разошлись братья всяк при своем мнении.

Еще не совсем рассвело, как Андрея Ивановича и Хабара-Симского поднял сотник, ратники которого бдили и на головном учане и на берегу в пределах пары сотен саженей.

- Беда! Татары ворота распахнули. Пешие нукеры подступают к Арскому полю, к палаткам и шатрам!

- Пушкарей быстро поднимай. Выстрелы из пушек разбудят наших. Успеют, может, хоть малость изготовиться.

Но сразу-то не жахнут пушки: порох сначала нужно запыжить, факелы распалить, добыв огонь кресалом. В итоге получилось так, что первый выстрел прозвучал почти одновременно с тысячеголосым воплем «Аллах акбар! Ур! Ур! Ур!»

Из леса тоже с криком во все глотки «Ур! Ур! Ур!» вьпластало конное арское войско, отсекая ярмарочный городок с русскими полками от Волги, а часть этой кон-вицы, отколовшись, понеслась на корабли.

Расчет нападавших на легкую победу над речной ратью улетучился моментально, когда конников встретил дружный огонь рушниц, затем выстрелы пушек. Первые ряды скачущих смешались, образуя кучу малу. Кони, вошедшие в раж, продолжали бег, пытаясь перемахнуть через упавших, падали сами, подсеченные дробью и пулями, - атака захлебнулась.

Поняв, что корабли не взять наскоком, всадники повернули коней назад и понеслись полным галопом к Арскому полю - подальше от дроби и пуль.

Такой неожиданный исход короткого боя несколько удивил воевод и ратников на кораблях.

- Не казанцы это, выходит, - заключил Хабар-Симский, - черемисы. Им свои жизни дороже. Да и похватать можно на ярмарке, что под руку попадет, а они, похоже, не растеряются. Что станем делать? - обратился он к Андрею Ивановичу.

- Не знаю. Враскоряку мысли. На выручку бы пойти, если по чести, но вон татарвы сколько. Мы в сечу - а они корабли наши захватят. Вот тогда крышка всем до одного. Если же корабли оставим, те, кто вырвется из кольца, сможет спастись. Примем их на плоты, что за нашей спиной, либо возьмем к нам на палубы. Есть Что-либо дельное в твоей воеводской голове? Подскажи, приму совет, если стоящий.

- В том-то и дело, что нет. Я думаю, даже на берег не надо выпускать ратников. Только тогда отбиться сможем. Вроде как в крепости. Пусть попробуют взять нас, если смелости хватит и жизней не жалко.

- Басурманам жизней в бою не жалко. Они говорят что в рай тут же попадают, если в битве с неверными сложат голову. У нас свой обычай: сам погибай, а товарища выручай. Нам бы хоть воевод вытащить из кровавой бани. Главного спасти надо, брат ведь. Себе век не прощу, если смалодушничаю.

- Давай я поведу тысячу. Вместе с дружиной князя Дмитрия и дружинами других князей-воевод, даст Бог, пробьемся к кораблям. Думаю еще продержать хотя бы малое время прорыв в кольце: пусть, кто успеет, выскакивает.

- Что же, с Богом.

Прорыв удался. Более того, тысяча речной рати, дружины князей и Сторожевой полк Даниила Щени некоторое время держали открытым проход, что позволило многим мечебитцам и особенно конным детям боярским вырваться из кольца. Отпятились ратники заслона к кораблям только тогда, когда упираться стало невмоготу. Менее трети осталось в полку ратников. Обезлюдело весьма внушительное войско. Не сотни, а тысячи погибли бесславно, иные даже не успев обнажить меча.

Царь Василий Иванович вынужден был повелеть и побитым полкам, и полкам князя Василия Холмского возвращаться в Москву.

Не велел царь торжественно встречать возвращающихся из Казанского похода, не собрал и пира для воевод. Он никого не опалил, хотя все ждали бурной грозы. Она, однако, не прогремела даже на горизонте. Тишина и спокойствие в Кремле, словно ничего из ряда вон выходящего не случилось.

Так виделось со стороны, но сам Василий Иванович с великим сожалением переживал крах своей надежды, своей золотой мечты, и вынужден был круто изменить важное для России решение - решение о престолонаследии. И сделав это, царь позвал князя Андрея.

- Я знаю, что ты, если не вслух, так в душе упрекаешь меня за назначение Дмитрия главным воеводой походной рати. Скажу откровенно: справедливо осуждаешь. Однако мною руководила благая цель - забота о будущем отечества. Знал бы ты о ней, иначе бы мыслил.

- Что мешает тебе рассказать?

- Теперь вот - ничего. Потому и позвал. На долгий разговор. На откровенный. Братский, - произнес задумчиво Василий Иванович и умолк, словно никак не насмеливается произнести важное слово. Не играть же, однако, в молчанку бесконечно?

- Ты знаешь, братишка, что Соломония, царица, бесплодна, - заговорил он в конце концов, - вот и гложет меня неотступно мысль: кому передавать трон, кто станет наследником. Не озабочусь я о наследнике из Даниловичей, кто-то другой ветви Владимировичей захватит власть. Царствованию Даниловичей наступит конец.

- Постриги в монахини царицу, получив благословение митрополита. Женишься вторым браком. Родишь сына. Не старик же ты.

- Легко советовать. Легко идти и по проторенной Дорожке. Но не могу пересилить себя. Люба мне царица Соломония. Язык не повернется повелеть постричь ее. Но ты погоди, не перебивай. Дай высказаться до конца, потом спросишь, если не ясно что. Или скажешь свое слово.

Снова наступила долгая пауза.

- Хотел я, - вздохнув, продолжил государь, - продлить царствование нашего рода так: дозволить жениться брату Дмитрию и сына его объявить наследником престола. Как поступил в свое время наш отец Иван Великий. При своей жизни объявил бы сына Дмитрия царем и ни при каких обстоятельствах не изменил бы своего решения. Вот и испытывал Дмитрия, давая ему важные поручения. Державные. Увы, с устройством оборонительной линии от Казани он не совладал. Вернее, не ударил палец о палец, перевалив все на тебя и Хабара-Симского. Подумал тогда я: слаба для него ноша, не по его плечу, вот он и не усердствовал. Доверил я ему поход. А вышло что? Опозорился донельзя сам и опозорил весь наш род, всю нашу семью. Князья Курбский, Ростовский, Федор Бельский не укрыли от меня его бездумное самовольство, о тебе же с Хабаром-Симским отозвались только добрым словом. Разумными действиями спасли вы едва ли ни треть рати. Поразмышлявши над этим, оценив все твое прежнее разумное старание в угоду державе, я решил: твоего сына назвать наследником. Невесту я тебе уже выбрал[103]. Не знаю, пригожа ли? Говорят: статная и в то же время сытая. Свахи утверждают, что озорница и частошажная. Они, думаю, лукавить не станут, опасаясь моей крутой руки. Впрочем, все это - мелочи, не имеющие важности. Важен род. Княжна юная из древа Даниловичей по крови, не коренной ветви, но все же. Как ты на это смотришь?

Буря бушевала в душе Андрея Старицкого: «Признан! Выпрыгнул из последышей! Выпрыгнул! Не с помощью ли Михаила Глинского?!»

Но время ли размышлять об этом? Радужная картина семейного счастья во всей полноте предстала перед ним. Впору в пляс пускаться, кричать во всю ивановскую. Только пристойно ли такое? Ответил смиренно, склонив голову:

- Весьма благодарен, государь. Но ведь есть еще старший после тебя - Юрий. Отчего о нем ни слова?

- Скажу, надеясь, что останется между нами в полной тайне: Юрий намерился бежать к Сигизмунду.

Обижен, что отец не наделил его уделом княжеским самовластным, только присяжным, как и ты. А я, видишь, не исправил несправедливость. Но разве это несправедливо, когда единое государство, единая власть? Ответь: вполне возможно, у вас с Дмитрием тоже такая обида имеется, особенно у князя Дмитрия, оттого, считаю, не радеет за интересы отчины. И все же он не готовил, как я знаю, и не готовит ковы, как Юрий. Тот не единожды требовал полновластного княжения, беспошлинного к тому же и с правом сношения с закордонными правителями, требовал изменить завещанное отцом, оделить землями, чтобы сложилось у него цельное и крупное княжество. Требовал Юрий права самовластного суда и права сбора пошлин. Без каких-либо обязательств перед Москвой. Но самое гнусное: хотел он, чтобы я дал ему право самовольно решать, слать ли под мою руку ратников или нет. Похоже, смута зреет.

- Верно. Кое в чем я подозревал Юрия. Пытался вразумить его, но он, как я понял, не открываясь мне ни в чем, мимо ушей пустил мое слово. Жаль, забыл брат заветы отца, мудрые заветы.

- Мне тоже жаль. Если он, однако, подастся в Польшу, перехвачу и очень круто обойдусь с ним, не как с братом. Поступлю как самодержец - в интересах державы, в интересах народа российского. Хватит лить кровушку друг дружке. Вдосталь жертв в сечах с алчными соседями.

- Вижу в этом разумность и нужность, поддерживаю тебя.

- Верно. Вернемся, однако же, к твоей женитьбе. Ефросиния[104], будущая жена твоя, как я уже сказал, из Древа рода Даниловичей. Минует месяца полтора-два, Уляжется горе в семьях ратников, сложивших головы под Казанью по вине Дмитрия и в какой-то мере и по вашей вине, тогда и сыграем свадьбу. А дальше? Дальше - Псков. Заканчивать нужно с его вольницей. Не то, конечно, каким был Великий Новгород, вроде бы послушная, а все же вольница - есть вольница. Не люб, видите ли, им мой наместник, а он за ружан и аланов вступается. Ну, да ладно, обо всем этом ближе к поездке поговорим, а то и во время самой поездки. Сейчас скажу лишь об одной причине, ради которой нужно покончить с вольницей Пскова, - выделение рати. Да, я не оговорился, - увидев вопрос на лице брата, подтвердил царь. - Сейчас как? Собирается вече и решает, стоит ли готовить рать под руку царя всероссийского, а если стоит, то каким числом. Допустимо ли подобное в единой державе? Короче говоря, поеду суд вершить, а ты - со мной. Князь Михаил Глинский тоже отправится с нами. Мастак он улавливать всякие лукавства. Разумеется, и думных бояр возьму. Но опора моя на тебя и Глинского.

Без одобрения отнесся князь Андрей к услышанному о Пскове. Жил, живет и будет впредь жить этот город в лоне России, даже не помышляя об отделении. Важно ли, что имеет он что-то свое, древнее, веками лелеянное? Пусть его. Да и в споре ли горожан с наместником дело? Спор можно разрешить, призвав спорящих в Москву. И не в особом праве вече выделять войско - ни разу вече не строптивилось, давало сколько нужно. Тут что-то иное, более важное.

Царь Василий Иванович по погрустневшему лицу брата догадался, что тот сомневается в нужности крутых мер к Пскову, поэтому решил открыть всю правду:

- Тебя еще на свете не было, когда при отце нашем началась смута: братья против единовластия ополчились. Так вот Псков, к которому они обратились за поддержкой, хотя и не выделил им рати и не принял их как своих правителей, но все же Приютил. На малое время, но приютил. Едва не закончилось походом и междоусобной сечей. Одумались псковитяне, проводили братьев Ивана Великого за ворота. Но разве даже та_кую малую измену можно сбрасывать со счета? Брат наш Юрий вполне может приручить к себе Псков. Попытки такие он делает. И тогда не в Польшу побежит, а Псков возьмет под свою руку, а тут и Великий Новгород может встрепенуться. Круто тогда все изменится. Вот что меня страшит. Я обязан, как царь всей России, предугадывать события и предотвращать неурядицы. Ради этого и еду в Псков - за единовластием во всей России. Во всей! Ради этого беру тебя и князя Михаила Глинского в соратники.

- Даю слово, не отступлюсь от тебя.

- Вот и ладно. Давай подумаем о выборе.

- Ты хочешь все устроить по великокняжескому обряду, по царскому?

- Да, но при одном условии. Соберем сотни две девиц для смотрин, но я укажу тебе, где будет стоять Ефросиния. Если она тебе очень уж не понравится, то из остальных никого не выбирай. Повторим все, когда я сделаю вторично свой выбор. Пойми, не прихоти ради твоя подневольность, а для державы, ради наследника. Он должен быть достойным короны царской и нашего славного рода. Сам знаешь, коль у древа гнилые корни, какой толк от плода его?

- Хорошо. Я не ослушаюсь тебя.

Несколько месяцев свахи, объезжая не только старейшие города, но и отдаленные княжеские вотчины, выбирали невест для смотрин. Это удивляло как придворных, так и тех князей, вотчины которых посещали свахи. Никто не знал, чего ради сбор пригожих дев из знатных семейств, оттого судачили всяк на свой манер. Более всего предполагали, будто царь решил бесплодную царицу отправить в монастырь, себе же выбрать Новую жену. Предположение это в конце концов возобладало над всеми иными, и как обескуражен был государев двор, когда выбирать себе жену вышел князь Андрей Старицкий в сопровождении самого царя. «Младшенький. Последыш. Какая честь!» Еще в мыслях у каждого придворного появилась и такая догадка: в немилости князья Юрий и Дмитрий, стало быть, следует сделать соответствующий вывод и относиться к ним с большей осторожностью, дабы не вызвать неудовольствие царя-батюшки.

Князю же Андрею Ивановичу в это решающее для него время даже в голову не приходила мысль о великой чести, оказанной ему. Он с замиранием сердца ждал момента, когда подойдет к княжне, предназначенной ему в жены. У него одно в голове: не согласишься с выбором брата-царя, когда еще повторит он смотрины, а вдруг вовсе передумает из-за какой-либо случайности. Придется век коротать холостяком, без взгляда в завтрашний день. Не оставит тогда он после себя семени своего.

С неспешной торжественностью переходил князь Андрей от одной красавицы к другой, делая вид, что присматривается к каждой. С иными даже встречался взглядами, были они иногда стеснительно робкими, иногда многообещающими. Волновали его эти взгляды, однако он не мог покориться личному чувству, ибо ждала князя одна-единственная, уже выбранная для него.

Какова она?

Вот их взоры пересеклись. Его - испытывающий, ее - игриво-задиристый. Глаза ее походили на голубое небо, просвеченное изнутри золотыми солнечными лучами. Лицо хотя и пухловатое, но привлекало ярким румянцем, который, как его ни забеливали, пробивался наружу. Верно сказывал брат: не тоща. В теле дева, но становита. Как опарное тесто, начавшее едва-едва взбухать, но еще далеко от того, чтобы выпирать из дежи. В общем, нет никаких оснований отказываться. Тем более что и следующий выбор не за ним самим, а за братом-государем.

- Она, - обернувшись к Василию Ивановичу, сказал князь Андрей, не скрывая волнения, - она.

Свахи тут же окружили Ефросинию и повели в отведенный для невесты князя Андрея терем в царском дворце.

- Стало быть, по душе?

- Да.

- Я доволен, что угодил тебе.

- Спасибо, брат.

- Будем готовиться к свадьбе. Кого возьмешь в дружки? Хабара-Симского или князя Глинского?

- Лучше, если будут оба.

- Ладно. Сваху и боярынь выберет Соломония. Мы с ней тоже благословим вас на счастливую супружескую жизнь и на наследника.

- Спасибо.

Знали бы братья, какой смутьянской окажется княгиня Ефросиния, ни в жизнь бы не остановили на ней выбор. Но завтрашний день не ведом людям.

Зачин свадьбы не в теремном дворце князя Андрея, а в палате царева дворца, именуемой серединной. В красном углу, под иконами поставили два схожих с малым троном кресла, одетые белым бархатом. На креслах - по два сорока черных соболей, на которых сидеть жениху и невесте. Перед креслами на лавке с узорчатым полавочником из белой камки[105] еще связка из сорока соболей, которая будет служить опахалом для жениха и Невесты.

На правое кресло усадили князя Андрея, подле него встал царь Василий Иванович, а у левого - пока пустого - встала царица Соломония. За спиной - Дружки: Михаил Глинский и Хабар-Симский. А уж за их спинами - Юрий и Дмитрий, братья Андрея. Они не хотели быть гостями на свадьбе последыша, завидуя его счастью, но Василий Иванович предупредил их:

- Сбежите в свои вотчины - опалю! По моей воле свадьба Андрея. Он хоть и младше вас, хоть и последыш, но честней и разумней вас. Так что выбирайте: быть на свадьбе или оказаться в опале. И чтоб без кислых лиц!

Куда денешься? Скрипи зубами от злой зависти, однако держи себя достойно, радуясь якобы счастью брата.

Тем временем княжну Ефросинию, одетую в сарафан из белоснежной камки, шитый лишь жемчугом, в белом же кокошнике, украшенном жемчугом и алмазами, вывели из отведенного ей терема на встречу с суженым, который ожидал ее в серединной палате. Целая толпа боярынь сопровождала ее. Впереди несли две брачные свечи, еще не зажженные, два каравая и серебряные деньги на серебряном подносе.

Словно озарилась палата, когда порог ее переступила невеста, которая светилась озорной радостью, вовсе не робея. Частыми шажками, как бы подпираемая с боков двумя свахами, подошла к своему креслу и, опершись на руку суженого, поднявшегося ей навстречу, мягко опустилась на белоснежный бархат.

Царев духовник начал читать заздравную молитву, одна из боярынь принялась гребнем чесать волосы жениха и невесты, для чего у княжны сняли с головы кокошник и расплели косу. Светлые волосы ее под гребнем заструились на плечи. Вторая боярыня, взяв связку из сорока черных соболей, начала опахивать ею суженых. Остальные боярыни осыпали их хмелем.

Внесли богоявленскую свечу, от пламени ее запалили брачные. Свадебное шествие направилось в собор Успения Божьей, Матери. Молодые шли пока еще не рука в руку. Княжна в окружении боярынь и боярышень шла позади будущего мужа на несколько шагов. В храм ввели Ефросинию, когда князь Андрей стоял уже у правой стороны столпа. Княжну поставили по левую сторону.

Из царских врат вышел митрополит, хор грянул здравицу, жених и невеста теперь на полном основании взялись за руки и направились по дорожке, устланной черными соболями, к амвону, где их ждал митрополит. Перед сужеными несли брачные свечи и караваи.

Краток и не очень волнующий для присутствующих обряд венчания. Это для жениха и невесты он незабываем. Митрополит, окропив святой водой из серебряного ведерка, объявил их навечно соединенными узами священного брака, служка подал венчаемым малые кубки с красным вином (кровью Господней), они выпили вино до дна. Ефросиния опрокинула кубок, чтобы не осталось в нем ни капли, а князь Андрей, бросив свой кубок на пол, раздавил его каблуком.

Стоя вплотную друг к другу, они принимали поздравления от царя и царицы, от митрополита, от дружек Хабара-Симского и Михаила Глинского, от братьев Андреевых, от родственников Ефросиний, от бояр и боярынь, терпеливо слушали церковный хор, возглашавший здравицу и многолетие.

Обряд закончен. Царь Василий Иванович позвал всех на свадебный пир в большую трапезную. Гости с великой радостью последовали за царем с царицей, за князем Андреем с его молодой женой.

Свадебные свечи и караваи отправили в опочивальню теремного дворца князя Андрея, чтобы поместить в кади с пшеницей. Опочивальня готова была для встречи молодых, для первой брачной ночи: во всех ее четырех углах воткнуты стрелы, а под ними на скамьях лежат связки соболей, на которых аппетитно румянятся калачи. У ложа два изголовья, две скамейки с шапками на них. На лавках между изголовьями - оловянники с медом. На ложе, поверх семи ржаных снопов - перина лебяжьего пуха, а на ней - кунье одеяло. В головах - Крест воздвизальный[106]. Кресты и над дверью и над всеми окнами внутри и снаружи. Однако опочивальне еще долго томиться в ожидании любовных утех повенчанных. Пока же молодожены входят в трапезную, где им было отведено место рядом с большим креслом царя Василия Ивановича. Один за другим поднимались тосты за семейное счастье молодых, все тянулось утомительно долго, но вот, наконец, поставили перед князем и княгиней жареного петуха, которого Хабар-Симский и Михаил Глинский завернули в верхнюю скатерть и унесли в теремной дворец князя Андрея в сени перед опочивальней, куда поспешили и свахи со знатными боярынями.

Вот в сени вступили князь с княгиней. Дружки и свахи подали им с поклоном жареного петуха, разломанного на куски (молодые обязаны были скушать хотя бы по маленькому кусочку), а одна из боярынь, нарядившись в шубу, вывернутую наизнанку, в это время осыпала новобрачных хмелем.

Всю ночь под окнами опочивальни с обнаженным мечом гарцевал на жеребце сотник из царева полка: не дай Бог, какая-нибудь нечистая сила захочет сотворить пакостное злодейство.

Утром молодых ждала истопленная баня. А затем - новые поздравления и опять пир.

- Можешь здесь проводить медовый месяц, можешь в Верее или Старице. Лучше в Старице. Не будет ловко по пути в Псков остановиться у тебя, попировать с недельку да поохотиться. В любом случае через пару месяцев идти на Псков, - предупредил брата Андрея царь Василий Иванович.

- Как велишь, государь.

- Выбор твой. В Верею я тоже могу заехать, сделав малую огибь.

- Нет-нет. Отпируем здесь с недельку и - в Старицу.

- Сопровождение выделю как царскому поезду. Государь сдержал слово. Не только выделил лучшие возки и чистокровных единой масти коней, не только отрядил пару сотен детей боярских из своего полка, но даже рынд[107], кои все в белом, в белых же горлатных шапках на белых аргамаках ехали при карете княгини Ефросиний.

Зря так расстарался Василий Иванович. По душе пришлись юной княгине царские почести, и в первой долгой поездке в Старицу возмечтала она о возможности иметь такие почести не от деверя, с барского плеча, а по праву хозяйки. Тем более что всезнающие свахи успели шепнуть ей на ухо, что разрешил князю Андрею царь жениться ради наследника престола, какого она, Ефросиния, родит. И даже не подумала она о том, куда может завести ее корыстолюбие.

Окруженная заботой сенных девок, мужа и раболепствующих княжеских бояр и боярынь, вроде бы забыла Ефросиния о своей властолюбивой мечте, наслаждалась уютом и покоем, отвечая искренней нежностью на пылкость мужа. Детство ее прошло хотя и в таком же знатном доме, но менее богатом и с меньшим числом слуг, к тому же с большими ограничениями по скудости средств у родителей, и она даже стала благодарить судьбу за такое счастье в замужестве. Однако… та мыслишка не испарилась вовсе, запряталась в самом затаенном уголке души.

Стремительно пронеслись первые полтора месяца счастливой семейной жизни, и для князя Андрея показалось неожиданным слово прискакавшего от царя Василия Ивановича гонца:

- Государь Василий Иванович выехал из Москвы, не позднее как через неделю будет, князь, у тебя.

Стало быть, покою конец. Готовь царю палаты и опочивальню. Держи наготове баню, наставляй сокольничего и псарей, дабы выбрали для царевой охоты самые Добычные места. Не помешает и нарядов добавить княгине Ефросиний для смены, когда станет выносить почетному гостю чарки с вином.

Впрочем, велика ли колготня для самого князя: он сказал - все делают. Не у него спина мокрая. Главное, ничего не упустить в наказе управителю, и он, чтобы не подвел. Поэтому провел с ним серьезную беседу:

- Продумай хорошенько, как встретить государя. Обскажешь все мне. Я, возможно, добавлю. Тогда - за дело. Случись какая неурядица - опалю, за сохой станешь ходить да ругу[108] платить в мою казну.

Старицу еще ни разу не посещали цари. Слишком мал теремной дворец, да и охоты, как считалось, вольготней дальше к Валдаю, либо южнее - в Великих Луках или в Волоколамске. Потому князь еще раз предупредил:

- Обмозгуй все основательно. Пяток теремов для думных бояр, достойных их знатности, чтобы были срублены. Сегодня же к работе приступайте! Государю - мои палаты. А мне в паре с князем Михаилом Глинским тоже новый терем.

- Государь один? Вез царицы?

- Без.

- Стало быть, покои княгини не трогать?

- Ни в коем случае.

Забурлила жизнь в княжеском дворце. Управляющий показал свои способности, успел-таки уложиться в отведенные ему сроки. Царя Василия Ивановича встретили воистину по-царски. Остался он доволен и покоями, ему отведенными, и баней с дороги, и пиром после бани. С великим удовольствием поцеловал он Ефросинию, когда та с поклоном поднесла ему кубок пенного меда, который он любил более вина фряжского.

- Небось и охотами побалуешь? - спросил Василии Иванович Андрея под конец пира. - Как?

- Места выбраны. И на боровую. И на соколиную. На вепря или сохатого при желании тоже можно сбегать. Есть весьма добычные места.

- На всех и побываем. Неделю целую у тебя погощу, если то не обузно.

- Что ты, брат. Как можно.

- Ладно. Пошутил. Не дуй губы, аки дитя малое. Охоты удались. На вепря царь не рискнул идти, а вот с сохатым получилось ладно: его так вывели на Василия Ивановича, что он смог самолично свалить его брошенным копьем. Следом просвистели стрелы метких лучников и добыча царя оказалась вскоре на вертеле. Начался шумный пир на лесной поляне.

- Угодил, братишка, угодил, - восторгался государь, - дал самому взять рогача. Впервые. Слишком опекают: только подниму копье - стрелы летят, в упавшего и приходится метать. А ты дал отвести душу. Однако потехе - час, а делу - время. Завтра на соколиную охоту свозишь, а послезавтра побеседуем. Я, ты и князь Глинский. После этого - в Псков.

Соколиная охота тоже удалась. Особенно яро били дичь два шестокрыльца, самые любимые соколы князя Андрея. Дух захватывал от их стремительности.

- Вот это соколина! Даже у меня нет таких. Без облета срезают. Сказочно! - не сдержал восторга Василий Иванович.

- Дарю. Если примешь?

- Обоих не приму. Поделимся по-братски. А не Жаль? Скажи откровенно: любимцы же.

- Верно, любимцы, но разве для государя можно что-либо жалеть? Особенно если государь - брат старший. Почитай, отец.

- Ладно. Не к лицу пустоеловство. Хотя в словах твоих все верно.

В тот же день был послан в Москву к сокольничему гонец, чтобы слал лучшего соколятника в Старицу, принять в свои руки чудо-птицу.

Попировали в свое удовольствие на берегу тростникового озера, заночевали в шатрах, загодя там установленных, а утром, еще до завтрака, начался в царском шатре тот самый разговор, о котором предупреждал Василий Иванович младшего брата и своего ближайшего советника.

- Я уже говорил с вами поодиночке о том, что недовольны псковитяне моим советником князем Оболенским. Он будто бы нарушает основы извечного ряда с великими князьями, а затем и царями. Он, дескать, не вправе притеснять древнюю уставную грамоту о земледельцах и горожанах. По той грамоте хлебопашцы и скотоводы считаются данниками горожан, их работниками. Когда отец наш взял под свою руку Великий Новгород, установил в пятинах[109] единый для всей России оброк. Псков вроде бы безоговорочно принял этот порядок и для себя, боясь жесткой руки царя, но через два года возобновились прежние порядки. Земледельцы возмутились, требуя точности: платить, мол, или Пскову, или Москве, а не туда и сюда одновременно. Отец обвинил тогда вече в самовольстве и стал готовить поход. Псковитяне едва смягчили его гнев мольбами о прощении и дарами. Теперь вот все повторяется. Считают в Пскове меня менее способным радетелем единства русской земли. Князь Иван Михайлович Репня-Оболенский извещал меня не единожды, что посадники Пскова настраивают против него горожан, отчего вече не прислушивается к голосу разума не возрождать прежний уставной порядок, когда горожане господствуют над сельскими. Вот я и намерен наказать псковитян, применив даже силу, если потребуется.

О своих опасениях, что Псков может принять к себе брата Юрия, Василий Иванович промолчал. Об этом заговорил Михаил Глинский:

- Настороженность твоя должна быть еще в одном. Два твоих брата, государь, не рады самодержавству. Не мирятся ни Юрий, ни Дмитрий с твоим единовластием. Особенно Юрий. Они оба косятся и вполне могут повторить то же самое, что сотворили братья вашего с Андреем отца Ивана Великого. Потянутся тогда и они, по примеру дядей, к Пскову. А как нынче поведет себя Псков? Разве можно предвидеть что-либо определенное?

«Вот бестия. Не зря, выходит, взял я его в советники. Не зря», - подумал Василий Иванович, но поскольку не мог показать того, что Глинский догадался о сокровенном, решил слукавить:

- Об этом я как-то не думал, - ответил Василий Иванович, - однако совет весьма дельный. Придется Псков предупредить, чтобы не вмешивался в неурядицу мою с Юрием.

- А не лучше ли, если лишить Псков вечевого колокола? А станет ершиться, поступить так, как с Новгородом поступил твой отец. Что Псков сможет сделать?

- Дельный совет. Учту. Ну, а теперь вам поручение: в Псков вы въедете на несколько дней раньше меня. Велите собрать вече и объявить на нем мою волю. Если ее примут, пусть готовят для меня палаты. Вершить суд стану на вечевой площади.

- Не вправе мы противоречить твоему решению, государь, но можно ли дать совет? - спросил Глинский.

- Я позвал вас для совета, готов выслушать вас.

- Не скороспелый мой совет. После прежнего разговора нашего я много думал о наиболее благоприятном исходе. Так вот… В Псков тебе, государь, ехать не следует. И полку своему тоже не вели туда входить. Поезжай в Великий Новгород и жди там послов из Пскова. От их слова будут зависеть дальнейшие твои действия. Очень верно ты поступаешь, отправляя в Псков нас с Князем Андреем. Пусть при нас собирают вече, избирает на нем посольство и обсуждают челобитную тебе. Вмешиваться, как мне видится, в ход вече нам с князем Андреем не следует. Что решат, с тем к тебе и пожалует посольство. Пусть покажут истинное свое лицо.

- И на мой взгляд, - вставил слово князь Андрей, - нам даже не имеет смысла выходить на вечевой сход, в сторонке послушать, а то и вовсе не покидать дворец князя Оболенского. Пошлем пяток соглядатаев, они нам все перескажут.

- Светлая твоя голова, братишка. И твоя, князь Михаил. Стало быть, вместе едем только до Старой Руссы, оттуда я - в Новгород, вы - в Псков. Вам в помощь думаю дать князя Петра Шуйского да дьяка Долматова. Не помешают небось.

- Воля твоя, государь.

- Иль не согласны?

- Прибереги их, государь, для дальнейшего. Думаю, не вдруг псковитяне, особенно посадники, склонят перед тобой головы. Может, придется круто поворачивать дело. Вот тогда настанет время окольничего и дьяка.

- Что ж, приму и этот совет. Действуйте совместно, не чинясь друг перед другом. Помните: на вас великое державное дело.

Через пару дней царский поезд выехал из Старицы. На добрую версту впереди шла тысяча, которая высылала окрест дозоры, словно не по своей земле ехал самодержец всероссийский, а шел походом в земле недругов. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

У Старой Руссы разъехались. Михаил Глинский отказался от пятисот детей боярских, какие им с князем Андреем намеревался выделить Василий Иванович для сопровождения и большей внушительности.

- Не более полусотни. К путным слугам и стремянным - самый раз.

- Как ты считаешь, братишка? - спросил Андрея Василий Иванович.

- Я думал, что никакой полусотни не нужно. Моей малой дружины вполне достаточно.

- Ладно. Как считаете лучшим, так и поступайте. Полусотню все же возьмите.

На том и сошлись. Лишь об одном попросил царь:

- Сразу же, как въедете в Псков, шлите гонца. С добром ли вас встретят или настороженно.

- Пошлем непременно. Однако могу сказать сейчас, - ответил Глинский. - С восторженными лицами, но душами, слезами омытыми.

- Ну-ну, провидец. Все же пошли гонца без волокиты.

Михаил Глинский как в воду смотрел, говоря о настроении посадников и знатных горожан, которые вышли их встречать за версту от ворот крестным ходом. Низкие поклоны, радушность - все внешнее; в глазах, при всем старании, - настороженность и даже тоска. Очень хорошо поняли и отцы города, и знатные псковитяне, отчего сам царь, оповестивший прежде о своем приезде вершить суд, завернул в Великий Новгород. Либо гневается государь зело, либо замыслил что-то необычное.

Посадник Юрий Акимов не спешил расспрашивать князей о том, с каким словом прислал их царь Василий Иванович, сами они тоже не торопились передавать требование государя, еще прежде договорившись о том, чтобы как можно дольше потомить городскую знать.

- Когда изведутся в догадках, вот тогда - самый раз будет. Сговорчивее станут, - предложил Глинский, и Андрей Старицкий с ним согласился, добавив:

- Нам самим тоже время нужно, дабы приглядеться, в души их поглубже заглянуть. Тогда можно будет с ними говорить более уверенно.

Только поздно вечером, когда долгий пир в честь гостей завершался, князь Андрей объявил посаднику:

- Завтра, благословясь у Господа на утрене, перейдем к делу. Собери всех, кого считаешь нужным. Князь Михаил Глинский, ближний советник царя нашего, государя всей России (этот титул он произнес с особым нажимом), донесет слово Василия Ивановича до нас.

- Понятно, - с поклоном ответил Юрий Акимов, едва сдерживая тревогу, - будут от всех сословий.

Посадник, как и обещал, собрал всех улицких посадников и по паре представителей от всех сословий горожан. Слух о том, что царь Василий Иванович намерился самолично рассудить спор между городом и его наместником, давно взбудоражил весь псковский люд, и один вопрос они задавали друг другу, не зная на него ответа: отчего царь избрал местом суда Великий Новгород, а не Великий Псков?

С большим нетерпением ждали насуплено молчаливые собравшиеся слово князя Глинского, поглядывали на двери большой трапезной палаты, куда были званы не на дружеский пир, гадая, скоро ли появятся царев брат и царев советник.

А те специально медлили, выискивая причины задержки. Действовал их уговор: пусть потомятся. Чтобы не так заметно было их нарочитое промедление, заинтересованно расспрашивали посадника о городской жизни, о торговле, об отношениях с Великим Новгородом. Всему, однако, должен прийти конец. И Андрей Старицкий заключил:

- Вроде бы мы немного разобрались в том, как у вас здесь идут дела. Наверное, уже все собрались и ждут нас в трапезной палате. Так пошли, князь Михаил Львович.

- Да, пошли, - поспешно подтвердил Юрий Акимов.

Хмурой тишиной встретила трапезная князей.

- Здравы будьте, псковитяне, - приветствовал собравшихся Глинский, но ответили ему недружно, и князь, усмехнувшись, начал не с тех слов, какие приготовил, спросил вполне добродушно: - Отчего серчаете? Иль, думаете, самодержцу всей России есть время дознаваться, кто прав, кто виноват в вашем споре с его наместником? Или мы с князем Андреем Ивановичем от нечего делать заглянули к вам на огонек? Нам впору успевать оборонять украины от ордынцев, от Казани, от алчных ляхов, шведов и Ордена, а вам вдруг смуту взбрело в голову затеять, отвлекая государя от державных забот.

- Мы не смутьяны, - упрямо перебил князя Глинского кряжистый муж, по всему видно, из уважаемых ремесленников, знающий себе цену. - Мы по уставу, по какому испокон веку живем, суд и ряд ведем. Вот посадник супротивничает. А царю мы послушники. Или мы хоть раз поперечили Москве? Не было такого!

- Так уж и не было? Не единожды бывало. А теперь что, не перечите? Разве послушники вы царю, коль не берете во внимание слово царева наместника? Сколько раз Москва спасала вас и от Ордена, и от шведов? Не рать бы московская, давно стали бы вы рабами рыцарей. Неужто не хотите это ценить, цепляясь за древний устав? Но это - предслово. Теперь само слово государя нашего Василия Ивановича. Внимайте. И не перебивайте впопыхах. Если Россия единая, то и порядок должен в ней быть единым. Землепашцы и скотники перед царем такие же люди, как и горожане. Един оброк для всех. Нет здесь ни низших, ни высших. Все по доходам их платят в казну. Именно в казну! И платить только установленное царем и одобренное Боярской думой. Никакого самовольства. Повторяю: если Россия едина, то и власти находиться в единых руках. Воля царя - святая воля. Непререкаемая. Ее нельзя обсуждать на вече, решая принимать или нет. Если Россия единая, то и войско должно быть единым, подчиненным государю через Разрядный приказ. Ратные дела не дело судить на вече, определяя, выделять полки или воздержаться. Государь наш Василий Иванович хочет слышать, готовы ли вы стать единым целым с Россией? Подумайте. Соберите вече и решите. Мы, - Михаил Глинский указал на князя Андрея, - с государевым братом не станем вмешиваться, даже не появимся на вече. Вам самим решать свою судьбу. Это все, что хотели вам сказать. Мы исполнили волю царя всей России и никаких разговоров больше вести не станем ни с кем. Господом Богом суд вершить дано только одному - самодержцу земли Русской.

Князья встали, поклонились поясным поклоном. Однако, прежде чем покинуть трапезную, князь Старицкий сказал и свое слово:

- Желаю вам здравия и разумности в судьбоносном решении.

Набатный звон вечевого колокола зазвучал сразу же, как представители псковитян вышли за ворота дворца наместника. Площадь моментально заполнилась, ибо зов вечевого колокола не застал горожан врасплох, был с нетерпением ожидаем.

На лобное место поднялись все, кто слушал во дворце наместника волю царя. Каждому из них предстояло сказать народу свое мнение.

Понятное дел, не одинаковые они, оттого сразу же пошел разнобойный толк и в толпе едва за грудки друг друга не стали хватать. Одно только снимало горячность: все понимали, что воевать с Москвой - себе дороже. Хотя призывы ополчиться слышались не так уж и редко, но их тут же заглушали многоголосые протесты. Подступила ночь, однако никто даже не делал попытки покинуть площадь, страсти еще более разгорались. В иных местах дело доходило и до кулаков.

Впервые, должно быть, вечевое собрание бурлило так страстно и так долго, не находя угодного и царю, и себе выхода, но наконец посадник, освещенный угодливыми факелами, выступил вперед:

- Слушай Великий Псков мое слово. Дозволь мне, великое собрание, с выбранными мной уважаемыми горожанами подготовить челобитную царю Василию Ивановичу. Письмо мира. Именем вече Псков поклянется никогда не отстраняться от России. Но мы будем молить государя российского милости, дабы сохранил он наши древние свободы.

Гул одобрения. Только редкие голоса требовали собрать еще раз вече, на котором утвердить само челобитное письмо.

- Иль не верите мне, посаднику вашему? - спросил Юрий Акимов. - Не верите уважаемым и знаменитым горожанам?

- Верим, - прозвучало вначале не слишком стройно, но вот уже со всех сторон доносилось: - Верим! Верим!

Посадник поклонился.

- Благодарю тебя, Великий Псков. Я оправдаю твое доверие. Но, прежде чем мы разойдемся по домам, нам нужно избрать посольство и определить откупной дар.

- Тебе, посадник, решать, с кем ехать в Великий Новгород и сколько везти откупных, - прозвучал громкий голос близ вечевого лобного места какого-то, явно подготовленного лизоблюда, но псковитяне не обратили на это внимания. Площадь согласно откликнулась:

- Верим!

Вдохновленные надеждой, псковитяне продолжали беседовать меж собой, утешая себя возможностью решить спор с царевым посадником без ущемления Их вольностей. Вечевую площадь не спешили покидать, хотя уже зарделся восток. Только те, кто имел честь стоять на лобном месте, покинули площадь вместе с посадником, который пригласил их в свой дом.

- Станем готовить челобитную.

Поначалу никто ему не возразил, но уже на подходе к дому посадника кто-то усомнился:

- Не лучше ли с утра, на свежую голову.

- Откуль взяться свежей голове? - усомнился животастый купчина. - Утро-то вот оно, клюв высунуло.

Не оглянешься, как вылупится. Да и как уснешь, если решается судьба Пскова, наша с вами судьба.

- Оно и к лучшему, коль не захрапишь. Глядишь, что-либо разумное высветится.

- Хорошо. Чуток отдохнем, и - все ко мне.

Сам посадский решил сразу же, позвав писаря, сесть за письмо. Надумал он показать письмо князьям Андрею Старицкому с Михаилом Глинским после обсуждения с представителями сословий и внесения поправок, какие они предложат.

Меж тем такую возможность предвидели и князья, которые сделали выводы, едва выслушав доклады соглядатаев.

- Коль решили схитрить, - высказал свое предположение Михаил Глинский, - попытаются и нас втянуть в свою игру: вот, мол, государь, твои послы не слишком возражали против челобитной. Стало быть, согласные, раз не отвергли. А мы разве можем поперечить вечевому собранию? Нам государем не дано такое право по нашему же совету. Вот и окажемся мы с тобой в ощипе.

Князя Андрея покорили разумные слова Глинского. Что касается его самого, он бы не отказался прочитать челобитную к Василию Ивановичу и, понятное дело, попал бы в затруднительное положение. Пришлось бы объясняться с братом.

- Стало быть, ты предлагаешь мне не брать в руки письма? - спросил он у Глинского.

- Челобитная не нам с тобой, она - государю. Если он сочтет нужным дать ее нам на оценку, вот тогда и скажем свое слово.

События еще раз подтвердили, что Михаил Глинский обладает редким даром предвидения. К обеду следующего дня во дворец наместника пожаловал Юрии Акимов, обратился к посланникам царя с низким поклоном:

- От имени города я прошу вас, князья, ознакомиться с челобитной к царю Василию Ивановичу и определить свое к ней отношение. Ваши замечания, если они приемлемы, мы тут же внесем.

«А если не приемлемы? Тогда что? Пререкания. Еще одно вече», - подумал князь Андрей, который, несмотря на малый опыт в интригах, уловил главные слова, пожал плечами, будто в недоумении, и спросил:

- Челобитная государю или послам его?

- Царю Василию Ивановичу.

- Можем ли мы, его слуги, решать за него?

На помощь князю Андрею поспешил Михаил Глинский:

- Мы вместе с посольством Пскова поедем в Великий Новгород. При нас вы вручите челобитную государю нашему, и, если он повелит нам ознакомиться с челобитной, мы это сделаем незамедлительно. А свое мнение изложим ему лично.

Опешил посадник - впору чесать затылок - не ожидал он такого поворота событий, намеревался как единомышленников присоединить к себе князей, особенно брата царева, и с их помощью добиться царской милости. Увы, с первого шага у него не заладилось.

Не стали вмешиваться князья и в выбор посольства. Раз посадник решил брать представителей всех сословий, пусть так и будет. Хотя намного разумней было бы ехать самым знатным горожанам, перворядным. Дабы показать этим свое уважение к царю всей России.

Впрочем, князь Андрей засомневался: не возникнет ли у Василия Ивановича недовольство, что не вмешались они решительно в выбор послов.

- Не исключено, - подтвердил сомнения князя Глинский, - но я, друже, считаю, что низкознатное посольство не нам в ущерб, а Пскову. Вот это и есть Пскова Истинное лицо. Мы так и объясним Василию Ивановичу, Даже если он не будет доволен нашим поведением.

Еще один щелчок князю Андрею по носу: учись, как выть с волками. Добродушие рядом с троном - совершенно излишне, даже весьма вредно оно.

Посольство провожал весь город. С крестным ходом. С колокольным звоном. С обещанием архиепископа молиться денно и нощно во всех церквах, во всех монастырях об успешном завершении переговоров.

Однако переговоров никаких не было. Царь Василий Иванович принял посольство радушно, остался вроде бы доволен преподнесенными деньгами (сто пятьдесят рублей), взял письмо из рук Юрия. Акимова.

- Сия челобитная, царь Василий Иванович, от имени вече, - счел нужным при вручении письма сказать посадник.

Даже не взглянув на челобитную, не передав ее для оглашения дьяку Долматову, царь ответил посаднику:

- Я во всем разберусь, прежде чем вершить суд. Он отпустил посольство, не пригласив на пир, что не только весьма огорчило псковитян, но и основательно встревожило.

- Гневается Василий Иванович, князь великий. Зело гневается.

- Щедрый дар и челобитная с заверением верности Москве смягчат его гнев, - почти уверенно заявил Юрий Акимов. - Ознакомится с челобитной и непременно покличет на пир.

Вполне возможно, так бы все и произошло, не будь рядом с Василием Ивановичем Михаила Глинского. Едва псковитяне покинули палаты, государь тут же обратился к князьям Старицкому и Глинскому:

- Давайте прочитаем челобитную. Возможно, разум взял верх над властолюбием, и Псков признал единодержавие?

Челобитную принял Глинский. «Отчина твоя, Псков, бьет тебе челом и благодарит…»

- Видишь, выходит все по уму. Признают, что они мои вотчинники.

«…и благодарит, - продолжал Глинский, не обращая внимания на слова Василия Ивановича, - что ты, царь всей России, держишь нас в старине…» Вот на какие слова обрати внимание, государь. В старине, видишь ли, ты их держишь. В этом голос Пскова.

- Продолжай.

- «…и милостиво обороняешь от всех иноплеменников. Так делал и великий твой родитель. За это мы готовы верно служить тебе, как служили царю Ивану и всем вашим предкам…»

- Можно прервать чтение и сказать свое мнение? - спросил Глинский, почтительно склонив голову.

- Прервись.

- Выходит, словно в торговом ряду: продавец - покупатель, а вернее, баш на баш. Ты нам - мы тебе. Устроит ли тебя, самодержец, такой ряд? Оставишь ли ты всё как было прежде? Думаю, не стоило бы тогда городить огороды. В Москве бы рассудил распри и - делу конец.

- Как, князь Андрей?

- Я так же мыслю. Мы с князем Глинским тебе уже сказывали, что Псков спит и видит свою вольницу. Даже архиепископ, провожая к тебе посольство, заверил посадника Акимова, что в церквах и обителях станут молить Господа беспрестанно, чтобы переговоры прошли успешно, то есть на пользу Пскова, а не державе твоей. Чтобы, значит, умилостивить тебя словами лестными, вставив между ними ничего якобы не значащие требования порядка не менять. Да и посольство какое послали? От всех сословий. Голос будто бы всего Пскова. Советую посольство вернуть, а нас с князем Михаилом послать в Псков, чтобы вразумить горожан.

- Возможно, ты прав. Но давайте дослушаем челобитную.

Дальше в челобитной ничего интересного - только клятвенные заверения в верности Москве и царю российскому, - можно и не вести о ней разговора, если бы не ее концовка:

«Но будь правосуден. Твой наместник утесняет добровольных людей Пскова. Государь, защити нас».

- Это уже сверх меры! - стукнул кулаком по колену своему Василий Иванович, добавил грозно: - Буду правосудным! Но не Пскова ради, а для державы!

Андрей Старицкий и Михаил Глинский терпеливо ждали, когда Василий Иванович заговорит о том, что намерен предпринять, но он молчал, пытаясь унять вспышку своего гнева.

- Что скажете, брат мой и советник ближний? - наконец спросил.

- На первый взгляд, стоило бы послать нас с князем Андреем в Псков, но считаю это совершенно лишним. Нужен ответ по их привету. Чести много, чтобы брат государев ехал в ответ на разночинное посольство.

- Тогда и тебе туда не по чину? Ты лее - первый советник.

- Твоя воля, государь. Скорее всего ты сказал верное слово. Пошли пару бояр, не из перворядных, да дьяков с подьячими для розыска правды.

- Ну, а дальше?

- Не стоит пускать телегу впереди лошади. Поглядим, как все начнет оборачиваться. Ты, государь, не без ловкого ума, да и мы у тебя под рукой.

- Пусть над дьяком и подьячими встанет князь Петр Шуйский. И то, видимо, для них слишком, ну да ладно, Бог с ними.

Наказ посольству был дан твердый: выслушать все жалобы, не беря во внимание сословное положение, после чего, не обещая псковитянам ничего, вернуться в Великий Новгород. Сроку на все отпущено - целая неделя.

Как и велено было, посольство вернулось через неделю. 'Доклад такой: наместник винит горожан, горожане - наместника.

- Очень далеко зашло, - высказал свое мнение о распре князь Шуйский, - так далеко, что простым словом их не примирить.

- А не виновен ли в самом деле князь Репня-Оболенский? Не мздоимствовал ли? Не превышал ли своей власти?

- На мой взгляд, нет за ним вины. Он против самовольства выступал. А оно тебе, государь, ведомо: горожане считают сельских своими данниками. Принуждают их к оброку. Горожанам якобы стоять над сельскими самим Богом установлено. Без твоего суда, государь, не обойтись.

- Понятно. Подумаю.

На этот раз думал он вместе с Михаилом Глинским и Андреем Старицким основательно, и главный вывод из этой думки вышел один: наместника снимать нельзя, особенно как виновного.

- Поеду-ка я сам во Псков.

- Ни в коем разе. Твоя цель, государь, не столько дознаться истины, сколько подрезать крылышки псковской вольнице. Вернее, повыдергать у нее маховые перья. Вот и поступай соразмерно с этим, - настоятельно посоветовал Глинский. - Лучше здесь вершить суд. Да такой, чтобы не повадно было псковитянам впредь самовольничать, а тем более - ершиться.

- Как рассудишь ты, Андрей?

- Звать в Великий и наместника, и всех, им недовольных. Станут наседать, надеясь хитростью переупрямить тебя, поступи с ними круто, а Псков предупреди, пригрозив расправой за бунтарство.

- Приглашение всех обиженных, - вставил слово Глинский, - произведет здесь несогласие, какое тебе, государь, как раз в угоду.

Снова Глинский оказался провидцем. Когда получили псковитяне известие о том, что царь Василий Иванович повелел ехать в Великий Новгород всем, кто имеет обиду на наместника, отцы города рассудили, что царь берет их сторону, и решили так: чем больше жалобщиков, тем лучше.

- Считаю, - высказал свою мысль посадник, - нужно оповестить все псковские земли о распоряжении московского царя. Наверняка пополнится число жалобщиков изрядно.

Его поддержали все, не понимая, что сами себе делают хуже. Как любые другие правители, они мало представляли жизнь народа и особенно низших его слоев, а тем более - жизнь села, его истинные проблемы, неведомы им были даже интересы крупных землевладельцев. Живущих на земле более всего волнуют споры о межах. Упорные споры, нескончаемые, нередко доходящие до кровавых стычек. Опрометчивое решение псковичей привело к тому, что из подвластных городу вотчин и поместий потянулись в Великий Новгород не обиженные наместником, а враждующие меж собой землевладельцы, именно их он и защищал. Каждый из них надеялся доказать царю свою правоту и получить его поддержку, то есть прибрать к своим рукам оспариваемый участок земли. Таких жалобщиков среди прибывающих на царский суд оказалось подавляющее большинство, что дало право заключить Василию Ивановичу, что правители Пскова не в состоянии держать землю в мире и покое.

Важный пункт обвинения.

И еще один легкомысленный поступок совершили в Пскове: довольные тем, что множество народа отправилось в Новгород, посадники посчитали, что этого вполне достаточно, дабы убедить царя в виновности его наместника, поэтому сами остались в домах.

Сам Василий Иванович в окружении бояр на бывшей вечевой площади Великого Новгорода слушал жалобщиков. С каждым новым жалобщиком чело государя суровело: не споры о межах приехал он сюда судить, для этого есть дьяки и подьячие Поместного приказа, а рассудить распрю псковитян с наместником. Довольно долго он, пересиливая себя, выслушивал спорщиков, но в конце концов вспылил:

- Суд мой о недовольстве псковских посадников наместником моим. Князь Оболенский вот он - по правую руку. А где посадники?! Что?! Испугались открытого суда?! Земельные споры решать надо дьякам и подьячим. Я же прекращаю суд. Пока не прибудут посадники для прямого разговора с князем Оболенским. А вас, имеющих ко мне слово, повторяю, выслушают дьяки и бояре.

Спустя короткое время в Псков уже скакал гонец, всего лишь сотник царева полка, чтобы объявить Юрию Акимову волю самодержца: на вече избрать самых знатных горожан для прямого суда с наместником. Кроме того, непременно прибыть в Великий Новгород всем псковским посадникам. Если эта воля царя не будет безоговорочно исполнена, в ответе за это - вся псковская земля.

Не прикрытая ничем угроза. Теперь, как говорится, дошло и до посадников, и до простых горожан, что по их вольности готовится удар. Во всей оголенности перед ними встал выбор: не пререкаясь, подчиниться воле царя всей России либо проявить характер. В последнем случае - война, и тогда уж не избежать Пскову участи Великого Новгорода. Впрочем, как многие понимали, ни в том, ни в другом случае не сохранить прежних вольностей, а поэтому нужно сделать так, чтобы не случилось Ненужного кровопролития и разграбления города.

Однако посадник Акимов и его сторонники упрямо твердили о праве Пскова жить по уставу, дарованному великими князьями и подтвержденному царем Иваном Великим, но большинство знатных горожан рассуждали разумнее:

- Только в единстве со всей Россией - наше благополучие. Если изменим России, вольготней ли станет жить под пятой Ордена Тевтонского? Иль не ведомо нам, сколь рыцари кровожадны и алчны?

Победило большинство, оказавшееся столь же упрямым, как и безудержно-крикливое меньшинство, часто добивающееся своего наглой напористостью. Победила разумная неизбежность.

Вроде бы в конце концов условились на вече выступить с единым мнением или, что еще лучше, не обсуждать слово царя Василия Ивановича, а сразу же избрать посольство, в которое само собой войдет посадник, и все же, когда вечевой колокол собрал псковитян, Акимов, пользуясь своей властью, рассказал народу и о воле царя московского, и о споре между знатными горожанами по этому поводу. Мало того, он попросил горожан высказать свое мнение. Для чего? Разбудить еще раз горожан, играя на их привязанности к вековым вольностям?

Ничего не вышло у посадника и на этот раз. Псковитяне все хорошо понимали, что не от нечего делать царь зовет в Великий Новгород посадников и посольство из знатных, имеет, стало быть, заднюю мысль. Не будь ее, сам бы приехал в Псков. Или нет здесь места для него? Не хуже, чем в Великом Новгороде, приветили бы. Нет, неспроста он выбрал Новгород. Понимая все это, псковитяне, поднимаясь на Лобное место, более сетовали на судьбу, чем излагали что-либо толковое. Ни одного голоса не прозвучало против поездки посольства и посадников на суд с царским наместником. Вот и вышло, что делать нечего, нужно ехать. Не воевать же с Россией, тем более что народ этого не желает, даже не держит такой сход в голове.

В свое время Псков не поддержал Великий Новгород, поднявший против Ивана Великого (объединенными усилиями они вполне могли бы добиться победы), а теперь, в одиночку, разве серьезно можно говорить о ратном противостоянии? Что Псков против могучей России? Вслух же этого никто не говорил. Лишь купец Филимонов, сын Филимонов, уважаемый в городе за размах торгов своих не только с Ганзой, но и с Шемаханами, - вот уж для кого, казалось бы, вольность Пскова более чем на руку - отважился сказать правду-матку:

- О чем стонешь, Великий Псков? Наша древняя вольность уже давно под пятой великих московских князей, царей всей России. Нам осталась только тень от прежней вольности. Так стоит ли ради былого проливать православную кровь? И еще… Хотите ли вы участи Великого Новгорода? Не лучше ли, не оголяя меча, не пыжась мыслью о своей вольности, о власти над этой вольностью, смиренно принять волю государя Василия Ивановича как неизбежность, сохранив город от поругания и разорения, сохранив свои жизни и свое имущество? Уверен и вас уверяю, что только малое число гордецов думают иначе, да и они, скорее всего, думают точно так же, но их одолевает страх перед расплатой. Но если могли шкодить, пусть смогут и ответить. Разве не правители наши, по недогляду нашему, нами же избранные, вызвали гнев государя Всероссийского?! Вот я и предлагаю вечевому собранию Великого Пскова сказать так: пусть едут и судятся с царским наместником. Пусть доказывают царю, что они правы, а не морочили бы головы честному люду.

- Верно! - выкрикнуло сразу несколько голосов, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вече выдохнуло единой грудью:

- Пусть едут!

Посольство, из знатных, избрали быстро и без особых споров.

Однако еще пару дней посадники оттягивали выезд, задерживая тем самым посольство. Это и привело к роковым последствиям: когда Василия Ивановича оповестили, что посадник Акимов уже второй день после вече не трогается с места, удерживая всех остальных, это пришлось не по нраву единовластцу. И все же царь еще не готов был к крутым мерам, которые ему советовал предпринять Глинский, но когда узнал, что на вече Акимов выступал с крамольными речами, призывая не идти на поклон к Москве, и что большинство его перебороло, а он теперь не сидит сложа руки, Василий Иванович вторично послал гонца со строгим словом: не будет посольства и посадников в Великом Новгороде в два-три дня, в Псков войдет царев полк и посадников тогда доставят под конвоем.

- Не послушал, государь, моего совета сразу, а я был прав, - удовлетворенно заметил Михаил Глинский.

- Признаю. Схватят всех, кто смутьянит!

- А почему не всех, кто приедет? - спросил князь Андрей. - На словах многие перечат Юрию и его сторонникам, а на деле? Кто бы им помешал, если противники Акимова спешно откликнулись на твой зов, государь?

- Верное слово Андрея Ивановича, - поддержал Старицкого князь Глинский, - очень верное. Но есть еще одно очень важное условие. Как сказал на вече знатный купец? Шкодливая кошка должна нести ответ. Вот и посуди: ты схватишь шкодливых, озаботится ли город об их судьбе? Псковитяне вполне могут махнуть на них рукой: пусть получают, что заслужили, а с тобой продолжат торговаться, чтобы добиться большей для себя выгоды, тебе уступая. Если же ты посадишь всех да поставишь их судьбу с судьбой города в один ряд, все пойдет проще и надежней.

- Вроде бы на пользу пойдет, если взять под стражу всех, но бесчестно, - возразил князь Андрей. - Вероломство не украшает правителя. Честь государя…

- Эко, честь - бесчестие, - хмыкнул Глинский. - Интересы державы, вот это - честь. Все остальное - плевелы.

Василий Иванович не останавливал препирание брата с Глинским, слушая их доводы, но вот высказал наконец свое мнение:

- Ты прав, Андрей. Честь для государя - высшее из высших. По нему строят жизнь все его дворовые, все его князья и бояре, а дальше - по ступенечкам - и вся отчина. Но прав и ты, князь Глинский. Честь отечества - превыше всего. Я собираюсь совместить вроде бы несовместимое, возьму под стражу всех, что пособит мне окончательно сломить город без кровопролития, не обнажая меча. А вот покараю я только тех из посадников и знатных горожан, кто держал сторону Акимову, тех, кто бузотерил. Уверен, Псков поймет и одобрит мои действия.

Посадник Акимов тем временем снова проявил самовольство: вместе с избранным посольством повез в Великий Новгород и младших псковитян, а для чего, не понятно. Для солидности, что ли? Или, может быть, пытался многолюдным мнением убедить Василия Ивановича в том, что они всей душой за единство с Россией, но с сохранением прежних вольностей. Наивен либо совершенно близорук оказался посадник: и судьба Пскова, и его собственная судьба давно уже были решены. Твердо и бесповоротно.

Встретили псковитян у ворот Давмонтовых и повелели направиться в архиепископский дом, который в ^то время пустовал из-за отсутствия в Великом Новгороде поставленного архиепископа. Едва они вошли во двор, их тут же окружили дети боярские царева полка, а вышедший к ним дьяк Долматов объявил:

- Вы еси пойманы Господом Богом и царем всей России Василием Ивановичем. За ослушание в исполнении его воли.

Юрия Акимова и улицких посадников, бояр и купцов заключили под стражу в архиепископском доме, младших горожан, переписав, отдали под охрану новгородских детей боярских.

- Не время ли князю Петру Шуйскому с дьяком Долматовым ехать в Псков с моим словом к вечевому собранию? - спросил царь Михаила Глинского, помня его прежний совет.

- Думаю, еще не подоспело оно. Сейчас нужно бы озаботиться, чтобы прошел слух о том, что призванные на суд с твоим наместником вельможи, среди которых есть очень уважаемые, взяты под стражу. Если ты, государь, не против, я займусь этим. Подождем, что ответит псковский люд.

- Не слишком ли много выжидаем. Будто нет у нас решительности?

- Не слишком, государь, если, конечно, намереваешься бескровно, но полностью подчинить Псков.

- Хорошо. Еще раз послушаюсь твоего совета.

Михаил Львович пошел к содержащимся под стражей младшим людям на беседу, выяснив, кто менее всего поддерживает посадника Акимова, отпустил их домой. Они, несказанно обрадованные, поспешили в Псков.

Весть о том, что схвачены и посадники и иные уважаемые горожане, всполошила Псков донельзя. Кто-то по собственному разумению даже ударил в вечевой колокол. Нет посадника, кому зачинать вечевое собрание, нет и улицких посадников, нет даже ни одного боярина. Что делать? Толкуют на площади меж собой, ставить, ли щит против царя, закрывать ли ворота, чтобы _всех не схватили, не взяли бы под стражу безвинных. Иные, наоборот, заговаривают о челобитной, что послать надо с низким поклоном. Только все это пустословие. Вече должно утвердить свое веское слово о том, как поступить дальше. Слово всенародное, а не межсобойное. Наконец на Лобное место вышел кольчужник, славный своим мастерством. Его кольчуги пользовались спросом не только в самом Пскове, но и в землях заморских. Поклонившись поясно, мастер заговорил:

- Осиротели мы, но не лишились права сказать свое слово, слово Великого Пскова! Многие горячие головы предлагают взяться за мечи, а я скажу так: слабость не может одолеть силу. Что Псков против России?! Если кто мыслит Польшу с Литвой да рыцарей душегубцев звать в поддержку, предает благополучие Великого Пскова! Разве не опорочит нас на веки вечные подобное?! Да еще подтолкнет под ярмо иноземное, от которого мы отбивались всегда с помощью московской рати. Вот я и спрашиваю: гибели мы хотим или мирного житья в лоне матери-России?!

- С Россией! - послышались со всех сторон голоса.

- Тогда слушайте мое слово: бьем челом царю всей России Василию Ивановичу от мала до велика, да жалует он свою древнюю отчину. Заверим мы государя, что ни в чем не станем противиться Богом данной власти, да будет царь российский волен в своей вотчине.

Долго молчала вечевая площадь. Послышались всхлипы, кто-то даже зарыдал навзрыд. Но вот площадь в конце концов выдохнула тяжелым словом:

- Принимается.

- Тебе везти челобитную, - раздались тут же голоса.

- С честью исполню волю твою, Великий Псков, - ответил мастер.

Появился писарь со свитком и своими принадлежностями, сам составил челобитную на основе слов кольчужника, тут же ее зачитали, и псковитяне еще раз единодушно, хотя и с тоской, выдохнули:

- Принимается. Нынче же ехать в Великой Новгород.

Чтобы не обузно и споро ехать, посольство небольшое - в основном ремесленники, коим усталость не великая помеха. Они выбрали мало езженную дорогу, поболее короткую: через Боровичи и дальше - по Шелоне. Полторы сотни верст одолели менее чем за два дня. И вот ударили челом боярам, их встретившим.

Прочитав челобитную, царь Василий Иванович допустил к себе псковских ремесленников.

- Я вижу теперь, что псковитяне душой со мной, в это верил и прежде. Воду мутят посадники.

- Великий Псков, государь, молит тебя сменить гнев на милость. Отпусти уважаемых горожан. Не все они мутят воду. Объяви им свою волю, пошли с ними своих бояр на вече либо приезжай сам, и мы скажем свое слово. Псков - с Россией. Псков - твоя вотчина, как вся русская земля. И волен ты в единовластии твоем.

- Уважу. Ступайте с миром.

Сдержал обещание Василий Иванович, освободил всех. Послал к ним князей Ростовского, Шуйского, конюшего Челяднина[110], дьяков Мисюра-Мунехина и Луку Семенова с твердым наказом:

- Либо Псков в единстве с Россией, либо - кара. Вечевой колокол - долой. Наместники мои в Пскове и всех меньших городах. Воеводы - тоже мои. Ты, Иван Челяднин, более речист, вот и убеди вольницу в пользе единения и единовластия.

- Приложу все усилия.

Челяднин действительно расстарался, выступление начал с обвинения:

- Самодержец всей Русской земли еще не сменил гнев на милость. Младшие люди Пскова, оставшись без вас, посадники и бояре, признали Василия Ивановича своим государем. Их окончательное слово: «Господь Бог и ты волен в твоей отчине». Стало быть, вы мутите воду, строите ковы. Хитрость-то ваша белой стежкой смотрится: обвиним, мол, наместника, глядишь, выгадаем что-нибудь для себя. Не выходит это у вас. Хитрость ваша вам же боком оборачивается. Вот так. Если уразумели, то слушайте теперь, что вещает вам Василий Иванович милостью Господа царь и государь всей России.

Челяднин строго оглядел всех посадников и бояр, особенно долго задержав взгляд на Акимове, и когда убедился, что во всех глазах знатных псковитян больше нет гордыни, есть лишь смирение - а у иных даже страх, - ибо именно их касалось обвинение, продолжил более спокойно:

- Вот слова государя: предки наши, отец мой и я доселе берегли вас милостиво, ибо вы держали имя ваше честно и грозно, наместников слушались. Ныне же дерзаете быть строптивыми, оскорбляете наместника, вступаетесь в его суды и пошлины.

Обвинения конюший сыпал горстями, многое преувеличивая. Сильнее всего досталось посадникам и судам земским, которые непомерно притесняют меньших горожан, но особенно сельский люд. Обвинил конюший сановных псковитян даже в том, что они готовы принять врагов единовластия в России под свое крыло, хотя об этом прежде никакого разговора в боярских кругах не велось. Стало быть, мыслилось. Не с потолка же взял это конюший?

Закончил Челяднин свою пылкую речь так:

- Государь считает, что вы заслуживаете великой опалы, но он смилуется, если вы исполните в точности его волю: уничтожите вече, примете его наместников в самом Пскове и во всех меньших городах, если примете единый для всей России порядок, установленный Русской Правдой и иными уложениями, единый суд, единую пошлину. Примите беспрекословно его царское слово, и он не тронет вашей собственности, приедет к вам помолиться Святой Троице. Ну, а ежели ваше властолюбие затмит разум, царь Василий Иванович будет вынужден делать свое дело с Божьей помощью. Кровь же христианская взыщется с мятежников, которые смущают народ на прозрение к государеву жалованию и на действия, противные единовластию. Все. Никаких слов ваших слушать сейчас не будем. Поезжайте в Псков, собирайте вече и решайте. Пока государь шлет к вам не рать, а дьяка Долматова. Он повторит слово царя Василия Ивановича всему честному народу Великого Пскова. Дьяк Долматов выедет вместе с вами.

- Дозволь слово, конюший? - поднялся боярин Сильвестр, ярый противник посадника Юрия Акимова.

- Свое слово скажешь на вече. Не здесь нам обсуждать волю государеву.

