ЮСТИНИАН, император.

ФЕОДОРА, императрица.

ПРОКОПИЙ ПАЛЕСТИНСКИЙ, историк.

БЕЛИЗАРИЙ, солдат.

АНТОНИНА, его жена, актриса.

ИОАНН ИЗ КАППАДОКИИ, экономист.

НАРСЕС, евнух и слуга.

ТРИБОНИЙ, юрист.

АНФЕМИЙ ИЗ ТРАЛЛ, архитектор.

СВЯТОЙ БЕНЕДИКТ из Монте-Кассино.

Сначала видны лишь размытые очертания человеческой фигуры, спускающейся с гор. Пётр Саббатий неторопливо идёт по берегу быстрого Вардара к морю.

Петру Саббатию, должно быть, лет восемнадцать, но он всегда выглядел старше своего возраста. У этого варвара, выросшего в горной деревушке, дружелюбные серые глаза, длинные косматые волосы и искреннее стремление услужить другим. Его круглое румяное лицо и высокая, несколько нескладная фигура так и светились здоровьем, но в них не было и тени изящества. Теперь этот крестьянский сын, направлявшийся в город в надежде получить образование, вёл смирного мула с навьюченными на животном одеждой, книгами по юриспруденции и учениями отцов церкви.

Кто-то заметил, что Пётр Саббатий верил всему, что говорил себе сам, а это было так необычно в то смутное время. С собой юноша вёз письмо от дяди Юстина, прибывшего в Константинополь в одежде пастуха и с краюхой хлеба на дорогу уже после того, как гунны под предводительством Аттилы совершили разбойный набег на земли в окрестностях долины Вардара. Судя по всему, Юстин проделал когда-то такой долгий путь по двум причинам: во-первых, после набега наступили тяжёлые времена и, во-вторых, крестьян забирали в армию на смену германским наёмникам.

По крайней мере, так сказал посыльный, вручивший письмо Петру. Само письмо, аккуратно начертанное на куске пергамента, гласило: «Привет сыну моей сестры Флавию Петру Саббатию в деревню Тауризиум, недалеко от Скупия на реке Вардар». Далее стояла простая подпись — Юстин. Однако посыльный купец, везущий восточные пряности, камфару и сандаловое дерево на продажу в города на Дунае, передал Петру то, что полуграмотный дядя не смог написать.

Этому уже почти позабытому всеми человеку исполнилось пятьдесят лет, а у него всё ещё не было законного наследника. После долгой службы на границе Юстин добился почётного поста командира личной стражи благословенного императора — выгодного и достойного для себя места. Поэтому он и решил воспользоваться своим счастьем, чтобы дать Петру городское образование. Ему, верному служаке, уже слишком поздно садиться за книги, а от сестры он узнал, что у Петра есть небывалая тяга к знаниям. Если молодой человек преуспеет в науках, то Юстин позаботится о нём и подыщет ему достойное место. Если же нет, что ж, вреда всё равно не будет. Передав Петру слова Юстина, торговец камфарой вручил ему подарок от дядюшки — пегого мула.

Мул не произвёл должного впечатления на Петра. Мать уверила его, что Юстин, который ушёл в город примерно в его возрасте, был чрезвычайно хитёр, несмотря на отсутствие образования. Пётр понял, что дяде понадобился молодой пытливый ум и человек, умеющий читать, чтобы помогать ему в новой денежной должности командира и судейского патриция. Мать также предупредила сына, что Юстин ни за что не расстался бы с пегим мулом, если бы не вознамерился получить взамен больше стоимости животного. А Пётр больше всего на свете мечтал общаться с мастерами старой науки, свободно цитировать стихи Катулла о прекрасной девушке или оспаривать заявление Аристотеля о том, что высший человек движим лишь этикой. Нельзя сказать, что Пётр хотел стать философом, то есть в античном понимании этого слова, человеком, любящим мудрость. Он слишком долго прожил на ферме. С оптимизмом самоучки он мечтал приобщиться к волшебному миру книжной науки в городе, чтобы в уединённой келье городского сада, поросшего роскошными деревьями, его слуги обращались бы к нему «господин» в знак уважения к учёному сану.

У речного истока на мощёной дороге стоял верстовой камень. Пётр с волнением прочёл цифру, сообщившую ему о количестве шагов, оставшихся до Нового Рима — Константинополя, города императора Константина, в котором сходились все земные реки (так говорилось в путеводителе). Чтобы отметить выход на береговую дорогу, Пётр поставил мула в конюшню, а своего мальчика-слугу отправил в дом у дороги, где торговали вином.

Вдали мерцала длинная тёмная полоса морской воды. Море тянулось до самого горизонта, и то тут, то там мелькал алый парус. Стоя под сводами беседки, Пётр глядел на корабль, плывущий в сторону Константинополя. Рядом находились лошади с мокрыми от воды мордами, а люди на незнакомом наречии спорили о ценах на товары. Напротив беседки остановилась повозка, запряжённая белыми мулами, с посеребрёнными бортами, украшенными блестящей золотой буквой «В». По пятам следовали вооружённые всадники — и это было странно, ведь из повозки вылез лишь бородатый варвар, который громовым голосом попросил пива. Вероятно, это германский наёмник, сопровождающий на восток повозку прославленного Виталиана.

Заметив навьюченного мула, солдат с гривой жёлтых волос подошёл к Петру, держа в руке стакан, и дружески расспросил его об имени, звании и месте назначения. Узнав, что тот в одиночку едет от самых северных гор, огромный командир захохотал и заметил, что только крестьяне путешествуют пешком, в его же повозке полно свободного места. Пётр тоже рассмеялся, поскольку германец говорил на вульгарной латыни, проглатывая окончания.

   — Юноша, — промолвил добряк, — привяжи мула к моей повозке, сам полезай внутрь, и мы быстро доберёмся до нужного места, а заодно и поболтаем. Как тебе это?

Пётр согласился, однако сказал, что тяжело нагруженный мул не сможет быстро передвигаться. Петру всегда доставляло удовольствие поболтать с людьми, и даже с этим готским воином с тяжёлым мечом, который явно намеревался обобрать его после наступления темноты.

   — Освободим мула от груза, и он побежит быстрее, — решил воин, прихлёбывая из стакана.

Пётр поблагодарил его и начал было отказываться, но тот уже допил пиво и кликнул своих провожатых, отставивших стаканы и бросившихся разгружать пегого мула.

   — Не благодари меня! — взревел гот. — Смотри, как быстро он пойдёт.

Не успел крестьянин и глазом моргнуть, как всадники вскочили на коней и тронулись в путь. Развеселившийся гот взгромоздился на сиденье с прощальным криком, и повозка тронулась в путь, уводя за собой пегого мула. Всадники скрылись за поворотом, даже не оглянувшись. Инстинктивно Пётр бросился за ними. Его душил гнев. Но, увидев, что взоры всех присутствующих обращены на него, он остановился и побрёл обратно к своим пожиткам. Не зная, как догнать вооружённых всадников и потребовать назад мула, он смирился с потерей и по дешёвке продал свой громоздкий багаж, выручив за него несколько серебряных монет. Однако книги юный отрок оставил себе и дал их нести слуге, когда они вышли на главную дорогу. Пётр хладнокровно размышлял про себя, что ему придётся прошагать много нелёгких километров, прежде чем впереди замаячат степы Константинополя.

В бытность Феодоры в Константинополе у неё было много друзей, и она никогда не испытывала голода, потому что рыночные торговцы, сворачивая в конце дня свои палатки, угощали жизнерадостную девушку, которая всегда передавала им последние новости с улицы Мезе, чёрствым хлебом из кунжутных зёрен и другими остатками. Лишённая в Африке своих излюбленных мест — рыночных площадей, — городская жительница Феодора часто голодала. Каждый день она, грязная, не умывшись, ложилась спать и вскоре перестала даже мыть еду, потому что из городских акведуков уже не текла вода. Когда-то Феодора часами мылась в общественных термах, нежась в душистом пару, а затем наслаждаясь освежающей прохладой.

Юная циркачка с младенцем на руках не могла сводить концы с концами в пустыне. Там было великое множество тощего скота и чернокожих кочевников, больше всего на свете боявшихся попасть в рабство. Караваны, идущие через пустыню, требовали у Феодоры серебряных монет; в отличие от африканских женщин, она не могла долго идти пешком, неся ребёнка. Чтобы добраться до ближайшего крупного города, она разделила ложе с главой каравана, но в первую же ночь выскользнула из палатки, испугавшись, что её могут продать в рабство в конце пути. Она заблудилась в бескрайних песчаных просторах, там, где земля никогда не знала плуга и не была превращена в кирпичи человеческими руками.

Феодора направилась к квадратному пласту красного камня, приняв его за пограничную крепость, но вскоре обнаружила, что выбоины в камне — не что иное, как пещеры. В трещинах стояла зловонная дождевая вода. В пещере жила одна-единственная женщина, спавшая на циновке и в конце дня съедавшая лишь несколько виноградин и немного чечевицы. Женщина настаивала на том, что её зовут Цезария, патриция; у неё сотни рабов, и она заказывала себе любые блюда. Теперь её иссохшие руки и грудь обжигало палящее солнце, кожа стала подобна древнему пергаменту, а пальцы превратились в скрюченные когти.

Однако Цезария жила в пещере по доброй воле, веря, что, подвергая истязаниям свою плоть, сможет обрести жизнь вечную; она предвкушала наступление поста, когда сможет полностью отказаться от пищи. Феодора в страхе слушала её, удовольствовавшись лишь частью скудной трапезы, предложенной ей отшельницей. Скорее всего, в пустыне жило немало таких людей, бывших аристократов, которые собирались уморить себя голодом. Но Феодоре казалось, что легче и быстрее умереть, бросившись в море или купив у врача гранулированный смертельный вирус. Она втайне думала, что мода на затворническую жизнь в пустыне пошла от фанатичных последователей христианского учения в Александрии, а Цезария продолжала рассказывать, что по улицам этого города сотни лет назад ходила без сопровождения, совсем одна, некая молодая и красивая Гипатия, которая просвещала людей, собиравшихся вокруг неё. Получив прекрасные знания математики и астрономии, Гипатия быстро отвечала на все вопросы, задаваемые ей, и стала ученицей епископа, разглядевшего в этой девушке доброго гения. Однако Гипатия превратилась в мученицу, потому что однажды разъярённая толпа забросала её камнями.

Феодоре казалось, что отшельница рассказывает ей о прекрасной Гипатии с каким-то тайным смыслом. Странно, но эта женщина глядела на неё с почти нескрываемым ужасом, словно видела в грациозной светлокожей Феодоре отъявленную язычницу, бродящую по пустыне. Так же странно глядела отшельница и на младенца, неуклюже пытаясь устроить для него на песке постель из свежего тростника. У этой женщины в мешковатых одеждах, высохшей, словно египетская мумия, никогда не было детей.

В огромном порту Александрии, названном в честь легендарного покорителя мира, Феодора оставила дитя в чужом доме, запомнив фамилию семьи и номер дома. Ею овладела слабость от долгих скитаний по пустыне. Она даже не могла петь в тавернах, где изящные смуглые девушки гремели кастаньетами перед матросами, зарабатывая медные монеты. На дымных улицах перед палатками, торгующими едой, стенали нищие; Феодора же ещё не опустилась настолько, чтобы просить, и с присущим ей упрямством решила, что никогда не протянет руку за милостыней.

Избегая зловонных улиц, она направилась к городскому каналу. В тени моста качался на воде привязанный плавучий дом, Феодора с трудом перелезла через борт и легла на мешки, пахнущие восточными пряностями.

Купец, ухаживавший за бредившей Феодорой и приносивший чищеные гранаты и козье молоко, казался ей мимолётным волшебным видением. Поблагодарив его за помощь и превозмогая боль, Феодора узнала, что купец решил увидеть весь мир. Она недоумевала, как можно это сделать, не имея багажа, слуг и денег. Купец объяснил, что хочет написать книгу обо всех известных странах. На своей лодке он плавал по Нилу, чтобы узнать, отчего река течёт.

Этого купца звали просто Козьма-купец, но никто не слышал про его книгу, потому что она ещё не была написана. Козьма не имел денег, так как на своём пути он останавливался в монастырях и на постоялых дворах. Люди помогали ему, ведь он так много мог рассказать и написать о чудесах света. Теперь купец направлялся на восток, чтобы увидеть место, где восходит солнце. По мнению Козьмы, солнце не встаёт каждый день из океана, как говорили Феодоре в Константинополе, и с наступлением тьмы не погружается вновь во всепоглощающие волны. Нет, на рассвете солнце появляется из-за высокой горы и там же исчезает к вечеру.

Видел ли эту гору сам Козьма?

Нет, признался загорелый странник, к сожалению, пока не видел. Но он уверен, что она существует. Разве не служит доказательством то, что зимой солнцу требуется больше времени, чтобы появиться из-за горы, ведь оно висит низко в небе? А летом, когда солнце поднимается высоко, ему нужно намного меньше времени, чтобы подняться к вершине.

Феодора не совсем понимала купца. Козьма оказался очень неумелой нянькой: он спотыкался о палубу и молился, когда Феодора что-нибудь выкрикивала в бреду. Она смеялась над его стремлением описать в книге всю землю, поскольку он не мог дать ей молока без того, чтобы не разлить его. Однако Козьма уверял, что знает, где находится рай. За самой последней большой рекой, за Индией и Страной шелка тянется огромный канал, намного шире каналов Александрии, ведущих к морям. У дальнего берега этого канала лежит остров, где находится райская гора.

И что же Козьма собирается делать, оказавшись в раю? — злорадно спросила Феодора.

На этот счёт у Козьмы был готов ответ. Он не может войти в ту дверь, откуда ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву, потому что грехи человечества ещё не искуплены. Поэтому ни один смертный ещё не узрел рая, небес, где среди звёзд поют ангелы.

В неуклюжем Козьме было что-то притягательное, как и в отшельнице Цезарии: оба верили в силу более могущественную, чем их смертное тело и разум. Они словно искали за невидимым поворотом прекрасное жилище с садом. И вероятно, они собирались умереть, так и не увидев его, подобно прекрасной Гипатии.

Когда с берега слабо донеслись весёлая мелодия флейт и гром труб, Феодора поняла, что в разгаре праздник, и решила сойти на берег в надежде, что ей улыбнётся удача. В Константинополе в толпу по праздникам бросали деньги. Она поблагодарила Козьму за фрукты и молоко и ласково сказала:

   — Уверена, ты найдёшь гору, где восходит солнце.

Феодора нашла лодку, которая отвезла её туда, где северный ветер разгонял зловоние и мух и где по берегу морской гавани выстроились стройные ряды белокаменных вилл чиновников и богачей с пришвартованными у портиков яхтами.

На яхтах подняты яркие паруса, и Феодора почти физически ощущала роскошную обстановку с нежащимися на прохладных палубах женщинами в красивых шёлковых платьях, облегающих тело, звонкий смех и бормотание мужских голосов. Все были оживлённы, торопясь на своих императорских галерах туда, откуда доносились звуки музыки. Босые ноги Феодоры в нетерпении постукивали по усыпанному песком днищу лодки, и она живо поинтересовалась, что за большой военачальник возвращается в город на такой роскошной яхте.

Подобно всем сирийским рыбакам, не знающим толком ответа, другие лодочники эхом повторили её вопрос, на который отозвались солдаты с пограничного ялика. На корабле находился Порфирий, шестидесятилетний прославленный возница, возвращавшийся со скачек на императорском ипподроме в родную Александрию. Закрыв глаза, женщина увидела мраморные ярусы ипподрома, где на стороне и венетов и прасинов красовалась золотая статуя несравненного Порфирия.

Кто на этот раз устраивал скачки?

Великолепный Виталиан, прокричали солдаты, которого в этом году назначили консулом по указу божественного Юстина, императора.

После этого солдаты приказали рыбакам отойти назад, а изящная яхта развернулась и пошла по направлению к морю, сверкая вёслами с алыми уключинами и шелестя на ветру флагами и лентами. Никто не бросил Феодоре денег. Вернувшись в город в поисках ночлега, она медленно брела между мусорных куч. Воспоминание об ипподроме с его развевающимися на ветру палатками преследовало её, будто дразня. Феодора не пыталась просить милостыню. Силы оставили её, и она шла, не разбирая дороги. Козьма дал ей немного еды но это была не помощь страждущей женщине, а, скорее, подачка голодному животному.

Когда огромная плита во дворе перед базиликой зазвенела от колокольного звона, созывающего к вечерне, бедняга растянулась в изнеможении на раскалённых камнях. Другие люди ждали со своими прошениями прихода александрийского патриарха, а Феодора без движения лежала перед входом в церковь. Одетый в рясу патриарх без промедления направился к алтарю, но, заметив лежащую без движения женщину, шёпотом попросил своего помощника узнать, не больна ли она. Слабым голосом та призналась, что очень голодна.

После встречи с Цезарией она могла с лёгкостью справиться с этой ролью. А после долгих бесед с Козьмой легко убедила священников, что хочет лишь омыться от своих грехов у алтаря. Она так быстро оправилась в кухне и так мудро обратила на себя внимание святых отцов, что вскоре её повели к патриарху Тимофею, чтобы он благословил её. Памятуя о внимании, оказанном Гипатии, Феодора добилась, чтобы ей дали белые одежды, и она так яростно тёрла щёткой своё стройное тело, плескаясь в ванне в обиталище монахинь, и так тщательно мыла волосы, что стала похожа на очаровательного хрупкого ангела.

Итак, Феодора добилась пристального внимания Тимофея, который начал беседовать с ней о спасении души. Благодарная женщина, столкнувшись с могущественным и образованным человеком, назвала Тимофея своим духовным отцом. Она специально не стала одеваться так, чтобы подчеркнуть свою женственность, и не натёрла благовониями свои прекрасные тёмные волосы. Ни разу не протянув руку за милостыней, Феодора смогла помыться, одеться и насытиться. И более того, она завоевала уважение группы мужчин, бывших всегда её величайшими врагами.

Выйдя из церкви с опущенной головой и скрещёнными на груди руками, она привлекала взоры аристократов в позолоченных повозках, которые глядели на эту прекрасную набожную женщину.

Всеобщее одобрение опьянило Феодору сильнее маленького кубка некрепкого вина на трапезном столе. Никто раньше не был столь внимателен к ней. Никогда ещё не жила она в таком просторном доме. Во многом огромная церковь напоминала цирк. Для каждого верующего было заготовлено выступление в определённые часы с самого утра. Заметив, что это приятно её новым благодетелям, загорелым, бородатым священникам, Феодора встала с другими женщинами у алтаря, когда начались песнопения. Ей нравилось звучание мелодичных голосов, отдающееся эхом под куполом храма. Стоя на коленях, расслабленная хорошим ужином, Феодора мечтала о таком же просторном дворце с толпами слуг, угадывающих каждое её желание.

Постепенно, особенно когда она ждала встречи с Тимофеем, женщина узнала, что в церкви происходят удивительные вещи. Люди просили дать им разрешение на брак, приходили целые семьи, чтобы дать имя новорождённому, или привозили умирающих. Иногда в церковь заходил какой-нибудь богатый патриций и шёпотом переговаривался с Тимофеем, спрашивая, сколько золота он должен пожертвовать, чтобы обеспечить спасение своей души. Патриарх разбирал каждый случай, не теряя присутствия духа и терпения. Перед тем как ответить на вопрос, он какое-то время прислушивался, словно улавливая эхо дальней музыки. Казалось, он черпал душевные силы из невидимого источника. Хотя его рьяные помощники не умели свободно читать вслух из массивных украшенных греческих и латинских книг, они зато могли быстро поддержать больную женщину, например Феодору. Ей было любопытно, какой платы они потребуют. По опыту она знала, что мужчины всегда ждут награды от женщины, которую кормят.

Поразмыслив над недостатками и преимуществами александрийской церкви, Феодора решила смириться со своей новой ролью. Следуя способу путешествия Козьмы, она скоро очутилась на своём родном сирийском побережье. Хотя при себе у неё не было рекомендательных писем от патриарха Тимофея, её духовного отца, зато было кое-что другое, что могло легко предоставить доступ в залы для аудиенций у епископов. С собой Феодора привезла церковные новости.

В течение нескольких лет Феодора, по-видимому, жила счастливо, хотя и небогато. Мы говорим «по-видимому», потому что она не оставила после себя никаких записок. Па дружественном солнечном берегу своего детства Феодора очутилась среди смутно знакомых красот: крошечных гаваней и прохладных гор Ливана. Люди внимали живой и остроумной римлянке сирийского происхождения: ткачи за работой, художники на лесах древних церквей. Ласковое солнце и томный дух Востока, неподвластный времени, окружали её, посланницу церкви.

В стране царила атмосфера Греции. На рынках и в доках говорили на койне, говоре торговцев; вокруг увитых виноградом храмов бродили молодые художники, мечтающие достичь совершенства Праксителя и декламирующие полузабытые стихи Гомера. Лениво и мечтательно, подобно Козьме, только чуть более изощрённо, так казалось Феодоре, искали они тайны, скрытые в природе. В заброшенном саду она обнаружила статую Пана в миртовом венке, омытую заботливыми руками.

Это был дух Малой Азии, где вольно жили греки до прихода Александра; они смешались с жителями деревень, сменив блестящие струи фонтанов на цветущие сады. Римские строители проложили каменные ленты мощёных дорог и возвели массивные булыжные арки акведуков, тянувшиеся от холмов через пустыни. У Феодоры были на этот счёт свои суеверия. Например, ей казалось, что нельзя изменить облик земли безнаказанно. Однако там, где жили римляне, поднимались укреплённые стены, термы и ипподромы. Отомстят ли древние боги, например Пан, этим верующим зодчим?

В душе Феодоры происходили неосознанные перемены. Разочарованная и готовая защищаться, она не доверяла благим помыслам восточных священников. Она никогда прежде ни с кем не дружила, если не считать нескольких женщин в театре. И вот теперь эти священники в восточных приходах помогали ей исходя из своих убеждений, доверяли её сообщениям. Ей казалось, что в один прекрасный день они потребуют платы. Но какой? Феодора научилась мстить тем, кто причинял ей зло. Но как ей отплатить друзьям?

Лишь постепенно женщина поняла, что святые отцы на этих берегах подвергались гонениям. Ей раньше не приходило в голову, что священнику в своём приходе может быть хуже, чем землевладельцу в имении. Тимофей был непокорным и в то же время испуганным. Северус из прекрасного Антиоха почти не рассказывал ей о своих бедах. Феодора поняла, что их церковь, самая древняя из всех, противостояла официальной доктрине Константинополя. У этих греков, коптов, сирийцев и армян были свои собственные простые верования, которые не совпадали с учением Нового Рима. Анастасий, блаженной памяти император, защищал их, однако новый властитель Юстин им не доверял и посылал проверяющих. Часто Феодоре встречались процессии монахов, оставляющих свои монастыри: со своей скромной утварью шли они на восток искать новые земли, свободные от контроля Юстина.

Феодоре было странно и обидно, что люди, которым она так доверилась, вынуждены покидать свои дома. Беседуя с жителями у ипподрома в Антиохе и проститутками, ждущими наступления вечера, с прекрасно уложенными волосами, Феодора пыталась выяснить, почему это произошло. Девушки рассказали ей, что старые праздники в их большом, любящем развлечения городе запретили. Юстин назвал их языческими! В Антиохе устраивались гонки колесниц, прежде чем Константинополь, город, построенный, чтобы навести порядок в государстве, перестал убивать гладиаторов и переключился на медведей.

Но что же случилось в Константинополе?

Девушки объяснили, что на играх в честь консула Виталиана старый ветеран Порфирий выиграл скачки, побив всех соперников. Порфирий привёл толпу в исступление, а ночью улицы ярко осветились лампами, а венеты и прасины прошли по улицам в своих разноцветных одеждах. Наравне с великолепным Порфирием толпа объявила Виталиана истинным цезарем. Что уж говорить о номинальном правителе Юстине или его племяннике — книжном черве Юстиниане. Из всей этой троицы толпа потребовала лишь Виталиана. А Юстиниан и его стареющий дядюшка (эта достойная парочка) пригласили благородного Виталиана отужинать в дельфийском зале дворца, в коридорах же запрятали наёмных убийц, которые вонзили в него полдюжины ножей. Естественно, впоследствии было заявлено, что Виталиан погиб в драке. Но все говорили, что тот пришёл без охраны, лишь у дверей его ждали два секретаря. И поскольку их тоже убили, они не могли засвидетельствовать истину. Это позорное дело — обычное для наступивших суровых времён.

Найдя в Феодоре внимательного слушателя, девушки из рощи Дафны высказали ей свои горькие упрёки. Они винили во всём хитрого Юстиниана больше, чем Юстина за его законы, изданные для венетов. По их мнению, ни один солдат никогда бы не додумался выставить войска в их роще — святилище любви и вина. Эти обряды могли считаться языческими много лет назад, но теперь запрещать их — значило отбирать хлеб и вино у девушек из рощи Дафны. Только бесчувственный римлянин мог издать такой вердикт. Разве не типично для римлян заставлять народ повиноваться своим законам? Философы называют это лицемерием. Старый Юстин написал Северусу, патриарху Антиоха, что его священный язык будет отрезан, если он продолжит читать свои проповеди. И это говорит охранитель Христовой веры, призванный сеять семена правды!

Феодора была вынуждена признать такое неслыханным.

Поистине так! И более того, лицемерный Юстиниан добился, чтобы его называли консулом, когда благородный Виталиан ещё не успел остыть в могиле. Прекрасно! На играх в честь Юстиниана в новом году он устроил настоящий спектакль на ипподроме, отправив на бойню двадцать львов и тридцать пантер, бросая в толпу золотые и серебряные монеты. И он же за одну ночь платил женщине с площади Венеры всего несколько оболов. А несравненный Порфирий даже не сел в колесницу с Юстинианом, отговорившись болью в руках, — милый старичок! Хотя Юстиниан и потратил целое состояние на играх, они прошли натянуто, и толпа прокричала ему всего одно приветствие — святое возмездие неграмотному дурачку за запрет праздников в роще Дафны.

Феодора вынуждена была согласиться. То ли вести из родного города пробудили в её душе новую надежду, то ли мечта о богатстве потянула её туда, но вскоре она появилась в Константинополе, став любовницей в доме Юстиниана.

Совместное правление в течение пяти или шести лет не разрушило отношений Юстина и Юстиниана, а лишь сделало их более напряжёнными. Новый самодержец следовал политике твёрдой руки и не допускал к себе близко помощников, и даже продавец индульгенций считал, что это в порядке вещей. Юстин пошёл ещё дальше, наладив мир с папой римским, причём именно Юстиниан отправил папе письменное приглашение посетить патриарха Константинополя. Будучи опытным солдатом, Юстин избегал мятежей, на корню уничтожая все проявления недовольства (Юстиниан устранил одного чрезвычайно опасного командующего, с помощью наёмных убийц венетов покончив с Виталианом).

В великолепных залах дворца старый Юстин принимал иностранных послов. Никогда ещё дворцовая стража так не напоминала статуи в одеждах из белого шелка, опирающиеся на посеребрённые боевые топоры, как в правление Юстина. Тем временем бывший Пётр Саббатий стал умом, если не закулисной силой империи. Годами он изучал науку управления, не обременяя себя государственными делами. Он трудился без отдыха, никем не принуждаемый, — удивительное явление в Священном дворце, — и другие патриции изумлялись, поняв, как много он успел узнать об их должностях. У него был лишь один недостаток, обычный для варвара: он был убеждён, что каждый должен выполнять то, что он задумал.

Этот высокий серьёзный выходец с гор Македонии в любую вещь впивался взглядом своих серых пронзительных глаз. Внимательно слушая и про себя вынося свои заключения, Пётр добился расположения старых сенаторов. Застукав Иоанна из Каппадокии за подделкой казённых бумаг, он обнаружил в том же Иоанне необыкновенные способности и повысил его в должности, чем завоевал небывалую признательность последнего. Бездумно растрачивая свои деньги, Пётр вызвал восторг фракции венетов, которые стали называть его Юстиниан Патриций. Тщеславие позволяло Петру идти на расточительство, потому что ему нравилось, когда его называли «патрицием».

Если бы он начал плести интриги против старого Юстина, то всезнающие жители Константинополя тут же проведали бы об этом, и ещё не начавшееся восхождение Петра к власти немедленно бы оборвалось. Если бы он снискал милость военачальников, то сразу бы возбудил подозрения. Старый Юстин, надеявшийся сделать своего приёмного сына солдатом и учёным, не понимал этого.

   — Пётр, — возражал он, — ты не можешь обучать солдат. Они должны знать, что у командира твёрдая рука. Нельзя ожидать, что они начнут почитать тебя лишь потому, что хорошо вымуштрованы. Нет, они ждут от тебя действий. Однажды я сдержал наступление Дараса, приказав своим гуннам захватить персидский лагерь, но только после нескольких часов терпеливого ожидания. Эти гунны не стали бы защищать крепость, но принялись ждать обещанной добычи, потому что поняли, что она неизбежна. — Косматые брови дядюшки сдвинулись при воспоминании о былых временах. — Как там гласит пословица? Кто силён, тот и прав. Если армия не поддержит тебя, Пётр, ты просто напрасно потратишь время, издавая законы. Разве в книгах об этом не сказано?

   — Сказано, Август, — признал Юстиниан, который всегда обращался так к своему дядюшке, — однако мне кажется, что войска больше признают твоё командование, и было бы самонадеянно с моей стороны обучать даже группку солдат.

Польщённый, но до конца не убеждённый Юстин покачал головой:

   — Пётр, рана в ноге беспокоит меня. Я не могу сидеть на коне во время военного марша. Но я не слепой. Армия следует старым законам, но и в подмётки не годится легионам Феодосия. Она может лишь прятаться за укреплёнными стенами. Наша армия существует только на бумаге. — Он угрюмо уставился на круглое румяное лицо своего племянника. — Город без армии погибнет. Не знаю, как ты справишься с этой ситуацией. Не забудь: нельзя передавать бразды правления другому человеку.

Юстиниан имел на этот счёт свои соображения. Ему казалось, что старый Юстин оплакивает забытые легионы великих завоевателей. Современные войны выигрывались уже другим оружием, а не мечами и латами. Поэтому он промолчал, ожидая своего часа. А ждать пришлось долго. Дядюшка умел притворяться невежественным в вопросах, которые на самом деле прекрасно понимал. Этому немало способствовала личина «простого старого солдата». Из-за того, что злые языки во дворце перешёптывались о неумении Юстина написать своё имя, он приказал изготовить себе золотую печать с выбитыми на ней именем и титулом, которую стал всегда носить с собой. Ему хотелось, чтобы сообразительный племянник помогал, а не заменял его в делах.

Поразмыслив, Юстин возвёл Юстиниана в высочайший ранг Благороднейшего и назначил его почётным начальником императорской охраны. Он решил, что это обеспечит юноше, как он в душе называл его, необходимый престиж, и не потребуется даже участия в военных действиях. Теперь Юстиниан проводил большую часть дня в стенах дворца. Бдительные силентиарии следили за каждым шагом императорского любимца. Это были высокородные прислужники самодержца, которые служили верно ему одному, хотя и могли переметнуться к тому, кто достаточно бы им заплатил. По их мнению, Юстиниан был ревностным любителем вмешиваться в чужие дела, согласным ждать смерти императора, чтобы дорваться до власти.

Однако теперь отношения Юстина и Юстиниана опять изменились. Человек без титула мог обзаводиться друзьями в высоких кругах, а император, по традиции изолированный от своего народа, мог лишь изредка появляться перед людьми в полумраке. Поутру Юстина ожидали сенаторы, а его в это время одевали и напоминали, что ему следует превратить своего сына в нового цезаря. И так постепенно Юстину намекали на этот почётный титул, что он скоро понял: величественный ранг цезаря означает истинную и полную власть над военными. Именно об этом мечтал Виталиан.

   — Нет! — вскричал Юстин, прижимая к вышитой золотом тунике пурпурную мантию. — Сами правьте, но не давайте такой возможности юнцу.

Уязвлённая гордость Юстина заставляла его гневаться. Его злило и то, что влиятельные сенаторы были на стороне Юстиниана. В тот миг он мог бы даже разжаловать и изгнать своего приёмного сына. Однако у него не было больше близких родственников, а незаживающая рана в ноге причиняла ему ужасные страдания, и Юстин знал, что протянет всего пару лет. Поэтому он мечтал насладиться всей полнотой власти, которая ему досталась.

Когда слуга застегнул под подбородком Юстина украшенный драгоценными камнями воротник, тот уже более спокойно произнёс:

   — Народу сейчас не нужен цезарь.

Решив на время уступить, сенаторы договорились ждать более подходящего момента, когда можно переубедить старика. Юстиниан, положение которого в случае смерти Юстина стало бы шатким, объяснил сенаторам, что будет безопаснее, если именно сейчас армия и народ признают его соправителем.

Но вскоре после долгих скитаний в доме Юстиниана появилась Феодора.

Многие историки впоследствии недоумевали, как могли перекреститься пути бывшей цирковой артистки и человека, мечтающего захватить престол. Некоторые утверждают, что она привезла с собой письмо от какого-то общего друга из Азии. Но разве могли у них быть общие друзья? Другие считают, что Феодора пряла пряжу в бедном доме, а Юстиниан, проходя мимо, был очарован её красотой.

Однако с Юстинианом не составляло большого труда встретиться. Не сопровождаемый аристократами из Священного дворца, он один бродил по улицам, разговаривая с народом — мясниками, матросами, уличными ораторами и им подобными. Возможно, девушки под аркадами Мезе знали, как встретились эти двое. Ведь среди них были две сестры Феодоры.

Однако именно дом соединил судьбы Юстиниана и Феодоры — это скромное жилище, почти скрытое стеной сада и связанное со Священным дворцом лишь при помощи задней лестницы. Дом притулился под боком у огромного ипподрома на склоне холма, ведущего к одной из закрытых гаваней города. Поскольку в доме когда-то жил беглый персидский принц, его так и стали называть — Дом Гормиста. За корабельными мачтами возвышалась его черепичная крыша и просматривалась прохладная терраса с видом на Мраморное море.

По той же причине, по которой дом, называвшийся в списке городской недвижимости дворцом, подходил опальному принцу, подошёл он и более деятельному Юстиниану: там он нашёл убежище от зорких наблюдателей из императорской резиденции, там он мог спокойно работать всю ночь напролёт, там он мог беседовать с друзьями, не боясь чужих ушей, и оттуда он мог быстро скрыться по крутой лестнице к ждущему у причала кораблю.

Для Феодоры дверь этого маленького дворца была тем же, чем для купца Козьмы являлся вход в райскую обитель. Стены комнат сверкали не серебряными инкрустациями и золотой краской, а образовывали сложную мозаику из нефрита и цветного мрамора. Изумруд спартанского мрамора оттенялся кроваво-красными и белыми полосками камня из Фригии. Это было нечто необыкновенное — свой очаг и убежище.

Лежа на террасе в поздний час, Феодора закрывала глаза и воображала себя известной и богатой женщиной на собственной вилле на острове в Мраморном море, где в гавани покачивалась на волнах собственная яхта. Но женщина не позволяла мечтам зайти слишком далеко. Из-под ресниц она разглядывала своего противника, мужчину, знаменитого патриция. Здесь, в Константинополе, у неё не возникало иллюзий относительно таких, как он. Наблюдая за ним, она поняла, что Юстиниан отличался от других представителей знати: одежда плохо сидела на нём, он тяжело ступал по полу, двигаясь между лежащей Феодорой и длинными столами, заваленными бумагами. Хотя он предложил ей немного фруктов на ужин, но сам довольствовался лишь чечевицей, хлебом и молоком. Его массивные плечи повисли, а в серых глазах появилась усталость, которую, однако, нельзя было приписать неумеренному потреблению вина. Несмотря на свою занятость, Юстиниан казался внутренне беспомощным.

Феодора услышала, как он приказал посетителю отправить тысячу пудов золота в Колхиду, а вернувшись на террасу, он внезапно вскрикнул от ужаса, наткнувшись в темноте на стеклянную вазу.

Потом была ночь, какой ни один из них давно не знал. Она отдалась ему, уступив его страстному желанию.

Феодора обнаружила, что Юстиниан наивен и по-юношески верит в благосклонную судьбу. У неё не было такой веры. Она сказала себе, что её жизнь в этом маленьком дворце закончится через несколько дней. Однако конец всё не наступал. Юстиниан испытывал почти отеческую любовь к живой, грациозной куртизанке, которую способен испытывать зрелый мужчина к юной девушке. Они не имели ничего общего. В его жилах текла кровь бесстрастного севера, в её — юга и Азии. Когда она зарабатывала на жизнь своим остроумием, он жил в роскоши и почёте. Она училась в цирке, он — в собственной библиотеке.

Из-за их несходства и таких странных отношений летописцы придумали свои причины, почему эти двое, как сказал бы Пётр Патриций, «вопреки всяким ожиданиям», оказались вместе. Прославленный Юстиниан, командующий войсками, заключил сделку с юной дочерью циркового сторожа, пообещав ей тысячи пудов золота и огромные имения, включая Дом Гормиста, за то, чтобы она помогала ему править и была скорее помощницей, а не женой. Так говорят. По меньшей мере, один историк, Прокопий Кесарийский, писал, что сам дьявол побудил Юстиниана заключить эту сделку с распутной женщиной Феодорой.

Однако Феодоре была не по плечу такая сделка. Рёв толпы на ипподроме напоминал ей об этом. Мечта Феодоры — остаться в доме подольше в роли любовницы Юстиниана. Поняв, что он боготворит её, она начала тщательно заботиться о своей внешности. Стройная двадцатипятилетняя женщина с блестящими волосами и красивыми глазами подбирала небольшие ожерелья и нежные тона в одежде. Она была создана лишь для того, чтобы ухаживать за собой, пока Юстиниан с головой уходил в свои бесконечные дела. Феодора всегда знала, где он находится, и, обладая острым умом, скоро научилась предугадывать, что он сделает. Юстиниан считал её королевой остроумия, и она старалась соответствовать этому определению.