- А я и не собираюсь этого делать, только прошу от имени тех, кто не держал сторону Юрия Акимова, прежде нашего выезда послать свое слово гражданам Пскова. С этим посланием пусть поедет не из посадников кто, не из бояр, а из купцов или ремесленников. Выберем самого уважаемого. Мы же задержимся с выездом всего-то на пару дней. Пусть наши сограждане, почитав наше воззвание к ним, подумают перед вечевым собранием о судьбе Великого Пскова.

- Предложение разумное. Думаю, государь не воспротивится.

Василию Ивановичу понравился этот ход. Он даже высказался за то, чтобы вече было проведено до возвращения и первого посольства, и знатных граждан города.

- Задержу их теперь словно гостей своих, а поступлю с ними так, как решит вече.

В Псков воззвание повез купец Онисим Манухян. Короткое воззвание, крик души: «Перед лицом государя мы единомысленно дали ему крепкое слово своими думами за себя и за вас, братья, исполнить его приказание. Не сделайте нас преступниками. Буде же вздумаете противиться, то знайте, что великий князь в гневе и ярости устремит на вас многочисленное воинство: мы погибнем и вы погибнете в кровопролитии. Решайтесь немедленно…»

Купец Манухин прочитал это воззвание всему народу, собранному на площадь вечевым набатным звоном.

- Теперь, - пояснил он, - не станем обсуждать. Думайте. Мой совет: разумно решайте. Вече соберем, когда приедет из Великого Новгорода посланец царев - дьяк Долматов.

О чем думать, о чем рассуждать. Выбор мал: гибель или смирение. Обливайся, стало быть, слезами и жди терпеливо дьяка Долматова. Впрочем, терпеливо ли. Дьяку не дали даже отдохнуть с дороги. Едва Долматов въехал в город - ударил вечевой колокол. Все понимали, что это последний его звон. Своими руками придется снимать дорогой сердцу колокол, сопровождавший всю их жизнь с самого рождения. Снимать и грузить на розвальни.

Площадь заполнялась быстро. Хрустел под ногами морозный снег, но - чудо: пока слушали слово царя, которое передал дьяк Долматов, пока обсуждали ответ, на небо наползли брюхастые тучи, и повалил снег. Липкий, лохматый. Падая на лица, он таял, и поэтому казалось, что лица жестокосердных, кто не обливался слезами, видя, как спускают на землю вечевой колокол, все равно бороздят слезливые потоки.

Но что теперь слеза?! Падение вечевого колокола - Неизбежность. Конечно, до одури жаль вольности, но разве она такая, как прежде, когда, осели на берегу Балтийского моря. И когда каждый гражданин основанной венедами[111] Вольной республики - от первого Посадника до последнего слуги - по доброй воле неукоснительно исполнял правила общежития, установленного на вечевых собраниях. За пару сотен лет д₀ рождества Христова, отступив под натиском готов на восток, венеды осели на новых местах, основав Псков и Новгород, где сохранялся неизменным вечевой образ правления. Быстро эти города набрали силу, торгуя с помощью собратьев-финикийцев со всеми странами Европы и даже с Африкой.

Процветание, главный источник которого виделся в добровольном и неукоснительном соблюдении нравственных законов, послужило хорошим примером для других славяно-русских ветвей - вечевые колокола возвысились во всех крупных городах России.

Увы, золотой век не был слишком долгим. Властолюбие и алчность, свойственные большинству людей, особенно обретающим богатство, постепенно подсекали корни народовластия, и вечевые колокола начали исчезать с городских площадей один за другим, а вместо них возводились дворцы князей-властелинов, хоромы бояр, тоже охочих до власти.

Особенно споро единовластие княжеско-боярской кучки стало набирать силу с проникновением в Россию христианства, проповедовавшего власть от Бога, призывавшего к смирению и рабскому поклонению власти.

И вот осталось всего два города с вечевым правлением: Псков и Великий Новгород, да и в них от подлинного народовластия - только едва уловимая тень. Богатые властолюбцы грызлись между собой за власть, а граждане давно разделились на больших и меньших. Тень извращенного народовластия должна была неизбежно исчезнуть. Первым потерял вечевой колокол Великий Новгород, и вот - Псков.

Что теперь лить слезы. Раньше нужно было плакать, а еще лучше стоять стеной, не поддаваясь сладкоречивым посадникам и боярам. Однако время ушло. ГраЖ" дане давным-давно обмануты, хотя никак не хотят это_го понять. Последний признак давно утерянного народовластия, вечевой колокол Пскова, пал. Его погрузили на розвальни, и на исходе того же дня дьяк Долматов, несмотря на непогоду, выехал в Великий Новгород. Вез он не только вечевой колокол, но и клятву псковитян признать над собой единую царскую власть. А Псков со следующего утра начал готовить дворец царева наместника к приезду самого Василия Ивановича, его брата, ближнего советника князя Михаила Глинского, князя Даниила Щени и боярина Давыдова. Для всех остальных князей, бояр и дворцовой челяди предназначили Средний город, временно переселив из него жителей в Большой город.

Через несколько дней, получив весть о том, что царь уже подъезжает к городу, псковитяне выступили через Довмонтовы ворота встречать Василия Ивановича. Так бы и шли они, невесть как долго, но вмешалась церковная власть, велев остановиться в версте от городских стен и ждать терпеливо государя. Сами священнослужители, с крестами и иконами, в торжественных облачениях, пестрых от золотого и серебряного шитья, от множества драгоценных каменьев, выпялились перед толпой. А между горожанами и священниками втиснулся хор певчих, отобранных из всех церквей, не только соборной, но и приходских.

Царь Василий Иванович спешился и, подойдя к встречавшим его церковникам и псковитянам, поклонился:

- Благодарю за здравомыслие, граждане Пскова. Иду, как и обещал, в храм Святой Троицы благодарить Господа за бескровный конец распри.

Хор грянул долгие лета и не замолкал, идя в ногу за священнослужителями, сопровождавшими государя до храма Святой Троицы.

Пока в храме шла благодарственная служба, князь Петр Шуйский оглашал список тех, кому надлежит собраться во дворце наместника. Предупредил строго:

- Если кто захочет уклониться, все едино будет пойман. И тогда тому будет кара иная.

- Что с нами станет? - спросил посадник Акимов.

- Вы, - ответил Шуйский, -= смущали Псков, зачто достойны смертной казни, но государь Василий Иванович, - милостив. Он, не лишая вас жизни и даже имущества, отправляет на новые места в Подмосковье.

- А что с городом?

- Продолжит жить, как жил. Никого не тронут пальцем. Такое твердое слово самодержца. От имени государя, клятвенно в том заверяю всех псковитян.

Лелеют души такие слова, успокаивают. Теперь с радостью можно ждать выхода из храма Василия Ивановича, чтобы отблагодарить его за милость великим ликованием.

В ту же ночь опальных увезли из города. Лишь тех оставили на псковской земле, кто пожелал принять постриг.

Попировав пару дней, Василий Иванович назначил наместниками в Пскове боярина Григория Феодоровича Давыдова и конюшего Челяднина. Дьяка Мисюря оставил ведать делами приказными; дьяка Андрея Волосатого - ямскими. Определил сразу же воевод, тиунов[112] и старост в меньшие города; установил новый чекан для монет и ввел единую для всей России торговую пошлину; раздал московским боярам землю сосланных псковитян и, наконец, вздохнул свободно.

- Все, слава Богу. Теперь можно без всякого огляда браться за Сигизмунда. Как, князь Михаил Львович?

- Совсем скоро, мой государь.

Князю Старицкому не ясен был ни вопрос, ни ответ, однако не спросишь, о чем их разговор. Хотя и любопытно. Василий Иванович, не приоткрывшись, еще больше раззадорил брата:

- Тебе, Андрей, тоже с нами придется. Пока же, если хочешь, отправляйся в Старицу миловаться с молодой женой. А ежели, возникнет желание, приезжайте в кремль.

- Останусь в Старице.

- Ладно. К весне, должно быть, позову.

Скоро слово сказывается, а у дела - свой срок. Какое-то скорое важное дело, о котором говорил Глинский, натолкнулось, похоже, на что-то не менее важное и затормозилось. Как бы то ни было, прошла весна, а из Кремля - ни слуху, ни духу. Стало быть, идет там обычная размеренная жизнь.

Сказать, что Андрей Старицкий томился в ожидании вызова в Москву или иных каких распоряжений царя Василия Ивановича, значит слукавить. Князю было очень уютно в Старице. Но самое главное - княгиня Ефросиния была на сносях, и сейчас его, как и княгиню, больше всего интересовало, мальчик родится или девочка. Решились супруги даже на то, чтобы позвать знахарку, самую известную во всем Старицком княжестве, послали за ней княжеский возок.

Опрятная старушка, с явной неохотой перекрестившаяся на висевшие в красном углу иконы, хотя и приняла она крещение, но оставалась верной своим прежним богам, поклонилась княгине.

- Позволь, княгинюшка, послушать чадо твое будущее?

- Поступай, как сочтешь нужным. Лишь бы слово твое было верным.

- Верное слово может сказать только Суд - Бог, - Поправилась старушка, - а мы, слуги божьи, можем и ошибиться, со мной, правда, такое случалось крайне редко. Благоволит мне Суд.

Очень долго знахарка то гладила живот княгини, то прикладывала к нему ухо и наконец призналась:

- Никак не возьму в толк. Ты вот что… Сядь-ка вот сюда. Прямо на ковер. Давай пособлю. Подожми поплотней ноги. Хорошо, милая. Очень хорошо. Теперь я кликну князя, а как он войдет в дверь, встань ему навстречу. Все поняла?

- Чего тут не понять?

Знахарка будто знала, что князь стоит за дверью, даже не открывая ее, позвала:

- Входи, муж нетерпеливый.

Дверь открылась настежь, князь Андрей шагнул через порог, остановился в нерешительности, увидев жену, с трудом сидевшую на ковре, он зыркнул недовольно на знахарку и кинулся было, чтобы помочь жене подняться, но старушка крепко ухватили его за рукав:

- Не егози, князь, княгинюшка сама встанет. Ефросиния неловко выставила правую ногу вперед, оперлась руками в пол и хотела попытаться встать, но знахарка тут как тут: подхватила княгиню под мышки и, подняв ее, сказала с поклоном:

- Сын родится. Продолжатель рода.

- Наследник! - добавила княгиня Ефросиния, озарившись лицом. - Наследник!

Позже, когда знахарка, щедро одаренная, на том же княжеском возке была отправлена в ее дальнюю деревеньку, а супруги остались одни, князь Андрей, поцеловав жену, похвалил:

- Молодец ты у меня, что носишь в чреве своем наследника мне.

- Только ли тебе? Бог даст, наследника трона.

- Постой-постой. О чем это ты?

- Или не знаешь, не ведаешь?

- А тебе откуда это известно?

Ефросиния не нашла нужным пересказывать разговор со свахой, который произошел перед свадьбой, поэтому все, что она услышала тогда от нее, представила супругу как свою догадку:

- Отчего Василий Иванович позволил тебе жениться? Отчего не братьям твоим старшим Юрию и Дмитрию? Да не верит он им. Так я понимаю. А тебе верит. У государя нет наследника. Винят царицу Соломонию в бесплодии, только не в ней причина, а в самом Василии Ивановиче. Он сам бесплоден. Никогда у него не будет детей. Никогда.

- Что ты говоришь? Это же страшная крамола!

- Или мы с тобой не одни? Неужели мы станем друг дружку опасаться? Тогда какие же мы с тобой муж и жена - единая плоть? К тому же думать нам стоит не только о благе Василия Ивановича, но и о нашем с тобой. О нашем потомстве. И не стоит лукавить, играя в кошки-мышки.

Вот тебе и ум короток. Рассуждала Ефросиния, как Михаил Глинский, искушенный в интригах, наделенный природой гибким и хватким умом. А княгиня? Совсем молодая она еще, к тому же воспитывалась не при дворе. Да, женщина, как говорят мудрые, неразгаданная тайна: за семью печатями тайна.

Надлежало бы князю основательно одернуть княгиню (не женское дело вести речи о державном престоле), но он не менее супруги был рад предсказанию знахаря, и перед ним тоже рисовалось радужное будущее. Вот он и не посторожился. Как покажет время, на гибель себе и сыну своему и всей его семье.

Супруги стали ждать дня родов с еще большей взволнованностью. Иногда они возвращались к разговору, Начатому после отъезда знахарки. Им нравилось мечтать о завтрашнем дне, который, Бог даст, принесет им еще больше счастья. И вот - свершилось. Роды прошли вполне удачно. Княжич оповестил мир о своем Рождении надрывным криком.

В тот же день в Кремль ускакал вестник, а через пару дней от Василия Ивановича было получено слово, чтобы без него ребенка не крестили, ибо он в самое ближайшее время приедет в Старицу.

- Изъявил волю стать крестным отцом, - пояснил гонец.

Царь действительно не задержался и сразу же спросил:

- Еще не определились с именем?

- Ждали тебя.

- Мое предложение - Владимир[113]. Бог даст, ему владеть миром.

- Принимается.

- Если вы с супругой согласны, я, как и передавал через гонца, стану крестным отцом. Крестить же наследника будем в Сергиевой Лавре.

Без особого восторга встретил Андрей Старицкий предложение брата-царя ехать в Сергиеву лавру: Ефросиния еще слаба, да и сынишке не повредит ли дорога? Но, как бы прочитав мысли князя, Василий Иванович сказал:

- Недельку пображничаем в честь наследника, на парочку охот сбегаем, княгиня к этому времени окрепнет после родов, да и Владимир чуточку обретет силенки. И все же вели изготовить просторный возок, чтоб и мамке место удобное было, и кормилице, а уж о сыне и жене твоей я не говорю.

За неделю мастера сделали великолепный возок. Оси кованные, не дай Бог на рытвинах не переломились бы деревянные. Колеса из дуба мореного с толстыми коваными ободами. Внутри возка просторно. Люлька, обитая войлоком, поверх которого - льняная ткань, медвежья полость и подстилка из спинки гагары, непромокаемая. И подвешена люлька к потолку возка, еще и к полу укреплена на растяжках, чтоб не слишком раскачивалась на неровностях дороги. Предусмотрены удобства и для княгини: может сидеть откинувшись, а если утомится, даже лечь. Сам царь осмотрел возок и, признав, что сделан он весьма ловко, поощрил мастеровых, дав каждому по рублю.

- Поезд оказался внушительным: сотни детей боярских царева полка - впереди. При возке Василий Иванович и Андрей Иванович на белых аргамаках в нарядных сбруях, путные слуги из бояр и дворян, а следом - малая дружина князя Андрея. Замыкали поезд брички с необходимым в пути скарбом, за которыми держалась, саженей на тридцать отстав, еще одна сотня детей боярских.

Ехали медленно, останавливались на несколько дней в вотчинах боярских и княжеских, оповещая хозяев загодя. Мать и сын не утомлялись такой дорогой, и все шло ладом до самой лавры, где поезд царский с младенцем встретил самолично настоятель, который и творил таинство крещения.

Помолившись несколько дней в храмах лавры, поклонились мощам святого Сергия и, оставив знатные вклады, дабы прилежно молились монахи за здравие княжича Владимира, определили время выезда.

- Что ж, с Богом, - благословил настоятель, - станем молить Господа о добром для вас пути.

- Мы разными путями поедем, - поправил царь настоятеля, - я прямоезжей дорогой - в Москву, а князь Андрей - в свою вотчину, в Старицу. О двух путях и творите ваши молитвы.

- Благослови вас, Господи, - осенил крестным знамением настоятель вначале царя, затем и князя Андрея. - За добрый путь обоих помолимся.

Василий Иванович покинул лавру первым. Перед Расставанием сказал:

- Живи пока в Старице, расти сына-наследника. Позову только при крайней нужде.

- В Пскове ты и князь Михаил Глинский обмолвились о каком-то скором деле, похоже, важном. Не обойди меня.

- Пока не подоспело время для такого важного дела. В нем и тебе определено место, но пока о нем помолчу, чтоб не сглазить.

Конечно, не из-за опасения сглаза не говорил брат Василий о какой-то своей задумке. Иная причина есть. Ну да Бог с ним. Подойдет время - скажет.

Василий Иванович умалчивал о сговоре с Михаилом Глинским не из боязни сглаза или для сохранения тайности, он опасался осуждения со стороны младшего брата. Открытый Андрей, прямой, не принимает не только коварства, но даже лукавства, а в сговоре с Глинским хватает и того, и другого. Все свои связи использует Михаил Львович, всю свою хитрость, чтобы толкнуть Сигизмунда на опрометчивый шаг, но, к сожалению, пока это не удается. Князь Глинский признался в этом с полной откровенностью, хотя заверил, что придумал иной ход, при котором определенно станет без вины виноватым. Что за ход, не раскрыл даже царю, тоже, видимо, опасаясь, что тот не согласится с задуманным. Василий Иванович, конечно, понял, что затеял Глинский весьма сомнительное в вопросах чести дело, но не стал допытываться до сути, не стал и возражать. Ловко ли обо всем рассказывать брату Андрею? В лицо вряд ли он что скажет, но в мыслях осудит. А нужно ли ему, царю, терять уважение единственного из братьев, верного трону? Нет и еще раз - нет!

Вот так и разъехались братья в недомолвке. Худо вроде бы, но и для одного, и для другого лучше недомолвка, чем откровенность.

Минуло лето - захмурилось небо. Подули злые ветры, принося с собой нудные окладные дожди, и если бы не княжич Владимир, скучноватой была бы жизнь. Андрей и Ефросиний в уединенном уделе, непременно уехали в Москву. И всё же, несмотря на радость общения с сыном, ежедневно удивляющим новыми успехами в постижении жизни, князь Андрей и княгиня Ефросиния решили к Рождеству переехать в Кремль, а недели за две до этого хотели известить царя о своем намерении. Но вышло все иначе. Прежде чем князь Андрей послал в столицу вестника, от царя прискакал гонец со страшной вестью: их сестра Елена, вдовствующая королева польская, чувствуя притеснение Сигизмунда, решила покинуть Вильно и удалиться в свое Бряславльское имение, о чем письмом известила брата Василия Ивановича. Но то ли письмо это, тайно прочитанное приспешниками Сигизмунда, приняли за тайный сговор, то ли, получив неожиданный предлог возбудить против Сигизмунда Россию - Михаил Глинский позже признался, что все было сделано по его наущению, - только Елену арестовали, обвинив ее принародно в измене. Воеводы Николай Радзивилл-младший и Григорий Остиков увели ее из церкви во время обедни.

- Государь Василий Иванович велит тебе на этой же неделе прибыть в Кремль. Одному ли, с семьей ли - выбор твой.

Конечно, с семьей. Княгине уже надоела удельная жизнь, она страстно желала (не полностью открываясь мужу) жить в Москве, чтобы обрастать друзьями и подругами. Ефросиния понимала, что наследовать престол сыну Владимиру будет тем легче, чем больше станет у него сторонников. Князь же Андрей Старицкий Рвался в Москву, думая получить воеводство над ратью, которая пойдет на Сигизмунда. В этом он нисколько не сомневался. Хотя по различным причинам, но выходило единогласие: решили супруги вместе ехать в Кремль в теремной дворец.

Василий Иванович сам пришел в гости к брату Андрею в первый же день его приезда, предупредив сразу:

- За трапезный стол не сяду, не обессудь. Дел по горло. Поговорим накоротке о делах, и я поспешу ксебе.

- Что ж, уединимся?

- Лучше будет.

Первым делом разговор пошел о сестре Елене.

- Перестарался князь Глинский, - признался с прискорбием Василий Иванович. - У нас с ним прежде был уговор, чтобы он помог мне под достойным предлогом отойти от договора о вечном мире с Польшей. Чтоб на Сигизмунда легла вина. Повод теперь есть, но велика цена.

- Бедная Елена.

- Но во всем, что с ней случилось, виню я еще и Юрия. Сдается мне, не без его участия опалена сестра наша. Я тебе сказывал о его намерении бежать к Сигизмунду, так вот успел я его перехватить, хотел даже оковать, но митрополит предостерег. Зачем-де сор из избы выносить. Да и Дмитрий за него просил.

- А мне ни слова. Далеко ли до Старицы? Гонцу, если срочно, суток хватит.

- Не хотел лишний раз волновать. Тем более все уладилось внешне. Похоже, Юрий раскаялся. Вернее, смирился. Но не уверен я в его искренности. Будет искать удобного момента, чтобы под дых кулаком ударить. Велел я тайному дьяку не спускать с него глаз. Нескольких бояр у него сменил, окружив верными мне.

- Я поговорю с ним. Глядись, повлияю.

- Не помешает твой разговор. Но теперь не об этом. Без войны с Сигизмундом не обойтись, а главное в ней - взять во что бы то ни стало Смоленск.

Радостно заколотилось сердце Андрея Старицкого в ожидании, что царь скажет сейчас, что брать великую крепость ему, его брату, и что к походу нужно готовиться уже с сегодняшнего дня, увы…

- Тебе, Андрей, однако, иное поручение. Менгли-Гирей не хочет или не может держать слово о мире с нами. Его сыновья, Мухаммед-Гирей[114] и Бармаш-Гирей, разбойно воевали Белевские, Одоевские и Воротынские земли. Князья достойно встретили грабителей, да еще я дослал княжеским дружинам на помощь Даниила Щеню с полками. Крымцы бежали. Менгли-Гирей уверяет, будто сыновья его без ханского ведома пошли малым походом на наши украинные земли, но это еще прискорбней. Похоже, скоро власть захватит Мухаммед-Гирей, давний наш неприятель и разбойник из разбойников. Да и теперь можно ждать от него в любой момент коварства.

- А как Казань?

- Мухаммед-Амин отдал душу поганую своему Аллаху. Казанцы присягнули Шаху-Али[115], которого я послал им в цари. Казань, стало быть, нас может пока не волновать. А вот от Крыма, боюсь, можно ждать этим летом знатной угрозы. Поэтому, брат Андрей, отдаю под твою руку Окскую рать, имея большую надежду, что заступишь ты путь разбойникам, если они появятся. Помни: главная наша сила пойдет на Сигизмунда, поэтому от меня большой помощи не ожидай, на нее не надейся. Возглавишь обычные пять полков, еще под твою руку пойдут дружины Верхнеокских и Заокских князей. Сам погляди, как они устроены. Пособи, если в чем-либо окажется нужда.

- Дай мне вторым воеводой Хабара-Симского.

- С великой бы душой, но поздноват спрос. Я послал его воеводой в Рязань, не ловко тут же менять его. Но ты с ним не теряй отношений. Побывай у него в Рязани, погляди, ладно ли устроена крепость, а заодно посоветуйся, как разумней распорядиться полками.

- А ты, стало быть, на Сигизмунда? Братьев без Пригляда оставляешь в Москве. Не рискованно ли?

- Я их возьму с собой. Возле себя стану держать в походе, даже в вотчины не отпущу. Опасно в такое смутное время. Чем черт не шутит, пока Бог спит.

- Разумно.

- Стало быть, уговорились. Готовь Окскую рать. Мы же с князем Глинским станем готовить рать на Сигизмунда. Выступим задолго до распутицы. Ты же выступай в обычные сроки. Если, конечно, ничего не изменится.

Полки московские выступили в поход сразу же после крещенских морозов. Князь Андрей Иванович остался в Москве вести Думу и решать неотложные судные дела, не принимая, однако, никаких посольств. Им ждать самого царя. Сколь долго, одному Господу известно.

На прощание Василий Иванович еще раз уточнил:

- Останешься на Москве до выхода на Оку. Тогда на Москве останется князь Василий Холмский.

Едва лишь Василий Иванович увел полки на Смоленск, как из Крыма прискакал с ужасной вестью посланец тайных друзей России: сыновья Менгли-Гирея царевичи Мухаммед-Гирей и Бармаш-Гирей, вопреки воле отца, лишь при поддержке вельмож, которые льстили царевичам как будущим властелинам, согласились получать ежегодно от Сигизмунда пятнадцать тысяч злотых при условии, что расторгнут мирный договор с московским великим князем и станут воевать его украинные земли.

- Как только поднимется в Поле[116] трава, Мухаммед-Гирей и Бармаш-Гирей выйдут малым походом на Рязань.

- Им уже мяли бока. Все неймется? - неожиданно для себя спросил князь Андрей, понимая в то же время неуместность подобного вопроса к тайному посланцу, и, сделав паузу, добавил: - Будем встречать. А тебе и пославшим тебя низкий поклон и знатные подарки. Передохни, сколько пожелаешь, и под видом купца отправляйся в обратный путь, но если же нет желания возвращаться, оставайся в России. У царя Василия Ивановича на службе много магометан.

- Нет. Я поеду к себе. Через пять дней.

- До Поля тебя проводят и обоз с товаром приготовят. Не медля, князь Андрей позвал дьяка Разрядного приказа, пересказал ему весть, полученную из Тавриды, и приказал:

- Сегодня же пошли гонца в Рязань с моим словом. Кроме того, отправь гонцов во все Верхнеокские княжества, чтобы не благодушествовали. Окскую рать поведу на летнее сидение недели на две раньше. Сбор ее и смотр - в Коломне.

- А государю думаешь, князь, послать весть? Сведения очень важные. Если Сигизмунд затеет переговоры, обвинив царя нашего в разрыве вечного мира, будет чем утереть ему нос.

- Непременно пошлю.

Гонец с важной вестью от князя Андрея подоспел к самому что ни есть нужному времени. Полки русские осадили Смоленск, начав обстреливать город крупными ядрами, тут от Сигизмунда к царю Василию Ивановичу прискакал гонец - не посольство для переговоров, а простой шляхтич - с письмом. Король требовал, именно требовал, прекратить военные действия и возвратиться с войском в Москву, после чего решать взаимные неудовольствия переговорами.

Ничего не написал в ответ Василий Иванович, только повелел гонцу Сигизмунда:

- Нынче же скачи к своему королю и передай ему: его коварство для меня не тайна. Мне известен его заспинный сговор с сыновьями Менгли-Гирея и многое другое. Я не намерен ждать коварного удара в спину, не прощу и оскорблений, нанесенных моей сестре, вдовствующей королеве Елене. Окончательное мое слово такое: взяв себе в помощь Господа Бога, иду на тебя, Сигизмунд, и буду стоять на этом твердо и неизменно. А крестное целование с себя снимаю не по своей воле, а по вине самого короля! Все! Скачи, пока не передумал отпустить с миром!

Отправив гонца, царь позвал главных воевод Щеню и Репня, не обойдя вниманием и ближнего советника князя Глинского.

- Что скажете, вой?

- Наступать надо, не уходить же, не взявши Смоленска.

- Наступление бесполезно, - возразил Глинский Даниилу Щене. - Не одолеть крепких стен. Только хитростью можно войти в Смоленск.

- Почему это не возьмешь? - хмыкнул Репня. - Пушек вон сколько. А рати мало ли? Взбодрить мечебитцев крепким медом и - вперед.

Василию Ивановичу легло на душу предложенное воеводой, но прежде чем сказать свое окончательное слово, решил посоветоваться с воеводами всех полков, отмахнулся от слов Глинского, советовавшего не горячиться, не спешить.

- Осадить, государь, осади, но дай мне время возмутить Смоленск против жолнеров. В городе у меня много друзей.

- Послушаем воевод полков, тогда решим. Я о твоем совете скажу.

Куда там. Никто из воевод и слушать не хотел об отсрочке, особенно дружно стояли за наступление князья Юрий и Дмитрий. Поддавшись мнению большинства, царь изрек твердо:

- Наступаем.

Оставшись после совета с воеводами с царем наедине, Михаил Глинский продолжил настаивать на долгой осаде, но Василий Иванович и на этот раз не отказался от своего решения, даже после того как Глинский пошел на крайность:

- Настойчивость твоих братьев, особенно князя Юрия, должна бы насторожить тебя, государь. Неудача твоя - а она неизбежна - им как мед на масло.

- Я уже сказал свое слово. Теперь не отступлюсь.

- Воля твоя, государь.

Начали готовиться к взятию города. Но не строили туров, а лишь сбивали лестницы и большие деревянные щиты, чтобы у подножия лестниц ими могли прикрываться мечебитцы; И еще в каждом полку заваривали по несколько бочек хмельного меда. Кроме всего прочего, конные отряды разъехались по ближним и дальним селам, чтобы похватать все, что мычит, мекает, кудахчет и крякает, - к миру готовились более старательно, чем к бою. Увы, захваченные мыслью, как бы взбодрить ратников перед наступлением на город, воеводы не замечали подобного перекоса.

В городе же гадали: будет ли осада или будут брать его с ходу. Пушки лениво стреляли поверх стен, ибо пытаться проломить их ядрами было бессмысленно. Толстенные стены из-обожженного кирпича, уложенного на известковой смеси, без ущерба отплевывали ядра, от которых оставались только едва заметные оспины. Пожары, возникающие в расположенных близко от стен домах, горожане тушили дружно, а если в кого Попадало шальное ядро, спешно хоронили, чтобы, не дай Бог, не начался мор. Шла обычная жизнь осажденного города.

Те, кто не единожды пережил и осады, и бой за город, со знанием дела заявляли:

- Пока не сладят туры да не начнут двигать их под стены, наступления не жди.

Вот в одну из ночей в станах русских полков началось что-то необычное: запылало множество костров и повеяло оттуда жареным на вертелах мясом, вскоре веселье, явно хмельное, начало быстро набирать силу. Наблюдатели, бдившие на стенах, донесли об этом своим командирам, те поспешили с докладами еще выше и, наконец, разбудили воеводу Сологуба.

- Гвалт хмельной в станах московских полков. С чего бы это?

У воеводы был ясный ответ на подобный вопрос. Он, быстро одеваясь, одновременно распоряжался:

- Жолнеров поднять на рассвете. Покормить сытно, подбодрив еще чаркой-другой вина. Чтобы хмель на хмель пошел. К кострищам под котлами с водой и бочками со смолой приставить горожан. Силком заставить, если кто не изъявит доброй воли. Пушки изготовить для стрельбы дробью. Особенно в стрельнях подошвенного боя. Но щиты, их прикрывающие, не оттаскивать до самого последнего момента. Подпустить нападающих под самые стены, а уж тогда ударить в упор из всех стволов.

- Ты так уверенно говоришь, воевода, словно с тобой сам русский великий князь держал совет о начале боя.

- Посоветовался или нет, а исполнять мои приказы быстро и со всем старанием, - буркнул Сологуб, - если не хотите оказаться в плену у московского царя или сложить не умеющие предвидеть опасность головы на крепостных стенах.

Вот так развивались события. Пока мечебитцы в русском стане возбуждали себя хмельным бахвальством, предрекая себе легкую победу, жолнеры в полной тишине готовились отбивать нападение противника. Тайно готовились. Боясь малейшей неосторожности, малейшего шума.

Смоленск будто спал безмятежным сном, только на стенах торчали едва различимые силуэты жолнеров-наблюдателей. Эта видимая безмятежность еще более раззадоривала готовившихся к взятию города воинов.

- Приставим лестницы едва забрезжит рассвет и - на стену!

- Пойдет потеха! Раззудись плечо!

- Надо бы воеводам подсказать, чтобы барабаны да сопелки помалкивали. Исподтишка подступить - оно куда как ловчее будет.

- Иль воеводы имеют головы хуже твоей?

- Может, не хуже, но подсказка помехой не станет. Невдомек было мудрому ратнику, что они своим гвалтом давно уже разбудили город, который спешно готовится к встрече.

До самого предрассветья хлебали ратники хмельной мед, заедая сочным мясом и ожидая приказа, когда же он прозвучал, темной саранчовой волной с лестницами на плечах, особо не заботясь о щитах, двинулась рать к стенам Смоленска.

Шли молча, только изредка разрывал тишину пьяный упрек сбившему ногу товарищу, отчего лестница дергалась на плечах.

Вот и стена. Тихо-тихо. Подозрительно тихо. Кажется наступающим, что жолнеры-наблюдатели ничего подозрительного не заметили, не услышали и пьяных возгласов. Никого, однако, такая тишина не насторожила. Сгрудились ратники под стенами, начали поднимать лестницы. Еще немного, и они окажутся на стенах. Сбросить ротозеев-наблюдателей - это ведь раз плюнуть.

Ошалело громыхнул тугой воздух, разя дробью мечебитцев, уже ощущающих себя в городе. В упор бьют пушки подошвенного боя, а со стен пухают рушницы, частым дождем сыплются стрелы.

Говорят, пьяному море по колено. Вполне возможно, что это именно так, но когда ратники увидели, как снопами валятся их сотоварищи, не успевшие даже подставить к стене лестницы, хмель из их голов в один миг улетучился.

Не все отхлынули от стен в ужасе. Кто-то, прижавшись к матушке-земле, пополз от стены, но часть храбрецов и опытных ратников полезла по лестницам вверх, видя в том один из выходов. Это подхлестнуло струсивших, и они вернулись, прорываясь сквозь свинцовый секущий дождь, полезли муравьиными цепочками вверх. Когда же до зубастого верха оставалось всего ничего, на головы наступающих посыпались камни, полились кипяток и смола, хоть не совсем еще горячая, но оттого более липкая, сковывающая движения.

Наступление, как обычно говорят при неудаче, захлебнулось, осиротив изрядно русские полки. Думать о том, чтобы идти на город вторично, не имело смысла. Царь продержал Смоленск в осаде около месяца, дабы вылазками не мешал он срывать гнев на малых городах и селах. По царскому приказу дети боярские, выборные дворяне и каимовские татары предавали огню и мечу, предварительно ограбив до ниточки. Утолив мстительность свою, Василий Иванович повелел отойти от Смоленска.

- Не стоит уходить, государь, - посоветовал ему Глинский. - Вспомни наш прежний разговор. Доверься мне. Рассуди сам: отступление твое ведь расценится как твоя слабость и невезение в ратных твоих делах. А это очень важно.

- Мы вернемся и к разговору, и к Смоленску. Рать я далеко не отведу. Пережду, однако, чем все закончится на Оке.

- Там, думаю, все обойдется ладно. Князь Андрей Иванович наверняка все Верхнеокские и Заокские княжества на уши поставил. Встретит царевичей доброй зуботычиной.

- Дай-то Бог. И все же погодим до его победного донесения, тогда и поведем речь о новом походе на Смоленск.

У князя Андрея Старицкого действительно обстоятельства складывались куда как удачно. Смотр Окской рати он провел, не нарушив обычая, в Коломне, лишь опередив время на пару недель. Тут же, пока полки шли к своим летним станам, поспешил в Воротынск, Белев, Козельск, Новосиль, чтобы убедиться, готовы ли дружины этих княжеств к встрече крымцев и ногайцев. К его удовольствию, все у порубежных князей устроено было ладно: на опасные места выставлены сторожи[117], Поле лазутится[118] непрерывно - крымцы не появятся неожиданно.

Похвалив князей, он со своей малой дружиной направился в Рязань, туда, по вести тайного посланца, царевичи намерены нанести главный удар.

Князь Старицкий собирался, посоветовавшись с Хабаром-Симским, выделить ему для усиления обороны города тысячи две-три ратников из Сторожевого полка, однако воевода предложил совершенно иное:

- Ты, князь, не растопыривай пальцы. Чтобы город отстоять, у меня достаточно сил, пушек и рушниц тоже изрядно, а огнезапаса с излишком. Месяц с гаком могу отбиваться. Но, рассчитываю, ты пораньше подойдешь и ударишь в спину царевичам, отрезав их от Поля. Мой совет - нынешней весной поставь иначе полки: в Серпухове и Коломне посади всего один полк - Большой; в Кашире оставь весь полк Правой руки, а Левой руки, Сторожевой и Передовой - переправь через Оку. В Зарайске, чтобы заступить обратный путь на переправах через Сосну, - полк; в Луховицах - еще один, а Передовой полк, позвав еще татар из Касимова, выдвинь в Пронск. Только всех строго предупреди, пусть не выказывают себя, когда крымские тумены пойдут на Рязань. Действовать тебе, князь, нужно единым ударом. Когда царевичи возьмут мою крепость в осаду.

- Совет стоящий. Поеду лично погляжу места для станов и пути подхода к Рязани для единого удара.

- Если не против, могу тебя сопроводить. Пару недель в запасе у нас с тобой есть. У меня же в крепости ^все изготовлено для обороны.

Неделю они провели в поездке, и вот когда, побывав уже в Пронске и в Зарайске, подъезжали к Луховицам, их перехватил гонец от князя Ивана Воротынского[119], сообщивший, что лазутчики увидели в Поле тумен крымцев, идет он по Калмиусскому тракту.

«Получается, не на Рязань. Странно! Что? Тайная весть ошибочна?» - спросил сам себя Андрей Старицкий и обратился к Хабару-Симскому:

- Придется менять все.

- Погодим, - сказал воевода и приказал гонцу: - Побудь пока в княжеской дружине. Мы покумекаем что к чему.

Отпустив гонца, принялись раскладывать все по полочкам: в поход выступят два царевича, и за те злотые, какие отсыпал им король, одним туменом они не отделаются, а если не оправдают надежд Сигизмунда, он им денег не даст. А такого царевичи допустить не могут. Каждому из них нужны деньги. После смерти отца они вцепятся друг другу в глотки, добиваясь ханского стола, и в этой борьбе не обойтись без сторонников, а сторонникам нужно платить.

- Мое мнение, князь Андрей Иванович, твердое, - подвел итог долгих рассуждений Хабар-Симский, - царевичи пойдут на Рязань. Тот тумен, что на Калмиусском шляхте - для обмана. Он и высказался, считаю, специально, чтобы тронулись русские полки в верховье Оки или даже на Угру. А когда там наша рать завязнет в мелких стычках, основные силы нацелятся на Рязань.

- А если поход все же нацелен на Верхнеокские земли? Прорвутся тумены через княжеские дружины к Москве, тогда как? Там войска - кот наплакал.

- Не будет этого. Уверен я. Да и князь Иван Воротынский - воевода от Бога. Подчини ему всех князей, и он сумеет заступить путь разбойному тумену.

- И всё же Большому полку не лишне подойти поближе. В Калугу, допустим.

- Может быть, ты прав, подстилая соломку, - согласился воевода. - Оставь по тысяче в Кашире и Серпухове, остальные - в верховье Оки. Да так постарайся сделать, чтобы со стороны казалось, будто вся рать _туда устремилась. Попыли по дорогам, гоня тысячи днем туда, ночью, тайно, обратно. А в Пронск, Зарайск и Луховицы перемещай полки в полной тайне.

- Так и поступим. Возвращаю гонца со своим словом.

- Пошли с ним десяток своих дружинников, для лучшей связи с князем Иваном Воротынским. Чтобы н не своих гонцов слал, а твоих - меньше путаницы будет.

- А где мне свой стан посоветуешь поставить? В Серпухове или Коломне, а может, лучше в Кашире?

- Конечно, в Кашире - самое удобное место по сегодняшним обстоятельствам.

Вполне разгадали воеводы хитрый замысел Мухаммед-Гирея и Бармаш-Гирея, ошиблись лишь в малом: не один тумен шел на Верхнеокские княжества, а целых два, и вел их Бармаш-Гирей. Если бы не встретили тумены объединившиеся дружины и основные силы Большого полка, они прорвались бы, по меньшей мере, до Боровска, основательно пограбив малые города и захватив великий полон. Наткнувшись же на дружный отпор, Бармаш-Гирей стал уклоняться от решающего боя, втягивая русских ратников в мелкие стычки.

Вот тут Мухаммед-Гирей и пожаловал под стены Рязани, а вернее сказать, налетел голодной вороньей стаей. Стремительно и, казалось бы, неудержимо. Да и кому его удерживать, если, как Мухаммед-Гирей считал, нее полки русской рати завязли в верховье Оки в стычках с туменами брата. Не предполагал разбойник, что ^тРи полка Окской рати и крупный отряд касимовских Татар только по воле главного воеводы не заступили ему путь к Рязани, затаились, словно мыши в норах при виде хищников.

Первый успех крымцев: захват посада. Целого и невредимого, правда, без единого жителя.

- Успели гяуры разбежаться по лесам, - досадовали крымцы.

Как бы утешая своих воинов, Мухаммед-Гирей повелел:

- От каждого тумена - по тысяче. Ловить гяуров. Остальным брать город в осадное кольцо. Нас здесь не ждали. Охраны здесь не может быть много. Мы легко возьмем Рязань. Впереди себя погоним захваченных гяуров.

И невдомек было царевичу, что его здесь ждали, а Жители посадов не в лесных чащобах, давно за городской стеной укрылись, поэтому отряженным тысячам никого не удастся найти и поймать. Опустели и дальние села, загодя предупрежденные. Все их жители действительно ушли и увели с собой скот в лесные дебри, за болота, - попробуй сунуться к ним. Стрелы у них меткие, копья далеко летят. Да и тропы через болотистые низины, кроме них самих, кому ведомы? Поди-ка найди их.

Темники доложили Мухаммед-Гирею о непонятном исчезновении поголовно всех гяуров из всех поселений.

- Такого, о великий из великих, раньше не бывало. Похоже, кто-то предупредил урусутов о нашем походе.

- Тогда они встретили бы нас на Тихой Сосне.

- О, мудрый хан, они, похоже, хитрят. Урусуты коварны.

- Но что вы предлагаете? Уходить?! Разве король Сигизмунд за трусость щедро заплатил нам и обещал платить каждый год? Вы хотите потерять их?! У меня два тумена! Ответьте, в этих туменах нукеры или джейраны, вздрагивающие при каждом шорохе?!

- Нукеры, наш повелитель. Храбрые нукеры. - Тогда через два дня мы захватим город.

Воины Мухаммед-Гирея действовали по всем правилам, установленным еще Чингизханом и подтвержденным ханом Батыем и его верным лашкаркаши Субудай-Боготуром: крепкорукие лучники принялись осыпать защитников крепости стрелами, невзирая на потери от залпов рушниц и дроби крепостных пушек; затем дружно затараторило множество бубнов, зашлись корнай и сурнаи, и под эти надрывно-разнобойные звуки туча крымцев начала наползать на крепостную стену со всех сторон, истошно горланя:

- Ур! Ур! Ур-а-а-г!

Вот уже приставлены к стенам лестницы, взвились крюки на узловатых крепких арканах из конского волоса - лезут по ним все выше и выше штурмующие, а на защитников города продолжают сыпаться тучи стрел, разя и убивая пушкарей и стрельцов.

- Пора! - тормошит Хабара-Симского воевода огневого наряда.

- Пора! - вторит ему воевода городовой стражи, которая в ответе за подачу кипятка и горячей смолы на стены крепости.

Отпихивают рязанцы баграми и даже ухватами лестницы от стен, крымцы приставляют их снова и лезут, лезут, лезут. Топорами обрубают канаты аркана, к ним привязывают новые крюки и опять - вверх.

А под стенами скопилось уже изрядно крымцев, уверенных, что вот-вот завяжется на стенах рукопашная схватка и тогда только поспешай на помощь первым.

- Неужто не пора, воевода?

- Вот теперь - в самый раз. Огонь!

Дал знак воевода огневого наряда стрельницам подошвенного боя, еще и крикнул вдобавок, словно кто-то мог его услышать:

- Давай, ребята! Угостите щедро!

У пушкарей нижних стрельниц давно чесались руки. Стволы уже запыжены, порох на полках, факелы горят, - только отодвинь щиты, прикрывающие стрельницы, долой, подвигай пушки к своим гнездам и бей в упор по крымцам, ждущим, когда до них дойдет очередь карабкаться вверх.

Столь неожиданно и знатно ударили пушки подошвенного боя, сметая столпившихся у стен нукеров, что у тех сразу отбило охоту продолжать начатое, отхлынули они от стен в один миг. Пушкари даже не успели еще раз выстрелить им в спины.

В гневе Мухаммед-Гирей. Затопал даже ногами на темников:

- Не отступать! Переломаю хребты!

Не с прежним, правда, вдохновением, но возобновился штурм. На сей раз подошвенный бой не ждал команды своего воеводы: пушки секли нукеров дробью, которая пробивала и кожаные нагрудники, и татарские деревянные щиты, обтянутые воловьей кожей. Только огромные щиты из толстых досок защищали подступивших к стенам, но не все же, однако, за ними стоять. Какой же тогда это штурм?

Вот бы в самый раз князю Андрею ударить в спину. Замешкался он что-то.

Что верно, то верно - замешкался. И все же удар русских полков оказался весьма удачным. Даже, можно сказать, именно благодаря задержке более удачным, чем ожидалось.

Крымцы пустили в город стрелу с белым флажком и письмом-просьбой похоронить погибших у стен. Хабар-Симский ответил согласием и пообещал не делать вылазки, если нукеры будут подбирать трупы без оружия.

Расслабились крымцы, получив эти заверения, вот тут подошедшие русские полки ударили ротозеев по загривку.

Тихо, лесами, подальше от опушек (оттого и припозднились) шли полки к осажденной Рязани. Князь Андрей повелел атаковать всем разом после одного удара главного набатного барабана и не повторять этот сигнал в полках. Один набатный удар и - все. Расчет был на то, что крымцы не успеют понять, откуда донесся звук, как на них вынесется конница касимовских татар и детей боярских.

Все так, но не учел князь, что в лесу звук слышен не очень далеко. Набатный удар услышали только полки Левой и Правой руки, сосредоточившиеся по обе стороны от стана главного воеводы, до остальных звук не долетел, запутавшись в ерниках[120] и пышных еловых лапах.

Но и эта неурядица оказалась кстати: татары, поначалу растерявшиеся, быстро пришли в себя, завязалась сеча, но тут из леса, как снег на голову в жаркий июньский день, повалили конники и пешцы Передового и Сторожевого полков.

Первым хлестнул коня Мухаммед-Гирей.

До Тихой Сосны гнали крымцев русские ратники. Князь Андрей Старицкий, гордый столь знатной победой, тут же отрядил спешного гонца к царю Василию Ивановичу с донесением: «С помощью воеводы Хабара-Симского я разбил тумены Мухаммеда-Гирея. Часть захваченной добычи поделю между ратниками, часть направлю в твою, государь, казну».

Радостная весть. Пару лет после такой зуботычины Крым большим походом не пойдет, а разбойным сакмам[121] порубежные воеводы умеют заступать пути, и даже, перехватывая, пленить крымцев и ногайцев.

Казань тоже изменила политику. Резко изменила; Клятвенно уверяла в своей дружбе с Москвой и, похоже, намерена была свою клятву держать. Стало быть, Можно приступать к вытеснению Польши и Литвы из Древних славяно-русских земель, и главное - отбить Смоленск, этот ключ к основательно заржавевшему замку.

Однако слишком крепки и высоки крепостные стены, ворота тоже непробиваемы, ни таранами их не сдвинешь, ни ядрами самых больших осадных пушек не разрушишь. Только хитростью, как сказал Глинский, можно овладеть Смоленском, а хитрость эта уже созрела в голове у князя Михаила Глинского.

«За просто так не уступит, - думал государь, - запросит непомерно. И все же есть нужда позвать. А там видно будет».

Михаил Глинский запросил ни мало ни много - княжества Смоленского.

- Под твоей, Василий Иванович, рукой удельное княжество. Я - удельный князь, верный в делах и помыслах Москве и тебе, государь.

Да, не вытошнит, если не подавится! Сколько усилий потрачено, чтобы избавиться от уделов, основных смутьянов кровавой междоусобицы, и - на тебе: своими руками отдать столь важный для России город со всеми укра-инными землями. Стоит ли овчинка выделки? Выбить польско-литовских захватчиков, чтобы посадить нового недруга. Не станет князь Глинский долго шагать в ногу с Москвой, как ее присяжник, объявит обязательно о своей независимости^ и его во весь голос поддержат многие короли, император и даже Папа Римский.

Новая головная боль?!

А если поиграть с Глинским, как он сам говорит, в кошки-мышки? Пообещав, не исполнить обещание? Что в ответ предпримет Глинский? Одно может: сбежать из России, унеся с собой многие кремлевские тайны, до которых допущен. Но для чего тогда тайный дьяк? Для чего око его неусыпное?

- Въехав в Смоленск, всенародно объявлю тебя правителем Смоленского удельного княжества, присяжного Москве и царю всероссийскому.

- Утвердим слово клятвенной грамотой. - Можно и утвердить, если нет веры моему слову.

- Вера, государь, есть, но ряд с клятвой на кресте более надежен.

- Ты, как всегда, рассуждаешь мудро. Готовь рядную грамоту. При моем духовнике поцелуем крест.

- После чего я расскажу, государь, как положу Смоленск к твоим ногам и что потребуется сделать для этого тебе.

Досадливо Василию Ивановичу вести такой торг, но пересиливает он себя, убеждая одновременно: «Глинский - латынян, играющий в православие. Крестоцелование с клятвой латыняну не стоит выеденного яйца».

Никого не позвал Василий Иванович в свидетели на крестоцелование - духовник, он сам и князь Михаил Глинский - все условности, однако, соблюдены были неукоснительно, все чин по чину.

Помолившись, продолжили прерванный разговор.

- Дай мне, государь, время до весны. Пошлю я в город дюжину своих людей. Они осядут в Смоленске под видом крупных торговцев, под видом коробейников, собьют артели плотников, даже краснодеревщиков, затесаются в среду ремесленников. Смогут подготовить горожан к мысли, что нулсно по доброй воле отворить ворота царю всей России. Что касается воеводы Сологуба, то при его руке есть несколько моих друзей, да и сам он не дурак, поймет что к чему, если умно подскажут.

- Все так просто?

- Нет. Мои люди сработают без промаха, если ты, государь, основательно пугнешь Смоленск. Силой ратной несметной. Множеством осадных пушек, ядра которых полетят через стены, сея смерть и разрушая дома. Почувствовав безысходность, горожане принудят сложить оружие. Брать силой город не будет нужды. Придется только показать, что готовимся к этому. Я все предусмотрю, государь. Устрою такие скоморошные представления, комар носа не подточит.

- Стало быть, тебя ставить первым воеводой Большого полка?

- Воля твоя, государь. Только я считаю, что лучще мне при тебе ближним советником оставаться.

- Вполне разумно, - согласился было Василий Иванович, но тут же изменил свое решение: - И все же, считаю, надо дать тебе полк, специально для тебя собранный. Сверх пяти основных. И по числу более обычных десяти тысяч. До дюжины тысяч двести, а то и более.

Не уловил хитрости князь в этом решении царя, не понял, что началась игра с ним самим. Придет время, и станет он кусать локти, да поздно будет: главный воевода, конечно, по совету царя, определит особому полку место поодаль от основных сил, якобы для резерва, и получится, что князь Глинский со своим многочисленным полком никакого участия в захвате Смоленска не примет. Что же касается тайных бесед Глинского с царем и их клятвенным рядом, они так и останутся тайными. Кто в России поверит слову, единожды изменившему? Предателю, как правило, нет больше веры. Его можно и в крамоле обвинить и оковать, упрятав в подземелье.

Царь Василий Иванович, несмотря ни на что, твердо придерживался совета Глинского: из Москвы вывел полных пять полков с великим огневым нарядом, для которого специально были отлиты пушки-великаны. К основной рати в придачу вышел еще и пятнадцатитысячный полк князя, тоже с увесистым огневым нарядом.

Но не только московская рать пришла в движение, по воле государя Великий Новгород и Псков послали к Смоленску еще по паре полков. А в Боровске разместились еще и несколько полков резервной рати. На всякий случай. У резерва пушек и рушниц тоже изрядно. Таким образом, задействовано было невиданное прежде по мощи войско.

Самого храброго такая мощь заставит задуматься и почесать затылок, прежде чем решиться обнажить меч.

Дальнобойные пушки, установленные на холмах, провели малую пристрелку, сотрясая город, а в это время царские полки окапывали себя закопами, окольцовывали валами, давая смолянам и жолнерам понять, что пришли на долгое осадное сидение, и возьмут крепость не мытьем, так катаньем: не согласятся по доброй воле открыть ворота, так откроют, чтобы избежать голодной смерти.

Исподволь - спешить вроде бы некуда - начали устраивать близ стен высокие туры, затаскивая на них пушки полегче. Туры-то возвели на уровне стен, можно осыпать город ядрами, выбирая для себя любую цель. Проведя пристрелки, пушки замолкали. Их молчаливые жерла угрожающе взирали на городскую сутолоку, готовые в любой момент обрушить на смолян увесистый град. Пушкари от пушек не отходят. На турах под плотными крышами приготовлены зелье, ядра и дробь, а для пушкарей тоже устроены навесы от дождя. Но дождя нет вот уже несколько дней, поэтому пушкари красуются, наслаждаясь страхом, какой они внушают горожанам.

Только на вершинах холмов установленные великие пушки время от времени плюются ядрами, чтоб не забывал город, что он в осаде, - но плюются нехотя, вроде от нечего делать.

А по городу тем временем ползут слухи, что царь Василий Иванович не намерен разорять Смоленск, город Исконно русский, готов даже сохранить жизнь жолнерам и шляхтичам, отпустив их на родину, если по доброй воле будут открыты ворота.

Все чаще и чаще собираются толпы вокруг тех, кто убеждает горожан присягнуть русскому царю и не подвергать себя смертельной опасности. Волнует призыв вернуться в лоно православной отчины, а не натирать свои выи до крови хомутом латынян. В поддержку этих речей часто выступали и настоятели христианских приходских церквей.

Жолнеры и шляхтичи, которые особенно ярились, налетали коршунами на такие сборища, хватали златоустов[122], волокли их к воеводе Сологубу, которому, по их мнению, следовало вешать крикунов-смутьянов в самых людных местах. Но воевода, к неудовольствию шляхты, не лил крови, а лишь сажал под стражу приведенных к нему на расправу. Он видел недовольство шляхтичей, но казнить горожан опасался: не проливать кровь убедил Сологуба епископ смоленский Варсонофий[123], пугая всеобщим бунтом.

- Давно и упорно, воевода, по городу расползаются толки о перемете к Москве. Большинство смолян воспринимают такой поворот как дар Божий. Скажу более того: почти все горожане-православные животов не пожалеют ради этого. Злобством, воевода, не изменить общего настроения. Оружия у горожан много. Сомнут они жолнеров. Тебе тоже - смерть. Стоит ли проливать реки крови в никчемной распре. Великий князь Василий Иванович крепости не одолеет, постоит-постоит и уйдет восвояси, как случалось не единожды. Сигизмунд же не оставит столь важный для себя город без поддержки. Вот тогда можно будет устроить казнь горлодерам. Показную.

- Приму твой совет. Верю, что вот-вот подойдут шляхетские полки.

- А свои меры ты все же прими: пошли глашатаев, пусть извещают народ о подходе шляхетского великого войска.

Не удалось задуманное епископом и воеводой, не стали горожане слушать воеводских глашатаев, а вокруг призывающих присягнуть русскому царю собиралось все больше народа. Более того, мужи смоленские начали вступать в схватки с жолнерами, не позволяя схватить смутьянов. Полилась кровь.

Возбуждая своими речами горожан, посланцы князя Глинского вместе с тем внимательно следили, как разворачиваются события, определяя время для решительного шага. Они стали собираться вместе каждую ночь, чтобы не упустить момента и не проиграть.

С нетерпением ждал условленного сигнала и Михаил Глинский, которого торопил царь.

- Что-то помалкивают твои люди? Может, пора начинать обстрел города?

- Погоди, государь. Через неделю не получим сигнала, тогда - с Богом.

- Ладно. Подождем. До зимы еще ой как далеко» На исходе недели, когда Василий Иванович готов уже был приказать главному воеводе огневого наряда Стефану зажигать факелы, Михаил Глинский обрадовал:

- Готовь, государь, клятвенную грамоту. Сегодня ночью примут ее со стены. Я получил сигнал.

Писарь тут как тут, четко выводит слово за словом под диктовку Василия Ивановича:

- Даю твердое обещание никого не опалять. Даже врагов. Кто пожелает идти ко мне на службу, одарю знатно. Кто из воевод, шляхтичей и жолнеров останется на службе своего короля, отпущу с миром…

Глухой ночью один из ближних слуг Глинского подкрался к стене в условленном месте. Отцепив от бечевки белую ленточку, прикрепил клятвенную грамоту Царя Василия Ивановича, дернул за бечевку и пронаблюдал, как она поползла вверх. Только после этого возвратился к своему господину и доложил, что все исполнено в точности.

Теперь осталось одно: ждать.

До утра люди князя Глинского успели предупредить всех своих верных помощников, коими давно обзавелись, чтобы те скликали православных на соборную площадь. Утром она быстро заполнилась.

На ступени паперти храма Святой Богоматери поднялось сразу несколько человек: богатый торговец, золотых дел мастер, глава артели краснодеревщиков и еще содержатель постоялого двора - люди в Смоленске недавние, но обретшие уже уважение своими добрыми делами.

- Слушай древний Смоленск слово государя великой России, - зычно заговорил золотых дел мастер, подняв для обозрения грамоту. - Вот его самоличная подпись, вот печать царская. Читаю. «Даю твердое обещание никого не опалить…»

Сквозь толпу, осыпая преграждавших им путь увесистыми тумаками и даже грозясь пустить в ход палаши и сабли, протискивалась к паперти дюжина шляхтичей, которых, несмотря на тумаки и угрозы, стискивали со всех сторон. Действительно, все могло окончиться кровопролитием, лопни у заносчивых шляхтичей терпение, выхвати они из ножен оружие. Были бы они, конечно, растерзаны, но успели бы посечь не один десяток смолян.

Первым положение оценил купец, который, положив руку на плечо читавшего царское послание, попросил:

- Погоди. Да остановись же ты!

Едва золотых дел мастер с недоумением прекратил чтение грамоты, как купец крикнул зычно:

- Не препятствуйте шляхтичам. Пусть и они послушают. Они не обделены милостью царя всей России.

Толпа нехотя потеснилась, пропуская шляхтичей, и когда они подобрались к паперти, чтец как раз дошел до того места в грамоте, где определены были милости воеводам, шляхтичам и жолнерам:

- «Вольны они остаться на службе королю Сигизмунду, и тогда будут с миром отпущены, вольны идти ко мне на службу с хорошим жалованьем…»

Шляхтичи, до этого имевшие намерение скрутить всех, кто стоял на паперти, а при сопротивлении сечь беспощадно, и думавшие в ожидании поддержки укрыться в церкви от гнева толпы, которого, как они трезво оценивали, им не избежать, услышав слова клятвенной грамоты великого князя Василия, решили поступить иначе: дождаться, когда закончат читать грамоту, а далее поступить с хитростью.

Вот и конец грамоте. Золотых дел мастер еще раз показал народу саморучную подпись Василия Ивановича и царскую печать.

- Все честь по чести, - добавил он.

И тут же старший шляхетской группы, поднявшийся на верхнюю ступеньку, объявил, стараясь говорить как можно громче:

- Клятвенная грамота должна быть доставлена воеводе крепости. Она и для него писана. Вручите вы ее нам для передачи или понесете сами? Заодно объясните, откуда она у вас. Может быть, всё же фальшивая? Стрелу князь Василий не пускал, и к нему никто не ходил. Решите сами, кто из вас пойдет с нами и объяснит все это?

- Мы все пойдем, - раздались крики.

Однако риск был велик. Войти во дворец воеводы труда не составит, а вот выйдешь ли оттуда? Велит повесить на крепостной стене, чтоб увидел царь российский ответ.

Выход нашел глава артели краснодеревщиков. Он крикнул толпе:

- Нас приглашают (слово это он произнес с ухмылкой) к воеводе Сологубу. Зову вас всех сопроводить sac и оставаться у ворот дворца, пока нас оттуда не выпустят.

- Идем! Не отдадим братьев своих на расправу!

- Вооружитесь на всякий случай. Поспешите домой, у кого есть мечи и кольчуги.

- Верно! Опояшемся мечами!

Толпа быстро ополовинилась, но пока оставшаяся часть шагала за шляхтичами ко дворцу воеводы, снова выросла: почти все горожане вернулись и были теперь в кольчугах, с мечами, топорами и шестоперами. Иные прихватили даже щиты и копья.

Грозная толпа собралась у дворца воеводы. К тому же - решительная. А у Юрия Сологуба в палате спор. Большинство воевод шляхетских ополчений и даже некоторые из командиров жолнеров настаивают на крутых мерах:

- Повесить смутьянов на крепостной стене! Пусть все обозревают!

- Пошевелят тогда мозгами, подумают, что ждет их, если хвосты поднимут!

- Отобьют своих смоляне, - урезонивали более благоразумные, - вон их сколько. Может так повернуться, что и нам не сдобровать.

- Посечь самых рьяных, остальные разбегутся!

- Ой ли?

Воевода Сологуб прервал наконец спор:.

- Я отпускаю задержанных. Почему? С ними уйдет и толпа. Я же подумаю, как поступить в дальнейшем, чтобы отстоять город, усмирив бунт без крови. Все.. Идите к своими ратникам и готовьтесь противостоять натиску полков. Помните, город сдавать нам нельзя. Таково повеление короля Сигизмунда. Он, должно быть, уже выслал помощь, - сделав паузу, повелел: - Позовите ко мне епископа Варсонофия.

У Сологуба возник хитрый, как он сам оценил, замысел: отпустить задержанных лишь после прихода епископа, который якобы вступился за них. Это возвысит Варсонофия в глазах православных. И тогда от имени православных горожан и от его, Сологуба, имени послать епископа со всем его клиром к русскому царю с поклоном и просьбой дать пару суток на размышление и на опрос горожан. Мол, только убедившись, что смоляне готовы присягнуть Москве и царю, можно начать переговоры об условиях сдачи города. А за эти двое суток уничтожить поодиночке всех, кто смущает горожан, и, вернув городу послушание, переговоры сорвать. Два дня - большой срок. И горожане успокоятся, и Сигизмундова помощь даст о себе знать. Ударит она в спину, когда пойдут полки на приступ, а пока подождет, укрывшись в лесах.

«Пусть тогда попробуют взять город! Не впервой, - думал воевода. - Обломают зубы и воротятся в свою Москву не солоно хлебавши!»

На епископа Варсонофия Юрий Сологуб полагался полностью. С ним у него давний уговор: вроде бы отстаивая интересы православия, внушать на проповедях уважение к власти, независимо какого вероисповедания она придерживается. Одним словом, власть дана от Бога, а на волю Бога роптать - смертельный грех.

Епископу его тайные люди (а их у него - десятки) уже успели донести о случившемся на соборной площади и о толпе у воеводского дворца. Получив приглашение Сологуба, Варсонофий догадался, что тот в затруднительном положении, выкрутится из которого должен помочь он, православный священнослужитель. Напустив на себя тревожность, поспешил он на зов.

У ворот дворца Сологуба толпа встретила пастыря с поклоном и горячей просьбой:

- Не дай, владыка, погубить уважаемых братьев во Христе!

- Приложу все усилия, уповая на Господа, - пообедал епископ, еще не зная, что задумал воевода.

Настроение смолян Варсонофий уловил сразу же, поэтому твердо решил добиваться от воеводы освобождения взятых под стражу, стращая его всегородским бунтом. Шагая от ворот до красного крыльца, епископ обдумывал убедительные слова, способные сломить упрямство вояки, однако, к его несказанному удивлению, ему даже не пришлось приводить свои доводы. Воевода Сологуб буквально ошарашил епископа:

- Посидим, побеседовав, четверть часа или чуть больше, вроде бы ты, пастырь православных, добиваешься моей милости, а затем выйдешь толпе и выведешь из дворца задержанных, скажешь еще, что, благословясь у Господа, намерен уговаривать воеводу откликнуться На клятвенную грамоту великого князя Московского…

- Всея Руси.

- Пусть будет по церковному «всея Руси». Главное, чтобы толпа разбрелась по своим домам.

- Сказать, обнадежив прихожан, - это дело пустяшное, а как убедить в том, будто я и впрямь за сдачу Смоленска?

- Подумал я и об этом. Соберешь клир и выйдешь за ворота. Крестным ходом - к князю Московскому Василию. Благословишь его во здравие и передашь мое слово, что готов я вести с ним переговоры. Пару суток, мол, прошу, чтоб уговорить смолян не обнажать мечей, встав в ряды защитников плечом к плечу с жолнерами. Еще, мол, время нужно, чтобы сбить спесь со шляхтичей, воинственно-де они настроены.

- Но ты же, раб Божий Юрий, не собираешься без боя уступать крепость, тебе вверенную королем Сигизмундом?

- Верно мыслишь. Рассчитываю я на твою помощь, на то, что пособишь, настраивая прихожан через настоятелей приходских церквей против сдачи города русской рати, мол, пагубно подобное.

- Не исполнимо это. Не желают православные быть под латынянами.

- Или в моем городе притесняли православных? Так и скажи: не притесняли и впредь не станут притеснять. А если войдет в город рать московская, разве не станет грабить и лишать жизней невинных? Великий князь, мол, пишет одно, а поступает иначе. Смутьянов, как я думаю, намеренно подставленных, этой ночью я уберу. Исчезнут без следа. В Днепре.

- Господи!

- Не причитай, а благослови. Думаю, князь Василий, войдя в крепость, погонит тебя поганой метлой из епископов. В Соловки сошлет или в Белое Озеро.

- Не дай Бог.

- Не только от Бога, но и от нас с тобой многое зависит.

- Расстараюсь. Господь простит лукавство наше великой пользы ради.

Очень странные слова: так ли уж богоугодно вести дело к великому кровопролитию, к гибели сотен, а то и тысяч христиан? Только о личной выгоде думки, прикрываемые елейностью.

К утру епископ собрал весь православный церковный клир Смоленска. В праздничных одеяниях, с крестами дорогими и иконами лучшего письма торжественно вышли священнослужители из ворот и без страха - вполне могли надеяться, что ни у кого из православных ратников не поднимется рука на пастырей, - направились к стану царя Василия Ивановича.

Царь, которого тут же известили о крестном ходе, вышел из шатра и сделал дюжину шагов навстречу священнослужителям, почтительно поцеловал крест, которым его осенил епископ Варсонофий, сказавший при этом:

- Благословляю намерения твои, царь всея Руси, не проливать христианской крови.

- С каким словом ко мне? С ведома ли воеводы Юрия Сологуба?

- С его ведома и с его предложением. Он готов вести с тобой, государь российский, переговоры о сдаче крепости, но просит двое суток отсрочки.

- Какие переговоры?! Свое слово я сказал в клятвенной грамоте. Согласны если, распахивайте ворота.

Как было условлено с воеводой, епископу Варсонофию надлежало уговорить Василия Ивановича согласиться с отсрочкой, но епископ неожиданно для себя решил, что ему лучше не поддерживать открыто руку Сологуба, и поддакнул:

- И я того же мнения.

- Передай воеводе: до вечерней зари жду ответа.

У Сологуба Варсонофий тоже начал с лукавства, не стал пересказывать всего разговора с царем.

- Как я не изловчался, уповая на Господа Бога нашего, не смог одолеть упрямство государя всея Руси, - сокрушался епископ. - Уж я и так, и эдак, он же на своем: срок до вечерней зари. Вольны, мол, по моей царской клятвенной грамоте поступить, раскрывайте ворота.

- Повременим. Во всяком случае, до утра. А на утренних ваших службах ты, епископ, исполняя мою волю, станешь вдохновлять православных на защиту крепости.

Хитрый расчет Сологуба прост: на ночь глядя кто на приступ пойдет, а утро вечера мудренее.

Иное мнение было у Михаила Глинского, он упрямо наседал на царя.

- Сологуб хитрит, - убеждал князь, - уберет моих людей за ночь, а нет головы, нет и тела. А епископ разве не двоерушничает? Чего ради согласился просить за воеводу-латынянина? Что, сам воевода не мог выйти либо послать от себя кого-либо из знатных ратных людей.

- Это и мне, князь, понятно. Пугнуть бы стоит город, выказав свое твердое намерение взять его. Но на приступ идти ближе к вечеру вряд ли уместно. У нас и факелов-то не припасено. Даже если спешно готовить, И тогда до ночи не успеть.

- Не нужен, государь, приступ. Совсем пока что не нужен. Вели из всех пушек, особенно тех, что на холмах и на турах, бить по городу беспрестанно. Огнезапаса у пушкарей и ядер в достатке.

- Думал я и об этом, но безвинные тогда изрядно пострадают.

- Зато ухватишь за горло Сологуба и его приспешников. Куда как меньше прольется крови, особенно крови твоих воев. Или ты их не жалеешь?

- Резон в этом есть. Своих жальче. Попробуем, стало быть, разбудить сонных.

Не успел царь принять это решение, как уже пушки из всех стволов обрушили на город ядра, и он содрогнулся. Началась паника.

- Государь всей России долго не трогал нас, надеясь на наше благоразумие, - принялись разъяснять поступок русского царя люди князя Глинского, подначивая горожан. - Айда ко дворцу Сологуба. Разнесем его в пух и прах.

- Толпой нельзя. Скольких ядрами посечет, если угодит?

- По толпам не станут бить. Поймут, что к чему. Или они нехристи?

Со всех холмов Смоленска потянулись горожане к воротам воеводского дворца, и - о чудо! Ни одно ядро не Угодило в толпы идущих. Это еще больше вдохновило смолян, они избрали тех, кто будет вести переговоры с воеводой, и тех, кто выйдет на стены, призвав воевод царской рати утихомириться хотя бы на время, обещая приневолить воеводу, шляхтичей и жолнеров к сдаче, и если они не послушаются, побить их аки псов паршивых.

Обстрел прекратился дружно, как и начинался. Переговорщиков впустили во дворец, и они твердо заявил и:

- Не откроешь ворота, воевода, город восстанет. Мы сами распахнем ворота, сил побить воротников у нас вполне достанет, хватит и на то, чтобы продержать отворенными и дать московской рати ворваться в крепость. Вряд ли кто из вас тогда останется живым. Заодно и безвинных смолян могут посечь. Укладисто ли такое? Не лучше ли тебе, воевода, принять разумное решение. Богоугодное. А шляхтичам и жолнерам что? У них есть выбор: разъезжаться по своим домам или переходить на службу к русскому царю. Решай, воевода. Либо мир, либо вскоре снова ударят осадные пушки, а смоляне тогда оголят мечи. Пролитая кровь ляжет на твою, воевода, душу. Господь взыщет с тебя за грех твой великий.

- Я принимаю условие клятвенной грамоты великого князя Василия. Жолнеров и шляхтичей, разоружив, построю на площади у ратуши. Под вашим приглядом и вашей заботой, чтоб не обманул московский князь моих ратников. К нему вступлю сам с ключами от города Смоленска. О моем решении русских воевод известите со стены. На разоружение и подготовку к выходу мне немного времени понадобится.

- Что ж, немного подождать можно, - с удовольствием воспринял добрую весть Василий Иванович.

Вскоре многолюдная процессия вышла из города. Оказалось, что жолнеры и даже шляхтичи, на уговоры которых просил время воевода Сологуб, без малейшего пререкания сложили оружие. У шляхтичей одна забота:

- Надо, чтоб после встречи с воеводами, вернули нам наши палаши и сабли. Мы же - шляхта. Это наши привилегии.

- Вернут. Иль воеводы и бояре русские не уважают знатность.

Больше никаких вопросов не возникло. Все ясно из клятвенной грамоты Василия Ивановича.

Василий Иванович, пытаясь упрятать ликование души поглубже, вышел навстречу процессии важной поступью, но без надменности во взгляде.

- Прими, государь всероссийский, ключи от отчины твоей с тихостью. Не обнажая меча, - сказал воевода Сологуб.

Милостиво выслушал царь его, даже поклонился в ответ.

Погодив, пока будут вручены ключи, выступил вперед епископ Варсонофий, осенив Василия Ивановича животворным крестом, произнес торжественно:

- Божией милостью радуйся й здравствуй, православный царь всея Руси на своей отчине и дедине граде Смоленске!

Василий Иванович поцеловал крест.

- Воевода Юрий Сологуб, епископ Варсонофий, бояре смоленские, зову вас в свой шатер на трапезу.

Организовались пиры и у ратников со смолянами. Свои. Более веселые. И то сказать, все живы и здоровы, как тут не радоваться. Братаются, целуясь по-христиански. Лишь жолнеры и шляхтичи пока не присоединены к общему веселью, хотя вольны в своих поступках: никто их не сторожит, ни в чем нет им ограничений.

Не вошли в город русские полки на ночь глядя. Только по приказу главного воеводы Даниила Щени заменили стражу воротниковую на детей боярских: на каждые ворота - по полусотне. Им велено сторожко охранять, в то же время не запирая ворот на ночь, чтобы не стеснять празднующих долгожданное воссоединение. И еще воевода Щеня выслал усиленные дозоры на все дороги, ведущие к Смоленску, чтобы не подошла неожиданно польская рать, которую Сигизмунд послал на помощь городу. Хотя она не подоспела даже к шапочному разбору, но если ее не упредить, неприятности устроить вполне могла.

Утром Василий Иванович распорядился:

- Воевода Даниил Щеня с Большим полком входит в город, приводит смолян к присяге с крестоцелованием, после чего - мой въезд.

Князя Михаила Глинского встревожило такое повеление: отчего не ему, будущему удельному князю Смоленскому, приводить к присяге смолян? Порывался спросить об этом царя, но тот ни на минуту не оставался без окружения воевод и бояр.

«Может, так даже лучше. Там, в Смоленске, неожиданно для всех, объявит свою волю», - решил Глинский.

Известили царя, что горожане присягнули все до единого. Присягнула даже часть шляхтичей, это и неудивительно, ведь у некоторых имения в Смоленской земле. Только жолнеры упрямо твердили:

- Нет. Мы не хотим изменить своему королю. Мы ему присягали.

- Что же, верность присяге не осудительна, а похвальна, - оценил Василий Иванович отказ жолнеров и повелел казначею:

- Всем, кто не пожелал мне служить, выдать по рублю, - подумав немного, добавил: - Кто из шляхтичей присягнул, тем по два рубля.

Вроде бы можно входить в город, признавший его единовластным царем, но Василий Иванович на всякий случай поосторожничал, велев Щене вывести оттуда всех жолнеров, не согласившихся служить России.

Еще один день прошел в хлопотах: проводили с миром, как и обещал Василий Иванович, верных Сигизмунду ратников. Не задержали даже Юрия Сологуба, хотя князь Михаил Глинский пытался втолковать воеводе, что у Сигизмунда ждет его лютая смерть. Не внял Сологуб доброму совету, оттого спустя некоторое время и потерял голову на ратушной площади в Вильно.

К исходу дня подготовили воеводский дворец, бывший некогда дворцом князя Мономаха и его потомков, к приему царя. Священники православных церквей готовились к торжественным молебнам. Прихожане едва ли не вылизывали храмы, начистили до золотого блеска медные колокола на звонницах. Все спорилось. Радость царила в городе, избежавшем разорения и оказавшемся снова в единой российской семье.

Когда о том, что город готов к встрече царя всей России, известили Василия Ивановича, он сказал окончательное слово:

- Въезд завтра утром.

Ранним утром смоляне высыпали из главных ворот встречать своего царя. Впереди, как к этому уже приучили пастыри рабов Божьих, церковный клир. Епископ держит животворящий крест, рядом с епископом - пара служек. Один с серебряным ведерком, наполненным святой водой, освященной днепровской, второй - со священной метелочкой, которой надлежит окроплять победителей и в первую очередь самого царя.

Василий Иванович не сел на коня, которого ему подвели:

- Войдем в город пеши. У руки моей - братья Юрий с Дмитрием, воевода Щеня, князь Шуйский, кому наместничать в Смоленске, остальные - по ратному чину их.

Вот так и остался князь Глинский во втором ряду, вместе с остальными первыми воеводами полков - такого он никак не ожидал.

Резанули по сердцу и слова царя о наместнике: «Что, при мне, удельном князе, - наместник?! Где такое видано?!»

Глинский еще надеялся, что царь объявит его удельным князем Смоленска. Но время шло, а никакого намека на желание исполнить клятвенный ряд тот не выказывал, да и князя вроде бы не замечал, во всяком случае (и это Глинскому хорошо стало видно) избегал уединения с ним.

Вот царь после молебна в храме Пресвятой Богородицы направился к древнему дворцу Владимировичей, ветви Мономаха, и сел на троне. Гордый, уже не скрывающий своего довольства. Вон он - решительный момент для Михаила Глинского: «Сейчас объявит».

Увы, государь повторил сказанное прежде еще у своего шатра:

- Не трогая уставы, оставленные вам Витовтом, Александром и Сигизмундом, даю вам наместника своего в Смоленске князя Шуйского. До возвращения в Москву определю наместников и во все меньшие города.

Рассыпал Василий Иванович милости свои очень щедро, без скаредности одаривал знатных горожан, затем позвал всех на торжественный пир.

Радость царила всеобщая, у иных хотя и показная, вот только князь Михаил Глинский был не в состоянии изображать довольство на своем лице. Тоскливо было на душе у него, необоримо тоскливо. Только одна мысль беспрепятственно терзала: «Обман?! Как можно?!» Одно желание владело всеми его поступками: остаться с царем Василием Ивановичем наедине. Удалось это ближе к полуночи, когда окончилось веселое пирование.

- Ты, государь, клялся крестоцелованием объявить о моем смоленском княжении всенародно, если положу я к твоим ногам Смоленск. Я исполнил свое, а ты, похоже, намерен нарушить клятвенный ряд? - сказал с упреком Глинский.

- Чем ты, князь Михаил, не доволен? Ты - ближайший мой советник. Одарен уделом с двумя богатыми городами. Тебе остается одно: служить мне честно. А Смоленск я взял не для того, чтобы тут же отдать в чужие руки. Продолжим сей разговор в Кремле. Теперь лее не время глаголить, еще рано вкладывать меч в ножны. Веди свой полк к Орше и присоедини ту крепость к России. Такова моя воля.

Князь Михаил Глинский не мог разобраться в своих чувствах, не понимал, то ли он страшно зол на Василия Ивановича за бессовестный обман, то ли возмущен совершенно незаслуженным оскорблением. Покинуть Польшу, где у него была родовая вотчина и несколько имений, его просто вынудили. Он не переметчик, к которому можно относиться с подозрительностью, и сделал все, что зависело от него, дабы вернуть уважение Сигизмунда к себе, но король не оценил этого.

Собственно говоря, изживать его начали еще при Александре. Чем старательней Глинский служил, чем громче одерживал победы над татарами и над русскими, тем подозрительнее к нему относились ясновельможные. Они и Александра настраивали против него, внушая королю, что маршалка будто бы рвется к трону. Однако Александр верил ему и верно поступал: он никогда не думал о захвате трона. Даже когда появилась такая возможность, когда так близок был королевский трон, он не решился на его захват. Шевельни он только пальцем, и гвардия, ему подчиненная и его боготворившая, смела бы все препятствия, тогда уж Сигизмунду не видать бы трона как своих ушей.

Глинский вспомнил о Киеве, где он тоже намеревался все сделать по чести и совести, причем не ради единоличной власти. Он, вернув Киевскому княжеству прежнее величие, смог бы показать, на что способен. Отделяться же от Речи Посполитой он не собирался, даже в Уме такого не держал. Да и со Смоленском у него были связаны самые благие намерения. Не собирался он отделать Смоленское княжество от Москвы, чтобы сделать самостоятельным, а хотел создать мощный заслон и от польско-литовской алчности, и от разбойных налетов крымцев и ордынцев.

Виной всему тому - алчность. Освободилась Россия от ига, вот тут бы соседям вернуть прежде отбитое у ордынцев, так нет, не захотелось расставаться с богатыми землями. Лучшим посчитали называть их своими. Так и началась вражда между славянами-соседями, которая переросла в жестокую кровавую войну. Причем обе стороны использовали в этой войне ордынцев с крымцами, обогащая их, пестуя наглость и поощряя разбойный образ жизни.

Князь Михаил Глинский всей душой был против этого, потому так рьяно встречал татаро-монгольские тумены, всякий раз разбивая их наголову. А что получал за это? Молву, которая утверждала, что он нацеливается на королевский трон. Король Александр не верил клевете, его брат - поверил. И вот теперь, похоже, царь Василий Иванович стал подозрительным, как Сигизмунд.

«Что оскорбление - месть! Сигизмунд потерял Смоленск, мог бы потерять намного больше, но теперь я не помощник царю Василию, палец о палец для него не ударю. Отомстить же найду способ».

Исполняя волю царя, Глинский вел свой особый полк к Орше, но как вел? Делая частые дневки и вовсе не заботясь о том, чтобы во время этих дневок в стане соблюдался воинский порядок. Ратники, увидев безразличие первого воеводы, начали исподволь пошаливать: бражничать, обижать сельских женщин, особенно дев. Второй и третий воеводы полка не узнавали князя, но вмешиваться не решались. Удивлялись тысяцкие и сотники, из них иные оказались даже смелей воевод: шли прямо к Михаилу Глинскому, предупреждали его, что в полку начинается самое настоящее разложение, ратники уже без зазрения совести самовольничают. Князь, однако, от всего отмахивался:

- Пусть их. Не поперечим если их малой вольности, с большим уважением к добрым командирам пойдут на приступ Орши.

Странно было слушать подобное от опытного, прославленного знатными победами воеводы. Очень странно. И совершенно непонятно. Но… выше головы разве прыгнешь?

Действительно, что можно предпринять, если первый воевода подчинен только самому царю и его действия не подсудны подчиненным. А понять, почему поступает Глинский так, возможно ли, не зная истинной цели князя-воеводы, не ведая о его потаенных мыслях.

А у князя Глинского, кроме мыслей о мести за оскорбленную честь, никаких нет. Перво-наперво он решил, что не пойдет на приступ Орши. Осадить, исполняя приказ царя, осадит, но с приступом погодит. Пришлет же в конце концов Сигизмунд войско? Не может же он сидеть в своем дворце сложа руки? Начнутся стычки, а то и сечи, необходимость взятия Орши само собой возможно и отпадет.

Вместе с тем Михаил Глинский понимал, к чему может привести его бездействие, если Сигизмунд слишком долго станет собирать войско. Тут оковы могут в ход пойти. Стало быть, есть для князя два пути: продолжать служить царю Василию, отерев с лица смачный плевок, либо бежать за границу. Вот над этим выбором размышлял князь и днем, когда ехал впереди своего полка будто бы в полудреме, и ночью, утопая в перинах лебяжьего пуха, но не ощущая их нежной мягкости.

Уже при подходе к Орше мучительные раздумья привели его к твердому выводу: надо бежать! Но куда? Под чью руку приткнуться?

Орден Тевтонский Девы Марии? Там, конечно, его примут с распростертыми объятиями. И не простым рыцарем. Но что можно сделать, не став полновластным главой Ордена? Князь знает, что надлежит сделать, и сумел бы вернуть прежнее величие Ордену, но разве нынешние его бездарные правители отойдут в сторону, уступая ему место? Они даже не потеснятся!

«Нет. Орден - день вчерашний», - решил Глинский.

Крым. Он тоже примет князя с великим удовольствием, позабыв о поражениях от него. Татары охотно принимают изменников, особенно воевод и атаманов. Но тогда придется идти против христиан, вставать в ряды тех, кто намерен сделать магометанской всю Европу, а следом и весь мир.

Нет, и это не годится.

Император? Он пыжится, желая объединить усилия всех христиан, и православных, и католиков на борьбу с мусульманским наступлением на Европу, и вполне может поставить его, Глинского, во главе этого многотрудного, но очень важного дела. Вот где будет возможность полностью раскрыть свои способности и дипломата, и воеводы.

«Пожалуй, подходяще…» - заключил князь.

Однако чем больше он думал над тем, что предложить императору, чтобы тот безоговорочно купил его и вручил судьбу противостояния с турецким султаном Салиманом, вдохновителем мусульманской экспансии, тем отчетливее понимал, что не так все просто, как представляется на первый взгляд. Салиман не без разбора прет на Европу. Решительные удары наносит только по тем странам, где господствует православие: Хорватия, Македония, Словения, а вот с Грецией он осторожничает, пытается захватить только некоторые острова, до Италии вообще не дотрагивается. А в это время император, беспрестанно твердя о желании поднять весь христианский мир, основные усилия прилагает к тому, чтобы втянуть в войну с Турецкой державой Россию. Она своими жертвами, своей кровью наверняка ослабит султана Салимана, и тот станет сговорчивей и не осмелится поднять меч на католический мир.

«Двойная игра. Честный ратник в такой игре никому не нужен, - сетовал князь. - Не по мне хитрость без чести и совести. Не по мне».

Остается Сигизмунд, но он не примет, если не увидит своей выгоды. Без предательства не обойтись.

Князю Михаилу Глинскому очень не хотелось предавать (иное дело - слукавить). Однако обида на Василия Ивановича, обманувшего, но, главное, оскорбившего совершенно незаслуженно (в чужие руки!), полностью заглушала угрызения совести.

Не приглашая писаря, князь принялся писать сам письмо. Его тайна, ему одному ее знать. В письме он признавался королю Сигизмунду, что совершил поступок непростительный, переметнувшись к московскому князю, но всячески старался оправдать этот поступок совершенно не заслуженным оскорблением своей чести. То, что он не захватил трон, хотя мог это легко сделать, Глинский объяснил уважением к династии Ягеллонов и напомнил, что ничего дурного самому Сигизмунду не сделал, напротив того, выведя гвардию ему навстречу, исключил возможность переворота, который, по его сведениям, готовился ясновельможными в пользу Владислава. Правда, переходя на службу к Василию Ивановичу, он готовился отомстить, но слава Господу и святой Деве Марии, одумался и ничего из того, что задумал, не совершил.

Глинский явно лгал, считая, что король Сигизмунд никогда не узнает всей правды о причине разрыва вечного мира между Россией и Польшей. Это его, князя, ^тайна, которую он благоразумно не открыл даже Василию Ивановичу, хотя и исполнял его волю. Легко открещивался князь и от своего участия в падении Смоленска, ведь его особый полк даже не стоял в осаде, находясь поодаль от общего русского стана. Не доверял ему якобы Василий Иванович важного дела, косился окружил его своими людьми, пристегнул к нему своего брата Андрея.

Перечитав написанное, князь пришел к выводу, что хотя и длинным получилось послание, но пока - пустым. Словеса одни. Отшвырнет его Сигизмунд, если не будет в нем ничего полезного для него, короля Речи Посполитой.

Подступил особый полк Глинского к Орше, осадил крепость по всем правилам, однако команды к подготовке приступа от первого воеводы отчего-то не поступало. Тысяцкие, исключительно на свой страх и риск, начали ладить лестницы, заготавливать все нужное для туров, чтобы споро, как только будет дан приказ, начать их сборку под стенами крепости, считая это не вредным самовольством, за которое их не накажут.

Дни шли, второй и третий воеводы, тысяцкие и сотники ждали решительного слова князя, которому вроде бы ни до чего не было дела. Очень удивительно.

Впрочем, некоторые догадывались о причине безделья первого воеводы: пробежала черная кошка между ним и царем Василием Ивановичем, но никто не мог знать глубинной сути размолвки.

Особый полк жил своей жизнью, первый воевода полка - своей. Он никак не решался дописать послание к Сигизмунду, понимая, что без предательства не обойтись. Не примет его король, не простит убийства ясновельможного пана Заберезинского, если не известит он его о самом важном: о намерениях Василия Ивановича в начавшейся войне.

«Решайся, Михаил Львович, решайся, - подстегивал себя князь. - Попрана твоя честь, и ты должен отомстить!»

Не резон тянуть время: царя могут известить о бездействии его, первого воеводы, и тогда не исключены самые крутые меры. Нужно нанести упреждающий удар. Одолев в конце концов сопротивление совести, Глинский сел дописывать письмо. Кратко, чтобы без объяснений ничего не было понятно, он рассказал о планах царя Василия, клятвенно обещая поведать и о расположении главных сил русской рати и дать совет, который беспроигрышно приведет к полной победе. Заверил, что Орши брать пока не будет, поэтому просил никакого войска к этой крепости не посылать, а сосредоточить силы в одних руках и направить именно туда, куда он в следующем письме укажет.

Об одном Глинский просил настоятельно: если король простит все его неверные шаги, примет его, князя, раскаяние и клятву верно служить польской короне, пусть пришлет ответное письмо со своим милостивым словом и пусть отправит в местечко Коханово, что верстах в тридцати от Орши, не менее полутора тысяч гвардейцев, чтобы при переходе он сразу же оказался под их защитой.

Темной ночью Михаил Глинский проводил своего самого надежного слугу с письмом к Сигизмунду Казимировичу. Князь, уверенный, что тайность этого шага сохранена, не знал, что перед рассветом ускакал гонец к тайному дьяку, везя послание короткое, всего в несколько слов: «Князь Михаил Глинский отрядил тайного посланника. Поскакал тот в сторону Польши».

Такие гонцы не испытывают задержки, везде ему сменят коня на самого выносливого и ходкого. Скачи и скачи. У самого бы сил достало.

Через несколько дней донесение уже лежало на столе у тайного дьяка, и тот - к царю. Василий Иванович не удивился.

- Сколько волка ни корми, он все одно в лес смотрит. Что, кажется, еще князю нужно: два богатых города в вотчинное владение получил из моей руки. Ближний советник. Многим ли такое доверие? Придется оковывать. Иного выхода я не вижу.

- Мое слово тебе, государь, не пороть горячку. Ну возьмешь его, а в чем обвинишь? Гонца кому и зачем посылал? Так он тебе наговорит семь верст до небес и все лесом. Пока он ответной грамоты не получил, никуда не тронется. Сейчас его за одно можно спросить: за безделие под стенами, Орши. Но за такое не казнишь. Все королевские дома вой поднимут. А нужно ли подобное, государь?

- Можно, устроив засаду, перехватить гонца на обратном пути.

- И этого делать не советую. Князь Михаил сумеет откреститься: мол, это коварство Сигизмунда. Ничего де он ему не писал и ничего от него не ждал. Подлый ход, мол, Сигизмунда, чтобы зародить у тебя, государь, недоверие.

- Так что же ты предлагаешь?

- Поручи воеводе князю Булгакову-Голице или воеводе боярину Челяднину подготовить малый отряд на быстрых конях, чтобы действовал тот отряд по слову моего подьячего. Для верности направим ему твою грамоту. Отряд разместится поблизости от Орши, но в полной тайне. Воротится к Глинскому гонец - поглядим. Станет готовить князь Глинский полк для приступа, стало быть, сговор не удался, а продолжит безделить, сразу узнаем. Мои люди глаз с него не спустят, едва начнет готовиться к побегу, отряду тут же будет сказано нужное слово. А уж подьячий расстарается, ловок он и догадлив.

- Согласен. Но предупреждаю: головой отвечаешь за успехи. Ни в коем разе нельзя выпускать князя Глинского. Слишком во многое он посвящен.

Самого хитрого подьячего из всего Сыска послал тайный дьяк вначале к воеводе Булгакову-Голице с повелением готовить специальный засадный отряд для тайного и очень важного дела, затем с этим отрядом укромно расположиться под самым боком полка князя Михаила Глинского и установить со вторым его воеводой ежедневную связь. Он-то и объединяет в полку всех соглядатаев тайного дьяка.

Вроде бы все продумано, все учтено. Не прозевали возвращения гонца из Польши, но в одном все же оплошали: не перехватили гонца Глинского, посланного им к Сигизмунду. А гонец этот вез очень важные сообщения. Как и обещал князь королю, получив милостивую грамоту, он дал подробнейший совет, как действовать, чтобы разбить русское войско. Сообщив, где и как долго русская рать будет ожидать пополнения запаса зелья и ядер, которые изрядно израсходованы при осаде Смоленска, Глинский подробно рассказал, каковы воеводы князь Булгаков-Голица и боярин Челяднин, которым царь доверил войско для похода на Минск, не упустил и самого главного - их вражды между собой из-за права первенства в том походе. Назначить предводителем польско-литовского войска князь Глинской советовал Константина Острожского и даже предложил ему ловкий тактический ход, который не единожды приводил его самого к блестящим победам. Он еще раз предупредил короля, что никакого крупного соединения к Орше посылать не нужно, повторив клятву, что брать крепость он не станет ни при каких обстоятельствах. Напомнил и о посылке в Коханово гвардейцев, с которыми князь будет себя чувствовать в полной безопасности.

Страшные последствия повлечет за собой вроде бы не очень важная оплошность. Думали же, что поступают наилучшим образом, решив взять Глинского с явным доказательством измены. То, что он собрался пуститься в бега, соглядатаем и подьячему стало понятно сразу же, как гонец, темной ночью прибывший к князю, некоторое время спустя ускакал на свежем коне в сторону Польши.

Хитро обставил свой отъезд Михаил Глинский.

- Считаю, пора подумать о взятии города, всерьез заняться подготовкой к приступу, - сказал князь второму и третьему воеводам, пригласив их в свой шатер. - Я лично объеду вокруг крепостных стен, а вас прошу собрать тысяцких и сотников, обождать моего возвращения, выслушайте их предложения, узнайте, что им понадобится для подготовки приступа. Вернувшись, проведу совет.

С собой на осмотр места будущего боя Михаил Глинский взял лишь дюжину стремянных.

Но такого не бывает, чтобы без своих соратников-воевод осматривал военачальник крепостные стены перед штурмом. Высокое самомнение? Полное пренебрежение к мнению своих помощников? Конечно, может быть и то, и другое, однако второй воевода, а именно он исполнял поручение тайного дьяка не спускать глаз с князя, заподозрил неладное и сразу же о странном поведении Глинского дал знать подьячему.

Две дороги в сторону Польши вели от Орши: одна, круто беря на север, вливалась в Минский шлях, другая, менее езженная, шла на городишко Барань, а через него - на село Коханово, за которым тоже вливалась в Минский шлях. В том, что на Минск будет держать путь Глинский, никаких сомнений нет, но вот по какой дороге?

Лазутчики, посланные подьячим на многие версты в сторону Минска по всем весям и городкам, доносили, что в сельце Коханово шляхетский отряд остановился явно в ожидании какой-то команды, но подьячий не вдруг раскусил, отчего этот крупный отряд медлит, а не спешит к Орше, чтобы беспокоить осадивших город. Лишь по подсказке второго воеводы он понял: отряд ждет Глинского.

- Стало быть, князь поедет через Барань, - сделал вывод подьячий.

- Совершенно уверен? - спросил командир засадного отряда подьячего. - А если все же сразу направится на Минский шлях? Не лучше ли нам разделиться? Я устрою засаду там, где мы прежде намечали, ты - на полпути к Коханово. Сил вполне хватит.

- Согласен. Если захватишь его, сразу же пошли ко мне гонца, а сам увози князя за Днепр.

- Ясное дело. Не ждать же, когда отобьют. Места для обеих засад были определены заранее верстах в десяти от Орши, чтобы лишить Глинского всякой возможности в случае чего сослаться на то, что он выбирал, где сосредоточить резерв.

Ждать пришлось долго. Подьячий (а он был уверен, что Глинский поедет по дороге на Коханово) указал сотнику и десятникам, что действовать надо так, чтобы прошло задержание бескровно, но не сообщил, кого предстоит взять под стражу. Он сказал только одно:

- Важно не кого, а как, - поучал подьячий. - Воля государя для нас такая: во что бы то ни стало перехватить переметчика. А чтобы никаких помех не возникло, с помощью повозок, скрытых за поворотом, отсечем стремянных, которые его сопровождают. Об одном хочу предупредить: зевнет кто-то один, бедой все может обернуться для других.

Еще и еще раз он объяснял каждому десятнику место его десятки, по какому знаку и что она должна быстро и точно сделать.

- А если он сумеет вырваться? Ведь чем черт не шутит, - спросил один из десятников, когда подьячий посчитал, что дал уже достаточно указаний.

- Ишь ты! Резонно. Поставим там, где теперь повозки, пару десятков. Знак им - выстрел из рушницы. Тогда их дело - встретить.

Не сразу Михаил Глинский направил коня на дорогу в Коханово, долго продолжал пускать пыль в глаза, объезжая станы, часто останавливаясь, словно что-то прикидывая, о чем-то размышляя. Но вот наконец и развилка. Придержал князь повод своего аргамака, раздумывая, куда повернуть. И туда хорошо, и сюда, но на Барань лучше: дорога глухая, встречных, кто может догадаться о том, куда направляется отряд, мало, да и путь до Коханово короче. Самое же главное: дорога лесистая, и в случае чего можно скрыться в чаще.

Пустил князь коня на дорогу, ведущую в Барань. Медленным шагом, чтобы не вызвать подозрения. Хотя, какое там подозрение. Мало ли для чего первому воеводе понадобилось свернуть на лесистую дорогу? Может быть, подобрать место для здслона на случай подхода к Орше шляхетского войска или договориться с жителями Барани, чтобы помогли они ладить лестницы, щиты и туры. Только второй воевода особого полка довольно потирал руки: «Верно я разгадал лисий ход князя-предателя, предупредив подьячего. Быть мне теперь первым воеводой. Заслужил!»

Тем временем Михаил Глинский доехал до леса, подобрал поводья и пустил коня размашистой рысью, но версты через три перешел на шаг. Князь не думал о возможной погоне воеводы, тысяцкие и сотники еще долго будут ожидать его возвращения, ни о чем не догадываясь, не думая тем более и о возможной засаде, дозорных не посылал. Ехал он совершенно спокойно, предвкушая скорую встречу с королевскими гвардейцами, которые наверняка помнят его и встретят с радостью, как бывшего любимого воеводу.

Тайный же подьячий, наоборот, сам был напряжен до предела и не давал расслабляться никому из ратников засадного отряда. Смотрящих за дорогой наблюдателей, которым он выбрал место под еловыми густыми лапами у самых обочин, подьячий менял часто, заботясь, чтобы не устали их глаза от долгого и напряженного глядения на дорогу и не прозевали бы они нужного момента.

Четырежды уже сменили наблюдателей, а дорога все пуста и пуста. Подготовлена пятая смена, но тут - доклад:

- Едут. Воевода сам-один впереди. Стремянные приотстали.

- Отменно. Легче отсекать.

Тут же застрекотала сорока - сигнал тем, кто стоит за поворотом дороги, у повозок, которым надлежит ехать навстречу беглецу и оказаться возле него в тот момент, когда он будет находиться как раз напротив засады.

Вот и повозки с возницами на облучках. Глинский придержал было коня, но тут же успокоился: обычные с виду крестьяне, везут что-то в Оршу на продажу, не ведают, наверное, что она в осаде. Тому, что поклажа покрыта пологом, князь не придал значения.

- Слава Богу, - перекрестился подьячий, - не насторожился.

Применить повозки при захвате Глинского предложил сам подьячий, хотя его отговаривали, причем весьма настойчиво:

- Риск очень большой. Заподозрит переметчик неладное, повернет к своему полку. Кусать локти станем.

- Догоним, если повернет. А с повозками бескровней выйдет.

Получилось совсем бескровно. Повозки отвернули на обочину, пропуская знатного всадника, и тут - свист. Из леса высыпала пара дюжин пешцев, за ними - дети боярские на конях, откинув пологи, из круто развернувшихся и вставших поперек дороги повозок поднялись ратники с рушницами, направленными на стремянных.

- Бросай оружие! Слезай с коней! Живо!

Коня князя Глинского взял под уздцы сам подьячий.

- Пойман ты еси, князь Глинский. По воле государя нашего вседержавного.

Эту ошеломляющую фразу подьячий проговорил спокойненько, даже елейно, будто не о пленении сообщал, а звал на дружескую пирушку. Он дождался, пока князь, ошарашенный неожиданностью, вяло спустится с седла на землю, и продолжил с еще более подчеркнутой елейностью:

- Сейчас окуем тебя и - в Москву, на Казенный двор. И стремянных твоих окуем, дабы не скучать тебе одиночно.

Михаил Глинский молчал, словно в рот воды набрал, лихорадочно соображая, как избавиться от милостивой грамоты короля Сигизмунда, и, понадеявшись на то, что здесь, на дороге, его не станут обыскивать, решил: «Проглочу, улучив момент. В чем тогда меня обвинят? Догадка - это еще не доказательство. Бог даст, обойдется».

Но Бог не простер своей длани над изменником: после того как князя оковали, тайный подьячий самолично начал его обыскивать. И - о радость! Извлечена из-под подкладки калиты грамота короля Сигизмунда, который прощает ему все прошлые ошибки в знак благодарности за добрую услугу, ему оказанную.

- Ну, вот, - заговорил подьячий весело, будто сообщал окованному радостную весть, - теперь тебе, князь, один конец: плаха. А если повезет - виселица на Лобном месте Красной площади.

- Не ерничай! - обрубил подьячего Глинский. - Вези в Москву, как тебе велено. Царь, не ты, служка, самолично решит мою участь!

- Верно, князь. Уж как верно-то. Мне ли, малой сошке, определять, где тебе место, на плахе или на виселице. Мое дело доставить тебя в стольный град живым и, по возможности, здоровым.

Послав гонца второму воеводе особого полка с предупреждением, что в сельце Коханово разместились полторы тысячи шляхтичей, подьячий повез задержанных не через Оршу, а взял северней, на Юрцево, куда повелел второму воеводе выслать сотен пять детей боярских. Оттуда с надежной охраной двинулся в Красное, где располагалась ставка воеводы Булгакова-Голицы, который должен был выделить для дальнейшего сопровождения не меньше полутысячи детей боярских, а ратников из особого полка отпустить в их стан. Что ни говори, но опасаться ратников особого полка стоит: вдруг они задумают вызволить своего воеводу в благодарность за вольности, какие он допускал в полку.

До Юрцева отряд все время рысил, переходя временами даже на галоп, торопясь под защиту крупного ратного отряда. Можно, конечно, и не гнать коней, но подьячий считал, что Глинский мог условиться с гвардейцами короля о том, что если он не прибудет на встречу к определенному времени, они должны будут выступить на дорогу и спешить к Орше.

Спешность оказалась весьма кстати. Польская рать форсированным маршем двигалась к Днепру. Передовые отряды шляхетской конницы уже по дороге от Лепеля подступали к смолянам, а по Минской дороге миновали Толочин. Промедли засадный отряд, который вез задержанных, их вполне могли настигнуть разъезды передовых шляхетских отрядов.

Узнав об этом у Юрцева, где сопровождавших Глинского ждала условленная охрана из детей боярских, подменные кони и добротные повозки, подьячий перекрестился.

Тысяцкий, возглавлявший детей боярских от особого полка, упрекнул подьячего:

- Не славь всуе. Смоленск минуешь, вот тогда свершишь благодарственную молитву, а пока - вперед, не мешкая.

Если не гнать коней, до Красного - два дневных перехода, но такого времени не было предоставлено засадному отряду и детям боярским из особого полка, и потому к полуночи они были уже в стане Булгакова-Голицы.

- Денек-другой передохнете, тогда - на Смоленск, - повелел князь-воевода. - Ляхов теперь вам опасаться нет нужды. Через Днепр я их не пущу.

Подьячему очень не понравилось бахвальство воеводы и его повелительный тон, и Он твердо заявил:

- Я с переметчиком выезжаю с рассветом. Засадный отряд твой остается у тебя, дети боярские особого полка возвращаются в свой стан, передохнув денек, дальнейшую охрану - не менее тысячи - дашь ты, воевода. Отпущу ее только в Боровске.

- Эка, раскомандовался. Будто сам царь. Я определю, когда тебе выезжать и сколько дать охраны!

Молча полез подьячий за пазуху и вынул из потайного кармана грамоту, подписанную лично царем Василием Ивановичем, протянул ее Булгакову-Голице с предупреждением:

- Не доставим в целости князя-переметчика на Казенный двор, не сносить ни тебе, ни мне глупых наших голов. Повторяю еще раз: я выезжаю на рассвете в сопровождении тысячи детей боярских. Все.

Через день передовые отряды польско-литовских войск подошли к берегу Днепра и принялись разбивать свои станы напротив станов русских полков.

Константин Острожский из предательского письма знал, что хитрый и храбрый воевода Даниил Щеня основательно занемог и отправлен Василием Ивановичем в Москву, а рать царь оставил боярину Челяднину и князю Булгакову-Голице, которые должны быть в этом деле сотоварищами, но их не устраивал такой расклад: до этого Челяднин был в товарищах у Даниила Щени и поэтому объявил о своем первенстве, а Булгаков-Голица показал ему кукиш. Их несогласие окончилось тем, что, не посчитав нужным известить государя, они фактически поделили полки (по четыре каждому) и встали отдаленно друг от друга: один стан у Красного, другой - у Дубровки. Это очень облегчало предводителю польско-литовского войска осуществление предложенного князем Михаилом Глинским коварного плана.

Имея всего тридцать пять тысяч войска, Острожский не мог осилить восьмидесятитысячную русскую рать, если бы она представляла собой единый кулак, но по частям ее можно было громить. Никакого численного преимущества при такой разрозненности русское войско не имело.

Первым шагом Острожского стали обманные переговоры, которые он вел отдельно с воеводой Челядниным, отдельно с князем Булгаковым-Голицей. Предложил он заручиться клятвенными обязательствами, что русские полки не станут переправляться через Днепр и не пойдут на Минск, пока польский король и великий князь Московский не обменяются посольствами. Если они объявят о мире, рати разойдутся по домам, если согласятся продолжить войну, тогда уж кому что Бог даст. Пока же стоять на разных берегах, не трогая друг друга.

Ни Челяднин, ни Голица не послали весть Василию Ивановичу о предложении Острожского, а согласились ждать результатов переговоров царя с королем, вовсе Даже не подумав узнать, какое посольство направлено в Москву и каким путем оно двигается. Вместо этого они затеяли спор по поводу титула царя всей России, посчитав оскорблением то, что польский воевода назвал его великим князем Московским, и - оказались на крючке у Острожского. Именно на такой поворот он и рассчитывал.

Легко выиграл время Константин Острожский для сооружения двух мостов через Днепр верстах в пятнадцати вверх от стана князя Булгакова-Голицы. Один из мостов он намеревался возводить не очень скрытно, а второй - верстах в трех ниже по течению - в полнейшей тайне. Места и для первого, и для второго мостов выбрал глухие, с плотно подступающим к самым берегам лесом. А от возможных лазутчиков выставил со всех сторон заслоны.

Первый мост предназначался для переправы шляхетской конницы и пеших жолнеров, второй - для крупного огневого наряда и его защитников. На эти пушки и жолнеров, вооруженных рушницами, решено было вывести русские полки, заманив их ложным отступлением, то есть воспользоваться тем же приемом, который позволил князю Глинскому разгромить превосходящие силы крымцев под Слуцком.

Уже второй день строители наводили мосты, но, к удивлению охраны, никто их не тревожил. Неужели, терялись жолнеры в догадках, русские воеводы не знают о подготовке переправ?

Диву можно даваться, но Булгаков-Голица действительно даже не мог подумать о подобном коварстве. Спорит он с представителями Острожского по пустякам и полностью благодушествует, не посылая по берегу Днепра лазутчиков. Ну, а если главный воевода не чешется, остальным-то чего лезть поперек батьки в пекло. Так даже спокойнее: нет приказа выделять дозоры, рассылать по округе лазутчиков, нет, стало быть, и никакой заботы.

Известили же русских воевод сельчане. Когда на их полях появились ляхи, они посадили юнца на неоседланную лошадь и велели ему:

- Скачи. Скажи, ляхи, мол, полчатся, переправляясь через Днепр.

Зашевелился Булгаков-Голица, послал нескольких дазутных групп, но главным посчитал для себя постыдить Острожского за неисполнение принятого обязательства. Наивный. Посмеялись шляхтичи над посланием Булгакова-Голицы, и благо, что проводили с миром. Только после этого князь Булгаков собрал первых воевод всех четырех полков.

- Свинью нам намерен подсунуть Острожский, но мы тоже не лыком шиты, не пойдем у него на поводу, не станем передовые отряды спихивать в Днепр, обождем, пока все не переправятся. Тогда ударим. Сомнем в бараний рог. Проучим! Чтоб не повадно было подличать!

- Боярина Челяднина оповестить бы. Пусть и он готовится. А то и пособит.

- Сами управимся. Вся слава нам. Да и добыча тоже наша. По их же мосту накинемся на главные силы.

На зыбком песке радужный замысел. Почти все первые воеводы полков предлагали иное: объединить все войско, окружить переправившихся со всех сторон, чтобы мышь не выскользнула, сделав это в полной тайне, вот тогда - верный успех. Князь-воевода выслушал советы соратников вроде бы со вниманием, но остался верен своему замыслу.

- Сколько их, сколько нас? Без всякой хитрости согнем в бараний рог. Пикнуть не успеют.

Кто-то из полковых воевод на свой страх и риск все же послал вестника к боярину Челяднину, но того обидело, почему не от самого князя гонец. Челяднин не только воевод своих не собрал, чтобы сообщить им о полученной вести, но и даже для укрепления своего стана не принял никаких мер. Все продолжало идти так, как принято при долгом и вполне безопасном стоянии - ратники не в Доспехах, мечи и иное оружие вместе со щитами и кольчугами лежат в палатках, укрытые пологами.

К следующему утру лазутчики доложили князю Булгакову-Голице:

- С дюжину тысяч переправилось.

- Погодим еще чуток. Нет смысла мараться. «Чуток» растянулся на целый день. Только ночью, благо ярко светила полная луна, все четыре полка выступили на сближение с ляхами. Полковые воеводы не советовали этого делать, настаивали:

- Пусть шляхта сама подходит и нападает. Тогда сечу ловчее можно устроить.

- Нет, - упрямился князь Булгаков-Голица. - Мы опередим их, неожиданностью возьмем, она - не мне вам растолковывать - основа любой победы.

Великая наивность или великое верхоглядство. У польско-литовских полков лазутчиков больше, чем надо, они наблюдают за каждым шагом русского войска. То, что пошли русские на них ночью, только в угоду их коварному замыслу: оправдано испугом будет слабое сопротивление. Русские погонятся за убегающими в панике, ничего не заподозрив.

Все так и произошло, как Константин Острожский наметил по совету князя Михаила Глинского: жолнеры и шляхтичи - особенно прытко шляхтичи - улепетывали от русских полков, которым казалось, что вот-вот они догонят отступающих в панике и начнут крушить их, но вдруг ляхи очистили поле, резко отвернув вправо и влево, а русскую рать встретил дружный залп многих десятков пушек и нескольких сотен рушниц.

Какое-то время конники продолжали нестись сломя голову, кони их перескакивали через завалы раненых и убитых коней и всадников, но второй залп вовсе остудил пыл погони. С поля раздавались крики, стоны, ржание, проклятия ротозеям воеводам. Ляхи же, только что панически бежавшие, ударили с боков.

Вот теперь паника охватила русское войско. Не показная. Настоящая. Теперь пришел их черед бежать от врага. Однако нет у русских ратников никакого заслона, который бы встретил грудью несущихся следом шляхтичей и конных жолнеров. По мосту, который отчего-то никто не подумал разрушить, успели перемахнуть на левый берег более тысячи жолнеров с рушницами, и огонь этих рушниц встретил бегущих. Так и гнали поляки с литовцами русских ратников, безжалостно рубя их, и на плечах бегущих ворвались в тан воеводы Челяднина. Его полки тоже не смогли оказать никакого сопротивления. Гибли. Сдавались в плен.

Об этом страшном поражении, какого не было еще за сю многолетнюю войну с Польшей и Литвой, тайный Подьячий узнал от догнавшего отряд гонца, который спешил к царю Василию Ивановичу и попросил сменить его загнанного коня на более свежего.

- А какого ляда спешка?

- Позорище горькое: тысяч тридцать полегло на берегу Днепра. Не менее пленено. Воеводы Булгаков и Челяднин тоже захвачены, - со вздохом поведал гонец й, получив нового коня, поскакал дальше.

И хотя отряд, сопровождавший взятого под стражу Глинского, отъехал уже довольно далеко от Смоленска, тайный подьячий приказал двигаться еще спешней, высылать большие передовые и боковые разъезды, но особенно многочисленные - тыловые. Вскоре тысяцкий для защиты тыла поезда выделил пару сотен ратников.

Успокоился подьячий, который почти беспрестанно крестился и приговаривал: «Пронеси, Господи», только при подъезде к Боровску, когда им встретился царский гонец, теперь уже скакавший в Смоленск с повелением князю Василию Шуйскому[124] удерживать крепость до подхода помощи.

Конечно, этого гонца ждала печальная участь: поляки и литовцы уже окружили Смоленск плотным кольцом, потому ни туда, ни оттуда никто проскользнуть не мог, и гонца, который не знал потайного хода, перехватили. Однако воевода Василий Шуйский не ждал государева слова, понимая, что его невозможно получить, и, несмотря на панику, возникшую в городе после разгрома русского войска под Дубровно, не собирался сдавать крепость. Остатки от полков, оказавшихся без оружия и почти без воевод, многие из которых погибли или были пленены, значительно пополнили ряды защитников крепости, и это прибавило уверенности наместнику, что Смоленск устоит. Ко всему прочему Шуйский знал о резервных полках в Боровске и не сомневался, что царь поспешит прислать их на помощь.

Действительно, Василий Иванович так и решил поступить и, позвав брата Андрея, повелел:

- Тебе спешно скакать в Боровск и вести оттуда полки к Смоленску. Его, как я понимаю, после предательства Глинского и разгрома на берегах Днепра, непременно осадят ляхи с литвой всеми своими силами. У тебя есть опыт Рязани. Поступи точно так же. Еще будет лучше, если ударишь по ляхам в то время, как они пойдут на приступ.

- Все понял, - с достоинством ответил князь Андрей Старицкий, хотя едва скрывал радость и сдерживал слова: «Спасибо, брат», которые готовы были сорваться с языка. «Окончательно доверяет! Признал мои способности!» - ликовал он.

Вполне ясно, что Андрей Старицкий преувеличивал свои способности. Не совет бы Хабара-Симского, чем закончилась бы встреча с туменами Мухаммед-Гирея, трудно сказать. Да и теперь пойдет он торным путем, испытанным под Рязанью, подсказанным Хабаром-Симским.

- Спеши, - еще раз потребовал царь, - я верю князю Василию Шуйскому, но может статься измена. Давно ли город под моей рукой? Не отвыкли, считаю, - особенно бояре - от польской короны.

Верное предвидение. В Смоленске набирал силу заговор. Его душой, как ни удивительно, стал православный епископ Варсонофий. Он послал своего племянника, тоже служителя православной церкви, в стан Константина Острожского с уведомлением, что если тот подойдет к городу без промедления, ему вынесут ключи.

Предательский расчет на то, что никто не заподозрит в крамольных делах православного священника, оправдался: никто и не остановил коварного посланца, и он спокойно передал весть о заговоре Острожскому. В спешном порядке всего с тысячью всадников тот подступил к Смоленску, особенно не озаботившись его осадой, и просто-напросто ждал, когда откроются ворота крепости.

Напрасно ждал польский воевода. О заговоре в городе наместник уже знал. Сообщили о нем Шуйскому люди князя Михаила Глинского, из которых не все возвратились на службу к своему господину, а с его согласия остались в Смоленске, ибо основательно в нем обжились. Они еще не знали об аресте Глинского, но если бы даже знали, вряд ли поступили иначе: поскольку были не только добрыми слугами князя, но и патриотами России.

Всю ночь шли в городе аресты, а когда всех заговорщиков свезли во дворец наместника, Шуйский собрал совет:

- Как поступим с предателями, изменившими присяге?

- Казнить на площади у соборной церкви. А епископа поставить на паперти под доброй охраной, пусть взирает на сотворенное его грязными руками.

- Верное слово. Пусть полюбуются горожане, узнают, что ждет каждого, отступившего от присяги царю всей России.

- А не лучше ли на стенах? Пусть ляхи тоже увидят, может, тогда дойдет до них главное: город ворот не откроет.

Именно этот совет лег на душу советника, и он твердо заявил:

- Так и поступим, - а подумав, добавил: - Считаю полезным все, чем одарил бояр (а в заговоре участвовали почти все бояре) наш государь, пусть сами унесут с собой.

Заулыбались собранные на совет, представив ошеломляющее зрелище. А наместник завершил свое распоряжение:

- К исходу ночи вздернуть заговорщиков. Всех, кроме епископа. Пусть государь с митрополитом решают его судьбу. Вешать на таком расстоянии друг от друга, чтоб на всю стену хватило.

Воевода Константин Острожский, проснувшись на рассвете, откинул полог своего великолепного шатра, спокойно перешагнул его порог, уверенный, что миновала последняя ночь, проведенная им в шатре. Сегодня город откроет ворота и устроит ему, любимцу Сигизмунда, пышный прием, отведет ему покои в древнем дворце великого князя Мономаха. Глянул Острожский на крепостную стену и обалдел: по всей ее длине, сколько видел глаз, на равных промежутках друг от друга торчали виселицы, на которых болтались смоленские бояре в собольих шубах, в бархатных кафтанах, шитых золотом, серебром и жемчугом, а на груди почти каждого висели золотые блюда, золотые и серебряные кубки, связки собольих и лисьих шкур. Ёкнуло сердце у Константина Острожского, повидавшего много на своем воеводском веку, но подобного еще не встречавшего.

«Утер князь Шуйский мне нос, - признался он себе, но тут же с самодовольной гордостью человека, не знавшего поражений в сечах, пригрозил: - Ничего! Поглядим, кто восторжествует последним!»

Поскакали гонцы воеводы Острожского с приказом спешить к Смоленску всем, вплоть до самого малого шляхетского отряда, везти с собой все имеющиеся пушки и весь огневой запас. Сроки Константин Острожский установил предельно короткие, ибо опасался возможных вылазок, а у него под рукой войска - кот наплакал.

Как ни крути, быстрей быстрого не получится. Почти неделя миновала, пока под Смоленском собралось польско-литовское войско. Но вся эта спешка, вся подготовка к приступу не иначе, как шаг высокомерия, а к тому же |и переоценка своих возможностей. У поляков не было таких громобойных пушек, какие имелись у русских, осаждавших прежде Смоленск, да и войска у Острожного набралось всего сорок тысяч. Забыл он, что вряд ли удалось бы взять Смоленск русской рати, не подними князь Глинский в городе бунт. На что рассчитывал Константин Острожский, совершенно не понятно. На свой 'полководческий талант? На ратное везение? Да, в плевых сечах он побеждал даже меньшим числом. Но там иная тактика, там можно изловчиться и победить врага хитрым маневром, а крепость есть крепость. Тактика здесь почти у всех одна: круши стены, разбивай ворота или лезь на стены, не жалея головы. Ничего нового за многие столетия не придумано, не предложил ничего нового и Острожский. Не имея дальнобойных крепкоствольных пушек, он возложил все надежды на туры, но едва туры вырастали под стенами и готовились принять на свои площадки пушки, как крупные ночные вылазки, сбивая заслоны, растаскивали их по бревнышку.

Таяло и польское войско в коротких, но яростных ночных сшибках. Заметно таяло.

Конечно, не без потерь проходили вылазки и для защитников Смоленска, они, однако, не несли большого Ущерба, ибо терялось малое от множества ради великого дела.

Испытав все, что мог, Острожский решился на хитрый шаг - на ночной приступ, который должен был начаться во второй половине ночи.

Готовя штурм, Острожский вовсе не опасался, что к осажденным может подойти какая-либо помощь, ведь он в пух и прах разгромил восьмидесятитысячное войско, малая часть которого без оружия и доспехов укрылась в Смоленске. Не встанет с колен русское воинство, нет у Василия Ивановича людей, чтобы ополчить какую-нибудь рать, способную нанести удар польской. Но ошибался Острожский, и ошибка его станет роковой для польского войска, собранного под Смоленском.

Русские полки из Боровска подошли почти вплотную к осадившим крепость и затаились в их тылу в лесных дебрях. Таким образом, польско-литовское войско практически было уже отрезано от своей земли. Князь Андрей Старицкий приказал воеводам окружить полки плотными заслонами:

- Чтоб ни к нам, ни от нас, ни одна живая душа не смогла проникнуть. Не слать и лазутчиков от полков. Не дай Бог перехватят. Я самолично стану высылать разведчиков. Остальным сидеть тише мышей по своим норам. Надобно это, чтобы ляхи нас не обнаружили и чтобы мы могли определить по пушечной стрельбе как ляшских пушек, так и со стен Смоленска, когда приступ начнется.

Прозевал бы Андрей Старицкий начало штурма, не окажись счастливцем один из лазутчиков. Укрывшись в ернике, наблюдал он за станом шляхетского полка. Все вроде бы было тихо мирно, и только к исходу дня на дороге показался длинный обоз. На повозках - бочки, коровьи и овечьи туши, еще не обветренные. Возница и жолнер, сидевшие на передней повозке, вели вялый разговор.

- Думаю, есть ли мозги у панов-воевод, если они хотят напоить нас перед боем.

- Скорее твоя голова пустая, - возразил жолнер. - Разве с чарки вина опьянеешь? Согреет лишь она. Ночи-то уже зябкие.

- Иль дня для того, чтобы крепость взять, не хватит? День-то пока еще не с куриный шажок.

- Днем не одолеть стен. Ночью - иное дело. Тихо-тихо. Пока русские пробудятся да разберут, что к чему, мы - на стенах. Ловко придумал наш пан-воевода. Очень ловко.

Лазутчик едва дождался, когда проедет длинный обоз, и сразу же во всю прыть - к воеводе князю Андрею Ивановичу. Выслушав лазутчика, тот начал рассуждать вслух:

- Сегодняшней ночью или завтрашней? Нужно, навострив ушки, приготовить полки, возможно, действовать придется уже сегодня.

Велел ближнему своему слуге скликать срочно первых воевод всех полков и, когда они собрались, без промедления объявил:

- Воевода польской рати намерен идти на приступ ночью. Поразмышляйте, воеводы, над этим. Он рассчитывает на внезапность, вам же следует определить наши меры. Вот я и позвал вас, чтобы послушать ваши предложения.

- Размышлять, конечно, нужно, но перво-наперво необходимо оповестить князя Шуйского, - заговорил воевода Передового полка. - Я знаю потайной ход, лично провожу самого надежного стремянного. Вместе с ним и ворочусь в полк.

- Рискованно открывать потайной ход. С тобой не будет охраны?

- Нет. Никого не возьму. Я и стремянный. Верю я ему как себе.

- А если ляхи и тебя, и его перехватят?

- Риск есть. Но не простим мы себе, если не известим наших.

- Ладно, действуй, - сказал князь Старицкий и обратился к остальным воеводам: - Кто еще намерен сказать слово?

Поднявшись и поклонившись поясно, заговорил воевода полка Левой руки:

- Особенно-то гадать нечего: ударить, когда ляхи подойдут к стенам да по лестницам полезут. А мы - им на спины. Знатно!

- Вроде бы на самом деле знатно, да не совсем гоже. Ляхи при оружии, в доспехах, готовые драться, тут же на нас повернут. Надо бы иначе, с хитрецой. Так же, как ты, князь, поступил под Рязанью. Ляхи приступом города не возьмут, тут и гадать нечего. Потеряют не одну сотню, а то и тысячу под стенами и отползут с рассветом зализывать раны. Вот тут подоспеет наш черед. Навалимся, да не все скопом: зачин Передовому, а за ним поочередно все остальные. На опохмелку ляхам наши мечи и шестоперы.

Против такого предложения никто не возразил, однако возник вопрос: что делать, если ляхи перехватят воеводу Передового полка и его стремянного? Тогда хочешь или нет, а придется вмешиваться, иначе все может обернуться бедой.

- Поступим так: станем готовиться и к тому, и другому повороту событий. Окончательное решение примем после возвращения вестника из крепости.

Поход в крепость прошел удачно, и воеводы собрались вновь, чтобы обсудить детали предстоящего на рассвете боя. Обговаривали способы надежной связи, решали, нужно ли возиться с пушками и нужны ли рушницы, идти ли с барабанным боем или без него, тихо выпластывать из леса - словно привидения - полк за полком, полк за полком.

- Лучше идти тихо. Перехватим хитрость Острожского. Согласен я и с поочередностью ввода полков, - объединив все предложения, подвел итог князь Старицкий, - пушки, не беря с собой, изготовить для стрельбы, и стрельцов с рушницами всех оставить в станах. Если придется отступать, чтобы они встретили ляхов и остудили их пыл.

- Они, голову даю на отрез, сами побегут.

- Не швыряйся своей головой, - упрекнул соратника воевода полка Правой руки. - И не гопай, не прыгнувши.

- Верное слово, - поддержал князь Андрей разумную осторожность мудрого воеводы, - иль забыли слова: не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати.

Теперь оставалось одно - ждать. Еще с вечера Андрей Старицкий послал целую дюжину лазутчиков к польско-литовским станам, но они пока помалкивали. Только к полуночи от всех поступили донесения:

- Готовятся к штурму. Похоже, после полуночи пойдут.

Пошел тотчас приказ всем полкам: к рассвету выдвигаться на опушку, изготовившись к бою.

В полной тишине подступили шляхтичи и жолнеры к крепостной стене Смоленска. Со всех сторон. Приставляли лестницы, стараясь не громыхать ими. Казалось, город ничего не слышит, не подозревает о смертельной опасности, и это еще больше вдохновляло ляхов, делало их еще более осторожными.

Вот уже первые храбрецы, даже не заботясь о щитах, начали подниматься вверх, и тут спящие стены ожили: на головы храбрецов полился кипяток (смолу защитники Смоленска не стали плавить, ибо запах кипящей смолы разносится далеко окрест), полетели камни, багры и ухваты отталкивали от стен лестницы, которые падали, стряхивая с себя взбиравшихся, будто переспелые желуди. В завершение всего зачастили рушницы, забухали пушки.

Приступ, однако, захлебнулся не вдруг: смелы и упрямы шляхтичи. То там, то здесь на верху стен скрещивались мечи, палаши и сабли, а в надвратную вежу[125]Новгородских ворот даже прорвалось десятка два жолнеров и шляхтичей. Вроде бы успех неминуем, но этого не произошло. Пути со стены, спуск вниз защитники города заблокировали, и польские ратники оказались в западне.

Начало рассветать. Огонь рушниц и крепостных пушек стал прицельней, весьма заметно пропалывая ряды наступающих. Константин Острожский повелел дать отбой. Отхлынула от стен рать, огорченная неуспехом. Улетучились мечты о богатой добыче, навалилась усталость. Многие, особенно жолнеры, распластались на земле, и тут из леса привидениями начали выскальзывать русские мечебитцы. Сотни! Тысячи! Десятки тысяч! Страх охватил суеверных литовцев и даже ляхов: неужели поднялись из братских могил посеченные на берегах Днепра у Дубровно? А из леса все шли и шли новые ряды воинов. Твердо. Прямо на станы.

У кого под рукой оказался конь, тот моментально вскакивал в седло, но не для того, чтобы грудью встретить выходивших из леса русских ратников, а чтобы пуститься наутек.

Через считанные мгновения польско-литовская рать раскололась надвое: одни воины в панике бежали, другие, побросав оружие, повалились на землю и, закрыв голову руками, шептали: «Чур! Чур меня!»

Пленных быстро собрали в кучи, за уносившимися в панике устремились конные дети боярские. Догоняя, секли безжалостно, мстя за погибших под Красным и Дубровно. Даже тех не щадили, кто запоздало поднимал руки. Крохи остались от сильного войска. Можно бы смело идти на Минск и даже далее него, что и предлагали сделать почти все воеводы полков, но князь Андрей Старицкий не стал самовольничать, имея приказ царя-брата не углубляться за Днепр.

- Перегодим год-другой. Много ратников потеряно. Да и Крым с Астраханью хвосты поднимают. Не управиться нам сразу на двух сторонах. Если сохраним Смоленск, скажем - слава Богу. Имея ключ от Заднепровья в своих руках, станем упрямей возвращать отчины и дедины.

Не забыл это наставление Андрей Иванович, оттого, распорядившись добычей, повел свои полки в Боровск, откуда, по слову царя, ратников отпускали с весьма хорошим жалованьем и доброй добычей по домам. Сам же князь, с согласия царя, решил провести зиму в Верее, позвав туда и семью.

Андрей Иванович не испытывал большого желания зимовать в отдаленной вотчине, но он не хотел именно теперь оказаться в Кремле, ибо там не миновать разговора с Василием Ивановичем о предательстве князя Глинского, и тогда он мог, не сдержавшись, высказать свое отношение к случившемуся. Андрей Старицкий не винил во всем князя, хотя вроде бы по его милости погибло столько добрых ратников, а судил иначе: вовсе безвинного Глинского оскорбили грубым недоверием и он жаждал отмщения.

Не вина Глинского в страшном разгроме русского "войска, хотя от нее не открестишься, более всего виновны в нем сами главные воеводы Челяднин и Булгаков-Голица. Своими раздорами погубили они подчиненные им полки, и сами оказались в плену, сидеть им теперь в польских темницах до самой смерти, ибо наверняка Василий Иванович даже не подумает выкупить бездарных воевод.

А Глинский? Пройдет время, Василий Иванович поймет свою ошибку и, выпустив князя, снова приблизит к себе. Но сейчас вступаться за Глинского очень опасно: сам вполне можешь оказаться в опале. Вот главная причина выбора места коротания зимы.

Увы, оказаться совсем в стороне от дела Михаила Глинского Андрею Ивановичу не удалось. Всего пару недель минуло, как в Верею приехала княгиня Ефросиния с сыном Владимиром, который заметно подрос и окреп. Полетели радостные, наполненные семейным счастьем дни. Особенно приятно было Андрею Ивановичу каждый божий день заниматься с сыном, учить того ратному делу, для чего мастеровые даже выковали меч для детской руки, щит и копье. Часто и княгиня приходила смотреть на ратные забавы отца с сыном, гордясь ловкостью любимого мужа и не менее любимого своего первенца-наследника престола. В эти минуты она тешила свое воображение радужностью будущего.

Вот в эту саму семейную ладность ворвалась непогода: нежданно-негаданно в княжеский дворец приехала племянница Михаила Глинского, княжна Елена.

Княгиня Ефросиния насторожилась: слишком броской красоты гостья. Пышные, слегка волнистые черные волосы, не скрытые кокошником, подчеркивали приятность чистой белизны личика, румянец щек и яркость губ. Черты лица удивительно ладные, которые, казалось, были выточены мастером с великой любовью. Но более всего притягивали откровенной смелостью, почти озорством карие глаза с едва уловимой затаенной грустью. А стан? Стройность невероятная, подчеркнутая скроенным по фигуре платьем, необычным для русской женщины.

И все же, несмотря на возникшую настороженную неприязнь, княгиня (она даже себе не отдавала отчета, что опасается, как бы муж не положил на гостью глаз) с почти естественным радушием принимала ее, отведя ей лучшую опочивальню, светелку и сенных девушек, и даже не стала расспрашивать, какая нужда привела Елену во дворец царева брата.

«Сама расскажет. Не иначе, о дяде похлопочет», - решила княгиня.

Супруг ее вернулся под вечер с рыбного лова. Уставший. Вместе с дружинниками князь неводил дальнее лесное озеро, стараясь не ударить в грязь лицом, а действовать ловчее своих воев. Это ему удавалось с большим трудом, но всем казалось, что заводит он невод играючи, поэтому во время дневной трапезы его хвалили, и князь с достоинством принимал похвалу.

- Славно наловили разнорыбицы, - сказал он княгине, вышедшей его встречать на крыльцо.

- У нас гость, - не обращая внимания на похвальбу мужа, известила она его, - вернее, гостья. Похоже, по твою душу.

- Кто такая?

- Племянница князя Михаила Глинского.

На том и закончился разговор при дворне, остальное доскажется в палате княжеской, в полном уединении.

- Красивая, бестия. Заворожит тебя. Поддашься ее чарам. Откликнешься на ее мольбы себе во вред.

- Пустое, Ефросиньюшка, пустое. Не о чарах речь. Она за дядю станет просить, не иначе, а я-то в ощипе окажусь. Мне жаль князя Глинского. Он виновен, но без вины. Оскорбленная честь взыграла, вот и пошел на предательство. Хотя какое предательство. Его полное право служить по своему выбору. Все так, но не пойдешь же поперек воли Василия Ивановича. Возьмет и опалит.

- Нет-нет. Не допусти такого, ради сына нашего прошу, ради наследника престола.

- Но что я скажу просительнице?

- А ты поезжай на охоту. Теперь же поезжай. А я скажу, что в Старицу, мол, подался по весьма срочному делу. Через пару дней провожу ее обратно в Москву, к отцу ее.

- Не дело говоришь. Лучше чистосердечный разговор, чем обман. Он всегда может раскрыться. Тогда как в глаза смотреть?

Не прав был Андрей Старицкий: ему бы для своей пользы слукавить, чем говорить правду в глаза, но поймет он это, когда уж станет поздно.

Утром он сам пошел в светлицу к гостье, спросил, поклонившись в приветствии:

- За дядю приехала просить?

- Да. Мне о тебе, князь, дядя много рассказывал считая своим другом. Очень, как он говорил, близким. Надеюсь, то, что дядя теперь в опале, не изменило вашей взаимной приязни.

- Не могу ничего сейчас сказать об отношении ко мне твоего дяди, а мое не изменилось.

- Вот и пособи попавшему в опалу.

Столько искренней печали было в глазах Елены Глинской, столько умоляющей нежности, что князь едва не ответил согласием. С трудом пересилив себя ради своего благополучия, ради благополучия сына-наследника престола, он ответил со вздохом:

- Рад бы в рай, да грехи не пускают. Не одолеть мне гнева царя Василия Ивановича. А стану назойливо канючить, сам окажусь в опале.

- Стало быть, приязнь по боку?

Упрек справедливый, от которого нет смысла открещиваться, остается одно - дать совет.

- Подскажи отцу, пусть челом ударит государю.