Феодора, безусловно, уважала Юстиниана. Ни один фокусник с городских улиц не мог сделать провинции процветающими при помощи пары заклинаний. Юстиниан иногда озадачивал Феодору, проделывая подобные чудеса с лёгкостью и не задумываясь о своей выгоде, словно выполняя какую-то незначительную часть великого и важного дела. Какая тайная цель вынуждала его трудиться подобно рабу?

Воспоминание о величественном Гецеболе и особняке управителя на африканском берегу было ещё слишком сильно. Феодора хорошо помнила, что случилось с ней после Гецебола. Юстиниан восторгался тем, что любимая им женщина редко выходила за ворота их маленького сада, словно всегда ждала его возвращения. Он не понимал, что Феодора боялась показаться на улице, где её рано или поздно могли узнать.

Когда однажды вечером доложили о приходе казначея, в то время как Юстиниан при свечах изучал отчёты, куртизанка похолодела от ужаса. Знатный казначей служил инспектором и считался всеми честным и достойным человеком. Юстиниан не стал объяснять присутствие женщины в доме и даже не назвал её имени, а она от страха будто онемела. Через минуту сообразила, что мужчины обсуждают всего лишь достоинства колесниц, запряжённых четвёркой лошадей, которые Юстиниан собирался подарить победителю на ипподроме. Речь шла о каппадокийских лошадях.

Феодора решила остаться.

   — Порфирий говорил, — заметила она, — что арабские полукровки могут быстрее взять с места, чем каппадокийцы, и на поворотах держатся ближе к барьерам. Порфирий признался, что в скачках участвует только на арабских лошадях.

Оба удивлённо взглянули на её тонкий профиль, наполовину скрытый вуалью.

   — Феодора вернулась из Александрии, — объяснил Юстиниан. — Она путешествовала больше, чем вы или я, Благороднейший.

   — Превосходно. — Взгляд казначея стал задумчивым. — Могу я узнать, ваш портрет не выставлялся в Августеоне?

   — Нет, Благороднейший.

   — Мне показалось, я видел его. — Казначей кивнул Юстиниану. — Её профиль следует высечь на слоновой кости. Судьба улыбнулась тебе в лице прекраснейшей из женщин.

Юстиниан был польщён:

   — Я немедленно закажу портрет. Вы примете его в дар для своей коллекции?

   — Чтобы во мне пробудилась зависть к твоему счастью? Но если ты настаиваешь...

С этого дня Феодора уже не могла спокойно спать. Рано или поздно портрет узнают. Все её усилия окажутся тщетными: ей придётся покинуть дворец. Она злилась на тщеславие двух мужчин, которые жаждут запечатлеть её лицо, словно изображение породистой лошади. Негодование и страх вынудили Феодору обратиться к Юстиниану. Она старательно умылась, усмехаясь своему отражению в холодном, оправленном в бронзу зеркале, и выбрала момент, когда Юстиниан улыбался чему-то, склонив свою косматую голову над новой рукописью, посвящённой войнам с варварами.

   — Ты выдумываешь то, чего не существует.

Прошло немного времени, прежде чем он оторвался от захватывающих описаний.

   — Почему бы не попробовать, моё сокровище, — ответил он. В своей речи, изобилующей избитыми выражениями, он обращался к Феодоре, как бы расшифровывая её имя «дар Божий». — Большая часть сената, вероятно, согласилась бы с тобой. Но единственный способ проверить мои замыслы — осуществить их. Трибоний считает, что у нас может всё получиться с законами.

Его политические замыслы! Римские законы! Феодора чуть не разрыдалась от гнева и разочарования. Что-то в ней не выдержало. Она выкрикнула, что он обманулся в ней, — она воспитывалась в цирке и раздевалась на сцене перед толпой. Феодора умолчала о жизни с Гецеболом и о своей дочери.

Обняв её, Юстиниан улыбнулся и сказал, что ей не стоило бояться правды, ведь он сам родился на македонской ферме, где разводили овец. Он так же любит её. Однако его убеждение не успокоило Феодору. Она заставила его понять, что мечтает только об одном: они будут проводить вместе все ночи. В этом её счастье. А что касается остального, то разве позволит казначей дворца переступить священный порог актрисе?

Ответ Юстиниана изумил её. Ей понадобится сан патриции, и она его получит. А после они поженятся.

Феодора едва смогла удержаться от слёз. Снова повторится случай с портретом. Её облик изменят, чтобы народ согласился её принять. И всё это на потеху городу, который больше всего на свете обожал шутку, приправленную злословием. Новую сплетню будут переносить от Августеона до Золотых ворот: глупый Юстиниан выклянчил благородный титул для дочери сторожа медведей, чтобы жениться на ней, бывшей потаскушке в Африке и просившей милостыню у караванов в пустыне. Нельзя сказать, что моральные принципы особенно беспокоили светских женщин, в чьём роду нередко встречались сторожа цирковых животных. Но потребовать для неё государственного разрешения на брак! Войти в собор Святой Софии с девушками, которые будут держать её фату и плащ! Общество никогда не примет её как равную, а уничтожит насмешкой — самым жестоким оружием на земле.

Взяв себя в руки, она попыталась переубедить упрямого Юстиниана. Чувствуя, что скоро потеряет единственное убежище, она начала объяснять ему всю опасность шага, который он собирался предпринять. Предположим, он добьётся для неё сана патриции подкупом или своим влиянием. Но церковь всё равно не позволит ему связать себя священными узами брака с актрисой. Закон запрещает это. А если они попытаются...

   — Этот закон должен быть изменён, — прервал её Юстиниан.

   — Но ты не можешь его изменить! — Феодора почти кричала.

   — Это правда. Зато Юстин может.

Страх не оставил Феодору и тогда, когда она в сане патриции в белых шёлковых одеждах шла рядом с Юстинианом мимо застывших стражников у позолоченного портала, через переполненные залы для аудиенций в спальню старого Юстина, который даже в ночном халате выглядел величественно. Не успел тот извиниться за своё недомогание, причиняемое раной, полученной в войне с персами, как Феодора поняла, что он поможет ей.

Старик откинул со лба седые пряди волос и поклялся, что перед ним стоит сама Гипатия. От одного благосклонного взгляда Феодора растаяла перед его искренним восхищением. Император удовлетворённо отметил её прекрасные глаза, длинную изящную шею и грациозный стан. Ей легко было очаровать его, несмотря на разделяющую их разницу в полвека.

Юстиниан будничным голосом отметил, что древний закон запрещает брак певицам, танцовщицам и актрисам.

   — Ты никогда прежде не говорил об этом, Магистр, — пропел Юстин, любуясь невестой приёмного сына. — Нелепо. Эти самые женщины поддерживают боевой дух в войсках. Не по-христиански принуждать их давать жизнь незаконнорождённым детям.

Поинтересовавшись у Феодоры, знает ли она какие-нибудь новые песни, Юстин приказал приготовить ему на подпись указ, отменяющий несправедливый закон против актрис. Он просил её навещать почаще своего больного свёкра.

Феодора с радостью согласилась. Ей всё ещё было удивительно слышать слова, способные приводить в движение огромные массы народа. Она быстро поняла, что автократ бессилен изменить устои и образ мышления людей. Юстин посоветовал ей произвести благоприятное впечатление на патриарха, прежде чем приблизиться к алтарю.

Странно, но именно Юстиниан сомневался в благоприятном исходе, и именно Феодора теперь жаждала рискнуть. К его удивлению, она пала ниц перед почтенным отцом церкви, живо отвечая на его вежливые вопросы о её жизни в александрийской базилике. Когда она подняла свои прелестные глаза, моля о патриаршем благословении, оно было ей даровано.

То, чего боялась Феодора, произошло, не успела она получить благословение патриарха. Злые языки принялись усердно распространять сплетни, которые ей передавали рабы во дворце. Особенно начинали усердствовать, когда она в окружении вооружённых всадников проезжала по улицам. Слуги самозабвенно служили ей после того, как Феодора однажды в отсутствие Юстиниана поговорила с ними на жаргоне ипподрома; в отличие от императора, слуги скоро поняли, что их госпожа непримирима, и её нельзя обмануть. Поговаривали, что Феодора, собирающаяся замуж за начальника императорской охраны, — не кто иная, как бывшая артистка цирка, мечтающая стать знатной дамой. Естественно, никто не осмелился повторить это Юстиниану. Сама же Феодора знала, что подобные сплетни не могут навредить женщине — любимице императора и патриарха. Актрисы ипподрома были благодарны за новый закон, а лидеры фракции венетов вспоминали, как в своё время покровительствовали маленькой Феодоре. Уличные сплетни принесли, таким образом, больше пользы, чем вреда.

День свадьбы уже назначили, когда внезапно раздался протестующий голос. Императрица Юфимия, бывшая крестьянка, отказалась дать своё согласие. Эта немолодая женщина, уже приготовившая себе место вечного успокоения, не желала принимать в свою семью молодую блестящую актрису. Даже Юстин не мог переубедить её. Знатные женщины Августеона обратились с прошением к императрице запретить свадьбу Феодоры, и Юфимия, польщённая их доверием, оставалась непреклонной.

Пока Юстиниан бесновался от бесполезного гнева, Феодора прекрасно понимала Юфимию. Её свадьбу придётся отложить. В душе она была рада этому, так как могла остаться подольше в Доме Гормиста, который стал для неё родным. Каждая трещинка в стене, окружающей сад, была ей знакома, даже высокие олеандры вокруг пруда среди скал, посаженные слугами, стали ей родными. Она не хотела любоваться на искусственный пруд из уродливого римского камня или сверкающих изразцов.

Ни одна женщина ещё не жила в комнате Феодоры, с тех пор как Юстиниан занял дом. Он сам постоянно говорил ей об этом, но так поступил бы на его месте любой мужчина. Слуги поддерживали его, и Феодора верила им, поскольку в доме не было следов присутствия другой женщины — забытого гребня или письма. Возможно, из-за беззаветной любви к Юстиниану Феодора чувствовала себя в безопасности в его доме. Любимая и любящая, Феодора расцвела, чему способствовал постоянный бережный уход за своим телом и волосами. Впервые услышав, как посетитель назвал их дом «домом Феодоры», она засмеялась от радости.

Когда на ипподроме проходили игры и рёв толпы доносился в дом через тонкие занавески, она больше не замирала от ужаса, слыша крики: «Ника, Ника! Победа, победа!» Это всего лишь восторженные вопли толпы на скамьях, которая болела за любимых возниц.

Феодора убедила себя, что победила ипподром, когда сбежала оттуда. В её доме он уже не мог причинить ей вреда. В то же время она избегала думать о том дне, когда ей придётся войти в Священный дворец. Она не верила в удачу, зная, что за счастье нужно платить. И более того, интуиция подсказывала ей, что слишком опасно противостоять богам, невидимым и оттого ещё более ужасным. Этот страх она унаследовала от своих далёких предков на Востоке, которые преодолели голод, чуму и землетрясения. Даже римляне, одерживавшие победу за победой над армиями других народов, так и не смогли победить неумолимых богов своими укреплёнными стенами, акведуками, наполненными водой, и свинцом. Хотя Феодора надеялась, что молитвы такого святого человека, как Тимофей Александрийский, одолеют силы тьмы, она не была до конца уверена в этом. Куртизанка еле удерживала смех, представляя в Священном дворце сурового и прямого Тимофея. Поэтому она не объясняла слугам, почему приказывает им приносить камни для пруда с полей или почему тайно бросала кусочки мяса на горящую жаровню перед едой.

   — Обещай мне, — упрашивала она Юстиниана, — что я смогу приходить в этот дом и в этот сад, что бы ни случилось.

Когда Юстиниан усмехался и начинал перечислять все бесчисленные владения своего дяди и свои собственные имения и купеческую торговлю, она прерывала его, говоря, что ей ничего не нужно, кроме этого дома. На следующий день он, как бы между прочим, подарил ей подписанный вексель на дом, который она тщательно заперла в сундуке, доверяя куску пергамента не меньше, чем тому факту, что, лишившись императорских покоев в Священном дворце, теперь всегда сможет вернуться в свой маленький дом.

Только об одной своей мечте не сказала она Юстиниану: отправить гонцов на поиски её шестилетней дочери, оставшейся в Александрии. Ребёнок превратился в воспоминание, связанное с грязными улицами города. Лишённая своего ребёнка, она надеялась родить другого. Феодора знала, что простодушный Юстиниан полюбит младенца. А знатные патрицианки из Августеона слишком часто делали аборты, чтобы насмехаться над матерью с детьми.

Бывшая актриса ипподрома неустанно пыталась оградить себя от сплетен. Ей нравилось постоянно жить в своём доме, но так и было принято в Константинополе. Когда Юстиниан отсутствовал, она не разу не позволила, чтобы другой мужчина увидел её или услышал её голос. Отправляясь в лавку, торгующую шёлком, на армянский базар или в собор Святой Софии, она закрывала лицо вуалью и шла в сопровождении добродушного мажордома и дюжих вооружённых всадников, потому что Юстиниан обожал, когда она появлялась среди народа «при полном параде». Ему нравилось слышать, как люди говорили: «Вон идёт Феодора».

Однако сама Феодора осознавала, что её имя может оказаться запятнанным, если на улице она будет разговаривать с другими мужчинами. Нельзя сказать, что она боялась встретиться лицом к лицу с одним из тех, кто когда-то овладевал ею на лодках или на закрытых пирах. Всегда существовала опасность, что какой-нибудь мужчина её возраста может пробудить в Феодоре страсть. Она удивилась, когда Юстиниан, не беспокоившийся о подобных вещах, заметил, что в Древнем Риме замужние женщины ходили по улицам, не закрывая лиц, и беседовали с каждым, кто обращался к ним.

   — Разве такое поведение не считалось позорным? — спросила Феодора.

   — Нет, — уверил её Юстиниан, — у римских матрон были равные права с мужчинами.

   — А замужние женщины в те времена изменяли своим мужьям?

   — Нет. Они гордились своим целомудрием и никогда бы не позволили себе ничего подобного.

   — Тогда, наверное, им разрешали посещать игры и театры?

Юстиниан поразмыслил и ответил, что во времена раннего аскетизма ещё не было ни игр, ни представлений. Он думал, что замужние женщины могли посещать собрания на форуме, церковные церемонии и легии — набор солдат в легионы. Однако древнеримские матроны только занимались воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства. Феодоре это казалось странным, по-северному холодным. После этого она часто спрашивала своего возлюбленного, что же так изменило римских женщин. Она могла немного читать, но всё же предпочитала получать ответы от Юстиниана, который хранил в памяти целую гору всяких событий и фактов.

Однажды вечером хозяйка Дома Гормиста почувствовала физическую страсть к незнакомцу, консулу Белизарию. Впервые увидев его в саду у фонтана, Феодора подумала, что ни одна женщина не могла бы позволить себе такую красивую зелёную тунику с вышитыми орлами, золотым воротником и ярко-красный плащ. Этот белокурый человек был родом с Дуная, не старше Феодоры, и на нём был украшенный драгоценными камнями пояс. Белизарий, вероятно очень богатый, чувствовал себя как дома, прощаясь с Юстинианом перед отъездом на восточные границы.

Его спутник, смуглый низкорослый молодой сириец, едва осмеливался обратиться к этим двум великим людям, на которых он смотрел с немым восхищением. Феодора сразу же, — ведь она умела распознавать характеры незнакомцев, — поняла, что её земляк Прокопий чувствовал себя неловко рядом с прекрасным Белизарием. Её интерес к солдату стал ещё острее, когда она услышала, что он собирается воспользоваться новым законом, позволяющим жениться на актрисе. Феодора почувствовала лёгкую ревность, представив себе, как Белизарий берёт в жёны актрису, подобную ей. Она почти не обратила внимания на Прокопия, который раскланивался, прощаясь с ними.

Юстиниан сказал ей, что Прокопий, названный в честь святого с востока, был прекрасным человеком, но никчёмным юристом, однако в переговорах с хитрыми персами мог оказать неоценимую услугу Белизарию в роли советника.

   — Я представила его в Августеоне...

   — Прокопия Кесарийского? Сокровище моё, это невозможно, принимая во внимание его низкое происхождение.

   — Я тоже родом из Сирии, любимый. Но я имела в виду молодого великана, Белизария.

   — Он был в Августеоне, — ответил Юстиниан на её вопрос, и его серые глаза весело блеснули. — Половина знатных женщин дворца ходила туда, чтобы взглянуть на него.

Феодоре стало приятно, что Юстиниан так хорошо умеет разбираться в людях.

   — Но он совсем ещё юноша. Разве сможет он командовать двумя легионами? — задумчиво спросила она.

   — Не знаю, Феодора. Но эти солдаты — его товарищи по оружию, — мгновение Юстиниан колебался, и она ждала, зная, что он своим логическим умом пытается понять, почему она об этом спрашивает, — Юстин как-то сказал, что солдаты знают, когда их командир на что-то годится. Вероятно, его товарищи считают, что Белизарий справится. — Из груды бумаг он извлёк табличку и прочёл: — «Белизарий, германец. Учился в военной академии. Защищал свои земли за Дунаем от полчищ захватчиков из Гепида и Ломбардии. Верный подданный, специалист по войнам с варварами». Это хорошая характеристика для столь молодого солдата, Феодора.

Только спустя долгое время Феодора поняла, что в армии, должно быть, что-то не в порядке, если она заставляет командиров самим собирать войска. Думая о Белизарии, она прошептала:

   — Я бы хотела увидеть его с солдатами.

   — Увидишь, сокровище моё, — Юстиниан одобрительно кивнул, — завтра в третьем часу новые отряды пройдут через улицу Мезе мимо Золотого верстового камня.

И вот назавтра Феодора вместе с другими зрителями сидела в своей повозке с серебряными бортами, запряжённой парой белых мулов. Всадники Белизария разочаровали её, потому что восседали на кожаных подстилках, называемых сёдлами, и представляли собой сплошную серую массу в латах и шлемах. Лошади также были закованы в латы. Со своими маленькими щитами, короткими упругими луками и лёгкими копьями, они совсем не походили на сверкающих разноцветных стражников императорской охраны. Мечи всадников напоминали кривые германские ножи, однако их кони шли в ногу, словно вместо двадцати человек шагал один, такими плотными казались их ряды. Богатый патриций Белизарий ничем не отличался от простых солдат: за спиной он нёс сложенное походное снаряжение.

Феодора услышала, как старые слуги около неё заметили, что воины Белизария могут драться своим оружием на любом расстоянии: начиная с пятидесяти шагов и заканчивая рукопашной схваткой. Перед уходом Феодора услышала новость, что невеста Белизария старше его и последует за ним туда, где так желанно женское общество. Она больше ничего не сказала Юстиниану о Белизарии, но улучила момент и навестила Юстина. После посещения солдата-императора и описания ему новых тактик ведения войны и оружия стали известны две новости. Появился указ, позволяющий проституткам выходить замуж с разрешения церкви. И Комито, старшая сестра Феодоры, поражённая тяжёлой болезнью, стала женой друга Белизария.

В то же самое время под давлением сенаторов, ожидающих начала войны на восточных границах, больной Юстин назвал своего приёмного сына Юстиниана новым цезарем империи. Гангрена разрушала ногу старого вояки. А Юстиниан, в течение семи лет почти не покидавший города, знал об армии лишь из произведений Ливия и Вегеция «Краткая история военного искусства».Феодора не стала рассказывать цезарю о том, как ей удалось раздобыть мужа для Комито, да к тому же Юстиниан был слишком поглощён работой. Женщина мудро рассудила, что он может отнестись с меньшим уважением к Комито, известной проститутке, нежели к ней. Юстиниан, в свою очередь, не рассказал возлюбленной, что мечта о титуле цезаря вынашивалась много лет другими людьми, а не им самим. Это необходимый шаг теперь, когда Юстин стал старым и больным. И вот впервые они не поделились друг с другом своими мыслями.

В то время летописцы императорского дворца в поисках смешных или скандальных фактов на потеху своим читателям написали, что Феодора, цирковая танцовщица, и Юстиниан, македонский пастух, заключили дьявольскую сделку, чтобы добиться полной власти и разделить её между собой. Это абсолютная ложь. Никакой демон вовсе не вселялся в эту пару и не заставлял их делать то, что они сами делали. Они слишком тогда любили друг друга. Восхищенный Юстиниан верил, что его возлюбленная обладает поистине божественной мудростью, и поэтому она старалась быть образованной и остроумной. Из-за её привязанности к нему Юстиниан прилагал нечеловеческие усилия, чтобы добиться успеха. Всё остальное произошло, когда они покинули свой уютный уголок.

Выросший в бедной обстановке, Юстиниан в сане цезаря разбрасывал деньги направо и налево. Его прославляли за такую щедрость, а он жаждал демонстрировать своё богатство на празднествах и в подарках толпе. Феодора приходила в ужас, видя, как золото разлетается по сторонам, подобно конфетти, хотя пища на их столе не лучше трапезы каменщика, а сам Юстиниан носит грязный плащ мышиного цвета. Однако он не мог бы надеть сверкающий атлас и украшения, как Белизарий.

Феодора с удивлением открыла в один из их последних вечеров наедине на террасе, что неловкий и честный Юстиниан тщеславен. Он, как обычно, провёл день во дворце, а теперь, жуя корку хлеба, изучал документы, принесённые с собой. Феодора, проспавшая до полудня, не хотела ложиться, любуясь павлином, которого недавно купила: в их доме было так мало ткани, вышитой золотыми нитями, и искусственных цветов, украшенных блестящими камнями. Когда Юстиниан, не обращая на неё внимания, начал подписывать бумаги, она склонилась над его массивным плечом и наблюдала.

До её слуха долетел пронзительный крик из-за стены:

   — Лангусты и кунжутный хлеб, Благороднейший! Попробуй, и ты будешь удивлён.

Это предложение, сделанное на жаргоне уличных торговцев, рассмешило Феодору. Она понимала множество наречий улиц, в то время как Юстиниан мог говорить лишь на одной только официально принятой и неблагозвучной латыни. В ней проснулся лукавый чертёнок.

   — Нобилиссимусцезарьмагистрмилитуминпрезенталис! — шепнула она.

Юстиниан вздрогнул от неожиданности.

   — Что это? Ты шипишь, как змея.

Она хихикнула:

   — Твои титулы, цезарь.

К удивлению Феодоры, он отодвинул в сторону бумаги, и его пухлые щёки вспыхнули. Заикаясь, он ответил, что такие титулы очень почётны и не должны подвергаться насмешкам. Сенат, а не он сам, провозгласил его Юстинианом Цезарем. Поняв, что он устал, и поражаясь его безмерному тщеславию, Феодора принесла свои извинения и погладила его по шее. После этого она выскользнула из комнаты посмотреть на павлина, дремлющего на перилах террасы. Однако Юстиниан следил за ней.

   — Что тебя так привлекает на улицах, Феодора?

Ей не хотелось сердить его.

   — Просто люди, — успокаивающе произнесла она.

Последовало минутное молчание, а затем он спросил:

   — Феодора, ты когда-нибудь задумывалась над тем, кто такие эти люди?

У неё вырвалось греческое слово «демос», а он использовал тяжеловесное римское «попули». Это слово вырезают на каменных плитах, на пьедесталах гигантских статуй. Римский народ. «Народ — это римляне, и римляне — это народ» — вот что было написано на камне. Почему статуи всех императоров и полководцев в городе такие огромные? Чувствительные греки никогда не создавали статуй выше человеческого роста.

   — Мне нравится наблюдать за людьми, — осмелилась произнести Феодора.

   — Тогда скажи, кто эти люди, которых ты видишь? Кто они на самом деле?

Услышав этот вызывающий вопрос, она немедленно ответила. Продавец рыбы и семян, несущий плетёные корзины, — выходец с греческого острова, поздно вечером возвращающийся из гавани. Мальчишки, играющие с увядшими цветами жасмина, которые она выбросила на улицу, должно быть, евреи, хотя нет, скорее, армяне из Нисибиса, чьи родители торгуют эмалированными изделиями. Отец мальчишек закупает бирюзу на торговых кораблях из Эвксина. Высокий юноша, проходящий мимо с факельщиками, выбрил свой лоб, у его одежды широкие, пышные рукава, а длинные усы свисают вниз, как у гунна, но, скорее всего, это просто городской щёголь, подражающий моде, чтобы быть похожим на варвара.

Опершись о перила рядом с Феодорой, Юстиниан одобрительно кивал. Он всегда поражался способности своей возлюбленной замечать что-то интересное в уличной толпе. Его мысли повернули в новое русло.

   — Ты сама это сказала, сокровище моё. Грек с островов, двое армянских мальчишек и единственный гражданин, одетый как варвар-гунн. И всё это остатки римского народа.

Он прислонился к каменной стене, словно в изнеможении. Сенаторы говорят «народ», потому что они так привыкли. Но народа уже давно нет.

Феодора с любопытством взглянула на него:

   — Кто же тогда живёт в городе, мой господин? Привидения? Демоны? Но мне они кажутся слишком живыми.

Впервые Юстиниан не стал ничего разъяснять Феодоре, словно умудрённый опытом учитель. Его налитые кровью серые глаза впились в темноту за тускло светящими лампами. Шесть тысяч беженцев населяли этот город за тройными стенами Феодосия, беженцев, которые искали защиты, богатства, родственников, удовольствия или просто хлеба, рыбы и вина. И ни один из них не задумывался о правительстве, стремясь лишь избежать уплаты налогов. Из оставшихся жителей города, возможно, лишь половина ощущала личную ответственность за сохранение империи. Другие просто накапливали богатства, стремились к власти или выполняли свои обязанности.

Феодора молча подумала, что Юстиниан был одним из той половины, не считая ещё казначея и трёх других высокопоставленных лиц. Или Юстиниан имел в виду только тех троих? До того момента она думала, что правительство заботится обо всех людях так же неизменно, как неизменны звёзды над ипподромом. Но с другой стороны, как мог править такой слабый и немощный старик, как Юстин? Нет, правительство правит по закону.

   — Нет, — покачал головой Юстиниан, — не по закону, а по традиции. Создано так много законов, что знающий человек всегда найдёт один, подходящий именно ему. А затем он наймёт ораторов и подкупит судей. — Глаза Юстиниана блеснули от изумления. — Как ты думаешь, Феодора, сколько человек из этих шести тысяч не спят по ночам, придумывая, как бы избежать закона?

Увидев, что любимый успокоился, Феодора рассмеялась.

   — Ты прав, Юстиниан. Тот армянский купец хвастает, что сумел избежать уплаты налогов за ввоз товара, потому что притворился, что сам производит эмаль. Поэтому и продаёт свой товар дешевле.

Юстиниан подумал о другом, и его голос снова напрягся:

   — Во что сейчас верят эти люди?

Вспомнив про церковный двор, где она лежала в грязи, Феодора ответила, что многие верят в святых отцов, таких, как Тимофей Александрийский.

   — Да, люди ищут себе лидеров. Они не верят в свои собственные силы и хотят, чтобы кто-нибудь позаботился о них. Ты слышала, как толпа у Святой Софии вопила, требуя нового патриарха? Разве они верят в церковные догмы? Или они ищут сановника, который раздавал бы им привилегии и деньги? Разве деньги для них не мерило всех ценностей?

Люди не верили печатному слову. Они хотели веселиться и забыть о своих бедах. Ведь это так свойственно человеку. Так про себя решила Феодора.

Но Юстиниан не соглашался. Он снова с головой ушёл в свои книги и сказал ей, что во времена римского величия, до появления империи, два избранных консула исправно правили, потому что люди подчинялись нескольким законам и верили в римское государство.

Феодора быстро припомнила старую поговорку о том, что древние римляне завоёвывали мир, потому что верили в свою силу. Они, должно быть, были очень тщеславны.

   — Но теперь это в прошлом, — прошептала она, — сейчас всё по-другому.

Внезапно, словно пытаясь избавиться от мучающей его боли, Юстиниан громко вскрикнул:

   — Рима больше нет. Империя существует только на бумаге. Этот город, окружённый стенами, — не место обитания людей, а одинокий остров, лежащий в море мрака, невежества и дикости. К этому острову спешат толпы людей, чтобы укрыться там, награбить побольше, слушать крикливые речи и притворяться, что за стенами империи им ничто не угрожает. Они воображают, что такая жизнь будет длиться вечно. Они пируют и играют с государственными идеями, как с игрушками, чтобы не думать о грозящем потопе, который уничтожит их остров.

Феодоре показалось, что Юстиниана гложет какой-то демон противоречия. Она никогда прежде не видела, чтобы он испытывал мучительные сомнения. Взяв его за руку, она улыбнулась и спросила, что он собирается делать для предотвращения опасности.

   — Что же можно сделать? — пробормотал он. — Анастасий построил остров, окружённый длинной стеной, Юстин выставил солдат против врагов. Но они просто плыли по течению. — Опустив голову, он прошептал: «Не знаю, что делать».

Феодора пришла в ужас, словно застала его в слезах. Юстиниан казался таким уверенным в своём бесконечном труде, что она принимала эту уверенность как должное. Её возмущение вырвалось наружу:

   — Никогда не произноси этого вслух!

Феодора не знала, отчего так рассердилась на него. Но на какой-то миг он показался ей меньше и ниже ростом. Ни Юстин, ни бесстрастный Белизарий никогда не признались бы в своей слабости. Может, её любимый — трус?

Император развёл руками:

   — Это правда, Феодора. Почему я должен скрываться от тебя?

Она не знала, что ответить. Ей было ясно, что лидер не должен показывать своей слабости. Если Юстиниан, который за двадцать пять лет ничего не сделал, а лишь изучал искусство править, не верит в свои силы, на что ему тогда рассчитывать? Словно в насмешку, она вспомнила старую поговорку: «Римляне завоёвывали, потому что верили в свои силы». Но Юстиниан всего лишь македонский крестьянин.

Феодора уже успокоилась.

   — Мой господин взял на себя обязанности других. — Она старалась избежать титулов и ласкательных имён. — Теперь он устал. Может, ему стоит передать другим обязанности, а самому исполнять только ту работу, которую надлежит исполнять Юстиниану? — Она нежно прижалась к его руке. — Конечно, мы всегда должны быть правдивы друг с другом. А теперь я скажу то, что так долго с гордостью берегла в своём сердце. Ты лучше величественного Анастасия, лучше старого Юстина. Только один Юстиниан может полностью посвятить себя империи.

Тяжело вздохнув, он поглядел на мерцание дальних факелов. Немного подождав, она спустилась в сад поглядеть на павлина. Птице было непривычно в доме, и в тот миг она почувствовала то же самое. Дом перестал быть для неё убежищем.

Далее вмешалась судьба.

Страх Юстиниана преувеличивал опасности, таящиеся у трона, которые пугали тем, что их нельзя обнаружить. Хотя он был достойным и практичным кандидатом фракции венетов и самой церкви, но он слишком отчётливо помнил внезапный бунт после смерти Анастасия. Уверенность в том, что именно его возведут на трон после кончины больного дядюшки, отсутствовала.

Юстиниан обладал качествами правителя, но не умел собирать на улицах своих последователей, а потому не мог надеяться силой захватить власть. Что касается других прав, то он был единственным наследником Юстина, правда, всего лишь приёмным сыном, имеющим прекрасное образование, дающее ему возможность стать полновластным монархом. Однако задолго до Юстина все властители были либо военными лидерами, либо безвредными бюрократами. Юстин же, простой старый солдат, пользовался успехом из-за своего воинского прошлого. Но Юстиниан никак не мог завоевать популярность у непредсказуемой толпы. Он даже не мог произнести предвыборную речь.

Более того, у него была Феодора, его любовница из цирка. Ему ничего не стоило завоевать расположение знатных патрицианок, выкинув её на улицу и женившись на одной из них. А этого Юстиниан никогда бы не сделал. В свою очередь, женщины Августеона, лично против Юстиниана ничего не имевшие, уязвляли Феодору одной-единственной фразой. Вот как она звучит.

   — Истории известны императрицы, которые становились распутными женщинами, но где это видано, чтобы распутная женщина стала императрицей?

То же самое чувствовала Юфимия. Эти женщины приняли её, старую крестьянку, но не хотели склонять свои благородные головы перед молодой, прекрасной и самоуверенной актрисой.

И вот, будто по велению судьбы, Юфимия скончалась в своей постели из алого шелка. Юстиниан тихо обвенчался с Феодорой даже без присутствия патриарха.

Став супругом Феодоры и подгоняемый народным подъёмом из-за положительных военных вестей из Персии, Юстиниан был на седьмом небе от счастья. Он возобновил старую римскую традицию и потребовал объявить себя соправителем.

Пожилые и богатые сенаторы одобрили его поведение, желая закрепить своё положение. Патриарх понял, что это укрепит веру и предотвратит беспорядки в городе. Беспомощный, прикованный к постели Юстин, умирающий от гангрены, немедленно дал своё согласие.

Всё произошло на Пасху, быстро, чтобы не вызвать беспокойства на ипподроме и народных волнений. Официальный глашатай созвал знатных патрициев и глав сената в пустой зал дельфийского дворца, где убили Виталиана. Там на голову Юстиниана водрузили диадему, облачили его в пурпурную мантию, алые сапоги и вручили ему символ власти — скипетр. Патриарх сам выполнил эту церемонию, потому что Юстин уже не мог подняться с постели, а народ не должен видеть немощи самодержца.

Не успели короновать Юстиниана, как по традиции пришла очередь его спутницы. Притихшая Феодора встала на колени перед ним, а на её голову, шею, плечи и талию водрузили изысканные блистающие символы империи. Не было речей и официальной церемонии инаугурации соправителей перед взорами верующих святой Софии.

В конце лета Юстин отошёл в мир иной. И у ворот Священного дворца раздались крики:

   — Правь, Юстиниан! Правь, Феодора!

Был первый день августа 527 года.

Воцарение нового императора вызвало всеобщее одобрение. Восточные священники вспоминали набожную прелестную женщину, которая молилась у их алтарей, и надеялись на неё; западные священники были уверены, что новый император укрепит их церковь; опытные сенаторы полагали, что он увеличит их процветание. С другой стороны, народ надеялся, что новый правитель положит конец тирании и отменит пошлины.

В первое воскресенье, в час, когда зажигают свечи, Юстиниан в императорской мантии занял своё место на резном троне из слоновой кости у алтаря Святой Софии и услышал, как молящиеся произносят его имя. Напротив' него сидела Феодора и слышала рёв толпы, павшей перед ней, облачённой в великолепные одежды, ниц, а в свете свечей её изящная фигура и блестящие украшения, казалось, мерцали.

   — Юстиниан, ты победишь! Святейший Август, Господь поможет тебе! Да здравствует наш Август! Да здравствует наша божественная Августа!

При этих криках Феодора задрожала от волнения. Они опьянили её больше вина и пышного убранства дворца. Никогда ещё актриса с ипподрома не слышала такой овации.

На Юстиниана очень благотворно повлияло превращение из соправителя в единоличного самодержца. Ему не приходилось самому ломать голову над изданием законов: он всего лишь высказывал вслух свои мысли, а другие люди выполняли работу за него. При Юстине он долго был кем-то вроде подмастерья при старом мастере, поэтому знал весь механизм управления империей.

За период своей учёбы во дворце он обдумал то, что ему следует сделать, став императором, то, что ещё не приходило в голову ни царедворцам, ни самому Юстину. Только придя к власти, Юстиниан мог надеяться осуществить свои планы.

Первые месяцы во дворце пролетели как во сне. Сорокапятилетний Саббатий, находясь в самом расцвете сил, взял в жёны великолепную Феодору. Опасных врагов у него пока ещё не было. При поддержке могущественной фракции венетов, с полной казной, Юстиниан должен лишь играть роль удачливого властителя, чтобы первые месяцы правления перешли в годы роскошного безликого присутствия на троне. Он мог бы удовлетвориться этой ролью, если бы не его особенное воображение, подкреплённое упорством крестьянина и тщеславием самоучки.

Повседневная жизнь императора, следуя многолетней традиции, укладывалась в привычные рамки. Привыкший мало спать, Юстиниан вставал до рассвета и немного читал при свете лампы у изголовья, ожидая начала обыденного дворцового ритуала. Он обнаружил, что намного проще придерживаться традиций, чем пытаться их изменить. Восходящее солнце освещало блестящие мраморные стены, и голубой мозаичный потолок мерцал так же нежно, как предзакатное небо, изображённое на нём. Когда в водяных часах падал медный шар, обозначая первый час наступившего дня, по современному способу отсчёта — седьмой, во внешних коридорах дворца раздавались гулкие шаги Великого ключника. Его многочисленные ключи громко позвякивали, когда он отпирал двери зала советов и Августеона.

Увидев, что император уже проснулся, молодые патриции, прислуживающие ему, приносили воду в серебряном тазу, раскладывали фрукты, финики и ячменные лепёшки, ждали с туникой и алым поясом наготове. После завтрака императора облачали в тёмно-пурпурный плащ, который было дозволено носить лишь цезарю империи, на правом боку красовалась косая полоса, вышитая золотой нитью, изображающая символы власти, на правом плече — драгоценная пряжка с крестом и державой. Голову Юстиниана украшала диадема из бесценных камней с четырьмя свисающими несравненными жемчужинами. Одевая императора, силентиарии сообщали ему о том, что произошло рано утром, какие послания доставили ему конные гонцы, на чьих шлемах красовались перья — символ службы императору — и которые в пути служили одновременно и шпионами.

В конце первого часа Великий ключник стучался в дверь. Сделав шаг из своей спальни (во дворце её называли Священной комнатой), Саббатий переставал быть простым смертным и превращался в автократа. Остановившись помолиться перед иконами, он затем вёл всю кавалькаду силентиариев, стражей и евнухов в огромный приёмный покой, к маленькому великолепному трону за занавесом. По знаку Юстиниана Великий казначей отдёргивал занавес, словно вуаль. Внутри, в небольшой комнате ожидали патриции, министры, просители и все те, кого правитель вызвал во дворец. День начинался, когда дворецкий сообщал, что в огромном хозяйстве всё в полном порядке. Просители целовали край пурпурного плаща Юстиниана в знак приветствия господину, избранному самим Богом, прежде чем излагать ему свои дела.