- Он хуже тебя трусит. Ждет со дня на день, когда его под стражу возьмут, хотя какого ляда его оковывать. Тише воды, ниже травы живет.

- Не суди так строго отца. Все мы под Богом ходим. - И вдруг, словно кто-то подсказал князю выход из положения: - А ты сама. С тебя какой спрос? Хлопочешь за любимого дядю. Не обвинят же тебя в пособничестве изменнику.

Роковым оказался совет.

Несколько раз отказывался Василий Иванович принять с челобитием племянницу заточенного Михаила Глинского Елену, но она продолжала добиваться своего, все более и более обрастая поклонниками. Особенно рьяно помогал ей князь Овчина-Телепнев[126], думный боярин, молодой летами и пригожий внешностью. Поговаривали, будто положил он глаз на княжну Елену, и та отвечает ему благосклонностью. Что ж, дело молодое, житейское. Всех бояр и дворян удивляло одно: княжна Елена не проводила дни в кругу сенных девушек за вязанием кружев или вышиванием, в ожидании сватов, а могла, не пряча волосы под кокошник, появляться на людях без сопровождавших ее и даже - о ужас! - встречаться свободно с князем Телепневым, как со своим братом или отцом, беседовала с ним, не стесняясь осуждения.

Князь Овчина-Телепнев, поначалу робевший при таких необычных встречах, нарушающих вековые устои, постепенно привык к ним и тоже перестал обращать внимание на косые взгляды придворных и даже думных бояр, на их презрительные плевки себе под ноги. Когда же княжна попросила его о помощи, он дал ей слово, что расшибется в доску, но добьется, чтобы царь допустил ее к себе. Однако он не пошел со своим словом к царю - о его хлопотах Василий Иванович даже не догадывался - князь принялся исподволь склонять на свою сторону царева духовника и особенно митрополита Даниила[127]. В конце концов, это привело к успеху.

И вот княжна Елена оказалась в малом тронном зале. Василий Иванович восседал на троне, будто принимал не мало влиятельную княжну, а посольство иноземное. За троном стояли белоснежные рынды с серебряными топориками на плечах, на лавках у стен расположилось несколько дюжин бояр и дворян.

Не оробела Елена от такого приема, поклонилась Василию Ивановичу в пояс, и когда княжна распрямилась, неспрятанные под кокошник волосы обрамили ее Прекрасное личико, что невольно приковало взор Василия Ивановича, и она обволокла государя нежно-озорным взглядом, вовсе не напяливая на лицо маску тоскливой грусти.

Василий Иванович обомлел. Он старательно делал вид, что внимательно слушает просительницу, нолишь слышал ее мягкий грудной голос, вовсе не улавливая смысл ее слов; видел ее озорной завораживающий взгляд, ее пышные слегка волнистые волосы, ниспадающие на плечи, словно бармина, ловко сплетенная, приятный румянец щек и яркость губ маленького ротика.

Ответил Василий Иванович на просьбу княжны решительным отказом. Он не мог простить измены и вовсе не осуждал себя за нанесенную князю Глинскому обиду, за открытый обман. Он, государь, действовал в интересах державных, а Глинский же изменил державе, радеть за которую присягал крестоцелованием.

Потухли глазки княжны, взволновавшие царя своей озорной открытостью, глубокая тоска увиделась Василию Ивановичу в них. Княжна, поклонившись вроде бы нехотя, все так же частошажно, только без прежней бодрости, с какой вошла, покинула малый тронный зал.

Отпустил царь бояр и рынд, сам же остался сидеть на малом троне в какой-то приятной истоме, прежде никогда не испытанной. Он ни о чем не думал, лишь видел перед собой потухший взор красавицы княжны. Хмыкнул наконец: «Седина в бороду, бес в ребро».

Двадцать лет он, как ему казалось, наслаждался любовью Соломонии. Вот почти такой же, как княжна Елена, она была двадцать лет назад, только полней немного, но все равно стройная, яркогубая, пышноволосая, только не черная, а светлая, да и глаза у Соломонии бездонно голубые с легкой поволокой. Продолжал бы он и нынче жить ее ласками, ни о чем не думая, но вот недолга - бесплодна супруга. Ему давно советовали развестись с ней, но он никак не решался на это, далее нашел выход, женив брата Андрея, определил его сына в наследники престола, хотя до времени умалчивал об этом, не объявлял всенародно, как в свое время сделал отец Иван Великий, при жизни своей венчавший на царство внука Дмитрия. Жизнь, однако, заставила отца изменить свое решение, а Дмитрий, венчанный на царство, оказался лишним и окончил свою несчастную жизнь в заточении. Подобного Василий Иванович не хотел, поэтому не торопился с объявлением наследника, оправдывая неспешность тем, что жизнь может все круто изменить, и тогда безвинный княжич Владимир может оказаться под ударом.

С Соломонией он, верно, разводиться не собирался, он любил ее все эти двадцать лет. Однако после встречи с княжной Еленой Глинской Василий Иванович подсмотрел на жену иными глазами. Не скрывал рыхлой полноты ее сарафан камковый, весь в самоцветах, выступающий живот подтягивал вверх полу, и казалось, что то ли сарафан нелепо скроен, то ли Соломония беременна и скоро родит сына-наследника. Увы, это был обман.

А лицо? Белила и румяна его покрывают толстенным слоем. То ли дело у Елены: чистое, привлекательное своей нежностью, естественным румянцем, природной яркостью губ. «Й все же не менять же одну на другую, хотя и юную, прелестную?»

И в самом деле, никогда государственная выгода не может оправдать потакания сердцу; нравственность, она не только для подданных, но и для государей, которые должны вести себя так, чтобы быть примером для всего люда, чтобы деяния их стали непреложным законом для всех подданных. Но зов сердца - сильней разума. Шли дни, а образ княжны Елены, потускневший в тоске ее взгляд сопровождали Василия Ивановича неотступно. И чем больше проходило времени, тем сильнее он чувствовал влечение к юной красавице, тем настойчивей росло желание хотя бы увидеть ее.

В конце концов, он не выдержал и исповедался своему духовнику.

- Наваждение какое-то. Что делать мне? Духовник не посоветовал ничего, лишь сказал:

- Царица бесплодна. У тебя нет наследника. Принято же трон оставлять своему сыну.

Остался у Василия Ивановича после этих слов душевный непокой. Он решил исповедоваться у митрополита Даниила и, рассказав тому о своих терзаниях, задал тот же вопрос, что и своему духовнику:

- Что мне делать? Как избавиться от наваждения?

- Никак, - ответил совершенно спокойно митрополит. - Не выступай против своей судьбы. Соломония бесплодна. Постриги ее в монахини, а возьми в жены ту, какая тебе по сердцу. Елена, хотя и воспитана латынянами, православие блюдет исправно. Она, как мне известно, добрая прихожанка. И щедрая. Особенно часто стала посещать божьи храмы, где истово молится после ареста ее дяди.

Нисколько не удивило Василия Ивановича, что митрополит так много знает о княжне Глинской: на то он й митрополит. Благословение же на развод поистине оказалось неожиданным.

Митрополит поняв, видимо, состояние исповедавшегося государя, провожая его, пояснил:

- Да, мое благословение вопреки церковным канонам, но оно для выгоды державной. И тебе надлежит, по моему разумению, мыслить державно, поступать так, чтобы все ложилось на алтарь отчины твоей.

Еще пару недель мучился Василий Иванович, не решаясь послушаться совета митрополита, но стоило царю остаться одному, как тут же виделись ему глаза княжны Елены, отчего сердце царя сжималось от боли. Он представлял, будто наяву, юное лицо Елены, обрамленное пышными волосами, до которого так и хотелось ласково дотронуться. Но разве видение погладишь? Иногда появлялась она перед ним вся, привлекая его жадный взор гибкостью стана, приятными на глаза персями. И пришло время, когда ему надоело мучиться, и он сдался. Перестал противиться естеству, оправдываясь интересами государственными. Начал действовать. Перво-наперво он позвал тайного дьяка и спросил без обиняков:

- Хочу обвенчаться с княжной Еленой Глинской. Что скажешь о ней?

- Пока - ничего. Дай, государь, времени пару недель.

- Многовато. Через неделю жду с докладом. Хитрил тайный дьяк. Он знал все. Получив повеление взять под свое око князя Михаила Глинского, он не обошел вниманием и его братьев. Те вели себя тише воды, ниже травы, а вот поведение сына князя Василия и его дочери Елены явно беспокоило тайного дьяка. Они особенно княжна Елена - вполне могли стать соучастниками всех дядиных дел. У нее нет никакого уважения к девичьей скромности, о гордости девичьей вообще речи нет. Без зазрения совести сама подходила к мужчине, не важно, преклонных он лет боярин, муж ли зрелый или юный летами княжич - ей все едино, нужно ей, она подойдет и заговорит. Сильно отличается ее поведение от привычного. Но это, как понимал дьяк, идет от латынянства. Хотя он не мог оценивать поведение княжны Елены как нравственное, крамолы пока не усматривал. Вот только частые встречи с молодым князем Овчиной-Телепневым настораживали дьяка, но и здесь какая крамола? Дело-то молодое, тянутся друг к другу юные сердца девы-красы и пригожего мужа. «Засылал бы сватов и - делу конец, - осуждал Овчину-Телепнева тайный дьяк. - Чего на людях шашниться?»

Не выложил всего этого тайный дьяк Василию Ивановичу, набивая себе цену, только на самую малость приоткрылся:

- Мне, конечно, кое-что известно, но необходимо перепроверить, чтоб лжи никакой не вкралось.

- Перепроверяй, но не дольше недели.

На день раньше оговоренного срока попросил тайный дьяк у государя встречи, и тот, как всегда, не стал ее оттягивать.

- Излагай, око мое и уши мои.

- Доклад простой: латынянка, она и есть латынянка.

- Она крепка в православие. Она - добрая прихожанка.

- Вроде оно так и есть, но стоит ли забывать, что росла она среди латынян. И то, что впитала с молоком матери, нисколько не меняет, приехав в Россию.

- То - ладно. Чиста ли?

- Ничего осудительного не скажу. Чиста. Смелая. Игривая. Но через чура[128] не перешагивает. Князь Овчина-Телепнев на нее глаз положил, она тоже к нему вроде бы тянется, встречаются они не редко, но только на людях. Наедине - ни разу.

Посерел князь лицом. Насупился.

- Ты вот что, скажи Овчине, чтоб отстал. Шепни ему, вроде бы тайну открываешь, что царь, мол, намерен княжну Елену взять в жены. - Помолчав немного, добавил еще строже: - Не остепенится, постригу в монахи и - на Валаам.

Тайный дьяк в тот же день подошел к Овчине-Телепневу и попросил его как бы между делом:

- Заглянул бы ты, князь, в мою избушку, что на отшибе. Есть доверительный разговор.

- Если есть, приду. Я завсегда готов.

Разговор вышел короткий, но весьма ошеломивший князя. Он действительно имел серьезные намерения по отношению к княжне Елене, прикипев к ней сердцем. И вот - наотмашь по темечку. Ответил, однако, без возражения, односложно:

- Понятно.

И все же не мог он вот так, безмолвно, расстаться со своим счастьем, со своей любовью, хотя не видел никакого выхода, даже малого просвета. Совершенно не грела его мысль о том, что ему придется в случае неповиновения монашествовать до конца жизни на далеком острове, где и монастыря-то порядочного нет. Только ум влюбленного изворотлив. Надумал юный князь откровенно поговорить с княжной Еленой, которая, любя его, откажет сватам Василия Ивановича.

Наивней некуда. Елена, выслушав исповедь Овчины-Телепнева, даже думать не стала об отказе царевым сватам, вспыхнула гордой радостью:

- Царица! Дядю вызволю! Брату путь открою! Отцу почет!

- Зачахну я без тебя с тоски. Люба ты мне. Словами невыразима моя любовь к тебе.

- И ты мне люб. Днем и ночью мечтаю о тебе, но против счастливой судьбы не поступлю. Покорюсь ей. А ты не кручинься. Став царицей, найду способ миловаться с тобой. Василий-то Иванович не молод годами, у нас же с тобой долгая жизнь впереди. Верь слову моему, любимый. Не теряй надежды. Глядишь, Господь смилостивится, и станем мы с тобой править великой Россией.

Эка куда замахнулась!

- А если умыкну тебя? - спросил князь, уже понимая, каким будет ответ.

- И куда мы денемся?

- В Польшу, в ваше родовое имение.

- В глушь? Нет. Повторяю: ты не будешь забыт никогда. Влюбленная женщина, особенно царица, может многое.

Так они и расстались, питая надежду на будущее счастье.

Кто-то из троих - Елена ли, Овчина или тайный дьяк - проговорился о намерении царя, и двор зашушукался, веря и не веря своим ушам. Двадцать лет прожито с царицей Соломонией и - на тебе. Вон ее, добродетельную, из сердца и из Кремля.

Дошли эти слухи и до братьев Василия Ивановича. Юрий взбесился и начал подговаривать Дмитрия с Андреем, объединившись, выступить против Василия, если тот и вправду собрался развестись с Соломонией.

- Особенно тебе, Андрей, сподручно ли помалкивать? Прикинь: после кончины Василия кто-то из нас, если будем живы, наследует престол. А дальше? Ни у меня, ни у Дмитрия нет детей, да и впереди нам ничего не светит. Стало быть, после нас твоему сыну царствовать. Больше некому. А если, не дай Бог, Елена родит от Василия сына, тогда как? Все может прахом пойти!

- Семь раз нужно отмерить, прежде чем резать, - ответил Андрей Старицкий. - Дай время подумать. К тому же слух - это еще не царское слово. Сам спрошу Василия.

- Ты, как всегда, хочешь в сторонке постоять. Поверь мне, станешь кусать локти. Наступит такое время. Подумай теперь, чтоб не припоздниться. А к царю сходи, - сказал Юрий Иванович и с плохо скрываемой насмешкой зло добавил: - Поклонись земным поклоном, аки служка, может, удостоит он тебя искренним ответом.

Осерчав, ушли братья Юрий с Дмитрием, отказавшись даже потрапезничать. Понял Андрей Иванович, что они не станут сидеть сложа руки, поэтому посчитал, что надо непременно объясниться с Василием Ивановичем. Не утаил он и от Ефросиний ни разговора с братьями, ни своего намерения начистоту поговорить с братом-царем, услышал успокаивающее:

- Тебе-то какая нужда беспокоиться? Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. От Елены Глинской у Василия тоже не будет наследника. Царь ведь сам бесплоден, - спокойно ответила супруга и посоветовала: - Сейчас твое дело всеми силами избегать недовольства Василия Ивановича. Так что, если желаешь поговорить с ним, - поговори, только ни в коем случае не перечь.

- Полагаю, о разговоре с братьями стоит известить.

- Но не говори обо всем, как на исповеди. Мол, недовольство высказывали. Этого вполне достаточно братцу твоему царствующему. Умолчать же - ни в коем разе. Он за вами, за братьями, определенно имеет пригляд.

- Не без этого.

- В одном хочу тебя насторожить: среди боярынь и княгинь, да и дворянских жен идет молва, будто у Елены Глинской с Овчиной шашни. Не нагуляла бы от него?

- Ну, это уж - слишком. Будет порченой, на второе же утро Василий Иванович спровадит княжну в монастырь. А став царицей, не посмеет, побоится кары мужниной. Для нее тогда самое малое - монастырь, а для князя Овчины-Телепнева - казнь.

- Побоится, говоришь. Женщина, если что в голову возьмет, на все способна, любым путем своего добьется. Утешит свое желание, ничего не устрашившись. Ты это знай и будь повнимательней к латынянке. Она нравов тамошних, а не наших. Я тоже не упущу из вида. Нам важно, чтобы Василий Иванович сразу же узнал, если она продолжит вожжаться с князем Овчиной. Пока же потакай брату, пусть что он решит, то и делает.

После такого вот разговора с женой Андрей Старицкий повел разговор с царем-братом совершенно с иным настроением. Сказать, впрочем, что разговор братьев был взаимным советом, стало быть, слукавить. Это была скорее исповедь старшего брата, распахнувшего сердце перед младшим, который только поддакивал, а если советовал, то не существенное.

- Дошли ли до тебя слухи о моем намерении? - спросил брата Василий Иванович.

- Конечно. Как же иначе?

- От кого?

- Братья приезжали ко мне.

- Ишь ты! Небось уговаривали взбунтоваться?

- Недовольство высказывали, - уклончиво ответил Андрей Старицкий, - мол, добродетельную христианку меняет на латынянку.

- Елена крещена в православии!

- И я им то же сказал. Разобиделись. Покинули хоромы, отказавшись от трапезы со мной.

- Стало быть, поддерживаешь меня?

- Ты - старший брат. Отец нам троим. Так я считаю. Так извечно было. А воля отца - святая воля.

Словеса. Ты ответь не виляя, принимаешь ли сердцем и разумом развод мой с Соломонией?

Да. Принимаю. В одном сомнение, уйдет ли она по доброй воле в монастырь, а если и уйдет, тебе тогда тоже - постриг. Благословит ли митрополит нарушение канона и продолжение твоего царствования?

- Уже благословил. Сказал твердо свое слово.

- Тогда - с Богом. Я всей душой с тобою.

- Спасибо, братишка мой любимый. Мало нынче кто говорит мне такие слова. Даже многие священнослужители, вопреки благословению митрополита Даниила, подняли лай. Особенно строптивится пустынник-инок Вассиан[129].

- Стоит ли обращать на него внимание? Он на тебя злобой и прежде кипел, и причина того злобства тебе хорошо известна.

- Еще бы. Неволей я его постриг, чтобы не стоял горой за Дмитрия, племянника нашего, которого отец наш, Иван Великий, не подумавши хорошенько, венчал на царство. Не переиначил же. А в силе - последняя воля завещателя.

- Да ему-то что до права? Ему, сыну князя Патрикеева, не очень уютно в келье, вот и злобится.

- Оно бы так, да Вассиан уважаем. С его голоса тявкают и другие. Всех в Соловки да на Белоозеро не спровадишь.

- А я все же советую тебе: не обращай на это внимания.

- Легко у тебя все, братишка. Князья да бояре тоже не все согласны. Верхнеокские побаиваются, что княжна Елена, став царицей, уговорит меня вернуть их под руку Сигизмунда. Открыто они не выступают даже на Думе, но меж собой разговоры такие ведут. Тайный дьяк меня не единожды извещал. Открыто против моего желания выступают только князья Шуйские. А их не один десяток. Знатные. Богатые. Их голыми руками не возьмешь. Еще неспокоен князь Семеон Курбский. Жалеет, видите ли, Соломонию. Хотел я оковать всех бунтарей, но, подумавши, не счел возможным строго карать. Предупрежу всех такой мерой: удалю от Двора князя Курбского. Надеюсь, поймут все остальные. Прикусят языки.

Тяжело вздохнув, царь опустил голову. Такое впечатление, будто не решается сказать самого главного. Голова все ниже, борода на груди распласталась, словно сдавливает ее своей тяжестью. Андрей же молча ждал, не решаясь ни задать вопроса, ни дать совета.

Поднял в конце концов царь Василий Иванович голову. Вздохнул, заговорил:

- Соломония по доброй воле не хочет пострига. Заупрямилась. Жаль мне ее, но поворота на обратное нет. Занозилась княжна Елена в сердце, спасу нет. Вынужден я Соломонию обманом увезти в Рождественский девичий монастырь. Завтра же. Инокиня будто бы хочет встречи с ней, обговорить благотворительные дела. Отошлю загодя туда преданного мне дворянина Ивана Шигону[130]. Он завершит дело. Не согласится Соломония добром, он применит силу. Но в Рождественском ее не оставлю, отправлю в Суздаль. А с братьями поступлю так: Юрия отправлю под строгий пригляд в его вотчину без права выезда. Для охраны оставлю там пару сотен детей боярских, его же дружину приму в свой царев полк, взяв с ратников присягу. Кто не захочет - вольному воля. Определю холопами в своих вотчинах. Но прежде того возьму Юрия к себе на свадьбу дружкой. Намеревался поначалу тебя, но, не обессудь, приходится неволить Юрия. А как свадьбу отгуляем, тут же его под охраной - в вотчину. Дмитрия пока намереваюсь словом угомонить, постращав, что и с ним поступлю так же, как с Юрием. Думаю, ты не расстроишься, если не станешь дружкой на моей свадьбе, уверен, поймешь меня и поддержишь.

- Безусловно.

- Завтра приди на выезд царицы Соломонии в Рождественский монастырь.

- Буду, если велишь.

- Велю и прошу по-братски.

Выезд царицы Соломонии ничем не отличался от прежних торжественных выездов из Кремля. Впереди полусотня детей боярских на буланых ногайцах, при колымаге[131] - белоснежные рынды на белых же конях; следом - с десяток-колымаг с боярынями; замыкает поезд еще одна полусотня детей боярских на вороных конях.

Провожающих - целая толпа. Думные бояре и дворяне почти все. Приказные дьяки - особняком. Тоже почти в полном составе. Все терпеливо ждали митрополита, чтобы получить от него благословение на выезд и на доброе благотворительное дело, ради которого и едет царица Соломония в девичий монастырь.

Князь Андрей и Дмитрий - в первых рядах провожающих выезд царицы. Молчат. Князь Андрей доподлинно знает коварный замысел, так торжественно обставленный, князь Дмитрий Иванович догадывается, что творится что-то неладное, но открыть свои подозрения младшему брату опасается. Да и позволительно ли здесь открывать рот: любое слово может быть услышано челядью, которая понесет услышанное, раздувая, наслаивая свои выдумки, - осерчает тогда брат-царь донельзя.

Молчат и все остальные провожающие. Тоже либо знают о коварстве царя-батюшки, либо недоумевают: чего ради ехать на поклон настоятельнице монастыря ради какого-то благотворительного дела, когда ее можно позвать в Кремль. На богомолье бы - иное вовсе дело. Но тогда отправляются в паре с супругом, как до этого всегда делалось. Не задашь, однако, никому вопроса, чтобы развеять сомнения. Поступки царицы столь же не подсудны, как и самого царя. Она все решает так, как ей заблагорассудится. Или как пожелает муж.

Появился митрополит с животворящим крестом. Осенив им Соломонию, произнес торжественно:

- Именем Господа благословляю тебя, царица любезная, на богоугодный путь.

Соломония поцеловала крест, вовсе не обратив внимания на последние слова митрополита, имевшие двойной смысл. Ей и в голову не могло прийти, что ее обманывают, готовят ей западню. Она спокойно села в колымагу, подсаженная ближними боярынями, и выезд тронулся к Фроловским воротам.

Толпа провожающих начала растекаться, и братья, Андрей с Дмитрием, остались одни.

- Похоже, долог путь будет царицы за стенами Кремля, - оглянувшись по сторонам, нет ли кого поблизости, проговорил со вздохом и не громко Дмитрий Иванович.

- Знаешь, брат, что я тебе скажу, - отозвался князь Андрей, - плетью обуха не перешибешь.

- Вроде бы ты прав, под угодничеством своим самовластцу ты ведешь всех нас троих к гибели. А то и четверых.

- Ну, хватил. Не слишком ли?

- Не слишком. Попомнишь мои слова, кусая локти.

Они разошлись по своим теремным дворцам, оставшись каждый при своем мнении. Оба считали себя правыми, уповая на обычное в таких случаях: жизнь рассудит.

Она и впрямь рассудит. Только когда ничего уже не изменишь. Но случится все уже без князя Дмитрия Ивановича. К нему приклеится какая-то зараза, и, помучившись, он почит в бозе. Не доживет он до трагической развязки.

В отличие от всех придворных, беспокоившихся о царице Соломонии, сама она была настроена благодушно. Дорогой она прикидывала, какой вклад может оставить в монастыре по просьбе настоятельницы, и получался он внушительным, представляла, как после ее благотворительности сестры во Христе восславят в молитвах ее добродетель, а монастырский хор возгласит многие лета и любимому супругу, царю всей России, и ей, его верной спутнице. «Может, Бог даст, и наследника вымолят…» - думалось царице.

Поезд встретила сама настоятельница. Перед воротами монастыря. Дети боярские спешились и с поклоном слушали ее приветственную речь, а когда Соломония направилась к калитке, они, будто невзначай, отгородили от нее всех сопровождающих, и так получилось, что в монастырский двор царица вошла лишь в окружении дюжины монахинь. Тут же за калиткой встретил ее думный дворянин Иван Шигона с десятком выборных дворян.

- А что здесь делают мужчины? - спросила Соломония, впервые почувствовав что-то неладное.

- Митрополит Даниил благословил. Отпустил грехи мои, повелев допустить мужчин в девичий монастырь.

- Кощунство.

- Верно. Но далее, сестра во Христе, тебя ждет не меньшее кощунство.

- Какое?! - воскликнула в полном замешательстве Соломония и, оглянувшись, поняла, что слуги остались за воротами монастыря, а с ними и ее охрана - дети боярские. Дошло до нее, что теперь она одна в руках этого самодовольного дворянина, которого она всегда недолюбливала, и он об этом знал.

- Тебе предстоит постриг. С благословения митрополита.

Похолодело все внутри. Какое святотатство! А Василий?! Так нежил в последнюю ночь, словно вернулся к ним медовый месяц. «Готовил кову, ласкал! Как назвать это?!» - подумалось с горечью.

Предательство, достойное проклятия!

Настоятельница тем временем елейно успокаивает:

- Мне жаль тебя, царица. Но на то воля Василия Ивановича, освященная митрополитом. Ради выгоды великой России, а значит, богоугодно. Со смирением прими судьбу, молитвами замаливая грехи наши земные, тяжкие.

- Будьте вы прокляты! - воскликнула гневно Соломония и, резко развернувшись, кинулась было обратно к калитке.

Она, наивная, считала, что ее возьмут под свою защиту и оградят от коварного насилия дети боярские, но и они, и ее сопровождавшие барыни уже успели отъехать от монастыря. Соломония этого никогда не узнает, ибо, по слову Шигоны, ее перехватила дюжая пара из выборных дворян, а сам он предупредил:

- Не дури, царица! По воле самодержца всероссийского мы поступаем, а не по своему усмотрению. Велю и тебе не перечить воле государя нашего и принять постриг со смирением и с молитвой Господу.

- Не хочу! Не желаю!

Выборные дворяне, подхватив Соломонию под руки, можно сказать, поволокли ее в монастырский храм, где все уже было приготовлено для пострига.

Великая княгиня продолжала отказываться принять схиму, хотя теперь она окончательно убедилась, что выхода нет. Если бы дети боярские из ее охраны намеревались ее защитить, они давно бы пробились бы в монастырь и отбили ее от злого Шигоны. Понимая безвыходность, она все же отталкивала настоятельницу, которая сама хотела провести установленный обряд пострига, и тогда Шигона принялся хлестать Соломонию по щекам, приговаривая:

- Смирись! Смирись!

Женщина зарыдала, оскорбленная до глубины души, и, казалось, потеряла полностью волю к сопротивлению, однако, надевая рясу инокини, произнесла со злой торжественностью:

- Господь праведный отомстит за коварство, со мною сотворенное! Всем! И государю, и исполнителям его воли!

Слезы жалости к себе, слезы бессилия лились по ее щекам, пропахивая борозды в щедрых белилах и румянах.

На следующее утро в келью Соломонии чуть свет вошла монахиня и известила:

- Сестра. Тебя ждут во дворе. Ехать в Суздаль. Осунувшаяся за ночь с припухшими от слез глазами, Соломония со вздохом встала:

- Я готова.

Отчего же ей быть не готовой, если она всю ночь пролежала на жестком топчане в той самой рясе, которую на нее напялили силком. Когда же Соломония вышла во двор, ее было не узнать. Величественно недоступная, словно ничего в жизни не изменилось. Ей ли, двадцать лет царствовавшей в Кремле, выходить к бывшим раболепным слугам со слезами на глазах. Она, проведя ночь без сна и в рыданиях, нашла силы взять себя в руки: «Все! Довольно слабости! Мои чувства только при мне!»

И все же она едва не вскрикнула от возмущения, когда увидела, что в стражниках стояли те самые сопровождавшие ее дети боярские, только они были теперь одеты не в бархатные кафтаны, а в кольчуги, и на головах их вместо отороченных чернобуркой красноверхих шапок красовались шеломы, начищенные до блеска.

«Изменники! - хотелось ей крикнуть с упреком. - Знали и вчера, на какой позор меня сопровождали!»

Зряшное обвинение. Они - рабы: велено им проводить царицу в монастырь, они исполнили повеление, наказали доставить инокиню в Суздаль - исполнят со рвением и это.

- Что же, поехали, коль требуется, - произнесла Соломония спокойно.

Сразу же за Скородомом к сопровождающей возок бывшей царицы сотне присоединилась еще пара сотен детей боярских под началом Ивана Шигоны. Он удивил Соломонию низким, весьма почтительным поклоном. Дворянин сказал, словно извиняясь:

- Велено мне доставить тебя в Суздаль. Я сделаю это, но без малейшего тебе притеснения. С великим почетом.

В общем-то слова эти прозвучали издевательски: нужен ли ей, инокине, великий почет? Ее везут в заточение, и этим все сказано.

Шигона повез инокиню не по Владимирской дороге, а взял на Киржач. В этой стороне было значительно больше женских монастырей, стало быть, можно чаще делать остановки, чтобы знатная инокиня не притомилась в пути.

Ехали не спеша, одолевая не более двадцати верст в день, а то и того меньше. Все зависело от того, как далеко от монастыря, где они ночевали, до следующего. Кельи бывшей царице отводились просторные, с мягкими ложами, трапезовала она всегда с настоятельницами.

Соломония постепенно начала свыкаться с новым образом жизни, не предвидя никаких изменений в худшую сторону, поскольку не верила, что все блага не от личного старания Шигоны (он зол и не станет делать ей добра), а по велению ее бывшего мужа. «Есть еще немного совести у него».

Увы, изменения произошли. Совершенно неожиданно.

День клонился к вечеру. Возок, с сотней впереди и двумя сотнями позади, втянулся в хмурый лес, подступавший вплотную к дороге. До женского монастыря под Юрьевом-Польским - рукой подать. Поэтому ехали шагом, рассчитывая достичь монастыря до заката солнца. И вдруг… залп десятка рушниц из придорожного ерника, дождь стрел, а следом - несколько сотен вооруженных мечами и шестоперами людей налетело на передовую сотню и на замыкающую.

Шигона не растерялся, выхватил Соломонию из возка, перекинул ее через седло и, окруженный телохранителями, прорвался сквозь пешие ряды нападавших из засады. Во весь опор он понесся к монастырю, понимая, что только за его стенами сможет сохранить инокиню от попытки ее отбить. Ему повезло. У засады не было под рукой коней. Коневоды держали их поодаль на лесной полянке. Пока, спохватившись, нападавшие кинулись к коням, пока выбрались сквозь лесную чащу на дорогу, Шигона со своей драгоценной ношей смог уйти. До монастыря оставалось совсем близко. Его настоятельница, оповещенная, что в монастыре остановится на ночь бывшая царица, велела вести наблюдение за дорогой из надвратной церкви, и когда послушницы увидели скачущих сломя голову всадников, у одного из которых через седло была перекинута инокиня, они перепугались насмерть. Стремглав послушницы кинулись к настоятельнице, и та поспешила к воротам, чтобы велеть без промедления отворить их.

Преследователям оставалась почти верста до монастыря, когда ворота его, приоткрывшись, впустили Шигону и сопровождавших его всадников.

- Господь простит согрешение наше, - перекрестилась настоятельница.

И в самом деле, совершен великий грех: мужчины впущены в женский монастырь, но разве настоятельница, мудрая женщина, могла поступить иначе, поняв, что крамольники хотели отбить бывшую царицу.

Иван Шигона буквально спихнул с седла Соломонию, придержав лишь за ворот, дабы не зашиблась до смерти.

- Коварная! Ангельское послушание и ковы за спиной!

Соломония уже думала оправдываться, сказать, что и для нее нападение столь же неожиданно, но сочла унизительным объясняться с верным псом злодея-мужа.

К счастью для нее, Шигона не перехватил презрительного ее взгляда, иначе мог бы отхлестать в горячке плетью.

- Выпусти нас, - сказал он настоятельнице.

Преследователи остановились в полуверсте от монастыря, поняв бесполезность дальнейшей погони: не штурмовать же высокие каменные стены. Развернув коней, всадники поскакали к своим, чтобы врубиться в Сечу; и в это время Шигона с телохранителями, проскользнув в приотворившиеся ворота, сразу же пустил коня в намет.

С надвратной церкви было видно, что теперь все поменялись местами: преследователи удирали, дети боярские гнались за ними.

Однако Иван Шигона стегал своего коня плеткой не потому, что намеревался догнать уносившихся в лес, - он торопился к месту сечи, чтобы сразиться с нападавшими из засады. У него хотя всего дюжина, но зато самых ловких рубак. Это, по его мнению, должно было обеспечить полную победу. И еще думал о том, чтобы не посекли в пылу сечи всех нападавших до одного. «Хотя бы человек пяток сохранить. Иначе не удастся дознаться, по чьей воле засада на дороге».

Шигона опоздал. Короткий бой на лесной дороге закончился так же стремительно, как и начался. Увидев, что погнавшиеся за Соломонией возвращаются без нее, разбойная ватага, только что яростно рубившаяся с детьми боярскими, услышав команду: «В лес!», улетучилась в мгновение ока. Только вот самому главному из них не повезло: на мгновение он потерял бдительность, и ловкий удар шестопера свалил его на землю. Всадники, увидевшие это, не бросились спасать своего вожака, тут же юркнули в лес.

Дети боярские встретили Ивана Шигону радостными возгласами:

- Победа!

Все поняли, что самое главное сделано, бывшая царица Соломония осталась в их руках, и теперь можно ждать милостей от царя, а не суровой кары, которая не миновала бы никого, если бы инокиню у них отбили.

Шигона нахмурился, увидев на дороге только трупы. И нападавших, и отбивавшихся. Почти поровну. Стало быть, не простолюдины-неумехи засадили ради разбойной наживы, а ратники.

- Что, ни одного живого? - все же спросил Шигона, будто бы не веря своим глазам.

- А на кой ляд вожжаться с живыми? Секли насмерть!

- Оно, конечно, хорошо бы, да хуже худого. Пытать-то некого. Откуда узнали наш путь, кто послал засаду? Если бы мы все это на ладошке преподнесли Василию Ивановичу, государю нашему, нас с вами ждала более щедрая награда.

Пока Шигона говорил о том, как было бы, если бы… один из сотников принялся обходить посеченных, вдруг сообщил радостно:

- Воевода! Дышит ихний атаман!

Оказалось, что главарь хотя и был в беспамятстве, но выжил, дышал ровно, глубоко.

Иван Шигона поспешил к нему, опустившись на колени, приложил ухо к груди - ровно бьется сердце, почти как у здорового. Поднялся дворянин довольный и приказал:

- Этого - в возок инокини. Бережно. Отвезем в мужской монастырь под охраной сотни. Вторая сотня останется здесь. Схоронит разбойников и дождется подвод за нашими посеченными. Раненого я провожу самолично. Сдам с рук на руки настоятелю.

- Чего нагружать детей боярских? - спросил Шигону сотник, которому было приказано остаться на дороге. - Постащим побитых разбойников чуток в лес, оставим воронью да волкам на съедение.

- Не по христиански бросать, не придав земле, - засомневался Шигона, но затем махнул рукой: - Поступай, как считаешь лучшим.

Раненого без происшествий довезли до мужского монастыря, который стоял верстах в трех в стороне от женского. Настоятель, чином архиепископ, заверил, что поставит на ноги воя, но Шигона сразу же поправил его:

- Не ратник он, а разбойник. Засаду привел, чтобы отбить инокиню - бывшую царицу, постриженную по воле государя нашего Василия Ивановича. Уж ты расстарайся, святой отец. Для розыска. Иначе вполне может осерчать Василий Иванович, если не вернешь здоровье узнику.

- Свят-свят, - запричитал архиепископ, поняв, в какой ощип попал нежданно-негаданно, затем, взяв себя в руки, ответил с достоинством: - Жизнь праведника ли, грешника ли - в руках Господа Бога нашего…

- Не стели, настоятель, соломки, - остановил архиепископа Шигона, - сделай все возможное и даже невозможное для излечения. Державы ради. Да и самого себя тоже. - Замолчав многозначительно, он затем продолжил разговор в совсем ином тоне: - Не откажи еще в одной просьбе, снаряди дюжину повозок за телами павших в сече детей боярских. Схороним их, если благословение твое, владыка, получим, на монастырском кладбище.

- Святое дело, угодное Господу.

- Для охраны разбойника оставлю два десятка ратников. На обратном пути из Суздаля их заберу вместе с излечившимся.

- Да благословит тебя Господь.

- Еще один уговор. Возок я оставлю здесь, а у тебя, владыка, возьму повозку. Дай мне крестьянскую телегу, только крепкую, чтобы без поломки дотянула до Суздаля.

- Не на телеге ли собрался везти знатную инокиню?

- Да! Я ей - почести да удобства, а она в ответ - засаду.

- Не знавши, не вини. Грех великий.

- Ничего. Бог простит, если что не так. Поставлю свечу потолще. Решения своего не отменю. Узнает мою руку!

Да, Соломония сразу почувствовала твердую руку Ивана Шигоны, когда он, уладив все дела, возвратился в женский монастырь. Из просторной кельи с добрым ложем ее тут же перевели в тесную, пропахшую грязным старческим духом, в которой едва уместился узенький топчан с войлочной подстилкой, малюсенький колченогий столик и крохотная скамеечка. Ни окошечка в глухих стенах. Только тусклый свет от лампадки под иконой Божьей Матери смягчал суровую темноту.

Провожавшая Соломонию монахиня будто невзначай обмолвилась:

- Позавчера схоронили затворницу. Молилась святая денно и нощно, питаясь одними сухариками. Толькo и радость, что не воду, а сочиво[132] пила. Да и то - жиденькое.

Словно обухом по голове. Задумалась Соломония, неужто и ее могут заточить здесь до конца дней?! Вполне. Пошлет изверг Шигона свое слово злодею-мужу, и тот согласится. Она молилась до того самого момента, когда ей вместо ужина принесли кусочек черствого ржаного хлеба и кружку с жидким сочивом. Сцепила Соломония зубы, пока юная послушница не покинула келью, а как ее шаги удалились, зашлась в горестном рыдании. Не спала она почти всю ночь, выплакала все слезы, едва не сойдя с ума, а утром с восторгом услышала от послушницы, принесшей коржачку жиденькой пшеничной каши, слова:

- Поспеши, инокиня, пора отъезжать. Не припозднись. Сердит боярин, тебя сопровождающий.

- Какой он боярин! - невольно вырвалось у Соломонии, но она тут же, осадив себя, смиренно перекрестилась и покаянно попросила: - Господи, прости мою душу грешную.

Ее не ждали с почтением во дворе. За ней пришли. Выйдя во двор, она обомлела. Ноги сделались ватными, не хотят подчиняться, не идут к грубой крестьянской телеге, на дне которой тонюсенький слой подопревшей соломы, застланный полоской ветхой дерюжки.

- Проходи, царица. Устраивайся в раззолоченной колымаге! - язвит Иван Шигона. - Поспешай, пошевеливаясь.

Приструнить б дерзким ответом наглеца, но Соломония не забыла еще прежних его пощечин. Знала теперь, что на все способен этот подлец, стоящий перед ней, ухмыляющийся гадливо и похлопывающий плетью по голенищу: «Еще пустит ее в ход. Лизоблюд царев!»

Едва взгромоздилась она на телегу, путаясь в длиннополой рясе, но никто даже и не шевельнулся, чтобы ей помочь: боялись гнева Шигоны. Когда Соломония устроилась кое-как в телеге, Шигона, видно воображая себя воеводой великой рати, крикнул:

- Вперед!

Ровная ли дорога, ухабы ли под колесами, с рыси на шаг лошадей возница не переводил - инокиню нещадно подбрасывало, и она, чтобы смягчить тряску, то и дело хваталась за борта телеги. Впрочем, это мало помогало, и вскоре от такой езды она совершенно обессилела, и ее хватило только на то, чтобы шептать посиневшими губами:

- Будьте прокляты, изверги. Будь проклят Василий, кого я грела двадцать лет на своей груди. Будьте прокляты все, кто причастен к моей казни!

С каждой верстой проклятия ее становились короче и злей, а к полудню она временами начала терять сознание.

Шигону известили об этом, предупредив:

- Довезем ли? Царь Василий Иванович не велел небось схоронить царицу в пути.

- Инокиня она, не царица! - зло поправил Шигона.

- Двадцать лет царствовала, благодетельница…

- Не канючь! - оборвал заступника Шигона и добавил уверенно: - Довезем. Ничего с ней не случится.

Разговор этот, однако, не остался без последствий: вскоре отряд остановился на отдых. Шигона приказал при Соломонии, чтобы она слышала, выслать окрест дозоры:

- Глядите в оба, чтоб не подкрались к нам татями доброхоты инокини.

После предупреждения о возможном недовольстве Василия Ивановича столь явным насилием Шигона в дальнейшем повел себя немного осмотрительней. Теперь он не только приказывал чаще делать остановки, но и велел на ухабах ездовому переводить лошадей на шаг, даже при Соломонии упрекнул возницу:

- Иль хворост везешь? Видишь колдобины, сбавь прыть. Иль ты нелюдь бессердечная?

Возница засопел, обидевшись, ибо перед выездом получил совершенно иной наказ, и хотя искренне жалел инокиню, ослушаться Шигону не мог, боясь плетки, а то и батогов. И надо же - теперь оказался виноватым. Без всякой вины. Сердит он, однако, был только на воеводу, приказу же обрадовался и повез инокиню со всей осторожностью. Ехать Соломонии стало намного легче, к тому же постепенно она приловчилась как-то смягчать тряску, то ли свыклась с ней, и все же за день уставала изрядно. Теперь она никого не проклинала, а больше думала о том, что ждет ее в Суздале, и холодела душой, когда вспоминала ночь, проведенную в вонючей тесной келье. «Не должно бы… - пыталась она успокоить себя. - Не преступница же я…»

Всему приходит конец, окончилась и тряская дорога, колеса телеги прогромыхали по бревенчатому настилу моста через речку Каменку, и Соломония увидела впереди Покровский женский монастырь. Когда-то супруг ее обещал свозить в Суздаль, вымолить в старинных храмах монастыря Положения ризы Пречистые Богородицы и Покрова Богородицы наследника престола, да так и не соизволил. Теперь вот доживать ей свой век в беспрестанных молитвах в одном из этих монастырей.

- В Покровском конец твоего пути, - вполголоса известил возница, опасливо глянув на ехавшего рядом стражника, - вона он.

Она и сама уже поняла, что здесь, за Святыми воротами под Благовещенской надвратной церковью и высокими каменными крепостными стенами, предстоит жить ей теперь под пристальным оком настоятельницы и, скорее всего, знатной охраны из детей боярских или даже выборных дворян.

Телега остановилась у Святых ворот. Соломония выкарабкалась из нее, в это время отворилась калитка, выпуская самою настоятельницу, которая с поклоном обратилась к знатной инокине:

- Милости прошу в нашу семью боголюбивых сестер.

Говоря это, настоятельница нет-нет да и бросала недоуменные взгляды на грубую деревенскую телегу, в которой привезли Соломонию. Из Москвы она получила строгий наказ встретить бывшую царицу с почетом, спешно возведя отдельный дом, не царский, конечно, терем, но удобный, с домашней церковью и трапезной, определить в услужение инокини послушниц - то есть создать все условия для спокойной жизни. И вдруг - грубая повозка? «Не изменилось ли чего? Может, в келье ей место?» Поразмыслив, однако, она решила вести себя строго по указу Кремля, во всяком случае пока не получит оттуда что-либо иное.

Осенив крестным знамением знатную инокиню, настоятельница повела ее за ворота монастыря в ожидавший новую хозяйку дом, только что срубленный под боком у монастырского Покровского собора.

Иван Шигона даже растерялся. Настоятельница не взглянула на него, ничего не спросила, он же предполагал рассказать ей о засаде в пути, предложить полусотню детей боярских на всякий случай, но за настоятельницей и Соломонией калитка закрылась, и Шигоне осталось одно - обратный путь в Москву.

Телегу он не бросил, предполагая везти на ней в Москву раненого главу засады, если, конечно, тот не отдал Богу душу. Оказалось, что не отдал. Настоятель монастыря расстарался и выходил раненого, хотя понимал грешность свершаемого излечения несчастного, он готовил его к мучительной и лютой смерти. Но, как говорится, грех грехом, а своя рубашка ближе к телу.

- Ну, как? - спросил Шигона настоятеля, еще не спешившись.

- Жив. Слабоват еще, но опасность миновала.

- Не попытался дознаться, исповедуя?

- Кощунство оглашать тайну исповеди.

- Пустословие. Ради интересов державных Бог простит. Так исповедовал или нет?

- Да. Исповедовал. На себя вину берет. Сам, кается, собрал дружину жалости ради к сердобольной царице.

- Не предупреждал в смертном грехе лгать на исповеди?

- Не без того. Только зряшной оказалась моя угроза. Видать, крепкий орешек и верен всей душой господину своему, его пославшему.

- Расколем орешек. Каленым железом. На дыбе! Пока ехали до Москвы, раненый заметно окреп и в подземелье Казенного двора уже спустился сам, без поддержки. Правда, по просьбе Шигоны его не стали оковывать: не одолел бы с тяжелым железом спуска.

- Не сбежит. Поставь дополнительную стражу, - посоветовал Шигона дьяку Казенного двора, - и гляди в оба, чтоб руки на себя не наложил.

- Понимаю. Сохраню до допроса царем Василием Ивановичем.

Только теперь отправился Иван Шигона к царю-батюшке, надеясь на милость за честно исполненное трудное поручение, и не ошибся: царь одарил его шубой со всем прикладом к ней и пообещал:

- На свадьбу позову. Гостем желанным. Поблагодарив государя, Шигона не стал рассказывать, как наказал Соломонию, посчитав ее причастной к подготовке засады. Он надеялся, что ему будет поручен розыск, тогда все и прояснится, но для таких дел у Василия Ивановича имелись испытанные мастера. Да и сам царь хотел послушать, в чем признается разбойник, оказавшись на дыбе, собирался и брата Юрия взять с собой. Когда же поделился своим намерением с князем Андреем, тот засомневался.

- А если это дело рук Юрия? Не станет ли более упрямым глава засады, увидев своего господина?

- Вполне может быть. И все же пусть Юрий смотрит, как не сладко в пыточной. Глядишь, одумается. А то у него мозги набекрень.

Трудно сказать, прав ли был Андрей Старицкий в своих сомнениях, но то, что в поведении истязаемого произошли необычные изменения, когда государь вошел вместе со своими братьями в пыточную, это - бесспорно. Прежде, когда его подпаливали накаленными добела прутками, рвали щипцами лоскуты кожи, он стонал, даже надрывно вскрикивал или дико мычал, но, увидев царя и братьев его, сцепил зубы. Ни звука больше не издал. Не дернулся ни разу от нестерпимой боли. Как ни старались палачи, ничего не добились. Испустил дух дюжий молодец. Слаб еще был после ранения.

- В Москву-реку его! - распорядился Василий Иванович и с сердитым лицом покинул пыточную.

Василий Иванович сделал для себя определенный вывод, которым и поделился с Андреем:

- Ты был прав. Замкнулся крамольник, увидя нас. Но, думаю, что это даже лучше. Признайся он, мне надлежало бы принять меры, а разве я могу казнить родного брата? Нет. Братоубийцей не прослыву. Да и оковывать сподручно ли? А вот выслать Юрия вышлю. Как и собирался. Сразу же после свадьбы.

- А если крамольник перед тобой показал норов? Вдруг Юрий не виновен? Мало ли еще кто мог послать засаду. Тот же святоша Вассиан. Или Курбский. А может, кто из Верхнеокских князей?

- Не будем гадать. Махнем рукой. Соломония в монастыре, митрополит благословил на вторую женитьбу, станем готовиться к свадьбе.

- Как скоро она?

- Через неделю пошлю свататься.

- Не перегодить ли два-три месяца для приличия?

- Рад бы, но душа горит. Стоит она, княжна милая, перед глазами. Наваждение греховное, понимаю, но ничего поделать не могу. К тому же первый шаг сделан, чего же со вторым медлить?

Пришлось, однако, по совершенно непредвиденным обстоятельства помедлить. Князь Василий Стародубский прислал царю донос на соседа своего Василия Шемякина-Северского, будто тот не только высказывается против женитьбы государя на княжне Елене Глинской, но и сносится с королем польским, обещая перейти к нему со своей вотчиной. Тут уж, как говорится, не до жиру: переметнись Василий Шемякин к Сигизмунду, тот без каких-либо усилий вклинится в Северские земли, с таким трудом возвращенные России, придется тогда основательно работать локтями, а скорее всего, вновь браться за мечи, уповая на доблесть ратников и умение воевод. Литва тоже не станет сидеть сложа руки, тамошние воеводы не из последнего десятка. Сигизмунд к тому же вполне сможет подкупить крымцев, которые так и норовят сбегать в грабительский поход на богатые соседские земли. Вот такой вот расклад может получиться, переметнись Шемякин к Сигизмунду.

Вроде бы честно служил отечеству своему князь Василий Шемякин, и царь, оказывая ему милость, дал в вотчинное владение Путивль. Вполне можно было бы полученное известие расценить как навет, если б не шла речь о Шемякине, внуке того самого князя Дмитрия Шемякина, который не на жизнь, а насмерть боролся за трон московский с великим князем Василием Темным[133]. Правда, принято считать так: кто старое помянет, тому глаз вон. Да и виновен ли внук за дела деда своего? Однако князь Василий Шемякин не прочь самолично, как полновластный удельный князь, судить-рядить в Путивле, полученном из рук царя. Судил даже за то, что подсудно только царю и Думе. Василий Иванович, не единожды выговаривал ему, но не карал за самовольство, ибо князь весьма умело отбивался как от Литвы и Польши, так и от татар. Тут уж серчай не серчай, а без ласкового слова не обойдешься.

«Может, задрал нос. Возомнил, что Бога за бороду схватил? - рассуждал Василий Иванович. - Имея под рукой крупную дружину да еще несколько тысяч детей боярских, силу почувствовал? Не вскружилась ли голова от ратных побед? »

Поразмышляв день-другой над доносом, царь решил провести розыск. Позвал Андрея Старицкого.

- Донос я на князя Василия Шемякина получил. Поначалу думал отмахнуться, но, прикинув, определил: нет. Не пора ли повыдергать маховые перья у заносчивого князя? Если хотя бы доля правды в доносе есть, стало быть, князь Шемякин нацелился на полную самостоятельность. Решил, стало быть, отложиться[134] от Москвы и от России. Вольной воли захотел. Может поэтому так обернуться дело, что без усобицы не обойтись. А нужно ли нам, особенно сейчас, подобное? Не лучше ли упредить?

- Без всяких сомнений - лучше, - ответил князь Андрей.

- Похоже, не одобряешь? - почувствовав неуверенность в его голосе, спросил царь.

- Как тебе ответить? Одобряю, конечно. Только, думаю, полагаться слепо на донос вряд ли стоит. А розыск тоже розыску рознь. Если дознаваться с помощью палачей, один получишь ответ, если в делах разбираться, совсем, может статься, иное проглянет. Придется тебе тогда князя Стародубского опаливать. За клевету.

- Дело говоришь. Я приму твой совет. С малой поправкой: поедешь в Стародуб и Путивль ты. Попробуй докопаться до истины или хотя бы приблизиться к ней. После чего привезешь князей в Москву на мой суд. Как? Устраивает?

- Безусловно.

- А я дождусь тебя, не играя свадьбы. Как воротишься, так и обвенчаюсь.

- Спасибо.

Князь Андрей благодарил брата за то, что тот отложил свадьбу до его возвращения, иначе отъезд его перед венчанием выглядел бы как опала, однако само поручение никак не ложилось ему на душу. Не первый скандал между двумя Василиями: Шемякиным и Стародубским. Лет пять назад поступило сразу два доноса на Шемякина, и он, узнав о них, прислал незамедлительно письмо царю Василию Ивановичу с клятвенным заверением, что ни в чем не виновен, а вслед за письмом прискакал в Москву сам, просить суда царского и митрополитова. Тогда князь полностью оправдался. По воле царя и митрополита ему выдали одного доносчика (слугу князя Пронского), второго же слугу (слугу князя Стародубского) сочли безвинным.

«Стало быть, имелась доля истины в его доносе, - размышлял Андрей Старицкий. - Есть, наверное, правдивость и в доносе самого князя Стародубского».

Пока это - простая догадка. Ее предстоит либо подтвердить, либо опровергнуть. Трудно и то, и другое.

Смущало Андрея Ивановича и то, что в прошлый раз Василий Шемякин мигом сам прискакал в Москву, представ пред очи государя и митрополита, теперь же ни письма не шлет, ни сам не желает появляться. Похоже, упрятал голову под крыло, ничего будто бы не видит и не слышит. А может, и впрямь высоко нос задрал? Слишком высоко. Не замаран ли хвост?

Если положить руку на сердце, Андрею Старицкому никак не хотелось стать соучастником опалы храброго воеводы, волевого князя, но и лукавить при выяснении истины он тоже не мог. Не только ради торжества брата-царя, но и ради своего сына, которому нужен ли трон, обремененный междоусобицей?

Слишком долго князю Андрею задерживаться в Стародубе и Путивле не пришлось, главное узнано: королю Сигизмунду Василий Шемякин действительно писал, что, кстати говоря, и сам он не отрицал.

- Я его предупредил, - утверждал князь Шемякин, - что, если не прекратит он оплачивать крымцам их походы на русские земли, особенно Северские, будет иметь дело со мной!

Невероятное самовольство, непростительное. Князь удельный взял на себя то, что подвластно только одному царю. И все же не ради себя, а ради спокойствия отчизны, ради тишины на русской земле поступил так. Вот тут и ломай голову: винить или возносить князя?

- Мое слово не может быть окончательным, - как бы извинился Андрей Старицкий перед смелым и решительным князем, - без слова государя не обойтись.

- Стало быть, в Москву?! А там лучший исход - колодки! Думаю, не без ведома Василия Ивановича Стародубский послал на меня навет, тот за полусотню четей[135]перелога[136], которые считает своими, давно грозился уморить меня!

- Не кощунствуй, - осадил Шемякина Андрей Старицкий. - Брат мой никогда не играет в прятки. Он честно рассудит вас со Стародубским, а за письмо Сигизмунду либо взыщет, либо скажет милостивое слово, как сказал Хабару-Симскому за его самовольство в угоду державе.

- Сомневаюсь. Но делать нечего. Я понимаю, ты, князь, послан братом твоим за мною. Вези.

- И снова ты не прав. Я послан разрешить ваш спор, а заодно узнать, истина ли в доносе или навет. А твоя самовольная связь с Сигизмундом мною не может быть ни осуждена, ни оправдана. Я не желаю самовольничать и брать выше царя. Только поэтому говорю: едем в Москву.

- Гонец послан?

- Да.

- Стало быть, не избежать знатной встречи.

- Такая, какую мы с тобой заслужили.

Князь Василий Шемякин был твердо уверен, что его сразу же препроводят на Казенный двор, не сомневался в этом и князь Андрей, знавший, как ревниво оберегает брат свое единовластие; но, к удивлению обоих, государь самолично встретил Василия Шемякина и вполне радушно. Расспросив о делах в вотчине, о том, какие слухи доходят из Крыма, Польши и Литвы, пригласил в малую трапезную:

- В семейном кругу потрапезаем. Из гостей позвал я только митрополита.

О письме Сигизмунду - ни слова. Когда же сам князь Шемякин попытался было объяснить, ради чего писал польскому королю, Василий Иванович отмахнулся:

- Известили меня, что не ради корысти личной, а для пользы отчизны моей снесся с Сигизмундом, врагом моим.

Успокоил ли царь этими словами князя Шемякина, сказать трудно, а вот Андрея Старицкого навели они на грустные мысли: «Окует, поиграв в радушность. Не иначе. Отчего же сразу на Казенный двор не отправил? Зачем лицемерит?» Эти вопросы князь Андрей не задал брату ни во время трапезы, хотя моменты для этого были, ни после, когда его предположения оправдались.

У князя Шемякина своего дворца в Кремле не было его усадьба стояла на берегу Неглинки, поэтому он велел стремянным и путным слугам не расседлывать коней, а ждать его, пока он трапезует с царем. Когда же, насытившись и довольно наслышавшись лукавых слов, вышел он в сопровождении князя Андрея и митрополита на Красное крыльцо, то не увидел своих людей на том месте, где оставлял их.

- Куда запропастились?! - сердито спросил Шемякин. - Неслухи! Иль надоело при княжеском стремени?!

- За углом, должно быть, чтоб не мозолили глаза у Красного крыльца, - высказал предположение Андрей Старицкий, уже понимая, что сейчас князя Шемякина возьмут под стражу и отведут на Казенный двор и что слуги его давно уже там.

В самом деле, царь все обставил так, чтобы взять строптивого князя без лишнего шума. Если сразу объявить, что пойман он по воле царя и Господа, князь мог бы схватиться за меч, да и дружинников с ним хоть и пара дюжин, но все мужи крепкие - пролилось бы изрядно кровушки, к тому же и молва разнеслась бы по Москве с приукрасами. Теперь же - без риска. Стремянных рядом нет. Меч остался притороченным к седлу. Голыми же руками не очень-то посопротивляешься.

Неслышно подошел сзади сам дьяк Казенного двора и положил руку на плечо Василию Шемякину.

- Пойман, если ты князь Василий Шемякин, за измену и предательство, - произнес дьяк с торжественной строгостью привычные слова, добавив повелительно: - Следуй за мной.

Тут же, словно из-под земли, выросли справа и слева широкоплечие мужи и крепко взяли князя под локотки. Шемякин даже не трепыхнулся.

- Коварный лицемер! - процедил он сквозь зубы.

- Не злословь, раб Божий, - поднял перст митрополит. - По уму поступок царский. Сор из избы нужно выметать поганой метлой.

Лицо Андрея Старицкого вспыхнуло. Не от гнева за оскорбленного брата, а со стыда: получалось так, что он, князь, тоже участник коварства, вместе с царем и митрополитом. Однако он счел лучшим отмолчаться, даже не намекнул князю Шемякину на свою непричастность к случившемуся, словно в рот воды набрал, стыдясь не только за своего брата-царя, но и за себя.

Не упрекнул он брата, когда тот позвал их с митрополитом продолжать трапезу, покорно сел на свое место, не отказался осушить кубок, который Василий Иванович предложил выпить за избавление от остатнего удельного князя, чей род, сказал царь, многие годы мутил воду.

- Теперь спокойней станет и отчине, и душе моей, - закончил торжественно свою застольную речь Василий Иванович.

- Благослови тя Господи на долголетние благие дела, - молитвенно пропел митрополит, осеняя государя крестным знамением.

Князь Андрей молча выпил крепкого медового вина. Первым.

Разговор с братом у князя Андрея Старицкого состоялся через пару дней. Оставшись с ним наедине, Василий Иванович сразу спросил в лоб:

- Правильно ли я понял, что ты не разделяешь радость мою за удачное избавление от крамольника и строптивца?

- Отчего же.

- Иль я не вижу. Ты хитрить не умеешь. Ты весь тут, на ладони. Скажи откровенно, чем ты недоволен?

- Сразу надо бы по въезде в Кремль оковать.

- Согласен. Честней. А шуму сколько? Даже схитрив, молвы не избежали, а если бы со сварой? Никак ты, Андрей, не научишься державно мыслить. Ну, д_а ладно. Бог с тобой. Былое быльем порастет. Нам о завтрашнем дне нужно думать. О свадьбе моей. Через неделю, не позднее, зашлю сватов. Спросишь, отчего спешу? Нет у меня времени: послы едут к нам. И какие? Во главе их известный уже нам Сигизмунд Герберштейн[137]. Хитрая лиса. С ним ухо востро следует держать. Тем более что за его спиной император, его пославший. Вот я и хочу до их прибытия покончить со свадьбой и встретить посольство спокойно, чтоб не допустить никакой оплошности. Думаю, ты поймешь меня?

- Разве я не сказывал многажды тебе о моей полной поддержке всех твоих дел и замыслов?

- Не запамятовал. Сказывать-то сказывал, но отчего куксишься?

- Да нет. Это тебе так видится. Я всей душой с тобой.

Не мог князь Андрей пересилить себя и хоть бы чуточку приоткрыть брату душу, откровенно высказаться о своих терзаниях, о своих сомнениях и, возможно, предостеречь его от нечестности в делах как государственных, так и семейных. И делал это не только потому, что боялся откровениями навредить себе и сыну-наследнику, но еще и по складу характера, сложившегося с малых лет под влиянием матери. Мало приглядывал за Андреем отец, кроме не очень частых вечерних бесед, обойден был младший сын его мужским вниманием, вот и держался за материнский подол, видя, как она потакает мужу во всем, добиваясь своего хитростью. Повзрослев, он осознал, что ни к чему хорошему не привело потакание, одна промашка, и отец удалил от себя жену свою, которую, казалось, боготворил.

К разговору о судьбе князя Василия Шемякина братья больше не возвращались. Да и стоит ли о нем так много судить-рядить. Он - в цепях. Его пытают. Его удел - смерть в подземелье. И все это теперь шло по проторенному пути, вовсе не занимая царского внимания, да и всего государева двора. Отныне все жили подготовкой к предстоящей свадьбе.

Слуги продумали все до мелочей, определив время сватовства, назвав дружков и свиту княжне Елене. Не менялась определенная веками череда.

Пышность свадьбы - такая же, какую устроил в свое время Василий Иванович своему младшему брату Андрею. Все повторилось один к одному. Только после первой брачной ночи, вместо того чтобы выставить напоказ следы невинности молодой супруги, сам Василий Иванович вышел с гладко выбритым подбородком. Там, где росла пышная борода, кожа отливалась синеватой белизной и резко отличалась от остальной части лица, обветренного, с темноватым загаром, поэтому подбородок и половины щек казались совершенно чужеродными, будто взятыми у покойника.

Многие бояре откровенно плевались, даже не боясь царского гнева и возможной опалы. Юрий Иванович выразил свое возмущение не только смачным плевком себе под ноги, но и тем, что демонстративно покинул царские палаты и уединился в своем теремном дворце.

Это уже был прямой вызов: дружка отказался от продолжения своих обязанностей, и окружающие вполне логично рассудили: опалы князю Юрию не миновать. Одни искренне жалели его, другие злорадствовали, и только Андрей Старицкий знал, что поступок Юрия ничего уже не изменит: доживать свой век, который наверняка постараются сократить насильственно, брату суждено в своей вотчине.

Василий Иванович вроде бы не обратил внимания на выходку брата, только, подозвав Андрея Старицкого, попросил вполголоса:

- Замени Юрия.

Праздничное пиршество продолжилось как ни в чем не бывало. Царь щедро расточал милости, велел, как принято у всех правителей по торжественным для них дням, отворить кованые двери темниц, отменить даже некоторые смертные казни. Все ждали, что царь непременно выпустит на свободу и князя Михаила Глинского - как свадебный подарок своей юной супруге, - но он, к удивлению и недоумению почти всех бояр и дворян, не сделал этого.

Только через неделю, когда пришел конец свадебным пирам, Василий Иванович поведал брату Андрею, отчего оставил князя Глинского в заточении:

- Елена-царица первую ночь молчала, вторую и третью - тоже. Потом попросила освободить ее любимого дядю. Очень я хотел ей угодить, но удержался, чтоб не возомнила, что за ее ласки я ей во всем стану потакать. Если, значит, бороду сбрил, то и в дела державные стану ее пускать. Не пройдет такое. Но главное все же не в этом. Я тебе сказывал, что пожалует к нам посольство от императора. Барон Сигизмунд Герберштейн возглавляет его. Теперь он, уже должно быть, у короля Сигизмунда, от короля - ко мне. Предвижу, о чем поведет речь. О мире с Польшей и Литвой. А чтобы стал этот мир вечным и крепким, мне нужно отдать им все, что мы у них отбили. Отдать отчины и дедины наши. Это - первое. Второе: науськивать станет меня на Османию. Ну, и другие какие-нибудь мелочи. Скажи, смогу ли я исполнить все это? Конечно же, нет. Ни городов не верну, не поддамся императору, которому хочется загребать жар чужими руками. Но совсем рассориться с ним я не намереваюсь, вот и исполню одну его просьбу, которая непременно последует: выпущу князя Михаила Глинского ради угоды императору, ради дружбы с ним.

- А если барон передаст просьбу отпустить Михаила Глинского из России?

- Нет и нет. Верну ему все прежние чины и прежние вотчины, на этом - довольно.

Помолчали. Василий Иванович, тяжело вздохнув, сообщил:

- Сегодня в ночь отсылаю Юрия из Москвы. Сомневался прежде, нужны ли столь строгие меры, но его выходка прилюдная перечеркнула все сомнения. Жаль его как брата, но я не вправе закрывать глаза на смутьянство, даже родного брата, ибо дурной пример заразителен.

Долго они еще беседовали с глазу на глаз и напоследок Василий Иванович повелел:

- Ты объединись с дьяком Посольского приказа, готовясь к встрече с бароном Герберштейном. Тебе стать во главе переговорщиков с ним от моего имени. Подбери себе в помощники нескольких думских бояр. Чтоб внушительно.

- Не дозволишь с князем Глинским повидаться? Он многое подскажет. Чтоб перед бароном не опростоволоситься.

- Разрешить не могу, но на тайную встречу закрою глаза.

- Спасибо, государь.

Андрей Старицкий не задержался с посещением Михаила Глинского. Дьяк Казенного двора поначалу было заартачился, но князь заговорщицки сообщил ему:

- Барона Герберштейна ждем. Не ударить бы в грязь лицом в переговорах с ним, лисой латынянской. А кто дела державные всей Европы знает лучше всех? Князь Глинский. Разговор с ним во многом пособит деликатному делу.

- Государь не дозволил с ним общения. Опалит меня.

- Загорожу, если что. Я все же ему брат, царю. Да и причина, ради чего иду на риск и тебя неволю на самовольство, внушительная.

Привыкший к неожиданностям в поступках государя дьяк Казенного двора понял, что речь идет не о простом самовольстве князя Андрея Ивановича, и милостиво согласился:

- Ладно. Сам провожу.

Михаил Глинский нисколько не удивился, увидев в своей опочивальне, как он именовал свой мрачный застенок, князя Андрея. Встал, звякнув цепями, и, поклонившись, приветствовал гостя:

- Здравствуй, князь любезный сердцу. С доброй ли вестью пожаловал в опочивальню мою?

- Здравствуй, Михаил Львович. Здравствуй, друг. Пришел за советом к тебе, - ответил Андрей Старицкий, словно не слышал вопросов Глинского.