Юстиниан не мог избежать этого раздвоения личности. Традиция делала его воплощением силы и священной власти. Его решение было окончательно, потому что он представлял волю Господа на земле. Если бы он захотел, то мог бы стать могущественнее патриарха церкви. Но ему приходилось подчиняться устоям, чтобы стать человеком, чьи решения священны и не нуждаются в оспаривании. Это был двойной капкан. Намного безопаснее следовать общепринятым нормам поведения, подписывать алыми чернилами документы, положенные перед тобой, и предоставлять патриарху разрешение спорных вопросов, ведь именно он лучше любого другого ведает делами государства и провозглашает волю Божью.

Но даже следуя этим правилам, Юстиниан всё равно оставался бы самым занятым правителем государства. Он разрешал, порицал или одобрял, начиная с молитвы отшельника в ливийской пустыне и заканчивая жалобой сироты на сборщика налогов, если тот требовал поместье умершего приёмного отца.

В любое время между десятью часами утра и полуднем Великий ключник мог зайти в приёмный покой, позвякивая ключами, возвещая тем самым, что утренняя аудиенция подходит к концу. За полуденным столом Юстиниан впервые за день встречался с Феодорой. К двум часам он должен был вернуться в приёмный покой или зал советов, где собирались все его главные министры, так сказать, кабинет, — префект преторианцев, логофет экономистов, главы управлений внутренних дел и армейские начальники, а часто и сам патриарх. Традиция предписывала чиновникам брать на себя рутинную работу, чтобы не обременять императора. Традиция же, требовавшая от правителя чтения, подписания, выслушивания, распределения обязанностей и одобрения, а не порицания, отлично соответствовала характеру и способностям Юстиниана. Императору приходилось всё время проводить во дворце, там, где Петру Саббатию большие всего нравилось быть.

Что касается общения с народом, то та же традиция удерживала монарха от толпы: лишь в охраняемой императорской ложе на ипподроме или в праздничные дни мог он присоединиться к всеобщему ликованию и проехать на белом коне в сопровождении охраны по улицам, чисто вымытым и усыпанным цветами, или ночью, проезжая мимо кварталов, где во всех окнах горели масляные лампы. С другой стороны, в тяжёлые времена император также оставался отстранённым, когда ехал без диадемы и в тёмных одеяниях за патриархом, восседающим на белом муле, будто желая выразить своё горе по поводу всеобщих бедствий и возложить обряд спасения на представителя церкви.

Всё это мог сделать и Юстиниан, так же как делали Анастасий и Юстин, если бы не его безудержное воображение. Понимая, что сам находится в безопасности, он серьёзно сомневался в безопасности всей империи. Ему казалось, что Рим слабеет и умирает. Его великолепие не ослепляло крестьянского сына. Юстиниан смотрел на Рим, как на старика, жизнь которого поддерживается усилиями врачей.

Императору никогда не приходило в голову, что дело этого «старика» может быть продолжено кем-нибудь ещё. Он считал, что только величественный Рим способен править народами. Он долго размышлял, как же вернуть былое величие империи. В своих размышлениях Юстиниан находился под влиянием слов провидца и надписи, выбитой на статуе.

За три или более поколения до Юстиниана, когда племена вандалов подходили к Гиппону, учёный Августин, епископ Гиппона, как раз завершил книгу, над которой трудился, несмотря на тяжёлые времена. Он назвал её «Божий град». Августин умер прежде, чем вандалы захватили и разграбили город.

Юстиниан внимательно прочитал эту книгу. Божественно мудрый Августин понимал, что Римская империя разваливается и может прекратить своё существование. А Юстиниан, который теперь носил императорский пурпур, боялся той же судьбы для Константинополя. О великих римлянах времён праведного Катона и безжалостного Гая Юлия Цезаря Августин писал: «...горя на первых порах любовью к свободе, а затем пылая страстью к возвышению и славе, они достигли величайших вершин. Добившись свободы, они стали искать славы».

И это правда. Одно вело к другому. Ранний Рим стал военным диктатором, стремящимся к власти, а ещё позже – империей, правящей завоёванными народами. Казалось, Рим меняется, подобно хамелеону, но всегда стремится вернуться на круги своя. Август желал разделить власть с сенатом, однако безумный Нерон уничтожил этот орган власти. Затем сменилась ещё пара императоров. После этого Константин Великий признал, что должен делить власть с христианской церковью. Он сделал это признание лишь потому, что многие из его подданных перешли в новую веру, завещанную Спасителем. От модели «император—сенат» верховная власть перешла к модели «император—церковь». Какую форму она примет далее?

«Тот, кто дал власть Марию, дал её и Гаю Цезарю; тот, кто дал её Августу, тот наделил ею и Нерона, — так писал Августин. — Тот, кто дал власть христианину Константину, дал её и вероотступнику Юлиану, чьим одарённым умом овладело нечестивое любопытство».

Книга Августина вселяла надежду на то, что, когда стены земного Рима падут, спасшиеся найдут пристанище в невидимом граде спасения. Другими словами, граждане Александрии могут спастись в святых пустынях, о которых рассказывала Феодора.

И всё же население империи не выказывало ни малейшего желания бежать. Напротив, толпы людей вливались в Константинополь, чтобы узреть своего нового императора. Они не представляли мира без римского правления. Они верили, что Рим будет всегда, процветающий город под покровительством Господа.

Когда Юстиниан выезжал в императорской повозке, запряжённой белыми мулами, на главную улицу Мезе, то всякий раз его взору представал форум великого Константина. И всякий раз он смотрел на величественную статую основателя города, водружённую на тяжеловесную колонну из порфирита. Юстиниан наизусть знал надпись, которую Константин повелел высечь у основания статуи: «Христос, владыка и повелитель мира, Тебе я вручил этот смиренный город и этот скипетр и славу Рима. Правь и охрани нас от всяких бед». Константин верил, что Константинополь станет новой метрополией Рима. Но во времена его основателя город, вероятно, был более смиренным, а империя более могущественной. И всё равно долг Юстиниана, так же как и Константина, — хранить город от бед.

Чтобы встретиться с Феодорой за лёгкой дневной трапезой, Юстиниану нужно пройти на женскую половину дворца Дафны. Традиция требовала, чтобы у императрицы была собственная свита и прислужники. Юстиниан сам с ревнивой гордостью отбирал для неё всех слуг, начиная с казначея и заканчивая ключником. Феодора соглашалась с его выбором, казалось обрадованная заботой Юстиниана.

По привычке, а император скоро привык ко всему, что делал, он проходил по небольшому холму, поросшему деревьями, к охраняемым воротам дворца Дафны. И по привычке же он глядел на каменную башню маяка. Это был конечный пункт солнечных сообщений, где специальные сигнальщики следили за вспышками, расшифровывая сообщения, посылаемые с помощью зеркал с дальних границ. Эти вспышки предупреждали о набегах врагов или катастрофах.

Вскоре с неблагополучной восточной границы пришла весть о нежданной победе. По этому поводу взволнованный советник Прокопий написал: «За один день римляне одолели персов — давно не виданная победа».

Вероятно, этому способствовал покойный Юстин. Он приказал двум молодым воинам, мужу Комито и Белизарию, захватить Дарас, новую пограничную крепость. Они так и сделали с мужеством молодых, сообщив персидской армии о своём вторжении. При помощи тактики, доселе не описанной ещё ни в одной книге, Белизарий держал персов в кольце, в то время как из укрытия появилась целая армия гуннов, напавшая на врага.

Прочитав детальное сообщение о битве, Юстиниан покачал головой. Было ясно, что победу одержали наёмники-гунны, остатки могущественной армии Аттилы, а не римляне. Однако окрылённый небывалым успехом, он совершил невиданный поступок: назначил Белизария единым командующим вооружёнными силами на Востоке, минуя более опытных военачальников. Возможно, что если Белизарий выиграл эту битву, то выиграет и всю войну. Что и произошло в действительности. Новости с Востока показались Юстиниану добрым предзнаменованием своего собственного триумфа. Армии могли пополниться новыми силами.

В своём воображении он рисовал картину возрождения империи. Юстиниану казалось, что можно остановить распад государства: перестроить и сделать ещё более прочными мощные крепостные стены Феодосия Великого, устроить пограничные армии по новому образцу, изменить законы, чтобы восстановить порядок, потратить на вооружение деньги, которые сейчас тратятся на забавы богачей и зрелища для толпы. И более того, можно построить огромный флот, чтобы завладеть морскими путями, если суша занята врагом.

Таким образом, власть распределялась из столицы в провинции, а уже оттуда возвращалась бы вновь на благо города, как в былые дни величия. Юстиниану не приходило в голову, что народ восстанет против таких непомерных расходов и небывалой деятельности, даже если и надеется на возрождение римской славы, по крайней мере для своего поколения.

Летописцы Священного дворца сообщали, что новый автократ не был ни чиновником, ни военным диктатором, однако имел две особенности: во-первых, редко покидая дворец, он почти не отваживался выйти за пределы позолоченного бронзового портала, где вывешивались сообщения о происходящих событиях, во-вторых, Юстиниану была неведома усталость.

Его первая попытка изменить город не вызвала особого шума. Он просто захотел создать новый свод законов. Феодосий поступил так же, но с тем результатом, что его законники всё ещё трудились над древними рукописями гражданского права, указами и вердиктами. Потребовалась бы смена многих поколений, заметили законники, чтобы из такого множества текстов создать упорядоченный свод законов. Естественно, законники хотели, чтобы такая праздная жизнь продолжалась вечно, а доходы их были велики, поскольку только они одни могли разрешить противоречия между древними законами и новыми указами.

Однако Юстиниан выработал свой метод обращения с письменными уложениями. Он послал за одним из таких экспертов, Трибонием, чудаковатым скрягой, и объяснил ему, что хочет сохранить только минимум древних законов, подходящих для современных нужд. Юстиниан хотел создать единый свод законов, который может быть использован во всей империи. Поскольку Трибоний своей деятельностью уже заработал целое состояние, то, несомненно, сумеет создать упорядоченную систему из хаоса римских законов. Кроме того, он сам предлагал Юстиниану свои услуги.

Эксперт тут же указал на существующую опасность. Сейчас судьи и префекты привыкли принимать свои собственные решения, а если будет создан единый закон, подобный суровому бесстрастному судье, то какая же власть останется чиновникам и как они смогут принимать решения по таким важным вопросам, как, например, права собственности? За них будет решать неумолимый Закон. Перед его лицом самаритянин, выращивающий оливы, будет равен самому благородному Трибонию!

Но именно этого и хотел Юстиниан. Он спросил, за какое время можно создать свод и сколько он займёт томов. Уязвлённый Трибоний ответил: «Пять лет и двадцать томов, если Юстиниан верит в чудеса». Император возразил: «Три года и двенадцать томов, причём благородный Трибоний сам может выбирать себе помощников». Если тот справится, Юстиниан обещает дать ему чин патриция.

Получив такой вызов, Трибоний взялся за дело со всей своей неуёмной энергией.

Очевидно, Юстиниан надеялся создать своё вымышленное государство, прибегнув к помощи своих соратников. Дворцовые сплетники передавали из уст в уста изречение Трибония: «Он хочет создать упорядоченность из хаоса». Общество Константинополя снисходительно усмехалось, припоминая, что все новые императоры хотели поначалу что-либо изменить.

Чиновники из военного министерства требовали тем не менее отзыва Белизария с поста. Юный командующий восточным фронтом проиграл вторую битву с персами и спас армию лишь благодаря тому, что сумел вброд добраться до островов на Евфрате. На карте Юстиниан увидел, что и острова, и сам Евфрат находятся на персидской территории, так что даже если Белизарий и проиграл битву, то, по крайней мере, защитил границу. Поэтому, несмотря на протесты старейших главнокомандующих, Белизарий остался на посту.

У Юстиниана было настоящее чутье на советников. Он назначил Иоанна из Каппадокии главным логофетом, или экономистом. Этот владыка финансов с моралью булгарского быка мог выжать из сборщиков налогов, которые привыкли удерживать часть богатства, проходящего через их руки, почти все деньги в пользу казны. В ночь своего назначения на пост грубый каппадокиец промчался на колеснице по многолюдной Мезе и распахнул двери всех таверн для жаждущих юнцов и девиц.

Будучи настоящим пройдохой, рослый Иоанн стремился завоевать расположение толпы. Он говаривал, что этим людям больше по душе пороки, чем добродетель. Иоанн всегда говорил, что думал, даже новому императору. Как и Юстиниан, Иоанн был крестьянином-самоучкой. Они понимали друг друга, и их связывали крепкие узы. Что бы ни придумал Юстиниан, каппадокиец мог выполнить всё, если это касалось денежных вопросов, как и большинство дел в этом мире. Но на этом сходство императора и логофета заканчивалось. Обладающий скромными потребностями Юстиниан был предан богатой фракции венетов, жадный же и властолюбивый Иоанн завидовал богачам, которых мальчишкой тщетно пытался обворовать, и принадлежал к радикальной фракции прасинов. Более того, он ненавидел вмешательство в свои дела и поэтому не одобрял напряжённого труда Трибония по созданию законов, которые ограничивали бы поборы Иоанна. По его мнению, Трибоний был богатым сквалыгой и ловкачом.

   — Богохульство, игра в кости и похищение девушек для театральных притонов — вполне естественные пороки, Трижды августейший, — спорил Иоанн. — Стоит ли лишать народ развлечений?

   — У этих развлечений есть последствия, логофет.

   — Последствия для людей, победоносный? Разве это не их проблемы?

   — Всё сказывается на жизни нашего общества. Благородный логофет, даже город может погибнуть из-за непристойного поведения горстки людей.

   — Как Содом и Гоморра?

Иоанн из Каппадокии не мог понять рассуждений своего господина. Доктрина божественного гнева существовала с давних пор: пожар, чума или землетрясение могли случиться в городе, заражённом грехом. Если это правда, то Константинополь уже давно был бы уничтожен, а не процветал бы более двух веков. Иоанн припомнил, что официально Юстиниан являлся защитником традиционной веры, и переменил тон.

   — Как говорит августейший, закон должен наказывать любой порок. Но как же могущественный автократ создаст такой закон?

Юстиниан с непониманием воззрился на него, а Иоанн, которого невозможно было смутить, рассказал, как накануне вечером группа охотящихся за развлечениями меченосцев из фракции венетов, прогуливаясь на лодке в гавани, приметила привлекательную женщину, молодую жену гребца. Они втащили её в свою лодку. К несчастью, женщина прыгнула в воду и утонула. Что предусматривает закон за вынужденное самоубийство?

   — Повесить юнцов! — отрезал Юстиниан.

   — Само собой, достославный государь! Но как это обосновать?

Новый экономист подавил улыбку, подумав о том, как элитная фракция венетов отреагирует на узаконенное убийство молодых преступников, но, когда он вспомнил о своих собственных выходках, ему стало вовсе не смешно.

   — Но они же не убивали девчонку! Кто их повесит?

   — Префект города.

Иоанн Каппадокийский рассказывал своим собутыльникам за игрой в кости, что у нового императора идеи Платона. Должно быть, он ночью при свете масляной лампы читал платоновскую «Республику», в которой описывалось идеальное общество, где невозможно нормально существовать человеку. Однако Иоанн предчувствовал общественное раздражение, поскольку налоги не стали меньше. Он решил, что народное возмущение перекинется на новые законы, которые останутся лишь на бумаге.

Тогда никто и не подозревал, хотя глашатаи и сообщали нечто подобное, что на Юстиниана большое влияние оказывает Феодора. Дочь сторожа животных Акация как-то очень тихо окружила себя сторонниками во дворце. Доверия не оказали ей просто так, она его завоевала.

Традиция обязывала Феодору вести жизнь Августы Римской империи. С той минуты, когда Великий ключник шумно прошагал по внешним коридорам дворца, а тихие патрицианки склонились перед её ложем в белоснежных, вышитых пурпуром и золотом пеплумах, и до последнего мига, когда силентиарии Феодоры прошли по залам, запирая двери на ночь, действия императрицы были подчинены дворцовому этикету.

Она разделяла лёгкую дневную трапезу Юстиниана и никогда не видела его до самого вечера. В сопровождении дворцовых евнухов Феодора утром шла в зал с бассейном, а благородные патрицианки несли следом соли, втирания и благовония; когда перед ней склонялся благородный казначей, она знала, что советники хотят что-то обсудить в зале для аудиенций. С очевидной радостью она подчинялась этому этикету, в то же время изучая людей, которые ей прислуживали, в чём Феодоре очень помогало знание множества диалектов.

Вскоре Феодора поняла, что, хотя она одевалась и двигалась как царственная коронованная особа, от неё ожидали большего. Обязанности императрицы были не меньшими, чем у самого могущественного монарха. Задолго до Феодоры женщины занимались государственными делами лишь по принуждению. Ливию сотрясали чудовищные гражданские войны ранней августианской эпохи, после того как египтянка Клеопатра, шестая из династии, взошла на трон на гребне кровавой междоусобицы. На востоке христианство наложило на женщин отпечаток величия, а в Древней Византии они разделяли обязанности мужчин во дворце. Византийские женщины были слишком хитры, чтобы оказаться, подобно древнеримским матронам и девственницам, прикованными к домашним делам и воспитанию детей.

Феодора, которая редко заглядывала в книги, узнала об этом от величественной и высокородной хозяйки женской половины дворца, которая носила тёмный, почти что императорский пурпур. Феодора много узнала и от изящного евнуха Нарсеса из Священной комнаты, который питал своё самолюбие, прислуживая женщинам. Величие Нарсеса было невыносимо: в своих мечтах он видел себя командующим всеми военачальниками. Феодора решила, что он будет полезным союзником, но не другом.

От Нарсеса и пожилых прислужниц у бассейна Феодора слышала рассказы о призраках — тенях былой красоты и горестей в тёмных переходах Священного дворца. Все эти призраки когда-то были живыми патрицианками: отважная Пульхерия, пытавшаяся править за волевого Феодосия; Ариадна, посещавшая ипподром, чтобы вызвать благоволение толпы; но более всего афинянка, прекрасная язычница, выбранная за прелестные глаза и несравненную фигуру и закончившая свои дни в изгнании в Иерусалиме. Рабы, прислуживающие у бассейна, сходились во мнении, что афинянка имела любовников, о которых никто ничего не знал, но она погубила себя, поддавшись соблазну.

Когда Феодора ощущала прикосновение проворных рук, возлагающих ей на голову диадему, украшенную россыпью драгоценных камней и жемчугов, которые гроздьями свисали на уши, она физически чувствовала присутствие этих призраков и осторожно предпринимала попытки стать такой же изящной, как и афинянка. Из-за присущей ей слабости она поздно вставала; ей не нравилась бледность щёк и плотно сжатый рот, и поэтому она заставляла служанок румянить кожу, смягчая краску пудрой; она не могла выносить долгие часы работы, которых так пунктуально придерживалась Пульхерия, и редко встречалась со своими советниками. Феодоре больше нравилось лежать под занавесом на крыше дворца Дафны, ожидая Юстиниана. Там, глядя на ипподром, она благосклонно приветствовала просителей, словно позволяя побеспокоить себя.

В отличие от Юстиниана, в начале своего правления она не ощущала полной безопасности. Патрицианки, возражавшие против её брака, неохотно воздавали ей подобающие почести. При первой же оплошности Феодоры эти женщины сплотились бы против неё. Вначале она не доверяла никому, а затем доверяла только тем женщинам, которые поверяли ей свои горести. После того как Феодора помогла им золотом или своей властью, ей казалось, что они не предадут её. Однако она слишком хорошо осознавала, что появление нового лидера, особенно из военных кругов, или прихоть толпы могут изгнать её из дворца обратно в Дом Феодоры. Наряду с чиновниками дворца, всю жизнь игравшими роль, словно в театре, она показала себя более изощрённой и талантливой актрисой.

Подсознательно Феодора полюбила роскошь своих новых комнат. Поскольку Юстиниан редко покидал дворец, она следовала его примеру и совсем не выходила. Она обожала чуть тронутые морозцем гранаты и сирийские финики, которые на золотых блюдах подавали к столу слуги. А когда Феодора слышала знакомый шёпот: «Славная императрица — радость мира», её тело радостно трепетало, словно в объятиях любовника.

Феодора побывала в пустой пурпурной комнате в южном саду, поросшем кипарисами. Детей она всё ещё не имела.

Когда Юстиниан кратко набросал новый указ, касающийся брака, чтобы Трибоний внёс его в законы, Феодора сидела рядом с ним и даже не улыбнулась, когда он написал, что женщин следует защищать от «слабости, присущей их полу». Такое начало не значило ничего по сравнению с тем, что было написано далее: женщины с позорным прошлым после свадьбы «становятся свободными женщинами, никак не отличающимися от тех, чья прошлая жизнь была безупречной». Равные права получают также их дети и наследники. Феодора убедила мужа написать этот указ, что он с видимым удовольствием исполнил. Хотя она внимательно наблюдала за ним, когда они обсуждали все детали, но он, казалось, совсем не удивился, чему жизнь научила Феодору. Он, естественно, не забыл, что она развлекала мужчин на сцене. Узнал ли он её лучше? Юстиниан никогда не говорил об этом.

Скоро Феодора поняла, что голова Юстиниана занята только законами. Он измерял всё с точки зрения законности или незаконности. Он не думал, подобно Феодоре, о желательности происходящего. И более того, Юстиниан выносил свой вердикт с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. Ведь это говорил сам цезарь!

Почти тотчас же дочь сторожа цирковых животных приняла твёрдое решение, что никогда не будет ни о чём умолять своего повелителя или беспокоить его своими делами. Если её супруг теперь считает себя облечённым властью цезаря, то и она будет обращаться только к нему, ссылаясь на законы или Божью волю. Но это решение было Феодоре не по душе.

Порой все торжественные церемонии, сопровождающие нового цезаря, выглядели глупо. Спальня, которую Феодора делила с Юстинианом, уже не называлась Священной комнатой, она служила для того, чтобы в ней супруги предавались любви. Выйдя из этих священных апартаментов, Феодора оказывалась как бы сама по себе. Даже в церкви Августа сидела отдельно на балконе со своей свитой. Феодора чаще видела хозяйку женской половины дворца, чем Юстиниана, и иногда боялась этой величественной пожилой женщины, которая убирала её комнаты, переставляя мебель и располагая цветы в хрустальных вазах не потому, что того хотела новая императрица, а потому, что этого требовала традиция. Под взглядом хозяйки стройная молодая Августа не могла поспешно пройти по комнате, она должна была шагать медленно, будто волоча тяжёлый груз. В такие минуты ей просто хотелось встать на голову. Однако пришёл день, когда Феодора уже не чувствовала страха перед хозяйкой. Это произошло из-за запретного вина. Поскольку Юстиниан не прикасался к вину, оно никогда не появлялось на столе в её маленькой гостиной. Длительное время обходясь без вина, Феодора просила слуг сманивать фиги в сладком вине с Кипра и подавать ей виноград, сбрызнутый вином и крепким мёдом. После этого, к её удивлению, простая вода в бокале волшебным образом превратилась в слабое кипрское вино. Отпив из бокала, Феодора с любопытством поглядела на бесстрастные, как всегда, лица слуг. За стулом императрицы стояла хозяйка, будто желая убедиться, что еда подана отменно. Феодора немедленно вскочила и обняла пожилую женщину.

   — Какой чудесный дар, — прошептала она.

Хозяйка вспыхнула и улыбнулась:

   — Это из нашего виноградника на острове.

   — Я буду только его. По крайней мере, фруктов больше не хочу.

Вино обрадовало Феодору. Но она знала, что Юстиниан никогда не делает ничего, повинуясь лишь чувствам. Когда он писал и перечёркивал новые законы, она заметила, что всех содержателей публичных домов следует выслать из города. Но император ответил, что они не нарушают закона: платят налоги и не причиняют никому вреда намеренно. Сдерживая раздражение, Феодора попыталась вспомнить всё, что знала о законах.

   — Что мне на это ответит цезарь? Разве не преступник тот, кто забирает себе деньги другого? Разве это законно, заставлять несовершеннолетнюю девочку подписывать контракт, который принесёт выгоду другим?

Так она убедила своего супруга поставить содержателей притонов вне закона. Он не стал говорить про возражения Иоанна Каппадокийского, а просто написал: «...поскольку выяснилось, что иные люди ходят по городу, предлагая бедным девушкам одежду и обувь, и таким образом заманивают их в притоны в этом процветающем городе, где несчастных держат силой, плохо кормят и одевают, заставляя их удовлетворять чужие прихоти. Эти содержатели притонов заставляют девушек подписывать бумаги, полностью порабощающие их, а сами забирают себе всю прибыль. Некоторые из этих людей настолько нечестивы, что оскверняют девочек моложе десяти лет, о чём мы получили тайные сведения, поэтому наша цель — освободить город от этой скверны». Закон предусматривал выкуп девушек и приговаривал содержателей притонов к высылке из города.

Юстиниан серьёзно вознамерился очистить город. Он предупредил Иоанна: «Пусть твои руки будут чистыми», и тот послушно поклялся следовать этому.

И всё же Феодора придерживалась другого мнения. Ей казалось, что «слабость женского пола» не проклятие или физический недостаток, а именно слабость, причиняемая грубыми прихотями мужчин. Она на себе испытала это. Вскоре все те, кто носил прополому — похожий на башню головной убор со спускающейся вуалью, поняли, что в лице новой Августы могут найти защитницу. Более того, к ней можно привести своих друзей, пожаловаться на супруга, попросить развода или потребовать признания ребёнка. Придворные патрицианки играли роль шпионок, предупреждая Августу о её недоброжелателях, открывали ей свои тайны и никогда не предавали её. Так в городе узнали про «Феодору и её женщин». Весть об этом облетела все закоулки. Некоторые посмеивались, большинство же чуть не лопнули от негодования. Рассказывали про патриция Тимофея, который попросил новую Августу помочь ему собрать дань. Тогда Тимофей ещё не знал, какому риску подвергается. Он считал, что у него всего лишь простая жалоба, и вёл себя как многозначительный величественный вельможа. Однако про него говорили, что он может из любого выжать всю прибыль до единого обола, и прислужницы Феодоры со слезами рассказывали ей эту историю.

Тимофей уверенной поступью вошёл в зал для аудиенций, старательно играя роль обиженного благодетеля. Он и не подозревал, что все уже подготовились к его приходу, евнухи и девушки в прополомах собрались в сплочённые ряды у трона вместе с почтенными матронами. Тимофея удивило, когда казначей приказал ему встать на колени перед Феодорой и поцеловать изящную ногу императрицы, а не просто поклониться ей. Но Феодора была прекрасна, она улыбнулась, будто ей доставило удовольствие приветствие Тимофея. Патриций подумал, что даже на коленях выглядит величественно, хотя эта поза и была болезненной.

   — Милосердная Августа, — начал он, — выслушай мольбу твоего верного слуги, который, как известно, твоей милости, тоже патриций. — Он помедлил, но Феодора не произнесла ни слова. — В это бурное время тяжело быть патрицием и бедным...

Девушки у трона все как одна прошептали:

   — Бедный патриций Тимофей!

Эта реплика озадачила вельможу, однако он всё же почувствовал в ней ободрение.

   — Напомню тебе, великолепная Августа, что патриций должен тратить деньги на укрепление своей позиции в обществе. И более того, у меня есть дела...

   — Какая у тебя большая грыжа! — в унисон произнесли евнухи, словно в церкви.

На этот раз Тимофей уже не был так уверен, что понял правильно.

Он начал было подниматься, но потом вспомнил, что должен стоять на коленях. С усилием он изложил свою тщательно продуманную жалобу: простые люди, ростовщики, умоляли его, патриция, заплатить им долги, а он, патриций, даже не мог заикнуться о деньгах, которые они задолжали ему!

   — Бедный патриций Тимофей!

Снова девушки. И снова хором. В отчаянии Тимофей протянул к императрице руки:

   — Выслушай меня! Это неслыханно! Я так обременён заботами...

   — Какая у тебя большая грыжа!

Тимофей оборвал свою речь на полуслове, застонал и тут же услышал весёлый смех. Он поспешно бросился вон из зала к спасительной двери. Феодора не произнесла ни слова.

Многие могущественные богачи на летних курортах Босфора и Хризополя почувствовали, что капризы Феодоры и наивная вера Юстиниана в реформы становятся опасны. И с этим вполне согласились радикальные прасины.

Мятеж начался без предупреждения. Он зародился на улицах города и проник в Священный дворец, представлявший собой как бы отдельный город. Когда великий Константин заложил основание будущей метрополии в 326 году от Рождества Христова, он попытался придать ей вид старого Рима, хотя живописная полоса земли, врезавшаяся в голубую водную гладь, сильно отличалась от Древнего Рима, возведённого на заболоченной равнине в устье илистой реки. Константин наметил семь возвышенностей, подобно древним семи холмам, и выстроил свою резиденцию на первой и самой лучшей из них, с видом на море.

Город не только распространился за пределы древних стен Константина, но и вылез за мощные укрепления Феодосия примерно на семнадцать миль. Прокопий, сириец, забросивший свои обязанности, чтобы написать историю своего времени, так сказал об этом великом наплыве населения: «Толпы самых разных людей прибывают в город со всего света. Каждый из них ведом каким-то своим делом, или надеждой, или случаем, чтобы обратиться с просьбой к императору. Все они становятся жителями, понуждаемые тщеславием или страхом. Случается, что этим беженцам нужно новое жильё».

По мере роста города разрастался и Священный дворец, названный так по имени Священной комнаты. Вокруг этой старой резиденции появились новые сооружения, например дворец Дафны, сенат и сокровищница. Другими словами, во времена правления Юстиниана образовался лабиринт правительственных учреждений и церквей, которые тянулись от маленького Дома Феодоры, расположенного вне стен дворца, до такой же маленькой церквушки Святой Ирины у причала в бухте Золотой Рог.

На этой куполообразной возвышенности были свои собственные укреплённые крепости, маяк и мощные стены. Таких стен не знали в Древнем Риме, они появились после первого варварского нашествия. В Священном дворце нашли приют далеко не все учреждения города. К примеру, университет находился на главной улице Мезе. А сам ипподром, который демократические фракции считали местом своих собраний, не только примыкал к Священному дворцу, но был связан с ним коридорами. Нельзя сказать, что вельможи отгородились стенами от простых людей, как в феодальной Европе, просто правители прятались от своего народа. Порядок в государстве за одну ночь мог быть нарушен бунтом. Все слои населения за дворцовыми стенами, включая студентов, упорно придерживались своего данного законом права совершать переворот, если их не устраивал правитель.

До зимы 532 года Юстиниан скорее раздражал, а не вызывал гнев населения. Тогда никто ещё не выступал против Феодоры. Но экономист, Иоанн из Каппадокии, усилил сбор налогов, а новые законы Трибония стали вызывать беспокойство. Более того, Белизария и другого командующего Мундуса, по-видимому гунна, отозвали с границ, но не для сохранения мира, а для начала новой войны.

Это была невероятная задумка Юстиниана. Император хотел собрать колоссальную армию, чтобы совершить поход за море и завоевать потерянную империей провинцию в Африке, которая уже в течение трёх поколений принадлежала королевству вандалов, а также завоевать Сицилию, Италию, Испанию, Галлию и даже сам Древний Рим. Известно, что Белизарий не выразил особой радости по поводу отправки всей константинопольской армии за море. Последний императорский флот, отправленный завоёвывать Африку, странным образом сгорел, а последний поход вероотступника Юстина завершился в пустынях в устье Тигра и Евфрата. Что бы ни произошло, плата будет очень высокой. Экономист открыто выступал против похода: «Если мы победим, что мы получим? Провинцию. Если мы проиграем, то потеряем всё. Армию, флот, а это много значит. Ставки слишком неравны».

Кроме того, заметил Иоанн, в Палестине уже шла гражданская война, и правительство пыталось подавить еретиков-самаритян. Чтобы справиться со злобными отступниками, требовались солдаты и деньги. Большинство населения совсем не хотело войны. Уличные ораторы, пьяницы и портовые грузчики открыто заявляли: если император не передумает, его надо свергнуть. Но император не передумал. В казармах и доках полным ходом шли приготовления к войне. В это время одна из фракций предъявила свои претензии. Прасины страдали под натиском любимчиков императора — венетов. Цирковые фракции имели множество последователей среди населения провинций и самого Константинополя, но действовали более открыто в шумном Антиохе и бурной Кесарии, нежели в благополучной столице. Раньше фракции защищали города: прасины, венеты и другие были ответственны за определённые участки городских укреплений. Они всё ещё имели различное оружие, но в обыденной жизни больше времени посвящали спорту, чем военным упражнениям. Однако они выбрали для себя определённые цвета и под туниками носили запрещённые короткие кинжалы. Зелёный цвет преобладал среди беднейших и безработных слоёв и в отколовшихся церквах, так венеты называли манихеев, евреев и самаритян. Будто в то время политические партии сформировывались из стражи императора, масонов, атлетов, рабочих, оборванцев и разбойников!

Самые опасные из всех нарушающих закон — юнцы. Ночью они буквально наводняли город, носили оружие и одежду гуннов. «Эту одежду они приобрели, — заметил Прокопий, — на ворованные деньги. Под туниками, на бедре, они прятали маленькие обоюдоострые кинжалы и, как только сгущались сумерки, собирались в группы, чтобы грабить свои жертвы, похищая у них одежду, золотые украшения и тому подобное».

В то время богачи по привычке одевались в старье и носили дешёвые побрякушки, отваживаясь с наступлением темноты выйти на улицу. Венеты не боялись ареста и бесчестили женщин даже днём, не обращая внимания на прохожих. После того как преступные клики венетов вытеснили прасинов с улиц, другие граждане стали нанимать вооружённых венетов для убийства своих врагов.

«Среди них началось своего рода соперничество, — вспоминает Прокопий, — они хвастались своей силой и мужеством, убивая одним ударом невооружённого человека, повстречавшегося на их пути. Если какой-нибудь судья игнорировал их советы, ему выносился смертный приговор. Ростовщиков вынуждали отказываться от причитающихся им денег. Сыновья знатных вельмож вступали в ряды этих убийц, заставляя своих отцов передавать им имущество».

К удачливым разбойным группам присоединялись и девушки, поэтому обескураженные прасины начали менять свои цвета или покидать город. В то же время из деревень и провинций в Константинополь стекались целые семьи, чтобы пожаловаться на налоги, которыми обложили держателей лавок, фермеров и всех владельцев лодок. Простые люди шли за помощью к императору, избранному по воле Божьей, они свято придерживались своего права на свободу слова и общественных собраний.

По настоянию народа, такое собрание состоялось на открытии игр на ипподроме 13 января 532 года. Из-за беспорядков Юстиниан не назначил консула, отвечающего за игры. Он сам устраивал состязания, а поддержание порядка возложил на префекта города. «Правительство, — с удовольствием писал Прокопий, — вело себя как тиран, но как бессильный тиран».

Было воскресенье. В перерыве между двумя забегами с места поднялся демарх прасинов и обратился к Юстиниану, сидящему в императорской ложе. Писцы зафиксировали последовавший далее спор. Поскольку голос Юстиниана был не слышен на арене, за него говорил глашатай.

Демарх:

   — Будь благословен, Юстиниан Август! Пусть тебе сопутствуют победы! Великий правитель, горе мне! Господь знает, что я обижен, и всё же я боюсь назвать имя своего обидчика.

Глашатай:

   — Кто он? Мы не знаем его.

   — Его можно найти в квартале сапожников.

   — Никто не причинил тебе вреда.

   — Ты знаешь правду, трижды августейший. Ты знаешь имя моего тирана!

   — Мы не знаем, кто притесняет тебя.

Вынужденный назвать имя демарх выдал одного из солдат охраны:

   — Он умрёт, как Иуда.

   — Ты пришёл сюда не смотреть игры! Ты пришёл оскорблять наших магистратов!

   — Мой обидчик умрёт, как Иуда!

Очевидно, прасины жаловались не на одного солдата. Почувствовав угрозу, Юстиниан ответил через глашатая с лужёной глоткой:

   — Тихо, евреи, манихеи, самаритяне!

   — Ты называешь нас евреями и самаритянами? На нашей стороне Матерь Божья!

На скамьях раздались шум и ропот, когда толпа услышала последние слова.

Глашатай:

   — Тише, вы, или ваши головы слетят с плеч!

После этого оратор сменил тон. Он умолял великолепного Юстиниана не гневаться на его просьбу. Ведь у него есть веские причины, чтобы жаловаться именно теперь. Он говорил от имени тех, кто не мог прийти во дворец или добиться аудиенции в каком-нибудь государственном учреждении. Ему самому пришлось добираться сюда окольными путями, а сейчас он жалеет, что вообще пришёл. Ему, просителю, угрожают казнью!

Глашатай:

   — Каждый волен идти куда хочет, не боясь ничего.

Искушённый в ораторском искусстве демарх оглянулся на сидящих людей.

   — Мне говорят, что я свободен, и всё же не разрешают пользоваться своей свободой. Если человек свободен, но он прасин, то будет наказан. Фемида закрывает глаза при виде зелёного цвета. Прекрати убийства, пусть нас наказывают по закону! Люди не могут выносить угнетения, именуемого законным наказанием. Лучше бы этот Саббатий никогда не появлялся на свет, потому что его сын убийца!

Оратор возвысил голос над рёвом толпы, заглушивший протесты Юстиниана.

   — Да, продавец леса, который был здесь зрителем утром, зарезан днём. Господин наших жизней, кто убил торговца?

До этого момента лидер венетов только скептически слушал. Теперь же он дал волю словам.

   — Твоя фракция — единственная, кто приходит на ипподром с убийцами!

Демарх:

   — Да, с представителями твоей фракции. Вы можете убивать и скрываться от ответственности. Милостивый Юстиниан, кто убил продавца леса?

Глашатай:

   — Вы сами.

   — Юстиниан, кто убил сына Эпигата?

   — Ты пытаешься свалить вину на венетов!

   — Пусть смилуется над нами Господь! Бог с нами! Я готов поспорить с любым, кто скажет, что Бог допускает всё это. Кто же виновник? Скажите!