Повисла небольшая пауза, и дьяк Казенного двора, поняв, что он здесь уже лишний, поклонившись, сказал:

- Я покидаю вас. Беседуйте.

Когда утихли его гулкие шаги, Андрей Старицкий заговорил:

- Что Василий Иванович тебя, князь, выпустит и вернет все прежнее: и чины, и города, мне доподлинно из его уст известно.

- Отчего же, отпустив многих по случаю свадьбы, оставил без внимания меня?

- Именно по этому поводу я и пришел к тебе. Якобы тайно. Василий Иванович был извещен незадолго до свадьбы, что к нам послан барон Сигизмунд Герберштейн от императора. Вначале он побывает у короля польского, оттуда - к нам. Наверняка станет просить за тебя. Как и прежде, когда он приезжал с письмом от папы, от императора и короля испанского Карла[138]. Теперь Карл считается первым наследником Максимилиана, а он, уверен, о тебе не забывает. Герберштейн обязательно попросит тебя освободить.

- Стало быть, я нужен как уступка, чтобы, значит, не совсем обидеть императора, если все его требования окажутся неприемлемыми.

- Да. Именно так, - подтвердил вывод Глинского князь. - Ты всегда зришь в корень.

- Да тут все ясней ясного. Но не ради одного этого ты уговорил брата своего пустить тебя ко мне? Тайно, - хмыкнул Глинский.

- Конечно. Мне предстоят переговоры с Герберштейном, а я не хочу оказаться задом в луже.

- Плохой я нынче советчик. Сколько лет взаперти без связи с миром, а в нем все бурлит, все меняется. Поотстал я основательно.

- На основе прошлого видится не только сегодняшнее, но и завтрашнее. Правильно я понимаю?

- Правильней не бывает. Что хочу сказать: следом за бароном Герберштейном можно ждать и посольство от Сигизмунда Казимировича. Я вполне уверен в этом. Предлагаю поступить так: подержать их в Москве, не принимая, ударить тем временем мощным кулаком по нескольким направлениям одновременно и неожиданно. Удача, думаю, не отвернется. Захватив несколько городов, можно звать послов Сигизмунда в тронный зал. Они - обозлены, вы - спокойны.

- Игра в кошки-мышки?

- Можно и так определить. Но слушай дальше. Король датский Христиан Второй[139], прозванный за свою свирепость Нероном Северным, на самом деле очень опасается Максимилиана, а еще сильнее - Карла, который, став императором, станет натравливать на Данию шведов. Вот и нужно бы Василию Ивановичу спешно посылать в Копенгаген сметливого и хитрого посла с предложением заключить договор со Швецией о совместной борьбе. Поверь мне, Христиан откликнется незамедлительно. И это уже хороший кукиш барону Герберштейну. Станешь его время от времени показывать на переговорах с ним.

- Спасибо. Великая подсказка.

- Не стоит благодарности словесной. Самая высшая благодарность - моя свобода.

- Расстараюсь. Все сделаю, от меня зависящее. И даже более того.

Теперь дальше. Посоветуй брату спешно обменяться посольствами с Орденом. Польша его теснит основательно. Еще Александр подминал рыцарей, пригребая к своим рукам города, им подвластные. Жмет во всю силу и Сигизмунд. Вот и протяните Ордену руку помощи.

- Но рыцари - враги наши, - прервал Глинского его гость. - Они точат зубы на многие наши земли, особенно на Псков.

- Любезный князь, никогда не бывает вечных друзей и вечных врагов. Есть обстоятельства. Есть интересы державные. Они главенствуют в выборе поступков. Обстоятельства - в отношении людей, интересы державные - в отношении государств. Изъявите добрую волю, и вы получите слабосильного, но имеющего поддержку многих королевских семей в Европе союзника.

- Очередной пример для меня державного мышления.

- Воспринимай как сочтешь нужным. И последнее. Запрятав во множество мелких вопросов, барон Герберштейн подсунет вам очень важный для императора, но вроде бы пустяшный для России вопрос: война с султаном турецким. Вот тут, князь, уши востро держи, не попадись на уловку хитрована. Я-то его хорошо знаю. Ты начни переговоры именно с этого. Ни в коем случае не верь разговору о том, что будто бы только начнет Россия войну, как ополчится следом вся Европа. По слову Герберштейна, она якобы встанет стеной против нашествия магометанского. Не попадись на крючок! Я говорил прежде Василию Ивановичу о стремлении Максимилиана ослабить Турцию, а заодно и Россию, втянув ее в долгую и кровавую войну. Уверен: ничего не изменилось и сегодня. Что тебе противопоставить? Постарайся убедить, что Россия уже давно воюет с мусульманами. И не только словесно. Попроси Разрядный приказ перечислить набеги и походы крымцев и ордынцев, к примеру, лет за пятнадцать, а Посольский приказ пусть подготовит отчет, с приложением свидетельств письменных, о том, как Польша и Литва подкупают крымцев, чтобы они разоряли русские земли. Вот тогда ты окажешься в выгодном положении, сможешь отмести все многочисленные доводы барона.

Поговорив еще какое-то время о поведении Андрея Старицкого на переговорах с Герберштейном, они перешли на дела житейские, и, как увиделось Андрею Ивановичу, князь Глинский знал если не все, то очень многое и о жизни государева двора, о делах Думы, о жизни своих братьев и даже о жизни своего племянника, особенно же - племянницы, ставшей так неожиданно великой княгиней и царицей великой державы. Михаил Глинский даже знал о ее поездке в Верею.

- Не мог я ей ничего обещать, - оправдывался теперь Андрей Старицкий. - Я знал, насколько гневен Василий Иванович за крупное поражение его рати, виня во всем только тебя, а не скандалистов-воевод, поэтому не счел возможным обнадеживать ее. Исподволь же я стремился смягчить гнев брата-царя и кое в чем преуспел. Снова приблизит тебя, Михаил Львович, царь к себе.

Андрей Старицкий говорил сейчас о том, что мог бы сделать, что просто обязан был сделать, но не сделал, не ударив палец о палец, оберегая себя и своего сына от возможного охлаждения царя-брата. Однако, как можно проверить, выдает ли он возможное за действительное или на самом деле старался обелить князя Глинского.

Глухим эхом донеслись дальние шаги дьяка Казенного двора, значит, пора заканчивать разговоры. Князь Старицкий поднялся с лавки.

- Потерпи еще чуток, - еще раз заверил он Михаила Глинского, - все вернется на круги своя. Все будет в полном порядке.

- Надоело до помутнения сознания. Скорей бы.

Князь Андрей не стал дожидаться дьяка, сам пошел ему навстречу, и первым его словом была просьба:

- Нельзя ли переместить узника в более просторное и более светлое помещение?

- По воле царя Василия Ивановича?

- Считай, что так.

- Исполню.

Не мог князь Андрей даже предполагать, что это маленькое самовольство сыграет в свое время важную роль в его жизни.

Андрей Иванович, беседуя с государем, ничего не утаил из разговора с Глинским, лишь умолчал, что известил того о грядущем скором освобождении. Когда же князь Старицкий наконец закончил пересказ, Василий Иванович с хитрецой во взгляде спросил:

- Небось обнадежил? Не умолчал о моем намерении?

Старицкий смутился: как воспримет брат-царь его самовольство? Скрыть? Или признаться? А-а, была не была.

- Грешен, государь, не удержался.

- Не мужа это поступок, но отрока. Не злоупотребляй моим доверием тебе. Помни, не гоже, чтобы слуги царевы знали его замыслы. В этом великая мудрость единовластия. На первый раз прощаю, но впредь если что - взыщу. Потеряешь мое доверие. Ладно, переходим к делам нашим грешным. Нынче я сам прикину что к чему, а завтра поутру будь у меня. Позову я дьяков Посольского и Разрядного приказов, станем решать, что делать и с послами, и с ударом по Польше. Тебя прошу не отмалчиваться. Предлагай то, что тебе посоветовал Глинский, ни в коем случае не ссылаясь на него.

Не предполагал Андрей Старицкий, что Василий Иванович позовет только одних дьяков, и поэтому переживал, как бы со временем до Михаила Глинского не дошло, что от него он выдавал за свое мнение. Ловко ли будет глядеть после этого ему в глаза? Однако брат-царь и в самом деле позвал на совет только дьяков Посольского и Разрядного приказов.

Послушав их доклады о текущих делах, Василий Иванович перешел к главному, ради чего и собрал их вместе:

- Известно вам, что ко мне едет барон Сигизмунд Герберштейн от императора, и нужно встретить его с достоинством. Брат мой, Андрей Старицкий, которому я поручил возглавить переговоры от моего имени с бароном, поделился со мной своими соображениями. Давайте послушаем, что он надумал.

- Перво-наперво считаю: вслед за бароном Герберштейном либо с ним вместе прибудут в Москву послы короля польского Сигизмунда. Они, гордясь знатной победой на Днепре, где смогли пленить даже главных воевод нашей рати, наверняка заносчиво станут требовать, чтобы мы вернули Смоленск и иные города, возвращенные нами ратными успехами в лоно своей отчины. Напористости у них будет достаточно еще и оттого, что барон Герберштейн примет их сторону, это они хорошо знают. Так вот, чтобы сбить с ляхов спесь, надлежит, по моему мнению, дать им почувствовать нашу силу. Нанести самим мощный удар, выбрав несколько городов.

- Это по части Разрядного приказа, - прервал брата царь. - Давайте обсудим это предложение, прежде чем перейти к делам, которые находятся в ведении Посольского приказа.

- Я сказывал тебе, государь, - начал с поклоном дьяк Разрядного приказа, - как воевода псковский Андрей Сабуров взял хитростью Рославль и, пограбив его, воротился в Псков, не потеряв ни одного своего ратника.

- Как не помнить? Хотел наказать его за самовольство, да передумал: слишком ловко он обвел вокруг пальца ляхов.

Ив самом деле, поход псковитян на Рославль достоин похвалы. Шляхтичи мелкими набегами на окраины Псковских земель основательно их разоряли, и терпение псковитян кончилось. Народ заполнил бывшую вечевую площадь, требуя немедленно слать гонцов к царю, чтобы оградил он слуг своих от наглых ляхов; и тут, неожиданно для самих псковитян, перед волнующейся толпой предстал воевода Андрей Сабуров.

- Предлагаю, граждане Великого Пскова, гонца к царю-батюшке послать, но, не дожидаясь московской рати, самим принять меры. Сходим в ляшскую землю, если на то будет твое согласие, Великий Псков.

- Веди, воевода, рать!

- Веди!

- Проучи коварных ляхов!

Всего три тысячи конных ратников, к удивлению псковитян, взял с собой Сабуров. Они-то считали, что воевода поведет полки, но перечить и навязывать своей воли не стали. А воевода пересек границу и повел свой трехтысячный отряд тихо и, никого не обижая, не трогая даже фольварки. Став у Рославля, послал в город делегацию с просьбой обеспечить его съестными припасами, ибо бежит он от великого князя Московского под руку короля Сигизмунда Казимировича.

Ворота распахнулись. Граждане безбоязненно повезли и понесли всякую снедь, надеясь продать с выгодой, но тут псковские конники ворвались в город. Пошла резня и грабеж.

Обогатившись и взяв в полон множество мужчин и девиц пригожих (Сабуров приказал освободить только ганзейских купцов со всеми их товарищами), псковитяне без помех возвратились домой.

- Так вот, - продолжил дьяк Разрядного приказа, - мне известно, что Сигизмунд-король повелел воеводе Константину Острожскому спешно готовить рать для ответного удара. Ждал со дня на день гонца с вестью, что ляхи выступили, тогда собирался доложить тебе, государь. По моему прикиду, Острожский пойдет на Опочку. Разрядный приказ обдумал уже ответные меры, подготовил свои предложения.

- Подготовил-подготовил! Почему прежде не поставил меня в известность?!

- Да как же можно. Слухи - что кисель на воде.

- Ну, а теперь можешь о замыслах своих сказать? Пусть кисельных.

- Мыслим послать по твоему слову, государь, полки из Вязьмы, где стоят полки воеводы князя Василия Шуйского, и из Великих Лук, где стоит с полками воевода князь Ростовский. Оттуда же пару полков перебросим в Опочку уже теперь. Обоз пошлем с огнезапасом. Все остальное - на плечи твоего наместника Сабурова.

- Воеводы достойные, да и меры твои заслуживают одобрения. Нынче же шли гонцов с моим словом.

- Все уже предупреждены.

- Ишь ты, прытко.

Не понятно, одобрил ли спешность дьяка царь или осудил хоть и малое, но самовольство, ведь гонцы были посланы без его согласия. Дьяк же сделал вид, будто похвалили его за расторопность, поэтому заверил:

- Начистим зубы, государь, ляхам и литве.

- Не спеши. Опочка - слабая крепость. Стены не каменные. Городня. Она не выдержит ядер осадных пушек.

- Стены, может быть, и не надежны, но там сотник твой, государь, не дрогнет. Я верю в него.

- Поживем - увидим. Не станем, однако, терять надежды. Главное - с помощью не припоздниться.

- Все просчитаем. Все предусмотрим.

- Хорошо. Стало быть, с одним вопросом покончено. Продолжай, князь Андрей, свое слово дальше.

Не упуская ничего, повторил князь Андрей Старицкий услышанное от Михаила Глинского, удивив дьяка Посольского приказа и глубоким знанием дел в Европе, и осведомленностью о междоусобной борьбе королевских семей. Дьяк готов был поклясться, что предлагаемое царевым братом взято у кого-то взаймы, пытался даже вычислить, кто из подьячих его приказа мог снабдить Старицкого столь обширными сведениями, но его размышления прервал Василий Иванович:

- Как, Посольский приказ? Принимаемо ли?

- Разве мудрое слово может стать неприемлемым?

- Не оценки сказанного моим братом спрашиваю! Я оценил их сам еще накануне, когда он поделился своими соображениями со мной. Я хочу знать, успеем ли мы обменяться посольствами до приезда к нам барона Герберштейна? Да и посольства польского короля?

- Успеем, если поспешим. Из чего я исхожу? Барон тронется к нам, проведя пару месяцев в Польше. Делать ему там так долго нечего, но он намеренно потянет время, дабы потом сказать тебе, государь, сколь трудно велись переговоры с Сигизмундом и что только благодаря его усилиям удалось склонить короля на кое-какие уступки. Конечно, уступки мелкие, но он выпялит их куда выше бугра. Посольский приказ нынче же подготовит предложения о наступательном союзе против Польши и Литвы с великим магистром Тевтонского ордена с бароном Альбертом Бранденбургским, а с Христианом Вторым еще и против Швеции. Христин Второй, как верно сказал Андрей Иванович, более всего опасается Швеции и пойдет с нами против Польши, если мы обяжемся тревожить Швецию. Особенно когда она станет притеснять Данию.

- Кого предложишь в послы?

- В Копенгаген - дворянина Микулина, он - моя правая рука. В Кенигсберг - дворянина Загряжского.

- Не послать ли над ними бояр думных? Чтоб по-знатней посольство.

- Думаю, нет в том необходимости. Нужно им показать, государь, что не ты имеешь большую нужду в договоре, а в первую голову они. Да и в самом деле, союзы им выгоднее, чем нам. Пошлешь князей, а тем более из бояр думских, иначе все будет выглядеть в их глазах, и они потребуют для себя больших выгод. Приемлемо ли подобное для тебя, государь?

- Разумно. Принимаю. Готовь посольства. Спешно. И чтоб необременительные. Подарки Христиану Второму и барону Альбрехту упаковать во вьюки. Повозок вообще не брать.

- Это вдвое, а то и втрое ускорит движение.

- Подумай еще и о том, как наши тайные союзы станут известны и барону Герберштейну, и королю Сигизмунду. Так все обставь, чтоб уши не торчали.

- Сделаю. Комар носа не подточит.

Свое слово дьяк Посольского приказа сдержал. До выезда в Россию барона Герберштейна обменяться клятвенными грамотами с великим магистром Тевтонского ордена успели. Только с датскими послами случилась заминка, и тогда по совету дьяка Василий Иванович повелел приставам, выделенным для встречи императорского посольства, тянуть время. Каким образом? Делать долгие остановки под предлогом усталости лошадей, нуждающихся в добром отдыхе. Для передвижения выбирать лесные дороги, на которых не слишком разбежишься, а к речкам посольство выводить туда, где нет мостов. Наводить же мосты для переправы не проявляя прыти. Вернее, мельтешить, но без толку. Пусть думают, что у нас нет порядка, нет должной повинности у села, а сами селяне ленивы и неповоротливы. У России не убудет от такого умозаключения иноземцев.

- Вы должны так подгадать, - поучал Василий Иванович приставов, - чтобы под Вязьмой или Волоколамском пересеклись пути барона и датских послов, которые станут возвращаться домой после моего приема. Их общения между собой лучше не допустить, а барону, вроде по установившейся дружбе, шепнуть, что, дескать, с Данией заключен договор против Швеции и Польши с Литвой. Очень важно для державы моей, чтобы вы не оплошали.

- Не оплошаем, государь. Наизнанку вывернемся, стараясь угодить посольству, особенно барону, но мы ж не виноваты, что людишки ленивы и не умеют ловко что-либо делать.

- Вот-вот, лень и глупоумие. И еще - полное непослушание.

Задумка удалась лучше некуда. Судить можно обо всем этом по сообщению барона Герберштейна императору. В нем он пишет и о неустроенности глухих рытвенных дорог, с непролазной грязью в низинах и о полном отсутствии мостов через все до единой речки. Барон описал и нравы русского крестьянина: ленив, неповоротлив, неумеха. Высказал посол недовольство приставами, которые, правда, старались по мере своих сил, но не могли одолеть равнодушие и лень. Так и не догадался ученый и хитрый барон, как характеризовали современники Герберштейна, что его просто-напросто водили за нос, везли не по прямоезжим и ухоженным дорогам, а специально выбирали глухомань. Мог бы понять это, чуть поразмыслив. Ведь после Вязьмы повезли его по широким дорогам с добротными мостами через реки и речушки, но настолько был уверен барон в своей оценке, что не мог уже мыслить о России иначе, как о ленивой и непослушной даже царям стране. Ну, да Бог с ним. Его оценка ничего не могла изменить в самой России.

Вопреки обычаю Кремля откладывать прием прибывающих послов не менее чем на неделю, Василий Иванович назначил барону Сигизмунду Герберштейну встречу в большом тронном зале на следующий же день после его приезда. Правда, сам прием ничем не отличался от других, в которых заинтересована Россия: царский трон на возвышении сверкает драгоценными каменьями, за спиной государя пара белоснежных рынд. Справа от Василия Ивановича - брат Андрей, слева - дьяк Посольского приказа. От них, словно крылья взлетающего лебедя - рынды. В белом бархате, шитом жемчугом, в белых же высоких шапках. «Крылья» эти упираются в лавки, покрытые узорчатыми полавочниками; на лавках расселись бояре по знатности своего рода. Все в мехах и бархате, в куньих горлатных шапках.

Тихо и чинно в тронном зале. Никто не шелохнется. Таково правило. Точно в установленное время туда вошел барон Герберштейн в сопровождении своих людей. Он нес, как что-то священное, запечатанный печатью императора свиток. Перед троном барон поклонился в пояс.

- Мой господин, император великой империи (при этих словах царь встал), и его наследник Карл Второй (Василий Иванович снова встал) шлют тебе, царь всей Руси, слово братской дружбы.

Барон припал на колено перед троном государя и подал ему свиток. Подьячий Посольского приказа, он же толмач, стоял сбоку в нескольких шагах от трона, чтобы, как было принято, взять свиток, но Василий Иванович, жестом остановив его, сам принял послание.

- Мы внимательно изучим слово императора (Герберштейн, поднявшийся с колена, при упоминании об императоре низко поклонился) и без промедления приступим с тобой, барон, к переговорам. Вести переговоры станет от моего имени брат мой, князь Андрей Старицкий, знатные думные бояре. А сейчас тебя, барон, приглашаю отобедать со мной.

Далеко не всем послам выпадала такая честь, и барон поблагодарил Василия Ивановича с поклоном. На этом торжественный прием должен был бы закончиться, но Герберштейн попросил еще слова.

- Слушаю тебя, барон, - сказал царь и нахмурил лицо, Давая понять послу, что тот, нарушив установленный порядок, проявляет бестактность.

Барон же вроде бы вовсе не заметил недовольства царского, заговорил не тоном просителя, а уверенно, полагая, что об отказе нечего даже думать.

- Король польский Сигизмунд Казимирович Ягеллон. - Сделав паузу, Герберштейн ожидал, что царь хотя бы привстанет, но тот продолжал сидеть, и послу ничего не оставалось, как продолжить дальше: - Польский король послал к тебе посольство, оно прибудет примерно через неделю. Прошу тебя принять послов с достоинством.

- Мы не договаривались с Сигизмундом обмениваться посольствами, - невозмутимо заметил государь.

- Это мой совет королю польскому. Он не желал, но я убедил его.

- Из уважения к тебе, барон Герберштейн, приму. Теперь же - в трапезную. Остальные вопросы, все недоговоренное - на переговорах. Отдохнешь с дороги день-другой и - за дело.

Переговоры начались на третий день утром. После молитв. Андрея Старицкого благословил сам митрополит.

По установленному обряду первое слово было за князем Андреем:

- Царь всей России, великий князь Московский, князь Тверской, Ярославский, Рязанский, Казанский, Смоленский и иных всех земель российских, внимательно изучил послание императора и готов ответить на все его предложения. Поочередно. С чего начнем?

- Обсудим предложенное императором объединение всех сил Европы против наступления мусульман и захвата ими нескольких христианских стран, за которыми на очереди другие. Магометан нужно остановить общими усилиями.

Толмач Истома перевел слово в слово сказанное Герберштейном, Андрей Старицкий попросил ответить дьяка Посольского приказа, и тот согласно кивнул.

- Мы готовы вступить в общий союз и послать полки на султана турецкого, но в послании императора ни слова не сказано, какая из сторон сколько выделит войска и под чью руку это войско будет поставлено? Ратное дело сильно единым воеводством.

- Мой господин предлагает вам начать войну, и тогда вся остальная Европа, вдохновившись вашим примером, пошлет на Османскую империю свои войска.

Так и хотелось Андрею Старицкому бросить в самодовольное лицо барона, считавшего, что имеет неоспоримое преимущество над сидевшими перед ним князьями и боярами, фразу, сказанную Глинским: «Чужими руками жар загребать?!» Однако князь усилием воли сдержал свое возмущение и с нарочитым удивлением спокойно спросил:

- Но разве советники императора, его военачальники не знают, что мы уже давным-давно воюем с агарянами[140], проливая свою кровь?

- Но речь идет не о Крыме и Казани, не о Золотой Орде, которая, как нам известно, дышит на ладан. Речь идет о самой Османской империи.

- Странно слышать из уст твоих, ученый муж, знатный посол, подобные слова. Вести переговоры в начале войны с Турцией, не зная, что Крым подвластен султану, допустимо ли? В каждом походе крымцев всегда есть янычары и турецкие пушки с пушкарями. Мы ведем войну с Османской империей, а Европа что-то не вдохновляется, не посылает на помощь нам свои войска. Она безразлично взирает на то, как магометане разоряют Россию. К тому же никто: ни император, ни Папа Римский не осуждают польского короля Сигиз-мунда, который подкупом натравливает крымцев на Россию.

- Не голословное ли обвинение?

- Нет. Я сам вместе с воеводой Хабаром-Симским разгромил под Рязанью тумены царевичей, сыновей крымского хана, купленных Сигизмундом.

Андрей Старицкий подробно рассказал о разбойном налете царевичей Мухаммед-Гирея и Барнаш-Гирея, сколько золота и серебра они получили за этот поход от Сигизмунда. Сам рассказ и перевод каждой фразы заняли довольно много времени, и князь Андрей предложил:

- Видимо, на сегодня достаточно. Продолжим переговоры завтра. Как, бояре?

Все согласились, а дьяк Посольского приказа уточнил:

- За ночь подготовим и передадим завтра барону Герберштейну письменные свидетельства о всех фактах подкупа крымцев не только Сигизмундом, но и предшественником его.

Толмач Истома перевел сказанное, и барон Герберштейн согласился, хотя без особого удовольствия. Он понял позицию русского царя, и теперь ему предстояло привлечь всю свою хитрость и изворотливость, чтобы переубедить Василия Ивановича и добиться, чтобы Россия начала вести войну с Турцией. И еще барон понял, что не лыком шиты и брат царев, и дьяк Посольского приказа, и все остальные бояре, которые почти не вмешиваются в ход переговоров, но уж если любой из них говорит что-либо или спрашивает, то это всегда к месту и всегда не пустая болтовня. Сдаваться, однако, Герберштейн не собирался, ведь и он не промах, да и советники его довольно разумны.

Несколько дней велись упрямые разговоры. Барону показывали перехваченные письма польских королей крымским ханам, подлинные признания Пленников и тех крымских вельмож, которые стояли за дружбу с Россией. Были и такие документы, в которых даже указывались суммы, полученные теми или иными военачальниками и ханскими советниками за их противороссийскую позицию. Переводы всех этих свидетельств на латынь вручали Герберштейну, но он, ознакомившись с этими свидетельствами, продолжал стоять на своем - хоть кол ему теши на голове. Не может быть такого, и все тут.

- Заключите мирный договор с Польшей и сделайте первый шаг в борьбе с нашествием магометан, тогда весь мир по приказу Папы Римского и по воле императора всколыхнется немедленно.

О чем бы ни шла речь, Герберштейн, в конце концов, все сводил к одному: объединение Европы может быть крепким, если Россия, уступив польскому королю города, перешедшие за последние годы под руку Москвы, перестанет его тревожить. Мир с Польшей и Литвой - вот важнейшее условие дружной борьбы с османским нашествием.

- Султан пользуется нашими раздорами, прибирает к рукам целые христианские государства или отторгает от них целые области.

- Ив первую очередь - православные, - как бы продолжил рассуждения Герберштейна дьяк Посольского приказа.

Это вроде бы между делом вырвавшееся слово крепко задело барона. Тот даже опешил. Он был совершенно уверен, что большая игра императора и Папы Римского ведется настолько хитроумно, что ее просто невозможно понять непосвященным, тем более это касается России, кондовой, полу азиатской.

- …и славянские государства: Болгария, Хорватия, Словения, Словакия, - торжествуя свою удачу, продолжал дьяк как ни в чем не бывало, все так же подражая убедительному тону посла. - А вот Греция, которая ближе всех к Турции и удобней для завоевания, остается вне поля зрения султана. Италия и вовсе живет безбоязненно.

Герберштейн молча проглатывал горькую правду, ибо совершенно не был готов к такому повороту переговоров.

- Давайте порассуждаем: поднимет ли копье Рим, если ему живется безбоязненно? - с еще большей будничностью спрашивает дьяк. - Оголят ли мечи Британия, Германия, Швеция? Мы весьма в этом сомневаемся. Мы с великим уважением относимся к императору, но, увы, его просьба нам не в угоду. Мы не сможем пойти поперек своим интересам.

- Наши переговоры свернули на обочину, - сказал Герберштейн, посчитав, что нашел ловкий ход, - чтобы вернуть его на прежнюю дорогу, нам стоит поразмышлять, потому предлагаю прерваться до завтрашнего дня.

- Согласны, - ответил Андрей Старицкий, который был очень доволен тем, что утерли нос ученому послу, прозванному лисом.

Однако завтрашний день все круто изменил. К вечеру в Кремль прибыл вестник от посольства короля Сигизмунда, возглавляли которое два пана - Богуш и Щит. Послы просили въезда в Москву. Василий Иванович позвал всех, кто вел переговоры с бароном Герберштейном, и задал им вопрос:

- Не помешают?

- Не без того. Станут путаться под ногами. Однако - одолеем, - ответил дьяк Посольского приказа. - Хотя, если здраво рассудить, стоит их придержать, разместив в Подмосковье. Но нет предлога, даже малой зацепки, а если без причины не пустишь ты послов Сигизмунда в Кремль, барону Герберштейну дашь козырь в руки.

- Придется не только разрешить въезд, но и допустить до своей руки.

Обсуждение прервал глава караула царских палат, который в это самое время вошел с поклоном в палату царя.

- Прости, государь, за неурочное вторжение, но дьяк Разрядного приказа рвется к тебе, не внемля словам о занятости твоей.

- Что стряслось?

- Не ведаю, государь. Одно знаю: требует впустить немедленно.

- Что ж, впусти, коль так, - увидев в дверях входящего дьяка, сказал ему с упреком: - Иль не терпится подождать, пока я закончу важный совет?

- Запоздают тогда мои сведения. Можешь приказать не совсем верное, не по обстановке. Только что прискакал гонец из Опочки. Константин Острожский осадил крепость.

- А почему же мой наместник Василий Салтыков мне гонца не послал? - изумился Василий Иванович, хотя кто из собравшихся в палате мог ответить на этот вопрос.

Однако в этот момент вновь отворилась дверь, и глава караула, уже без извинения, а по полному своему праву доложил:

- Гонец от князя Салтыкова.

- Пусть войдет.

- Крупной ратью осадил крепость Острожский. Вместе с Литвой и ляхами наемники богемские и немецкие. Более дюжины осадных пушек, - сообщил гонец.

- Спасибо за старание, - поблагодарил его Василий Иванович. - Оставайся до времени в моем полку.

Обождав, пока гонец покинет палату, Василий Иванович заявил твердо:

- Послов Сигизмундовых разместить в Дорогомилове. Барону Герберштейну разъяснить: как можно вести разговор о мире, если король, отрядив послов, двинул на нашу землю крупную рать? Какие могут вестись речи с коварным лицемером?

Дьяк Посольского приказа поспешил исполнить волю государя, а Василий Иванович заговорил о делах ратных.

Доклад дьяка Разрядного приказа успокаивающий: отряд в Опочке уже силен парами полков добрых мечебитцев, припасов съестных завезено месяца на три с лишним, огнезапаса - море. Наместник Салтыков - муж храбрый и в ратных делах сведущий, к тому же знает, как важно удержать крепость хотя бы неделю. В Великие Луки к воеводе Ростовскому и в Вязьму к воеводе Василию Шуйскому уже ускакали гонцы с повелением готовить полки к походу, чтобы без промедления и быстрым ходом идти к Опочке по слову государя.

- Сегодня же я пошлю гонцов со своим приказом, - решил царь и указал дьяку: - Ты повели, чтоб двигались рысью да галопом, а не шажком. Опочка-то с худыми стенами.

- Верно, стены не ахти, но ратники добрые…

- Мед бы пить твоими устами.

Дьяк Разрядного приказа был уверен, что Опочка выстоит ту неделю, какая потребуется, чтобы подойти полками из Великих Лук и Вязьмы на помощь осажденной крепости. Уверенность его подтвердили дальнейшие события.

Вроде бы неожиданно подступил воевода польский Константин Острожский с довольно внушительной силой, костяком которой являлись не шляхтичи, а немецкие и богемские наемники, упрямые и злые в сечах. Крепких заслонов от возможных вылазок Острожский ставить не велел, чтобы не терять времени да и сил. Установили только стенобитные пушки и принялись бомбить стены с воротами.

Салтыков и воеводы полков довольны тем, что ляхи бьют только по стенам и воротам, а не по городу: ни потерь нет, ни пожаров. Однако на всякий случай все ратники, охранявшие крепость, разместились вплотную к стенам, а жителям велено было укрыться либо в подвалах, а если у кого их нет, тоже прижаться ближе к стенам. На каждом перекрестке Салтыков велел поставить по паре повозок с бочками, наполненными водой. В любой миг повозки могли отправиться к загоревшемуся дому, но, слава Богу, пока они стояли без дела.

- А не совершить ли вылазку ночью? - предложил один из полковых воевод наместнику. - Нагоним страху и попортим пушки.

Салтыков ответил не вдруг. Думал очень долго. Ответ же его прозвучал неожиданно для спросившего и для остальных воевод, и был он с ратной точки зрения совершенно неприемлемый:

- Заманчиво и попугать, и пушки попортить. Вылазка, однако, не принесет нам пользы, а вред мы получим, и очень существенный.

- Почему?

- А вы поразмыслите. Острожский бьет только по стенам и воротам, как я полагаю, считает, что в крепости, кроме воротниковой стражи, никого больше нет. Так? Так. Он не только как воевода думает, а поглядывает далеко вперед: продолбив пролом, его рать легко войдет в город, где ни один из жителей не пострадал, ни один дом не разрушен. Грабить он, скорее всего, запретит, надеясь легко добиться присяги королю Сигизмунду. А вот если мы покажем Острожскому свои силы, что последует? То-то.

- А что, разумно. Поднимут тогда пушки на туры, и от города одни щепки и угли останутся.

- Вот-вот. Потому и не нужна вылазка, от которой сейчас только вред.

Два дня содрогались стены Опочек. Вроде бы - городня, чего не пробить. Но городня только с виду хлипкая, а на самом деле весьма стойкая: кое-где ядрам все же удалось разломить первый ряд бревен, а дальше-то - валуны, ядра от них отплевываются, даже не доставая второго ряда. Если бы промежуток между рядами бревен был заполнен мелкими камнями или землей, успех мог бы оказаться более ощутимым для осаждающих, но валуны?! Их ядрами не стронешь с места. Тем более что крупноствольных пушек у ляхов не было. Лишь средние и малые. Пусть плюются, теряя ядра и порох.

Четвертые сутки без отдыха клюют ляшские пушки стены крепости. В двух местах, где валуны оказались не столь великими, уже оголились вторые стены. Еще день-два, и не миновать пролома. Наместник уже готовит свою рать для встречи врага, спешно делает оплотную дугу в местах ожидаемого скорого пролома. Бревен добротных, заранее припасенных, вполне достаточно для пары оплотов, а если окажется нужда в большем числе, придется разбирать дома. В первую голову - свои, в наместническом дворце. Одни конюшни и гридни дружинников не мало бревен дадут.

И всё же Василий Михайлович Салтыков надеялся, что до этого дело не дойдет: через день-другой должна будет подойти помощь, и может так случиться, что приступа вообще не будет.

Вот это напрасная надежда. Однако действительно спешить со штурмом Острожский не намеревался, уверенный в том, что осада Опочек для Московского князя совершенно неожиданна. Русский царь наверняка благодушен. Герберштейн привез ему слово мира, да и посольство короля Сигизмунда, выехавшее в Москву вслед за бароном, тоже внесет свою лепту: такого не бывает, чтобы одновременно и посольство и рать. Не случайно король Сигизмунд едва согласился на хитрость, как называл свое предложение воевода Острожский.

- Не хитрость, но - коварство, - твердил король с завидным упрямством.

- Победителей не судят, - сказал Острожский, чем и переломил упрямство короля.

Теперь Константин Острожский, считавший, что, пока царь Василий получит весть об осаде Опочек, пройдет не менее недели, был уверен, что к этому времени подвластное ему войско без капли крови войдет в крепость и, обождав дополнительные крупные силы, которые уже выслал ему в помощь Сигизмунд, пойдет дальше. Уже с огнем и мечом, сжигая и разоряя все на своем пути и не встречая существенного сопротивления еще долгое время. Острожский рассчитывал так: пока царь будет собирать свои полки, он тем временем вдоль берегов реки Великой пройдет далеко вперед, - войско его сможет даже достичь Великих Лук, - узнав же о появлении русских полков, быстрым ходом уйдет домой. А вот Опочка останется в руках короля Сигизмунда. Это ли не удача для малого похода?

Сладость мечты, увы, оказалась не очень долгой. Она мгновенно пропала от ошеломляющей вести: перед заслоном, предусмотрительно выставленным верст на десять к востоку, появился передовой отряд русской рати. В короткой сече захвачен пленный, который показал под пыткой, будто идет к Опочке крупная русская рать.

Русские тоже пленили двух шляхтичей, и оба в один голос пугали:

- Нас только в заслоне без малого пятнадцать тысяч. Кишка тонка сбить заслон. А под Опочку король послал мощное войско вдобавок к тому, что там уже есть.

Можно верить, можно не верить, но воеводы Передового полка князь Федор Оболенский-Телепнев й славный прежними победами Лятский[141] отправили гонца князю Василию Шуйскому, сами же решили, обойдя заслон, напасть на него, не ожидая главных сил. В лоб же пустили всего-навсего одну тысячу, остальные одиннадцать тысяч пошли с боков и с тыла.

Задумка удалась. Заслон не только был смят, но и разгромлен наголову, а его жалкие остатки рассеялись по лесам.

Узнав об этом, Константин Острожский принял решение идти на приступ крепости. Есть уже три пролома, в них и направить ратников.

На рассвете взвилась бравурная музыка, сопровождаемая четким барабанным боем. Наемники, прикрыв себя щитами, шли твердой поступью плотными клиньями ко всем трем проломам; за наемниками с оголенными саблями и тесаками, но почти без щитов, шляхта. Поляки играли в безмерную храбрость, в презрение к смерти, пытаясь тем самым подчеркнуть свое родовое превосходство над низкородными русскими воями из городовой стражи.

У наместника и у воевод, присланных ему в помощь полков, все было готово к встрече ворогов. В проломах никого. Долго рядились, нужно ли выставлять ратников в самих проломах. Салтыков считал, что делать это необходимо, дабы не позволить нападающим дружно ударить, сбить их стройность, но, в конце концов, он уступил под нажимом разумности: чего ради ставить на явную погибель храбрецов? Пусть ляхи и наемники входят в проемы, где они окажутся в западне, как рыба в заездке. Вторые и третьи ряды станут напирать в спину первым, а те упрутся в стену, изогнутую подковой: бей со всех сторон из рушниц и малых затинных пищалей. Знатно получится.

- Ляхи же не знают, какая силища в крепости. Думают, на прогулку вышли под краковяк.

- Заставим плясать под нашу музыку.

- Не пустословьте, воеводы, - одернул расхваставшихся наместник, - ляхов, литвы да наемников мало ли? Тут как Богу нашему будет угодно. Он нас рассудит.

Очень коротким вышел бой. Во всех трех проломах встретили атакующих дружным огнем. Наемники хотя и несли потери, но готовы были продолжить штурм, требуя лестниц, но их, увы, не оказалось, и храбрые воины, отстреливаясь, начали пятиться, пользуясь тем, что никто им не мешал - шляхтичи в миг отхлынули от проломов, отступили подальше от стен, откуда стреляли рушницы, затинные пищали и самострелы.

Надежда Константина Острожского укрыться в захваченном городе и отсидеться в нем до прихода посланного Сигизмундом войска становилась эфемерной, но он пока не паниковал. Рассчитав, что передовой полк русских он отобьет легко, а главные силы подойдут не ранее, чем через пару дней, воевода решил еще раз повторить штурм, подготовив на сей раз изрядное количество лестниц и крюков. На подготовку отвел всего сутки.

А что в это время делали русские полки? Князь Василий Шуйский, получив донесение от Телепнева и Ляцкого, тут же послал гонца к князю Ростоцкому с вестью о двигавшейся к Опочке крупной польско-литовской рати, присовокупив совет перехватить то войско.

Острожского князь Шуйский обещал разгромить своими силами.

Александр Ростоцкий внял разумному совету Шуйского, оставив обоз и тяжелые орудия, чтобы не обременять себя, стремительным броском вышел наперерез ляшским полкам. Рисковал? Конечно. Огневой наряд в бою всегда имеет решающее значение, но риск оказался оправданным.

И еще одно решение помогло разбить ляхов и литву: отказ от подготовки встречного боя. Их растянувшееся в походном марше войско давало возможность нанести боковые удары сразу в нескольких местах, даже не устраивая засад для передовых отрядов. Тоже риск. Даже больший, чем оставленный огневой наряд.

Действительно, шляхтичи и жолнеры не очень-то растерялись, сошлись с русскими в рукопашной схватке, но из невыгодного положения, в котором они оказались, было только два выхода: либо гибнуть в неравной сече, либо спешно бежать с поля боя.

Острожский, еще не зная о поражении идущего ему на помощь войска, повел своих ратников на штурм, на сей раз более долгий и более упрямый, но в конце концов тоже окончившийся неудачей. Едва ляхи, литва и наемники отступили, как к Острожскому прискакал гонец с ужасной вестью: помощи не будет, посланное Сигизмундом войско разбито.

Решение Острожский принял моментально: уходить, бросать все, спасать войско. Уводя рать, он оставил и весь обоз, и весь огневой наряд: несколько десятков пушек.

Так вот и получилось, что воевода Василий Шуйский не только не исполнил своего обещания разбить Константина Острожского, но не удалось князю проявить себя даже в малых стычках. Зато Шуйскому досталась крупная добыча, которой он щедро поделился с городом.

Весьма своевременной и очень важной оказалась эта победа. Василий Иванович торжествовал:

- Переметчик Острожский тоже умеет бегать! Мои воеводы посильней его оказались. Теперь и послам Сигизмунда покажем кукиш. Пусть поворачивают оглобли!

- А стоит ли изгонять их? - спросил князь Старицкий. - Не лучше ли принять их и при бароне Герберштейне обвинить короля Сигизмунда в коварстве?

- Пожалуй, ты прав. Закроет тогда рот Герберштейн, перестанет канючить уступки с нашей стороны. Передай дьяку Посадского приказа, пусть готовит прием Сигизмундовых послов. А ты распорядись, чтобы впустили их в Москву. Через пару дней я допущу их до своей руки.

Для встречи послов был подготовлен малый тронный зал, где и трон поскромней, и мест на пристенных лавках поменьше. По воле царя пригласили присутствовать на переговорах не перворядных князей и бояр, а третьерядных и дворян, причем дворян даже поболее числом. К тому же позваны были не только дьяки, но и подьячие. Не велено им одеваться в лучшие одежды - скромно все должно выглядеть, не торжественно.

По заслугам, как принято, и честь.

Не забыли пригласить и барона Герберштейна, по указанию царя определили ему место на лавке с боярами.

- Пусть послушает, как мы станем разговаривать с панами-послами. Присмиреет небось хитрован.

Паны-послы вошли в малый тронный зал с высоко задранными носами - не как посланцы побитых, а как победители.

- Король Польши Сигизмунд Казимирович Ягеллон, находясь в здравии, шлет тебе поклон, великий князь Московский.

Василий Иванович даже не шелохнулся, вроде бы не к нему обращались послы.

- Перед вами, Панове, единодержавный царь всей России, со всеми княжествами, со всеми городами, - одернул послов князь Старицкий, - если король ваш Сигизмунд не желает величать по праву единодержавца всероссийского, можете возвращаться к нему. Оскорбительного послания от него государь наш принимать не станет.

- Ты прав, князь Андрей. Унижающее мое достоинство послание я не приму, однако выслушать панов-послов выслушаю. Снизойду. Говорите ваше слово.

- Мы прибыли с миром. По воле короля нашего.

- О каком мире можно говорить, если Сигизмунд, посылая вас ко мне с миром, коварно двинул войска на мою крепость?

- Ответ на разорение Рославля твоим воеводой Сабуровым.

- Его вынудили на это набеги шляхты. Допекли. Терпежа не стало, - спокойно ответил Василий Иванович и тут же с подчеркнутой резкостью заключил: - Не место перечить друг другу в тронном зале. Завтра начнут брат мой и бояре думные с вами, паны-послы, переговоры. Там и определите, кто на кого в обиде. Все. Моя встреча с вами завершена.

Встал царь с малого трона и, даже не кивнув послам на прощание, удалился в свои покои. Князь Старицкий и дьяк Посольского приказа последовали за ним, ибо предвидели, что они понадобятся ему.

- Ну, спесивы. В синяках все, но надо же - поверх глядят! - дал волю возмущению Василий Иванович. Предвижу, станут непременно просить Смоленска.

- Наверняка, - согласился дьяк, - но, думаю, Смоленском не ограничатся. Запросы у них завидные.

- А вы в ответ требуйте возвращения всех исконно русских земель. Наших вотчин и дедин. Ни на пядь не отступайте. - Помолчав немного, добавил уже спокойно: - Воеводы мои у Опочки намяли бока ляхам, теперь тебе, брат Андрей, и тебе, дьяк, окунать в ледяную прорубь высокомерных панов-послов.

- Не начнем переговоров с ляхами, пока они не впишут в послание Сигизмунда все твои, государь, титулы. Заставим это сделать, - заверил дьяк, - обязательно заставим.

- Но без ругани. Спокойствием и рассудительностью одолейте зазнайство. Запомните это и не сорвитесь.

- С бароном Герберштейном мы так и ведем себя, - вставил свое слово князь Андрей. - Этим и одолели его по-главному; не глаголит больше, чтоб мы завязались в войне с турками. Думаю, успешно одолеем и ляшский вопрос. Уедут они не солоно хлебавши. А за ними - и Герберштейн без всякого успеха. Обвинить же нас он ни в чем не сможет: учтивы, спокойны. Рады бы пособить, да своя рубашка ближе к телу.

:- Такие люди, как Герберштейн, все смогут. Они белое упрямо называют черным, если это им выгодно.

- Изготовим чертежи всех славяно-русских княжеств со времен Киевского великого княжества, объясним, что ляхи и литва по корысти считают эти земли своими. Пусть тогда путает Герберштейн белое с черным, - с ухмылкой проговорил Андрей Старицкий, и Василий Иванович искренне похвалил брата:

- Державное слово! Мужаешь, Андрей. Поистине - мужаешь.

Пока лучшие мастера готовили карту русских земель до татаро-монгольского ига, князь Андрей и бояре очень спокойно и доказательно, отбивая одну позицию за другой, вели споры с панами Щитом и Богушем о титулах Василия Ивановича. Остался, в конце концов, спорным только титул «князь Смоленский». Никак не уступали Щит и Богуш, впору отказываться от своего требования, чтобы не сорвать переговоры, но помнили наказ Василия Ивановича: ни пяди уступки.

Князь Старицкий решился на крайний шаг.

- Без признания за государем нашим этого титула послание Сигизмунда не возьмем. От устных переговоров мы, однако, не отказываемся. Завтра послушаем, паны послы, ваше слово, послезавтра ответим. А уж после этого - как Бог рассудит.

На следующий день послы подали список тех городов и тех земель, которые России надлежит вернуть Польше и Литве. Пока список переводили с польского на русский и на латынь для барона Герберштейна, все сидели молча. Иногда лишь кое-кто нарочито громко вздыхал. Вот, наконец, когда переводы были выполнены, князь Андрей попросил переводчика, подьячего Посольского приказа, читать список.

- По воле короля нашего, - начал внятно, с расстановкой подьячий, - Сигизмунда Казимировича, потомка великого Ягеллона, передаем его слово к царю Российскому Василию Ивановичу о вечном мире. Но мир станет нерушим только тогда, когда Россия вернет захваченные у Польши и Литвы Смоленск, Вязьму, Дорогобуш, Путивль, всю землю Северскую, половину земель Псковских, Новгородских, Тверских, рубежи которых установят совместные представители трех стран при посредничестве императорского посла барона Сигизмунда Герберштейна.

Едва не вырвалось у Андрея Старицкого: «А не подавитесь?», но, помня наказы и Михаила Глинского, и Василия Ивановича о необходимости на переговорах брать не оскорбительностью, а выдержанностью и даже учтивостью, князь сдержался и попросил дьяка Посольского приказа передать, не откладывая на завтрашний день, подготовленные русской стороной предложения и карты панам-послам и барону Герберштейну.

- Тебе, барон Сигизмунд, и вам, панове-послы, не составит затруднения познакомиться с нашим ответом, ибо мы постарались, уважая вас и ценя ваше время, загодя перевести их.

Едва посланцы польского короля и императора углубились в чтение, как пан Щит вспылил:

- Киева хотите?! Минска?! Витебска?! А еще что имеете желание получить?!

- Читай, пан посол, дальше. Впрочем, можешь послушать: хотим воссоединить с родиной отторгнутые от России земли, которые вы, пользуясь нашей зависимостью от Орды, захватили. И еще хотим, чтобы король ваш Сигизмунд казнил оскорбителей польской королевы Елены, а ее сокровища и удел вернул брату ее, царю всей России Василию Ивановичу. Все. Больше мы ничего не хотим. Только справедливости. Мы рассчитываем, что барон Герберштейн, знаменитый своей честностью и неподкупностью, вполне с этим согласится, изучив чертежи славяно-русских княжеств с приложением имен всех русских князей и времени их княжения. Это все правда неоспоримая. Она раскрывает вашу алчность, а не братскую помощь славян-соседей. Вражду и долгую войну подготовили вы. Отбивая у Орды русские земли с нашей же помощью, хотя и тайной, но весьма ощутимой, вы должны были бы вернуть их нам, как только Русь сбросила иго татарское. Так, во всяком случае, поступили бы добрые соседи, - спокойно заключил свое слово князь Андрей.

Богуш и Щит, не имея достойного ответа на обвинения, пошли напролом, заговорили повышая голос и даже переходя на угрозы. Только один аргумент они могли предъявить: Польша и Литва, отбивая города и села у Орды, обагрили их своей кровью, поэтому по праву завоевателей они считают их своими. В ответ же послы услышали:

- Вместе с вами проливали кровь и русские, с радостью принимая, как от добрых соседей, вашу помощь. Русской крови в тех давних сражениях пролито не меньше.

Словесная сеча продолжалась довольно долго, и обе стороны ждали, кого поддержит барон Герберштейн, но тот помалкивал. Он понимал, что правы московские бояре, а не паны Богуш и Щит, но не мог сказать об этом откровенно, вовсе не имея желания ставить крест на своей карьере. Император и Папа Римский, отправляя его в эту поездку, настоятельно рекомендовали добиваться как можно больше уступок Польше со стороны России. Не мог же он требовать уступок от Польши и Литвы? К тому же Герберштейн понимал, что ему не удалось втянуть Россию в войну с Турцией, а это тоже не возвышает его как посла. В общем, как ни поворачивай, а получается полный провал его миссии.

- Паны-послы, бояре московские, переговоры тем привлекательны и важны, что предопределяют уступки. Хотя бы частичные, - ухватился он за последнюю соломинку. - Мой совет такой: России можно ограничиться только возвращением Смоленска, и тогда, как я считаю, стороны могли бы готовить договор о вечном мире, чтобы затем стало возможным объединить наши усилия для борьбы с Турцией.

- Мы искренне уважаем тебя, барон Герберштейн, - решительно прервал посла князь Старицкий, - но не можем принять твоего совета. Царь всей России Василий Иванович ни за что не отдаст свою отчину и дедину тем, кто владел ею долгие годы не по закону. Что же касается войны с Османской империей и вообще с магометанами, повторяю, мы ее ведем давно и ждем не дождемся, когда остальной христианский мир присоединится к нашему кровопролитному противостоянию. Больше говорить не о чем. Пустословные переговоры завершаем.

Богуш и Щит, резко поднявшись с лавок, покинули комнату с высоко задранными носами, словно добились на переговорах удовлетворения своих притязаний. Барон же попросил князя Андрея:

- Прими письма от Папы Римского и императора царю всей России с ходатайством о судьбе князя Михаила Глинского.

- Передам, барон, письма незамедлительно, исполнив твою просьбу, - пообещал князь Андрей.

Он сразу же направился в царские палаты. Туда позвали переводчика, тот начал переводить с листа, и, когда дошел до просьбы отпустить Глинского на службу к Карлу, который готов принять его со всеми почестями, Василий Иванович хмыкнул:

- Ишь, чего захотели? Желают увезти Глинского из России. Не выйдет ничего у хитрованов.

- Но ты обещал освободить Михаила Львовича, - напомнил брату князь Андрей, - неужто не сдержишь обещание?

- Отчего же не сдержать? Сдержу. Да так, чтоб выглядело это красиво и достойно. Обсудим сейчас с тобой все подробности.

Толмач, понявший, что ему больше делать нечего в покоях царя, поклонился и спросил:

- Так я пойду?

- Ступай. Благодарю за помощь.

После его ухода Василий Иванович рассказал о своем замысле: он пригласит барона Герберштейна на прощальный обед, а перед трапезой объявит ему о своем решении. В это самое время и должен собственной персоной в трапезной появиться князь Михаил Глинский.

- Тебе с ним быть. Завтра поутру с моим словом пойдешь на Казенный двор, оттуда - в казнохранилище. Повелишь моим именем, чтобы одели князя во все самое дорогое. Горлатная шапка чтоб кунья, отороченная чернобуркой. Затем приходите оба в мой дворец, но так, чтобы на глаза Герберштейну ни в коем случае не попасться. Войдешь с Глинским, когда велю.

Утром, ни свет ни заря Андрей Старицкий поспешил на Казенный двор с радостной для князя Глинского вестью и у дьяка в палате встретил царицу Елену.

- Не спешишь, князь, - упрекнула она, - иль не мила воля Василия Ивановича?

Челюсть отвисла у князя Старицкого от столь незаслуженного упрека, но разве мог грубо ответить царице? Пожал только недоуменно плечами: ведь и солнце еще не взошло, а он уже здесь, даже думал, что придется дьяка ждать.

- Велено мне государем нашим, - сказал дьяк, словно оправдываясь перед царицей, - передать дядю твоего с рук на руки князю Андрею Ивановичу. Теперь можем пойти в подземелье.

Догадался Андрей Старицкий, что дьяк не пускал царицу Елену к Михаилу Львовичу до его прихода, что ее основательно оскорбило, и она сорвала досаду на ни в чем не виновном. Спустя некоторое время князь стал свидетелем трогательной встречи двух родных людей, сопровождаемой объятиями, поцелуями. Предусмотрительный дьяк уже успел послать к Михаилу Глинскому кузнеца сбить оковы, и поэтому Елена даже не догадалась, что дядя ее все годы заточения носил тяжелые ржавые цепи.

- Пойдем со мной, дядюшка. Обмоют тебя, оденут, как подобает…

- Нет, извини, царица, но до обеда он - в моих руках.

- Свобода с несвободой?!

- Суди, царица, как хочешь, но я не вправе отступиться от воли супруга твоего, царя Василия Ивановича. Сейчас мы с князем - в баню, а затем - потрапезуем, и - в казнохранилище. В общем, Михаил Львович от моей опеки будет свободен после трапезы с государем. А его волю на дальнейшее сама узнаешь.

Капризно поджала свои прекрасные алые губки царица, а глаза ее сделались не притягающе волнующими, а отталкивающими своей холодной пронзительностью. «Ого! Дьявол в сарафане!» - подумал князь Старицкий. Это открытие его буквально потрясло. Ему вдруг стало безмерно жаль старшего брата: изведет его Елена, за ласками нежных пальчиков ловко спрятав до времени острые коготки. И еще он неожиданно понял, что и сам хлебнет с ней горюшка. Однако князь тут же отбросил прочь столь неправдоподобную, на его взгляд, мысль, не воспринял ее как пророчество: что может сделать Елена, ведь все зависит от самого Василия Ивановича, а он любезен и полностью доверяет ему, поручая важные державные дела.

Время полетело стремительно. Едва успели князья прибыть в царский дворец, как их известили:

- Барон Герберштейн проследовал к государю.

- Что ж, поспешим и мы, - предложил князь Старицкий Михаилу Глинскому. - В сенях какое-то время побудем?

- Какая-то игра, - покачал головой Глинский. Мне все это не очень нравится.

- Да, игра. Но тебе не в ущерб.

- Ой ли?

И в самом деле, что Глинскому, недавнему узнику, лучше: получить у царя все прежние блага или покинуть Россию? Вот и подумаешь - не в ущерб ли?

В это время закончился условленный ритуал приветствий, и барон Герберштейн хотел было еще раз поговорить с Василием Ивановичем о начале войны России с Турцией, но государь сразу же остановил его:

- Переговоры завершены. Зачем вновь переливать из пустого в порожнее. Я позвал тебя, уважаемый барон, сказать вот что: князь Михаил Глинский достоин, как изменник, жестокой казни, но я учел мнение о нем многих королевских семей Европы и даровал ему жизнь. Теперь же, питая беспредельное уважение к императору, брату моему, я освободил князя.

- Ты отпускаешь его к Карлу? Так я понял?

- Нет. Михаил Глинский останется в России. Обижен он не будет. Я простил ему его измены. Ты, барон, убедишься в этом самолично, - сделав короткую паузу, царь позвал громко: - Войдите!

Дверь отворилась, и князь Андрей, стоявший у порога, пропустил вперед себя Михаила Глинского. После взаимных поклонов, свое слово сказал царь:

- Я возвращаю тебе, князь, все прежние чины и дарованные прежде города в полное удельное владение, - произнес он торжественно и обратился ко всем: - Зову в малую трапезную палату. Пообедаем в дружеском кругу перед твоим, барон Герберштейн, отбытием.

Трапеза затянулась надолго. Когда же тосты иссякли, все поняли, что пора расходиться. Василий Иванович объявил Михаилу Глинскому:

- Пару недель не позову тебя для дела. Ты волен в своем времени.

- Позволь царице Елене провести эти недели со мной в моей вотчине.

- Скучно мне станет без нее. Ну, да ладно, увози. Пошли дни, полные благодушия, проскальзывали недели, месяцы, миновал почти год в мирном покое. Польша и Литва перестали беспокоить русские земли. Наступать на недругов Василий Иванович не хотел, не накопив достаточно сил, не омноголюдив погосты и деревни, ибо война с ляхами, литвой, казанцами и стычки с набегами крымцев заметно поубавили число детей боярских, смердов, да и пахарей со скотоводами.

Не проявлял прыти и Крым. Хотя трон и захватил злейший враг России Мухаммед-Гирей, мечтавший к тому же, вырвавшись из-под власти султана, воссоединить Казань и Астрахань под своей властью и вернуть тем самым былую мощь Золотой Орде, добрые отношения Василия Ивановича с Турецким султаном связывали крымскому хану руки.

Михаил Глинский, получая вести и от короля венгерского, и от Карла, ставшего императором после смерти Максимилиана, одна другой тревожней, ни сам не придавал этим важным сведениям должного внимания, считая все происходившее продолжением прежней политики втягивания России в войну с Турцией, не настораживал и Василия Ивановича.

Не повлияло на это благодушие даже известие князя Ивана Воротынского, самолично прискакавшего в Кремль, о готовящемся походе на Казань ханов Мухаммед-Гирея и его брата Саип-Гирея[142]. Князь пытался доказать, что после захвата Казани братья, удвоив свои тумены за счет казанских татар и черемиси, поведут их на Москву этим же летом, но Дума его не поддержала.

Бояре думные и государев двор тревожились о другом: царица Елена не беременела, и это весьма огорчало как самого царя, так и всех его слуг. Всех, кроме князя Старицкого, жена которого ликовала:

- Ну, что я тебе говорила? Сваха правду мне выложила: Василий Иванович сам бесплоден. Быть Владимиру нашему на троне!

- Похоже, что так и есть, - вроде бы безразлично отвечал князь жене, - может, и впрямь наш сын наследует трон российский?

Князь Андрей старался показать жене, что сдержанно относится к ее вожделенным мечтам, ибо Ефросиния слишком рьяно увлеклась идеей как можно скорее стать матерью царя всей России, хотя, если положить руку на сердце, его самого тоже грела мысль о том, что их сын может стать вседержавным государем.

И вдруг… Ефросиния встревожилась.

- Ты знаешь, что Елена собирается в Валаам? На богомолье?!

- Ну и что? Дело мужа отпускать жену или нет. Тебя-то что взволновала эта поездка царицы?

- Ты пойми, это - хитрый ход женщины, решившей во что бы то ни стало понести в чреве своем ребенка.

- От старцев-затворников?

- Не кощунствуй. Ты лучше насторожи Василия Ивановича, чтоб князя Овчину-Телепнева не приставил к ней с охраной.

- Ты сама не кощунствуй. Думаешь, что царица совсем без чести и совести? Или совсем без ума?

Это была первая размолвка в дружной семье князя. Первое разномыслие. Ефросиния настаивала на разговоре супруга с братом-царем, а князь считал такой разговор непростительной бестактностью и, кроме того, думал, что длительная отлучка царицы вряд ли устроит Василия Ивановича, который, как он видел, без Елены дня прожить не мог. Даже отпуская ее на пару недель с дядей, царь не просто скучал, а тосковал. Время все же показало, что княгиня Ефросиния была совершенно права.

В Кремле началась подготовка к поездке царицы на Валаам. К удивлению князя Андрея, его жена восприняла это события без всяких волнений. Она каким-то образом узнала, что князь Овчина-Телепнев не назначен к царице в приставы[143].

- Слава Богу, - поделилась она своей радостью с мужем. - Охрану возглавил тысяцкий из дворян. Не пойдет Елена на связь с ним.

- Тьфу ты! Как можно так унизить царицу? Может, она честней нас с тобой.

- Возможно. Но я не верю ей. Она - католичка. А у католиков иные нравы.

Снова последнее слово оказалось за княгиней.

Недели полторы миновали после отъезда царицы Елены, когда из Казани прискакал гонец. Вернее, не из самой Казани, а от воеводы Карпова, которого Мухаммед-Гирей, уже захвативший Казань, отпустил приставом к свергнутому хану, присяжнику Москвы Шаху- Али. Он не казнил свергнутого хана, ибо тот был Чингизидом, а отпустил с миром, но не дал ни охраны, ни слуг. Одна единственная кляча везла Шаха-Али. Жены его следовали за мужем пешком, коня не было и у воеводы Карпова.

Увы, и это новое известие не подвигло царя к решительным действиям. Не подали голоса и думные бояре, когда начали обсуждать обычный весенний вопрос о посылке полков на летнее сидение в Приокских городах. Главным воеводой Окской рати назначили по царскому слову юного летами князя Дмитрия Бельского[144]. Он не имел никакого опыта в делах ратных, к тому же прослыл не весьма смекалистым и расторопным. Только князья Иван Воротынский и Михаил Глинский пытались настроить царя и бояр на более продуманные меры, но к ним никто не прислушался.

Воротынский обиду упрятал в себе, а Михаил Львович сразу же, после заседания Думы, откровенно поделился ею с Андреем Старицким.

- Все еще не имеет царь Василий Иванович ко мне полного доверия, - посетовал Глинский. - Ээто очень плохо, ибо грядет, на мой взгляд, страшное. Князь Иван Воротынский тысячу раз прав.

- Попробую я поговорить с братом.

Будь настойчивей князь Андрей, может быть, из того разговора что-либо и получилось, а совет, данный с опаской, как бы не обидеть брата-царя, ни к чему не привел. Василий Иванович сделал лишь малую уступку:

- Ладно, усилю Окскую рать своим полком. Отдам его под твою руку. Встанешь в Коломне. Если от Казани пойдут братья Гирей, ты заступишь им путь. Вторым воеводой к тебе - князь Воротынский. С запада полки не сниму. Уверен, не пойдут нынче Мухаммед-Гирей и Саип-Гирей, хотя они и захватили Казань. Не успеют они быстро устроить войско, а к следующей весне мы сами ударим.

Что ж, и на том спасибо. Более дюжины тысяч отборных мечебитцев многого стоят. Верная оценка, но с одной оговоркой: если мужество, храбрость и мастерство ратников управлять умелой рукой.

Может быть, Андрей Старицкий устроил бы Окскую рать лучше, имея в советниках такого знатного воеводу, как Иван Воротынский, но что он мог сделать, будучи всего-навсего первым воеводой царева полка, то есть полностью подчиненным князю Дмитрию Бельскому. А сам князь Бельский, верхоглядный в мышлении, не счел нужным посоветоваться с опытными воеводами: возгордясь столь высоким доверием государя, он вполне разделял мнение Василия Ивановича и также считал, что Мухаммед-Гирей никак не успеет в это лето двинуть тумены на Москву. Ведь Казань взять обманом - это не главное, а вот как воспримут нового хана черемисы Нагорной и Степной сторон? Их еще предстоит усмирить, а уж после чего начинать поход. Раньше того, как убедится в полном господстве над Средневолжскими землями, не осмелится оттуда уйти.

События тем временем развивались стремительно и не так, как предполагали недальновидные. Мухаммед-Гирей взял Казань без боя, посадил на ханство Саип-Гирея и, прибавив к своему немалому войску несколько туменов казанских татар и черемисов, без промедления ринулся на Москву. Из донесений своих лазутчиков он точно знал, где располагаются русские полки, знал, что они беспечны и не ждут никакого нападения, и поэтому его тумены смогли пройти между полками без каких- либо препятствий, и теперь быстро приближались к стольному граду России.

Андрей Старицкий об этом ужасном известии узнал от гонца главного воеводы Дмитрия Бельского, который не передал князю никакого распоряжения, ни устного, ни письменного. Что делать? В Москве нет войска. Она беззащитна. Сам Василий Иванович, чтобы заглушить тоску по Елене, тешит себя охотой на Воробьевых горах и в Щукинской пойме. Через Коломну же, похоже, крымцы не пойдут. Все тумены уже переправились через Оку в других местах. Вот князь Андрей и принял решение спешно вести царев полк в Москву для ее защиты. Весь город он, конечно, не оборонит, но Кремль удержит до прихода помощи.

Иван Воротынский попытался было отговорить князя Старицкого от столь поспешного решения.

- Кремль Мухаммед-Гирею и без царева полка не по зубам. Сколько тысяч в Кремле выборных дворян? Они вой надежные. Непреодолимы и крепостные стены, твоим отцом поставленные. Мы нужней здесь, в Коломне. Я уверен, что два-три тумена пойдут через Коломну. Крепость они не возьмут, мы же, отбившись, ударим им в спину.

- Чего гадать: пойдут - не пойдут. Москву, но более того Кремль, нужно спасать.

- Подчиняюсь опричь[145] души. И все же прошу оставить хотя бы меня с моей дружиной и парой тысяч мечебитцев царева полка.

- Нет.

Едва царев полк покинул Коломну, отойдя всего верст на десяток, как его догнал гонец от воеводы городовой рати.

- Тьма-тьмущая налетела. Я едва проскочил. Город осаждают, похоже, частью сил, остальные без остановки двинутся на Москву.

- Дозволь, князь Андрей, мне со своей дружиной и хотя бы с половиной царева полка встать на пути туменов.

- На верную гибель? А Кремль останется без защиты?

- Я уже говорил, там есть выборные дворяне. Да и с половиной полка ты подойдешь.

В создавшейся обстановке Воротынский хотел сделать как лучше, но оказалось, что это его стремление ему же повредило, причем основательно.

Полк успел вернуться в Москву раньше того, как Скородом, Белый и Китай-город запылали. Вроде бы москвичи ждали этого момента. Москва запылала, а царев полк с выборными дворянами и добровольцами из горожан, которых набилось в Кремль как сельдей в бочку, начали готовить встречу крымцам и казанцам, если они полезут на приступ.

Миновали сутки, пошли вторые, а татарва, похоже, откладывала бой. Более того, станы туменов расположились в нескольких верстах от Москвы. Ждали, видимо, когда окончательно догорит город. Кремль уже начал задыхаться и от дыма пожарища, и от зловонья испражнений десятков тысяч людей. Что делать? Не изгонять же несчастных из Кремля, тем самым отдавая в полон злым татарам? Лучше, может, откупиться от Мухаммед-Гирея.