   — Ты богохульствуешь! Молчи!

   — Если так будет угодно великолепному Юстиниану! Теперь я знаю правду, но буду молчать. Не следовало искать здесь справедливость. Если мы останемся здесь, то наши кости будут гнить в земле. Собирайте свои кости, зрители!

По этому сигналу прасины со своим оратором выбежали из амфитеатра, а через минуту за ними последовали венеты. Начались уличные бои.

Глядя на ипподром с крыши дворца Дафны, Феодора знала, что Юстиниан проиграл в споре. Он слышал угрозы в свой адрес, но не сумел утихомирить толпу. Старый Юстин успокаивал фракции с помощью своего авторитета у обеих.

Император приказал префекту арестовать и казнить зачинщиков бунта. Стражники схватили семерых человек и повели их в гавань к виселице. По странному стечению обстоятельств верёвки оборвались под весом двух жертв — они остались в живых. Это оказало большое впечатление на суеверных граждан, а монахи из больницы Святого Лаврентия унесли выживших в безопасное место, ведь больница была священным и неприкасаемым убежищем. Взбешённый префект окружил больницу кордоном солдат. По счастливой случайности один из спасшихся принадлежал к венетам, другой — к прасинам.

Весь понедельник страсти в городе разгорались. Во вторник Юстиниан решил как ни в чём не бывало продолжить игры. На ипподром стекались толпы народа, и тут же послышались требования освободить двоих выживших во время казни. Потерпев поражение в предыдущей стычке с толпой, Юстиниан решил молчать. В результате после каждого заезда раздавались крики: «Освободи тех, кого хотели повесить твои слуги, но спас Господь!»

То ли бездействие Юстиниана придало толпе смелости, то ли её вели какие-то неизвестные лидеры, но вторник закончился общим бунтом. Толпы вооружённых людей прошли по улице Мезе и ворвались в Преторий, поджигая на пути дома. Ободрённая лёгким успехом толпа проникла в арсенал в поисках оружия и разрушила порталы Августеона в конце улицы. Народ потребовал, чтобы к нему вышли сенаторы, а когда никто не появился, сложил всю мебель в здании Сената и поджёг. Пламя перекинулось на церковь Святой Софии.

С наступлением темноты толпы бунтующих пошли к прилегающему к дворцу Форуму Октагона. Людей явно кто-то возглавлял. К ним присоединялись преступники, сбежавшие из подожжённой тюрьмы, а путь указывали стражники из вельмож, выступающие против Юстиниана. Прасины объединились с венетами — зловещий признак — и придумали себе клич: «Да здравствуют благородные прасины и венеты!» Пароль восставших — крик толпы в цирке: «Ника!»

К утру Священный дворец был окружён и отрезан от города пламенем и вооружёнными людьми. Юстиниан знал, что на карту поставлена его жизнь, ведь он оказался осаждённым во дворце.

Вдали от уцелевших стражников, под защитой лишь тех воинов, которые оказались запертыми с ним в лабиринтах дворца, Юстиниан слушал невесёлые вести. Была среда. Мундус, бесстрастный командующий варварами, с двумя другими чиновниками вышел к мятежникам, чтобы выслушать их требования. Вернувшись, он сообщил, что население требует отставки всех министров, включая Иоанна из Каппадокии и Трибония. Мундус считал, что бунт — попытка сместить с фона сына Саббатия и выбрать на его место одного из племянников Анастасия, вместо которого короновали Юстина.

Итак, Юстиниан понял, что бунт имеет религиозную подоплёку, а также выражает протест населения против предстоящей войны в Африке. Слуги доложили, что во дворце раздают еду знатным вельможам, пришедшим на январские игры. Оказавшись один на один с толпой, император понял, что может полагаться только на немногих из своих приближенных. Крупные сенаторы, осознающие происходящую катастрофу, никак официально не среагируют на бунт, стражники дворца, чьим почётным командующим он являлся, вели себя бесстрастно, лишь тушили пожар за воротами дворца. Юстиниан вспомнил предупреждение Юстина о том, что такие люди чувствуют истинного командующего. Ему оставалось лишь возглавить несколько сотен нерешительных стражников, сверкающих золотыми и серебряными доспехами, и повести их в бушующий город.

Но вместо этого правитель попросил Белизария и Мундуса отогнать от дворца восставших. К счастью, с ними была часть солдат Белизария и полк варваров. Три тысячи опытных воинов повиновались своим командирам, не обращая внимания на Юстиниана.

В четверг утром два отряда вышли из дворца и обогнули дымящиеся руины церкви. Однако им не удалось продвинуться далеко.

Обороняющийся город не походил ни на какое другое поле битвы. Юный Белизарий и наполовину язычник Мундус с готскими воинами столкнулись с забаррикадированными улицами и массивными укреплениями, где и велось сражение. Выгнав из дома восставших, воины вдруг обнаруживали, что крыша уже пылает над их головами, если же им удавалось прорваться через баррикады, прямо на них катили нагруженные тележки. Огромные мраморные термы и величественный Октагон стали настоящими крепостями для тех, у кого не было оружия, но кто пылал жаждой битвы.

По ужасному совпадению по улице как раз проходили священники со свечами и иконами, пытаясь утихомирить толпу. Невежественные варвары, посчитав, что их атакуют с тыла, разогнали эту процессию, тем самым ещё больше разозлив толпу, которая наблюдала за кощунственным действом. Начавшийся снова пожар (ему в немалой степени способствовал ветер) окутал клубами дыма порт и больницу со всеми пациентами.

В течение двух дней Юстиниан наблюдал за мятежом с крыши дворца, надеясь на чудо. Когда запасы еды подошли к концу, он всем тем, кто не принадлежал к воинству или императорской охране, приказал покинуть дворец. Некоторые ушли неохотно, однако многие были рады сбежать, пока не поздно. Восставшие не имели ничего против сенаторов и слуг и приветствовали их радостными криками. Уход людей привёл к ещё большему опустению дворца, и когда Юстиниан торопливо шёл по пустым коридорам, то ощущал на себе пытливые взгляды, которые, казалось, взвешивали его жизнь на весах.

Феодора со своими прислужницами находилась отдельно, во дворце Дафны, куда приносили раненых. После первого дня ожесточённых боев она почти потеряла всякую надежду на победу и уже не следила за своим старым домом, чтобы убедиться, что он уцелел.

В ночь на субботу оставшиеся в живых солдаты вернулись во дворец, покрытые копотью и кровью. На Белизарии была простая кольчуга и стальной полушлем. Его светлые волосы и борода слиплись от пота, и весь его облик носил явственный отпечаток усталости. Он отрывисто сообщил, что его войска смогли отстоять лишь руины церкви и Августеона. Им не удалось расчистить путь через город.

В ожидании ответа Юстиниана Феодора ощутила его нерешительность. Солдаты объяснили происходящее: только император мог приказывать, что им делать дальше. Нарсес нашёптывал Феодоре о сделанных ошибках, о том, что не прислали подкрепления, а продолжали игры. Императрицу раздражали эти упрёки. Что сделано, то сделано. Надо на что-то решаться.

   — Я сам выйду к народу, — поговорив с Иоанном, заявил Юстиниан. Феодора удивилась — это решение действовать самостоятельно казалось неожиданным. Но Юстиниан сказал, что предпримет последнюю попытку и возьмёт с собой Священное Писание. Феодора не верила, что это принесёт какую-то пользу после их поражения.

В сопровождении священников и стражи император прошёл по коридору, соединяющему дворец Дафны с часовней, прямиком в свою ложу. Стражники, с любопытством поглядывая на императора, торжественно приветствовали его. Когда в ложе раздвинули занавес, на полупустую арену хлынули толпы народа. Они терпеливо ожидали внизу, пока Юстиниан не заговорит, и тот начал свою поспешную, сбивчивую речь. Его хриплый голос не мог заглушить криков толпы. Вперёд с бесстрастным видом выступил глашатай, пройдя мимо стражников в посеребрённых латах со знамёнами с изображением римских орлов и креста Константина. Хорошо поставленный голос глашатая, чётко выговаривающий каждое слово, успокоил народ.

   — Я, цезарь, ваш император, прошу у всех прощения. Я признаю всё, что было сделано...

В напряжённом ожидании народ удовлетворённо слушал. На ярусы стекались юнцы и стражники, чтобы узреть побеждённого императора. Юстиниан заявил о смещении всех неугодных министров, и теперь префектом города будет Пробий, честный человек. Ни один житель не подвергнется аресту. Те, кого хотели повесить, окажутся в безопасности. Юстиниан дал в подтверждение тому слово императора и христианина.

Многим выступление Юстиниана пришлось по душе. Если бы он обратился к ним с этой речью во вторник, удалось бы избежать столкновений. Однако лидеры восставших, настроенные скептически, уже приняли решение низвергнуть правителя, устранить его последователей и возвести на трон одного из племянников Анастасия. Они зашли уже слишком далеко, чтобы отступить.

Раздался голос, заглушивший монотонную речь глашатая:

- Осел! Всё это ложь! Когда тысячи людей находятся в нерешительности, раздираемые внутренними противоречиями, такой возглас способен вдохновить их на какое-то решение. Раздался смех. Юстиниан проиграл. Он совершил ещё большую глупость, подняв тяжёлое, украшенное цветными рисунками Евангелие. Руки императора дрожали. Он почти кричал:

   — Пусть воцарится мир! Клянусь этой святой книгой! Мои грехи способствовали пожарам и убийствам. Я один виноват. Клянусь! Никто из вас не виновен. Я виновен! Клянусь...

   — Ты так же клялся охранять Виталиана. Где он теперь, после того как ты разделил с ним хлеб и вино Святого причастия?

Толпа одобрительно загудела, подстрекаемая своими вождями. Вид императора, над которым насмехались на его же ипподроме, вызвал взрыв смеха и монотонные крики:

   — Кто убил Виталиана? Сын Саббатия, кто убил Виталиана? Клятвоотступник, кто убил Виталиана?

Юстиниан не ответил и поспешно покинул императорскую ложу. Народ, опираясь на данные ему демократические права, вынес императору приговор. Тут же сенаторы и чиновники, выпущенные из дворца, узнали о последнем воззвании правителя и, поскольку сенат сгорел, а его руины были захвачены готскими солдатами, собрались в ближайшем форуме для обсуждения плана дальнейших действий, коронации нового императора и осады дворца Юстиниана. Это был план лидеров восставших, и сенаторам не оставалось ничего другого, как согласиться. Только один человек проголосовал против, так как думал, что Юстиниан сам покинет дворец.

Измождённый император оглядел оставшихся солдат и последователей в золотом дельфийском зале, где его ожидала Феодора. Эти люди остались во дворце, потому что в случае падения Юстиниана все они, за исключением Белизария и Мундуса, поплатились бы жизнью. Иоанн из Каппадокии советовал бежать. Нельзя терять ни минуты: во дворцовой гавани уже ждала галера, нагруженная слитками и драгоценностями из сокровищниц.

Юстиниан согласился, что они должны бежать и укрыться на его родном македонском побережье. Начались споры — кого и что взять с собой? Солдаты прикроют его бегство.

Собравшись у сверкающих стен, слуги в длинных одеяниях жадно прислушивались к спорам вельмож, превратившихся в изгнанников. Рабы незаметно выскользнули из дворца, чтобы сообщить восставшим весть о готовящемся побеге.

Раздался женский голос. Это говорила поднявшаяся с трона Феодора:

   — Цезарь, ты можешь бежать. Рядом море, корабль готов, и у тебя есть достаточно денег. Я остаюсь и верю, что те, кто надел императорский пурпур, не должны с ним расставаться. Надеюсь, я не доживу до того дня, когда меня перестанут называть Августой!

Она легко повернулась к солдатам:

   — Мне нравится старая поговорка о том, что лучший саван — императорский пурпур.

Воцарилось молчание. Все знали, что Феодора настроена решительно. Никто и не пытался переубедить её. Кровь прилила к лицу Юстиниана, и он так и остался стоять с открытым ртом. Ни один солдат не решался вновь заговорить о побеге. Вместо этого спросили, что ещё можно предпринять. Иоанн рухнул на стул и сделал такое движение, словно умывал руки.

Молчание нарушил крик на ипподроме: «Ника! Ника!»

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, военные командиры, Белизарий и кривоногий отвратительный Мундус, выбежали из зала и направились на крышу дворца посмотреть, что происходит снаружи. За ними по привычке последовали остальные солдаты.

Белизарий и Мундус похолодели, увидев происходящее на ипподроме.

Толпа избрала нового императора. Ночью лидеры восставших узнали, что оба племянника Анастасия покинули дворец и находятся в своих домах. Они тут же поспешили к одному из них, по имени Ипатий, почтенному немолодому уже ветерану войны с персами, любившему повозиться в своём саду. Когда они торжественно выводили его за ворота, им помешала жена Ипатия, Мария, которая вцепилась в него, плача и крича, что он обрекает себя на верную смерть. С трудом удалось избавиться от этой женщины.

Рано утром Ипатия подняли на щит в форуме Константина, ещё не охваченного огнём. Из-за отсутствия короны и патриарха, который бы возложил её, голову Ипатия украсили золотой цепью. После бегства Юстиниана из императорской ложи восставшие решили, что наступил подходящий момент, чтобы представить нового императора толпе, собравшейся на ипподроме, поэтому его поспешно повели в ложу, где всё ещё стояли бесстрастные стражники. Время и впрямь было выбрано подходящее. Толпа приветственно кричала, и именно эти крики услышали в дельфийском зале.

Ипатий был в ужасе. Взбудораженный плачем жены, он поймал императорского стражника Эфраима и передал ему весть для Юстиниана. Тот побежал по коридорам дворца, но натолкнулся на некоего Фому, дворцового лекаря, который как раз спешил в императорскую ложу, чтобы первым сообщить о бегстве Юстиниана на военном корабле. Услышав такую новость, Эфраим повернулся и направился в ложу вместе с Фомой. Когда толпа на ипподроме узнала, что Юстиниан бежал, начался новый взрыв ликования.

Именно это и увидели Белизарий с Мундусом с крыши дворца в самый разгар дня. Они долго стояли неподвижно, зачарованные зрелищем внизу. Для намётанного взгляда солдата это было примерно тридцать тысяч врагов в уличных сражениях, собравшихся теперь в стенах амфитеатра, выйти из которого можно только через узкие двери. Многие имели оружие, хотя и не очень хорошее. Лидеры восставших лишь подстрекали народ. У Белизария и Мундуса было чуть больше двух тысяч профессиональных солдат. Вместе они прикинули на глаз расстояние, время и свои шансы и решили предпринять мгновенную ошеломляющую атаку. В дельфийском зале Юстиниан дал согласие.

Подождав, пока первый отряд солдат затянет ремни и вооружится, Белизарий в сопровождении Нарсеса, евнуха, пошёл по тайным коридорам к дверям императорской ложи. Двери оказались на засове. Стражники вовсе не имели ни малейшего желания принимать участие в боях, ведь сила была на стороне Ипатия. Они остались глухи к тщетным приказаниям Белизария. Бронзовые двери так и не отворились.

Не желая больше тратить времени, Белизарий повёл свой отряд обратно по коридорам. Взяв подкрепление, он вышел через разрушенные ворота и соединился с войсками Герула у почерневшего от огня Августеона. Оба командующих повели свои маленькие колонны солдат через пустынные сожжённые улицы, сквозь развалины и дым, а Нарсес тем временем, охваченный волнением, поспешил вперёд, распространяя ложные слухи, чтобы смутить народ.

Однако этого уже не требовалось. Прохожие на опалённой огнём улице Мезе шарахались в стороны от вооружённых солдат, которые шагали в неизвестном направлении. В то воскресное утро всех охватило смятение. Ведя свой отряд мимо чёрных руин терм, Белизарий быстрым шагом направлялся к воротам ипподрома, которые одновременно служили единственным входом в портик венетов. Мундус вёл своих варваров к другому входу, Воротам смерти.

Белизарий вбежал в сводчатый портик. Он должен идти впереди! Прошли дни старых римских легионов, когда командир мог сам не идти вперёд, а предоставить это своим воинам. За командующим последовали солдаты, одетые в доспехи, и весь отряд ворвался в пространство между переполненными скамьями, расчищая путь мечами.

Когда люди поняли, что на них напали, Белизарий уже успел расчистить верхние ярусы, а его закованный в доспехи отряд вклинился в гущу народа. Люди в истерике кидались на солдат, лидеры восставших несвязно кричали, пока стрелы и копья воинов не заставили их замолчать навеки. Это было странное зрелище: группа вооружённых людей раздвигала толпу на ипподроме, вдвое превосходящую их числом. Если бы толпу возглавлял умный предводитель, она не отступала бы так стремительно. Но толпа хотела делать все одновременно, поэтому с трудом карабкалась по мраморным скамьям, чтобы добраться до вооружённого отряда, сметающего всё на своём пути. Внезапно с тыла в толпу врезался Герул со своими солдатами-варварами без доспехов, только в кожаных латах, с маленькими круглыми щитами и изогнутыми мечами. Но они нападали свирепо, зверскими голосами призывая к кровавой мести за своих убитых на улицах товарищей.

Поворотный момент в битве наступил тогда, когда толпа обезумела от ужаса. Белизарий знал, что это означает. Обтерев свой меч, он сунул его в ножны. Впереди люди всей массой хлынули в проходы, расталкивая друг друга, пытались втиснуться в узкие двери. Многие погибли, потому что Белизарий и Мундус перекрыли выходы в город, таким образом отрезав путь. Усталые солдаты продолжали убивать, словно хирурги, с монотонной ритмичностью отсекающие больные органы. Прокопий потом написал, что в восстании «Ника» погибло тридцать тысяч человек. Среди солдат пострадали лишь немногие.

Ипатий с братом Помпеем беспомощно сидели в императорской ложе. Вначале они были слишком ошеломлены, чтобы двинуться с места. Затем стражники, уловив перемену в битве, решили удерживать их в ложе. Всё ещё с золотой цепью на голове Ипатий ждал, пока не пришли воины Белизария, не взяли его под руки и не повели по коридорам через распахнутые настежь бронзовые двери прямо во дворец. Несчастный клялся, что послал гонца с рекомендацией Юстиниану напасть на восставших и что сам никогда не хотел занять императорский трон.

В тот же вечер оба племянника бывшего императора Анастасия были казнены солдатами по приказу Юстиниана.

В течение нескольких дней над сожжёнными кварталами царила тишина, которую нарушал лишь плач женщин, приходивших искать тела на ипподроме. Многие семьи покинули город, спасаясь отбоев. Больше никто не хотел продолжать борьбу. Долгое время фракции венетов и прасинов не выходили на свет, и Юстиниан спокойно правил, не опасаясь возражений со стороны их лидеров.

Как только смогла, Феодора вернулась в свой старый, заброшенный и пустой дом. Слуги прятались в прилегающей к нему церкви Святых Сергея и Дионисия, очень красиво отделанной молодым архитектором Анфемием из Тралл, которую Юстиниан построил как продолжение сада.

Феодора в сопровождении женщин в прополомах прошла по пустому дому с террасой, усыпанной листьями, и запахом дыма во внутренних помещениях.

Когда возвращаешься в дом, где жил с надеждой в былые дни, можно увидеть те же комнаты, те же окна, выходящие на те же самые деревья в саду, но всё-таки они уже другие, потому что изменились вы. Феодора вышла из спальни на террасу и по привычке взглянула на стену, где раньше грелся на солнце павлин. Потом она повернулась, будто что-то ища, тут же к ней подошла служанка и ласково спросила: «Что желает Августа?» Феодора сказала, что монахи из больницы Самсона, оставшись без крыши над головой, могут найти приют в её доме. На улицах много святых людей с востока бродили по городу, словно нищие. Они могли бы спать в её доме, ведь рядом как раз новая церковь, или гулять в саду, где нужно расчищать пруд от золы и пепла. Женщины в прополомах одобрили это решение. Когда они прятались во дворце Дафны, слушая гул толпы, то поняли, что обязаны Феодоре жизнью, однако отнюдь не считали её набожной Августой.

Феодора не объяснила, почему рассталась со своим старым домом. Она приняла молниеносное решение, потому что хотела покончить с прошлым после этой катастрофы, после ипподрома и убеждения в том, что Юстиниан — трус, неспособный править самостоятельно. Возможно, это была благодарность восточным монахам. Ведь отдав им дом, Феодора отплатила бы этим людям за всё, что они для неё сделали.

Прислужницы императрицы заметили в своей госпоже какую-то новую решимость. Раз что-то задумав, она уже не меняла решения. В то же время она незаметно начала создавать сеть шпионов, которые ежедневно докладывали ей о разговорах и происшествиях в городе. Основу этой шпионской сети составляли, естественно, служанки и евнухи, далее эта сеть охватывала рынки, гавани и пригород. Феодора каждый день желала знать, что происходит в Константинополе.

Затем, никому ничего не объяснив, она предприняла поездку. Впервые самостоятельно покинув город, Феодора морем отправилась на азиатский берег. Со своими стражниками, советниками и благородными прислужницами она ездила из деревни в деревню вдоль побережья, посетила Вифинию, проехала мимо заснеженной вершины Олимпа и даже побывала в высокогорных монастырях.

Предположительно Феодора совершила эту поездку, чтобы внести пожертвования для беженцев из города, а также самой понаслаждаться горячими минеральными водами. Она также помогала монастырям и организовала несколько временных госпиталей, так необходимых в это тяжёлое время.

Императрица встречалась с сельским населением, самым угнетённым во всей империи, она легко расставалась с деньгами и уверяла жителей Вифинии, что в ней они могут найти заступницу в трудный час. После поездки по азиатской провинции Феодора пожелала, чтобы иностранные посольства имели дело также и с ней, а не только с Юстинианом. Посланников она принимала с какой-то новой, неизведанной ранее роскошью. Когда Феодору хотели видеть незнакомцы, она заставляла ждать их несколько дней, в то время как её шпионы собирали информацию о репутации и жизни этих людей. У неё была привычка заставлять знатных вельмож становиться на колени и целовать её ногу, чего ранее не приказывала делать ни одна Августа. Феодора уже не играла роль. Она поставила на карту всё, включая и свою жизнь, ради империи и выиграла, по крайней мере, тот факт, что она всё ещё жива, говорил сам за себя. Она хотела научиться и научить супруга, как править империей, чтобы этого никто не замечал.

Некоторое время после ужасных событий января Юстиниан находился в прострации. На самом деле ужас охватил не только императора, но и весь город. Казалось, что и Константинополь, и дворец покрыты кровавыми шрамами и копотью. Лучшая часть города превратилась в обугленные развалины. Феодора со своими слугами ездила повсюду, оказывая помощь пострадавшим: командующие привозили запасы из провинций, а священники неустанно молились за страдальцев. Однако выжившие ещё ожидали, прячась за дверями своих домов, кровавой мести императора.

Юстиниан не мог забыть те бессонные ночи, когда солдаты смотрели на него как на загнанного в ловушку зверя. Он снова представлял себя на ипподроме перед толпой, пытался оправдаться и заверить их, что не накажет никого, ведь он никогда не хотел массовых убийств. Он был терпелив с народом и приложил все усилия, чтобы не разгневать его. И вот теперь город сгорел, а большинство тех, кто слушал его в то утро, превращены горсткой наёмников-готов и варваров в трупы.

В упорядоченном мире Юстиниана не было места такой трагедии. Растерянный, он теперь не знал, что же предпринять. Он кратко поблагодарил бесстрастного Белизария за блестящую победу, спасшую дворец. Иоанн же обнял молодого воина, поцеловал его и поклялся, что сам архангел Михаил не смог бы одержать более великолепной победы.

Юстиниан знал, что такой проницательный император, как Диоклетиан, вынес бы кровавый приговор всем тем, кто хоть как-то оказался замешанным в восстании. Сам же приказал закрыть ипподром. Потом, совершенно неожиданно для всех, попытался исполнить часть данных на ипподроме обещаний. «Он вернул детям Ипатия и Помпея отнятые у них ранее титулы и большую часть их конфискованной собственности. То же самое проделал в отношении членов сената, которые выступали против него. Трибоний и Иоанн были отстранены от власти, но позднее им возвратили посты. Трибоний, ловкий плут, пустил в ход все свои знания, чтобы удовлетворить неуёмную жадность, а Иоанн не пощадил никого, грабя любого богача без зазрения совести».

Юстиниан принёс свои извинения всем выжившим во время восстания «Ника». Тела Ипатия и Помпея всё ещё лежали непогребёнными в море. В это время ему в голову пришла странная мысль. Он, Юстиниан, убил Виталиана, как кричала толпа, после клятвы, что тому не причинят вреда. Император в своей речи не высказал вслух этой мысли, но за всю оставшуюся жизнь он не казнил больше ни одного политического преступника.

Вероятно, ни сам Юстиниан, ни народ не почувствовали этого, но в их отношениях произошла перемена. Пролитая кровь и пожар восстания ослабили вековые институты власти. Сенат, который играл сомнительную, если не предательскую роль, уже не имел былой славы. Знаменитая демократия стала ущербной, лишившись ипподрома — своего главного ареопага. Два древних института власти, римский и греческий, стали лишними. Остался единый правитель, автократ и единый народ. Возник вопрос: как сложатся в будущем отношения этого правителя и нации?

Трибоний со своими товарищами занялись новым делом — составлением свода законов, римских цивилизованных законов, чтобы объяснить, как и при каких обстоятельствах они могут использоваться.

Энергичный правитель Константин Великий перестроил бы сгоревшие залы дворца, превратив его в мощную крепость на случай повторных беспорядков. Юстиниан неделями бродил по заброшенному городу, говорил со священниками и народом. Он ясно дал им понять, поскольку насмешки толпы всё ещё звучали у него в ушах, что новый город больше не примет бродяг и бездельников, его улицы будут закрыты для игроков, нищих и грабителей. Вооружённые фракции больше не станут проходить под музыку по городу в своих излюбленных цветах. Каждый, кто подойдёт к воротам Константинополя, должен иметь семью или какое-то дело. Все соглашались с этим, но многие решили, что это утопический замысел, который невозможно воплотить в жизнь.

Юстиниан и в самом деле вознамерился перестроить разрушенный центр города, придав ему ещё больше великолепия — возвести имперские монументы, открытые для народа. Больше всего он мечтал возродить разрушенную церковь Святой Софии. Долгими ночами Юстиниан обсуждал чертежи с молодым Анфемием из Тралл, знаменитым каменщиком, неким Исидором и другими. Юстиниан спросил у архитектора, что того не устраивало в сгоревшей базилике, и Анфемий объяснил, что она была мрачной, похожей на уродливый параллелограмм, и с таким низким потолком, что вошедший чувствовал себя угнетённым, а не вознесённым к небесам, и кроме того, деревянные стены плохо выдерживали вес и часто страдали от пожара. Римляне умели строить великолепные термы и ипподромы, но ещё ни разу не возводили достойный дом Божий.

После обсуждений и споров Юстиниан попросил Анфемия сконструировать здание, которое пропускало бы солнечный свет, было достаточно большим, чтобы вместить всех желающих, и достаточно объёмным, чтобы создать впечатление небесного купола. Церковь должна быть прочной, чтобы стоять веками.

Нечасто молодому архитектору выпадала честь возводить новое чудо света. Существующие чудеса представляли собой каменные глыбы, выступающие в роли царских гробниц, подобно пирамидам Древнего Египта, или удовлетворяющие прихоть тирана, как висячие сады Вавилона, теперь не функционирующие. Анфемий ликовал, заявив, что он построит новое чудо, где смогут вместиться пять тысяч человек и прославить Господа.

Здание будет покоиться на четырёх мощных, как горные вершины, колоннах, соединённых галереями. Колонны будут венчать полусводы, которые станут основанием одной огромной сферы или центрального купола, похожего на небесный свод. Исидор и строители заявили, что камень необходимо облицевать мрамором. И ни единого деревянного перекрытия в основном каркасе! Они объявили, что гигантский расширенный купол прославит творение Анфемия и Бога.

Другие архитекторы, чьи чертежи не были приняты, заявили, что такой купол немыслимо построить. Это восточный стиль, а отнюдь не римский. Если его возвести как придётся, то он упадёт на головы тысяч молящихся. Богачи ворчали, что такое непомерное сооружение размером с гору, украшенное, как драгоценная камея, не стоит тех денег, которые на него потрачены.

И эксперты и меценаты оказались почти что правы. Но Юстиниан обладал упорством крестьянина-горца и беспечностью к деньгам, свойственной бедному мальчишке. Через пять лет новое чудо было полностью завершено.

Уже до этого сторонние наблюдатели, быстро схватывающие все изменения в императорском дворце, заметили, что Феодора постепенно отделилась от Юстиниана. Заграничные послы одаривали придворных Августы так же, как придворных самого императора. Шпионы Феодоры могли быть повсюду, она заставляла людей служить ей, в то время как Юстиниан был погружен в строительство и очистку улиц от всякого сброда.

Женщины особенно искали покровительства Феодоры, которая принимала их всегда в нарядах новейших и самых замысловатых фасонов. В ней они ощущали безграничную власть, а император, как и прежде, тяжело шагал по коридорам или запирался в кабинетах с бумагами и секретарями.

Самые пытливые умы высказывали предположение, что это просто хитрый трюк императорской четы. Говорили, что Феодора всегда занимала противоположную позицию в споре с Юстинианом. Делая это открыто, они могли сравнивать свои впечатления и разрешать секреты всех просителей. Многие в это верили, потому что жители Константинополя были склонны замечать скрытое, а не явное. Некоторые решили, что такое различие во взглядах обусловлено прихотью самих правителей — императрица следовала своим женским причудам, а император — мужским. Смущённые такой двойственностью, многие люди наблюдали за Юстинианом, стараясь найти разгадку. Они знали, что бесполезно, почти невозможно следить за Феодорой. Однако они продолжали предлагать неподкупной императрице свои лучшие дары.

Юстиниан внезапно сделал то, чего никто не ожидал. Город был ещё полуразрушен, правительство нестабильно, а он вознамерился отправить военный поход в Африку.

Император вдруг опять вернулся к своей старой задумке, которая и послужила причиной восстания, — попытаться отвоевать потерянные колонии старой Римской империи. Он высказал мысль, что прошлое можно вернуть.

Через год после бойни на ипподроме Юстиниан предпринял поход в Африку, возглавить который доверил Белизарию, чтобы совершить невозможное.

Флавий Вегеций, учёный и гражданин, в своём произведении «История военного искусства» писал: «Победить можно благодаря мудрому руководству и дисциплине, а также врождённой отваге, при этом не важно, что войска неприятеля превосходят численностью. Маленькая дисциплинированная армия гарантирует успех; разрозненная толпа обречена на уничтожение... Даже в период затишья готовься к войне».

Правда, примеры Вегеция относились к далёкому прошлому: к временам Юлия Цезаря и горстки легионов, побеждавших звероподобных галлов, к временам изящных римских легионеров, которые одерживали верх над мощными германцами. Но разве утверждения учёного устарели? Юстиниан, читая это произведение, должно быть, верил ему после резни на ипподроме. Далее Вегеций советовал следовать такому примеру: отбирать командующих среди искусных молодых граждан, а не полагаться на чужеземцев.

Хотя многие солдаты Юстиниана, включая Белизария, родились среди варваров, по характеру и воспитанию они были истинными римлянами. Их, если можно так сказать, романизировали. В то же время очень немногие коренные римляне желали посвятить армии всю жизнь, а если и выбирали этот путь, то чаще всего превращались во второсортных командиров, которые могли лишь подчиняться приказам и искать славы и почестей для себя.

Юстиниан уже изучил историю и понял причину поражения древнеримской армии. Старинные легионы отступили перед чудовищной лавиной конных готов с длинными мечами у города Адриана недалеко от Константинополя примерно полтора века назад. Римские стратеги усвоили горький урок, сам Вегеций писал от этом, и постепенно создали новую армию, основанную на кавалерии, как у готов, чьи воины носили железные доспехи и пользовались оружием варваров — лёгким копьём и длинным отточенным мечом. Это были катафракты, или «закованные в железо», которые вскоре добавили к своему вооружению гибкий лук, заимствованный у воинственных гуннов из восточных степей. Такие закованные в латы всадники составили ядро армии Белизария.

Но разгрому старых армий на западе способствовало не только отсутствие вооружения или дисциплины, но и неумение солдат обращаться с имеющимся оружием и самой обстановкой в прогнившей Римской империи и центральной власти, организовавшей этот поход. Рабский труд обогатил поместья знатных горожан, которые, естественно, не хотели вмешиваться в грязную войну, в то время как состоятельные граждане более низкого происхождения (а являться римским гражданином было очень и очень почётно) бросили военную службу ради зерна из Африки и игр в Колизее. Огромный город, только потребляющий, но ничего не производящий взамен, стал гигантским паразитом, питающимся соками соседних провинций.

Рим рухнул не потому, что его наводнили варвары из северных лесов или восточных степей, а потому, что сам начал брать варваров на посты, от которых отказывались римские граждане. Римский мир, «рах готапа», казался в то время, по меньшей мере в годы правления блистательного Августа, вечным, а сама империя — неизменным мировым господством. Казалось вполне естественным, что в таких обстоятельствах на службу во фронтовые гарнизоны набирались наёмники.

Длительное время варваров набирали как пополнение к существующей армии. Затем стали приглашать целые племена в качестве федератов. Разлад наступил, когда империю начали разрывать гражданские войны в III веке от Рождества Христова. Само понятие империи, существовавшее в головах западных рабов, утратило смысл, потому что Рим заключил сделку с варварами-федератами, отдав им приграничные территории. Вожди готов и визиготов пытались самостоятельно править империей, в то время как фактические правители удалились в Равенну под защиту болот. Пришельцы во главе с Аларихом и Гейзерихом просто пришли в город, чтобы собрать дань с оскудевающего богатства империи.

Они обустроились в различных областях империи, вспахивали свои земли, чеканили свои монеты с изображением венценосных особ и признавали римских императоров, скрывавшихся теперь на востоке, в Константинополе. При мудром правлении Аттилы гунны, последние выходцы из степей, попытались установить власть во всей средней Европе, но гуннская конфедерация развалилась после смерти вождя.

Теперь у вандалов была Африка, остготы правили Италией, визиготы — Испанией, а ещё более дикие франки захватили Галлию, в то время как англосаксы распространились по южному побережью Британии.

На востоке императоры Константинополя могли наблюдать постепенное разрушение западной империи. Порой они делали попытки отправить туда военные подкрепления, но отправлять было практически нечего. Они оттеснили готов и гуннов, самых опасных противников, на запад с помощью богатых золотых даров и сильных укреплённых крепостей на границе с Дунаем. Незадолго до Юстиниана перестали постоянно нанимать в армию германцев. Стражников для императорского дворца набирали из цивилизованных народов Малой Азии или армян с гор Кавказа.

Восточная армия всё же понесла потери. Кочевые племена варваров в поисках добычи и земель захватили и разграбили греческий полуостров, родная провинция Юстиниана — Македония подверглась частичному опустошению; на плодородные земли Азии — малоазиатский полуостров, Сирию, Египет и Кирену, где путешествовала Феодора, — пока ещё не вторгались, и на их богатства подкупались наиболее воинственные варварские народы, стоявшие у границ Понта Эвксинского и Дуная. Более того, стратеги Константинополя научились натравливать друг на друга вождей варварских орд — опасная игра! И Анастасий и Юстин пытались возвести ещё более надёжные стены, но, как заметил Виталиан, стены сами по себе ничего не значили, если их некому было защищать. Поэтому задачей обитателей Священного дворца стал поиск талантливых военачальников, могущих противостоять полчищам воинов.

У них появилось новое оружие, секрет которого тщательно скрывали в военном министерстве. Химики обнаружили, что сера и каменная соль, смешанные в ступке с порошком пирита, а затем соединённые с негашёной известью и другими компонентами, превращаются в разрушительное пламя, его можно направить на вражеское войско или корабль. До этого для защиты стен использовалась горящая, самовоспламеняющаяся нефть, причём её нелегко было потушить даже водой. Это так называемый греческий или морской огонь. Новая смесь, требующая осторожного обращения, ещё проходила испытания и использовалась только в случае крайней необходимости недалеко от Константинополя. Именно так и поступал Юстин.

Юстиниану пришло в голову спасти Константинополь, по очереди напав на варварские королевства на западе. После трёхсот мирных лет они не ожидают угрозы. По суше не удастся продвинуться далеко, но можно завладеть королевствами, если воспользоваться Средиземным морем. Император тщательно готовился к походу, заключив временное перемирие после богатых золотых даров с персидским царём, отправив в Африку шпионов, чтобы вызвать волнения, и наладив дружественные отношения с дочерью великого Теодориха, короля готов в Италии, который к тому времени уже покоился в великолепном склепе в Равенне.

Поход начался весной 533 года под командованием Белизария, после того как за его успешное завершение молился патриарх на пристани Золотого Рога, и теперь оставалось лишь ждать, сумеет ли Юстиниан поддержать своего командующего и армию в этом внушительном, предпринятом им проекте. Армия, вверенная Белизарию, была всё же слишком мала, чтобы противостоять воинственным силам вандалов и готов. Сам Юстиниан боялся, что Белизарий решит остаться в Африке в качестве полноправного монарха, если поход увенчается успехом.

Великий Теодорих начал восхождение к власти с должности командующего войсками в империи. Африканское побережье богато и плодородно. Если солдаты доберутся туда, то станут подчиняться Белизарию, а не Юстиниану. Десятитысячная армия была против этого похода, потому что большинство солдат хотели вернуться на родину после войны с персами, четыре сотни гуннов не желали плыть морем, так что основная сила заключалась в нескольких тысячах «закованных в железо» из полка Белизария. Более того, молодой талантливый полководец взял с собой свою семью, супругу, актрису Антонину и взрослого крестного сына Феодосия. Это привело к беде, но не той, что ожидал Юстиниан.