Князь Андрей Старицкий - а он как царев брат главенствовал в Кремле - согласился с этим умозаключением, более того, готов был сам возглавить посольство к хану с подарками, однако несколько бояр встали что называется на дыбы: ведь так царев брат окажется в руках хана. Какой он запросит выкуп!

Между боярами началась обычная в таких случаях перебранка, и чья бы взяла, трудно предсказать, но в спор решительно вмешался князь Иван Воротынский:

- Я готов ехать с подарками к хану Мухаммед-Гирею.

Не знали князья и бояре, что Мухаммед-Гирею сейчас не до взятия Кремля. Загнав не менее десятка коней, из Астрахани прискакал ханский лазутчик с очень тревожной вестью: астраханский хан спешно собирает тумены для похода на Крым, намеревается захватить его, пока там нет ни властителя, ни войска.

Подготовка к походу - еще не поход, и все же поспешить с возвращением в Бахчисарай просто необходимо. Однако уйти из России, не получив большой выгоды от блистательно исполненного замысла, Мухаммед-Гирей не хотел, вполне понимая всю безвыходность положения, в котором оказался русский Кремль. Русские будут вынуждены либо открыть ворота, либо выслать откупные. Неделю-другую он мог повременить. Тем более что часть нукеров обогащаются, разоряя в Подмосковье деревни и малые города, беря великий полон, не неся при этом даже малых потерь. При взятии же Кремля неминуема гибель многих храбрецов, которые так будут нужны при встрече с астраханскими туменами.

Не знали бояре думные и о том, какой позор пережил их государь, Василий Иванович. Он возвращался в свой дворец после удачной соколиной охоты в Щукинской пойме. Вечерело. Перелесок сменялся перелеском, место открытое, поэтому сопровождавшие царя всадники не опасались никаких засад, поскольку двигались все по открытой и хорошо знакомой местности и не высылали вперед дозоров.

Вот впереди показались уже сенокосное поле и выпасы Воробьева сельца. Проехав с полусотню саженей по полю с частыми копнами, всадники - о ужас! - заметили, как сотни три татар пластает в сторону царского теремного дворца.

- Ныряй в стог! - приказал Василию Ивановичу, как своему слуге, командир сотни телохранителей. - Быстро!

Государь послушно слетел с коня и начал зарываться в пахучее сено.

- Обратно в перелесок! Стемнеет, вызволите государя, - приказал сотник двум десяткам ратников и скомандовал остальным: - За мной!

Они поскакали на смерть, лишь бы не вызвать никакого подозрения у татар и исключить возможную погоню, а Василий Иванович до полуночи провел в стоге сена вместе с полевыми мышами. Только когда окончательно стемнело, пробрался он в перелесок, где его ждали оставленные сотником телохранители.

Еще до рассвета государь был уже довольно далеко от Москвы, двигаясь по дороге на Волок Дамский. Он костил себя за верхоглядство и готов был на все, чтобы хоть как-то смягчить последствия коварного похода.

Вот так и получилось, что посольство, прибывшее из Кремля с дарами, пришлось хану Мухаммед-Гирею очень кстати. Его требование к царю, чтобы тот сам прибыл к нему на поклон или шертной грамотой признал себя данником Крыма, показалось князю Воротынскому и его спутникам неисполнимыми. Отправив гонца в Волок Ламский, посольство, видя отказ царя, готовилось к мучительной смерти. Вслух, однако, никто о страшном конце не говорил. Но эти тревоги и переживания оказались беспочвенными.

Царь Василий Иванович признал себя данником крымского хана, и Мухаммед-Гирей, довольный подарками, но особенно шертной грамотой, спокойно направил свои тумены и великие толпы пленников за Оку. Ему не было теперь нужды ограждать себя от возможных ударов русской рати: данники не бьют властелинов.

Под Рязанью Мухаммед-Гирей по просьбе казачьего атамана Дашковича[146] сделал остановку. Казакам, продавшимся татарам, было поручено охранять фланги крымского войска, поэтому они не слишком разжились грабежом, и Евстафий Дашкович выпросил у хана Рязань на разграбление.

- Три дня постою, - согласился Мухаммед-Гирей, - отдаю город только тебе, атаман, и твоим казакам. Мои тумены в Рязань не ступят.

- Премного благодарен. Казаки верной службой тебе, великий хан, заслужили столь щедрый подарок. Они оценят твою доброту и в будущем никогда тебе не изменят.

- Я верю в это.

Хан с атаманом делили шкуру неубитого медведя: воевода Рязани Хабар-Симский не открыл ворот города.

Гневу хана не было предела. Он готов был тут же приказать своим воинам идти на приступ города, но советники отговорили его.

- Тебе нужно сохранять нукеров, если хочешь побить астраханцев, - убеждал первый советник.

- Но рабы мои не подчиняются мне! - возмущался он.

- Воевода может не знать, что у тебя шертная грамота князя Московского Ивана. Пошли нойонов, пусть они покажут царскую грамоту.

Хабар-Симский не поддался на ханскую уловку. Он сразу же признал руку царева писаря, но нойонам заявил:

- Она может быть поддельной. У меня есть человек, знающий почерк писаря государя нашего. Я проверю грамоту и дам ответ.

Не успели нойоны ртов раскрыть, как шертная грамота была унесена, а самих нойонов вытеснили за ворота.

Город же стал готовиться к отражению штурма.

К счастью для рязанцев, да и для всей России, Мухаммед-Гирей получил весть о начале похода астраханцев и ночью увел тумены спасать свои улусы. Ему было не до шертной грамоты. Она осталась в руках умного и хитрого воеводы.

Вскоре Василий Иванович возвратился в Кремль. Он выделил изрядную сумму из своей казны для восстановления Москвы и собрал Думу, пригласив на нее дьяков всех приказов и более десятка воевод.

Нет, царь не признал своей вины в случившемся бедствии. Он не обвинил ни князя Дмитрия Бельского, ни брата своего Андрея Старицкого, а только возвел Хабара-Симского, спасителя Рязани и великокняжеской чести, в сан боярина думного и оковал князя Ивана Воротынского, которого обвинил не только в попытке погубить царев полк, но и в неумелых переговорах с крымским ханом.

У многих это вызвало по меньшей мере недоумение, но все бояре смолчали. Правда, князь Старицкий на следующий день попытался уговорить брата-царя не карать Ивана Воротынского, но получил отказ.

Расстроившись, Андрей Иванович даже не поехал на званый ужин к Хабару-Симскому, который утром на правах старого друга сам пожаловал к нему.

- Твое нежелание порадоваться со мной за боярство мое я как ни старался осмыслить, но так и не смог. Стыд за крутые меры к Ивану Воротынскому, за твою вину, за вину князя Дмитрия Бельского сдержал тебя или иное что?

- Ничего иного, друг мой, боярин Симский, в этом поступке нет. Я пытался возражать брату, но без пользы. Ничего он не желает слушать. Оковал же Василий Иванович безвинного князя, как я понял, не за то, о чем объявил Думе. Князь Иван был против женитьбы государя на Елене Глинской. И не в кулак шептал свое несогласие, как некоторые, а высказал ему в глаза.

- Прости, что подумал о тебе не слишком хорошо. На мою руку, князь Андрей, ты - верный и честный друг.

Рукопожатие друзей было искренним и крепким.

Прошло несколько месяцев после возвращения царицы Елены из Валаама, но Господь Бог не протянул длань супруге наместника своего на Русской земле. Хотя Василий Иванович с великой надеждой ожидал, когда Елена, порывисто обняв его, прошепчет: «У нас будет ребенок».

А через полгода он предложил:

- Поедем вместе на богомолье. Помолимся о ниспослании Божьей благодати на чадородие в храмах Сергиевой лавры, в храмах монастырей Переяславля, Ростова, Ярославля, Вологды и Белоозера.

Елена, как показалось Василию Ивановичу, восприняла его слова с великой радостью, и сборы тут же начались. На самом же деле у нее давно появился совершенно иной замысел. Она поняла: не ее вина в том, что не может подарить супругу наследника, безвинна была и опальная царица Соломония. Но Елена не хотела разделить ее участь, понимая, что даже пылкими ласками не сможет удержать навечно супруга-царя. Ему нужен наследник, и если царь сам не решится на новое супружество, его с великой настойчивостью к этому принудят бояре, и митрополит благословит на это. К тому же царица знала, что у нее не мало противников среди бояр и даже дворян. Многих Василий Иванович оковал, еще больше изгнал из Кремля, но оставшимися хоть пруд пруди. Они лишь примолкли в ожидании подходящего времени, не только по Москве, но и по всем старейшим городам распускают слух, что ее бесплодие - наказание Господнее за женитьбу правоверного царя на латынянке, хотя все хорошо знают, что она крещена по канону православия и блюдет православную веру безукоризненно.

Пара недель ушла на сборы, и вот скромный царский поезд без лишней охраны, без свиты бояр выехал из Москвы. Одну карету для царя и царицы сопровождали всего пять сотен детей боярских из царева полка и пара дюжин путных слуг из выборных дворян и сенных девушек. Полутысячу ратников возглавлял князь Овчина-Телепнев.

Никто не осудил скромность: не до роскоши, коль направились на богомолье. А вот то, что царь, вместо того чтобы ехать верхом, сел в карету с женой, дало повод для скрытого зубоскальства. Только юродивый Дмитрий, почитаемый в Москве за прорицателя, вопил во весь голос в день выезда царского поезда, еще несколько дней после этого, приплясывая и кривляясь на Красной площади:

- Не будет Божьей благодати! Не будет!

Когда прошло уже более полугода, как возвратились с богомолья царь с царицей, зашепталась Москва:

- В корень зрил провидец Дмитрий. В корень. Нет благодати Господней.

До Елены эти слухи дошли сразу же, и она решилась на опасный разговор с мужем. Завела его в опочивальню, приласкалась:

- Пусти меня, ненаглядный мой, на богомолье пешком. Как простолюдинку, какие ходят с котомками и посохами. Ради наследника твоего. Не оставлять же трон после себя сирым.

Сдобрила свою просьбу нежным долгим поцелуем.

- Искреннее желание твое, возможно, Господь Бог отблагодарит.

- Буду со слезами молить его в монастырских храмах денно и нощно.

- Но не с котомкой же в самом деле теба идти. Без охраны и шатра для ночлега не отпущу. Что, если ночь вдали от монастыря застанет?

- Пусть по-твоему будет. Только обоз и охрана чтоб поодаль двигались, - согласилась Елена и после некоторой паузы решилась сказать самое главное слово, самое рискованное, - поручи охрану князю Овчине-Телепневу. Он верно исполнит свой долг. До твоего сватовства он намеревался на мне жениться. Князь и теперь относится ко мне с обожанием. Надежней его для моей охраны не сыскать.

Шило в сердце. Отшвырнуть жену от себя и расправиться с ней, как с падшей женщиной, но разве в силах Василий Иванович это сделать, осыпаемый ее поцелуями, одурманенный ее жарким дыханием?

- Куда поедешь? - только и нашел силы спросить ее.

- Во Владимир. Оттуда - в Боголюбово.

Свой скрытый смысл был в этих словах: после убийства мужа Андрея Боголюбского великая княгиня именно там окунулась в ночь страстей со своим любимым. Но Василий Иванович проглотил явный намек, либо не знал об этом, что маловероятно, либо смирился с возможной изменой. На что только не пойдешь ради рождения сына, наследника. Совсем забыл царь в тот момент, что наследник трона растет в семье младшего брата.

- Когда собралась идти? - спросил Василий Иванович отрешенно.

- Я - хоть завтра, - ответила Елена как ни в чем не бывало.

- Нет. Через неделю, - сказал супруг.

Шила в мешке не утаишь. Слух о том, что царица намерена идти на богомолье пешком, как простолюдинка, с удивительной быстротой разнесся по Кремлю, а следом и по Москве. Мало кто радовался такому подвижничеству, большинство шептало в кулаки со злорадством:

- В Рим бы ей! К Папе Римскому. Там, может быть, и услышал Бог ее молитвы. От православного Вога пусть не ждет благодати!

Только все это - пустозвонство, ведь никто не знал истинных целей Елены, хотя иные и догадывались. Княгиня Ефросиния, узнав, кто возглавит охрану царицы, устроила мужу головомойку.

- Ты слепей слепого котенка! Тот хоть знает, как материнский сосок отыскать, а ты и того не можешь!

- О чем ты, лада моя?

- О тебе. Обо мне. О нашем сыне Владимире - наследнике престола!

- Так что стряслось? Где угроза нам?

- Вот-вот! Слепота куриная. Ничего не видишь вокруг себя. Неужто не известно тебе о желании царицы идти на богомолье?

- Известно. Но что из этого? Чем Господь пособит ей, если супруг бесплоден? Ты же сама мне об этом сказывала.

- Верно. Брат твой Василий Иванович бесплоден, но к ней, вроде бы для охраны, приставлен князь Овчина-Телепнев.

- Ишь, куда хватила?! Неужели ты впрямь почитаешь царицу Елену за блудницу?

- За блудницу - нет. За хитрую женщину - да.

Спор супругов, за последнее время ставший привычным, не утихал довольно долго. И, как всегда, последнее слово осталось за княгиней Ефросинией.

- Вразуми брата своего, у которого скоро вырастут рога. Открой ему глаза пошире: к погибели своей он идет! А чтоб не заботился о сомнительном наследнике, напомни, что княжич Владимир из вашего рода. Данилович чистых кровей. Что больше нужно для отчины?

- А если опалой обернется мое вмешательство в его семейное дело, тогда как?

- Самое большое, что тебе грозит, - ссылка в Старицу или в Верею. А мне с тобой в любом месте будет ладно. Но пойми: сегодня наша последняя возможность обеспечить наследие престола сыну Владимиру. Я требую от тебя: непременно напомни Василию Ивановичу о его прежнем заверении, его искреннем желании. Убеди: нельзя передавать трон нагулянному. Чужая кровь, она и есть чужая. Тем более с примесью латынянской.

- Нет-нет. У меня и язык не повернется обвинить Елену в прелюбодеянии. Как можно?!

- Не только можно, но и нужно! Не послушаешь меня, род ваш, в который я вошла с радостью, будет подточен под самый корень. Поверь мне. Спохватишься, когда станет поздно. Ничем тогда не сможешь помочь ни себе, ни мне с сыном.

Слова пророческие. Чем больше думал о них Андрей Старицкий, тем более видел в них хотя и не полную, но - справедливость. Несколько раз, оставаясь с братом наедине, собирался поговорить о возможной измене царицы Елены во время богомолья, но всякий раз у него не доставало для этого духа. А время неумолимо утекало, подготовка поезда для сопровождения царицы шла полным ходом. Царица выглядела очень грустной, всем видом показывала она, что не хочет так надолго расставаться с любимым и любящим супругом, но приносит себя в жертву ради великого.

Елена же в эти дни буквально оплела супруга ласками, не оставляла ни на миг, чтобы мог он с опаской подумать о пешем паломничестве жены и в последний момент не позволить ей уходить, отказаться от своего согласия.

Все! Минула ночь страсти, и на рассвете Елена вышла из Кремля через Фроловские ворота, одетая во все серое, неприметное. Василий Иванович проводил ее до самых ворот и, дождавшись, когда появится обоз и охрана, предупредил Овчину-Телепнева:

- Головой отвечаешь за царицу нашу. Заруби это себе на носу.

- Не изволь, государь, беспокоиться. Глаз с нее не спущу, хотя и не буду вроде бы рядом.

- Вот-вот, - ухватился Василий Иванович, как утопающий за соломинку, - именно - не рядом.

Князь Овчина-Телепнев едва сдержался, чтобы не хихикнуть. Он-то давно понял, что пешее паломничество Елены не что иное, как исполнение прежнего обещания обласкать его, любимого. Он даже удивлялся, как это царь-батюшка не раскусил хитрого хода своей юной жены.

Топот полусотни коней детей боярских по просыпающимся улицам выталкивал за калитки и пробудившихся москвичей, и тех, кто досматривал последние сны: но ратники проезжали спокойно, без тревоги, а идущая поодаль от них одинокая женщина с посохом в руке не вызывала никакого интереса.

Любопытствующие, успокаиваясь, возвращались кто к своим утренним заботам, кто досыпать недоспанное. А когда спустя некоторое время вновь зазвучали копыта ратной полусотни и послышался скрип колес, никто даже не высовывался за ворота. Если кто-то куда-то едет, пусть себе едет. Тревожного ничего нет, на том и ладно.

Солнце встретило Елену веселыми лучами, когда она миновала Скородом и вышла на прямоезжую дорогу. Она подставила лицо, разгоряченное мечтами о скорой ночи с любимым, под ласковые лучи и заулыбалась. Весело. Безмятежно.

А что ее могло беспокоить. Супруг Василий Иванович не мог не понять ее намека, но раз не возмутился, значит, согласился. Ради державных интересов. «И я - ради державных интересов», - весело подумала она.

Ближе к обеду ее нагнала одна из сенных девушек, ехавших в обозе и одетых под простолюдинок.

- Пора, государыня, потрапезовать.

- Запомни, я - не государыня. Я - Елена-паломница. А трапезовать, как ты говоришь, - у меня в котомке есть кусочек хлебушка и скляночка с сочивом. Остановлюсь, как облюбую пригожее местечко на обочине. И еще. Передай князю Овчине-Телепневу, на ночь я остановлюсь не в монастыре, а на лесной поляне. Помолюсь отшельницей. Пусть выберет место.

Овчине-Телепневу иных слов не требовалось. Он, взяв с собой пятерых стремянных, ускакал вперед. А вскоре Елену обогнал сопровождающий ее обоз.

Еще задолго до заката солнца паломницу встретила у едва заметной тропы, уходящей в лес, все та же сенная девушка, самая близкая, от которой царица ничего не скрывала.

- Следуй за мной. Все приготовлено для ночи, - многозначительно сообщила она, что весьма не понравилось Елене.

- Покрепче держи язык за зубами, если не хочешь иметь больших неприятностей. Поняла?

- Как же не понять? А язык мой, как ты не единожды убедилась, за крепкими зубами.

- Знаю. Предупредила на будущее.

Несколько минут ходьбы, и женщины вышли на небольшую поляну у лесного озера. Узкая лента какой- то таинственно-хмурой голубизны уходила, делая мягкий изгиб в неведомое, в лесную глухомань, и сколько видел глаз, плавали близ берегов белые лилии, еще не сомкнувшие цветы на ночь. Взора от них не оторвешь, они будто развеивают озерную хмурость. Всплеснула крупная рыбина. Пролетела стайка чирков. Вдали выплыли в белоснежную густоту лилий пара лебедей, белых красавцев.

- Любовь у них до самой смерти, - глядя на лебедей, мечтательно проговорила девушка, и Елена не одернула ее.

Шатер для Елены был поставлен не в центре поляны, что было бы лучше для его охраны, а ближе к опушке. В нескольких саженях за опушкой, у самого начала густого ерника стоял еще один шатер, и Елена с трепетной радостью оценила это по достоинству: «Молодец. Хитро придумано».

Князь Овчина-Телепнев предусмотрел все, чтобы сон царицы никто не потревожил: обоз он разместил в полуверсте от Елениного шатра на другой поляне у другого озера; охрану расставил так, чтобы она не маячила на глазах царицы. Свой же шатер он поставил рядом для того, чтобы в любой миг мог бы прийти на помощь, если она потребуется. Хотя о какой случайности могла идти речь, если по опушке всего леса, окружавшего поляну, секретили, укрывшись под еловыми лапами или в ерниках, дети боярские, и через плотный частокол секретов кто мог проскочить? Сам князь проверил секреты и с наступлением темноты, и ближе к полуночи. И вот, когда он возвращался после второй проверки к шатру, страж, находящийся в секрете, который укрылся под развесистой еловой лапой чуть поодаль от берега, вдруг пробурчал недоуменно:

- Глазам своим не верю.

- Ты что?

- Да так. Почудилось.

- Что почудилось? Не темни.

- Вроде бы князь Овчина-Телепнев шатры перепутал.

- Окстись! Ты не говорил, я - не слышал.

- Прямо слово - померещилось. Не иначе.

Вечером следующего дня Елена остановилась в девичьем монастыре Покрова Богородицы сразу же за Балашихой. Провела она в нем, отбивая молитвенные поклоны и обливаясь слезами, почти без отдыха двое суток. Игуменья даже испугалась за ее здоровье, и ей едва удалось уговорить царицу-паломницу потрапезовать с ней, а не довольствоваться только сочивом.

И снова - в дорогу. Аж до самого до Покрова на берегу Киржача. Там вновь Елена сменила отшельнические бдения на молитву в храме женского монастыря. Истово била она поклоны и заливалась грешными слезами. Так и перемежался ее путь ночевками в лесу и изнуряющими молитвами в монастырских церквах, истязанием себя постом.

Господь в конце концов услышал ее молитвы. Снизошел. К радости Василия Ивановича, к радости ее родственников и даже, хотя и показной, радости государева двора царица понесла.

Узнала о беременности Елены и посадская Москва. Не безразлично, конечно, восприняла эту весть, противоречиво. Юродивый Дмитрий несколько дней подряд с приплясом кривляясь близ кремлевских стен, возглашал иерихонской трубой:

- Царица родит наследника. Тита родит[147]. Широкого ума.

Пророчеству юродивого верили все, но своих истинных мнений не выказывали. Только княгиня Ефросиния, услышав противное ей предсказание, плюнула себе под ноги и, показав юродивому исподтишка фигу, буркнула сердито:

- Типун тебе на язык!

А дома вновь устроила мужу взбучку.

- Что я тебе говорила?! О чем предупреждала?! Князь Андрей тоже был весьма расстроен, но крепился.

- Бог даст, Елена дочь родит.

- Гадай теперь на киселе? Прежде нужно было понастойчивей действовать, а не лизоблюдить!

- Все в руках Божьих.

- О своих руках тоже не грех помнить! Как всегда, последнее слово осталось за ней. Грустные дни потянулись в теремном дворце князя Андрея Старицкого. С тревогой здесь ожидали, кем разродится царица. Княгиню Ефросинию раздражали любые слухи. Она с неприязнью слушала рассказы о том, что Василий Иванович на цыпочках ходит вокруг беременной супруги, а если случается какой недогляд у слуг, тут же нерадивцы изгоняются из Кремля. Ефросиния даже позволила себе осуждать государя:

- Прежде с ним такого не случалось. На оплошность слуг и даже на явную леность иных он поглядывал сквозь пальцы. Теперь же словно подменили нашего царя.

Подошел к концу август - девятый месяц беременности великой княгини царицы Елены. Он выдался жарким, и у сенных девушек появились новые обязанности - обмахивать госпожу свою опахалом из лебединых крыльев, которые дворцовые умельцы приладили к серебряным жезлам. Жара изнуряла, и все ждали хотя бы одной тучки на небе, хотя бы легкого ветерка.

За день до родов на бездонном небе засеребрились кисейной тонкости перистые облака, потянул прохладный северный ветерок - все облегченно вздохнули. Но вскоре вздохи облегчения сменились покаянными молитвами и страхом: к ночи небо заволокло сплошными черными тучами, зарокотал гром, засверкали молнии, но ни одна капля дождя не омочила иссохшую землю, а все усиливающиеся порывы ветра поднимали столбы пыли.

В царевом дворце переполох. Царицу увели в самые дальние покои, дабы пыльный воздух не повредил ее здоровью.

Наконец черноту туч рассекла молния от края до края, а гром загрохотал так, словно под самым ухом выстрелил сразу десяток царь-пушек, первые капли дождя, первые горошины града сыпанули на землю, сбивая пыль, но это не принесло успокоения - грохот все усиливался, а ветер набрал такую силу, что оторопь брала.

Вот уже взвихрились соломенные крыши Скородома, пришла очередь досок с тесовых крыш, полетела черепица. Застонали деревья под напором урагана, он гнул их до земли, безжалостно вырывал с корнями вековые дубы, и они, падая, подминали под себя плетни, крепкие оплоты, бани, конюшни и даже добротно срубленные дома.

Люди съежились от страха. Попадали на колени перед образами, истово крестясь и прося у Бога милости для себя.

В Кремле же страх усиливался еще тем, что у царицы начались роды. Заголосили колокола на звонницах кремлевских храмов, отгоняя нечистую силу, а на тот случай, если все же ей удастся прорваться сквозь колокольный звон, должны преградой ей стать одетые во все черное выборные дворяне, беспрестанно челночившие на вороных конях под окнами светелки, в которой рожала царица. Ветер буквально вырывал всадников из седел, но они наперекор всему исполняли свое почетное и ответственное задание донельзя старательно.

Во всех храмах шли службы: молились, содрогаясь от страха, когда над куполами разламывал небо душераздирающий гром.

Княгиня Ефросиния тоже молилась вместе с другими княгинями и боярынями, стоя на коленях в храме Архангела Гавриила. Но не ради удачных родов царицы были ее молитвы, не ради прекращения страшной грозы с ураганным ветром; она, беззвучно шевеля губами, молила Иисуса Христа о неудачных родах, а если этого сделать ему не под силу, то пусть родится по его воле девочка.

На свет появился сын[148]. В мгновение ока об этом узнал весь государев двор, все бояре - возликовал Кремль. В основном - лукавя. Елену-царицу мало кто уважал. К новорожденному тоже отнеслись с предубеждением, рассуждая так: яблоко от яблони далеко не катится. Но мысли мыслями, а попробуй не взликуй вместе с царем-батюшкой, тут же угодишь под его гнев. Окованы были Федор Мстиславский, Воротынский, Щеня, Горбатый, Плещеев, Морозов, Лятский, Шигона лишь по подозрению на недоброжелательность к Елене. Разве это - не пример? Теперь у родственников опаленных князей появилась надежда: велит царь на радостях отворить двери подземелий Казенного двора, вернет всем прежние чины и родовые вотчины.

У каждого свое. Царь Василий Иванович вряд ли тоже ликовал вполне искренне: ревность нет-нет да и давала о себе знать. Но он не давал никому повода усомниться в его беспредельной радости, велел щедро одарить всех московских нищих на церковных папертях, дабы молились они за здравие наследника, отправил знатные взносы в те монастыри, которые царица Елена посетила с молитвами о чадородии.

Не забыл государь и об окованных князьях: к великому удовольствию их родных и друзей велел выпустить на свободу и вернуть все отнятое. В довершение Василий Иванович объявил о поездке в Троицко-Сергиевскую лавру, где намерился крестить сына. Стать же крестным отцом предложил брату Андрею, и тот покорно согласился.

Не желая нового скандала, князь решил до времени умолчать об этом предложении, но княгиня Ефросиния узнала и о слове царя, и о согласии мужа.

- Ты даже не напомнил брату своему, что он крестный отец нашего сына Владимира, им же определенного в наследники престола?!

- О чем теперь печалиться, Ефросинюшка? Стало быть, не судил Бог. Кто же уступит трон племяннику, когда есть сын - законный наследник?

- Законный?! Нагулянный[149]!

- Не гневи Бога. Не домысливай того, что могло и не быть.

- Но могло и быть. Я уверена: было. Ты просто обязан объясниться с братом, а не услужливо исполнять всякое его желание. Даже оскорбительное, как нынешнее! На смех курам: крестный отец того, кто закроет путь к престолу нашему Владимиру!

Безусловно, князь Старицкий тоже не был рад рождению наследника, но раз царица родила сына, стало быть, как он решил для себя, необходимо смириться, увидев в этом перст Божий. Отказываться же от предложенного братом Василием даже не подумал. Не изменила его мыслей и настойчивость Ефросиний. Он махнул на свою жену рукой, решив больше не переубеждать ее, пусть остается при своем мнении: «Перебесится. Поймет: плетью обуха не перешибешь. С промыслом Господа Бога не попререкаешься».

На четвертый день после родов царский поезд выехал в Троицко-Сергиевскую лавру. Для дитяти устроили точно такой же возок на мягком ходу, в каком в свое время везли сына князя Андрея Старицкого в ту же лавру и тоже на крещение. Одно отличие: царица, несмотря на настойчивые ее просьбы, оставлена Василием Ивановичем во дворце. Обычно потакавший жене, на сей раз он проявил твердую неуступчивость.

- Ты слаба. Для тебя поездка - во вред.

Поезд растянулся едва ли не на версту. Впереди - до полутысячи детей боярских царева полка под рукой князя Овчины-Телепнева. За полутысячей - князья и бояре в самых нарядных одеждах. У возка - Василий Иванович верхом на белоснежном арабском скакуне князья Андрей Старицкий и Михаил Глинский, тоже на арабах, но караковой масти. Позади - пара сотен выборных дворян в кольчугах и опоясанных мечами; за ними - обоз со всем необходимым в пути.

Время от времени к возку подъезжал князь Овчина-Телепнев с докладом:

- Передовые дозоры извещают: ничего подозрительного не встречается. Дорога чистая.

- Слава Богу.

Прежде чем возвращаться к своей полутысяче, князь обязательно заглядывал в слюдяное оконце, не обращая внимания, что это было явно не по нраву Василию Ивановичу. На ночлегах князь Овчина-Телепнев, пользуясь правом главы охраны царского поезда, больше самого государя хлопотал об уюте дитяти-наследника престола и его кормилицы, дородной молодухи, пышущей здоровьем.

Медленно, не более дюжины верст одолевая за день, двигался царский поезд, дабы не утомить ребенка, и только на исходе недели поднялся на взгорок, откуда стали видны островерхие звонницы Троицкой лавры с золотыми маковками и золотыми крестами. Стены монастыря, хотя и высокие, не видны за домами и теремами посада, и создавалось такое впечатление, будто купола храмов и звонниц вырастают из самого посада.

Едва возок с наследником, кормилицей и мамками вскарабкался на крутой взгорок, тут же воздух всколыхнулся от басовитого, долго не умолкающего звука великана-колокола, и протяжный звук как бы повис над царским поездом. Не успел утихомириться торжественный бас главного колокола лавры, как залихватский перезвон, захлебывающийся от радости, подхватил благовестный бас - дух торжественного празднества захватил всех, едущих в монастырь.

За добрых полверсты царский поезд встретил сам игумен Иоасаф Скрипицин с почтеннейшими иноками. У игумена в руках - животворящий крест, у иноков - кресты и иконы. Василий Иванович, Андрей Старицкий и Михаил Глинский спешились и, приняв благословение игумена, пошли рядом с ним впереди крестного хода к центральным воротам монастыря, над которыми в звоннице надвратной церкви заливались радостью тонкозвонные колокола.

Для наследника все было подготовлено в доме царской семьи, который стоял рядом с палатами игумена. У Василия Ивановича тоже есть в нем свои палаты. Нашлось место в доме и для Андрея Старицкого с Михаилом Глинским, все остальные, кроме необходимых слуг, разместились, как обычно, на постоялом дворе, построенном монахами для паломников с великим размахом.

Следующий день прошел в молитвах, и лишь на второй день после приезда наполнили серебряную купель святой водой из родника, пробившегося в монастырском дворе молитвами святого Сергия.

У купели Иоасаф Скрипицин, рядом с ним пришедший поклониться святым мощам Сергия старец Иосифова Волоколамского монастыря Кассиан Босый и святой Даниил Переславский. Втроем они приняли на свои руки младенца, втроем же, слаженно, в один голос молитвенно возгласили, опуская младенца в купель:

- Во имя Отца, Сына и Святого Духа благословляем благостью Господней раба Божьего Ивана.

Князь Андрей Старицкий на правах крестного отца подставил было руки, чтобы принять младенца, завернутого в мягкую льняную ткань, но Василий Иванович, вопреки обычаю, сам принял своего сына, проговорив трепетно:

- Слава тебе, Господи, осенен Иван, наследник мой, Святым Духом.

«Дурной знак, - подумалось Андрею Старицкому, - но для кого?»

Вполне возможно, что для всех троих.

Тем временем Василий Иванович, неся сына на вытянутых руках, как величайшую драгоценность, подошел к раке святого Сергия, выдолбленной из цельного дуба самим святым для себя в последние годы жизни, осторожно положил на крышку и, припав на колени, зашептал истово:

- Благослови, святой Сергий, на долгую жизнь наследника моего во благо отчины!

Младенца Ивана, закутав в еще одну полость (не дай Бог остудится), унесли, игумен же начал самолично править торжественную службу, а монастырский хор воспел долгие лета и царю Василию Ивановичу, и наследнику его Ивану Васильевичу.

Закончилось великое торжество застольем в трапезной палате игумена. Было оно нескончаемо долгим, затянулось до позднего вечера. И в самом деле, куда спешить? Не знал Василий Иванович, что его ожидает присланный дьяком Посольского приказа гонец, который не осмеливается побеспокоить государя, чтобы не помешать его безмятежной радости. Впрочем, дело-то хотя и весьма неожиданное, однако не так уж и срочное. Может подождать до окончания застолья.

Сразу же после пира Василий Иванович, узнав о гонце, принял его, несмотря на то, что пребывал в изрядном подпитии.

- Ну, говори, что там стряслось? - спросил государь.

- Посольство к нам. Из Индийского царства, именуемое послами правителя Бабура[150] империей Великих Моголов.

- Эко возвеличение.

- Посол Хоза Уссейн прибыл с великими подарками. Целый караван верблюдов с ним. Хочет от имени своего хана преподнести их тебе.

- Приму. Как ворочусь. А пока… - На какое-то время Василий Иванович задумался, а затем обратился к брату Андрею: - Придется тебе вместе с князем Глинским поспешить в Москву. Поприветствуете посла неведомого от моего имени, взяв с собой дьяка Посольского приказа. Объяснишь послу, отчего я не могу с поспешностью воротиться в Кремль: дитя малое у меня на руках. Но главное твое и Михаила Глинского дело в ином будет заключаться: до моего возвращения разузнайте о Бабуре все. Самодержец ли он империи Великих Монголов или только знатный урядник Индийского царства. Отправляйтесь в путь завтра с утра.

- Хорошо. За день доскачу, - ответил с готовностью князь.

- Вот этого - не нужно. Зачем загонять коней и насильничать над собой. Отводи на путь пару дней. Не помрет посол от тоски, если получит от меня весть на день-другой позже.

Не столько посол, сколько в Кремле с нетерпением ждали слова царя, ибо не знали, как Василий Иванович отнесется к посольству неведомого государства. Индостан - известен, а вот империя Великих Моголов - что-то пугающе новое. Не с враждебностью ли? Не алчны ли и эти великие? Хотя, если рассудить здраво, отчего бы караван с подарками везти с собой, если без доброжелательного слова ехать? На всякий случай каравану отвели лучший заезжий двор на Арбате, а послу на свой страх и риск выделили покои в Гостином дворе.

Приезд Андрея Старицкого и Михаила Глинского расставил все на свои места. Приставов заменили на более знатных. Кушаний стали выделять с еще большим изобилием и всячески старались угодить Уссейну во всех его желаниях.

Согласовали и время встречи посла с князем Старицким, который привез из Сергиева Посада слово царя всей России. Посла заранее предупредили, что слово это ласковое. Встреча, однако, едва не сорвалась. Выяснилось, что в Посольском приказе нет толмача, знающего язык хинди. Раньше с послом объяснялись через толмача, привезенного самими Уссейном, но когда разговор пойдет от имени государя-самодержца, можно ли положиться на чужого человека. На ноги подняли всю Москву, чтобы не сорвать встречи, а нужного человека нашли. Несколько богатых московских купцов, не единожды ходивших с караванами верблюдов аж до самого до Багдада, хорошо говорили на этом языке, поскольку на торгах в Багдаде почти всегда имели дела с гостями из Индии.

Михаил Глинский подсказал Андрею Старицкому, чтобы тот сообщил послу Уссейну, кем на самом деле является толмач.

- Так и скажи: купец наш. Московский. Хаживал де в ваши края. Пусть знает россиян. Не в отрыве от Востока живем. Добавь, слукавя, будто в нашем стольном граде таких купцов более дюжины.

- Отчего лукавство? По Волге и морем, а оттуда караванами мало ли ходит наших гостей непоседливых?

- Тогда добавь еще дюжину.

Послушался совета Михаила Глинского Андрей Старицкий: после взаимных приветствий, установленных при подобных встречах, удивил он посла словом о давней торговле России в Восточными странами. Посол таким сообщением остался доволен.

- Мой повелитель, могущественный хан Бабур, послал меня, слугу его верного, с предложением вести прямую торговлю с вами, - начал свою речь посол. - Лучше не через Багдад. Он обещал свободную торговлю для русских гостей. Великий хан Бабур знает Россию еще с тех пор, когда правил землями в междуречье СырДарьи и АмуДарьи. Он знает, какими товарами богата ваша страна и в чем она нуждается. Наш свободный торг станет выгодным и для вас, и для нас.

У князя Андрея Старицкого тут же возникла мысль, а не расспросить ли самого посла о Бабуре, но он справедливо рассудил, что это будет нарушением принятых при встрече послов условностей и признанием того, что в России не знают великого правителя. А это - совсем ни к чему.

Исполнить же поручение Василия Ивановича нужно непременно. Как быть? Что предпринять? Спросить надо в Посольском приказе, может, там расстарались и что-нибудь разузнали.

- Кое-что узнали, - ответил дьяк Посольского приказа на вопрос князя Андрея. - Главное из узнанного: он - потомок Тамерлана. Того, что правил Самаркандом и ходил походом на Москву, но до нее не дошел. Бабур же долгие годы ханствовал в Хорасане[151] и поглядывал с вожделением на Самарканд. Он двинулся с верными ему храбрецами, дабы свергнуть Самаркандского хана, который тоже из Тамерланских потомков. Затея ему не удалась, и Бабур вынужден был бежать. Избрал караванный путь через Великие горы в Индию. За ним погналась многочисленная конная рать. Узнав об этом, Бабур изготовился к обороне на небольшой горе рядом с городишком, который называют Ош. Этим словом погонщики в восточных странах погоняют упрямых ослов, тыкая их палкой в холку. Почитаемый магометанами первоапостолом Мухаммеда-пророка, святой Сулейман, покровитель Бабура, укрыл его от взоров преследователей, и они проскакали мимо. Когда же возвращались, попали в засаду, устроенную Бабуром. Многие всадники погибли. Но еще больше перешло к нему на службу. Вот с этим войском Бабур и вошел в Индию. Не как хан-беглец, а как могучий воин. Одну за другой покорил враждующие меж собой земли и объявил себя правителем великой империи. Он держит в своей жесткой руке все восточные страны, которые трепещут при его имени.

- Стало быть, государю нашему надобно относиться к послам Бабура с почтением?

- Да. Тем более что прибыли они к нам с миром.

- Не без выгоды для себя, - добавил Глинский. - Обмен послами с Россией еще выше поставит Бабура над всеми правителями восточных стран. Мы, получается, подопрем его властолюбие, а это может плохо сказаться на наших отношениях с Тегераном. Вот я и спрашиваю: нужно ли такое нам? Есть ли выгода для нас? Вопросы для серьезных раздумий! Тщательно все надо взвесить.

- У нас есть несколько дней до приезда государя Василия Ивановича, - твердо сказал князь Старицкий, - посему нам надлежит поступить так: сегодняшний день отведем на раздумье, а завтра соберемся в Посольском приказе, определим, какой дать совет Василию Ивановичу, государю нашему.

- Принимается, - согласились и дьяк, и Михаил Глинский, - завтра поутру - совет.

Между участниками совета заметного разномыслия не наблюдалось, поэтому они быстро пришли к единому выводу: принять послов с великим почтением, а Бабуру ответ готовить не обидный, но сдержанный.

- О братстве не стоит говорить.

- Верно. Что же касается гостей с товарами, тут тоже без радости взахлеб обойтись надо бы, мол, не препятствовали и прежде ходить гостям нашим с товарами в Индию, не станем препятствовать и впредь. Гостей же империи Великих Моголов станем встречать с почтением, предоставляя возможность и для свободной торговли не только в Москве, но и по всем нашим городам.

Вернувшийся в столицу Василий Иванович принял совет брата Андрея, Глинского и дьяка. Так все и сделал, как ему предложили. Чтобы и волки сыты и овцы целы. Дружба с одним во вред другим не в пользу России. Сделал государь одно только дополнение: расплывчатый ответ сдобрил сорока сороками собольих шкурок и ларчиком с речным катаным жемчугом.

- Так верней будет. Если и обида - то с медовым пряником.

Проводив посольство хана Бабура, Василий Иванович велел собираться на осеннюю охоту в урочищах Волока Ламского. Он каждый год, если не отвлекала война с кем-либо из разбойных соседей, проводил месяц-другой на любимых охотничьих угодьях. По его расчету, нынче его потехе ничто не могло помешать: Казань, изгнав Саип-Гирея, вновь присягнула Москве. Ляхи и литва не ерепенились, с Орденом - союз о взаимной помощи. Швеция прижала хвост, узнав о союзе России с Данией против нее.

Благоденствуй Россия в мире и покое. Увы, давно уже над ней повис какой-то злой рок. Когда все уже было готово для выезда на охоту, в Кремль прискакал тайный вестник от царевича Ислама, доброжелателя России, с сообщением, что ханское войско выступило на Рязань, намереваясь неожиданно ударить и поживиться за счет богатого города и богатых деревень. Ведет войско бесчисленное Саип-Гирей.

Кремль переполошился. К весенним походам привыкли и ежегодно готовились их отбивать, иногда неудачно, но чаще всего с пользой для державы. К осени же полки Окской рати покидали свои станы, и ратники отправлялись по своим домам. На этом, судя по всему, и строился план Саип-Гирея. Не мог хан предвидеть, что у его руки есть предатель. И кто? Калга[152]. Царевич.

Василий Иванович самолично повел свой полк и еще несколько нераспущенных по домам полков в Коломну. В Москве главенствовать оставил брата Андрея, который, срочно вызвав ратников из Твери, Ярославля и других ближних городов, должен был изготовиться к возможной осаде, заблаговременно укрыв всех москвичей в Кремле.

Князь рьяно взялся за исполнение воли брата, и в несколько дней Москва изготовилась к встрече врагов, но на сей раз крымцам не удалось даже приблизиться к ней, ибо неожиданного удара нанести Саип-Гирею не удалось.

Еще не дошли до Коломны полки царя, как их встретил гонец от наместника Рязани князя Андрея Ростовского:

- Крымцы пожгли посады и осадили город. Князь Ростовский велел уверить тебя, государь, что город устоит. И еще он велел передать, что главные силы крымцев не подошли к Рязани. Пока они за Осетром. И под Зарайском почти тумен крымцев. Они действуют врастопырку, грабят и хватают полон, не предполагая серьезного отпора.

- Что же, убедим их в обратном.

В тот же час Василий Иванович отправил смелого и удачливого воеводу Дмитрия Полецкого к Зарайску, а князя Овчину-Оболенского-Телепнева к Осетру, сам со своим полком устремился к Рязани.

Для крымцев ответные шаги русских воевод оказались совершенно неожиданными. Рассчитывая на внезапность, они сами оказались не подготовленными к встречным боям. Тумен, осадивший Рязань, был разбит наголову, Овчина-Телепнев основательно побил разбойников на переправах через Осетр, порубив и утопив множество врагов. Полоцкий под Зарайском тоже нанес решительный удар, уничтожив почти весь тумен. Саип-Гирей, вместо того чтобы, отбив нападение легкой конницы Телепнева, повести свои основные силы на Рязань или под Зарайск, поспешил удалиться в Степь - хан понял, что, раз неожиданного удара не получилось, не будет и победы.

Всего пять дней длилось противоборство. Крымцам не удалось вдоволь пограбить, лишь из десятка сел они увели в рабство тех, кто не успел укрыться в лесах.

На радостях Василий Иванович поехал вместе с супругой и сыном в Троицкую лавру отпраздновать День святого Сергия, а после отправился на охоту. Поздновато, конечно, на перелетную птицу (конец сентября), зато на боровую - самый раз.

Ничто не предвещало беды. Василий Иванович был бодр и весел. Захваченный охотничьим азартом, он останавливался лишь для того, чтобы покормить коней и дать им немного отдохнуть, сам же царь казался неутомимым.

И вот - Озерецкое. Село только для того и устроено, чтобы принимать царя, потешить его знатной охотой: угодья превосходные, псарня умело подобрана и обучена, есть и более дюжины соколов - все готовы угодить своему государю.

- Когда выезд? - спросил Василия Ивановича сокольничий сразу же, как тот слез с седла. - Перелетной еще достаточно. Гусь только пошел. Утка и лебеди еще кормятся на полях. Узнав о твоем приезде, мы на межах щедро разложили снопов ржи и пшеницы, проса и гречихи тоже оставили в достатке, вот и задержалась утка.

- Управитель мой Иван Шигона зовет на пир. Уважу его. Еще день - банькой побалуемся. Первый выезд - с собаками. В поле. Следом - твой черед.

В баню Василий Иванович позвал с собой, кроме брата Андрея, Михаила Глинского, еще и воевод-победителей крымской рати князей Дмитрия Полецкого и Овчину-Телепнева. Встретил их самолично управляющий Шигона.

- Готова, государь, парилка по твоему вкусу. Веники - дуб с можжевельником.

- А где мой Никитушка? Отчего не встречает?

- Захворал Никита, - сообщил управляющий о банщике охотничьего дворца в Озерецком, великом мастере парить государя, - в горячке пылает. Лекарь не в силах ему пособить.

- Жаль, - искренне сказал Василий Иванович.

- Дозволь, государь, мне заменить твоего любимца, - предложил князь Овчина-Телепнев, - останешься зело довольным.

- Ладно, на безрыбьи и рак рыба.

Обидно, конечно, слышать такое было князю, но надеялся он, что изменит царь мнение после первого же захода в парилку. Овчина-Телепнев держал самый нужный жар и так умело охаживал веником Василия Ивановича, что тот даже постанывал от удовольствия, а вывалившись из парилки на льняное покрывало, постеленное на толстый слой ржаной соломы, признался:

- Не уступил ты, князь, Никитушке-мастеру. Даже превзошел. Отныне тебе всякий раз меня парить.

Не знал государь, что эта баня последняя в его жизни, последний раз он наслаждался, забираясь на полок во второй, третий и даже в четвертый раз.

Весело прошел и пир после бани, на котором, кроме банившихся с царем, присутствовали князья Бельский, Шуйский, Кубенский.

В добром здравии и бодрый духом проследовал Василий Иванович в опочивальню, но уже через час проснулся от непонятной ноющей боли в левом паху, подумал: «Эка - недолга. Отчего такое?» Вскоре боль утихла, и Василий Иванович заснул крепким сном. Утро выдалось пригожим. Самое что ни на есть - охотничье. Наскоро перекусив, государь вышел во двор, где все уже были готовы к выезду. Вороной ногаец перебирал ногами, ожидая с нетерпением своего хозяина, который, прежде чем взять поводья в руки, всегда угощал его корочкой ржаного хлеба, круто посоленной, нежно гладил лоб и трепал гриву. Покоренный таким вниманием, конь ни разу не заурысил, не закусывал удил, хотя из-за своего нрава очень досаждал конюхам.

- Здравствуй, ворон-воронец. Давненько не скакали мы с тобой по вольному полюшку. Нынче потешим себя от души. Угощайся, - подал Василий Иванович любимому коню густо посоленную горбушку, и тот взял ее с великой осторожностью, едва коснувшись ладони мягкими теплыми губами.

- Ишь ты - молодчина какой, - восхищался аккуратностью ногайца Василий Иванович, поглаживая белую звездочку на лбу коня. - Понимаешь, красавец, кто твой хозяин.

Потрепав гриву коня и погладив его по шее, Василий Иванович разобрал поводья, легко вскочил в седло и чуть не вскрикнул от пронизывающей боли. С коня царь не слез, не стал подзывать лекарей, которые, как обычно, приезжали с ним на охоту, чтобы сообщить им о ночной боли, и вот об этой, нестерпимо резкой, - превозмог боль и приказал псарям:

- Трогай!

Потешить себя азартной скачкой по вольному полю следом за гончими Василию Ивановичу на сей раз так и не удалось: боль, усиливаясь, стала просто нестерпимой, и царь вынужден был возвратиться во дворец. Двигался шажком, отпустив поводья. Умный конь, явно почувствовавший, что с его хозяином случилось что-то неладное, шагал мягко, пружинисто.

Увлеченные гонкой, князья не заметили, что Василий Иванович отстал от них, и только Михаил Глинский да пятеро телохранителей сопровождали государя во дворец. Когда Василий Иванович с трудом слез с седла, Глинский, набравшись смелости, спросил:

- Не занемог ли, государь?

- Похоже. Покличь немцев-лекарей.

Лекари-то хоть и немецкие, но толку от их величания никакого. Они лишь пожали плечами: отчего быть боли, если прыщик с булавочную головку?

- Муки ржаной с медом приложить? - спросил Феодул своего напарника Люева, а тот, покачав головой, засомневался:

- Не лучше ли печеного лука приложить?

Увы, прикладывание ни муки с медом, ни печеного лука, ни льняного семени нисколько не помогало. От прыщика с булавочную головку растекалась краснота, а через пару дней образовался свищ, сочившийся обильным гноем.

Надеясь, что все обойдется, Василий Иванович велел и лекарям, и брату с Михаилом Глинским держать язык за зубами:

- Пусть никто не знает. Прихворнул чуточку, вот и весь сказ. Особенно Бельским и Шуйским - ни слова.

Еще через пару дней царь почувствовал, что ко всему прочему добавилась невероятная тяжесть в груди, дышать становилось все трудней, а от еды буквально воротило. Только тогда он послал в Москву дьяка Путятина за духовными грамотами своего отца и деда.

- Ни слова о моем нездоровье царице Елене. Митрополит и бояре пусть тоже останутся в неведении. Здесь тоже умолчи, по какому делу послан в Москву. Да и уезжай тайком.

Однако еще до того, как Путятин вернулся из Кремля, скрывать болезнь царя стало невозможно: крепкий организм не старого еще мужчины слабел с каждым днем. Временами Василий Иванович начинал терять сознание.

Андрей Старицкий и Михаил Глинский решили везти государя в Москву.

- Ни в коем случае! - в один голос запротестовали дворцовые лекари. - Ни в коем случае! Больной не выдержит тряски.

- Мы понесем его, - неожиданно вырвалось у князя Андрея, и вышло так, что это предложение устроило лекарей.

- Носилки - да. С боковыми стенками и верхом от ветра и солнца, - согласились они. - Путь не близкий, надо будет меняться.

Крытые носилки, обитые изнутри медвежьей полостью и устланные перинами лебяжьего пуха, дворцовые мастеровые сладили за один день, и на следующее утро скорбный поезд вышел на дорогу, ведущую в Волок Ламский. Дети боярские, часто сменяясь, несли царя всей России, останавливаясь только по просьбе лекарей, чтобы те смогли обработать гноящуюся беспрерывно рану.

А в это самое время и по этой же самой дороге, по которой могучие ратники несли осторожно носилки с больным государем, ускакало, стараясь не показываться друг другу на глаза, несколько всадников. Князья играли в тайну и, действуя в своих интересах, каждый из них понимал, что остальные не сложат руки на своих, привыкших к сытной пище, животах.

Однако самый тайный гонец был послан Овчиной-Телепневым к царице Елене. Андрей Старицкий и Михаил Глинский узнали об этом гонце, но не решились известить об этом Василия Ивановича, запретившего сообщать супруге о своей болезни.

Сами же Старицкий и Глинский ни к кому гонцов не посылали. Хотя у князя Андрея Ивановича нет-нет да и возникало желание известить брата Юрия. Но желание так и осталось желанием к их скорбной беде.

- Телепнева оковывать придется, только до этого ли в столь скорбный час? Василия Ивановича нужно ли расстраивать? - высказал свое мнение Андрей Старицкий. - Вот поправится, тогда обо всем и поведаем.

- Не плохо ли сделаем, умолчав? Не сочтет ли государь это нашей изменой? Вернее, соучастием?

- Возьму всю вину на себя.

- Я все же не согласен с тобой. Вижу в поступке князя Оболенского нить какого-то заговора.

- Ты не веришь племяннице?

- Племяннице верю, но царице - нет! Поступлю, однако, по твоему совету.

В пути, как ни странно, Василий Иванович почувствовал себя лучше. Вполне возможно, оттого, что сильно похолодало, и это приостановило буйное гниение раны. Плотно укутанный в меха, он дышал свежим морозным воздухом, пропитанным снежным духом. Снег и в самом деле вскоре посыпал. Густой, тяжелый. Нести носилки стало очень трудно. Благо, что до Волока Ламского оставалось не более двух переходов.

- Снег это хорошо, - с какой-то своей мыслью проговорил Василий Иванович и велел лекарям: - Позовите брата моего, князя Андрея.

Андрей Старицкий поспешил на зов государя, приблизился и склонился к носилкам:

- Поспеши, Андрей, в Волок, пусть готовят для меня сани. Там не остановимся. Заедем в Иосиф монастырь. Оттуда в Москву повезете меня на санях, - сказал Василий Иванович твердо, тоном, не допускающим возражений.

- Тряска, государь, тебе не на пользу, - воскликнул лекарь Феодул. - Я протестую!

- Меня повезут шагом, - миролюбиво, но также твердо ответил Василий Иванович. - На то моя царская воля.

Люев попытался было уговорить царя продолжить путь на носилках, но тот стоял на своем.

- Сколько нести меня детям боярским?! Все. Как я сказал, так и будет. - И вновь обратился к Андрею: - Ты вот что… Пошли гонца от моего имени за братом Юрием. Прощаю его. Пусть едет в Москву.

Царь действительно не остановился в Волоке Ламском даже на малое время, велев нести себя в Иосифо-Волоколамский монастырь, где в молитвах собирался провести пару дней.

Хотя сани были уже изготовлены, до монастыря его донесли на носилках, на них же и занесли в монастырскую церковь. Со стороны казалось, что государь лежит на одре, и его предстоит отпевать. Когда дьякон начал читать молитву о здравии царя всей России, собравшиеся в церкви игумен, монахи, слуги и прихожане, потянувшиеся за носилками государя от самого города и теперь набившиеся в церковь, зарыдали, не в силах сдержать себя, хотя прекрасно понимали, каково больному слушать их громкие, словно на похоронах, стенания.

Василий Иванович и в самом деле расстроился, хотел даже приказать, чтобы вынесли его вон, но сдержался, подумав о той обиде, какую оставит в сердцах любящих его людей. Он слушал рыдания, вплетавшиеся в заздравную молитву, и сам заливался слезами от жалости к себе. В эти минуты он твердо решил причаститься, чтобы укрепиться духом.

Причастие - признак близкой смерти. Василий Иванович прежде, до того как оказался среди оплакивавших его, надеялся, вернее, заставлял себя надеяться на скорое излечение, теперь же со всей очевидностью понял - впереди близкая смерть. Однако понимание безысходности не означало падения духа, напротив, подвигло тяжелобольного царя на подвиг во имя своей державы.

«Обретя дух от причастия, дотяну до Москвы, - решил он. - Устрою все ладом для сына-наследника».

Вот такую поставил он себе цель, и в тот же вечер тайно, позвав лишь боярина Захарьина, чтобы тот помог встать с носилок для принятия святых даров, причастился.

«Вот и все. Будет, видно, ждать здесь государь своего конца», - решил про себя Захарьин и спросил осторожно:

- Не велишь ли, государь, звать сюда митрополита и духовника?

- Не могу умереть, не изменив духовной ради сына-наследника. Ради державы. Доеду до Москвы обязательно, а там, все устроив, упокоюсь. Завтра с рассветом - в путь.

Не близкий путь, особенно если ехать шагом. Худшее может случиться вместо лучшего. Однако воля самодержца» тем более смертельно больного, непререкаема. Оценит заботливость на свой манер и окует перед кончиной, разбирайся потом, по заслугам ли честь.

Василий Иванович, вопреки опасениям всех его сопровождавших, держался молодцом. Он очень хотел жить. Он даже заставлял себя съедать все, что подавали ему по рекомендации лекарей, стойко терпел пронизывающую боль, когда они обрабатывали свищ, превратившийся их неимоверными стараниями в большую гноящуюся рану. Особенно трудно было терпеть, когда прибинтовывали к ране печеный лук, впрочем, не намного легче становилось и от ржаной муки с медом.

Поезд ехал хотя и шагом, но без долгих остановок, меняя лошадей. Днем и ночью. Первую большую остановку пришлось сделать в охотничьем дворце у села Воробьева. Не оттого, что государь, прежде чем въехать в Кремль, захотел немного передохнуть от дороги, причина иная: Москва-река уже набросила на себя ледяной панцирь, но пока очень тонкий, и выходило, что и парому[153] ход закрыт, и на санях не переедешь. Долго, однако, Василий Иванович не намеревался оставаться в Воробьеве - как он ни старался бороться за жизнь, напрягая всю свою духовную силу, слабость все более и более одолевала его.

Решили спешно строить мост. Согнали народ, и работа вроде бы закипела. Однако работа, выполненная быстро, особенно за счет многолюдья, не всегда хороша. К тому же, как на грех, бояре не сыскали опытного в строительстве мостов артельного голову.

И вот, едва сани с государем въехали на только что возведенный мост, он затрещал и начал клониться на бок. Не миновать бы беды, не прояви расторопность дети боярские: они, бросившись на помощь, обрубили гужи, удерживая сани от падения в ледяную воду. Только шестерка белогривых лошадей ухнула с моста. С призывным ржанием побарахтавшись в студеной воде, они пошли ко дну под вздохи возводивших мост.

Конечно, для русского мужика конь что сын родной, но вздыхали строители не столько от жалости к добрым коням, сколько жалея себя: сейчас дети боярские царева полка, выхватив мечи, посекут их безжалостно, а то побросают живыми в ледяную Москву-реку, не давая выбраться на берег.

Действительно, дети боярские ждали только слова, чтобы расправиться с нерадивыми, но Василий Иванович повелел:

- Отпустите с миром. Без оплаты за плохой труд.

Мост укрепили, но рисковать больше никто не желал. Государя перенесли по мосту на руках, и через некоторое время его наконец доставили в Кремль.

Едва оказавшись в своей опочивальне, Василий Иванович тут же велел звать митрополита, князей Ивана[154]и Василия Шуйских, Михаила Захарьина, Михаила Воронцова, казначея Головина и приказал писать новую духовную грамоту, уничтожив прежнюю, написанную при митрополите Варлааме после рождения у князя Андрея Старицкого сына Владимира, который был назван в ней наследником престола.

- Уничтожим непременно, - пообещал казначей Головин, однако не сделал этого в присутствии всех собравшихся в опочивальне государя, а те в момент великой скорби не обратили на такое нарушение порядка внимания. Их мысли были заняты иными вопросами: что будет сказано о них в духовной, оставят ли в думных боярах, одарят ли землей и чинами?

А Василий Иванович начал диктовать те места в духовной, в какие он намеревался внести изменения:

- Наследник мой - Иван Васильевич. Царь-самодержец всей России. Опекунствовать над ним Верховной боярской думе. В ней - братья мои Юрий и Андрей. С ними двадцать бояр: князья Бельские, Шуйские, Оболенские, Одоевские, Бутурлины, Воронцов, Захарьин, Горбатый, Панков, Микулинский, князь Михаил Глинский, дядя великой княгини царицы Елены и братья мои первые из опекунов. А князь Михаил Глинский и за царицу в ответе.

Диктовал государь духовную с перерывами на отдых, не упуская ничего. Так было принято в те времена: перечислять всю казну, оставляемую наследнику.

Не забыл Василий Иванович оделить своих бояр милостями. Особенно щедро одарил землей младшего брата Андрея Старицкого, отдав ему в вотчинное владение Волок Ламский.

Отпустив писаря, Головина, Шигону и митрополита, Василий Иванович обратился к боярам с напутственным словом:

- Ведаете, державство наше идет от великого князя Киевского Владимира. Мы - природные ваши государи, а вы извечные наши бояре. Служите сыну моему, как и мне служили, блюдите крепко его самодержавие, да царствует он над землей Российской, да будет в ней лад и правда. - После сказанного царь долго лежал молча, набираясь сил, затем продолжил, вроде и не прерывался: - Стойте все за едино, как родные братья, ревностные по благу отечества. Усердствуйте государю-младенцу в правлении и в войнах, охотою проливая кровь свою и не страшась дать тело свое на раздробление не своего личного интереса ради, но державного! А тебе, князь Михаил Глинский, вручаю особую заботу о жене моей Елене и сыне Иване. Возглавив Думу, не позволяй ей решать противное их благу и благу державному.

Голос Василия Ивановича становился все тише и тише. Он, свершив все, что наметил сделать до ухода из этого бренного мира, перестал противиться неизбежному, оттого болезнь, почувствовав это, начала стремительно наступать. Лекари, наблюдавшие за состоянием государя, попросили всех покинуть его покои, и бояре более с облегчением, чем с неудовольствием вытолкались за дверь. Слишком грустным был вид умирающего, а запах гниющего тела вызывал головокружение и тошноту.

У одра остались братья, Михаил Глинский и Захарьин, готовый выполнить любое желание государя.

Размежив глаза, Василий Иванович проговорил едва слышно:

- Смерть передо мною. Вот она - костлявая.

- Благослови сына на государство, - посоветовал Глинский. - Простись и с царицей Еленой, супругой своей.

- Устрашит сына Ивана вид мой, а горестей Елены сам страшусь.

Оба брата и Михаил Глинский принялись убеждать умирающего, что не по-христиански покидать грешную землю, не попрощавшись с самыми близкими, и Василий Иванович в конце концов уступил:

- Сперва сына благословлю. После того пусть - Елена.

Князь Юрий Иванович поспешил за наследником, Андрей Старицкий и Михаил Глинский отправились за царицей.

Юрий Иванович внес младенца в опочивальню государя, и Василий Иванович крестом, который вложили в его дрожащую руку, осенил сына, молвив:

- Да будет на тебе Божья милость. И на детях твоих. Как митрополит Петр благословил крестом сына нашего прародителя великого князя Иоанна Даниловича, так им благословляю тебя, мой сын.

Велев брату Юрию передать Ивана мамке Агриппине, попросил ее:

- Молю тебя, неусыпно береги своего державного питомца.

В опочивальню проникли, хотя еще далекие, но уже разрывающие душу, рыдания Елены, и Василий Иванович повелел:

- Поспешите унести сына.

И в самом деле, ребенок мог испугаться, увидев свою мать, зашедшуюся в горестном плаче.

Царицу ввели под руки князь Андрей и боярыня Челяднина. Елена уже не рыдала, она выла и корчилась в судорогах, однако не прильнула к исхудавшей груди мужа, не осыпала его поцелуями, а упала у одра, вопя:

- На кого ты меня покидаешь?! Не уходи! Не уходи!

- Мне лучше, лада моя. Мне совсем хорошо, - успокаивал молодую супругу Василий Иванович. - Я совсем не чувствую боли.

Долго продолжались конвульсивные рыдания и уговоры успокоиться.

- Кому же поручишь супругу свою? - наконец, взяв себя в руки, спросила Елена.

- Государем в духовной определен сын наш. Тебе же, следуя обычаям наших отцов и дедов, назначил в духовной особое достояние.

Не то хотела услышать Елена. Не то. Ее не устраивало особое достояние, она желала большего, и на какой-то миг залитые слезами глаза ее вспыхнули холодным блеском. Заметил ли это Василий Иванович, трудно определить, только он с явной поспешностью повелел:

- Иди, Елена. Мне пора принять постриг.

Вопли и корчи возобновились. Елену буквально вынесли на руках из опочивальни государя-мужа. Когда же вопли удалились и стали едва слышными, князь Андрей Старицкий заговорил с братом с удивительной настойчивостью:

- Не принимай пострига, любимый брат и отец мой. Владимир, великий князь Киевский, не покинул бренного мира монахом, назван же равноапостольным. Великий князь Дмитрий Донской тоже скончался мирянином, но своими добродетельными делами, своими подвигами заслужил царское величие. Велики и твои дела, государь! Господь достойно оценит их.

Одни поддержали князя Андрея, другие - нет. Начался спор у одра умирающего. Василий же Иванович в это время молился и даже крестился, пересиливая свою немощь. Но вот рука его безжизненно упала, взор начал мертветь, и все же Василий Иванович не хотел уходить в мир иной в белой одежде - он, напрягая всю свою волю, ждал митрополита с черной ризой. Наконец тот в сопровождении Иоасафа вошел в опочивальню. Митрополит подал ризу игумену для свершения священного обряда, но князь Андрей преградил Иоасафу путь к одру Василия Ивановича.

- Пусть государь отойдет мирянином.

Гневным взором пронзил сопротивлявшегося обряду митрополит Даниил и процедил сквозь зубы:

Не благословляю тебя ни в сей век, ни в будущий!

Василий Иванович отходил, и митрополит, оттолкнув князя Андрей, сам постриг царя и нарек его святым именем Варлаама. На грудь умирающего положили Евангелие и схиму ангельскую.

На несколько минут воцарилась гробовая тишина. Нарушил ее Шигона, стоявший у изголовья схимника Варлаама:

- Государь скончался.

Княгиню Ефросинию словно подменили. Она больше ничего не требовала от супруга, не пыталась даже советовать, как вести себя, сообразуясь с обстоятельствами. Ее последние слова прозвучали похоронным звоном:

- Конец всему. Мы обречены. Мое сердце - вещун. Грустно от подобного вещания князю Андрею. И без того ноет душа, а на сердце кошки когти точат. Да не только он один в такой растерянности и печали, хотя ему более всего жаль брата, который хоть и одарил надеждой о наследовании престола Владимиром, круто хлестнул по радужным мечтам. И все же брат держал его в почете, при своей руке, а что можно ждать от племянника? Пока он под опекунством Верховной думы, ничего особенного произойти не должно, а как начнет единовластвовать, наверняка постарается убрать со своей дороги Владимира. Так же поступит с ним, как Василий Иванович поступил с племянником Дмитрием: до конца его жизни держал великого князя, к тому же венчанного на царство, в заточении.

Далеко заглядывал Андрей Старицкий вперед, не видя, что творится у него под носом.

Князь раскладывал все по полочкам, как все должно быть, и считал, что так и пойдет. Он в эти скорбные дни даже не поговорил откровенно, как бывало прежде, с Михаилом Глинским, а с братом Юрием, который намерился открыть ему глаза, разговора не получилось. Приглашенный царем перед смертью, Юрий Иванович остался в Кремле даже после похорон Василия Ивановича. Его волновала судьба трона, на сей раз, правда, он думал не о себе - о державе пекся. Вникая в интриги, развернувшиеся во всю ширь у трона, он понял, что готовится переворот и что все может пойти не по духовной покойного Василия Ивановича.

Начал разговор Юрий Иванович с братом Андреем с вопроса:

- Тебе отдан Волок Ламский, дарованный покойным братом в духовной?

- Пока - нет.

- А иными всеми, не обойденными в духовной, милости получены. Тебе ни о чем это не говорит?