Первая задача командующего — установить подобающий авторитет среди своих солдат. Пятьсот маленьких кораблей флотилии, необходимые для переправы армейских запасов и пяти тысяч лошадей, принадлежали в основном сирийским и египетским купцам и никогда ещё не пускались в дальние морские плавания. Белизарий повелел выкрасить в красный цвет паруса трёх флагманских кораблей и привязать на шестах над мачтами фонари, чтобы можно было плыть ночью и чтобы вся флотилия следовала в один ряд. Иначе будущие корабли просто бы наталкивались друг на друга, с наступлением темноты заходя в маленькую гавань. Прокопий пишет, что гребцы мастерски управлялись со своими судёнышками, искусно работая вёслами. Запасы воды портились в непригодных ёмкостях. Антонина, жена командующего, сохраняла свой запас питьевой воды чистым и прохладным в стеклянных кувшинах, спрятанных в мешки с песком. «Эта женщина, — замечает Прокопий, — умела найти выход даже из самой безвыходной ситуации». Галеты, выданные экономистом, — Иоанн из Каппадокии был снова на посту, потому что он один мог собрать нужную сумму для ведения войны и перестройки Константинополя, — заплесневели, вследствие чего многие погибли от дизентерии. Белизарий высадился на берег и на свои деньги закупил зерна, а также посадил на кол двух гуннов, которые напились и убили своего товарища. Это был серьёзный шаг. Гунны, бесценные в битве, не признавали римских законов и военной дисциплины. После казни Белизарий не мог быть полностью уверен, что они не восстанут против него.

Итак, эта злосчастная флотилия приставала к берегу у каждого острова. Армейские командиры, завидуя молодому Белизарию и готовые выступить против него, заявили, что их солдаты на таких кораблях не желают вступать в битву с вандалами на море.

Солдаты не знали, что ждёт их там, на берегу, где в течение трёх столетий проживали вандалы, они лишь видели, что жалкие остатки последнего императорского флота бросают вызов вандалам — завоевателям Африки.

Они высадились на Сицилии, у подножия горы Этна. Территория принадлежала готам. Белизарий волновался, потому что за время долгого пути корабли поистрепались, а люди ослабели. Прокопий вспоминает: «Ступив на берег, он не находил себе места, не знал, куда дальше идти, и терзался сомнениями, потому что не представлял, какие воины вандалы или как объявить им войну, а его солдаты были объяты страхом, говоря, что не могут сражаться сразу с двумя противниками — вандалами и морем».

Сириец Прокопий начал восхищаться Белизарием и, к счастью, смог разрешить сомнения полководца. Отправившись в Сиракузы за информацией, он встретил слугу, приехавшего три дня назад из Карфагена — столицы и морского порта вандалов, места, где обычно находились король, армия и флот. Однако Юстиниану удалось расчистить путь для своих воинов. Его шпионы распространили слух о движении императорских сил по пустынному побережью недалеко от Триполи и на далёком острове Сардиния. В результате флот вандалов и пятитысячная армия были переброшены на Сардинию, а король Гелимер со своим двором четыре дня назад покинул Карфаген, не подозревая, что на море уже находятся войска Белизария.

Более того, благодаря переписке Юстиниана с готским двором его флоту удалось заправиться на Сицилии. Как можно скорее Белизарий вышел в море, направляясь к Мальте, откуда благоприятный восточный ветер доставил бы его в Африку.

Флот причалил в месте, известном римлянам под названием Отмель, но до желанного Карфагена было ещё далеко. Пустынный красный берег выглядел недружелюбным. Командующий, стремящийся быстро продвигаться вперёд, созвал военачальников на корабль и спросил их мнения. Военный совет проголосовал за то, чтобы взойти на корабли и, обогнув мыс, плыть к Карфагену. Это заняло бы девять дней без запасов воды, а на этом бесприютном берегу армию мог бы легко застигнуть шторм.

Вероятно, командиры хотели расчистить путь для отступления. Белизарий мог быть одновременно вежливым и очень едким. «Я не виню вас, — ответил он, — в этой пустыне нельзя найти приюта. Но я согласен с вами в одном: нельзя одновременно встречаться с вандалами и морем. Всё, что вы говорите, — правда, если разразится шторм, с нашими кораблями случится одно из двух: либо их отнесёт далеко от берега, либо они утонут. А если мы будем на кораблях, то что может случиться с нами?» Он посоветовал быстро передвигаться по суше, чтобы добраться до Карфагена прежде, чем враг опомнится и начнёт защищать город. После этого корабли вдоль побережья дойдут до гавани, и Карфаген со всем своим богатством и запасами будет служить базой для дальнейших действий. Таким образом армия сможет найти убежище в стенах города. Все согласились. Прокопий с радостью заявил, что вода, которую они нашли в подземном источнике на первом привале, — хорошее предзнаменование. Но Белизарий, его солдаты и конные гунны были не в настроении задерживаться дольше. Полководец поторопил армию и жестоко наказывал тех, кто осмеливался забирать во встречающихся деревнях фрукты и живность. «Эти деревенские жители — римляне, они будут помогать нам, если мы не вынудим их помогать вандалам. Почему вы так настойчиво наживаете себе врагов?»

Белизарий принудил своих солдат расплатиться серебром за продовольствие и тронулся в дальнейший путь. Он шёл почти по тому же самому маршруту, что и восьмая армия африканского корпуса Роммеля спустя более чем четырнадцать веков, когда Карфаген уже стал Тунисом.

Войскам не удалось быстро подобраться к Карфагену. Когда римляне увидели естественные защитные сооружения огромного порта, цепь холмов, оканчивающуюся сухим солёным озером и великим озером Карфагена, то их доброжелатели, крестьяне, которым заплатили серебром, сообщили, что вандальские всадники прибывают в город со всех сторон. Белизарий остановил свою колонну и выстроил лагерь, окружённый по старинке выкопанными рвами. Там остался его багаж, более слабые соединения пехоты и его жена Антонина. Сам он, оставив свой полк в тылу, так как это были единственные силы, на которые он мог рассчитывать, пошёл по главной дороге, которая вилась меж холмов и озёр к Карфагену.

Произошедшее далее можно назвать удачей с той лишь только разницей, что Белизарий уже приготовился к поражению, в отличие от менее опытных правителей Африки. Четыре сотни гуннов, высланные вперёд исследовать холмы по левую руку, обнаружили одну армию вандалов, переходящую сухое солёное озеро. Увидев сверкающие золотом нательные украшения, великолепные плащи и больших откормленных коней знатных вандалов, гунны утратили своё дурное расположение духа или, возможно, решили, что эти всадники — более желанные враги, чем несгибаемый Белизарий. Их смертоносные стрелы сметали вражеские ряды, а быстрые дикие кони легко обгоняли тяжёлых лошадей вандалов, которые бросились в бегство по соляной корке озера.

Римская кавалерия федератов, пробираясь вперёд по дороге, столкнулась с армией командующего Карфагена, оказавшегося к тому же братом Гелимера. Они нагнали его и небольшой сторожевой отряд у верстового столба с пометкой «Десять миль», а обнаружив и дальше подобные разрозненные отряды, продолжали их атаковать, собирая трофеи и выискивая других вандалов. Гунны почти добрались до самого Карфагена, когда заметили главную армию Гелимера, которая верхом на конях рысью двигалась меж холмов. Римская кавалерия повернула в укрытие. Тут они и встретили Белизария с небольшим отрядом.

Среди холмов не могло произойти почти ничего. Но Гелимер, король вандалов, подъехав к десятимильному верстовому столбу, нашёл тело своего брата. Поблизости не было видно врагов. Гелимер всё ещё оставался в душе варваром, а это означало, что он питал глубокую привязанность к своим родственникам и хотел похоронить брата по всем правилам, предписываемым религиозным ритуалом. Это он и проделал на месте, предавшись горю, а армия терпеливо ждала, пока закончится церемония. Белизарий, пробираясь по дороге, столкнулся с этим неожиданным зрелищем, но не позволил своей ненадёжной армии потерять присутствие духа. Он повёл солдат на изумлённых вандальских воинов, уже спешившихся с коней. Вандалы, решив, что их атаковала целая конница, поспешно повернули к Карфагену.

К вечеру главная римская колонна обнаружила на дороге лишь тела убитых воинов. В темноте вновь появились гунны со своими блестящими пряжками, поясами из серебряных пластин и оружием, выложенным золотом. Оставшиеся до Карфагена десять миль пути были открыты, а сам город осветился пламенем ламп и факелов, словно приветствуя нашествие. Жители города укрылись под святым покровом церквей. Шпионы Юстиниана подготовили горожан к мысли о приходе освободителей, которые вернут весь африканский берег под милосердное покровительство империи.

Той ночью Белизарий не позволил ни одному отряду войти в Карфаген. В битве он уже познал все возможности вандалов и больше не беспокоился о предстоящей кампании, однако боялся мародёрства в том случае, если изголодавшиеся римляне войдут в город под покровом ночи. Даже Прокопий признавал, что «происходило некое смятение, когда римская армия вступала в побеждённый город».

На следующее утро Белизарий с армией триумфально вступил в Карфаген, но не позволял солдатам разделяться, пока у роскошных вилл и дворцов не поставили стражу. Поэтому его приход увенчался настоящим триумфом. Простые люди, наученные шпионами Юстиниана, забрасывали римлян миртовыми венками. Когда проносили знамёна с позолоченными орлами, жители принялись рыдать и радостно кричать, приветствуя освобождение после трёхсотлетнего ига. Командующий установил стражей на улицах, приказал не трогать знатных вандалов, укрывшихся в церквах, и отправился на пир во дворец Гелимера, где ему, как королю, прислуживали слуги. После того как с главной дороги привезли запасы и багаж, Белизарий распустил своих солдат.

Хотя порт освещался и нашлись доброжелатели, которые сопровождали римский флот, ему всё равно было нелегко войти в безопасную гавань Карфагена.

Удача, казалось, сопутствовала Белизарию. Коренные обитатели побережья приходили в священный восторг при его появлении, потому что под началом Юстиниана в церквах должны были возродить древнюю религию. Сами же вандалы, по сути, ариане, а не православные. Одно вандальское судно, нагруженное сокровищами, пыталось покинуть гавань, но из-за шторма возвратилось обратно и нетронутым попало прямо в руки Белизария. Захватив Карфаген, он удерживал единственную укреплённую крепость вандалов на всём побережье. Во время первого похода в Африку варвары уничтожили стены других городов, небезосновательно, но ошибочно полагая, что им будет безопаснее в Карфагене, чем в любой другой крепости.

В результате именно Белизарий укрылся в стенах города, в то время как Гелимер не имел такой возможности. Лето заканчивалось, и римляне, точно, выходцы с Балканского полуострова, армяне, готы и гунны, помогали освобождённому населению собирать фрукты и урожай зерна. Когда наконец вернулся вандальский флот, приятно проведя время на Сардинии, его командующие изумились, увидев, что их родной город занят римлянами.

Вандальский полководец заключил короля в объятия, и они оба рыдали, как истинные германцы, потому что потеряли свой город, жён и урожай. После этого они поклялись всё вернуть или погибнуть. Когда Гелимер собрал всю оставшуюся вандальскую армию для осады города, Белизарий отказался покидать Карфаген. Не умеющий вести осаду и не желающий связываться с ужасными римлянами, Гелимер приказал своей армии разрушить акведуки, собрать остатки урожая и на день двинуться вдоль побережья, чтобы там построить лагерь и ждать дальнейшего развития событий.

Это обрадовало Белизария, которому на кораблях с Сицилии доставлялось достаточно припасов. Возможно, именно благодаря этим кораблям Юстиниан и поверил в то, что можно осуществить невозможное — возродить Западную империю.

В период своего расцвета империя так и не создала сильного флота на Средиземном море. Все свои силы Рим отдал на укрепление бесчисленной армии. Поскольку границы располагались далеко от моря, армия редко пользовалась кораблями, хотя это только бы усилило её мощь. В колониях царил мир, к которому вынудили силой, поэтому военные корабли были не нужны. О торговле заботились египтяне и восточные купцы.

Почти такая же ситуация наблюдалась во времена правления первых константинопольских императоров до тех пор, пока вандалы не начали строить свой флот, игнорируя закон о том, что ни один военный корабль не может быть спущен на воду без дозволения императора. Римский папа Лев попытался уничтожить морскую силу варваров, но вместо этого потерял свои корабли; Анастасий построил несколько новых парусных галер на мысе Золотого Рога, которые и сопровождали Белизария в его первый пробный поход.

Юстиниану казалось возможным, что если все сухопутные маршруты будут навеки принадлежать варварам, то, по крайней мере, небольшие армии, собранные в Константинополе, смогут морем отправиться на запад, где их не догонят вражеские солдаты, или они смогут добраться вовремя до берега, чтобы не допустить высадки врага. Необходимо захватить острова на западе и построить там укрепления. Овладев с помощью военных кораблей Средиземным морем, империя смогла бы подчинить прилегающие побережья, порты и полуостров. Не имея сухопутного выхода к западу, она открыла бы для себя морские пути.

Естественно, первый шаг в этом предприятии был наиболее сложен, и Юстиниан рисковал, отправляя армию к дальним берегам завоёвывать народ, чьи военные силы и флот внушали римлянам опасения. Рисковал он прежде всего потому, что повелел Белизарию пересечь море и напасть на вандалов с суши, избегая встреч с их флотом. Хотя Белизарий испытал немало терзаний, но справился с задачей.

Таким образом, он подкрепил надежды Юстиниана обрести утраченную империю за морем.

Необычайно, но факт: появление захватчиков из-за моря сломило воинский дух вандалов, которые запросто могли бы перевесом сил преодолеть сопротивление римлян. Поговаривали, что, когда из-за моря придут воины, королевство вандалов падёт.

В самом начале своей миграции по Европе племена вандалов смешались с кочевыми народами степей, подгоняемыми воинственными германцами. Оказавшись на побережье Испании, они столкнулись с двумя проблемами: уничтожение или рабство, когда Гейзерих, их энергичный военачальник, завершил переселение своего народа на грубо сделанных ладьях на африканский берег. Там Гейзерих основал миниатюрное государство с помощью предательства и интуиции провидца, обманывая римских полководцев чаще, чем побеждая их в открытом бою. Он понял всю необходимость флота, чтобы можно было угрожать слабеющей Западной империи, прекратив поставки зерна с плодородного африканского берега и совершая набеги на Италию. Таким образом, в те годы Гейзерих был ещё опаснее Аттилы, обложившего империю непосильной данью: сам совершал набеги на Рим, так тщательно отыскивая спрятанные сокровища, что имя его армии даже вошло в поговорку. Забиралось золото, подсвечники и сосуды, награбленные Титом в храме Иерусалима, а также похищались женщины из императорского рода в качестве заложниц.

Если бы у Гейзериха был наследник, подобный ему, то оставшиеся жители Западной империи просто умерли бы с голоду, отрезанные от моря мощным флотом вандалов. Однако следующее поколение слишком устало от долгой миграции и конфликтов. Являясь правителями богатого побережья, набив сундуки сокровищами и не имея врагов, кроме племён берберов в глубине континента, вандалы жили в своё удовольствие, убеждённые, что флот защитит их на море, где у них почти не было соперников.

«Вандалы каждый день принимали ванны, и у них на столе всегда лежали лучшие дары моря и земли, — пишет Прокопий, — они украшали одежду золотыми орнаментами и носили персидские одеяния из шёлковой ткани. Нарядившись, они шли в театр или на ипподром, но чаще всего на охоту. Они жили в домах, окружённых частными парками, устраивали банкеты и оргии».

Такой портрет вандалов, смягчённый дарами цивилизации, дошёл до наших дней. Его знали и стратеги Константинополя. Но именно Белизарий доказал, что вандалы — лишь слабая тень своих предков. В конце концов они собрались в прибрежном лагере Трикамарон, и тогда Белизарий двинул вперёд свою маленькую армию. Полчища вандалов вышли навстречу, как на параде, но вооружённые лишь щитами и мечами.

Белизарий немедленно врезался во вражеские ряды.

Эскадроны закованных в железо всадников повсюду атаковали неровные ряды противника, то нападая, то отступая, тем самым повергая вандалов в смятение. Затем отряд Белизария окружил ядро вандальской армии и оттеснил его к лагерю. Гунны поняли, что победа будет за ними. Белизарий быстро повёл свои пешие соединения через ряды всадников, которые занялись очень приятным для них занятием — грабежом. Гелимер сбежал, ничего не сказав своим воинам. При виде убегающего короля лагерь охватила паника, и многие вандалы последовали его примеру.

После этого армия Белизария вышла из-под контроля. Женщины, ценные вещи и золото маленькой африканской империи остались за деревянными воротами лагеря, и там всю ночь бесчинствовали римляне. Их командир попытался остановить похищение женщин против воли. Он сам совсем не спал, потому что в любое время вражеский отряд мог ворваться в ряды пьяных воинов. Однако вандалов всё не было. На рассвете трубы Белизария собрали солдат. Он отвёл их на холм и отрезвил, приказав идти в лагерь и установить там хоть какое-то подобие порядка, после чего переправить добычу в безопасный Карфаген. К концу дня Белизарий вновь собрал свою армию и направил конницу в погоню за сбежавшим Гелимером. Война, как таковая, была закончена. Белизарий выиграл её благодаря своему таланту полководца и использованию в битве только надёжной кавалерии и четырёх сотен гуннов. Но те же самые гунны начали просить его отправить их домой с огромным богатством, которым они завладели, и молодой завоеватель поклялся это сделать, хотя и не хотел терять четырёхсот прекрасных воинов. Но видимо, гунны устали от цивилизации и мечтали вернуться в родные степи.

Лишившись храброго вождя, женщин и городов, рассеянные по побережью вандалы кружили по окрестностям, как партизаны, перебирались в глубь континента или шли на службу к Белизарию. Они дорого заплатили за пристрастие к римским баням и театрам. Гелимер, скрывающийся в горах под защитой берберов, не смог больше выносить жизнь среди дикарей и отправил римскому командующему послание с просьбой прислать настоящего хлеба, губку, чтобы принять ванну, и арфу, чтобы излить свою печаль. Римляне истолковали его просьбы как намерение капитулировать, и вместе с необходимыми вещами прислали приглашение совершить поездку в Константинополь, поселиться в роскошном поместье со слугами и получать жалованье и признательность Юстиниана. Гелимер согласился при условии, что Белизарий поклянётся гарантировать поместье и другие блага. Тот так и поступил.

Во время этой необычной кампании сотрудничество Белизария и Юстиниана, оставшегося в столице, проходило гладко. Император дал своему командующему всю полноту власти. Ни один другой полководец, в каком бы звании он ни был, не мог оспорить права Белизария. «Твои приказания приравнены к императорским».

Первое послание Юстиниана после взятия Трикамарона было вполне заурядным: он поздравлял своего солдата с победой и просил захватить острова. Имея в распоряжении собственный и вандальский флот, Белизарий сумел завоевать для своего императора утерянные ранее области вдоль побережья Триполи, таким образом присоединив новую провинцию Африку к Египту, скалистые острова Корсику и Сардинию и даже далёкие торговые порты у Ворот Геркулеса (Гибралтар и Сеуту). Он примирился с вождями берберов, наградив их медалями, императорскими регалиями и деньгами, и в то же время продумывал новые пограничные сооружения, чтобы оттеснить местные племена.

Власть Белизария теперь простиралась от западной части Средиземного моря, которое так долго принадлежало варварам, до самого Рима. Внезапно полководец был отозван. Прокопий негодующе замечает, что некоторые военачальники, завидуя его успеху, оклеветали его, написав тайно в Константинополь, что он решил назвать себя королём своих новых владений. Прокопий далее добавляет, что сам Белизарий узнал об этом навете от своих шпионов в городе и что Юстиниан проигнорировал донесение. Однако император отправил к Белизарию посла, евнуха Соломона, с приглашением совершить путешествие в Константинополь с Гелимером и вандальскими сокровищами. Ехать или не ехать — решать Белизарию.

Это сообщение заставило призадуматься командующего западной армией. Он знал, что нужен в Африке. С другой стороны, остаться — значило не подчиниться приказу императора. Супруга Антонина высказалась резко: у него есть только один безопасный выход — вернуться, встретиться с Юстинианом, получить свою заслуженную награду победителя и закончить строительство дворца у Золотых ворот. Как все честолюбивые женщины, а Антонина была на несколько лет старше красавца Белизария, она больше боялась заговоров дома, чем далёких врагов, даже если их и опасался её супруг.

Белизарий поехал. Оставив Африку на попечение евнуха Соломона, он отправился на кораблях своего нового флота вместе с пленными вандалами, золотыми слитками и большей частью своих солдат, «едоков лепёшек», как их называли в отличие от «едоков чёрствого хлеба» — питающихся сухарями профессиональных солдат. Армия нужна была Белизарию, чтобы поддержать его в случае необходимости. Как и обещал, он взял с собой тоскующих по родине гуннов.

Но Белизарий знал, что ему не следовало покидать Африку ради политических игр. Юстиниан завидовал беззаботному человеку, который мог смотреть в лицо опасности, а все трудности обращать себе во благо. Занимаясь умственным трудом по восемнадцать часов в день, не зная, что такое отдых, он поверил, что управляется какой-то враждебной силой. И вот бездумный Белизарий радостно приветствовал его, словно был всего лишь в однолетнем отпуске.

   — Мы благодарим тебя, — сдержанно сказал Юстиниан, — нашего верного благодетеля.

Когда Белизарий доложил, что сокровища царя Соломона появились в Африке, Юстиниан заметил, что они принесли несчастье Титу, похитившему их в Иерусалиме, и вандалам, которые, в свою очередь, похитили сокровища из Рима. Феодора была довольна Белизарием, и ей не терпелось увидеть знаменитые сокровища израильтян. Императрице инстинктивно не нравилась война на западе, и она почувствовала облегчение оттого, что Белизарий снова вернулся с такими невероятными трофеями. Она беззаботно произнесла, что зловещие сокровища всегда можно вернуть в Иерусалим, но Юстиниан не одобрил этого.

Император оказался щедрее обычного к Белизарию и окружил его славой и почестями. Он назначил победителя консулом на будущий год и приказал устроить в его честь праздник в лучших древнеримских традициях. Такого праздника ещё не устраивали со времён Константина, и, возможно, Юстиниан хотел возродить былую славу предков.

По повелению императора весь город вышел приветствовать Белизария. Жители тщательно убрали главную улицу Мезе, забросав её миртой и скрыв от глаз старые сожжённые кварталы символами победы и цветочными венками. Люди наводнили каждый ярус ипподрома, защищённый ярким шёлковым занавесом, где предсказатели и любители поглазеть на знаменитостей объявили начало нового золотого века, подбирая брошенные им серебряные монеты. Пришли даже прославленные возницы и сели в тени, а акробаты не показывались на широкой пустой арене.

Наблюдая вместе со знатными вельможами зрелище из императорской ложи, Феодора увидела проходящего в строю Белизария, услышала восторженный рёв толпы со стороны новых бань Зевксиппа и бурные аплодисменты от Ворот Августеона.

С пением гимнов на арену вышли монахи и священники с кадилами, за ними появились знатные вельможи. Пеший Белизарий не увенчался лавровым триумфальным венком, как это было принято в старые времена. В простом солдатском плаще и шлеме он шёл во главе своих солдат, которые одержали блистательные победы у верстового столба с надписью «Десять миль» и при Трикамароне. Народ на ипподроме не пел и не бросал победителю цветов и венков. Люди просто рыдали, кричали и хлопали.

За Белизарием и его людьми ехали верхом гунны, а за ними шёл Гелимер, покорённый король, в своём царственном одеянии в сопровождении свиты, все скованные цепями. За ними шагом выступали кони, запряжённые в тележки с вандальскими сокровищами, семисвечными канделябрами, столом для хлебов предложения, выложенным золотыми пластинами, и золотым Троном Милосердия из иерусалимского храма.

Глядя на хмурое, вялое лицо своего мужа, Феодора размышляла: слабость или щедрость понудили его устроить этот праздник в честь более достойного человека. Самому Юстиниану никогда не оказывали таких почестей, как сейчас Белизарию.

Однако император, чего не заметила Феодора, приписывал всю славу именно себе. Он написал это на манускрипте, ставшем вторым изданием свода законов, вот его слова: «Именем Иисуса Христа, нашего Господа, император, цезарь, Флавий Юстиниан, победитель готов, франков, германцев, славян, аланов, вандалов и всей Африки, божественный, прославленный, знаменитый завоеватель Август».

Так Юстиниан назвал себя. В его собственном представлении Пётр Саббатий стал победителем не только вандалов, но и всей Африки, не упоминая Белизария, но и это ещё не всё. Он завоевал все окружающие варварские королевства и народы, многие из которых едва ли слышали его имя. К этому он прибавил все славные эпитеты цезарей Древнего Рима. Сципион Африканский, разгромивший Карфаген, и Ганнибал удовольствовались меньшим.

Может, Юстиниана обуревало честолюбие или он обезумел от успеха своего первого военного предприятия? Вряд ли. Естественно, император был тщеславен в своих упорных занятиях и должен бы знать, что написанное в своде законов будут читать на протяжении многих столетий. Очевидно, он записал то, что должна была в конце концов завоевать империя. Однако покорения всех варварских племён, осаждающих Рим, было добиться всё же невозможно.

Юстиниан добавил к этому перечислению будущих побед: «Божественное Провидение позволило нам завершить персидские войны вечным миром, покорить вандалов и снова присоединить к империи Карфаген и всю Ливию, с помощью кропотливого труда возродить к жизни древние законы, покоившиеся под тяжестью веков, — достижение, на которое никто до нас даже не надеялся и не верил в его возможность».

Юстиниан добавил, что ему удалось добиться этого «неустанным трудом и преодолением трудностей в течение многих бессонных ночей». Он сравнивал себя с воюющим солдатом. Его завещание будущим поколениям должно быть исполнено. Он готов был идти на любые жертвы. Тайно при свете одной лишь свечи он придумывал планы блестящих побед, возвеличивающих его и дающих ему славу Юстиниана Великого.

В Вербное воскресенье Феодора рядом с Юстинианом восседала на троне перед разукрашенным столом в триклинии, когда туда вошли вельможи приветствовать своих правителей и поднести им дары и стихи. Павел Силентиарий прочитал поэму, восхваляющую красоту императрицы, бывший король Гелимер склонил голову, к чему его поначалу принудили, — поговаривали, что при этом он пробормотал слова из Священного Писания: «Суета сует, всё суета». Восточный монах с процессией приветствовал госпожу: «Императрица, избранная Богом помогать угнетённым». Это был Север, патриарх Антиоха. Те, кто искал встречи с монархами, знали, что Феодора, если пожелает, может сделать для них больше, чем Юстиниан.

Вошёл Белизарий в сопровождении восторженных почитателей, разбрасывая в толпу у ворот Августеона золото. Он взял себе львиную долю вандальских сокровищ, и Юстиниан не возражал. Супруга Белизария Антонина, в жемчужном ожерелье и накидке, вышитой рубинами, склонила свою украшенную драгоценными камнями голову перед другой актрисой, Феодорой, пробормотав приветствие царственной особе, в то время как сама разрывалась от зависти. Она была старше Феодоры и выглядела как наряженная матрона, супруга одного из первых людей империи, перед сумрачной таинственной красотой цирковой актрисы. А та торжественно приветствовала благородную даму, вспоминая, как шпионы доложили ей, что Антонина ночью заманила в спальню красавца Феодосия, крестного сына Белизария.

Маленький сириец Прокопий смотрел на освещённый огнями Священный дворец, в который его, как придворного секретаря, допускали лишь по делу. Евнухи в длинных одеяниях, такие же как Нарсес и Соломон, получали почести и славу во дворце, но не он, Прокопий. Он без устали бродил по освещённым тропинкам в саду на берегу моря, где вельможи в дневное время объезжали своих Любимых лошадей, а молодые стражники на закате обнимали девушек. У причала Прокопий заметил тёмную статую, изображавшую Феодору, сделанную из королевского порфирита по эскизам Анфемия из Тралл, более изящную, чем работы римских мастеров. Прокопий пишет, что это была красивая статуя, но всё же «не такая прекрасная, как сама Феодора, и даже издали можно явственно угадать в этом произведении искусства императрицу». В такие минуты сириец испытывал странное чувство к ней: любовь, смешанную с ненавистью. В одиночестве он сидел подле статуи, словно она принадлежала ему, и мечтал уничтожить подобие императрицы, чтобы сама Феодора снова стала распутной женщиной.

Иногда мечтательный Прокопий представлял себе, как сам город вынуждает людей творить странные вещи. Юстиниан ласково говорил с ним, но его мысли витали где-то далеко, словно отдельно от тела, унесённые какой-то зловещей силой; Антонина, строившая заговоры, чтобы получше устроить карьеру своего милого Белизария, не отрывала взгляда от глупого золотоволосого Феодосия. Не мог христианский Бог, — а впечатлительный Прокопий верил в чудеса, пусть даже языческие, больше, чем в абстрактного единого далёкого и непознаваемого Бога, — наделить этих слабых людишек такой огромной властью.

В закрытых залах стратегов весной 535 года благородный консул Римской империи Белизарий узнал, что наравне с империей должна возродиться Италия и что именно ему поручается это дело. Он возразил. В Африке ещё не было полностью безопасно, и они не обладали достаточным количеством солдат, чтобы сразиться с готами. Стратеги на картах Средиземного моря показали ему, как это можно воплотить в жизнь. Конечно, они понимали: Белизария нельзя высадить на полуострове предков, чтобы он захватил сам Рим также блистательно, как освободил Карфаген. Нет, его новый отряд отправится на Сицилию, будто бы к Карфагену. Белизарий просто остановится там, а затем с лёгкостью захватит готские гарнизоны на Сицилии. Местные жители не окажут сопротивления. Тайные шпионы, как в Африке, уже подготовили почву. Тем временем его старый товарищ, храбрый Мундус, поведёт другую армию с западной границы через горы Далмации к проливу, находящемуся у самой «пятки» «башмака» итальянского полуострова. Одновременно Белизарий перейдёт другой пролив, с Сицилии в Мессину на кончике «башмака». Быстро расчищая путь в глубь полуострова, две армии встретятся у самой южной оконечности Италии, например в Неаполе. Эту военную операцию вполне можно осуществить. Подумав, полководец признал, что это можно легко сделать, если не принимать во внимание одного: готов.

Стратеги поблагодарили его за сообразительность. Как он прав, назвав готов решающим фактором в этой войне! Разве германские остготы не настоящая нация, победившая старые легионы у города Адриана? Именно! Но в отличие от вандалов готы не переняли все дурные черты римлян. Они даже не сокращали рождаемость при помощи абортов, наоборот, плодились, как животные. Но у них имелась одна слабость, которая могла стать пагубной. И тут стратеги поведали Белизарию, как можно воспользоваться этим и напасть на них.

Слабость готов заключалась в их королях. У них было истинно германское представление о том, что у власти должен находиться лишь один человек из королевской семьи. Они верили в мифологических героев, потомков одноглазого Одина. Их теперешней героической королевской семьёй были Амалунги. Покойный Теодорих, величайший из Амалунгов, отбил Италию у других германских племён и мудро правил, хотя ему и мешало постоянное чувство ущемлённого собственного достоинства. Он сохранил в неприкосновенности римские институты управления и свою германскую армию. Но его единственный внук умер вскоре после него, а красивая, образованная дочь Амаласунта безуспешно пыталась следовать примеру отца в поддержании мира и порядка. Однако германцы не хотели, чтобы ими правила единственная женщина даже после того, как изобретательная Амаласунта казнила троих готских вельмож, которые больше других выступали против неё. Эта казнь повела к разгоранию кровной вражды.

Амаласунта обратилась за помощью к Юстиниану, который тут же предложил ей убежище в Константинополе и выслал большую парусную галеру, чтобы переправить её со всеми сокровищами в город. Но взбалмошная, подобно другим женщинам, Амаласунта переменила решение. Она не захотела воспользоваться кораблём, но решила поддержать хорошие отношения с империей, предложив Белизарию запасы на Сицилии во время его похода против вандалов, после чего предложила своему кузену Амалу, интригану, пытавшемуся писать стихи и называть себя философом, взять её в жёны. Ошибка женщины! Что же произошло? Философ, которого готские воины объявили королём, велел приверженцам троих казнённых вельмож утопить прелестную Амаласунту во время купания.

После убийства жены Амал стал опасаться за свою жизнь, ведь он спровоцировал начало новой кровавой вражды, и шпионы из Константинополя убедили его обратиться за помощью к Юстиниану. Философ возомнил себя таким же умным, как и римские шпионы. Он попытался взять всё в свои руки, тайно предложив императору отказаться от территории Италии, получив взамен безопасность для себя.

Философ ещё больше испугался, поскольку всё ещё остающиеся в душе варварами германские вельможи подозрительно рыскали вокруг пруда, где покоилась Амаласунта, и презирали любого человека, называвшего себя философом, был ли он из династии Амалунгов или нет. В это время особый шпион, очень одарённый и убедительный человек, Пётр Посол сыграл на всё растущем страхе Философа (таково было условное имя готского короля в тайных документах Константинополя). Они тайно встретились на Аппиевой дороге, и Философ взволнованно спросил, доволен ли Юстиниан его предложением. Пётр ответил, что, вероятно, доволен.

После этого Философ спросил, почему Пётр сказал «вероятно».

   — Если он совсем недоволен, то что тогда будет?

   — Тогда, — ответил Пётр Посол, — тебе придётся начать войну, благородный Философ.

   — Что?! Разве это справедливо, любезный?

   — А почему бы и нет? Ты, благородный господин, философ, Юстиниан — великий император римлян. Вполне справедливо, что ты будешь пожинать плоды своих раздумий и планов, и разве не естественно для Юстиниана пытаться вернуть часть империи, которая исконно принадлежала Риму?

Чем больше последний король из династии Амалунгов размышлял над словами Посла, тем больше он беспокоился. Он понимал, что Юстиниан поссорился с ним за убийство одарённой Амаласунты, которая официально находилась под защитой императора. Благородные готские вельможи убьют его, как предателя, своими мечами, если узнают, что он связался с Юстинианом.

В этот момент стратеги, приказавшие Петру быть поближе к готскому королю, планировали направить армию Белизария на Сицилию, а армию Мундуса — на противоположный далмацкий берег. Как только это произойдёт, Пётр обретёт новую власть над интриганом Философом, которого можно будет убедить отдать половину Италии без дальнейшего конфликта. Он подобен Дамоклу, пировавшему с подвешенным над ним на одном волоске мечом: Пётр мог в любую минуту выдать его знатным готам, но, с другой стороны, если бы те убили Философа, то вызвали бы новую волну кровавой войны и оказались бы без всякого короля. У династии Амалунгов больше не было наследников.

Итак, что бы ни случилось, грозные готы останутся без вождя и будут втянуты в гражданскую войну. Белизарий мог рассчитывать на это и ещё на большее.

Старое римское население, будучи ортодоксальными католиками, приняло бы сторону захватчиков в борьбе с готами-арианами. В своём дьявольском замысле Юстиниан собирался столкнуть готов с ещё одним врагом. Дикому королю франков, недавно разбившему бургундские войска в Альпах, он отправил письменное предложение: «Готы, силой захватившие Италию, которая принадлежит нам, отказались вернуть её обратно и продолжают совершать там злодеяния. Мы были вынуждены выступить против них. Эта война будет и вашей, поскольку вы связаны с нами православной верой, отвергающей арианскую ересь, и неприязнью к готам». Это письмо сопровождали солидные подарки с обещанием ещё больших даров, если доблестные франки перейдут через Альпы и захватят Северную Италию, Безусловно, истинный варвар польстится на богатые дары и ради этого разграбит соседские земли. Франкский король так и поступил.

Если бы события каким-то образом приняли другой оборот на территории Италии, Белизарий мог рассчитывать на франков. Готы оказались как бы между молотом и наковальней. Когда стратеги раскрыли все свои карты, то спросили, находит ли великий Белизарий какое-нибудь слабое место в их планах?

Внимательный полководец не заметил ни одной ошибки. Он был изумлён и подавлен, узнав, сколько труда потребовало составление таких планов для облегчения его задачи. Победитель Карфагена не был талантливым стратегом. Он так и не смог им стать. Он представлял поле битвы, только видя перед собой реальных врагов. Но на сборах военачальники и Белизарий молчали, заговорил Юстиниан:

   — Мир стареет.

Всегда крепкое тело императора теперь как-то обмякло. Что-то вынудило его объяснить своё молчаливое раздумье. Он сказал, что ему кажется, будто они все собрались в маленьком освещённом городе, в то время как свет за окнами всё больше тускнеет и гаснет. От берегов далёкой Британии, где в хижинах правили короли англов и саксов, до лесов за Дунаем, где безгласные славяне воровали орудия труда, чтобы вскапывать землю, верховодили варвары. Они переняли у Рима всё худшее. Бывшие римляне огрубели, сражаясь за еду с крестьянами из различных племён. Орудия труда в их руках устарели. Ни один человек за пределами Константинополя не знал, как делать новые орудия. Вода текла по древним акведукам, пока они не вышли из строя. Никто их не чинил. Цивилизованный мир медленно умирал от старости.

Юстиниан сказал, что Константинополь из года в год выживал, натравливая вождей варварских племён друг на друга и без устали ремонтируя старые укрепления. Город уподобился усталому старику, который покупал еду, потому что сам уже не мог обеспечить себя. Таким образом он мог выжить ещё несколько лет.

Но был и другой выход: переступить стены. Войти в тёмные земли, привнося туда своё искусство и культуру, и пядь за пядью отвоёвывать потерянную империю. Можно просветить орды варваров, силой победив их одну за другой и навязав им цивилизованный закон. Чтобы завершить это, он, Юстиниан, строит новый флот и новую армию вместо исчезнувших легионов Константина. Он просит Белизария предпринять второй шаг по возрождению умирающего Рима. Белизарий обязательно победит и снова триумфально прошагает мимо форума великого Траяна, под аркой Тита. И он также станет предвестником новой культуры, проложит путь для новой империи с единой церковью и единым законом.

Так сказал Юстиниан, не очень красноречиво, но, по крайней мере, честно. Сам он теперь казался таким старым, его глаза в окружении множества морщин потускнели.

Белизарий был очень счастлив служить человеку, который всю жизнь трудился на благо других людей. Видение Юстиниана вдохновило командующего, теперь он скорее жаждал провести свой полк под триумфальной аркой в старом Риме. Его подстёгивала Антонина, говоря об этом как о единственном шансе, а сама в уме уже пристраивала к новому дворцу Белизария закрытый сад в стиле Помпеи, погребённой вулканом.

Приготовления прошли быстро. Мезе гудела словно улей, передавая слух о походе Белизария. Когда стратеги сообщили полководцу, насколько сильна его армия, он только молча покачал головой. К его собственному полку прибавили два полка всадников, четыре тысячи пехотинцев, а также федератов-гуннов и муров из Африки. Всего одиннадцать тысяч человек, которые высадятся в Италии, против семидесяти тысяч всадников-готов.

   — Имя Белизария, — взволнованно вскричал Нарсес, — стоит десяти тысяч человек!

   — Двадцати тысяч! — эхом отозвался констебль (Великий конюший).

Белизарий не знал, как спорить с консулами-стратегами, вознамерившимися начать новую эру. Он лучше их знал, что неизбежно придёт время, когда его армии придётся выступить против полчищ готов, которые не будут откладывать битву, чтобы похоронить мёртвых.

   — Дайте мне двадцать тысяч, — попросил Белизарий, — и я не попрошу больше ни одного солдата.

Юстиниан заметил, что тот забывает про одно преимущество: корабли. На своих судах Мундус и Белизарий могут высадиться в любом месте, избегая встречи с готами, и безопасно скрыться. Поэтому новым армиям ничто не угрожает. Он пообещал, что на следующем этапе войны Белизарий будет командовать вдвое большей армией.

Белизарий тронулся в путь осенью. Он в любом случае не мог отказаться, поскольку уже начавшаяся скоротечная война, которую планировали стратеги, затянулась, однако, на целых восемнадцать лет, превратившись во всемирную войну.

Высадка в Катании на Сицилии произошла так, как и предполагали стратеги: остров был введён в заблуждение, ошеломлён и быстро захвачен. Готские гарнизоны укрепились лишь в стенах Панормуса (Палермо), откуда Белизарий выгнал их при помощи лучников, разместившихся на мачтах кораблей, которые встали против волны. Прокопий решил, что эта победа — хорошее предзнаменование: его герой Белизарий станет консулом в захваченной твердыне готов.

Затем появился евнух Соломон, изнурённый долгим плаванием из Африки, и произнёс только одно короткое слово: «Мятеж».

Половина разношёрстного римского населения, оставшаяся в Африке под началом Соломона, ушла вместе с вандальскими и мурскими партизанами, объявив себя Солдатской республикой. Вино и свобода внушили им политические идеи; сборщики дани из Константинополя рассердили их, требуя все захваченные пахотные земли для государства; православные священники, яростно выступающие против ереси арианства, привели в неистовство вандальских женщин — теперь уже солдатских, — тем, что запретили им вступать в церковь и назвали их «новорождённых детей язычниками. Сам Соломон еле уберёгся от убийства в церкви и бежал морем на маленьком гребном судне.

Белизарий решил на несколько дней покинуть Сицилию, но не более того. Соломона временно отстранили от должности командующего. За несколько дней готы без кораблей не могли ступить и шагу на Сицилии. Лично отобрав каждого солдата, Белизарий приказал сотне закованных в железо воинов сесть в быструю галеру.

   — Кого ты ещё берёшь? — требовательно спросила Антонина...

   — Остальные останутся здесь.

   — Ты сошёл с ума, Белизарий, или хочешь покончить с собой, как благородный римлянин в старые времена? Могу я спросить, что ты собираешься делать со мной?

   — Ты останешься с солдатами и притворишься, будто я отправился в порт острова.

Он не мог медлить из-за женских капризов. Но шпионы Феодоры донесли, что, как только он уехал, Антонина призвала крестного сына, Феодосия, и повелела ему исполнять свои приказы и утешать её ночью.

Пока Антонина развлекалась с нерешительным Феодосием, Белизарий совершенно не думал о происходящем на Сицилии. Его быстрая галера причалила в Карфагене ночью. Он проехал по улицам со своими знамёнами и боевыми товарищами, и весть о том, что Белизарий вернулся, привела в город солдат регулярной армии, которые не присоединились к Солдатской республике, муров, восхищавшихся полководцем, и даже вандалов, решивших, что им будет безопаснее с Белизарием. В Карфагене под его знамёнами собрались две тысячи солдат, и он тут же повёл их против мятежников.

Вражеская армия резко уменьшилась при вести о возвращении Белизария. Она стала ещё меньше, когда мятежники увидели его знакомую энергичную фигуру под старыми знамёнами с крестом и орлами. Когда армия восставших должна была выстроиться, чтобы встретить его, произошло небольшое замешательство, касающееся выполнения приказов военачальников Солдатской республики. И так же как при Трикамароне, Белизарий повёл своих солдат прямо в массы противника, избегая встречи с более плотными рядами регулярной армии. Ещё перед атакой вандалы, мародёры-муры и беглые рабы дрогнули и побежали. Солдаты регулярной армии сложили оружие и сдались на милость Белизария.

Его встревожило то, что эти солдаты не упоминали империи: они говорили о воинах Юстиниана и республике, словно все солдаты не служили государству, а боролись за или против императора. Они объяснили, что вовсе не предавали Белизария, а просто убили сборщиков дани — «давильщиков», которые пытались отобрать у них принадлежащие им по праву земли и не пускали вандальских женщин в святую общину. Надо заметить, что мятежники обиделись справедливо. Новым рекрутам платили в год лишь одну золотую монету, ветераны получали по одной монете за каждый год службы, но все они зависели от участков земли, расположенных недалеко от границы. Очевидно, они потребовали таких же земельных наделов в Африке, какие были отняты советниками судей. По-видимому, вандальские женщины понудили их к бунту.

Белизарий показал солдатам золотую монету, солидус с профилем Юстиниана. Он сказал им, что они солдаты, которым платят солидусами империи, а они оставили свою службу ради грабежа. Солдат, добавил Белизарий, должен руководствоваться исключительно приказами императора, который ему платит.

Солдаты сказали, что многие из их командиров забирали плату себе, и они хотят начальником Белизария. Он не мог согласиться. Восстановив порядок в африканских гарнизонах, полководец со своим отрядом поспешил в Сиракузы. Там Антонина пожаловалась ему, что другие командующие отказались подчиняться ей. Разгневанный Белизарий собрал их и спросил, почему они не выполняли приказы его жены, оставленной вместо него. Римские командующие доложили ему, что не желают исполнять прихоти женщины, особенно такой. И тут до Белизария дошли слухи о связи его жены с крестным сыном. Он не поверил этому. Однако его отношения с сицилийским гарнизоном стали более отчуждёнными. Но в то время у него были другие хлопоты, связанные с новым приказом Юстиниана.

План константинопольских стратегов дал трещину. На побережье Далмации маленькая армия Мундуса, бывшего герула, столкнулась с неожиданными силами готов. Оставаясь в душе варваром, Мундус вступил в бой и погиб. Готы понесли потери, но остались на побережье, а уцелевшие римляне скрылись в горах, потеряв связь с флотом, на который возлагалось столько надежд. Юстиниан отправил благородного Константиана, Великого конюшего империи, на восстановление разгромленной армии, чтобы захватить Южную Италию.

Юстиниан повелел Белизарию начать вторжение в Италию, как и было запланировано. Хотя армия Мундуса потерпела поражение, так и не достигнув «пятки» итальянского «башмака», Белизарий должен был пересечь «мысок» в проливе Мессина. Он воспринял эту просьбу как приказ. Не зная, подобно Юстиниану, о ходе событий, солдат мог идти только вперёд. Подсчитав, сколько соединений можно оставить в сицилийских гарнизонах, Белизарий взошёл на корабли и пересёк разрываемый течениями пролив между легендарными опасными Сциллой и Харибдой у высот Мессины. Тут Белизарию, как всегда, повезло, потому что готский командующий, не зная размеров его армии, сдался. И всё же полководец, направляя свою колонну к «мыску» «башмака», столкнулся с ситуацией, которой страшился больше всего. Осознавая, что у его армии, насчитывающей восемьсот пятьдесят человек, будет мало шансов на открытом пространстве против полчищ конных готов, Белизарий двинулся к Неаполю. Возможно, он надеялся повторить свой африканский маневр — пробраться в большой город и использовать его в качестве базы. Сильно волнуясь, он, со всеми командирами проехав вдоль шеренги солдат и крича, что удача с ними и победа близка, затянул боевой гимн, и по всем полкам понеслась звучная песнь Трисагиона. «Святый, могущественный, вечный Господь...»

Феодоре, находящейся в столице, казалось, что военный совет делал ставку на одного Белизария. До этих пор целеустремлённый солдат добросовестно выполнял все приказы. Стратеги, которые отнюдь не были дураками, хотели удостовериться, сможет ли Белизарий без их помощи одолеть всех готов. На этот счёт Феодора не имела своего мнения. Однажды уже высказав свои взгляды на военном совете во время восстания «Ника», она не хотела делать это снова.

Тем временем новости из Италии поколебали все безупречные планы стратегов Юстиниана. Они рассчитывали на сотрудничество готского короля Философа, которого втянул в игру агент Пётр.

Обезумевший Философ оказался бесполезным, так как готские вожди и воины поняли, что в этой войне король скорее мешает, чем помогает им. Гневные, они созвали древний германский военный совет и избрали одного из воинов, знатного вельможу по имени Витигис, королём. Злосчастный Философ бежал в Равенну, где его настиг готский рыцарь и со всем подобающим ритуалом убил последнего из Амалов.

Витигис, обладающий германской смелостью, получил в жёны дочь убитой Амаласунты, чтобы продолжить династию Амалунгов, но его избрание на престол кардинальным образом изменило обстановку в Италии. Цивилизованная нация Теодориха исчезла, превратившись вновь в варварскую армию, выступающую против войск императора.

Третий пункт плана стратегов в войне против варваров провалился. Франки, или, по крайней мере, некоторые из них, как и было условлено, появились в Альпах. Надеясь разграбить страну, они, однако, обнаружили на севере огромную готскую армию. Мудрый Витигис приветствовал их, словно они пришли с дружеским визитом, и франки решили подождать там, где они есть, чтобы увидеть, каковы силы императора и какие ещё дары он им преподнесёт. Когда франки остановились, Витигис отправил посла к Юстиниану с предложением заключить мир между римлянами и готами.

Неизвестно, что ответил Юстиниан. Но он не согласился на это предложение.

Феодора не верила в успех западной войны. Она была убеждена, что сердце империи находится на востоке, там, где пульсирует мирная торговля, где в изобилии растут дары природы, где живёт дух веры в её понимании. Это был её дом, и он может стать убежищем, когда после военных действий на западе наступит возмездие.

Феодора ненавидела римлян, помпезно проходивших перед её взором, — древние топорики в связках прутьев, — и она холодно говорила с пылкими писателями, подобными Прокопию, которые манипулировали фразами Цезаря и давно уже истлевшего в могиле Светония. Посланники с запада, припадая к её алым туфлям, нередко удивлялись, услышав нечто подобное шипению змей, исходившее от девушек, стоявших у трона и хором шептавших «Благороднейший», в то время как Феодора произносила своё приветствие.

Для виду — а такие проницательные политики, как Иоанн из Каппадокии, бдительно наблюдали за каждым её движением — Феодора много занималась поместьем с садом в азиатской провинции, которое она превратила в приют для проституток, и своим старым домом, известным теперь под названием «Дом монахов». Там в саду, в хижинах, жили монахи и паломники с востока, они пели хвалебные гимны, когда Феодора совершала свои ежедневные визиты, а нищие, гроздьями свисавшие с ворот, громко просили подаяния. Она говорила с почтенными странниками и профессиональными попрошайками, каждый день узнавая от них о происшествиях в Антиохе, богатой Александрии и на своём милом сирийском берегу.

   — Монахи из Египта или обезьяны из Африки, — бурчал экономист, Иоанн из Каппадокии, — всё они получают от этой стервы звонкую монету. А кто снабжает её золотыми монетами? Государство. А это значит — вы и я, братья.

Иоанн умолчал о том, что утаивал для себя часть государственного дохода. Финансист-самоучка предчувствовал, что скоро открыто столкнётся с улыбающейся бесстрастной императрицей. Проницательный каппадокиец понял, что если Юстиниан когда-нибудь решит, что один из. двух должен покинуть дворец, то это не будет он. Иоанн из Каппадокии посмел напасть на Феодору прежде, чем она напала на него. Её прежняя жизнь, тайные интриги и требования денег — всё было вызовом для Иоанна.

Их первая стычка произошла после приезда Саввы.

Высохший девяностолетний отшельник Савва прибыл из диких мест в устье Иордана, чтобы просить за Иерусалим. Юстиниан приветствовал старца, словно тот был живым святым, выслал императорскую галеру сопровождать корабль отшельника в бухту Золотой Рог и сам взял Савву за руку, чтобы помочь ему дойти до дворца. Иоанн ощутил влияние Феодоры при этом неожиданном проявлении благоговения.

Перед восседающим на троне Юстинианом старый отшельник не проявил должного уважения и не склонил своей косматой головы. Блеск дворца олицетворял для Саввы чёрную славу Сарданапала. Он заявил, что в Иерусалиме церковь Феотокос — Божьей Матери — пришла в запустение, больные валялись на улицах, люди больше не платили дань сборщикам налогов цезаря. Император изобразил смятение и сожаление. Но Савва был непреклонен, как дикая скала. Вместо слов нужны дела. В частности, отшельник потребовал пять вещей: больницу для больных Иерусалима, год, свободный от уплаты дани для бедных, великолепную церковь Матери Христа, починку разрушенных прибежищ для паломников и крепость для защиты от набегов сарацин.

Встревоженный пламенной речью отшельника Юстиниан столкнулся с протестом своего экономиста. Иоанн заметил, что, пока он строил великую церковь и вёл войну в Италии, невозможно было заниматься ещё и Иерусалимом. «Есть предел, где возможное становится невозможным, трижды августейший. Ты уже дважды исчерпывал возможности казны. Третье предприятие потребует отказа от одного из двух. Прими решение сам, не позволяй этим пещерным людям и отшельникам втягивать тебя в очередное безумство». В своей речи Иоанн не упомянул о вмешательстве или влиянии Феодоры. Когда от шпионов он услышал рассказ о том, как Савва был вызван к императрице, оН взревел от восторга. Кажется, Феодора сошла с трона, опустилась на колени перед престарелым попрошайкой и просила его молиться, чтобы у неё родился ребёнок. Старец долго молчал и глядел на разряженных в шелка женщин в золотом зале. Его ответ был краток: «Господь сохранит славу твоей империи». И Феодора побледнела от волнения.

Друзья Иоанна со смаком повторяли этот рассказ. «Боже! — вскричал он. — Неужели из её чрева появится ещё подобное отродье!» Вначале он не мог поверить, что Юстиниан согласился со всеми требованиями Саввы. Феодора убедила его, что разруха в городе Христа превосходит любую беду в Константинополе. Она поведала ему, что крыша базилики в Вифлееме, защищающая пещеру, провалилась, а многие люди спали в углублениях скал вокруг Гефсимана. Про это ей доложили её шпионы.

Покинув бухту Золотой Рог, Савва вёз с. собой гарантию того, что все пять просьб будут удовлетворены.

Затем в Иерусалим было отправлено величайшее сокровище. Евреи Константинополя умоляли императора вернуть золотые дары храма. «Невозможно, чтобы они хранились где-то в другом месте, кроме алтаря Соломона». Юстиниан вспомнил, что, когда канделябры и золотой стол хранились в Риме, город разграбили вандалы; когда их перевезли в Карфаген, город пал. В 535 году он отправил их обратно вместе с посланником из Иерусалима.

Чтобы развеять тоску, сын Саббатия ходил к месту строительства новой великой церкви. Когда он приближался к каменным балкам, уходящим в небо развёрнутым лесам, то распускал свою свиту и бродил среди рабочих, как зритель. Видение каменных глыб, каждый день поднимающихся всё выше и выше, бодрило, словно сон или пища, и он завидовал ветрам, которые легко переносили по лесам каменщиков Исидора. На востоке уже намечался внешний каркас святилища. Юстиниан попросил полностью отделать святилище серебром. Когда Иоанн пожаловался, что для этого понадобится две тысячи фунтов бесценного металла, император возразил, что для отделки всего святилища потребуется сорок тысяч фунтов.

Однако не только деньги требовались для постройки гигантской церкви, которой раньше не видывал род людской. Анфемий сказал, что великий зал Ктесифона, где жила свита Хосрова, раскинулся в пустыне на девяносто пять футов. Но шпиль самого большого купола будет вдвое выше. Уже в начале работы строители столкнулись с проблемой, которую Исидор из Милета называл неподатливостью камня. Вес огромных масс, давление и натяжение просчитывались много раз, их знали настолько хорошо, насколько могли их вычислить математики, и Исидор руководствовался уравнениями другого грека, Архимеда, имея дело с непредсказуемыми силами. Его расчёты были верны, каменный каркас — прочный и пропорциональный. Однако не все могли учесть математики.

Известковый раствор, очевидно полностью высохший между каменными плитами, принял на себя ещё одну плиту размером с десятую часть локтя, когда горизонтальный ряд кладки провис под непомерной тяжестью. Зелёный каристийский мрамор расслоился под давлением, которое порфирит вынес без особого вреда. Настал день, когда Анфемий и Исидор истощили свои запасы. На двух главных столбах, составлявших основу средних сводов, на которых должен был покоиться огромный купол, с восточной стороны появились трещины, когда связующую арку перебросили между громадными квадратными столбами. Концы арки закруглялись над каждым из столбов, но ещё не соединились, повиснув в пространстве, готовые сомкнуться над более чем стофутовой бездной.

После появления трещин работа приостановилась. Те, кто с самого начала противился строительству, собрались поглазеть на трещины и говорили, что теперь безумные архитекторы должны понять, что купол великой церкви невозможно возвести. Юстиниан часто приходил к строительной площадке, слушая споры. Не в силах понять математические рассуждения Исидора, он спросил его, не совершил ли тот ошибки в своих расчётах. Обеспокоенный Исидор поклялся, что нет. Недоброжелатели указали на трещины: «Вот доказательство того, что этот грек ошибся». Юстиниан продолжал допрашивать Исидора: «Ты рассчитал, что столбы выдержат нагрузку, когда арка будет готова. Ты же говорил, что они устоят».

   — Клянусь жизнью, Блистательный Юстиниан! Я не думал, я знал!

   — Тогда закончи арку, и посмотрим, что выйдет.

Чтобы утихомирить строителей, император чётко приказал им соединить два конца арки. После этого трещины перестали распространяться — огромные столбы выстояли. Прошло уже более тысячи лет, а они всё ещё стоят, как и рассчитал Исидор.

Феодора убедила Анфемия построить что-нибудь для неё. Ей хотелось красивое укромное здание небольшого размера. Недалеко от центра города Анфемий перестроил церковь Апостолов, где находились могилы первых императоров и где свет был тускл, а пять куполов просто нависали над алтарём и усыпальницами. В церкви Феодора всегда стояла рядом с одной из усыпальниц. Церковь разрушили через девятьсот лет, но её подобие уцелело в соборе Святого Марка в Венеции.

Тем временем Феодора требовала каждый фунт золота, ежегодно ей причитающийся. И это в период, когда деньги были нужны для войны. «Казна должна переплавить серебряные кубки, — ворчал Иоанн, — а наша Августа постоянно требует золота, и для чего? Для драгоценностей и поместья для потаскух. У этой дьяволицы особый дар. Она сосёт кровь из Юстиниана, чтобы он удовлетворял её причуды». И он начал распускать сплетни, что императрица якобы спланировала убийство красивой Амаласунты из ревности. Но Феодора, не выходящая за пределы Священного дворца, не помышляла о ревности к неизвестной королеве готов. Она не убивала её. Это сделал Философ, чтобы воцариться на троне, когда понял благоволение к нему Юстиниана.

Вне досягаемости даже Иоанна Феодора искала способ изменить управление империей, отвратить её от католиков и военного запада к терпеливому, плодородному востоку. Она не делилась своими мыслями с Юстинианом, который был так занят войной, что не замечал ничего другого. Она также не сказала ему, что уже вынесла приговор его сборщику дани, Иоанну из Каппадокии.

Всё лето 536 года Константинополь ожидал новостей с западного фронта более взволнованно, чем результатов скачек, восстановленных на ипподроме. Продвижение народного героя Белизария волновало всех пьяниц на улице Мезе. Белизарий достиг Неаполя; там его остановила массивная стена; почему верные римляне не открыли ворота? Готский гарнизон помешал этому, а полководец не мог позволить себе осады. Где готская армия? Белизарий был в Неаполе. Он освободил этот огромный порт, пробравшись через акведук после прекращения доступа воды, а затем исчез вместе со своей армией. Что это — поражение? Он никогда не проигрывал, но куда он мог деть армию и как избежал готов? Ведь армию не спрячешь...

Он в самом Риме! В середине декабря он пробрался в Рим. С помощью Господа Белизарий снова победил! Никто в Константинополе и не догадывался, как отчаянно командующий пытался избежать вхождения в древний Рим.

Словно старый, потемневший от времени памятник, город лениво раскинулся на малярийной равнине. Паразит, гибнущий, когда его отрезали от внешнего мира, он ещё жил; жизнь теплилась в скорлупках высотных домов, триумфальных форумов и сводчатых терм. Население уменьшилось и перебралось в провинции. Жители многонаселённых домов держали свои хозяйства на загороженных крышах капитолийских дворцов; в цирке Максима росла трава, там, где когда-то проходили гонки колесниц, собирая тысячи людей, но в сравнении с играми на восточном ипподроме казались теперь жалкой забавой. Сырость заражала виллы с портиками, а на улицах свирепствовала жара. Только базилика Святого Петра на дороге за стенами жила своей обычной жизнью, ведь это было жилище католического папы.

Белизарий пытался держаться подальше от этого грандиозного, но опасного памятника, захватив северные дороги и тропы среди холмов. Прокопий, возбуждённый тем, что его герой захватил Рим цезарей, вспоминает их тщетную попытку удержать мост последней реки перед входом в Рим. «Белизарий хотя и был в безопасности, но не желал оставаться на посту командующего, а пошёл в передние ряды, как простой солдат. Он сидел верхом на серой лошади с белой отметиной на лбу. Готы начали кричать: «Стреляйте в лошадь с отметиной!» — и сгрудились вокруг него со своими копьями и мечами. Белизарий поворачивался в разные стороны, а его стража выставляла вперёд щиты, заслоняя и всадника и лошадь. Таким образом, римляне спаслись бегством и двинулись к укреплениям Рима, к Саларианским воротам, а за ними по пятам валили варвары. Но жители города, боясь, что враг ворвётся в Рим вместе с беглецами, не желали открывать ворота, хотя Белизарий убеждал их снова и снова. Те, кто глядел на войско из-за стены, не узнали человека, кричащего им, потому что его голова была в пыли и крови, а сами они видели плохо, ведь солнце клонилось к закату».

Оказавшись вне стен города, отчаявшийся командир попытался взять Рим обманом. Ведя вдоль стены полк своих верных солдат, он решил сделать нечто вроде вылазки в стан всадников-готов в этот сумрачный час. Готы благоразумно повернули вспять. После этого римляне открыли ворота.

Белизарий был в городе с пятью тысячами ветеранов — слишком мало, чтобы защитить каждую милю огромной круглой стены с пятнадцатью воротами и двумя разрывами, через которые протекал ленивый Тибр. Вне этих стен в укреплённых лагерях собрались основные силы готов. По-видимому, их численность достигала тридцати тысяч, это были вооружённые всадники и столько же солдат. Их яркие одеяния и блестящие шлемы являли для римлян устрашающее зрелище. Они тут же отправили послов, чтобы разведать ситуацию в городе и предложить Белизарию сдаться. Бородатые готы сказали, что для воина почётно показывать свою храбрость. Но одно дело быть храбрым, другое — безрассудным. А если Белизарий попытается защищать город, то это настоящее безрассудство. Готы предложили римскому командиру вывести армию, пообещали, что его не тронут и сохранят всё его оружие и обмундирование. Он сможет отправиться в любой морской порт.

Белизарий ощутил всю силу убеждения готов. Витигис и готские вельможи сдержали бы своё слово, если он покинет город. Остающиеся в душе варварами, они придерживались старых германских понятий о том, что почётно умереть в битве и позорно нарушить данное слово. Однако полководец ответил с беззаботным высокомерием, прекрасный образец солдата, настоящий пример для подражания: «Придёт время, когда вы захотите спрятаться даже в зарослях чертополоха, но нигде не найдёте убежища. Что касается Рима, то, пока Белизарий жив, он никогда не сдаст город».

С каким восторгом взволнованный Прокопий записал эти звучные слова своего героя! Они озадачили и поразили наблюдательных готов, вообразивших, что римский командир полагается на какую-то неизвестную им силу. Именно к этому стремился Белизарий, который знал, что никто не придёт к нему на помощь.

Он быстро избавился от одной опасности, приказав всем женщинам, детям и слугам граждан покинуть город. Подумав, он добавил к этому всех жён и детей своих сослуживцев, поскольку они каким-то странным образом собирали вокруг себя женщин, куда бы ни шли. Однако Антонина осталась.

Витигис позволил беззащитным людям беспрепятственно покинуть город. Готы ещё не узнали всех прелестей современной войны, когда солдаты нападают на население города, чтобы ослабить волю народа к победе.

Так началась знаменитая осада Рима, которой так стремился избежать Белизарий. Он мог полагаться только на свои мастерство, изобретательность и желание цивилизованного гражданина преодолеть бездумное сопротивление варваров. Защитники рассчитывали на военные машины и изворотливость ума. Они легко отбивали массовые атаки готов с их неповоротливыми осадными орудиями, которых к стенам подтягивали быки, хотя однажды командующему у могилы Адриана (современный Кастелло ди Сант-Анжело) пришлось разбить древние статуи для использования их в качестве оборонных орудий.

Готы отказались от попытки взять Рим с помощью военных машин. Они испортили акведуки, поставлявшие воду в город, но не смогли остановить течение Тибра; они прекратили пускать на воду лодки и плоты, когда римские инженеры соорудили плотины у истока и конца реки, чтобы защитить военные орудия.

Почти с самого начала завоеватель Африки столкнулся с сопротивлением римских граждан. Население всё ещё слишком хорошо помнило прошлую славу, когда Рим был центром всего цивилизованного мира. Ораторы произносили речи и приветствовали возрождение императорской армии с огромной радостью, которую отнюдь не омрачила отправка в безопасное место их семей и уменьшение почти вполовину пайка. Многие граждане хотели вступить в армию, и Белизарий с трудом удерживал их от участия в битве: он заставил их охранять город, заперев почти все ворота, чтобы их не открыли слишком восторженные или предательски настроенные граждане.

«Население Рима, — объясняет Прокопий, — было совершенно незнакомо с настоящими опасностями войны и осады. Они начали волноваться из-за того, что уже не могли, как прежде, принимать ванны или есть вдоволь, вместо этого им пришлось без сна охранять подходы к городу, пока враг грабил их урожай и земли, находящиеся за городской стеной. У них возникло подозрение, что город будет захвачен, и стали жаловаться, что они, никогда ни с кем не ссорившиеся, должны теперь испытывать неудобства из-за грозящей опасности».

Сенаторы, ораторы простого народа, — образованные люди — задавали такие вопросы, на которые у Белизария не было ответа. Они спрашивали: если он прибыл по приказу императора, то почему взял с собой так мало солдат для защиты города?

Однако Белизарий делал всё возможное, чтобы в огромных стенах не разгорелась вражда: он защищал город с помощью всадников. Готы никогда не отступали перед конными солдатами. Полководец сыграл на их страсти, как органист играет на своём инструменте, расставив у стен соединение своих солдат, там, где готы попадали под обстрел орудий, водружённых наверху, и отправив избранные эскадроны в готский лагерь, чтобы отступить под защиту соединений, когда готы бешено кинутся в погоню.

Размер городских стен дал римлянам одно преимущество. Лагерь готов был разбит вокруг по гораздо большему периметру. Закованные в броню римские воины могли устроить смятение в одном из лагерей прежде, чем другой вступил бы в битву. Ночью стремительные отряды делали вылазки, словно сторожевые собаки, чтобы охранять готские лагеря. Когда готы разобрались в одном тактическом приёме, Белизарий придумал другой, чтобы сбить их с толку. Цивилизованный человек мог мыслить быстрее варваров, которые опирались на прошлый опыт.

Река также сослужила хорошую службу. Неуклюжим готам потребовалось много времени, чтобы перебраться с одного берега Тибра на другой, в то время как мосты римлян располагались в самом городе. Белизарий без устали играл с готами в прятки и даже рискнул использовать жителей в качестве приманки, приказав им держаться у стен и тут же бежать вперёд, если готы нападут. Когда готы собрались, он пустил на них свой отряд по дальнему берегу реки. Некоторые горожане по ошибке попытались сопротивляться готам, прежде чем те обратились в бегство.

Во время всех этих ловких маневров кавалерии под прикрытием стен римский командующий сумел завезти провиант из сельской местности. Враги не сумели плотно оцепить город. Маленькие колонны устрашающих серых всадников просочились сквозь глубокие ложбины к прилегающим к Риму городкам. Они оттеснили готских солдат градом стрел. Готы не смогли научиться использовать разрушительную силу лука, не спешиваясь, их стрелки никогда не садились на коней, и именно по этой причине Белизарий избегал открытых столкновений с ними. Летучий отряд римлян делал вид, что собирается защищать город или холм; упрямые готы собирались атаковать расположения противника и обнаруживали, что всадники уже ускользнули и вернулись в город с возами драгоценной кукурузы или стадом.

Римляне также совершали маневры на Тибре. Обнаружив, что маленькие галеры могут проходить по реке, они построили деревянные щиты вдоль бортов галер и легко преодолевали извилистую реку. Только маленькие подразделения, еле сумевшие возместить потери Белизария, прибыли из Константинополя, чтобы поддержать Рим.

Несмотря на всю свою изобретательность, командующий не смог сломить упрямого сопротивления варваров. Они мужественно переносили потери, а римские гарнизоны не могли позволить себе потерять ни одного солдата. Наступило лето, но в город было невозможно подвозить урожай: урезанный рацион ослабил нежных горожан, которые начали требовательно настаивать на открытой битве с Витигисом. Если Белизарию так хорошо удавались мелкие операции, то почему бы ему не прекратить осаду и все их беды одной решающей битвой? Что осталось от власти великого Юстиниана, если римляне обречены на голодную смерть?

До тех пор Белизарий рисковал только небольшими отрядами своих ветеранов и в каждой схватке щадил их, выставляя против таких же небольших отрядов готов. Возможно, как пишет Прокопий, его к этому принудило население, но он решил рискнуть. Однако в последующей великой битве римляне не смогли разбить варваров, потому что у них не было ни такого большого воинства, ни безрассудной храбрости, как у врагов. Белизарий спас основные силы, пожертвовав лучшим полком.

Началась настоящая война. Белизарий написал Юстиниану в Священный дворец, что ему нужна значительная помощь. Он слышал, как на улицах его людей называли «греками» и «империалистами»; прошёл слух, что римляне в Италии жили лучше в правление мудрого Теодориха и одарённой Амаласунты, чем под честолюбивым игом «восточного императора». Добрая воля римлян иссякла, папа в церкви Святого Петра призывал к миру, и пришло время, когда Константинополь должен был послать на запад большие силы, чем пять тысяч наёмников. Однако солдат Белизарий чувствовал свою вину, пытаясь объяснить всё это в письме к императору:

«...Что касается будущих планов, то как бы мне хотелось, чтобы в твоём великом деле всё шло лучше. Я не стану скрывать от тебя то, что считаю своим долгом сказать, а твоё дело — действовать. Направь нам достаточное количество оружия и профессиональных солдат, и мы с равной силой выступим против врага в этой войне. Мы больше не должны полагаться на удачу, поскольку она не постоянна. Прими это к сердцу, император: если варвары сейчас одержат победу, то нас выгонят из Италии, и мы потеряем всю армию. Нам придётся вынести весь позор поражения в войне. На нас будут смотреть, как на людей, погубивших римлян, людей, которые предали их...»

Тяготы начали сказываться на Белизарии так же, как во время первой высадки на Сицилии. Наступила осень, он удерживал Рим с помощью различных уловок уже в течение одиннадцати месяцев без всяких успехов и видел, как готы убивали его ветеранов. Напряжение сказывалось в его поступках: арест папы Сильверия на основании анонимного письма, отправка верного Прокопия в Неаполь за подкреплением, приказ супруге Антонине последовать за секретарём. Возможно, он считал, что Антонина отправится на восток просить помощи у Феодоры. Командующий постоянно думал о своей жене, которая жаловалась на его преданных командиров, связавших её имя с красивым Феодосием. Пытаясь верить и тем и другим, Белизарий, как любой другой человек, не мог верить никому. Он чувствовал, как его опутывают сети интриг, и ненавидел их. Он казнил своего одарённого командующего Константина. (Разгневанный тиранией Белизария, Константин выхватил нож и бросился на своего командира, убеждённый в том, что Антонина нашептала Белизарию унижать его.) Нервному напряжению полководца не помогло сознание того, что он сделался инструментом в другом конфликте (у него мелькали лишь догадки), не имеющем ничего общего с войной. На востоке за закрытыми дверями Юстиниан и Феодора впервые в жизни открыто выступили друг против друга.

Всё началось, когда друзья Феодоры, Север, патриарх Антиоха, и Анфимий, патриарх Константинополя, отказались признавать власть императора. Разгневанный Юстиниан созвал совет, который сместил и проклял обоих патриархов. Феодора изо всех сил боролась за них, но теперь её супруг хотел быть ближе к церковным кругам Рима, когда его армия осаждала город. Более того, как император, он чувствовал, что его власть должна довлеть над всеми церквями на востоке и западе, — чувство, которого Феодора не разделяла.

Побеждённая Юстинианом Феодора бросила все силы на помощь своим друзьям-патриархам. Она трудилась тайно, пытаясь избавить церкви от контроля императора, заключив соглашение между Римом и восточными патриархами. Не в силах побудить закон или совет Юстиниана заключить это соглашение, она плела интриги с отдельными людьми.

Появилось двусмысленное письмо, рассказывающее о связи папы Сильверия с готами. Вначале Сильверий был заодно с Феодорой, а потом выступил против неё. Белизарий и Антонина сами исполнили завуалированные приказы Августы, сначала изгнав Сильверия, а затем восстановив его. В Риме также появился дьякон Вигилий, который провёл много лет в Константинополе, беседуя с императрицей, и был настроен помочь ей. Насчёт этого Белизарий не был уверен. Антонина, ведущая переписку с Феодорой, поспешно уехала домой. В Риме всем стало ясно, что Вигилий станет следующим папой.

В Константинополе, ко всеобщему удивлению, высланный Анфимий — причина раздора — исчез из поля зрения. Говорили, что патриарха убили каким-то неизвестным способом. На самом деле Феодора спрятала его в своём доме. Там, среди благородных женщин, Анфимий был скрыт от посторонних глаз. Никто из свиты Феодоры не выдал её секрета.

Пришло время, когда Юстиниан узнал о скрывающемся в комнатах Феодоры призраке, на котором не было великолепных одежд, но всем своим видом он очень напоминал исчезнувшего патриарха. Супруг повёл Феодору к закрытым воротам маленького пурпурного дворца, потому что никто не мог их там слышать, и начал расспрашивать её:

   — Анфимий жив и скрывается у нас?

Феодора покачала головой, словно в изумлении. Тот, кого выслали и предали анафеме, не мог скрываться в стенах Священного дворца. Затем она начала умолять своего супруга-императора. Женщина не могла понять религиозных противоречий. Она только знала, что блаженный Анфимий дал ей священные хлеб и вино. Это был старинный обряд восточных отцов церкви. Не может ли Юстиниан даровать ей одного? Разве он не защитит Анфимия, который давно уже не патриарх, но остаётся священником, имеющим право совершать церковные таинства?

Юстиниана это не убедило. Он подписал указ о высылке и не мог отменить его. Если он так поступит — значит, посмеётся над собственной властью. Бывший патриарх должен покинуть город и отправиться в ссылку.

Сопротивление императора принудило Феодору подчиниться. Опечаленная, она выразила своё согласие и поглядела по сторонам, недоумевая, что же делать. Теперь было невозможно прятать во дворце старого священника, но она также не могла заставить себя выслать Анфимия, как какого-нибудь преступника, подальше от префектов Римской империи. В такие нелёгкие минуты женщина часто ждала какого-нибудь знака свыше. Но ничего необычного не появилось. Внизу, у лодочного причала, как обычно, стояла императорская барка; над головой вокруг пирамидальной крыши пурпурного дворца вились ласточки, словно по сигналу они повернулись и полетели над водой, туда, где на скалах белело пятнышко башни Леандра, и через пролив, далеко, к красной крыше дома для распутных женщин. И вот исчезли из виду, полетели в Азию...

   — Юстиниан, — внезапно ответила Феодора, — клянусь, что святой Анфимий пойдёт в ссылку из твоего дворца.

   — Мудрое решение.

При первой же возможности Феодора взяла императорскую барку и отправилась к дому, который некоторые женщины называли исправительным заведением. В постоянной тревоге она со своей свитой шла по берегу, пока не добралась до выступающего мыса, превращённого в сад, известного под названием Гирон. Императрица обожала его, так бурно выражая свой восторг, что казначей предложил ей построить там летний домик. Феодора сказала, что для этого позовёт архитектора Анфемия.

Там, в Гироне, она могла жить в отдельном дворце, туда же в ссылку пойдёт патриарх Анфимий и будет под её защитой в каких-нибудь двух милях от великой церкви.

Она была счастлива, что название Гирон отныне станет означать «святилище».