- Я как-то не думал об этом. Да и не знаю, кому что уже отдано. На девятый день помянем, и, как я считаю, соберется Дума. Послушать духовную, присягнуть Ивану Васильевичу. Не обойдут меня вниманием. Вести Думу станет князь Михаил Глинский. А у меня с ним отношения дружеские.

- А ты с ним виделся? Он, как мне известно, оттеснен князем Овчиной-Телепневым.

- Телепневу в паре с Глинским блюсти державные интересы и интересы царя-дитяти. Так я понял из духовной.

- Нет, ты даже не пытаешься стать мужем и хоть капельку мыслить державно. Рассупонь глаза. Не куксись в тоске по брату, вникни в то, что творится у трона. И давай объединим усилия, спасая трон от алчности. Не нас ради, а ради торжества нашего рода - рода Даниловичей.

- Подождем до девятого дня. После поминок - Дума. После нее сделаем свой выбор.

- Не соберется Дума до сорокового дня. Мне это доподлинно известно. Не опоздать бы нам. Вот в чем главное.

- Не может быть, чтобы до сороковины без Думы. Не может. Давай, брат, перегодим немного.

- Упрям ты, хотя и тюльпа-последыш.

Это уже было через верх: зачем его, князя, называть глуповатым?! Честность не есть глупость, а для него, Андрея Старицкого, честность - превыше всего.

Обида вытолкнула, словно за околицу, разумное предложение брата, не позволила даже обдумать его как следует, поэтому и ничто не изменилось в поведении князя Старицкого. Не насторожило его и то, что на поминальной службе вдовствующая царица Елена встала на то самое место, которое определено для царей всей России, по правую руку поставлен был князь Овчина-Телепнев, а не князь Юрий. Ему же и князю Андрею Старицкому и князю Михаилу Глинскому - место за спиной Елены. Оскорбительно? Да. Однако, когда после службы Юрий спросил Андрея: «Ну, что?», тот ничего не ответил. Продолжал князь считать, что после поминальной трапезы соберется непременно Дума, и все встанет на свои места.

День миновал, второй прошел - ни намека на сбор Думы. Не все же из верховников в Москве, более половины наместничают в старейших городах или воеводят на украинах, а гонцы за ними не посланы. Прав Юрий, говоривший о непонятном, что творится в Кремле.

«Поговорю с Еленой. Получив Волок Ламский, уеду туда сразу же под предлогом обустройства новой вотчины, - решил князь. - Подальше от Москвы - спокойней будет».

Не вот так, запросто, как входил он в палаты царя-брата, попал князь Андрей к вдовствующей царице. Ему назначили время приема, что весьма оскорбительно, но, увы, и это оскорбление не остановило его. Встретила Андрея Старицкого Елена не одна: несколько боярынь в палате, а главное - князь Иван Овчина рядом с ней. И первый вопрос задан был не вдовствующей царицей, а Овчиной-Телепневым:

- О Волоке Ламском забота либо интерес, когда присягать Ивану Васильевичу?

Такое оскорбление было невыносимо для князя Андрея, он нахмурился, решая, как вести себя: осадить ли резким словом наглеца либо, проглотив обиду, ответить напрямую, чего ради он здесь? Верх брало желание ответить на наглость, и он уже готов был гневно отчитать князя Овчину-Телепнева, но Елена, видимо, почувствовав приближающуюся неурядицу, предложила Андрею Старицкому:

- Садись, Андрей Иванович. Не серчай на князя Телепнева. Поведай мне, с чем пожаловал?

Час от часу не легче. «Пожаловал». Словно принимает захудалого дворянина или сына боярского. Может, за бедного родственника станет держать? Впрочем, чему удивляться? Он, князь Андрей, даже не во главе Верховной боярской думы, а так - среди всех остальных. Был брат государя, теперь дядя наследника, который сам нуждается в опеке.

- Сказывай, чего насупленный сидишь, рта не раскрывая. Выслушаем мы тебя со смирением.

«Кто это «мы»? Вот с этими боярынями слушать мое слово будут? Или с князем Овчиной-Телепневым? С ним? Да-да, с ним! Прав брат Юрий, - догадался вдруг князь Андрей, - не все у трона идет ладом». В один миг понял, что все изменилось, пошло кувырком. Хлестнула мысль: «Самому нужно было не сидеть сложа руки».

- Я пришел известить тебя, Елена, что намерен сразу же после сороковины ехать в Волок Ламский, который по духовной отдан мне в вотчинное владение, - спокойно сказал князь Старицкий, решив, что нельзя сейчас натягивать вожжи, не гоже сразу становиться на дыбы, что все нужно прежде обдумать.

- Духовная, Андрей Иванович, еще не читана в Думе, - услышал он ответ.

- Однако же многие милости покойного государя исполняются.

- Если и тебе супруг мой покойный даровал бы шубу, тебя тоже не обошли бы вниманием. Но столько земли? Озвучится духовная на Верховной боярской думе, и будет так, как она решит.

- Но духовная не подсудна Думе!

- При живом самодержце Дума по его воле поступает. Ивану Васильевичу, сыну моему, посильно ли вершить дела державные? Мне ли, не обремененной прежде заботами о благе государства, вот так, сразу, принимать столь важные решения? - вздохнула Елена грустно, явно лукавя, и с издевкой ухмыльнулась: - Ты помнишь мой приезд к тебе в Верею? Я поняла тогда твой отказ. Ты вправду не мог ничего поделать. Нынче я в таком же точно положении. Ты должен понять меня.

Вот это - оплеуха. Ужаснулся князь Андрей Старицкий не от ответа, а более от взгляда Елениного, не насмешливого уже, а леденящего душу холодной жуткостью: «Все. Права Ефросиния. Прав был покойный Дмитрий. Прав Юрий».

А в глазах Елены вновь лукавая ухмылка:

- С отъездом из Кремля повременил бы, князь. Ты мне здесь нужен. Глядишь, твой совет понадобится. Совет наторевшего в державных делах слабой женщине.

Это было слово самодержавного правителя. Но в духовной Василий Иванович на самодержавие определил не ее, а своего сына. Не может такого быть, чтобы мать намерилась избавиться от сына ради захвата власти. Да и женщина на троне - не смеху ли подобно? - мелькали мысли у князя Андрея.

Не вспомнил он в тот момент, как ловко правила Россией княгиня Ольга при малолетнем сыне Святославе, воспитав его сильным и смелым, с державной гордостью.

Одного понимания опасности мало, чтобы ее избежать, нужно действовать, бороться с этой опасностью, а князь Старицкий, осуждая Елену и понимая ее устремления, задумал все же дождаться собрания Думы и только после этого принять для себя окончательное решение. Успокоил он себя услужливой мыслью: «Может, все обойдется». Эта мысль сопровождала князя до самой поминальной службы, прошедшей на сороковой день в Успенском соборе. Там и открылись у него глаза, хоть и не в полной мере. Как и на поминальной службе в девятый день, Елена встала на то самое место, которое в этом храме определено было для царей всей России. У правой ее руки - князь Иван Овчина-Телепнев, по левую - несколько боярынь. Дяде ее, князю Михаилу Глинскому, главе Верховной думы, вместе с князьями Юрием и Андреем, определено место за спиной вдовствующей царицы.

Юрий Иванович, не выдержав такого унижения, шепнул Андрею на ухо:

- Дожили!

Князь Андрей Старицкий и без этого обидного шепотка понял, куда нацелилась Елена. Успокаивающая все последнее время мысль о возможной его ошибке в оценке происходящего развеялась словно туман от дуновения ледяного ветерка. Однако надежда родилась в его душе: «Неужели верховники потерпят иноверку на троне?»

Теперь князь стал уповать на возможный протест бояр на собрании Верховной думы и даже задумал поговорить с несколькими князьями вполне откровенно, особенно с братом Юрием и Михаилом Глинским. Увы, поздно пришло разумное решение. Слишком поздно. Князю Андрею удалось по пути из Успенского собора до трапезной перекинуться с братом Юрием всего несколькими фразами.

- Елена явно рвется к трону.

- А что я тебе говорил.

- Воспротивиться, объединив всех верховников.

- Хорошо бы. Только, думаю, проспали мы, братишка, все на свете.

Не упрекнул напрямую Андрея, пожалел.

Больше ни с кем из бояр верховников поговорить Андрею Старицкому не удалось. Елена перестала таиться, дала твердо понять всем, что она - царица. В трапезной села Елена на царское место, посадив справа от себя князя Овчину-Телепнева, слева же за царским столом - никого. И дядя ее, Михаил Глинский, князья Юрий и Андрей - за общим столом. Правда, с правой стороны и ближе всех к столу цареву. Возмутиться бы, покинуть трапезную, но разве можно взбунтоваться на поминках брата Василия Ивановича. Перетерпели оскорбление.

«Ничего, - рассудил князь Андрей, успокаивая себя. - Поговорю перед Думой с боярами, небось без поддержки не останусь».

Длившаяся недолго поминальная трапеза закончилась, и Елена повелела всем боярам Верховной думы пройти в Золотой тронный зал.

Всего-то ничего в Москве верховников, добрая их половина отсутствует, правит службу государеву, с избытком будет для собрания даже малый тронный зал, а тут - Золотой. Никто, однако, не открыл рта для вразумляющего слова, все дружно направились туда, куда позвала их Елена.

У дверей - заминка.

- Погодите. Не велено впускать.

Снова - странность. Обычно думные бояре рассаживались по своим местам по знатности рода и ждали прихода царя, для которого почти у красного угла имелась особая дверь.

- Чудно, - хмыкнул князь Юрий Иванович, - наперекосяк все идет.

Его открыто никто не поддержал, и молчаливое сопение раздосадованных бояр продолжалось до тех пор, пока не распахнулась дверь и не услышали они:

- Входите. Разрешено.

Бояре, стараясь опередить друг друга, образовали в дверях толчею, а протиснувшись с горем пополам в зал, и не поверили своим глазам: на царском троне восседала Елена. Рядом с ней - пустое кресло, похожее на трон, лишь поскромнее. Для кого? Скорее всего, для князя Михаила Глинского, как для главы Верховной боярской думы.

Елена, не дав угнездиться боярам на своих местах, произнесла повелительно:

- Князь Иван Овчина-Оболенский-Телепнев, займи свое место по достоинству твоему.

У всех присутствующих челюсти отвисли.

Вдовствующая царица, переждав, пока бояре рассядутся по своим местам, а князь Овчина-Телепнев прошествует гордо к своему креслу-трону, продолжила:

- Надобно бы нам сегодня начать свое собрание с прочтения духовной покойного моего супруга, но вот недолга, запропастилась куда-то духовная. Ни у писаря нет, ни у дьяка, ни у митрополита. Я и умоляла найти, строжилась, и даже гневалась, они, знай, разводят руками. Поплакала я, беззащитная вдова, поплакала, потом подумала: почти все из вас слышали волю покойного супруга моего о моем опекунстве над сыном. Слышали и о том, что в помощь мне - князь Овчина-Оболенский-Телепнев.

- Такого Василий Иванович не заповедовал, - прервал Елену Юрий Иванович. - Опекает Верховная дума. Ей же вершить державные дела. Во главе Думы - князь Михаил Глинский.

- Не кощунствуй! Все слышали одно, ты - иное! - грозно сверкнул очами князь. - Царица Елена определена на опекунство! Ей и царствовать до пятнадцатилетия сына!

Повисла долгая пауза. Кто еще посмеет вступиться за истину? Похоже, нет больше смелых и честных. Князю бы Андрею Старицкому встать с протестным словом, тогда наверняка взбодрились бы верховники, но он не посмел, хотя вполне осознавал необходимость дать бой Елене с Овчиной.

Не хватило князю Старицкому мужества.

А Михаил Глинский ждал его слова, даже намеревался пойти на решительные действия: встав, позвать за собой всех, кто готов стоять за правду и подступить к Овчине-Телепневу, чтобы изгнать того с малого трона, затем потребовать от племянницы покинуть тронный зал, ибо не женское дело верховодить Боярской думой, взваливая на себя державные заботы. Ей вдовствовать в выделенном на содержание имении или уходить в монастырь.

Не один Михаил Глинский ждал слова Андрея Старицкого. Князья Шуйские и Глинские тоже были настроены на решительные действия. Им тоже, как почти всем другим, не по душе был явный захват власти князем Овчиной-Телепневым, который, как они понимали, отныне станет вершить все дела, держа перед собой, как куклу, вдовствующую царицу.

Увы, Андрей Старицкий промолчал.

По знаку князя Овчины-Телепнева в зал вошли десятка три рынд, охватили подковой трон царицы и полутрон князя Овчины-Телепнева. Следом за рындами в дверях встали дети боярские, опоясанные мечами и в кольчугах.

Вдовствующая царица переждала, пока рынды замрут истуканами, тогда вновь заговорила:

- Надобно бы нам повенчать на царство сына моего Ивана Васильевича, но я решила провести венчание завтра. Нынче же вы, бояре Верховной думы, первыми присягнете царю всей России как имеющие не только власть, но и обязанность блюсти устроенную тишину в державе нашей. Присягнете и мне, правительнице при малолетнем сыне моем.

И тут в Золотой тронный зал мамка Агриппина ввела смешно ковылявшего мальчика, охраняемого дюжиной детей боярских. Елена посадила сына себе на колени и, гладя его по головке, спросила:

- Что это, митрополит медлит?

Как ветром сдуло князя Овчину-Телепнева, явно испугавшегося, что митрополит может воспротивиться преждевременной присяге. Но нет, у митрополита тоже духу не хватило встать за правду, он просто замешкался, и князь Овчина встретился с ним в дверях.

Смиренно склонив голову, проговорил Овчина вроде бы с почтением:

- Проходи, владыка. Царица ждет тебя. Присягали царю всей России Ивану Васильевичу и матери его, положив руки на Библию, а после клятвы верно служить самодержцу и его опекунше целовали животворящий крест, который подносил каждому сам митрополит.

Закончили присягу быстро и вновь расселись по своим местам, предвидя разговор о делах насущных, но Елена молчала. Произошла заминка, ибо все ожидали милостей после присяги, как исстари велось. А князь Андрей Старицкий ждал еще и обещанного обсуждения на Думе вопроса о завещанной Василием Ивановичем вотчине. Царица же Елена, играя в заботливую мать, сказала:

- Сын мой утомился. Думу соберу после завтрашнего венчания Ивана Васильевича на царство. Теперь же отдыхайте и вы, бояре.

Она уже не допускала возможных возражений, если присягнули с целованием креста, стало быть, обязали себя на верную службу.

Когда братья Юрий и Андрей, сойдя с Красного крыльца, направились к своим теремным дворцам и остались одни, старший, скорбно вздохнув, признался с грустью:

- Очень не хочется служить иноземке и ее полюбовнику, но теперь уж ничего не поделаешь. Присягнули. Будем верны присяге. Ради племянника.

- Если Овчина не придавит нас своей наглой рукой. Князь Юрий Иванович внимательно поглядел на младшего брата и, хмыкнув, упрекнул:

- Поумнел задним умом. Поздновато.

Андрей Старицкий ждал вполне заслуженных упреков, но Юрий Иванович перевел разговор на домашние дела.

«Понял, что раскаиваюсь, - с благодарностью оценил поведение брата Андрей Старицкий. - Спасибо».

Он готовился и к буре в доме, твердо решив покаяться перед своей княгиней-провидицей, но все его приготовления оказались зряшними: супруга была ласковой, покорной, предусмотрительной, как и в первые месяцы и в первые годы их совместной жизни. Изменение в поведении княгини еще более открыло Андрею Старицкому глаза на трагизм происходящего. Сердце его тоскливо заныло, а в его душе угнездилось твердо и надолго предчувствие чего-то недоброго, даже страшного.

- Пойдем на венчание вместе, - предложила утром Ефросиния.

- Но после венчания - присяга. Неужто ты присягнешь нагулянному, как ты воспринимаешь Ивана?

- Какое это имеет теперь значение? Не стоит, думаю, возбуждать у Елены подозрения. Пусть считает нас признавшими и ее власть, и власть ее сына. Так будет лучше для нас с тобой и для нашего сына. Ну, а дальше? Дальше - поглядим.

Выходит, не смирилась. Не покорилась судьбе, промыслу Божьему. Не отбросила мечту о престоле для сына. «Не сделала бы рокового шага, лелея свои устремления?» - подумал князь.

- Не опасайся, - вроде бы уловив опасения супруга, успокоила его Ефросиния. - Ни одного опрометчивого шага не сделаю. Терпеливо стану ждать удобного момента.

- Без совета со мной - ни шагу, ни взмаха руки.

Вскоре княгиня была готова к выходу. Белила и румяна нанесены искусной рукой самой умелой сенной девушки: ни радости на лице, ни печали. Кокошник скорее тусклый, чем искристый, а височные подвески хмурятся бордовостью драгоценных камней, зато сарафан привлекает взор нежной голубизной камки и мягкой прелестью куньего меха, каким оторочены горловина и подол сарафана.

- Ну, как? Ладно ли?

- Еще бы не ладно. С хитрецой, но не бросающейся в глаза.

- Тогда - пошли.

На подходе к Соборной площади толпился народ. Словно вся Москва ввалилась в Кремль в надежде лицезреть великое событие. Казалось, не пробиться сквозь плотную массу не только в храм, но и на Соборную площадь, но их пропускали, теснясь, образовывали проход. Князь Андрей шагал по узкому проходу первым, отвечая поклоном на поклоны москвичей. Княгиня Ефросиния семенила следом. Тоже приветливо кивая головой в ответ на поклоны простолюдин. Через плотную людскую толпу проследовали супруги до самого храма, до своего почетного места по праву рода.

На изголовье теснились два трона вместо одного, принятого по обряду венчания на царство. Такое явное пренебрежение к обычаям возмущало всех бояр и князей без исключения, всех боярынь и княгинь, однако никто даже не попытался раскрыть рта. Все знали: Верховная дума присягнула (волей или неволей - не важно) не только царю-ребенку, но и его матери, чего же после драки кулаками махать? Крест целован. Никуда теперь от этого не уйдешь.

Из Царских палат вышел митрополит, ведя за руку ребенка, одетого в бархат и меха, которого сейчас предстояло венчать на самодержавную власть над всей Россией. Зрелище умилительное, если не сказать - потешное. Особенно нелепо смотрелась шапка Мономаха на детской головке.

В ногу с митрополитом шагала и вдовствующая царица Елена, сверкая алмазами на белоснежном бархате. Сводный хор всех кремлевских храмов и церквей затянул заздравную - торжество началось. Впервые необычное для России. Венчали вроде бы на царство Ивана Васильевича, а впечатление складывалось, будто венчали его мать - царицу Елену. Не любо такое боярам и князьям, да разве в храме Божьем поднимешь бучу?

Позднее, дни спустя, Москва примется судачить о подлости иноверки (простолюдины Елену иначе не называли), а в закутках Кремля шептались о неимоверном нарушении древнего уклада, что грозит России великими потрясениями, карой Господней. Дело сделано. Теперь, действительно, чего ради махать кулаками. Впрочем, языками чесать тоже не к большой пользе.

Не долго, однако, эти тайные пересуды будоражили и государев двор, и Москву. Вихрем налетели новые события. Пугающие. Угнетающие волю. Нелепые обвинения предъявлены были князю Юрию Ивановичу Дмитровскому. Будто он подослал своего дьяка Тишкова к князю Андрею Шуйскому, дабы привлечь того к участию в заговоре против царя и царицы ради захвата трона. Князь Андрей Шуйский, по слухам, вроде бы согласился и даже посоветовал привлечь к заговору князя Бориса Горбатова, который с возмущением отверг ему предложенное:

- Неделя всего прошла, как князь Юрий целовал крест Ивану Васильевичу, племяннику своему, и вот - святотатство, - вроде бы возмутился князь Горбатов.

Тишков и Шуйский будто бы уговаривали князя Горбатова, что присяга подневольная не обязательна, но тот остался верен присяге, о крамольном же разговоре сообщил вдовствующей царице Елене.

Все с замиранием сердца ждали ее слова, а она, как утверждала молва, плакала, жалуясь на свое несчастное одиночество. Многие не ставили ни в грош слезы правительницы, ибо видели всю гнусность обвинения, ведая, что князь Андрей Шуйский окован и сидит в темнице, и мог ли дьяк князя Юрия простить опального Шуйского? И еще. Неужели князь Юрий - если даже он действительно решил возмутиться против Елены - настолько глуп, чтобы искать поддержки у узника? Или нет иных князей и бояр, кому нелюба иноверка?

Андрей Старицкий, до которого дошли эти слухи, поспешил к брату Юрию.

- Ты слышал, о чем перешептываются дворовые? Неужели это правда?!

- Нет, брат. Каверза князя Овчины.

- Тогда чего тебе ждать у моря погоды? Иди к Елене. Объяснись.

- Чести много. Да и Овчина не без ее согласия пустил слух. Вижу я нынче свой близкий конец. Перст Божий грядет.

- Не перст Божий, а рука Овчины! Давай искать выход. Я поговорю с Михаилом Глинским, с Шуйским, с Симеоном Бельским, еще кое с кем. Возмутимся против Овчины-Телепнева, тогда и Елена признает нашу силу, перестанет прятать духовную Василия Ивановича.

- Нет и нет! Послушай меня внимательно, не перебивая. Когда мы с покойным Дмитрием предлагали тебе вразумить покойного Василия, предостеречь от пагубного для нашего рода шага, ты отмахнулся. Ты потакал Василию, и вот теперь настала пора собирать плоды нашего разномыслия. Виден уже конец нашему роду. Дмитрий скончался бездетным, нет наследника и у меня. Наследовать нашему роду лишь твоему сыну Владимиру и сыну Василия - Ивану.

- Но Иван - не сын нашего брата!

- Погоди, не перебивай. Об этом впереди речь. А пока такой расклад: ты, подавшись молве, втянешься в нешуточную крамолу - а именно на это рассчитывает Овчина-Телепнев - и тогда нас с тобой вместе бросят в темницу, где морят голодом до смерти. Не пощадят и сына твоего Владимира. Останется тогда малолетний Иван, кому мы присягнули, свято чтя духовную нашего брата Василия. У Елены-блудницы будут развязаны руки. Не доживет Иван до пятнадцатилетия своего. Сживут со света племянника, а на престол сядет род иноверки. В лучшем случае князь Овчина-Телепнев воссядет.

- Отчего, в лучшем случае?

- Князь Иван Овчина-Оболенский-Телепнев, хотя и в малой доле - носитель крови великого князя Киевского Владимира. Даниловичи потеряют трон, но останется он за Владимировичами, хотя и дальней ветви. Тебе поэтому сегодня нужно вести себя так, чтобы Овчина с Еленой не обвинили тебя в крамоле. Это нужно для сохранения нашего рода, рода Даниловичей в сыне твоем Владимире. Время торжества князя Владимира Андреевича придет. Я уверен в этом. Пока же, исполняя волю брата Василия, опекай его сына Ивана.

- Иван - не сын Василия. Не стоит, братишка, идти на поводу у слухов. Никто из нас не стоял у изголовья со свечкой в руке, когда Елена прелюбодействовала. Меня вот теперь тоже обвиняют в грехах, мною не свершенных.

- Но Елена нынче открыто держит при себе Овчину.

- Верно, но это теперь, а ты злословишь о прошлом, точнее, о прошлых слухах. Ты, видимо, не совсем понял меня, когда я говорил, что Иван, племянник наш, может не дожить до пятнадцатилетия. Как родится сын у Елены от Овчины, тогда - свершится зло. Заруби это себе на носу, опекая Ивана. Пусть даже он сын Овчины. Тебе, как и мне, ведомо о крови великого князя Владимира в жилах Овчины, стало быть, Иван - вполне законный наследник. Владимировичи останутся на российском троне. Его не захватят Глинские, посадив на него брата Елены.

- Овчина-Телепнев, сделав свое дело, наверняка почиет в Возе. Неожиданно. За час до смерти находясь в полном здравии.

До полуночи братья вели подобные разговоры. Князь Юрий вроде бы убедил своего младшего брата остаться в стороне от надвигающихся страшных событий, и все же Андрей Старицкий перед уходом посоветовал:

- Уезжай в Дмитров. Дружина у тебя крепкая, многие князья и бояре переметнутся к тебе. Не посмеет тогда Елена тебя тронуть. А в удобное время я тоже примкну к тебе. По твоему слову.

- Нет! Я никогда не желал трона. Я был противником Василию только ради процветания нашего рода. И сейчас не тянусь к трону. Я верен присяге государю Ивану Васильевичу и останусь верным до конца дней своих. Бегство же мое в Дмитров оживит молву о моей несуществующей крамоле. Даже те, кто верит в честность мою, может усомниться в ней. Я остаюсь. Ради чести рода нашего.

- Окует тебя Елена.

- Не окует без решения Думы. Мы же с тобой - верховники. А Думе я скажу без лукавства: я верен присяге. Верховники, надеюсь, поддержат меня.

Не предвидел он дальнейших действий Овчины-Телепнева и вдовствующей царицы, не мог даже представить, какую скоморошину они разыграют.

Елена вошла в Золотой тронный зал, где уже томились в ожидании царицы и ее соправителя бояре Верховной думы. У Елены глаза заплаканы, сама она словно тряпка, которую только что полоскали в студеной речке. Скукоженная вся. Села на трон вроде бы через силу, опустошенно как-то. Князь Овчина-Телепнев встал у трона с решительным видом, готовый кинуться в драку, защищая свою царицу, на которую могут налететь коршунами ее недруги, а она, беззащитная, не сладит с ними по женской слабости своей.

Овчина-Телепнев время от времени окидывал суровым взором лавки с верховными боярами, не останавливая особого внимания ни на ком, но каждый из бояр невольно опускал очи долу, хотя все поняли уже, чего ради им велено собраться в неурочное время.

Вот Елена, глубоко вздохнув, заговорила плаксивым голосом:

- Мне доносят, будто князь Юрий Дмитровский затеял заговор ради захвата трона. Но вы же ведаете, что супруг мой покойный поручил сына мне до его пятнадцатилетия. И державу. Вас же, определенных им в Верховную думу, он просил быть едиными, как одна семья, в пособлении мне, слабой женщине, не весьма искушенной в державных делах. Вот я и прошу вас, верховные бояре, рассудите крамолу брата покойного государя.

Не успела она тяжко вздохнуть после этих слов, как князь Овчина-Телепнев грозным голосом не спросил - приказал:

- Поведай, князь Юрий Дмитровский, Думе о пакостных делах своих!

- Остепенись, князь Овчина, - спокойно, даже не поднявшись с лавки, заговорил Юрий Иванович. - Тебе ли повелевать мною? Кто ты? Случаем возвышенный. Кто я? Данилович!

- Оттого и хочешь трона?

- Нет. Я приехал закрыть очи брату своему. Я целовал крест наследнику Ивану Васильевичу и не намерен нарушать священную клятву!

- Ты, оправдываясь, клевещешь на себя.

- Это ты, Овчина, клевещешь на меня. Ты сеешь смуту, чтобы удержаться у трона, а то и завладеть им.

Побагровев, князь Овчина-Телепнев хлопнул в ладоши, и в Золотой тронный зал ввалилось десятка три детей боярских и кузнец Казенного дома с оковами в руках.

- Верховная дума единодушно определила: князь Юрий Дмитровский виновен в крамоле!

Никто из верховников не раскрыл рта. Все испуганно молчали. Они-то предполагали, что у каждого из них спросят, каково их мнение, виновен ли князь Юрий Иванович или не виновен, получилось же вон как. Страшно вышло. До жути страшно. Каждому за себя страшно. Вон куда поперла злая красавица латынянка?!

Князь Юрий успел шепнуть младшему брату:

- Крепись. Рода нашего ради.

Юрия Ивановича оковали тут же, в тронном зале, и увели, а Елена, распрямившись, приняв гордую осанку, поблагодарила верховников:

- Тебе, князь Иван Овчина-Оболенский-Телепнев, низко кланяюсь за великую поддержку слабой женщины. И вам, бояре Верховной думы, мой низкий поклон. Выходит, не одинокая я и всеми забытая. Теперь я в дружной семье державных мужей. Надеюсь, что и впредь вы станете служить мне верой и правдой и в купе с князем Овчиной-Телепневым, кого я определяю главенствовать в Верховной думе, решать дела державные с разумностью, по чести и совести.

Едва князь Андрей Старицкий сдержался. Да и не одолел бы он себя, не звучи набатно в его ушах прощальный шепоток брата, наказ его крепиться ради рода Даниловичей. Выплеснуть бы все, о чем он думал, что чувствовал, в лицо царице, в наглую морду Овчины-Телепнева, и чем черт не шутит, пока Бог спит: взбодрятся верховники. Взбунтуются.

Но сцепил зубы Андрей Старицкий, и только пышная русая его борода скрывала твердые жгуты на скулах.

Вся жизнь текла теперь перед мысленным взором князя Андрея, пока он понуро шагал к своему теремному дворцу. Бесцветной она виделась ему. Все время жил в угоду чужой мысли, чужого счастья, чужого спокойствия. Даже ради этого ссорился с родными братьями, с княгиней Ефросинией, ладой своей. «Одно слово - последыш. Обижался на прозвище, а зря».

Теперь он - один. В ответе за свой род. За сына своего Владимира, за племянника, пусть даже нагулянного, но признанного Василием своим сыном. Нет больше у него поводырей. Все решать самому.

Домой, где ждут его упреки жены, тоже не спешилось, но тут он ошибся - Ефросиния прижалась к нему, едва сдерживая слезы, известила:

- Юрия посадили не в подземелье, а в палату, где уморен был в заточении великий князь Дмитрий. Выходит, и Юрию такой же крест выпал.

- О, развратница латынянка!

- Предвижу. Скоро твоя очередь. За тобой Владимир наш. И меня - в монастырь. Давай уедем в Старицу. Там, может, сохраним себя. До лучшего времени. А оно наступит, верю я в это.

- Нет, - твердо заявил князь, гладя по плечу прижавшуюся супругу. - Нет! Я стану бороться за честь брата! За честь рода!

Княгиня Ефросиния отстранилась и с удивлением, в котором чувствовалась даже гордость, посмотрела на супруга.

- Первый раз слышу от тебя слова гордого мужа. Я всей душой с тобой. Если же постигнет тебя недоля, я разделю ее без страха. Не унижу я вашего, - поправилась, - нашего царствующего рода.

Впервые за долгое время в их семье вновь обрели полную власть мир и покой. Супруги стали вместе обсуждать, что предпринять ради спасения Юрия Ивановича, ради спасения их племянника Ивана Васильевича, хотя Ефросиния не сразу согласилась, что малолетнему царю грозит опасность.

- Не падет так низко Овчина. Не станет сыноубийцей. Ты приглядись, сколь он нежен с Иваном. Более заботлив, нежели сама Елена.

- Все так. Но, думаю, и брат Юрий так же считает, нежность и заботливость, пока другого сына не будет.

- Ты думаешь, Елена пойдет на такой позор?

- Сама сказывала: у латынянок иное понимание чести и бесчестия.

- Что верно, то верно, - согласилась княгиня. - Не допустить до такого падения, повлиять на Елену может только князь Михаил Глинский. Елена - любимая его племянница. Отвечает, как мне видится, взаимностью и сама Елена.

- Отвечала прежде. Нынче - иное.

- Согласна. Но все же повлиять на племянницу он сможет и теперь.

- Обязательно поведу с ним по этому поводу разговор.

- Бельских не обойди. Князя Симеона Федоровича и особенно Ивана Бельского[155]. Он нынче, как я знаю, главный воевода Окских полков. У него в руках большая сила.

- С Лятским непременно повстречаюсь. Хорошие они намечали планы, только не взяли во внимание колдобины на опасном пути. Княгине Ефросиний простительно, она, возможно, даже не слышала о тайном дьяке, хотя такое маловероятно, сам же князь Андрей мог ли забыть, как вместе с покойным братом-царем не единожды обсуждали, на кого более всего нацелить сыск. А если так, пораскинув умом, Андрей Старицкий понял бы, что тайному дьяку не втоль важно, кто на троне, ему важно, чтобы сам трон не шатался. По чести и совести он оберегал трон при Василии Ивановиче, столь же старательно продолжит дело и теперь, хотя, что вполне может быть, лично ему не совсем по душе пара - Елена с Овчиной - в державной упряжке. И если Елена сама не вдруг вспомнила о тайном дьяке, то князь Овчина-Оболенский-Телепнев подсказал ей:

- Ты вот что, моя царица, вели тайному дьяку взять под свое око в первую очередь дядю своего и Андрея Старицкого.

- Нужно ли? Твоими стараниями князь Юрий Дмитровский окован - добрый урок всем, а более всех дяде моему. Михаилу Львовичу. Он долго сидел, не забыл, должно быть, каково в застенке, и вряд ли захочет повторения прошлого. Что касается князя Андрея, он безволен. Не вскинет он голову.

- Не будь столь уверенной. Оберегай трон, на котором сидишь, для сына. Осмотрительно веди себя, принимая во внимание худшее. Князь Андрей вполне может встрепенуться. А дальше? Худым концом все может закончиться. Не благодушничай, моя царица. Нельзя нам с тобой, на лебяжьем пуху ежась, забывать об опасности.

- Ладно. Зови тайного дьяка. При разговоре с ним и тебе быть. Дополнишь, о чем я по женской слабости своей забуду.

Вот так и оказалось, что каждый шаг князя Андрея тут же становился известным Овчине-Телепневу, и нужное из узнанного тот доносил правительнице, переиначивая часто себе в угоду. Кроме того, тайный дьяк немедленно устанавливал наблюдения и за теми, с кем Андрей Старицкий встречался. Увы, никто из них не почувствовал излишнего к ним внимания. Начав плести сети заговора, они продолжали начатое, вполне уверенные в успехе.

Князь Симеон Бельский, кого Андрей Старицкий посетил первым, встретил его горьким упреком:

- Чего ты раньше-то дремал? Встрепенулись бы вы с братом сразу же после кончины государя Василия Ивановича, вашу руку взяли бы многие. Теперь-то поздновато, но попробуем. И не только из жалости к Юрию Ивановичу, более оттого, что предвижу неспокойствие в Кремле, которое вполне может распространиться на всю Россию.

- Кто может, на твой взгляд, возмутиться против Овчины и Елены?

- Окольничий Лятский - без сомнения. Зело она его обидела, лишив завещанного Василием Ивановичем. Князья Бельские. Впрочем, с Иваном и Дмитрием сам переговорю, так для них угодней будет.

- Я так и намеревался поступить.

- Если мы все свои дружины тайком вызовем в Москву, да пара тысяч детей боярских пристанет к нам из царева полка, не устоит Овчина.

- С Еленой поступим по духовной покойного государя?

- А как же иначе.

- Важно еще, чтобы князь Иван Бельский если не всю Окскую рать привел к Москве в нужный срок, то хотя бы пару полков.

- Приведет, - твердо заверил Андрея Старицкого князь Симеон Бельский. - Никак не меньше двух полков. А еще подскажи ему, чтоб приобщил к нашему богоугодному делу князей Верхнеокских земель. Особенно князя Ивана Воротынского. Если он встанет в один ряд с нами, примкнут тогда и Белевские, и Новосильские, и иные многие.

- О том и будет моя речь с Иваном Бельским.

- Не оставь без внимания и князя Федора Бельского. Он - старший среди нас, Бельских. С него бы тебе стоило начинать.

- Справедливый упрек. Ты, надеюсь, умолчишь, что я к тебе первому пришел?

- Умолчу. Не сомневайся. Ради успеха нашего общего дела'.

- Шуйских бы позвать. Они, по моему понятию, не заупрямятся. А их - много. Сила.

- Вроде бы верно думаешь. Более скажу, они уже не сидят сложа руки, только цель они имеют отличную от нас. Не ради сбережения Ивана Васильевича поднимают они головы, но трона ради. Шуйские спят и видят трон в своих руках. Мое мнение: обойти нужно Шуйских стороной. Более того, действовать в полной тайне от них. Иначе нам не сдобровать.

- Убедительно. Завтра же навещу князя Федора Бельского.

- С Богом.

На прощание уговорились не частить со встречами, а новостями обмениваться с помощью верных слуг.

Князь Федор Бельский воспринял предложенное Андреем Старицким без вдохновения.

- Поздновато, оттого весьма опасно. Да и не сдюжу я оков на старости лет, случись неудача. А пособить, отчего же не пособить? И Юрию Ивановичу, и тебе, и племяннику вашему, мне тоже не чужому, царю малолетнему Ивану. Симеона Бельского настрою, с Иваном Бельским переговорю.

Не сознался Андрей Старицкий, что уже встречался с князем Симеоном Бельским, а по поводу Ивана Бельского сказал:

- После тебя, князь Федор, поговорю и я с Иваном. У него, как у главного воеводы Окской рати, великое войско в руках.

- Так ловчее будет.

- Симеон князь тоже не станет обузой. Уверен. С великой охотой встречусь с ним, - еще раз слукавил Андрей Старицкий, укрывая свою встречу с ним.

- Я же более всего окажусь полезным, извещая тебя, князь Андрей, о шагах князей Шуйских. Опасайся их пуще всего. Они скребутся к трону. Им нынче кажется легким ссадить с трона малолетнего Ивана, покончив с Еленой и с Овчиной.

- В этом - великая помощь твоя, князь Федор. Поистине - великая.

Более долгим и более полезным выдался разговор с Михаилом Глинским. Князь выглядел очень расстроенным, и понять его вполне было можно: обида терзала его душу. С его исповеди и пошел разговор:

- Не то меня удручает, что племянница, которую я, почитай, выпестовал, которую лелеял, оттолкнула меня от себя. Гневит иное: как она это сделала. Грубо. Бесчестно. Опозорив наш род донельзя. Жажда власти голову вскружила?! Подобное, в общем-то, понятно и даже простительно. Пусть ее. Правила бы, если с умом и нравственно. Но она же - прелюбодействует с Овчиной-Телепневым. Стыд головушке!

- Грех велик. Вполне с тобой, Михаил Львович, согласен, - с пониманием отнесся князь Андрей к стенаниям Глинского. - Но мы с братом Юрием попробовали дальше заглянуть: не уговорит ли полюбовник Елены ее на больший грех?

- Куда уж больше?

- Избавиться от малолетнего царя Ивана.

- Сомнительно. На такое, считаю, Елена не пойдет. - Подумав немного, Михаил Глинский все же заговорил не столь уверенно: - Хотя первые ее шаги после кончины Василия Ивановича ни в какие ворота не лезут. А падшая душа стремительно летит в пропасть, не обращая внимания ни на что.

- Сама она, может, и не решится на роковое слово, но закроет глаза, когда Овчина-Телепнев возьмется за страшное дело. А он уже - рассупонился. Слюни текут, когда на трон глядит. Он, считаю, и Елену не пожалеет. Как с Иваном расправится, ей тоже не жить.

- Исключить подобного нельзя.

- Вот поэтому мы и решили восстать против князя-наглеца и властолюбца. Спасая и царя-ребенка, и самою Елену.

- Поздновато. Раньше бы ты пришел ко мне. До первого собрания Верховной думы.

- Каюсь. Верил в Елену. Не предполагал, что наплюет она на духовную.

- А видеть вокруг себя ничего не видел? Ну, да ладно. Чего попусту воду в ступе толочь. Упущенное упущено. Попробуем наверстать. Кто уже откликнулся на твой зов?

- Пока только Бельские. Князья Федор, Симеон, Иван.

- Верный выбор. Шуйских обойди стороной, но к трону лезть им не мешай до поры до времени. Сохраним Ивана Васильевича до возмужания, он сам с ними расправится. Но с одними Бельскими не удастся своротить Овчину. Его хотя никто и не любит, но начали многие основательно побаиваться. Стало быть, не пойдут против него по трусости.

- Окольничий Хабар-Симский, надеюсь, откликнется. Теперь он в Нижнем Новгороде или в Васильсурске. Его туда еще Василий Иванович покойный отправил проверить, крепка ли охрана в крепостях, есть ли добрый запас зелья и ядер. Как воротится, сразу вызову к себе.

- А я с князем Михаилом Воронцовым свяжусь. Он в состоянии Великий Новгород возбудить. На Псков он тоже имеет влияние, но Псков очень уж осторожен. Всегда в крутое время в сторонке оказывается. Предать не предаст, но и руку помощи не протянет.

- Без него обойдемся. Достанет сил.

- Думаю, да. Если Господу угодно будет, укрепит он нас мышцей своей.

Богу, быть может, и угодны справедливые деяния, только на пути Божьем - князь Иван Овчина-Оболенский-Телепнев. О каждой встрече князя Старицкого он непременно докладывал царице Елене. Когда же Андрей Иванович посетил Михаила Глинского, Овчина уже не просто сообщил об этом Елене, а настойчиво предложил:

- Вели, Моя царица, оковать всех. И - в пыточную.

- Хватит, князюшка, нам одного Юрия Ивановича. Люди-то о чем судачат? Верно. Без вины оковал. Даже выборные дворяне рты раскрывают.

- Я уже заткнул им рты. В Перми многие. И не дворянствуют, а пушнину добывают для твоей, моя царица, казны.

- Не жестоко ли?

- Ласки расточать - на всех не хватит.

- Не опасайся, для тебя их не уменьшится.

- Да не об этом я. Распусти слуг, они тут же на шею взгромоздятся. Ты меня, моя царица, не треножь. Ради тебя стараюсь.

- Нас двоих ради, - поправила князя Овчину-Телепнева Елена, но решения своего не изменила. - И все же спешить не станем. Оковать всегда успеем, когда будем знать не то, о чем ведут родственники и приятели беседы за трапезным столом, а о разговорах тайных. О какой крамоле речи те ведутся. Ты, князь, позови-ка на досуге тайного дьяка.

- Он в сенях ждет твоего слова.

- Расторопен ты, друг мой. Зови.

Тайный дьяк повторил все то, о чем правительнице рассказывал князь Овчина-Телепнев, и Елена выказала явное неудовольствие скудостью его доклада. Заговорила твердо:

- Ты, глава тайного сыска, говоришь то же, о чем судачат боярыни и дворянки. Ты обязан о тайном узнавать. И только об этом мне доносить.

Не сробел тайный дьяк ни от жутко-холодного взгляда правительницы, ни от выговора ее, ответил спокойно:

- Тайные вести тайным путем добываются, а это - не шаньги из печки доставать. Если невтерпеж узнать, в чем крамола, вели всех, кто в подозрении, отправить в пыточную. Если же имеешь желание всех разом скосить, покончив одним махом с крамолой, потерпи, пока все выяснится.

- Не дерзи! - одернул тайного дьяка Овчина-Телепнев, но тот ответил столь же спокойно и уверенно:

- Я говорю то, что есть. Тайные дела, они и есть тайные. Ни спешки они не приемлют, ни домыслов. Мое дело узнать истину, и я ее узнаю. Как скоро? Как удастся. Постараюсь поспешить, но сломя голову в омут не полезу, дабы не испортить всего дела.

- Испортить нельзя, а вот взять под свое пристальное око всех, с кем общался князь Андрей Старицкий, очень даже нужно. Особенно тех, кто после встречи покинет Москву либо отрядит гонца. Дознаться обязательно, зачем и к кому тот гонец отправлен.

- Кое в чем я уже успел. Теперь, имея твое, царица, благословение, стану уверенней действовать.

- Меня оповещать обо всем, не медля, в любое время, даже ночью.

На взгляд тех, кто намеревался встать против Елены и Овчины-Телепнева, шло все нормально. Князь Иван Бельский известил Андрея Старицкого, что не два, а даже три полка сможет он привести к Москве в нужное время и что ему остается только заручиться поддержкой Верхнеокских князей и, в первую голову, - князя Ивана Воротынского. Через несколько дней он намерен отправиться в поездку по Верхнеокским княжествам, якобы для проверки того, как в них организована охрана державных границ.

Андрей Старицкий поспешил поделиться столь важной новостью с Михаилом Глинским, а тот порадовал его не менее приятной вестью:

- Я обменялся письмами с ближним боярином князем Михаилом Воронцовым, послав к нему в Великий Новгород верного слугу. Князь заверил: Великий Новгород нас поддержит, пришлет в Москву пару полков.

- Это великолепно!

- Я тоже так считаю. И еще я считаю, не стоит князю Ивану Бельскому ездить в Верхнеокские княжества. Затяжка времени не в нашу пользу. Нам лучше поторапливаться. В пару недель нужно управиться. И войска подвести, и свернуть голову Овчине-Телепневу.

- Ты, князь, прав. Но теперь гонец просто не успеет перехватить главного воеводу, если только послать к Ивану Воротынскому? Пусть от него возвращается и сразу ведет полки на Москву.

- Согласен. Как его поворотишь, я тут же к Воронцову шлю гонца.

Тайный дьяк тем временем, соединив воедино доносы своих соглядатаев о выезде князя Ивана Бельского из Серпухова в Воротынск и о посылке туда же гонца князем Андреем, поспешил к правительнице Елене с докладом:

- Похоже, зашевелились.

- А как мой дядя?

- Он никуда никого не посылал, к нему никто не приезжал.

- Не верю, чтобы дядя мой остался в стороне.

- Но доказательств нет. Раза два князь Андрей Старицкий побывал у Михаила Львовича, но о чем они вели речь, мне узнать не удалось.

- Плохо.

- Вестимо, хорошего мало. Только скажу тебе, царица, князь Михаил Глинский ой как хитер и зело осторожен.

- А ты перехитри его. Одолей. Озолочу.

- Да уж я придумал кое-что. Одолею.

Отпустив тайного дьяка, Елена велела позвать князя Овчину-Телепнева:

- Поспешит пусть. Дело важное.

Посланный за князем слуга встретил его, когда он поднимался на Красное крыльцо.

- Царица ждет. Важное, сказывает, дело.

- И я тороплюсь к ней с важным словом. Выслушав упрек скорее ревнивой женщины, чем царицы, князь оправдался:

- Извини, что не пробудил тебя поцелуем. Тревожные сведения я получил из Серпухова. Один из тысяцких доносит, будто князь Иван Бельский смущает против тебя рать, неволит идти на Москву. Спасать князя Юрия Ивановича. Я с гонцом того тысяцкого беседовал, оттого и припозднился.

- Все сходится. Иван Бельский подался в Верхнеокские земли под тем предлогом, что надо поглядеть, как оберегаются державные украины. Цель-то скорее всего иная: ополчить дружины княжеские против нас с тобой.

- Душой всего этого - твой дядя, Михаил Глинский, хотя вроде бы тихо сидит. Будто окуклился.

- Не скажи. Он несколько раз бывал у меня. Стыдит, увещевает порвать с тобой. Не может понять нашей любви.

- Один ли он? - хмыкнул Овчина-Телепнев, затем предложил вполне серьезно: - Свадьбу бы нам сыграть, враз молва умолкнет. Митрополит благословение даст. Я уверен в этом.

- Повременим с годок. Осудительно, не помянув Василия в год смерти, сочетаться мне браком. После чего, думаю, сладится наше дело, и не станет никаких препятствий для нашей любви.

- - Коль так считаешь - не настою на ином. Теперь же, моя царица, стоит подумать о судьбе князя Юрия Ивановича.

- Предлагаешь казнить?

- Да. Хотя казнь может сильно повредить нам. Однако и оставлять его живым можно ли? Живой он все одно что мед для мух липучих.

- Не возьму в толк, что ты предлагаешь?

- Развяжи руки, а я уж поломаю голову, чтобы почил Юрий Иванович в Возе без шума и кривотолков недругов.

- Не по-христиански такое, - со вздохом сказала Елена, затем махнула нежной своей ручкой, отягощенной перстнями, - впрочем, поступай как сочтешь лучшим и для нас спокойным.

Уже через пару дней государев двор встревожился: князь Юрий Иванович сильно занедужил. На смертном одре, почитай.

- От обиды, должно, за попранную честь перегорел душой.

- Оно, может, и так, но скорее всего не обошлось без зелья смертоносного.

- Вестимо, Овчина на все способен.

А еще через пару дней царица Елена со слезами на глазах сообщила скорбным голосом боярам, которых срочно позвали на собрание Верховной думы:

- Князь Юрий Иванович Дмитровский, брат покойного государя, скончался от сильной горячки. Лекари не смогли спасти его. Мы с князем Иваном Овчина-Оболенский-Телепнев и митрополитом постановили похоронить его в Троицкой лавре.

Что обухом по голове весть эта для Андрея Старицкого. Сразу же после собрания Думы он устремился к Михаилу Глинскому.

- Нам следует поспешить!

- Да. Нынче же я посылаю тайного гонца к Михаилу Воронцову.

- Я тоже нынче потороплю Ивана Бельского. Какой определим срок?

- В воскресенье свершим богоугодное дело.

- Но мой долг сопровождать тело брата в лавру, я не могу им пренебречь.

- Это даже лучше. Управимся без тебя. Воротишься, снова присягнем Ивану Васильевичу, малолетнему нашему государю.

- Не ловко как-то. Заварил кашу, а сам - в сторонку?

- Иначе не получится. Все тебя поймут. Не осудят.

- Ну, что же, коль Богу так угодно. Лишь бы все обошлось.

Не обошлось. Заговорщиков опередили. В то самое время, когда поезд с телом князя Юрия Дмитровского готовился к выезду из Кремля, через Фроловские ворота по дороге на Серпухов и по дороге на Боровск ускакали отряды детей боярских царева полка, приставами к которым были подьячие Казенного двора. Приказ им был дан строгий: привезти в Москву, не оковывая, князей Ивана Бельского и Ивана Воротынского с его сыновьями Михаилом[156] и Владимиром[157]. На Казенном дворе их оковать и упрятать в подземелье.

Побоялись Елена с Овчиной-Телепневым объявить в Серпухове и Воротынске князьям, что пойманы они: дружины княжеские могут отбить взятых под стражу князей, а полки Окской рати поддержать крамольников - великая тогда начнется смута. Если же с хитростью действовать, все пройдет как по маслу.

И еще один ловкий шаг предприняла правительница Елена по совету Овчины:

- Тело покойного Ивана в лавру везти медленно, отпевая во всех церквах, какие есть на пути. Даже сворачивать в близлежащие монастыри. За это время мы управимся, получив же пыточные опросы, предъявим обвинение и князю Андрею. Окуем, как только он вернется.

Заподозрил Андрей Старицкий что-то недоброе в очень медленной езде и долгих отпеваниях покойного, устраиваемых едва ли не во всех, даже самых маленьких церквушках, но что он мог предпринять? Не приструнишь же, осуждая обряды скорбящей церкви. Не мог и требовать более скорого движения. Оставалось лишь успокаивать себя: «Не долго изгаляться Елене с Овчиной. Не долго!»

С нетерпением ждал князь радостной вести из кремля, пока только удивляясь, отчего ее так долго нет. Исподволь начало подбираться сомнение, от которого он всячески отмахивался. Да и впрямь, что могло помешать исполнению так хорошо продуманного плана? Никаких помех Андрею не виделось.

Вот наконец прибыл долгожданный вестник. Но почему таится? Почему в одежде паломника? В полночь ввел его в опочивальню к князю самый верный слуга Андрея Ивановича - постельничий. И - словно кулачищем по темечку, ударило известие:

- Окован князь Михаил Глинский. Перехвачен гонец от него к князю Воронцову. Князь Симеон Бельский и окольничий Иван Лятский бежали к Сигизмунду. В Москву везут под стражей князя Ивана Бельского и князя Ивана Воротынского с сыновьями. Княгиня Ефросиния извещает тебя, князь: сына Владимира она тайно отправила в Старицу, сама пока остается в Кремле, а тебе велит из Сергиевой лавры, не мешкая после похорон брата, скакать в Старицу. Получив от тебя весть, что ты в своем уделе, и она туда приедет. Все. Я должен поспешить с уходом. Мне еще пеше шагать до лавры и только оттуда - обратно. Когда ты, князь, ускачешь в Старицу.

Поклонившись земным поклоном, вышел, не испросив даже на то согласия князя. Твердый, видимо, наказ получил гонец от княгини Ефросиний.

Вместе с окольничим Хабаром-Симским князь Андрей Старицкий объезжал стены Детинца, еще и еще раз обсуждая, где что подправить, куда дополнительно можно поставить затинные пушки, где лучше разместить стрельцов с рушницами. Окончив же осмотр Детинца, поехали они вдоль городских стен с той же целью: осмотреть стену со всей тщательностью, дабы подготовить ее к отражению штурма.

Не сразу решился Андрей Старицкий на противостояние с Кремлем. Когда планы, которые он вынашивал, казавшиеся ему легко исполнимыми, были разрушены жесткой рукой Овчины-Телепнева, рухнули и его надежды отомстить за безвинного брата. Князю Старицкому увиделось впереди только одно - гибель. Из головы не выходила навязчиво-устрашающая мысль: конец роду Даниловичей.

Приехавшая из Москвы княгиня Ефросиния подлила масла в огонь, рассказав о злобствах царицы Елены и ее полюбовника. Под стражей оказываются все новые люди. Казней нет, но' бояре и дворяне исчезают бесследно, а Елена с Овчиной ведут себя так, будто в Кремле - сплошной праздник.

- Совершенно обнаглели, ни стыда, ни совести.

- Глядишь, появятся и в Старицах подьячие Казенного двора.

- Вполне возможно.

- Не лучше ли, лада моя, отправиться тебе в Верею, взяв с собой сына? Или в вотчину родителей твоих?

- Крайний шаг. Пока думаю озаботиться о защите своего гнезда, - сказала Ефросиния решительно. - Созови из всех своих городов дружины, потревожь смердов из своих уделов, предупредив их, чтобы по твоему зову были готовы к рати. Стражу на воротах Детинца и городских держи надежную.

- Поступай как знаешь. Только я так скажу: более разумного ничего не придумаешь.

Да он и сам так решил, хотя прекрасно понимал, что его приготовления к рати станут в Кремле известны в самом скором времени: шила в мешке не утаишь. И все же смущало одно - своими действиями он бесповоротно противопоставлял себя царице и Овчине-Телепневу. Тогда уж точно обратного пути не останется.

Скорее всего Андрей Старицкий продолжал мучиться от нерешительности, но совсем неожиданно для него приехал Хабар-Симский, и не один, а с парой сотен мечебитцев.

- Прослышал, готовят для тебя удавку, вот я - у руки твоей. Не в силах я принять жестокости бестии Овчины, развращенность Елены и лизоблюдство покорившихся им из страха за свои сытые животы.

- Я рад тебе, друг мой. Но сказать, верно ли ты поступил, не могу. Разве устоят мои дружины и те, кого ты привел, против полков, которые Овчина, в чем я совершенно уверен, поведет на нас. Чуда не случится. Вряд ли мы останемся живы. Я смерти не страшусь, - здесь князь Андрей явно лукавил, но со страхом думаю, какой урон понесет Россия с твоей гибелью? Ты храбрый и умный воевода. Таких поискать в России. Особенно, как ты, честных. И хотя ты уже прославился многими победами, уверен, слава твоя еще впереди.

- Отчасти ты, князь, прав, но только отчасти. Или тебе неведомо, что рыба с головы гниет? А когда на троне кривда, к нему толпами стремятся алчные и бессовестные, у кого нет никаких державных интересов. Облепив трон, они станут изворачиваться и пойдут на любую подлость, лишь бы не отцепиться от него. Они приведут страну к великой смуте, только она и сможет смести их как сор. Но сколько крови прольется? Сколько страданий? И если мы, знающие это, не приложим все силы, чтобы Россия жила по законам чести, потомки не простят нас.

Князь Старицкий о таких последствиях даже не думал, не заглядывал так далеко вперед. Вполне соглашаясь с Хабаром-Симским, он перевел все же разговор на самое близкое.

- Все так. Но бунт наш разве может пойти бескровно, без горя и страдания?

- Не может. Но наши капли крови послужат великому будущему: остановят потоки крови. Предотвратят великое горе. А насчет силы? Пошлем тайного гонца в Великий Новгород к Воронцову. Он - верный ближний боярин покойного государя Василия Ивановича - твердо стоял против его свадьбы с Еленой Глинской, за что и был удален из Кремля. К тому же князь Воронцов - друг Михаила Глинского, и он не сможет отказать нам в помощи ради успеха великого дела. Ради торжества правды и чести.

О том, что Михаил Львович уже посылал своего человека к Воронцову и что тот согласился по первому слову привести в Москву всю подчиненную ему новгородскую рать, Андрей Старицкий хотел сказать, но посчитал лучшим умолчать о прежнем заговоре. Умолчать ради самого Хабара-Симского. Меньше будет знать, ему же спокойней будет. Князь только посчитал нужным предупредить:

- Очень тайно нужно посылать, чтобы не перехватили гонца. Овчина, скорее всего, со Старицы глаз не спускает.

- Я думал об этом. Пошлем под видом богомольцев. И выйдут они в разное время, а известие передадут на словах. Писем посылать не будем.

- А там?

- А там есть у меня друзья, через которых, не встречаясь с самим Воронцовым, будет передано ему наше слово.

- Принимаю твою помощь. Вместе будем готовиться к возможной рати, - сказал князь Андрей Иванович.

Оживилась Старица. Глухая настороженность сменилась бурной поспешностью. Одни гонцы ускакали во все вотчинные города князя Андрея с приказом тайно, по два-три человека пересылать дружинников в Старицу, другие объезжали все подвластные ему земли, передавая его слово готовиться смердам к рати и по первому слову ополчаться. В самой Старице подправляли стены, укрепляли ворота, лили дробь, ковали ядра, пополняли запасы зелья, везли обозами зерно и крупу, заполняя припасами не только все закрома, но и освобождая для них обывательские и купеческие лабазы.

А Москва молчала. Делала вид, что ни сном ни духом не ведает о делах в Старице и иных вотчинных землях князя Андрея. Вроде бы не знали в Кремле, что к нему подался не только окольничий Хабар-Симский, но по примеру знатного воеводы переметнулось не менее дюжины ратных дворян и даже несколько бояр с дружинами. Уехали к князю Старицкому даже многие дети боярские царева полка и отбывшие повинность в Кремле выборные дворяне. Сила в Старице собиралась довольно внушительная.

Конечно, в Кремле знали обо всем. Князь Овчина-Телепнев не единожды убеждал Елену послать царев полк на Андрея, захватить его, взяв город приступом, если не будут открывать ворота по доброй воле. Князя же с его супругой и сыном доставить в Москву.

- Отца с сыном - в темницу, а то и на Лобное место под топор. Княгиню тоже не обойти вниманием. Ее - в монастырь. Она, как доносит тайный дьяк, более самого Андрея мутит воду.

- Ее понять можно, - со вздохом отвечала Елена. - Княгиня Ефросиния живет прошлым. Я сама читала первую духовную грамоту покойного Василия, писанную еще до нашего супружества. В ней черным по белому сказано: наследник престола - Владимир Андреевич.

- Той духовной давно нет. На смертном одре царь Василий Иванович велел ее уничтожить.

- Не думаю, чтобы ее враз спалили. Есть она. Как и та, какую мы сами утаили.

- Если есть сомнение, разреши мне учинить розыск. Найду тех, кто ее прячет, и - в Москву-реку после пыточной!

- Ты считаешь, что с нее сделаны списки? Угомонись. Бесцельна твоя прыть. Не дави на меня, друг мой сердечный, и с Андреем. Хватит пока тех, кто нынче на Казенном дворе. Повременить стоит. Для Андрея время подойдет. И для сына его тоже. Пока что Старицкого не в чем обвинить. Вот и весь сказ. Слуг своих шлет в вотчинные города и погосты, ему подвластные? Нужда, стало быть, есть. Разве осудительна забота вотчинного князя о добром порядке в его городах и селах?

- Но не о порядке же его забота.

- А ты мне с тайным дьяком вместе подай вескую улику. Перехватите, к примеру, призыв. Вот тогда ни Верховная дума, ни государев двор, ни Москва, ни иные старейшие города не смогут обвинить в несправедливой жестокости. Мое твердое слово такое: зовем князя Андрея Ивановича в Кремль с миром. И пусть живет здесь. Под глазом нашим, дожидаясь своего срока.

- Не ошибаешься ли, царица? Не пришлось бы локти кусать?

- А ты у меня для чего? Неужели не защитишь свою любовь?

- Живота не пожалею.

- Не клянись всуе. Погибнуть большого ума не нужно. Победить - вот о чем должны быть наши думки. Да, мой дядя мудрый. Прежде он затевал игры так, что комар носа не подточит. Это теперь по старости лет и по любви ко мне он опростоволосился. Мы же с тобой молоды, нам угодить в ощип грешно. Нужно стать мудрей моего мудрого дяди.

Пару дней обсуждали они, кого послать в Старицу с ласковым словом царицы Елены, прикидывая и так, и эдак. Выбор, в конце концов, пал на Шуйских, верность которых обосновал князь Овчина-Телепнев, лучше Елены знавший извечную вражду Шуйских с Даниловичами.

- Шуйские хотя и служат царям из рода Даниловичей, но в любой момент готовы ухватить их за глотку, прибрав трон к своим рукам. Они свою ветвь древа Владимирова считают более могучей, имеющей большее право обладать державным троном. Ни один из Шуйских не пойдет на сговор с Андреем Старицким.

- Но и самих Шуйских, как я давно уже раскусила, следует держать на приличном от нас удалении.

- Верно. Они и тебе, царица, и Ивану царю-младенцу - первейшие враги. Пострашней Андрея Ивановича. Они не пройдут мимо любой нашей ошибки - помни об этом.

- Вот видишь, а ты предлагаешь втянуть в нашу игру кого-либо из Шуйских.

- Зачем втягивать? А ты с ними поиграй. Чего ради с ними откровенничать? Ты поведи себя так, будто и впрямь переживаешь размолвку с деверем. А я подыграю.

- Пожалуй, так и поступлю. Кого из Шуйских направим?

- Лучше, на мой взгляд, для этого подойдет князь Иван Шуйский.

Как показало время, выбор Ивана Шуйского для участия в коварном замысле стал роковой ошибкой правительницы и ее любимца.

Поручение Елены Ивану Шуйскому ехать с ласковым словом к Андрею Старицкому встретили с радостью Андрей и Василий Шуйские. Князь Василий, услышав эту новость от князя Ивана, вдохновенно воскликнул:

- Повернем дело так, чтобы усилилась вражда.

Каждый вечер, пока Иван Шуйский собирался в поездку, в доме Василия Шуйского обсуждались все возможные повороты в начавшейся игре. Шуйские поняли, какую роль Елена отводит им, намереваясь хитростью извести деверя, и думали о том, как им самим выйти из надвигающейся сумятицы победителями.

- Пока станем держаться такой линии, - предложил окончательный план Василий Шуйский. - Князя Андрея настораживаем, будто Елена до времени упрятала коготки и что место на Казенном дворе ему уже готово. Елене же надо наушничать о зело крамольных речах, которые якобы ведет Андрей Иванович.

- Все так, - добавил Андрей Шуйский, - только, думаю, этого маловато. Нам стоит приложить усилия, чтобы как можно быстрее был уморен в подземелье князь Михаил Глинский. Вот тогда легче станет толкнуть Старицкого на решительные шаги. Он боязлив. Без потрясения, без испуга не бросится в омут головой.

- Верное слово. Добьемся смерти Глинского, управимся и с Андреем. Ну, а после этого сбросим Овчину-Телепнева, а мальца царя оттесним на задворки. Для начала, конечно. А там, что Господь даст.

- Глинские и Бельские станут поперек.

- Не без того, вестимо. Придется нам и их одолевать.

Вот и поехал с двумя наказами Иван Шуйский в Старицу вести двойную игру.

Настороженно встретил его князь Андрей Иванович, но особенно недоверчиво отнесся к гостю окольничий Хабар-Симский. Прошло, однако, несколько дней в успокоительных, если не сказать сладких, беседах, и князь Андрей Иванович согласился ехать в Москву.

Стала собираться и княгиня Ефросиния, поставив непререкаемое условие:

- Сына оставим в уделе, а еще лучше, отправим в Верею или в вотчину моего отца.

- Не веришь, стало быть, Елене?

- А ты веришь?

- Не очень-то, но все же считаю возможным воспользоваться случаем. В Кремле сподручней мстить за Юрия, биться за честь рода.

- Ну-ну.

А вот Хабар-Симский наотрез отказался покидать Старицу.

- Я Овчине как воевода не нужен, служить же я вправе кому угодно. Не в Литву же я подался. Ты, князь, поезжай, а я стану заканчивать начатое: завершу починку стен, огнезапаса наготовлю, съестных припасов. А еще смердам стану напоминать, чтобы готовились к рати.

- Считаешь, что не миновать ее?

- Уверен. Вывод сей потому, что Шуйский послан к тебе. Иль не подумал, отчего избран князь Иван в миротворцы? Если бы кто из Бельских приехал - иное дело, а то Шуйского отрядили. Рассуди сам: Шуйские извечные соперники вашего рода, с тобой они не подружатся, на что Овчина с Еленой рассчитывают. Уши торчат за этой уловкой.

- Что ж? Не ехать?

- Отказаться нельзя. Только верить можно ли? Коней для себя держи подседланными. По мне, лучше гибель в честном бою, чем смерть от голода в темнице. Чуть что, скачи сюда. Думаю, я через месяц-другой подготовлю не очень большую, но крепкую рать, которая грудью за тебя встанет. А если еще Великий Новгород не откажет в помощи, ни за что не осилит нас Овчина. Не одарил его Господь воеводским умом. Не устроит разумно рать на поле.

Держа в уме это последнее напутствие Хабара-Симского, Андрей Старицкий всего лишь с дюжиной телохранителей сопровождал свою супругу в Кремль с видом безмятежным, даже радостным. Это довольство и радость он всячески выказывал перед Иваном Шуйским, а тот время от времени пересказывал Андрею Ивановичу, с каким умилением царица Елена говорила о своем девере, провожая его, Шуйского, в Старицу, расцвечивая все новыми умилительными красками ее стремление преодолеть накопившиеся противоречия. И только когда стали подъезжать к мосту через ров у Троицких ворот, Иван Шуйский как бы между делом добавил к сладким своим речам горькой полыни:

- Выпустила бы царица Елена всех узников, и в первую голову дядю своего, ясней стали бы ее устремления к державному покою.

«Вот тебе и миротворец. Стало быть, говорит одно, на сердце держит совершенно иное, - отметил про себя князь Старицкий. - Прав Хабар-Симский. Коней ни в коем случае не стоит расседлывать».

Слуги теремного дворца были несказанно рады приезду весьма уважаемых господ своих, которых ждали уже и баня, выстоянная до умиротворяющего жара, и яства для трапезы, изготовленные с великим старанием. На лицах всех слуг радостные улыбки. Благодать.

Еще более настроил на благодушный лад ближний боярин царицы Елены, передавший ее приветственное слово и просьбу, именно просьбу - это особенно выделил боярин - посетить ее утром. Всю семью она приглашала завтра.

На какое-то время Андрей Старицкий забыл о предупреждении Хабара-Симского, вполне искренне высказал свое удовлетворение таким добрым началом, похвалив Елену:

- Молодец, не чинится. По-семейному желает.