Юстиниану и его военному совету наконец стало ясно, что Белизарий оказался в Риме в ловушке. Разочарованный тем, что его прославленный командир не совершил очередного чуда, император с недовольным видом отозвал с северной границы полки для отправки в Италию. Полков было так мало, а проблем так много!

Ослабив дунайские гарнизоны, правитель навлёк ещё одну беду. За рекой, как тени, мелькали славяне, за ними племена герулов грабили лесные города, за ними на юг рвалась новая страшная сила — авары, жители степей. «Славяне живут в жалких лачугах отдельно друг от друга, — пишет Прокопий, — высокие и сильные, они очень похожи, и им часто нечем прикрыть свою наготу: у них нет ни плаща, ни рубашки. Они постоянно кочуют. Живут в трудных условиях, без всякого комфорта. Никто не правит ими, и они не верят в судьбу. Они поклоняются божеству, которое насылает молнии. В старину славяне носили название «племена» или «сеятели», потому что имели много пахотной земли».

Первые подкрепления оказались очень малыми. Иоанн, племянник Виталиана, высадился на «пятке» итальянского «башмака» с тысячью восемьюстами закованными в латы воинами и направился в Неаполь, по маршруту злосчастного Мундуса. Туда прибыли три тысячи пеших воинов под конвоем кораблей с кукурузой. Они забрали обрадованных Прокопия и Антонину и направились в Рим.

Знаменитая удача Белизария, кажется, опять повернулась к нему лицом. Не успела его армия услышать о прибытии флота в Остию в устье Тибра, как готы запросили перемирия, чтобы обсудить условия. Варвары были измотаны долгой осадой. На их волнении и сыграл Белизарий, чтобы благополучно провести в город своих спасителей.

Готские послы обнаружили, что на этот раз командир почти равнодушен к их положению. Когда они задали старый вопрос, почему империя, не обращая внимания на набеги вандалов и вторжения визиготов, внезапно напала на готское королевство, Белизарий резко ответил им. Италия — отнюдь не готское королевство, а часть империи. Когда готы предложили отдать Сицилию, Белизарий рассмеялся. Он уже захватил Сицилию для императора. «Я должен отдать вам взамен Британию? — удивлённо спросил он. — Она больше, и население её велико».

Послы Витигиса расстроились, найдя полководца таким насмешливым и суровым. Он едва слушал их речи о сдаче территории Южной Италии и выплате контрибуции золотом. Они добились только трёхмесячного перемирия, чтобы успеть направить свои просьбы Юстиниану. Послы покинули поле переговоров с таким чувством, что непредсказуемый командир уже знал путь к победе. Той ночью он вышел через Аппиевы ворота с отрядом своих солдат-ветеранов, чтобы встретить и проводить обратно Иоанна, полк воинов и свою жену. Орудия и корабли с зерном были доставлены им по Тибру, по пути занимая важные позиции, оставленные готами во время перемирия. Когда обеспокоенные варвары справедливо обвинили римского командующего в нарушении перемирия, он нарушил его ещё больше, высадив Иоанна и отборные конные войска на севере в направлении Равенны, захваченной Витигисом. Эта колонна начала продвигаться вперёд, словно готовясь к битве, и грабила по дороге окрестные деревни.

К тому времени Витигис и его армия поверили, что Белизарий хочет напасть на них. Они слышали, что римская кавалерия захватила укреплённый город, недалеко от Равенны (день езды), а очередной императорский флот отчалил от берега. Готы сожгли свои лагеря-крепости и отправились в Равенну. Белизарий дерзко повёл свои войска к Риму следом за готами, напав на хвост колонны у Мильвианского моста, где ровно год назад сам чуть не погиб. После этого готы начали отступать к Ариминиуму (Римини), на холмы, где и расположилась римская кавалерия.

Витигис с многочисленной армией вдруг испугался, что Белизарий проникнет в Равенну, так же как в Рим. Бросив на произвол судьбы Центральную Италию, он поспешил на север, чтобы успеть окружить Ариминиум. Он проиграл не в битве, а заключив мир с Белизарием. Раз начав отступать, Витигис уже не мог взять инициативу в свои руки. Выдумка цивилизованного вождя взяла верх над упорством варваров. Через год и девять дней Белизарий сумел покинуть Рим. Ему больше не хотелось возвращаться в величественный город предков.

Мы никогда не узнаем, что бы смог совершить изобретательный балканский солдат, следуя по пятам за побеждённым готским королём. Белизарий внезапно получил солидное подкрепление, положившее конец его преследованию готов.

Новый императорский флот с армией из пяти тысяч пехотинцев и двух тысяч наёмников-герулов, который, по сообщениям, уже был в пути, прибыл весной 538 года. С таким пополнением под командой Белизария оказалось двадцать тысяч профессиональных солдат, обещанных Юстинианом. Однако новички были под командованием незаменимого во дворце евнуха Нарсеса. В Италию он привёз свою собачью преданность хозяину и свой лихорадочный восторг от военных действий. Ко всему прочему прилагалось ещё и письмо, которое стало настоящим ударом для Белизария. Там сообщалось, что Нарсес должен подчиняться Белизарию «во всём, что служит благу государства».

На первый взгляд эта фраза означала, что тот поступал в полное распоряжение Белизария. На второй взгляд она могла значить, что евнух должен подчиняться только тем приказам, которые он найдёт полезными для благополучия императора. Нарсеса прислали в качестве сдерживающего фактора. Понимая это, прямолинейный Белизарйй тут же написал в Константинополь письмо с вопросом, он или Нарсес будет командовать. Юстиниан ничего не ответил.

Прибытие Нарсеса завершило слаженную работу дворцового стратега и талантливого солдата.

Спустя четырнадцать лет правления в Священном дворце Юстиниан начал понимать, что хотя ему и удавалось успешно вести войну за границей, но как правитель империи он не состоялся.

Настенная карта в зале, где собирались конференции стратегов, показывала возрождённую Западную империю. На ней были аккуратно нанесены, но уже не рукой искусного секретаря императора, Прискуса, названия освобождённых областей: побережье Далмации, Триполитана, африканская и итальянская префектуры, остров в западном море, побережье визиготской Испании, где корабли императора заходили в торговые порты Малагу и Кадис и осмеливались выйти в необъятный загадочный океан.

В своём воображении Юстиниан путешествовал сам к границам империи за морем. Это снова было наше море, как называли его римляне. Он ощущал восторженную дрожь, когда в сопровождении кавалькады выезжал за ворота дворца. Там раскинулся новый город, его творение.

Сожжённые районы, шрамы, оставшиеся после восстания «Ника», исчезли. Знаменитая пара, архитектор Анфемий и инженер Исидор, построила блистательные мраморные дворцы. От перекрёстка тянулись широкие бульвары, а термы Зевксиппа по ночам освещались огнями. Среди зарослей кипарисов поднималась прелестная церковь Святой Ирины, посвящённая миру. Рядом с ней располагался приют для умалишённых и паралитиков, который Феодора убедила пристроить к императорским садам.

Когда правитель ехал верхом в диадеме мимо Августеона, он прислушивался к стройным крикам толпы: «Счастлив твой город, трижды августейший! Милосерден наш император волей Божиею!» Под ним расстилалось искусственное озеро, в которое текла вода из акведуков, окружённое роскошными колоннами, словно внутренний дворик дворца, — чудо архитектуры. Юстиниан тайно верил, что народ сравнивает его с царём Соломоном, давшим Иерусалиму первый храм, или, по меньшей мере, с Августом Цезарем, построившим в Древнем Риме массу кирпичных домов и дворцов с мраморными фасадами. Когда Юстиниан спешивался у портика Великой церкви, его совершенно покидала гордость: смиренным он входил в дом Божий. Церковь была такой огромной, что он чувствовал себя незначительным, идя по дворовому ковру из голубых васильков.

Прокопий, вернувшийся с войны, был изумлён, впервые войдя в церковь, «более благородное сооружение, чем просто огромные здания, оно полно света, а лучи солнца отражаются от мрамора. Можно сказать, что оно само излучает свет, такое великолепное в своём изяществе и пугающее своей кажущейся хрупкостью. Церковь кажется парящей в воздухе, а не стоящей на земле».

В чём же секрет Великой церкви? Анфемий, её архитектор, не мог этого объяснить. Прокопий пишет, что, сколько раз вы бы ни входили в неё, ощущение всегда то же самое. Наверное, там поселился сам Бог.

Император втайне надеялся пристроить к Августеону собственную героическую статую. Он даже придумал, как она будет выглядеть: бронзовая крепкая фигура на прекрасной лошади облачена в старинные римские доспехи, но без меча и щита, чтобы стало понятно: хотя он и воин, но не хочет разжигать войну. В одной руке будет земной шар, увенчанный крестом, другая протянется к горизонту. Это символ того, как императору удалось подчинить мир одной империи, церкви и закону. Правда, строительство статуи пока не обсуждалось с архитекторами, потому что они тут же рассказали бы всё Феодоре, а она подняла бы мужа на смех.

К этому времени Юстиниан сделал странную вещь, приказав, чтобы его портрет, отчеканенный на медалях, лишили старомодных доспехов. Вероятно, он не хотел больше выглядеть солдатом-императором.

Однако патриции, часто посещающие каменные скамьи Августеона, жаловались на его строительство. «Он не жалеет средств, — говорили они, — и не жалеет чужой собственности».

Как раз тогда Юстиниан тратил деньги на восстановление Антиоха, разрушенного персами. Согласно планам его инженеров течение реки Оронт должно быть изменено, а на мраморном основании возведены новые скверы и рынки. Новый город будет гораздо больше, он будет носить название Божий город, несмотря на возражения Феодоры против того, что Антиох не должен становиться Феополисом по приказу императора. Она пожертвовала пятьдесят тысяч золотых монет, свой годовой доход, на постройку мраморных зданий и колоннад Антиоха.

Укрепляя, так сказать, основы своего правления, Юстиниан осознал, что для людей сделал очень мало. В первые годы правления, когда его обуревала жажда изменений, ещё до восстания «Ника», он уже помышлял о новом социальном порядке. В указе он написал, что свобода — естественное состояние человека, а рабство — противоестественно, противно человеческой природе. Император мечтал о начале новой эры для трудящихся Константинополя, дав больше прав низшим классам и уменьшив привилегии высших. Что же ему удалось изменить?

Претор Юстиниана посылал солдат патрулировать улицы и преследовать грабителей, изгонять бездельников и препятствовать собраниям. Регулирование часов труда не изменило положения жителей улицы Ткачей: они по-прежнему трудились после наступления темноты при свете ламп; дети по-прежнему обслуживали доменные печи на улице Серебряных мастеров; крестьяне на прилегающих к городу фермах не желали оставлять поля своих отцов и квалифицированно работать. В семьях, как и прежде, процветало рабство.

Император попытался привить миллионам своих подданных дух индивидуальности. Он хотел положить конец привилегиям прасинов и венетов, а также магнатов. Понятие о человеке как о личности пришло из Египта и с родины Феодоры. Но в Константинополе этого не поняли.

Юстиниан создал новый свод законов, чтобы «установить достойный порядок в государстве» и вложить книгу законов в руки каждому мужчине и каждой женщине, чтобы они могли отстаивать свои гражданские права. Но люди боялись идти в суд, не зная, что решит судья. «Они быстро привыкнут, — цинично заметил Трибоний, — к праву брать взятки». Поговаривали, что до Трибония, теперь называемого квестором империи, можно было добраться, лишь подкупив чиновников у его дверей. Естественно, новый квестор построил великолепный дом, украшенный слоновой костью и золотом и оживляющийся игрой механического органа. Проживающий по соседству с миллионером Трибонием архитектор Анфемий, совершенно не уважавший людей, установил на солнце огромные зеркала, чтобы солнечный свет отражался в окнах Трибония, принуждая его задвигать занавески. Когда Трибоний обратился в суд и добился вердикта против зеркал, изобретательный Анфемий устроил под домом квестора землетрясение.

Новые законы предоставляли избирательные права женщинам, давая им возможность разводиться и владеть собственностью; предусматривали наказание за гомосексуальные связи и оскопление мальчиков. Однако им не удалось в течение многих лет изменить природу человека.

Женщины, обращающиеся за помощью к Феодоре, знали, что им не нужен законный суд. Она умела поставить виновников-мужчин в нелепое положение. Одна из её подопечных вышла замуж за молодого патриция, который впоследствии кричал на всех перекрёстках о том, что его жена оказалась не девственницей. Так продолжалось до тех пор, пока странные люди не доставили его на центральную площадь и не начали подбрасывать на одеяле, собрав большую толпу. «Поэтому большинство мужчин, — замечает Прокопий, — предпочитали молчать, чтобы избежать подобного наказания».

Наблюдатели говорили, что императрица, бывшая продажная девка, разрешая конфликт, прислушивалась к своим собственным суждениям, а император благосклонно выслушивал петиции и давал ответ на основании закона. «Будто бы, — пишет Прокопий, завидуя царственной паре, — он облачился в императорское одеяние лишь для того, чтобы изменить существующий порядок вещей».

Попытка Юстиниана возродить всё то лучшее, что было в прошлом, провалилась. Его преторы и консулы принадлежали к Риму предков. Серебряный блеск их колесниц и боевые знамёна уже не волновали толпу, которая кричала, когда всадники Белизария под звон флейт проезжали мимо. Внутри старых границ империи формировались новые нации. Армянский вождь пастушьего племени не переменит обращения со своей женой, согласно своду римских законов; арабский мореплаватель, пристально вглядывающийся сквозь марево в белые скалы Синая, не станет обращать внимания на римский навигационный закон.

У древней латинской дороги в Италии, на вершине Монте-Кассино, молодой Бенедикт из Нурсии построил монастырь на месте языческой обители. В него стекались беженцы из разрушенных войной городов. Они скрывались в монастыре, выращивали в полях злаки и придерживались образа жизни, вскоре ставшего известным как бенедиктинский.

Если сын Саббатия не мог понять римлян, то римскую экономику понимал хорошо. Он терпеливо просматривал летописи прошлого, когда экономика процветала, а затем пошла на убыль, особенно во времена двух его величайших героев, Августа и Константина.

В правление Августа маленький правящий класс патрициев удерживал в своих руках ответственные посты и делал всё для поддержки государства, в то время как большая прослойка плебеев занималась фермерством и службой в армии. Дела шли достаточно хорошо, несмотря на расточительность полубезумных императоров и ярмо рабского труда, пока в самой экономике не произошла перемена.

Восточная часть империи начала производить товары, о которых Рим только мечтал, но не мог себе позволить. Например, Византия и сирийский берег славились такими предметами роскоши, как сандаловое дерево, сахарный тростник, жемчуг, камфора и шёлк. Более того, восток производил тонкие ткани, стеклянную посуду, краски и всё то, что составляет дары цивилизации. Корабли из восточных портов везли всю эту роскошь к Тибру. В качестве платы Рим отправлял на восток золото, которое никогда не возвращалось обратно. Затем люди начали мигрировать в такие оживлённые города, как Александрия и Антиох, и тоже не возвращались домой. Поэтому Константин Великий просто пошёл за людьми и золотом, переместив таким образом свою столицу в Новый Рим, где преобладала устойчивая промышленность. Из-за этого римская экономика в течение двух веков после смерти Константина оставалась единственной финансовой системой цивилизованного мира. Сам Бенедикт мог едва ли придумать что-нибудь из мира налогов и денег, которые не принадлежали бы цезарю.

Теперь налогообложение в Константинополе основывалось на собственности. Каждые пятнадцать лет земельное ведомство проводило перепись населения, урожая, собственности, даже собак. После того как чиновники закрывали книжки, инспекторы начинали проверки. Люди без собственности платили подушную подать, за исключением крупных городов, которые превалировали над провинцией. Таможенные чиновники собирали налоги в порту. Сборщики налогов собирали дань на обмундирование армии, кукурузу, вино; масло, мясо и лошадей.

Невыносимые налоги вынуждали людей покидать свои фермы и корабли, некоторые даже сжигали свои торговые и рыболовные суда и шли в города. Более отдалённые населённые пункты, Александрия и Антиох, выступали против Константинополя, откуда и пошли все налоги.

В правление Анастасия отменили ненавистный налог золотом на доходы, или хрисаргирон. Он забирал часть заработка даже у проституток и, как поговаривали, у нищих. Гражданские налоговые бюро были отделены от военной администрации, поэтому такие слои населения, как учителя или ветераны войны, освобождались от налогов. Однако другой класс населения умудрился освободить себя сам. Богатейшие магнаты, обладающие огромными поместьями в плодородных районах Каппадокии, могли нанимать собственных телохранителей, сборщиков налогов и даже судей. Правительственным учреждениям было нелегко собирать дань с этих могущественных вельмож, которые имели своих ставленников в палате сената и дельфийском зале дворца. После смерти Анастасия в казне остался золотой запас стоимостью триста двадцать четыре тысячи монет.

Государство имело несколько монополий, включая важнейший египетский папирус, чтобы делать особые листы, ставшие прародителями бумаги, и редкий пурпурный краситель с побережья Сирии. Государство также контролировало соляные копи и рудники. Жизненно необходимой монополией было золото. Из рудников и побережья Колхиды, известного своим золотым руном, в казну стекался драгоценный металл. Экспорт золота запрещался. Пограничные посты строжайшим образом проверяли товары, вывозимые и ввозимые в страну. Большая часть золота шла на изготовление монет. Эти римские солидусы были мировым стандартом в те времена. Являясь международной валютой, они доходили даже до хижин диких англосаксов и до востока, в полулегендарную Индию. Новые франкские короли отливали монеты с римскими символами на обороте. Даже просвещённый персидский шахиншах соблюдал молчаливое соглашение использовать римские золотые монеты и чеканил для своих нужд только серебряные деньги. Когда Юстиниан заплатил Ктесифону золотыми слитками за поддержание «вечного перемирия», он поставил условие, что золото будет использовано на украшения, а не на монеты.

Будучи свободным подмастерьем при старом Юстине, сын Саббатия удивлялся, почему система, перемалывающая государственные доходы, подобно древней мельнице богов, не могла наполнить казну. Согласно финансовым отчётам, сборы были велики, но монет или товаров не хватало. Юстиниан спросил Иоанна из Каппадокии, какая часть дохода действительно попадала в казну, и финансовый гений бесстрастно ответил: «Одна треть».

Ответ обескуражил и рассердил Юстиниана. Ревностный император и изворотливый каппадокиец вместе выяснили причины растраты и утечки доходов:

   — правительственные учреждения переполнены персоналом. Необходимо сократить чиновничий штат и увеличить продолжительность работ;

   — высшие чиновники имеют возможность спекулировать товарами, проходящими через их руки. Ни один чиновник не должен покупать или продавать собственность;

   — чиновники часто содержат личные тюрьмы, они устанавливают плату за документы и даже продают рабочие места. Бумажная работа должна быть урезана в десять раз, никакой платы и никаких денег за трудоустройство;

   — социальные службы, например почта со всеми почтовыми станциями и курьерами, были расширены для привлечения к работе большего количества народа. Подобным же образом военные гарнизоны, базирующиеся далеко от города, получали плату за погибших или дезертиров.

   — Многие люди предпочитают избегать налогов, чем платить их, — заявил Иоанн.

Юстиниан и Иоанн разработали сильнодействующие средства для прекращения утечки денег из казны. Последний, обладающий даром взимать налоги, предложил новые статьи доходов. Превратив производство зерна в государственную монополию, можно выжать до гроша всех спекулянтов и обогатить казну. Иоанн разработал смертоносные налоги, чтобы досадить магнатам, которых ненавидел, и удержание десятой части жалованья солдат. Вот обращение Юстиниана к чиновникам: «Собирайте все налоги до единого».

Цель императора — защитить крестьян от богатых землевладельцев. До этого в империи царила демократичная атмосфера, когда дело касалось денег и налогов. Чиновники и граждане приспособились к обоюдному желанию сбора денег для поддержки своих семей, если не для накопления богатства. Нововведение Юстиниана поколебало эту благодушную атмосферу. Ему было ясно, что правительство должно экономить, а горожане платить по полной программе. Он проявлял необыкновенное упорство в выполнении задуманного, невзирая на впечатление, производимое на людей. «Быстро платите налоги, потому что наши начинания не могут обойтись без денежных вложений».

Чтобы урезать расходы, правитель уменьшил содержание на армейское обмундирование и плату, приказал уменьшить количество домашней живности, которая содержалась на почтовых станциях, в результате чего ослы заменили устаревших лошадей и мулов. Дорогие средства передвижения были отменены, так что теперь крестьянки на себе несли зерно и топливо, которое до этого перевозили в тележках. В провинциях Юстиниан уменьшил количество правительственных чиновников, увеличив вдвое их обязанности. Он близко подошёл к введению нового, экспериментального типа чиновника, выполняющего гражданские и военные обязанности. Получилось нечто вроде общего агента. «В некоторых наших провинциях гражданские и военные правители ссорятся друг с другом не из-за своей выгоды, а стремясь перещеголять друг друга в угнетении подданных. Поэтому мы порешили справедливым в этом случае объединить обязанности обоих и дать новому правителю название претора».

Новомодного чиновника прозвали «претор Юстиниана». Но молва быстро окрестила его «Юстинианом». Эти первые попытки наладить общественную экономику вылились в снижение боевого духа армии, почти полное расхищение военного оборудования, что нельзя приписать лишь недосмотру Иоанна из Каппадокии и началу восстания «Ника», от которого в первую очередь пострадал сам Юстиниан. Тем не менее он упорствовал, потому что считал свои идеи верными.

Вандальские и готские войны, по меньшей мере по мнению Белизария, окупились захваченными военными сокровищами. Но перестройка сгоревшего Константинополя, особенно Великой церкви, пробила брешь в казне. Иоанн-экономист, снова призванный на свою должность, получил указание найти новые источники доходов, за что и принялся со всем рвением.

Были усилены укрепления вдоль опасных границ, но армия с трудом собирала деньги и новых солдат. Затем набег булгарских гуннов принёс хаос в города и на поля, а вторжение персов разрушило Антиох, отогнав группу людей в Ктесифон.

В Италии появление императорских сборщиков налогов вскоре после отъезда Белизария обескуражило измотанных войной римлян. Их начальник, некий Александр, по прозвищу Ножницы за свою способность срезать золотые монеты, пытался навязать готам и итальянцам, никогда не испытывавшим бремени налогов, устойчивую шкалу сбора подати. Это вылилось в беспокойства, с которыми не могли или не хотели справиться Илдигер и Иоанн, племянник Виталиана. Возможно, финансовый упадок в Сирии, свободной от захватчиков в течение жизни нескольких поколений, имел более серьёзные последствия. До этого, что бы ни случилось на западе, доходы из Египта, Малой Азии и Сирии поддерживали империю.

Несмотря на трудности, Юстиниан продолжал строительство и устройство нового типа управления. Он верил, что время излечит нанесённый ущерб, если появятся доходы. «Люди должны приложить ещё больше усилий, — заявлял он, — чтобы продолжать войну». Правитель указывал на нетронутый источник доходов в лице знатных магнатов, уклонявшихся от уплаты налогов. «Постыдно, — обращался император к «юстиниану» в Каппадокии, — признавать, как беззаконно управляющие большими поместьями идут по улицам в сопровождении телохранителей и толпы грабить простых людей». Он обвинял каппадокийцев во взяточничестве и сотрудничестве с правительством, ведавшим пахотными землями и стадами. «Земля, принадлежащая казне, практически вся превратилась в частную собственность».

Естественно, самым первым каппадокийцем был Иоанн, чьи поместья раскинулись вдоль рек той холмистой страны и чей дворец в городе вмещал толпу мальчиков и девочек, имитирующих лес с золотыми деревьями, на которых во время пиров пели золотые механические птицы.

   — Только сумасшедший, — кричал Иоанн своим друзьям, — может просить вас держать руки в чистоте, когда именно вы создали новый Антиох и построили монастыри для монахов на горе Синай, а ещё имеете в Африке крепости с иностранными легионами! Я наконец понимаю, почему наша божественная Августа хотела устроить в этих садах сумасшедший дом. Наш победоносный Август получит роскошную палату с водой и видом на море.

Каппадокиец Иоанн, теперь называвшийся «Иоанн, достославный претор и префект востока, бывший консул и патриций», умел клеветать на своих хозяев. Будучи вторым человеком в империи после Юстиниана, он ничего не боялся. Руки его также не были чистыми. На улицах рассказывали невероятные и ужасные истории о том, как он собирал деньги. Патриция, отказавшегося отдавать в казну свои драгоценности, подвергли пыткам в подвалах дворца Иоанна, пока тот не согласился пойти домой, собрать свои камни и, не говоря ни слова, бросить их к ногам экономиста. Ветеран войны, принуждённый выплачивать двадцать солидусов, клялся, что у него нет ни гроша. Под напором вопросов инспекторов он согласился пойти с ними к себе домой и поискать деньги. Войдя в дом, инспектора обнаружили, что бывший солдат повесился на ветке. Такие истории рассказывали Феодоре её шпионы.

«Императрица ненавидела Иоанна больше всех на свете, — писал в своей тайной летописи Прокопий, — он оскорблял её совершенным злом, но не гнушался задабривать лестью; открыто выступал против неё, очерняя Феодору перед Юстинианом. Когда она узнала это, решила убить Иоанна, но не могла, так как он был чрезвычайно необходим супругу». Юстиниан вновь отказался сместить Иоанна, упрямо настаивая, что никто другой не может удерживать казну от расхищения во время кризиса.

Настал день, когда Феодора решила, что кто-то из них двоих (или она, или каппадокиец) должен пасть. Она руководствовалась не одной лишь ненавистью. Будучи префектом преторианцев, Иоанн обрёл безграничную власть над её родиной—Востоком, сопротивлялся восстановлению её милого Антиоха, носил императорский пурпур. Если бы Юстиниан ослаб, Иоанн захватил бы дворец при поддержке своих солдат.

Хорошо осознавая опасность, свирепый каппадокиец позаботился о своей охране. Ночью телохранители закрывали его щитами, и Иоанн сам тщательно осматривал свою спальню, часто просыпаясь, чтобы проверить засовы. Но цирковая актриса никогда не прибегала к помощи наёмных убийц или яда.

Вместо этого Феодора пригласила к себе Антонину.

Когда Белизарий отправился на персидский фронт, «увозя с собой надежды всех римлян», как пишет Прокопий, его жена осталась в городе. В тот миг Антонина терзалась негодованием от холодного приёма, оказанного Юстинианом герою Италии, и завистью к красавице Феодоре. Обе актрисы были чрезвычайно честолюбивы, обе обожали роскошное убранство своих дворцов, и ни одна не имела никаких сдерживающих предрассудков. Но Феодора была более хитрой и, кроме того, точно знала, что ей нужно.

Увидев Антонину, сидящую напротив за столом, заваленным сочными фруктами, отпустив силентиариев в белых одеждах и изящных девушек в прополомах, она пустила в ход очень ловкое оружие, рассказав правду об Иоанне из Каппадокии. Интуитивно не доверяя Феодоре, Антонина почувствовала знакомый укол ревности, оттого что ей прислуживали, как гостье императрицы. Но в одном она имела уверенность: сместив важнейшего политика Иоанна, она поможет Белизарию, который совсем не разбирается в политике. Избавившись от Иоанна, сама Антонина окажется на шаг ближе к Священному дворцу, когда Белизарий вернётся с армией, а он, несомненно, победит...

Но как, спросила она, можно избавиться от Иоанна?

Феодора объяснила, что у Иоанна была слабость. Он действовал, повинуясь чувствам. Если бы талантливая супруга прославленного Белизария убедила его говорить откровенно, Феодора могла бы устроить так, чтобы их подслушали.

Антонина не нашла никакой ловушки в этом предложении, как она ни напрягала мозг. После этого она искусно воспользовалась юной дочерью Иоанна, которую он очень любил. Антонина поведала девушке, как грубо Юстиниан и Феодора обошлись с её мужем. Сыграв на преданности дочери отцу, Антонина настолько разоткровенничалась, что предложила, как можно избавиться от Феодоры, сместив ошибающегося Юстиниана с трона. Антонина признала, что это не может сделать один Белизарий или один Иоанн. Но что, если им действовать вместе? Разве это не будет угодно Богу, если они всем принесут долгожданное освобождение?

Взволнованная откровенностью Антонины, девушка помчалась к отцу. Она спросила, поговорит ли он сам с женой Белизария? Иоанн, никому не веривший, поверил рассказу своей дочери. Даже мелькнувшее у него подозрение не смогло полностью высветить всю глупость этого предложения Антонины. После любого разговора Антонину заподозрят не меньше его. Кроме того, Иоанну было любопытно узнать, как далеко может зайти Антонина. Это что-то новое: белый рыцарь Белизарий выступает в роли заговорщика!

Используя дочь Белизария в качестве посредницы, Антонина выбрала вечер для встречи в саду Руфиниана, новой сельской вилле Белизария. Туда она отправилась под предлогом путешествия для свидания с мужем.

   — Всё было великолепно, — уверила её Феодора. — Твоя преданность будет вознаграждена.

За день до встречи Феодора, как обычно, завела разговор с Юстинианом, касающийся наглости Иоанна. Этот человек способен украсть трон!

Юстиниан потребовал назвать имя доносчика.

   — Супруга патриция Белизария.

   — Ты в каждом шёпоте улавливаешь заговор.

   — Возможно, — Феодора, казалось, хотела прекратить разговор, что было необычно для неё, — в любом случае цезарь сам поймёт, есть ли тут доля истины.

Уход Феодоры заронил неуверенность в Юстиниане. Порасспросив людей, он отправил Иоанну письмо-предупреждение вместе с их общим другом. «Ни при каких условиях не веди секретных переговоров с Антониной». Это заинтересовало Иоанна, но не насторожило его. Хотелось услышать то, что запрещал ему слушать император. Но на встречу Иоанн пошёл с телохранителями.

Феодора вдохновенно отбирала «свидетелей» — Марцелла, капитана стражи, который слепо повиновался долгу, и Нарсеса. С ними находились вооружённые воины, которые должны были именем императрицы арестовать Иоанна, если будет услышано обсуждение преступного сговора, а если он станет сопротивляться — убить его.

Словно на сцене, Иоанн со своей свитой подошёл к тёмному саду, где за решетчатой стеной ждали два офицера; его меченосцы следовали за ним. Антонина превосходно сыграла свою роль, Иоанн говорил откровенно, слушатели уловили достаточно свидетельств измены, чтобы выскочить из засады. В последовавшей свалке Марцелла ранили. Услышав голос Нарсеса, Иоанн вырвался и сбежал со своей охраной.

Если бы он пошёл прямиком к Юстиниану, то мог бы спастись. Теперь он с ужасом вспомнил предупреждение императора. «Если Антонина устроила ловушку для Нарсеса, быстро решил он, — то это мог быть приказ Юстиниана». Иоанн скрылся в церкви.

Свидетельство Нарсеса, рана Марцелла и побег Иоанна убедили Юстиниана: ему оставалось только лишить префекта преторианцев чина и конфисковать его собственность. В святилище Иоанну приказали постричься в монахи — он отказался принять сан епископа — и отправиться в ссылку в церковь за пределами Константинополя. Возможно, это предложила Феодора.

Но правитель быстро пожалел о содеянном. Большая часть богатств жертвы была возвращена. Поскольку Иоанну удалось припрятать ещё больше, он зажил в роскоши даже в сане священника, отказываясь участвовать в богослужении у алтаря, и собирался вернуться к своим гражданским обязанностям. В городе держали пари, что каппадокиец снова сменит рясу на плащ. Этому помешала случайность. Группа юнцов убила священника, не любившего Иоанна, подозрение в организации убийства пало на последнего, хотя он был ни при чём. Его лишили одежды и личных вещей, присудили, как уголовника, к стоянию голым у столба и бичеванию неизвестными палачами, которые не обращали внимания на предложение Иоанна откупиться золотом. Между ударами палачи требовали рассказать все детали порочной жизни Иоанна. Извиваясь от боли и унижения, он не мог придумать удовлетворивших их ответов.

   — Кто послал вымогателей за двадцатью солидусами бывшего солдата, кто приказал установить тиски для головы в камере пыток, почему эфесская танцовщица утонула в пруду префекта преторианцев?

Только один человек мог прислать этих анонимных палачей с бичами. Феодора — единственная — знала эти тайные детали прошлой жизни Иоанна. Но она ещё не покончила с ним. Согласно решению судей, его собственность, собранная им в церкви, была снова конфискована. Лишь один плащ, грубое одеяние, по оценкам Прокопия, стоившее только несколько оболов, прикрывал его наготу. Иоанна отправили морем какие-то неизвестные стражники, которые не говорили о месте назначения. Там ему пришлось просить у команды хлеб и воду. Иоанна высадили в египетском порту, дали ему нищенскую плошку и позволили подбирать объедки и медные монеты на улицах, а на ночь запирали в подвал.

Нищие прибрежной части города, где голодала Феодора, каждый день лицезрели бывшего патриция, консула, экономиста, просящего милостыню. Так закончилась карьера Иоанна из Каппадокии, но его дух был не сломлен. Вскоре он попытался добиться благосклонности у казны, сообщив, как группа александрийских купцов избежала уплаты налогов.

Антонина, Так хорошо игравшая свою роль, стала пользоваться благосклонностью под порталами Священного дворца и с большими надеждами пошла туда, когда посланник сообщил, что её ждёт редкий дар в дафнийском зале. Феодора восседала на троне при полном параде, и ей прислуживали хозяйка дворца, казначей и свита патрицианок.

Когда Антонина опустилась на колени, то поняла, что никогда прежде Феодора не выглядела такой прекрасной и величественной. Даже восседая на троне, императрица являлась хитрой заговорщицей, имеющей общий секрет с Антониной. И заговорила она шутливым тоном. «Благородная дама, вчера мне в руки попала жемчужина редкостной красоты. Хочешь посмотреть? Если да — я покажу, нет — не буду».

Антонина быстро сообразила, что жемчужина, должно быть, действительно великолепна, если Феодора собирается продемонстрировать её перед всем двором. И естественно, та собиралась предложить её, а иначе не заводила бы этого разговора. Конечно! Это поистине царский дар — отдать жемчужину, если она понравится жене Белизария. «Безусловно, — промурлыкала заинтересованная женщина, — если это доставит удовольствие милосердной императрице».

Феодора кивнула евнуху, откинувшему занавес от двери. Оттуда шагнул Феодосий. Его фигуру укутывал великолепный плащ с вышитыми на нём золотом орлами, изумруды блестели на искусственных листьях плюща, обвивающих его белокурую голову. При виде человека, с которым она была так близка, кого молва называла её золотым ангелочком, Антонина онемела.

Молчаливые придворные вельможи наблюдали за ней. Феодора ждала. Позже выяснилось, что императрица призвала Фотия, сына Антонины, которого защищал Белизарий. Ответив на вопросы в Гироне, Фотий рассказал, где в монастыре скрывался Феодосий. По приказу Феодоры почти отчаявшийся крестный сын Белизария был тайно доставлен в Священный дворец.

Феодора ждала. Напрягшись под весом массивных драгоценностей своего платья, багровая от гнева и удивления, Антонина заставила себя говорить: «Благодарю мою благосклонную госпожу, милосердную Августу...»

Никто не ответил. Надушенный и напомаженный Феодосий не мог связать двух слов. Когда Антонина слепо повернулась и пошла к выходу, он последовал за ней.

Получив подарок, она поспешила прочь из Константинополя к Белизарию на восток настолько быстро, насколько это могли позволить повозки. Она больше не хотела проникнуть в Священный дворец.

Услышав об её интригах против каппадокийца и общественном появлении с Феодосием, поскольку молва добралась из Византии быстрее, чем гонцы, прямолинейный Белизарий рассердился не на шутку. Некоторое время он держал женщину взаперти. Но она стала ещё преданнее ему и больше не пилила его за отсутствие честолюбия. Прокопий пишет, что Антонина испытывала на своём муже древнее колдовское искусство, но к тому времени сирийский историк уже писал язвительным стилем знатных вельмож, которым служил. Вскоре жена заняла прежнее место рядом с мужем. Она так и не простила Феодору, но больше никогда не пыталась состязаться в уме с императрицей.

Смущённый Фогий и несчастный Феодосий содержались в тесном заточении. Очевидно, пожелав свободы, Феодосий обнаружил, что не может оставить дворец. Он пил слишком много вина в жару и вскоре умер от дизентерии. Антонина не стала оплакивать его смерть. Её сын Фотий не смог проникнуть за пределы стен Гирона, где служил Феодоре шпионом и заложником. Ему удавалось дважды сбежать в ближайшие святилища, но каждый раз слуги императрицы приводили его обратно. В третий раз он добрался до Иерусалима и там постригся в монахи. То ли Феодора решила держать его в далёкой земле, то ли была слишком занята другими делами, но оставила его в покое.

Те, кто боялся императрицу, а их количество росло с каждым днём, шептали, что в подвалах её летнего дворца в Гироне исчезали несчастные, осмелившиеся поступить вопреки её воле. Подвалы превратились в тюремные камеры. Это была странная тюрьма, из которой каждому удавалось убежать. Люди подвергались там странному наказанию, после которого на их телах не оставалось шрамов, но души их преображались. «Наказание Феодоры» стало пословицей в городе, так же как новые «юстинианы» императора.

В Италии произошла необъяснимая перемена. Гонцы на судах уже не приносили из Равенны вестей о победе. Советникам во дворце казалось, что Белизарий утратил секрет своих побед. Весной 545 года он написал Юстиниану:

«Мы прибыли в Италию, могущественнейший из императоров, без солдат, лошадей, оружия и денег. Всё это необходимо, чтобы вести войну.

Хотя мы прочесали Трас и Иллирикум в поисках солдат, нам удалось собрать лишь жалкую горстку добровольцев, необученных и без оружия. Жители Италии угнетены множественными поражениями. Что касается источников доходов, то ими уже завладели враги. Наши люди, которым не платят, отказываются подчиняться приказам, наши долги отняли у нас право командовать войсками. Тебе следует знать, мой господин, что многие солдаты перешли на сторону врага.

Если ты хотел только отправить Белизария в Италию, то это тебе удалось, поскольку я здесь. Если же ты желаешь победить в этой войне, то должен прислать нам значительные подкрепления.