- - Лиса, - хмыкнула в ответ княгиня Ефросиния, и ничего больше Андрей Иванович от своей супруги не услышал.

С искренним радушием встретила Елена деверя с супругой в своей палате, а когда на ее вопрос, отчего не приехал вместе с ними Владимир, Ефросиния ответила без заминки, что сын прихворнул, и дорога могла для него оказаться непосильной, спросила с тревогой:

- Серьезен недуг?!

- Не очень. Остудился, должно быть.

- Велю послать спешно к нему лекаря.

- Не стоит, Елена. В Старице у нас лекарь умелый. Через пару недель, надеюсь, Владимир приедет.

Потом, когда княжеская чета после завтрака вернулась домой, Андрей спросил княгиню, отчего она определила срок в две недели, Ефросиния ответила, что за две недели много утечет воды, и тогда будет видно, можно ли звать в Кремль сына. Теперь же супруги услышали вздох Елены и ее признание:

- А я хотела сблизить Ивана с Владимиром. Братья они. Пусть двоюродные, но - братья.

Завтракали в уютной домашней трапезной с круглым столом посредине. Завтрак действительно оказался домашним. Князя Овчины-Телепнева за столом не было, помимо Андрея Старицкого, его супруги и самой Елены, только Агриппина Колычева, которая привела к завтраку Ивана. Да и какая она посторонняя: мамка царя всей России, оберегающая его от всех невзгод. Для Елены она должна быть самой родной.

Самую малость посидел за столом царь-ребенок и мамка его. Иван раскапризничался невесть от чего, и Агриппина, прижав его к своим могучим персям, унесла ребенка, даже не спросив дозволения Елены, и та буркнула:

- Вот так всегда. Самовольница. Сменить хотела, да сын мой никого больше не признает, вот и терплю ее выходки.

- Волю матери и в самом деле могла спросить, - поддержала Елену Ефросиния, как бы давая этим возможность для исповеди царицы.

Но Елена не стала исповедоваться. Она принялась жаловаться на одиночество, будто и впрямь распахнула душу перед близкими родичами, ведь кто у нее остался, кроме них да братьев и отца, доживающего свой век в тиши. Однако, как ни старалась Елена, фальшивость ее чувствовала не только проницательная Ефросиния, но уловил даже князь Андрей Иванович, который в общем-то держался не очень настороженно.

- Братья и вы, родные мои, остались у меня, - заверила гостей Елена, - и я ищу вашей дружбы.

- Мы готовы к ней, - ответила за двоих княгиня Ефросиния и тоже заверила: - Никогда ни словом, ни делом мы не делали и не сделаем впредь тебе неприятности. Супруг мой Андрей Иванович не поддержал братьев, выступивших против твоей, Елена, свадьбы с покойным государем Василием Ивановичем.

- Знаю. Давно знаю. Хочу загладить свою прежнюю вину. Объявлю на Думе о передаче тебе, князь Андрей Иванович, в вотчинное владение Волока Ламского со всей землей.

«Неужели искреннее раскаяние, - стараясь не показать душевного смятения и радости, думал князь. - Если так, то это - прекрасно. Не ради же пыли в глаза пожертвует царица Елена такую богатую и обильную людьми землю? Подобное очень сомнительно. Скорее всего, на самом деле ищет дружбы».

А Елена после короткой паузы продолжала:

- И ты, князь Андрей, и ты, Ефросинюшка, вхожи ко мне в любое время. Без всяких докладов. А ты, дорогая княгиня, даже в опочивальню.

Андрей и Ефросиния склонили в почтении головы, начав ее благодарить, но Елена отмахнулась:

- Не принимайте как милость, родные мои. Постепенно разговор перешел на дела семейные, на житейские. А затем и на державные, и, что покорило Андрея Старицкого, Елена мудро судила об отношении с Польшей и Литвой, предвидя, какие меры те предпримут по наущению предавших Россию Симеона Бельского и Лятского. С глубоким знанием дела говорила она о двоедушии Турции, которая вроде бы хочет жить в дружбе с Россией, на самом же деле подстрекает подвластные ей Крым, Астрахань и даже Казань к неспокойствию.

- Вот и вынуждена я укреплять города да строить новые, скрести по сусекам средства, напрягая казну. Но это лучше, чем оказаться нагишом перед частыми разбойничьими набегами. Но все на моих плечах. Теперь вот, Андрей, надежда на тебя. Ты не единожды при покойном Василии Ивановиче бил супостатов. Крепости тоже строил.

- Да. Доверял мне мой брат многое.

- Доверю и я. По весне и возьмешь под свою руку полки на Оке, не оставляя без внимания Нижегородские земли с ее малыми городами.

- Управлюсь.

Подняли кубки, дабы испить меда искристого за добрые отношения, за родственную дружбу и за взаимную поддержку, и Елена попросила с робостью:

- Давай, князь Андрей Иванович, поклянемся с целованием креста быть до смерти в нежной привязанности друг к другу. Митрополит, предлагаю, пусть примет от нас клятву. Может, если ты не против, при боярах Верховной думы.

- Я готов хоть сейчас! - вдохновенно ответил князь Андрей. - Покличь, кого найдешь нужным и…

- Зачем же сейчас? Давай завтра. Перед обедом. В Успенском соборе. У могилы покойного моего супруга и твоего брата незабвенного Василия Ивановича.

- Воля твоя, Елена.

- Не воля, но разумный шаг. Пусть все бояре увидят, что нет меж нами неприязни и прикусят языки. Некоторые из них, думаю, намеренно раздували тлеющие угли, чтоб разгорелся костер. Им ссора наша слаще меда.

- Мне тоже так видится.

- Вот и принудим их примолкнуть, остепенившись. Князь Андрей Старицкий поверил в искренность Елены. Особенно покорила его просьба царицы поклясться на Библии с целованием животворящего креста. Княгиня Ефросиния по обычной своей недоверчивости попыталась опустить своего супруга на грешную землю, сказала о своем понимании произошедшего.

- Латынянке поцеловать православный крест что сбегать до ветру. Ты не теряй головы.

- Учту твои слова, но, думаю, ты на сей раз не справедлива.

- Поживем - увидим.

А жизнь, как ни удивительно, действительно пошла ладом. В Верховной думе место Андрею Старицкому было определено справа от Елены. Князь Овчина-Телепнев перемещен на левую сторону. Правда, со своим полукреслом-полутроном. Для Андрея Старицкого сладили новое кресло, менее похожее на трон, но он не обратил на эту мелочь внимания. Елена теперь часто стала советоваться с Андреем Ивановичем по державным вопросам, но особенно по ратным. А когда Ефросиния по каким-то причинам несколько дней не приходила в покои Елены, та сама пожаловала в теремной дворец Старицких с упреком:

- Что же ты, Ефросинюшка, глаз не кажешь? Скучаю без тебя.

Все говорило о том, что Елена и в самом деле искренне хочет жить в мире и дружбе со Старицкими, и Андрей Иванович, казалось, торжествовал победу над супругой.

- Вот видишь, а ты сомневалась.

- Похоже, ты более прав, чем я, - согласилась княгиня и все же добавила: - Но не теряй головы. Я тоже в стороне не останусь.

Княгиня Ефросиния видела дальше своего супруга. Не устраивали мир и дружба Старицких с Еленой ни князя Овчину-Телепнева, ни князей Шуйских. Действовали они, конечно, всяк на свой манер.

Овчина-Телепнев настойчиво советовал Елене держать ухо востро:

- Ты, моя царица, считаешь, что Андрей Иванович с Ефросинией не знали о первой духовной твоего покойного супруга? Или, думаешь, забыли о ней? Я уверен - знали. Забыть же такое невозможно.

- Пустое глаголишь, князюшка. Приглядываюсь я, довольны они добрым со мной отношением. Не похоже, чтобы собирались нарушить присягу сыну моему и мне. Тайный дьяк того же мнения. А клятва о дружбе с целованием креста?

- Вот-вот. Благодушие. Я же - иного мнения: ты им доверишься безоглядно, а они, призвав Бельских, - тебя в монастырь, Ивана малолетнего - в оковы. Меня тоже не пощадят. Подумай, моя царица, еще об одном: родится у нас с тобой сын, какая ждет его судьба?

- Иль мы не сговаривались медлить, ожидая лучшего времени? - с ухмылкой спросила Елена. - Запамятовал.

- Время твой и мой враг, любовь моя. Поспешать не лишне.

Подобная настойчивость Овчины-Телепнева, безусловно, влияла на Елену, но та упрямо противостояла напору любимого. Ее пока что вполне устраивал лад в Кремле. Не хотела она спешить избавиться от деверя. И без того ее не жалуют бояре. Елена даже подумывала оставить все как есть до возмужания сына. Пусть он сам потом рассудит, как поступить с Владимиром. Может, они даже сдружатся.

В благодушии своем Елена даже не предполагала, что кому-то еще, кроме ее Ивана Телепнева, не по душе добрые отношения с деверем. Шуйских она не подозревала ни в чем, ибо один из них сделал много для того, чтобы помирить ее со Старицкими. Не может же Иван Шуйский противоречить сам себе? Потому она не придавала значения докладам тайного дьяка о том, что князья Шуйские - Иван, Андрей и Василий - частенько вечерами собираются то у одного, то у другого, то у третьего. Вместо того чтобы повелеть тайному дьяку прознать, о чем их вечерние беседы, она отмахивалась:

- Они же - родственники. Отчего им не баниться вместе и не трапезовать?

Шуйские же принимали все усилия, чтобы как можно скорее отдали Богу душу окованные князья Иван Воротынский и Михаил Глинский. И они добились кое-чего: дьяк Казенного двора ничего не давал узникам, кроме кусочка черного хлеба в день и кружки перекисшего кваса. Конечно, Шуйских это не вполне устраивало - слишком медленно угасали узники, месяцы могли продержаться - но большего они ничего сделать не могли.

- Усилить бы давление на дьяка Казенного двора, - настойчиво предлагал Андрей Шуйский. - Всем троим. Что касается меня, я с ним, пока томился в подземелье, сошелся на коротке, но моих усилий, похоже, мало.

- Мы тоже старались и будем стараться, нужно, однако, понимать: дьяк Казенного двора с осторожностью относится к отцу и сыновьям Воротынским. Они - прямые потомки Михаила Черниговского, почитаемого святым. Недовольных будет множество, дьяка по головке не погладят, если проведут розыск. Разве он этого не понимает? - урезонил князя Андрея Василий Шуйский. - Нужно терпения набраться.

- Верно, - поддержал Иван Шуйский, - гнуть нужно старательно, но не сломать бы. Спешка может все опрокинуть. Я же в подземелье не хочу спускаться окованным. Тебе, Андрей, тоже, думаю, не хочется повторить прошлое.

В общем, заговорщики решили терпеливо ждать и - торжествовали победу. Помог им в этом князь Овчина-Телепнев. Его не устраивало, что задумавшие зло (в первую очередь, как он понимал, против него) не казнены, а только окованы. Он знал хорошо, что в жизни, как это часто случается, все может круто поменяться, и тогда узники окажутся жестокими судьями. Руки, однако, у Овчины-Телепнева были повязаны. Елена строго запретила пытать и Ивана Бельского и Ивана Воротынского, пояснив свою волю так:

- Они не успели еще ничего худого сделать, только собирались, отчего не подлежат казни. Посидят годок-другой, одумаются.

Не решался Овчина-Телепнев ослушаться своей любимой царицы не только из-за нежелания лишиться ее нежных поцелуев, но и потому, что, хотя и был от нее без ума, ее побаивался, знал, какой она может быть холодной, что она жестока по натуре своей.

Опасения эти, однако, не мешали ему думать над тем, как, не нарушая запрет Елены, достичь своей цели. А ищущий всегда найдет. Вот его и осенило: «Пытать надо сыновей князя Воротынского на его глазах. Не устоит, признается, что присоединился к заговору».

И вот сидевших долгое время без всякого внимания князя Воротынского и его сыновей дьяк Казенного двора известил с грустью:

- Завтра велено доставить вас в пыточную. Мало Овчина посадил вас на хлеб и кислый квас, еще что-то затеял. Злобствует.

Посчитав, что и без того сказал много лишнего, дьяк поклонился и покинул камеру.

Долго молчали отец и сыновья, обдумывая услышанное. Назначенный Овчиной голодный паек давно бы их обессилил, но дьяк Казенного двора закрывал глаза на почти ежедневные посылки с домашней снедью, которые княгиня передавала с кем-либо из стражников, несших службу внутри подземелья. Это давало узникам не только физическую силу, но и духовную. Теперь же их ждало серьезное испытание.

Первым заговорил княжич Михаил. Твердо. Как испытанный жизнью муж:

- Отец! За себя и за Владимира скажу: не сомневайся, не посрамим мы своего рода!

- Не посрамим! - горячо поддержал старшего брата княжич Владимир. - Клянемся!

- Спасибо, сыны мои. Коль Бог судил нам лютую смерть, примем ее с честью, достойной нашего славного рода.

В пыточную князей повели затемно. Боялся Овчина-Телепнев лишнего глаза. И узкие переходы в пыточной башне, зловеще мрачные в тусклом свете, и гулко метавшееся меж замшелых стен эхо от шагов, и сам этот долгий и ужасающий путь, по которому вели несчастных на пытки - все это уже должно было лишить их мужества и отнять волю к сопротивлению, как и зловещий вид пыточной. Под потускневшими от времени и грязи иконами приютился столик, за которым сидел убогого вида подьячий, готовый записывать признания пытаемых. Свиток и набор гусиных перьев освещала сальная свеча, нещадно чадившая. В противоположном углу - горн с кучей источающих жар, подмигивающих синими языками углей, на которых лежали длинные прутья, раскаленные до бела. По стенам крюки, плетки со свинцовыми звездочками на концах; к стене притиснут стол, на котором разложены щипцы, иглы и прочие орудия пыток со следами застывшей на них крови. Пугающе густой слой запекшейся крови на двух лавках, поставленных у противоположной от стола стены, тоже густо забрызганной кровью.

Бурые пятна от крови виднелись и на льняных красных косоворотках двух бугаев, которые встретили Воротынских изучающим взглядом, прикидывая, должно быть, много ли с ними придется возиться, чтобы заставить выложить нужное князю Овчине-Телепневу.

Овчину, который предупредил палачей-истязателей, что сам станет вести допрос, ждали долго. Подьячий дважды успел заострить все перья тонким ножом. Истязатели, устав от долгого стояния, расселись на окровавленных лавках и принялись медленно, с великой тщательностью, засучивать рукава.

Недюжинная сила почувствовалась в оголенных по локти руках. Жутко стало юным князьям от вида железной твердости рук, густо обросших короткими и жесткими волосами, более похожими на щетину старого хряка. Князь Иван сразу же заметил смену настроения у сыновей и спросил:

- Не забыли ли о клятве?

Сыновья не успели и рта открыть, как на них гаркнул один из палачей:

- Молчать! Зубы повышибаем! Языки откусим!

И оба палача даже привстали с лавки, готовые исполнить угрозу, если узники не подчинятся.

Снова наступило долгое молчание, но вот, наконец, в пыточной появился Овчина. Во всей красе. На нем малинового бархата кафтан, шитый жемчугом и алмазами. На ногах сафьяновые сапожки, тоже малиновые и тоже все в жемчугах и алмазах. На пухлых пальцах - массивные перстни, а на голове высоченная горлатная шапка куньего меха, отороченная чернобуркой. Гордо подступил он к Ивану Воротынскому:

- Трона захотел?!

- Хотел и хочу честно служить трону и отечеству.

- Стало быть, против меня ковы?!

- Мое дело удельное. Воеводить на украинах российских.

- Не юли! Сейчас заговоришь иначе!

Овчина-Телепнев кивнул палачам, и те стервятниками накинулись на Михаила и Владимира, в один миг оголив их юные торсы до пояса. Затем, повалив на лавки, прикрутили к ним сыромятными ремнями, которые с железной жестокостью врезались в тела.

- Не жалко сыновей? Полюбуйся, какие упругие тела их. - С ухмылкой спросил Овчина-Телепнев Воротынского. - Условие такое: либо ты признаешься в крамоле, либо кожа на твоих сыновьях разлохматится.

- Я не замешан в крамоле.

- Давай! - велел Овчина-Телепнев палачам. - Давай!

Раз велено, стало быть, нужно исполнять. Со всем старанием. Тем более что за старание получишь хорошие деньги. Да и полное господство над перворядными князьями тешит самолюбие, будоражит душу.

Палачи истязали юных князей, злобясь на их упорное молчание. Даже стонов не издали упрямцы! Кресты на ягодицах выжигать принялись, но и тут толку никакого. Они терпят, отец же их твердит одно и то же:

- Не затевал крамолы. С князем Иваном Бельским никакого тайного сговора не вел.

- Врешь, князь Иван! Лжешь! - заорал, выйдя из себя, Овчина-Телепнев.

Побагровел Иван Воротынский и, едва сдерживая гнев, спокойно, но твердо проговорил:

- Ты, Овчина, делай свое паскудное дело, коли тебе велено, но чести моей не задевай. Не тебе говорить о чести. Да и родового права у тебя на это нет. Кто ты? Выскочка. Ухватившийся за бабий подол.

- Замолчи! - взвизгнул Овчина-Телепнев и принялся стегать Ивана Воротынского по щекам. - Замолчи!

Такого позора не выдержало сердце благородного князя. Он готов был к самой страшной пытке, но пощечины - как презренному слуге - это сверх его сил. Сердце захлебнулось, и князь повалился на бугристый от спекшейся крови пол.

Не ожидал Овчина-Телепнев подобного исхода: не поблагодарит Елена за смерть ближнего слуги покойного Василия Ивановича, но не терять же лица перед палачами и подьячим.

- Хватит на сегодня! - сказал он палачам и такой же горделивой походкой, какой вошел, покинул пыточную.

Михаил и Владимир, отвязанные от лавок, кинулись к отцу. Тот успел лишь их благословить:

- Не мстите за меня. Служите России честно. Андрея Старицкого о смерти князя Воротынского известил Иван Шуйский незамедлительно, произнес иезуитски:

- Замучен в пыточной безвинный князь. Предвижу, грядет страшное. Похоже, я, не подумавши как следует, поехал к тебе в Старицу с ласковым словом коварной Елены. Теперь вот сомневаюсь, верно ли поступил. Не втянут ли я ненароком в нечестную игру, затеянную царицей и ее любовником? Будь, князь Андрей, осторожен. Похоже, близок конец Михаилу Глинскому. А его место, почти уверен я, достанется тебе.

«Верить или нет Ивану Шуйскому? Вроде бы искренни его предупреждения. Домысливает, возможно? - спрашивал сам себя князь. - А если знает наверняка? У Шуйских связи отменные». Поделился он своими мыслями с Ефросинией - княгиня в смятении. Вроде бы Елена всей душой тянется к дружбе, но она, что ни говори, - латынянка. От нее все что угодно можно ожидать.

- Вот что, - решительно заявила Ефросиния. - Увезу я сына из Кремля, найдя нужное слово, чтобы Елена ничего не заподозрила. Ты же пока здесь оставайся. Чуть что, сразу на коня. Без нас прытко ускачешь. А там - что Бог даст.

Отпустила Елена, хотя и неохотно, Ефросинию с сыном в Старицу, предупредив, однако:

- Не долго отсутствуй. Поскорей возвращайся. Я без тебя стану скучать.

Видимо, искренне говорила Елена, но Овчина-Телепнев, узнав об отъезде Ефросиний, насторожил царицу:

- Не спроста сбежала.

- Ты что, князюшка? Не сбежала, а на малое время отлучилась. По моей воле.

Князь остался при своем мнении, он-то понял, что смерть Воротынского испугала Старицких, и теперь его задача старательно вбивать клин в едва наметившуюся трещину, расширять ее исподволь, но упорно, повседневно и весьма осторожно. Надо было все сделать так, чтобы если Елена вдруг собралась отступить от их первоначального плана, то сейчас вернулась бы к нему.

- Не хочу ничего плохого сказать об Андрее Ивановиче, но ты сама повнимательней приглядись, так ли он открыт тебе душой? Лукавит, как мне видится, - сказал мягко князь, решив, что этого на сегодня хватит. Ведь Елена и так недовольна смертью Воротынского, даже предупредила, если и с его сыновьями что-либо случится, осерчает основательно. И в самом деле - осерчает. Все более капризной становится, понимая свою власть.

«Тайного дьяка озадачу, пусть через своих соглядатаев возбуждает подозрение», - твердо решил Овчина-Телепнев и еще подумал, что настала пора проводить на вечный покой и старика Михаила Глинского. Пожил тот достаточно, покуролесил изрядно при самых разных тронах, не утихомирится и теперь. Только смерть успокоит его мятущуюся душу.

Совпали цели Овчины и Шуйских, хотя и не было между князьями уговора. И если прежде дьяк Казенного двора, потакая Шуйским, с опаской поглядывал на Овчину-Телепнева, то теперь руки у него были развязаны: «Угожу и Овчине и Шуйским. Глядишь, добром отзовется».

В камеру Глинского с того дня никто больше не входил. Основательно отощавший на хлебе и прокисшем квасе, некогда могучий и духом и телом, князь продюжил всего несколько дней.

За эти дни произошло многое: в трещину, образовавшуюся в отношениях Елены и деверя, все глубже вбивался клин. Теперь уже не только усилиями Овчины-Телепнева, но и основательно осмелевшего князя Ивана Шуйского. Вольность такую, сознательно или нет, позволила сама Елена. Она позвала Ивана Шуйского на уединенную беседу, чтобы уговорить его приложить все силы для возвращения прежнего доверия к ней князя Андрея Ивановича. Сказала предельно откровенно:

- Чую, кто-то упрямо хочет поссорить нас бесповоротно.

Решился Иван Шуйский после той беседы с Еленой на отчаянный, смертельно опасный шаг, который в случае удачи мог привести князя к полному торжеству.

- Говорил я с ним, государыня. Не косись, толковал, на благодетельницу свою, не окукливай душу, не гляди на все с подозрением. Он же в ответ, государыня, злословил. Безвинный, твердит упрямо, князь Иван Воротынский. Неоправданная, мол, жестокость. На себя примеряет ту жестокость. Супругу с сыном свою отправил из Москвы, думаю, не случайно.

- Князь Иван Телепнев мне о том же говорил, - невольно вырвалось у Елены, и хоть она спохватилась, но слово, как известно, не воробей.

«Выходит, мы с Овчиной-Телепневым по одной стежке идем, хоть и в разные стороны!» - обрадовался Шуйский, стараясь ничем не выдать своего ликования.

А Елена просит:

- Ты уж, князь, убеди Андрея Ивановича, в безвинности моей, в стремлении моем к покою и ладу как в Кремле, так и во всей державе. Скажи: собиралась в ближайшее время освободить князя Михаила Глинского, дядю своего. Впрочем, я ему об этом сама скажу.

Она еще не знала, что не только дни, но и часы Михаила Глинского сочтены. После разговора с Шуйским Елена отправилась в теремной дворец князя Андрея. Расспросив о вестях от Ефросиний и посетовав на то, что та долго не возвращается, спросила у Андрея Ивановича о том, ради чего и пожаловала в гости к деверю:

- Если я отпущу Михаила Глинского, не затеете ли вы против меня новую крамолу?

- Нет! Клянусь!

- Верю. Через малое время обретет мой любимый дядя свободу. Даю слово.

Увы, когда Елена возвратилась в свой дворец, ее ждало печальное известие.

- Князь Михаил Глинский скоропостижно почил в Возе, - доложил дьяк Казенного двора. - Мой лекарь определил: от сердечного недуга по старости своих лет.

Опечалилась Елена. Велела никого к себе не пускать. Даже Овчину-Телепнева. Не пустили и Андрея Ивановича, который хотел объяснить Елене, что Михаил Львович скончался вовсе не от сердечного недуга, а от голода.

Узнав о неудачном походе Андрея Старицкого к царице Елене, Иван Шуйский тут же устремился к нему со своим словом. Якобы хотел успокоить князя, на самом же деле ради того, чтобы основательно напугать его.

- Не верь тому, будто причина смерти Михаила Глинского в слабом сердце и старости. Уморен он.

- Знаю. Осведомлен уже.

- Ты прости меня, князь Андрей, неразумного, - словно не услышал Шуйский сказанного Андреем Старицким и почти без паузы продолжал: - Не думал, не гадал, что так поступит Елена-блудница. Не мира ради позвала она тебя в Кремль, а морить в застенке. Теперь вот место для тебя освободилось. День-другой, и сядешь ты туда, где мучим был князь Глинский. Неволя пришла тебе думать о своем спасении и спасении своей семьи. Знай, я всегда поддержу тебя в трудную минуту.

- Спаси тебя Бог, - ответил Андрей Старицкий, так и не решивший, верить Шуйскому или нет.

Проводив гостя, он задумался, пытаясь разобраться с боровшимися в нем желаниями: ускакать теперь же либо объясниться с Еленой начистоту. Выложив все, что услышал от князя Шуйского. «Объяснюсь, - сделал Андрей Иванович выбор, - и пусть Бог рассудит». Позвав ближнего своего боярина, велел:

- Седлай коней. Пусть готовы будут и все мои бояре с дворянами к выезду. Дружина - тоже. Я иду к Елене-правительнице. Если не ворочусь к закату, уезжайте. Один тогда вам наказ: сохранить княгиню и сына моего Владимира.

- Свят-свят.

- Не причитай, бабам уподобляясь. Действуй расторопно и тайно. Выступайте не скопом, а незаметно. Парами или по трое. Не более того. Сам ты жди меня до самой последней возможности. Понял?

- Еще бы.

- А сейчас вели одеваться в лучшие наряды. Принарядившись, отправился в царский дворец князь Андрей, демонстрируя полную уверенность и спокойствие. Поднялся он по ступеням Красного крыльца, дошел до покоев царицы Елены и наткнулся на выставленные пики.

- Не велено, князь, никого пускать. В тоске царица. «Коварная. В любой момент входи ты и княгиня», - мысленно передразнил Елену Андрей Старицкий и заспешил из дворца.

Он несказанно удивил своих слуг столь скорым возвращением и тут же, еще более озадачив, спросил:

- Конь для меня готов?

- Еще нет, князь.

- Так готовьте быстро. Со мной отправится дюжина стремянных. Остальные пусть догоняют.

Первым узнал о бегстве князя Старицкого тайный дьяк и сразу же поспешил к царице. Увы, его тоже не впустили. Тогда тайный дьяк - к Овчине-Телепневу:

- В бега пустился князь Андрей, не сказав слугам, к себе ли в Старицу, к Сигизмунду ли.

- Ожидаемо, - стараясь не выдать своей радости, вроде бы задумчиво проговорил князь Овчина-Телепнев, затем добавил: - Погоню бы учинить, только без воли на то царицы Елены зело опасно.

- Верно. Головой можно поплатиться. И без того ты, князь, много насамовольничал. И с Воротынским, и с Глинским.

- Не дерзи! Язык велю отрезать!

- Я не дерзю, я от неразумности остерегаю. А язык? Хочешь без ушей и глаз остаться, так казни.

- Ладно. Ступай. Ты сам сказывал не единожды: твое дело донести известие. Думать же нам с царицей.

Однако и Овчину-Телепнева не пустили к Елене, как ни убеждал он стражу, что дело срочное, отлагательства не терпящее, не подействовала и угроза неминуемой кары за непочтение. Пришлось поворачивать оглобли.

Первым делом, когда Елена взяла себя в руки, она повелела:

- Позовите князей Овчину-Телепнева и Андрея Ивановича.

Пришел, однако, в покои царицы только Телепнев. Хотел было привычно обнять Елену и поцеловать, но она, хоть и нежно, все же отстранила его.

- После, князюшка. Сейчас Андрей Иванович пожалует.

- Не пожалует. Он ускакал. Либо в Старицу, либо к Сигизмунду.

- Выходит, оскорбился. Да, не успела я сдержать данное ему слово, так не моя в том вина. Господь Бог опередил меня, позвав к себе многострадального Михаила Львовича, - вздохнув, спросила с ноткой строгости: - Чего же не оповестил меня сразу?

- Не впустили, моя царица, сослались на твой строгий приказ. Отправлю я дерзких за Вятку добывать пушнину.

- Не посмей. Они исполняли мою волю. Виновна я. Меня и казни.

- Выходит, тебя опалить? Поцелуем?

- Да.

- Но прежде вели слать погоню.

- Погоди. Обними меня и поцелуй. А об Андрее после подумаем, как лучше поступить.

Настаивать на своем Овчина-Телепнев не стал, да и до того ли ему было, если его ждали ласки любимой? «Никуда Андрей Иванович не денется, - подумал князь. - Вижу, скоро ему придет конец».

Андрей Старицкий ждал погони, поэтому дважды менял коней, выжимая из них все возможное - не верил, что Овчина-Телепнев не станет подталкивать Елену на решительные меры, - однако, доскакал до Старицы без помех.

И радость, и тревога переплелись при встрече его с княгиней и Хабаром-Симским. Дотошно они расспрашивали князя о тех событиях в Кремле, какие вынудили его укрыться в своей вотчине, когда же расспрос окончился, Хабар-Симский настойчиво посоветовал:

- Вели мне, князь, встать верстах в пяти от Старицы в засаду. Место я уже подглядел.

- Велю. А ты, - обратился князь к супруге, - отправляйся в Верею или в вотчину отца своего. Определи сама, куда посчитаешь лучшим, туда и поезжай.

- В отцовскую вотчину лучше, - высказал свое мнение Хабар-Симский, и княгиня Ефросиния согласилась.

Утром добрая половина дружины и пара сотен смердов выступили из города, а спустя некоторое время миновал крепостные ворота и поезд с княгиней и княжичем Владимиром. Не зная достоверно, что происходит, горожане все же чувствовали неладное. Притихли настороженно и город, и посад.

Князю Андрею докладывали о настроении горожан и посадских, об их желании знать, что стряслось, но он и сам не знал, что его ждет.

- Не знаю, о чем поведать народу, - признался Андрей Иванович ближнему боярину, - всяко может повернуться дело. Возможно даже ратное противостояние, к чему Хабар-Симский подготовил крепость. Одно велю: предупреди посадских, чтобы готовы были скоро укрыться за стенами крепости. Нужный скарб теперь же уложили бы на повозки, а упряжных лошадей не пускали бы даже в ночное.

Еще день миновал без каких-либо вестей из Москвы. Высланные верст на пятнадцать Хабаром-Симским лазутчики не обнаружили никакой рати. Андрей Иванович недоумевал: «Должна же Елена на что-то решиться. Не может оставить она без внимания мой самовольный отъезд? »

Он был прав. Не могла царица ничего не предпринять, тем более что князь Овчина-Телепнев настаивал на посылке в Старицу крупной рати. На подобный шаг Елена не решалась, понимая, что в отношении с деверем все должно быть в конце концов расставлено по полочкам. Еще раз позвала князя Ивана Шуйского, намереваясь снова послать его в Старицу со словом мира и дружбы.

- Стоит ли, государыня? - высказал сомнение тот. - С ним о стольком переговорил, язык даже опух, он же на своем стоит: по твоей будто-то бы воле умерщвлены князья Юрий Дмитровский, Иван Воротынский и Михаил Глинский.

- Напраслина.

- И я ему это же. Не внемлет он.

Вроде бы остался один путь - рать. Однако Елена решила сделать последнюю попытку: послала в Старицу настоятеля Крутицкого монастыря Досифея, чтобы убедил он князя Андрея в неосновательности его страха. Перед отъездом Досифея с ним поговорил Овчина-Телепнев, тайно встретился с владыкой и Василий Шуйский. Хитрый Досифей понял, как следует вести себя в Старице, поэтому порученное ему Еленой дело благодаря его усилиям ничем, кроме провала, и не могло закончиться.

Вполне понятно, что, получив только скользкие обещания царицы, а не твердые гарантии своей безопасности, Андрей Иванович не решился ехать в Кремль, тогда Досифей, чтобы сжечь мосты, как советовали ему и князь Овчина-Телепнев, и князь Василий Шуйский, проклял Андрея церковной клятвой.

Теперь сечи не миновать. Однако, по совету Хабара-Симского, Андрей Иванович направил к Елене гонца, чтобы тот рассказал царице подробно о разговорах с Иваном Шуйским, о скользком поведении Досифея, который прибыл не со словом дружбы, а скорее со словом вражды, но гонца этого захватили люди Овчины-Телепнева, пытали и, ничего не добившись, умертвили. Елену же Овчина сумел убедить, чтобы послала она пару полков рати против Андрея Старицкого.

- Что же, действуй. Видит Бог, я вынуждена идти на крайность, - согласилась Елена.

Князь Овчина-Телепнев сам поход на Старицу не возглавил, отрядив тысячу детей боярских, отдал их под начало князя Никиты Оболенского-Хромого.

Тысяча выступила в поход, предвкушая легкую победу. Князь не выслал даже передовые дозоры, считая, что никаких мер Андрей Иванович для своей обороны принять еще не успел. Верст пять оставалось до Старицы. Тысяча ехала в полудреме, держа между сотнями лишь малые интервалы. Лес, только что щебетавший на разные голоса, вдруг отчего-то притих, но никто на это не обратил внимания. Не остановил Никита Васильевич воинов, чтобы опоясались они мечами, да и тысяцкий - весьма бывалый ратник - показал в этом беспечность непростительную.

Хабару-Симскому только того и надо: засада его так была устроена, чтобы не единым кулаком ударить, а в трех местах - по голове, по центру и по хвосту тысячи, сообразили оставить и отдушину для отступления: с одной стороны, не косить своих же, русских ратников, а с другой - от их бегства можно выгоду получить, ведь если тысяча окажется в полном окружении, она будет вынуждена биться насмерть, и тогда успех засады станет сомнительным.

Это был безупречный расчет. Засада, имея вдвое меньше сил, одержала легкую победу благодаря неожиданности и дерзости. Обошлось даже без рукопашной схватки. Князь Оболенский-Хромый показал спину, а что оставалось делать детям боярским? Кто понесся следом за воеводой, кто, спешившись, вверил свою судьбу Богу.

Хабар-Симский торжествовал. Коней и доспехов с мечами и иным оружием захвачено изрядно. Детям боярским Хабар-Симский предложил выбор:

- Либо со мной остаетесь у руки князя Андрея Ивановича, брата любимого народом покойного государя, либо - путь на Москву вам открыт. Топайте пеше, неся свой позор к ногам иноземки Елены и кровожадному властолюбцу Овчине-Телепневу.

- Своим словом приказываешь? - спросил один из сотников. - Иль княжеское это слово?

- Княжеское. Его именем зову на борьбу за честь России. За торжество на троне рода Даниловичей.

- Так Иван Васильевич венчан на царство. Чего еще нужно?

- Он в великой опасности. Уморит его Овчина, как уморил князя Юрия Ивановича, как намеревался, посылая вас, несмышленышей, расправиться с Андреем Ивановичем и его сыном.

Долго, скучившись, совещались дети боярские, и вот - вопрос:

- Кто не желает под руку князя Андрея Ивановича Старицкого, может идти?

- Да. Скидывай кольчуги, снимай шеломы и - скатертью дорожка.

Более половины пошли туда, откуда ратники ехали полные надежд на хорошую добычу. Сейчас они боялись даже оборачиваться: вдруг добрый воевода передумает, и дружинники налетят коршунами на безоружных. Чем дальше они отходили, тем торопливей становились их шаги.

К оставшимся Хабар-Симский обратился с извинением:

- Не обессудьте, други ратные, но мечи, шестоперы, акинаки и коней получите после присяги князю Андрею Ивановичу. Не как государю, а как дяде государя-ребенка. Я тоже, спешившись, пойду с вами.

Хабар-Симский легко спрыгнул с седла и смело встал в первые ряды плененных, что окончательно покорило сердца бывалых ратников. Это тебе не Никита Оболенский, который через губу не плюнет, а сам же трусливей пуганой вороны, к тому же бездарный воевода.

Хотя и доволен был успехом Хабар-Симский, однако не придавал малой победе серьезного значения. Он шагал в строю вместе с детьми боярскими вроде бы в приподнятом настроении, что требовало от него предельного напряжения, и думал в это время о том, что нужно предпринять для полного торжества правого дела. Когда входил воевода в ворота Детинца вместе с четырьмя сотнями ратников, согласившихся на присягу князю Андрею Ивановичу, он уже был готов к серьезному разговору.

Андрей Старицкий вышел во двор встретить победителя и даже поклонился ему в пояс.

- Встречай, князь, пополнение, - сказал Хабар- Симский, ответив на поклон. - Вели звать настоятеля соборной церкви и принимай присягу ратников, готовых служить тебе ради правого дела под моим воеводством.

- Спасибо тебе, верный друг, - взволнованно поблагодарил Андрей Старицкий Хабара-Симского и еще раз низко ему поклонился, затем, тоже с поклоном, поблагодарил и детей боярских: - Спасибо и вам, честные ратники. Не мне станете присягать, а державному государю Ивану Васильевичу, давши клятву стоять насмерть в борьбе с алчными, облепившими российский престол.

Вечером состоялся тот самый разговор, к которому так основательно готовился окольничий Хабар-Симский.

- Уходить из Старицы, как мы говорили прежде, необходимо. И чем скорее, тем лучше. Под защиту Великого Новгорода. Но по моему прикиду, не в одиночку. Нужда есть, князь, сплотить вокруг себя всех бояр, князей и дворян, недовольных Еленой и Овчиной. Разошли призывную грамоту к тем, на кого надеешься. В два-три дня сделай это, а я тем временем подготовлю рать к походу.

- К князю Воронцову тоже нужно слать гонцов. Поочередно. Чтобы без промаха.

- Конечно. Лучше будет, если князь встретит тебя с новгородскими полками где-то на полпути, в крайнем случае, у Старой Руссы. Не по зубам тогда окажемся князьям Оболенским, если они пойдут вдогон.

- Одно меня во всем этом смущает: собирать под свою руку недовольных. Я же не могу идти и не иду против царя Ивана Васильевича.

- Пожалуй, ты верно сомневаешься. Венчанный на царство малолетний Иван в опасности, а один из вас, главных опекунов, уморен в темнице, второму Овчина с Еленой готовят подобную участь. После чего - очередь за самим Иваном Васильевичем, царем всей России. Во спасение его ты зовешь к себе всех, кому дорога Россия и дорог крепкий престол.

- Завтра поутру позову писаря.

Верно все решили, только вот одну роковую ошибку допустил князь Андрей Старицкий: несмотря на все прежние предупреждения не доверять Шуйским, направил он гонца с призывной грамотой к Ивану Шуйскому, так и не раскусив его двоедушия. Последствия не заставили себя ждать. Князь Иван Шуйский велел своим слугам задержать гонца, сам же отнес без промедления грамоту царице.

В Кремле - переполох. Если после неудачного похода на Старицу Елена остепенила своего любимого, велев повременить с задержанием Андрея Старицкого, то теперь сама воспылала гневом.

- Вели, моя царица, готовить рать, - прочитав послание Андрея Старицкого, сказал Овчина-Телепнев. - Я сам поведу полки к Старой Руссе, чтобы перехватить мятежников, а к Великому Новгороду, чтобы запереть ворота, пошлю Никиту Оболенского.

- Он до Старицы не смог дойти. А ты его в Великий Новгород. Посильно ли?

- Теперь дойдет. Обязан. Все сделает, чтобы смыть свой позор.

Почти одновременно вышли полки и из Старицы, и из Москвы. И те, и другие спешили, ибо каждый считал, что наступил решающий момент, и выбора нет: победа для них - это жизнь, поражение - смерть. Иного не предвидится.

У князя Андрея Ивановича и Хабара-Симского было преимущество во времени: Старица на пять-шесть переходов ближе к Великому Новгороду, и поэтому Оболенскому вряд ли удалось бы догнать взбунтовавшегося князя, если, конечно, все у того шло ладом и ничего вдруг не случилось. Рассчитывая вот на это самое «вдруг», мчались в погоню за Старицким князем Овчина-Телепнев и Оболенский, не жалели коней, оставив обоз далеко позади. Князья - особенно Овчина-Телепнев - вполне осознавали, какая угроза нависла над ними, что ждет их, если не согнут они в бараний рог Андрея Старицкого. Светят им тогда не только оковы, но и неминуемая казнь. Верховная дума отыграется за свое унижение, за свой страх перед разнузданной жестокостью. Да, Овчина-Телепнев мог сам перед собой быть честным и называть вещи своими именами.

Конечно, гонка сломя голову не помогла бы, ведь больше того, что можно выжать из коня - не выжмешь. Обстоятельства, однако, сложились так, что у князя Андрея Ивановича произошла заминка: у Старой Руссы, на что был главный расчет, новгородской рати не оказалось.

- Что случилось? Неужели труса праздновал? - недоуменно, вроде у самого себя, спросил Хабар-Симский. - На князя Воронцова не похоже, чтоб только о животе своем думал.

- Приведет или нет он полки, для него все едино конец, если одолеет Овчина-Телепнев, - решил открыть правду князь. - Переписка с ним Михаила Глинского известна Елене с Овчиной.

- Дела. Тем более совершенно непонятна его медлительность или даже нерешительность.

- Погодим пару-тройку дней, - предложил князь Андрей. - Может, подтянется?

- Прикинуть что к чему нужно, но не допустить бы опрометчивого шага. Объяви, князь, дневку. За это время мы с тобой все обдумаем.

Сутки - достаточное время для осмысления обстановки. Можно было бы найти подходящее решение, но получилось, однако, так, что не вышло у князя и окольничего единомыслия. Хабар-Симский предложил идти спешным порядком к Великому Новгороду, князя же Андрей воспротивился:

- А что, если Великий Новгород не откроет нам ворот? Более того, возьмет сторону Овчины? А князь Воронцов может пойти на такое, спасая свою жизнь. Тогда мы окажемся между молотом и наковальней.

- Допустить подобное можно, но если так случится, мы, обойдя Великий, найдем удобное место для сечи.

- Усилившись новгородскими полками, Овчина с Хромым получат большое преимущество.

- Предполагаешь, стало быть, встретить Овчину здесь?

- Даже если не подойдут полки Великого Новгорода.

- Возможно, ты прав, - подумав немного, согласился Хабар-Симский. - Видимо, князь Воронцов не сумел поднять новгородцев на бунт.

Хабар-Симский был прав. Полки с охотой поддержали своего воеводу, единодушно выказав готовность выступить, но отцы города, узнав об этом, возбудили народ весомыми словами: отец князя Андрея Старицкого лишил Великий Новгород многовековой вольности, а яблоко от яблони далеко не катится. В трудную минуту князь Андрей Иванович может даже пообещать вернуть вечевой колокол, но как обретет силу, непременно все вновь порушит.

Вот и вышло так, что обида на Ивана Великого распространилась на его сына. Страстные же речи князя Воронцова о том, что по Русской Правде сын за отца не в ответе, пользы не принесли.

А время работало на Овчину-Телепнева. Вот уже лазутчики, которых Хабар-Симский не забывал рассылать на все прямоезжие и проселочные дорого, начали доносить о передовых отрядах князя Овчины-Оболенского , который идет по главной Новгородской дороге, и князя Оболенского-Хромого, который стремится перекрыть дорогу от Старой Руссы на Новгород.

- Сечи не избежать. Нужно определять место.

- Я уже посылал младших воевод окрест. Они нашли удобную цепь холмов у Тюхали. Да и сама крепостица хотя и невеликая, но на всякий случай в ней можно укрыться. Обоз можно тоже в ней разместить.

- Сам не смотрел?

- Нет. Сейчас намерен ехать.

- Поедем вместе.

Место и впрямь оказалось удобным. Цепь крутобоких холмов сливалась в длинный хребет, на котором ловко встречать противника. Перед холмами - сенокосные угодья. Поле ровное, словно вальком приглаженное. Для рукопашной схватки лучшего не сыскать. Сама крепостица тоже под рукой. Там действительно можно укрыть весь обоз с огнезапасом, подносить который к стрельцам - плевое дело.

- Гуляй-город бы?

- Не успеем. Вот закопы сладить перед холмами успеем.

- Тюхолян покликать надо, заплатив им. Казны я взял собой в достатке.

Выслав несколько засад, чтобы притормозили они стремительный ход рати Оболенских, Хабар-Симский начал готовить оборону. Закопы делал с таким расчетом, чтобы можно было без помех нанести боковые удары. Верейскую дружину он укрыл за холмами правей крепостицы. У дружины две задачи: одна - держать под охраной тыл, чтобы не зашел Овчина за спину, вторая - в разгар сечи ударить в спину московской рати.

К исходу второго дня Хабар-Симский доложил князю:

- Все готово. Теперь можно до утра отдохнуть.

- Дозоры только выслать. Не ровен час, попрет Овчина-Телепнев ночью.

- А как же иначе, - с явной обидой ответил Хабар-Симский. - Разве несмышленыши мы?

- Не супься. Я напомнил не в укор тебе, а на всякий случай. Чего тут плохого?

Ночь прошла спокойно. Весь следующий день одна за другой возвращались засады. Одни, вдохновленные успехом, почти без потерь и с десятками пленных, другие - наоборот - понурые, потерявшие много ратников и едва унесшие ноги. Тех и других князь Андрей Иванович и Хабар-Симский встречали добрым словом, настраивая их на предстоящий бой. Пленных, кто по доброй воле переходил под руку князя Андрея Ивановича, распределили по сотням, не желавших же изменить прежней присяге, запирали в клетях Тюхоли.

Еще один день прошел в ожидании прихода помощи из Великого Новгорода и подхода московской рати князя Овчины-Телепнева, но ни полки новгородские, ни войска Овчины все не появлялись. Лишь на закате из леса несколькими проселочными дорогами начали выезжать конные тысячи и устраивать себе станы на противоположном конце сенокосного поля.

И на холмах, и на опушках леса запылали костры. Горели они до полуночи. Вокруг костров шла неторопливая беседа ратников, многим из которых оставались последние часы их земной жизни, и это они вполне понимали.

Свои шли против своих. Думалось, канула в лету междоусобица, рать лишь для борьбы с ворогами, ан - нет. Завтра польется кровь русская от русских же мечей.

Первым на рассвете ударил набатный барабан московской рати. Она начала споро облачаться в доспехи, коноводы подводили коней. Малое время, и лава готова к бою. Подай знак, и она устремится на холмы.

Перед строем готовых к сражению ратников появились стяги: государев и князя Овчины-Телепнева. Со значением два стяга. Не ради одного державного царя всей России, но и ради князя Ивана Овчины-Оболенского-Телепнева, главы Верховной думы, фактического правителя России, предстоит скрестить мечи с бунтарями. А мятежники тоже выстраиваются, на гребне холмов. Пиками станут встречать наступающих, и не только пиками. Хабар-Симский приготовил неожиданность: за гребнем к стрельбе изготовились стрельцы. Их не так много - всего сотня - но они могут сделать многое. Когда лава, набрав скорость, подлетит к холмам на сотню саженей, стрельцы выступят вперед и встретят ее залпом, устроив тем самым завал - а сбавив скорость, лава не сможет перемахнуть закопы.

Успешной оказалась уловка Хабара-Симского. Стрельцов он поделил на два ряда, по полусотне в каждом. Дав залп, первый ряд отступал, чтобы зарядить рушницы, на его место выходил второй ряд, и следовал новый залп, к тому времени первый ряд успевал зарядить рушницы и готов был дать залп. Получился почти непрерывный огонь. Под выстрелами падали кони. Хабар-Симский велел стрелять не по всадникам, а по коням, чтобы навалить как можно большую кучу-малу. Всадников эта куча сама помнет.

Безудержная стремительность наступающих была сбита, но рушницы не умолкали. Особенно успешной оказалась их стрельба, когда конница подскакала к закопай, ловко укрытым дерном. Кони, снизив скорость, не перелетали через ловушку, а проваливались в закопы. Теперь по ним стрелять нужды не было, теперь рушницы выцеливали ратников.

Ударил набатный барабан главного воеводы Хабара-Симского, его подхватили набаты дружин, смердов и детей боярских, хлынули с холмов по заранее приготовленным проходам конники князя Андрея Старицкого, смело врезаясь в потерявшие стройность ряды противника.

Рукопашная начала набирать силу.

Не долго верх на поле боя одерживала дерзость, вскоре положение выровнялось. Сеча перешла в то состояние, когда начало главенствовать мастерство и ловкость каждого мечебитца. Ужасное зрелище: секли друг друга единоверцы. Секли озлобленно, безжалостно. Сенокосное поле все более и более набухало кровью.

Через некоторое время почувствовался перевес московских ратников. Первыми попятились смерды, оголяя правый бок детей боярских, что грозило поставить тех в трудное положение. Хабар-Симский ввел в бой засадную дружину из Вереи.

Теперь попятились москвичи. Вот-вот начнется паника, но тут Овчина-Телепнев выпустил свой резерв - вновь попятились смерды. Положение сложилось критическое, и Хабар-Симский решился на крайний шаг ввести в бой свой последний резерв. Тех самых мечебитцев, с которыми он приехал в Старицу. Повел их он сам.

Отчего князь Андрей Старицкий не запретил воеводе врубаться в гущу сечи, не понятно?

Положение выровнялось и оставалось неизменным до конца дня, когда из-за наступления темноты схватка вынуждена была прекратиться.

Ратники начали возвращаться в свои станы. Князь Андрей Иванович встречал с поклоном, но все более тревожился, отчего так долго не возвращается Хабар-Симский.

Вот и он. Но что это?! Коня ведут в поводу, а двое мечебитцев с боков поддерживают воеводу, который держится в седле, ухватившись обеими руками за луку. Возле Андрея Ивановича ему помогли слезть с седла. Князь ужаснулся, увидев кольчугу воеводы в крови, а на его шее глубокую зияющую рану.

- Бармица отчего-то сбилась, - словно оправдывался Хабар-Симский за случайную оплошность. - Но ничего. Оклемаюсь.

Подоспел княжеский лекарь, склонился над опустившимся на траву воеводой, но как ни старался, ему никак не удавалось остановить кровь: шею жгутом не перетянешь, а квасцы не помогали. Хабар-Симский заметно слабел. Вскоре он, уже еле шевеля губами, сказал свое последнее слово князю-другу:

- Держись. Прими мои слова как заклинание: лучше погибнуть в бою, чем корчиться на дыбе. Но я уверен, ты одолеешь коварного Овчину.

Сделал последний выдох воевода. Лекарь повременил немного, надеясь на чудо, но вот распрямился:

- Все. Не смог я одолеть костлявую.

Осиротел князь Андрей Иванович. Не о предсмертном наказе друга и соратника его мысли. Поле, которому надлежало бы кормить долгую зиму домашнюю скотину духмяным сеном, истоптано, напитано кровью и устлано трупами. Ради чего? Ради чего погиб воевода Хабар-Симский, так много сделавший для родины, для ее ратной славы? А впереди ждала его еще большая слава, еще большая благодарность народная за знатными победами над алчными соседями. И вот - нет великого воеводы!

А что даст завтрашний день? Еще сотни храбрейших из храбрых ратников останутся лежать на поле-кормильце?!

«Ради чего?!»

Чести рода! А не жажда ли власти? Не ради ли воцарения Владимира вся эта кровь?

До самого утра не смыкал Андрей Иванович очей, думал, думал и думал, но так и не нашел верного ответа на теснившиеся в полном беспорядке вопросы.

Ударил набат в стане Овчины-Телепнева. В шатер КНЯЗЯ Андрея Ивановича вошел воевода Старицкой дружины, принявший на свой страх и риск возглавить осиротевшую рать, ибо понял, что князю не до таких мелочей.

- Вели, князь, и нам строиться к сече?

- Да.

Но в один миг изменилось его решение, когда он поднялся на гребень холма и встал у своего стяга. Поле, которое осветило ласковое утреннее солнце, имело ужасный вид: трупы, трупы, трупы. Не ворогов-разбойников и не русских храбрецов, грудью вставших на защиту родной земли, а трупы единоверцев, сложивших головы из-за распри у трона.

«Я приму смерть, если так угодно Богу, ради жизни сотен!»

Не мешая воеводе своей дружины готовить рать к сече, князь подозвал одного из своих бояр и велел:

- Пойди к Овчине-Телепневу и скажи: я хочу с ним говорить. Один на один.

Войска стояли, готовые к бою, но ни та, ни другая сторона не получали никакой команды. И вот вместо того чтобы двинуть свои силы на холм, князь Овчина-Телепнев пошагал один, к удивлению рядовых мечебитцев, к центру сенокосного поля, обходя павших в сече ратников. Князь Андрей Иванович, поняв, что предложение его принято, приказал оставаться всем на своих местах, с достоинством спустился с холма и уверенно зашагал навстречу Овчине-Телепневу. Он вполне осознавал, что идет к своей смерти.

Переговоры были короткие.

- От имени царицы Елены и от имени ее сына Ивана Васильевича даю твердое обещание, что ты, князь, будешь оставлен без мести. Уделы твои останутся при тебе, - заверил Овчина-Телепнев.

- Моя дружина? Дружина Хабара-Симского? Мои бояре?

- Им тоже не станет ничего худого. Они вправе служить тому, кому хотят и где считают лучшим для себя. А дружины? Разве наказуема верность ратная?

Не спросил Андрей Иванович о судьбе детей боярских, переметнувшихся к нему из царева полка, не спросил о судьбе выборных дворян. Запамятовал, должно быть, второпях.

До Москвы ехали дружно. Как соратники. Только несколько дворян и детей боярских улепетнули по дороге, предвидя для себя худой конец. Остальные въехали в Кремль единым строем.

- Размещайтесь по гридням, - велел Овчина-Телепнев ратникам. - А нам, князь Андрей Иванович, путь к Елене-царице.

- Да, - ответил Андрей Старицкий и тоже распорядился: - Дружина моя и бояре следуют в теремной дворец.

Князь Овчина-Телепнев не возразил. Князья направились к Соборной площади, но даже не дошли до Красного крыльца. Сам дьяк Казенного двора с дюжиной стражников встретил их.

- Тебе, князь Овчина-Телепнев, гневное слово царицы Елены, - сказал дьяк строго. - Ты пообещал то, что не имел права обещать. Царица велела было тебя тоже оковать, но благодари митрополита, сумевшего ее умилостивить. А ты, князь Андрей Старицкий, пойман еси как изменник. Для тебя готова палата. Тесная и темная.

дружина?! Как бояре?!

- На все воля Господа и царицы нашей Елены. Князя Андрея Ивановича Старицкого, окованного, действительно втолкнули в темную и тесную каморку, не велев стражникам с ним заговаривать. Те строго исполняли наказ: один раз в сутки они молча впихивали в узкое оконце кусочек черствого хлеба с кружкой перекисшего кваса и, не сказав ни слова, удалялись. До самой смерти князь так ничего и не узнал о судьбе своей дружины и дружины Хабара-Симского, о судьбах бояр и дворян и детей боярских. А расправились с ними очень жестоко. Бояр и дворян пытали до тех пор, пока те не отдавали Богу душу, тогда их уносили тайным ходом на берег Москвы-реки и швыряли в чистые ее воды.

С дружинниками обошлись сердобольней: отправили их на пушной промысел за Камень без права возвращения. Детей боярских и выборных дворян, изменивших присяге, повесили у дороги на Великий Новгород. На версту друг от друга. На ужас путникам и на радость воронью.

Около полугода голодал в застенке князь Андрей Иванович, прежде чем почить в Возе. Хоронили его с великими почестями, упокоив в соборе Архангела Михаила.

Царица Елена позволила допустить на похороны княгиню Ефросинию с сыном Владимиром Андреевичем, после чего их отвезли в Верею под неусыпный пригляд.

Елена Глинская ненамного пережила свои жертвы. Она умерла во цвете лет. Как предполагали современники, ее отравили. Винили даже в этом княгиню Ефросинию, будто бы она отомстила за своего супруга. Но большинство склонялось к тому, что это дело князей Шуйских. И это, пожалуй, ближе к истине. Ефросиния, каждый шаг которой был под контролем не только стражников, но и тайного дьяка, жила с сыном под надзором в Верее, а оттуда много ли наметишь? Иное дело - Шуйские. Они - у самого трона. К тому же им царица Елена, вопреки предупреждениям Овчины-Телепнева, безгранично доверяла.

Справедливо подобное умозаключение еще и потому, что, как только схоронили Елену, князья Шуйские свершили переворот. Овчину-Телепнева оковали и уморили в темнице, как уморил он князя Михаила Глинского и дядей государя Ивана Васильевича Юрия с Андреем. Более того, по приказу князя Василия Шуйского, объявившего себя главой Верховной думы, арестовали Агриппину Колычеву, несмотря на слезы державного отрока, вдруг оказавшегося беззащитным.

Князья Шуйские набрали силу. Они оттеснили, как и мечтали, юного царя Ивана Васильевича, тогда еще не Грозного. Они правили Думой, решали державные дела, не забывая ублажать себя, и в гордости своей не замечали, как Бельские, объединив усилия с князем Юрием Булгаковым-Голицыным и сыном знаменитого Хабара-Симского, готовили их свержение.

Момент настал: князь Василий Шуйский, уже почитавший себя царем всей России, скоропостижно скончался. По слухам, тоже был отравлен. Продолжить его дело намеревался Иван Шуйский, он даже арестовал Ивана Бельского, обвинив в отравлении брата, и сослал в Иосифо-Волоколамский монастырь митрополита Даниила, лишив его сана, но больше ничего князь сделать не успел: ему изменил поставленный им же на митрополию Иосаф.

Бельские взяли верх.

Можно было ждать гонений и даже казней, но ничего подобного не произошло. Только некоторых наместников, поставленных Василием Шуйским, сменили. Отозвали из Пскова князя Андрея Шуйского, под игом которого город стонал, но и его оставили без наказания.

Важный добродетельный шаг предприняли Бельские, вызвав в Кремль княгиню Ефросинию с сыном Владимиром. Поначалу их поместили в уединенном доме почти у кремлевской стены, но вскоре представили государю Ивану Васильевичу. Двоюродные братья обнялись. По воле Ивана Васильевича князю Владимиру Андреевичу и его матери возвратили все прежние богатые вотчины, добавив к ним еще и Дмитров; позволили иметь свой двор, дружину, бояр и слуг княжеских, вернули и кремлевский теремной дворец.

Как братья зажили Иван Васильевич и Владимир Андреевич, с годами мужая, а когда царь обрел полную самодержавную власть и перестал нуждаться в чьей-либо поддержке, он не оттолкнул двоюродного брата от себя. В походах Владимир Андреевич почти всегда находился при стремени царя, в Думе занимал почетное место, вхож был к самодержцу в любое время. Княгине Ефросиний радоваться бы такому миру и согласию, она же постоянно внушала сыну, что не он должен служить Ивану, а Иван ему.

Пала Казань. Ликовала Россия. Еще более ликовал сам Иван Васильевич, теперь уже Грозный, у которого еще один великий праздник: родился сын Дмитрий[158] - наследник престола.

Князь Владимир Андреевич искренне (его еще не смутила основательно мать) радовался вместе с Иваном Васильевичем, особенно когда двоюродный брат-государь предложил ему стать крестным отцом Дмитрия. Однако в то самое время княгиня Ефросиния пошла в наступление.

Царский поезд с наследником, которого крестили в Троицко-Сергиевой лавре, возвратился в Москву. Запировал Кремль, опустошая кубки с вином фряжским, медом хмельным за здравие царя и его сына-наследника.

Когда празднества утихомирились, княгиня Ефросиния обратилась к сыну:

- Поведаю тебе великую тайну: Иван-царь - нагулянный. Ты с ним бражничать продолжай, но начинай уже принимать меры, дабы овладеть престолом, тебе от рождения предназначенным. Духовная Василия Ивановича сохранена моим старанием. Придет время, и она будет оглашена. Вот тогда и сгодятся тебе сторонники, какими старательно обзаводись.

Долгий разговор в тот вечер был у матери с сыном. Очень долгий.

- Ты умен, осанист, обаятелен, - говорила Ефросиния сыну, - ты можешь ладить с людьми, вот и плоти их вокруг себя, да не только князей и бояр, не обходи вниманием даже дворян. Они особенно любят, когда перед ними не чинятся. В нужный момент для тебя это станет решающим.

- Понимаю, матушка.

Вот так вплелась в отношения двоюродных братьев фальшь, которую Иван Грозный сразу почувствовал, но не поспешил делать выводы, решив проверить, верны ли его подозрения.

Проверка удалась на славу. Вроде бы все вышло совершенно случайно. Иван Грозный занедужил, по Кремлю пополз слух, что болезнь неизлечима. Так ли это было на самом деле, твердо сказать никто не может, кроме царского дьяка Михайлова: он один входил в дни болезни в опочивальню царя. Не пропустили к больному ни князя Владимира Андреевича, ни ближнего царева слугу князя Михаила Воротынского, ни даже постельничего. Михайлов же твердил одно: царь зело болен, на мизинец от смерти, велел приготовить все для пострига его в монахи и принести присягу его сыну Дмитрию.

Не слишком послушно восприняли князья и бояре слово о присяге. Первыми возмутились Шуйские.

- Снова младенец на троне, - гневно воскликнул князь Андрей.

И пошло-поехало. Раскололись бояре, заполнившие покои перед опочивальней Ивана Грозного. Дьяк Михайлов, братья Михаил и Владимир Воротынские, Иван Мстиславский, Дмитрий Полоцкий, Иван Шереметев, Михайло Морозов, Захарьины-Юрьевы, родственники царицы встали стеной за присягу Дмитрию. А вот князья Иван Пронский-Турунтай, Симеон Ростовский, Дмитрий Немый-Оболенский горячились за Владимира Андреевича. Не убедив сторонников Дмитрия, они, выйдя на Соборную площадь, принялись ратовать за присягу князю Владимиру Андреевичу, доказывая, что только он имеет право на российский престол.

Пошла по рукам та самая духовная, в которой покойный государь Василий Иванович нарек Владимира Андреевича наследником престола.

Появилась на Соборной площади княгиня Ефросиния и объявила:

- Не только о Дмитрие речь, сам царь не может быть на престоле. Он нагулян Еленой-блудницей. Законный наследник престола - мой сын.

Они могли бы добиться успеха, но их не поддержали Шуйские, которые пеклись только о себе, а этим воспользовался Малюта Скуратов-Бельский[159], имевший малый чин в челяди государева двора. Понимая, что можно совершить рывок в карьере, он развернул бурную деятельность, и хотя многие из дворян с большим уважением относились к Владимиру Андреевичу, чем даже к самому государю Ивану Грозному, под напором Малюты Скуратова начали присягать Дмитрию.

К Ивану Грозному во все это время никого не впускали. Ни сторонников присяги Дмитрию, ни противников. Не впустили даже двоюродного брата Владимира Андреевича, который намеревался поговорить с умирающим наедине.

Началась присяга в специально избранной палате близ царской опочивальни. Дьяк Михайлов держал крест, ибо никто из священников не изъявил желания приводить бояр к присяге Дмитрию, а братья Михаил и Владимир Воротынские стояли возле него, готовые защитить дьяка, если попытаются вырвать крест из его рук противники присяги малолетнему сыну царя Ивана Грозного.

Приняв присягу у оставшихся верными государю бояр и узнав, что почти весь государев двор благодаря усилиям Малюты Скуратова присягнул Дмитрию, дьяк Михайлов прошел в опочивальню государя с докладом. Через малое время выйдя, известил:

- Государю Ивану Васильевичу полегчало. Молниеносно понеслась эта весть по Кремлю, вскоре начали сдаваться один за другим сторонники князя Владимира и сторонники Шуйских.

Последним царевичу Дмитрию присягнул Владимир Андреевич.

Государь поднялся с одра через пару дней. Все ждали грозы, но самодержец никого не опалил, простив всем их заблуждение. Единственно, чему он не стал препятствовать - добровольному постригу княгини Ефросиний в монахини. Более того, он даже посоветовал митрополиту:

- Пусть едет на Белоозеро. Женские монастыри там со строгим уставом.

Подступило, однако, время, когда начали волна за волной прокатываться по стране казни: Иван Грозный мстил за свое убогое детство, за неверность бояр в критический момент в его жизни, но как ни удивительно, князь Владимир Андреевич оставался без опалы. Похоже было, что царь совсем позабыл о его притязании на престол. Так, вполне возможно, и дожил бы потомок Андрея Старицкого до старости лет, воевод я по воле двоюродного брата на самых горячих украинах отчины, не окажись у трона троица алчных, жадных до власти придворных: Малюта Скуратов, его племянник Богдан Бельский[160] и Борис Годунов[161], каждый из которых домогался трона. Все, кого они считали помехой на своем пути, подвергали навету, итог которого - казнь.

Не миновал этой участи и князь Владимир Андреевич.

В Астрахани вспыхнул бунт нескольких ногайских ханов. Иван Грозный велел князю Владимиру, собрав рать в приволжских городах, спуститься с ней вниз на боевых кораблях и выкорчевать крамолу. Владимир Андреевич горячо взялся за порученное дело, но Борис Годунов (Малюта к тому времени погиб при штурме шведской крепости, а Богдан Бельский был в немилости) настроил царя против двоюродного брата, клевеща на него, будто тот принимает в городах царские почести и похваляется, что, усмирив Астрахань, не вернется с ратью в Москву, а объявит столицей России Нижний Новгород и поведет войну с кровопийцей, как он якобы отзывается о самодержце всей России.

Вызван был в Александровскую слободу Богдан Бельский, и велено ему, взяв царев полк, идти в Ярославль, где Владимир Андреевич как раз полчил ярославскую рать и отправлял ее в Нижний Новгород. Однако Бельский предложил иной, более коварный, план, для исполнения которого надо было пригласить князя Владимира со всей семьей в Александровскую Слободу будто бы погостить у царя перед опасным походом и получить дополнительные наставления.

Ничего не подозревавший князь Владимир охотно откликнулся на приглашение двоюродного брата, но доехать до Александровской слободы ему и его семье было не суждено. Верстах в трех от слободы, в деревне Слотино, поезд князя Владимира был окружен подготовленными для этого детьми боярскими, и царь Иван Грозный поднес самолично Владимиру Андреевичу, его жене, княгине Евдокии (рода Одоевских) и двум юным сыновьям кубки с ядом.

Иван Грозный не поспешил уйти, свершив злодейское братоубийство, - он жадно лицезрел агонию несчастных, пока не убедился, что они мертвы.

Таков печальный конец рода Старицких, доброй ветви Даниловичей.

Ананьев Геннадий Андреевич родился в 1928 году. Окончил Алма-Атинское пограничное кавалерийское училище, служил на заставах Забайкалья и Заполярья. В1965 году поступил в Казахский государственный университет им. С. М. Кирова, в этом же году начал журналистскую деятельность.

Член Союза писателей с 1985 года. Автор более 10 военно-приключенческих и исторических романов, выходивших в различных издательствах. Лауреат ряда литературных премий.

Исторический роман «Поздний бунт» - новое произведение писателя.