Командующий никуда не годится без своих солдат. Больше всего мне нужен мой полк меченосцев и воинов, чтобы прийти на подмогу огромной силе гуннов и других варваров, которым необходимо немедленно заплатить».

Белизарий не изменился. Его послание Юстиниану носило отпечаток прежней иронии и насмешливых вопросов. Но новый констебль не получил той помощи, которая была некогда отправлена командующему военными силами в Риме. Не хватало людей. Нарсес совершил поездку на север, стремясь набрать добровольцев среди герулов. Но в то же самое время с посланником Белизария случилось нечто странное.

Посланник Иоанн, племянник Виталиана, был торжественно принят Феодорой и её прислужницами. Иоанн, упрямый и не склонный повиноваться приказам Белизария, имел недостаток совершать ошибки из лучших побуждений. Он рассказал настойчивой Феодоре о положении дел в Италии. Польщённый таким великолепным приёмом в зале дворца Дафны, он задержался в столице. Тщеславный Иоанн хотел упрочить своё положение в обществе, женившись на дочери Германия, кузена императора, — девушке молодой и привлекательной. Но помолвка ещё не состоялась, поскольку дом Германия, смелого и не слишком далёкого патриция, находился в немилости у императрицы. Когда Иоанн Каппадокийский и Белизарий оказались вне поля зрения, Германий стал самым известным человеком в Константинополе.

Феодора противилась этому браку, но Юстиниан дал своё согласие. Иоанн вернулся в Равенну без нового подкрепления, которого требовал Белизарий, но с новым чувством собственной значимости, потому что породнился с самим римским императором.

Несмотря на угрозу в лице Феодоры, Иоанн начал выступать против планов Белизария и со своим полком отправился сухопутным маршрутом, не оказав помощи констеблю.

Горечь, словно язва, разъедала римское командование: укрепившийся в Риме командир Бесса продавал населению конфискованное зерно; солдаты, которым не платили, перешли на сторону готов, обещавших им деньги.

Всему виной был Тотила. Этот новый вождь варваров действовал с большей человечностью и набожностью, чем римляне. Благородный и красивый Тотила уверил свой народ, что они почти проиграли войну из-за своих злых дел в прошлом, а теперь, когда им уже нечего терять, он призвал всех выполнять заветы Господа и сражаться. Вождь не ошибся, начав войну в духе римлян, то есть используя метод осады и защиты, он сдерживал свои всё растущие орды воинов на конях, и римляне уже не могли в открытую выступать против мечей германских всадников.

Молитвы и гуманность Тотилы завоевали много изнурённых войной жителей Италии. Неаполитанцы подчинились отеческой доброй воле вождя, когда он с уважением предложил им пищу и вино; жёны римских сенаторов, захваченные у Кум, восхищались грубоватой вежливостью победоносного гота, который защитил их от грабежа и насилия. Сенаторам, всё ещё остававшимся в Риме, готский вождь написал письмо с вопросом, почему они отступились от готов и объединённой Италии по команде грека-крестьянина. Он спрашивал: разве им лучше жилось при Юстиниане, чем при Теодорихе Великом или царственной Амаласунте? На римских улицах появились плакаты Тотилы с другими вопросами. Как гражданам нравятся поборы Александра по прозванию Ножницы? Как долго собираются они мирится со спекуляцией кукурузой, которую ведёт наёмный командующий Бесса?

Несомненно, Тотила хитроумно играл на человеческих желаниях. Однако в битве он мог быть очень свирепым. Проходя по дороге Кассино, он поднялся на холм и пал на колени перед святым Бенедиктом, смиренно прося о помощи. Вождь варваров в самом расцвете сил стоял на коленях перед немощным, почти умирающим святым. «Ты сотворил много зла, — сказал Бенедикт, — и творишь его теперь. С этой минуты воздерживайся от неправедных дел». Ещё он сказал: «Ты перейдёшь море и достигнешь Рима. Девять лет ты будешь править и умрёшь на десятый год».

После этого Тотила решил попытаться заключить мир.

В послании Юстиниану он заявил, что завоевал Италию, но будет править ею только как великий Теодорих, в качестве вицероя императора. Юстиниан не ответил на это предложение.

Отказ императора положил конец попыткам установить мир в Италии. Очевидно, готы, негодующие по поводу предательства Белизарием Витигиса и старой армии в Равенне, остались перед выбором: полная победа или уничтожение. Оставив открытыми пригороды Рима, они загнали оставшихся римских командующих в сильно укреплённые северные города. За их стенами командующие Константинополя вели себя как феодальные правители местного населения, забирая себе все имеющиеся деньги и платя своим солдатам гроши.

Все, кроме Белизария. Приведя свою главную армию к Адриатическому морю, он посадил её на корабли, гребные баржи, галеры и купеческие суда и начал освобождать порты, вроде Отранто (Гидрантум). Только на воде он мог защитить свою армию от готских всадников.

Война превратилась в дуэль между терпимым варваром-христианином и цивилизованным солдатом, который мог рассчитывать только на свою изобретательность и верно исполнять приказы больного императора в Константинополе. Чтобы это сделать, Белизарий должен был освободить Рим, чьи защитники уже начинали страдать от голода из-за осады готов и набегов Бессы на последние запасы кукурузы. Оставшееся население уходило из города, и большая часть была поймана или убита готами.

Прилагая все усилия, Белизарий занялся доставкой продовольствия в отчаявшийся город, куда можно было попасть лишь по узкому извилистому Тибру.

Собрав запасы зерна на Сицилии, Белизарий встретил свои суда в порту в устье Тибра и выработал маршрут подвоза продовольствия к Риму. Он знал реку по своему прошлому опыту, его шпионы подробно доложили ему о защитных сооружениях (довольно удачной имитации речной плотины), выстроенных Тотилой в верхнем течении Тибра. Следовало только уничтожить этот барьер, не рискуя малыми силами на берегу. Солдаты Белизария в прежние времена могли бы смести это деревянное сооружение, но его теперешний ничтожный полк не сладил бы с длинными мечами готов.

Поскольку по мелководной и извилистой реке не могли пройти большие галеры, Белизарий отобрал двести самых мелких судёнышек, которые не нужно было приводить в движение длинными вёслами, и выстроил деревянные заграждения вдоль их бортов. Стрелки могли вести обстрел через отверстия деревянных парапетов. Затем командующий сделал нечто вроде старинного брандера, судна, нагруженного горючими веществами, соединил две широкие баржи и построил на них башню из деревянных брусьев. Вес этой башни немного превышал вес защитных сооружений готов. На вершине к склону привязали ^маленькую лодку, наполненную римской горючей смесью, — дёгтем, серой, смолой.

Когда всё было готово, Белизарий отправил Бессе в Рим послание, настаивая, чтобы осаждённый командир сделал со своей армией вылазку на реку в назначенный день, увидев поднимающийся с готских укреплений дым.

Так же как у Карфагена, полководец собрал остатки солдат, кораблей и запасов в городе Порт у себя в тылу. Там он оставил Антонину и назначил командующим некоего Исаака, армянина.

   — Что бы ни случилось, — приказал он Исааку, — оставайся в этих стенах.

   — Понял.

   — Если услышишь, что Белизарий убит, как ты поступишь?

Но армянин не попался на удочку:

   — Что бы ни случилось, я останусь в городе.

   — Хорошо.

Настойчивость Белизария выдавала его напряжение. Предприимчивый Исаак решил, что ему приказали удерживать Порт, если Белизария убьют. Ветераны войн, например Мундус или Илдигер, поняли бы, что имеет в виду полководец, и не приняли бы его слова всерьёз.

В день переправы через реку удача, казалось, благоволила Белизарию. Западный бриз нёс его флотилию против течения. Готы, собравшиеся на низком берегу, были больше удивлены, нежели встревожены видом проплывающих кораблей с грохочущими деревянными стенами, похожих на огромный погребальный костёр в сопровождении безобидных судов, нагруженных продовольствием. Хотя камень, брошенный с берега, мог бы упасть на палубу самодельного корабля, флот спокойно доплыл до преграды.

У заграждения стрелы защищённых лучников не давали врагу продвинуться вперёд, пока не были сломаны железные скобы, а концы заграждения утоплены в воде. Флотилия понеслась на главный барьер, где готы устроили мост и две боковые башни. Битва разгорелась, когда две баржи с привязанной лодкой подошли к башне. В неё и втолкнули готского командующего со стражниками.

Затем лодка, нагруженная горючим, соскользнула на воду, а её содержимое подожгли. Лодка сделала своё дело, перевернув людей на вершине башни и охватив пламенем деревянные брусья. Сооружение тут же загорелось, распространяя удушливый дым и испепелив две сотни отборных готских воинов. При виде огня находившиеся на мосту бежали.

Белизарий повёл на мост своих самых надёжных людей, чтобы разрубить и сжечь его под защитой стрел с маленьких судов, которые теперь перегородили всю реку. Из прибрежных укрытий стекались готы, подъехал на коне Тотила. Пока уничтожали заграждение, схватка разгоралась в удушливом дыму.

Бесса также спешил на помощь из города. Ветер гнал нескладные суда на заграждение, а течение относило их от тяжёлого моста. Его нужно было разрубить пополам, чтобы расчистить путь для судов. Береговой обстрел затруднял эту работу.

Когда расчистили путь и Белизарий повёл вперёд первые лодки по берегам Тибра, виднелись лишь готские полки. Бесса так и не вышел из города.

Взволнованному полководцу гонец доставил устное сообщение: «Армянин Исаак мёртв, все солдаты пропали».

Так повторил гонец. В устье Тибра произошло вот что: Исаак услышал, что римляне прорвались через заграждения. Возможно, он решил, что в этом случае уже не связан приказом, а возможно, сам захотел прославиться. Он сделал вылазку с сотней конных воинов, чтобы разграбить ближайший готский лагерь, где был схвачен и убит.

Не зная, что Порт, Антонина и припасы в безопасности, Белизарий принял сообщение гонца как знак того, что его база потеряна. Длительное напряжение начинало сказываться. Наблюдатели говорят, что он потерял дар речи и знаком приказал флотилии возвращаться обратно.

Впервые за двадцать лет римский полководец отступил тогда, когда мог бы начать пробиваться вперёд. По всем медицинским признакам, с ним у заграждений случился удар, потому что той же ночью у него началась лихорадка и он не мог отчётливо говорить.

После этого Рим был очень быстро потерян. Некоторые солдаты из армии Бессы получили выгоду, впустив готов за массивные стены города. Бесса бежал со своими всадниками, оставив всё награбленное золото. Когда об этом сообщили Тотиле, он только обрадовался хорошим вестям. Немедленно его воины стали умолять позволить им преследовать убегающих римлян, но эксцентричный гот покачал головой. Он не хотел разделять командный состав, пока поблизости был Белизарий. «Что может быть приятней, — спросил он, — чем убегающий враг?»

Некоторые патриции на лошадях бежали по берегу Тибра к церкви Святого Петра. Туда же отправился готский вождь со своими стражниками. От моста Неро до решетчатых ворот базилики его сопровождающие убили двадцать шесть солдат и шестьдесят мирных жителей, поскольку готы не брали пленных в конце битвы.

К готам вышел дьякон Пелагий со Священным Писанием в руках. Богатый и смелый Пелагий сделал больше для защиты Рима, чем его командующий Бесса.

   — Господин, — произнёс он, склонив перед Тотилой голову, — пощади тех, кто теперь в твоей власти. — И он указал на колокольню и монастырь, набитый беженцами.

   — Наконец-то, Пелагий, ты стал моим просителем.

   — Да, потому что с этой минуты Бог сделал меня твоим рабом. Господин, разве ты не пощадишь своих рабов?

Тотила запретил убийства и насилие над женщинами. Когда пересчитали беженцев в церкви, выяснилось, что их больше пяти тысяч. Так уменьшилось население Рима. Сам город был полностью разграблен. Оставшиеся патриции и их жёны надели грубые плащи рабов и просили пищу, стучась в двери готов. «Прекрасный пример превратностей судьбы, — пишет Прокопий. — Рустициана, жена Боэция, раньше раздавала богатство бедным».

Тотила использовал храброго Пелагия, отправив его с другими послами в Константинополь с вопросом, неужели Юстиниан не верит, что готы могут быть ценными союзниками, как во времена Анастасия и Теодориха. Если же нет, то Тотила готов сровнять с землёй стены и памятники Рима и начать войну на востоке вдоль побережья Далмации.

Юстиниан ответил, что предоставил все права командования Белизарию, и готы должны обращаться к нему.

Вместо этого рассерженный Тотила сломал несколько секций внешней стены и приготовился сжечь все исторические сооружения Рима. Перед этим он получил письмо от Белизария, который лежал больным в устье Тибра. «Только цивилизованный народ может создавать памятники архитектуры, разрушение этой красоты под силу лишь ничего не понимающему человеку. Так будут судить потомки. Из всех городов Рим самый значительный. Он не был построен по прихоти одного человека, многие камень за камнем воздвигали его.

Будь уверен, случится одно из двух. Или ты будешь повержен императором в этой схватке, или, если так будет угодно Богу, одержишь над ним победу. Если ты сохранишь Рим, то приумножишь своё богатство, разрушив город, ты не получишь выгоды, но тогда твою мольбу о пощаде уже не услышат.

Среди людей ты прослывёшь разрушителем Рима. Решай, кем ты хочешь быть».

Тотила был не только проницателен, но и тщеславен. Чем больше он размышлял над письмом Белизария, тем больше недоумевал, кому, кроме себя, он навредит, разрушив Рим. Его терзала нерешительность, и он решил положить ей конец. Прекратив разрушение города, Тотила покинул Рим, чтобы продолжать войну за его пределами. Не успел он добраться до севера страны, как услышал, что Белизарий уже в Риме заваливает камнями бреши в стенах. Разгневанный гот немедленно повернул назад, намереваясь навалиться на разрушенные ворота и пробоины. Он был уверен, что среди развалин поймает хитрого римлянина, выманившего его к морю.

Денно и нощно готы набрасывались на баррикады из камней и досок под градом стрел. Разрушенные каменные стены сыпались на них, пламя жгло, а стрелы жалили воинов, дощатые перекрытия проваливались под ногами. Готы откатывали назад и снова атаковали, стремясь сровнять с землёй проклятые стены.

Через год после этого Юстиниан наградил своего командующего, вернувшего ему Рим цезарей. С его кораблей сошли маленькие колонны подкрепления: три сотни герулов, набранных Нарсесом, под командой всегда пьяного вождя, восемь сотен армянских крестьян с гор Кавказа и тысяча ветеранов старого полка. Выйдя за Аппиевы ворота встретить своих товарищей, Белизарий понял, что Юстиниан и Феодора отправили ему всё, что смогли найти. После эпидемии чумы в 546 году дальнейшего пополнения не предвиделось.

Без помощи Иоанна, с оставшимися римскими гарнизонами Белизарий начал переходить из крепости в крепость, передвигая вдоль берега запасы и основную армию. У Тотилы силы были примерно равны. Прокопий, который больше не считал Белизария героем, кратко передаёт: «Ему не удалось ступить на землю там, где не было крепости, он продолжал заходить во все порты».

Но Белизарию больше ничего не оставалось. Рим пал. Храм Судьбы опустел, чахлые сосны и чертополох скрыли от глаз мозаичные тротуары и термы капитолийских дворцов. Незаметно над Римом цезарей сгущалось мрачное Средневековье. Население искало убежища в святилище базилики Святого Петра, где папа Вигилий, бывший друг Феодоры, писал Юстиниану благодарные письма.

В течение следующего месяца Белизарий получал срочные письма от императрицы. Она напоминала ему о его клятве. Теперь его дочь Иоаннина и её внук уже могли пожениться. Не собирается ли он объявить о помолвке?

Антонина задумывалась над этими посланиями, пытаясь понять тайный замысел Феодоры. Усталый и душой и телом Белизарий не хотел покидать Италию. Чтобы отозвать его, потребуется приказ Юстиниана, но любой приказ императора найдёт одобрение у супруги. Питая ненависть к цирковой актрисе, которая нагло носила царственную диадему, Антонина убедила Белизария ответить, что он не забыл своего обещания, но думает, что обручённые ещё слишком молоды и следует отложить свадьбу до приезда родителей Иоаннины.

В ответ Феодора потребовала, чтобы свадьбу сыграли немедленно. Желая быть в курсе дворцовых интриг, Антонина пилила своего упорного мужа. Она говорила, что жестокая императрица, укравшая у них золото, хочет опозорить Иоаннину, отдав её безродному юноше. Секретарь Прокопий клялся, что с самого рождения Феодора владела чёрной магией колдуний. Антонина не могла спать от беспокойства, а вернувшись во дворец, умоляла Юстиниана дать им ещё запасов и солдат.

Не в силах противостоять жене, Белизарий разрешил ей вернуться с Прокопием. Она поспешила на быстрой галере. Но было уже слишком поздно.

«Она тщательно следит за собой, даже больше, чем нужно. Она рано принимает ванну, а потом идёт завтракать. Затем ею надолго овладевает сон, днём и ночью до самого восхода солнца, — так записал о переменах в Феодоре Прокопий, — она ничего не сделает по убеждению другого человека. Всюду она распространяет свою упрямую волю и воплощает решения в жизнь с большой энергией».

Лицо Феодоры стало тоньше, а глаза светились из-под длинных тёмных бровей. Встав ото сна, она становилась жизнерадостной, деятельной, пока силы не покидали её. Боль в груди слабела после сна и успокаивающего лекарства. «Никто не смеет вступаться за людей, ставших жертвами её гнева. Кажется, невозможно усмирить её чувства».

Феодора писала папе Вигилию в Рим: «...исполни обещание, которое ты дал по своей доброй воле, и призови нашего отца Анфимия на службу». И когда Вигилий, будучи папой, не согласился отменить проклятие против восточного патриарха, императрица приказала своему офицеру: «Найди папу и, если он окажется в базилике Святого Петра, пощади его. Но если найдёшь его в другом месте, посади на корабль и доставь сюда».

Офицер нашёл Вигилия на празднике на улицах города и упросил его сесть на корабль на Тибре. Вигилия привезли к Феодоре в интересах Анфимия.

В Колхиде, в Дарьяльском ущелье, Хосров Справедливый размышлял о письмах, перехваченных его шпионами. Вот, например, письмо к персидскому христианину, восхваляющее его и доверяющее ему установить мир между Юстинианом и Хосровом. «Что за государство этот Рим, — спросил Хосров у своих советников, — если он управляется женщиной? Стоит ли нам его бояться?»

В те месяцы по всему римскому государству проходили тайные приказы, неизвестные шпионы скакали с гонцами в Кадис. Те, кто служил императрице, не называли своих имён.

«Если она хочет что-то скрыть, то никто об этом даже не упомянет. Однако у того, кто причинил зло, нет шанса скрыться. Она вызовет этого человека к себе, даже если он знатных кровей, и отдаст его во власть одного из своих министров. Поздней ночью этого человека, связанного и закованного в цепи, посадят на корабль и доставят к другому человеку, который будет охранять его, пока императрица не помилует его или он не умрёт».

Торговцы шёлком на чёрном рынке, покупающие акции персов и продающие их по цене выше той, что назначена Юстинианом (по восемь золотых монет за фунт), вынуждены были подвергнуться захвату своих кораблей и заплатить стоимость товара. Владельцев новых и процветающих публичных домов переправляли за пределы государства.

Общество Августеона больше не шутило над монахами Феодоры. Когда появлялись их тощие фигуры, женщины с вышитыми на платьях орлами слушали их речи. Стало модным приглашать монахов на пиры. Женщины с жёлтыми волосами и выкрашенными хной ногтями осторожно передвигались в своих повозках, часто останавливаясь, чтобы прошептать предупреждение или прислушаться к сплетням. Куда теперь торопятся посланники Феодоры? Что она придумает завтра?

Общество, побеждённое Феодорой, обнаружило, что браки совершались и расторгались теперь по её прихоти. Ленивый и пользующийся успехом у толпы Германий хотел жениться на Матасунте, беглой королеве из династии Амалов. Феодора потребовала, чтобы на время войны Матасунта стала заложницей Юстиниана, а Германий бы не упрочил своего положения среди варваров, женившись на царственной готской особе.

Артабаном, высоким и величавым персом-армянином, увлекались все женщины Августеона. На Кавказе он убил Сита, мужа сестры Феодоры. Ветеран африканских войн, почётный командующий армией, положил глаз на Прежекту, племянницу Юстиниана. Император не знал, как отказать Артабану. Шпионам Феодоры приказали узнать о прошлом этого приветливого иностранного полководца. Через несколько месяцев они привезли с Кавказа его жену, которая была намного старше удивительного Артабана, потому что провела жизнь в труде. Великолепие Константинополя и ласковый приём Феодоры обрадовали сердце старой женщины. Феодора безжалостно призвала Артабана и велела ему оставить Прежекту и взять свою жену. Взбешённому иностранцу пришлось смириться.

Дни для Феодоры летели слишком быстро, а боль увеличивалась. Никогда ещё она не представала в большем блеске своих царственных одежд. Её прислужницы проворно оправляли складки златотканой материи вокруг хрупких плеч, укладывая длинные висячие бусы из жемчуга и изумрудов, чтобы скрыть нарумяненные щёки и тайну императрицы.

Наконец одна тайна стала явью. В это было невозможно поверить, но безжалостная императрица, не давшая жизнь ни одному ребёнку в пурпурном дворце, призналась в существовании внука.

Его звали Анастасием, как и императора — покровителя восточных церквей. С острова в Мраморном море его привезли в сады Гирона подальше от любопытных глаз.

Там шестнадцатилетний мальчик редко встречался лицом к лицу с императрицей, которая почти всё время проводила в постели. Когда она говорила с ним, расспрашивая об Александрии и его матери, её лицо закрывала вуаль, и что-то странное мерцало в блестящих тёмных глазах за шёлковой тканью. Он рассказывал ей всё, что помнил, и она была довольна им, хотя и быстро отсылала его, говоря, что эти сады и дом будут его домом, пока он не женится. Новые слуги говорили Анастасию, что императрица хочет его скоро женить.

Это казалось таким же невероятным, как прекрасный дом с людьми, которые расступались перед ним. Иногда ему казалось, что он просто представлял себе лицо своей бабушки в затенённой комнате. Восхищаясь водной гладью Гирона, Анастасий обратил своё внимание на лодки. Прислужники позволили ему взять ялик и грести по волнуемой ветром воде туда, где он надеялся найти Порфирия, морского монстра, о котором столько слышал на острове. Интересуясь всеми судами, плывущими по Босфору против ветра, мальчик не замечал, что за ним следует другая лодка. Пока он жил в Гироне, его новые спутники брали его на охоту, охраняя от толпы придворных.

После этого императрица устроила Анастасию приключение, на миг затмившее все мысли о море и Константинополе. Сидя с ним наедине в саду, она сообщила, что он встретит девушку, которая обещана ему в жёны. Анастасия переправили в лодке через канал во дворец с колоннами недалеко от Золотых ворот, где слуги прислуживали Иоаннине, не старше его самого. Чувствуя себя скованно и неуютно в этом странном доме, Анастасий говорил очень мало, пока вся церемония не была закончена. Но потом, когда благородная Иоаннина пришла оказать почести императрице, вся неловкость исчезла. Некоторое время девушка прислуживала Августе в её комнате, затем они пообедали редкими дарами с морского побережья — засахаренными фруктами. Без всяких возражений она пошла с Анастасием посмотреть на павлинов в клетках и уток в пруду; сообщила также, что в саду Белизария были лебеди.

«Говорят, — писал Прокопий, — что императрица сама втайне сделала предложение. После того как девушка согласилась, назначили день свадьбы, чтобы император не вмешивался в дела Феодоры. После того как всё было закончено, Анастасий и девушка оказались безумно влюблёнными друг в друга».

Феодора больше не осмеливалась войти в свой старый дом, ставший Домом монахов. Постоянно находясь в Гироне, она слышала, как её друзья уезжали в дальние края. Иоанн из Эфеса написал, что церковь обосновалась в Карийских горах; епископ Мемфиса путешествовал по Нилу на восток к язычникам. Но чаще всего Феодора мысленно следовала за странствиями Якова, называвшего себя Барадеусом («оборванцем»). На Синае, в пустыне, на благословенном берегу у арабов, не знавших милосердия Божьего, он просил прислать ему патриарха, и его просьба была исполнена. Патриарх направился в пустыню с дьяконами и священниками.

Яков восстанавливал восточную церковь Феодоры, которую Юстиниан пытался поставить вне закона. Барадеус двигался быстро и уверенно. Феодора повиновалась его жёстким и требовательным словам, благодарная ему за быстроту. Времени было так мало, а дел так много. «Имя Якова, — говорил старый Анфимий Феодоре, — прекрасный аромат над всей империей».

Она подумала о кусочке ароматного кедрового дерева, который хранился в ларце подле её постели. Вспомнив Козьму, пытавшегося найти рай, она улыбнулась патриарху: «Козьма не ездил так далеко, как Яков».

Добравшись до Золотого Рога, папа Вигилий проводил много времени в беседах с Феодорой. Никто не записывал их разговоров. В конце концов Вигилий заявил во всеуслышание, что снимает проклятие с Анфимия и вину с восточных церквей. Пусть произойдёт примирение, а вера останется крепкой.

Это был настоящий триумф Феодоры, когда через двенадцать лет она смогла пойти туда, где за книгами ждал Анфимий, и сказать ему, что проклятие снято. Последний разгладил свою белую бороду и перекрестил воздух. Она склонила голову на его благословение и почувствовала жгучую боль в горле, растущую при кашле. Силы оставили её, и она в ужасе вскрикнула: «Я боюсь!»

Патриарх терпеливо сидел у постели Феодоры и ждал. Достав из ларца кусочек кедрового дерева, он подержал его в своей худой руке и произнёс: «Дерево мертво, но аромат никогда не покинет его. Разве могут руки человека сотворить что-либо подобное: такое сладостное и вечное? Господь сделал это. И если это справедливо для куска дерева, то разве не справедливо это для духа в нашем теле? Вдохни аромат, дочь моя». Феодора сделала так, чтобы порадовать старого патриарха.

После этого она уже не возвращалась во дворец, кроме случаев, когда иностранные послы приходили в десять часов склониться перед императорской четой.

Прокопий уже не мог узреть тёмноглазую безжалостную красавицу, сходившую с лодки в сад Священного дворца. Силентиарии поддерживали её под руки, поскольку она приходила по вызову Юстиниана в полном облачении. Звучал орган, когда она медленно поднималась по лестнице, чтобы служанки могли поднимать золотой подол её шлейфа, не позволяя ему касаться камней. Писатель с негодованием слушал льстивые голоса простолюдинов вокруг него, постоянно бормотавших: «Славная императрица, радость мира».

Когда Феодора прошла, Прокопий упрямо занял своё место у статуи из императорского пурпурного камня на пьедестале среди перекопанных клумб, тяжёлых от ранней весенней сырости. Он говорил себе, что если бы статуя была вырезана из простого белого мрамора, то никогда бы не казалась такой далёкой и чужой. Если бы императрица была лишена своих царственных регалий, то осталась бы маленькая извращённая женщина, обожающая роскошь.

В вечерних сумерках, когда в пекарнях Мезе зажигали лампы, Прокопий видел рядом с собой что- то шепчущего призрака. В заплатанной хламиде он склонялся к нему, чтобы скрыть свой рост, борода его слиплась от жира, глаза внимательно следили за происходящим. Голос был Иоанна из Каппадокии, бормочущего, что у него есть свидетельства того, что великий логофет, Пётр Барсимей, загребал в Александрии деньги, штрафуя честных купцов, предпочитавших избавляться от армейских товаров, чем отдавать их Петру.

Склонясь над сосудами в винной лавчонке, Прокопий слушал Иоанна и беспомощно простирал руки. «Никто не властен над Петром Барсимеем. Разве ты не знаешь, что императрица любит его, потому что он выходец из её страны?» Упоминание об императрице вызвало пламя ненависти в глазах Иоанна. Тощее тело изгнанника затряслось от гнева. Скольких мужчин она любила, хотел бы он знать. Есть ли в Азии город, где она не предлагала себя, чтобы заработать денег?

Прокопию было приятно слушать отражение своих собственных мыслей. Почувствовав его желание узнать больше о бесстыдстве Феодоры, каппадокиец прошептал: «Она вела торговлю, которую я не могу назвать, не потеряв навеки милость Господа. Разве ты не знал, что она не только использовала своё тело, но и втягивала мужчин в бесстыдные дела? Ты никогда не думал, почему они отворачиваются при встрече с ней на улице?»

Наклонившись ближе, уставившись на закапанный вином стол, летописец ощущал восторг, слушая о распутстве Феодоры, чьи глаза никогда не глядели на него.

В конце весны 548 года Феодора, как обычно, не пришла в кабинет Юстиниана, хотя в воздухе уже не было сырости и цвели сады. От ворот дворца до улицы Мезе говорили, что император проводит бессонные ночи. Когда наконец появилось сообщение о её смерти, поначалу мало кто этому поверил.

Говорили, что болезнь не коснулась её, но императрицу давно уже не видели весёлой, а о смерти, должно быть, сообщили её шпионы. Антонина, которая высадилась в гавани Магнуры, решила, что это просто прихоть своевольной женщины.

Но Феодора умерла от рака. Цирковая актриса отлично справилась со своей последней ролью.

Даже тогда, когда её тело лежало между двумя свечами у алтаря церкви Апостолов рядом со старым домом Феодоры, в воздухе чувствовалось что- то мистическое, неожиданное. У тела стоял старик, патриарх востока Анфимий, которого уже много лет считали мёртвым.

В возрасте шестидесяти шести лет Юстиниан остался один. Он пережил поражение и болезнь и вот теперь был настроен претворять в жизнь свои гигантские замыслы без помощи супруги.

Великий ключник заметил, что император продолжал, как и прежде, работать ночью, в минуту, когда стрелки водяных часов показывали нужное время, он приближался к занавешенному трону, чтобы вести приём в десять часов утра. Но что-то неугасимое и свирепое покинуло его, что-то радостное и вечное прошло мимо, оставив его одного в залах дворца. С тех первых лет, когда они спорили в Доме Гормиста, Юстиниан всегда мог войти в комнату Феодоры или найти её в саду, когда ему было трудно принять решение. Те, кто, подобно Прокопию, интересовался, кто из них двоих принимает окончательное решение, теперь поняли, что это была именно женщина. Без неё опустошённый император рассуждал, как и раньше, но не мог прийти к единому заключению. А если ему это и удавалось, он долго размышлял, начиная видеть принятое решение в ином свете.

Люди заметили, что ему нравилось, когда произносят имя Феодоры. В минуты волнения он клялся её именем, именем «нашей возлюбленной императрицы», и потом всегда держал своё слово. Под влиянием странной прихоти он приказал сохранить все комнаты дворца Дафны и Гирона такими, какими они были, чтобы все предметы туалета остались на своих местах, а певчих птиц в клетках продолжали кормить. Более того, он продолжал держать на службе людей Феодоры, начиная от ключника и заканчивая казначеем, умоляя их исполнять свой каждодневный ритуал и докладывать ему.

Юстиниан даже иногда заходил в зал, где покойная супруга принимала просителей. Там ждали странные люди. Проститутки уже без обычных красных плащей наклонялись, чтобы поцеловать его алую сандалию; верующие женщины в серых одеяниях с чёрными рукавами, нищие из портов и караванщики с дорог Тавриды с благоговением обращались к императору. Некоторые путешествовали месяцами, чтобы положить прошение к ногам Феодоры, и он не хотел, чтобы они уходили ни с чем. Но ему было нелегко понять их гортанные говоры, и император не доверял своим переводчикам в передаче слов просителей. Он слышал, как одна из прислужниц Феодоры прошептала: «Она никогда не отказывала по-настоящему несчастному человеку».

За стенами дворца через год после смерти Феодоры всё переменилось, словно в калейдоскопе.

Через месяц мстительная Антонина разлучила двух юных любовников, Анастасия и Иоаннину, несмотря на их привязанность друг к другу. Как жене Белизария, патриции Антонине почти не было равных при дворе, и её влияние фактически расторгло брак. Возможно, из-за настойчивых попыток жены защитить интересы своего мужа, а вероятнее всего, из-за того, что он чувствовал себя бесполезным в Италии после поражения на Тибре, но Белизарий обратился к своему господину с просьбой вернуться, и Юстиниан дал добро. Странно, но зачинщик итальянской войны внезапно потерял к ней интерес.

Германий воплотил в жизнь свою мечту, женившись на готской наследнице, Матасунте. Он стал одним из претендентов на роль вождя варварских племён между Дунаем и По, в среде которых уже обрёл известность. Быстро после смерти императрицы жестокий и изящный Артабан освободился от своей стареющей жены. «Мне отвратительно дотрагиваться до неё». Но ему не удалось жениться на Прежекте, аристократке его мечты. По своей воле или нет, но племянница Юстиниана была помолвлена с простым человеком, Марцелием, командующим императорской охраной. Будучи не в силах сдерживать слова и мысли, Артабан набросился направителей, которые, как он сказал, пытались обмануть Бога. Когда Юстиниан не обратил внимания на эту выходку, Артабан обратился к интригам.

Шпионом стал один армянин, обиженный императором, вознамерившийся убить Юстиниана и устранить Белизария после его возвращения из Италии. Такое двойное убийство сделало бы Германия самым могущественным человеком в империи. Разве Артабан не хочет отомстить за себя и заслужить почести и безопасность, продвинув Германия к трону? Естественно, воинственные фракийцы и далматы поддержат кузена императора, который женитьбой на Матасунте связал себя с готами. Ради осторожности убийство следует совершить прежде, чем Белизарий появится при дворе.

Пылающий жаждой мести Артабан только пожал плечами. Император-демон может умереть. Но Германий никогда не согласится на это.

Но тут армянин продемонстрировал свою хитрость. Правда, признал он, что любимый императором Германий не поддержит убийства и не станет действовать открыто, но этот человек может согласиться получить свою выгоду, не будучи прямо втянутым.

Артабан сомневался. Он заметил, что у Германия есть молодой сын, который считался уже почётным консулом, и, конечно, сын будет счастлив, если его отец возвысится. Желая помочь заговору, юноша во всём признался Марцелию, начальнику стражи императора, охраняющему жизнь стареющего Юстиниана.

Весь этот заговор Марцелий раскрыл императору, стоя навытяжку. Этот человек ничего не делал за деньги и любил свою суровую службу.

Юстиниан вяло спросил:

   — Как они собирались убить меня?

   — Да будет известно твоей милости, они сказали, что вполне безопасно убить такого человека, как ты, без охраны сидящего поздно ночью в своём алькове и читающего Священное Писание со священниками, которые ещё старше его самого.

Некоторое время правитель размышлял над своим портретом.

   — Не ты, а Германий должен был поговорить со мной.

   — Трижды августейший, он решил, что я расскажу всё твоей милости лучше, чем он.

Император усмехнулся. Когда он дал приказания своему офицеру, Марцелий задержался и попросил повторить их.

   — Накажи армянина сорока ударами дубинкой, не очень тяжёлыми, затем провези его по улицам на верблюде. Запри полководца Артабана в доме под охраной. Пошли ко мне Германия. И наконец, повторяй этот рассказ повсюду.

Всё это могло показаться Юстиниану пустой болтовнёй. Было много важных дел: он отзывал Белизария, чтобы тот вместе с Германием оттеснил фракийцев. Германий не мог проиграть. Ему нужен Артабан, чтобы иметь дело с Германием, после того как он поговорит со своим кузеном, которого отправил на север собрать армию варваров. Затем он приказал хмурому Артабану отправиться на поле битвы на Сицилию. Толпы народа смотрели на армянина, ради их удовольствия восседающего на верблюде, после публичного разглашения его заговора, и пришли к выводу, что Юстиниан договорился с несостоявшимися убийцами неслыханным доселе способом. Должно быть, так посоветовал Нарсес.

После этого произошло ещё одно невиданное событие. Подобно комете, закончилась жизнь глубоководного чудовища. «Это произошло на реке Сангарий, — вспоминал очевидец, — огромный кит Порфирий показался из бездны, преследуя стаю дельфинов. Мы бросились прочь, потому что он вслед за дельфинами бросился на илистый берег. На берегу он застрял в грязи. Солдаты на плотах изрубили его топорами, но он ещё долго не умирал, пока они тащили его на сушу с помощью верёвок».

Астрологи под аркадами Мезе говорили, что смерть чудовища совпала с кончиной императрицы. Моряки в доках рассказывали, что азиатские города сотрясали землетрясения, а Нил выходил из берегов. Все эти случаи говорили о том, что на земле произойдёт перемена, и миллионы людей с нетерпением ждали её.

Но перемены уже начались, они происходили на родине императора, на балканских высотах, их заметил Юстиниан и его советники. Новые полчища варваров, прорвавшиеся туда через северную границу, медленно продвигались на юг. Славяне, гунны и воинственные ломбардцы оставались за старыми границами. Император Священного дворца уже не мог натравить одного хана или короля на другого золотыми дарами или обманом. Несомненно, сила была на стороне пришельцев. Поэтому Юстиниан по совету Нарсеса послал Германия попытаться записать всех варваров в новую армию.

Правитель подчинился неизбежному и покончил с политикой Константинополя набирать в армию только романизированных и крещёных солдат. Он сделал ставку на честность Германия, фракийца по рождению и умеренного по своей натуре. Германий не был прирождённым солдатом, как Белизарий, он просто собирал вокруг себя людей и храбро действовал мечом на поле битвы. Но он внушал уважение и был преданным. Позволив Германию жениться на Матасунте, Юстиниан уступил известному полководцу восточный и западный трон, старый и новый Рим. У Германия предприимчивые сыновья, и появятся другие с кровью Амалов. Его династия может наследовать Юстиниану. Феодора как раз боролась против этого.

В годы после смерти императрицы, 548—550-й, кризис усилился. Юстиниан приказал Германию, которого сопровождали новая армия варваров и Матасунта, отправиться в Италию и разгромить Тотилу.

Белизарий, прибывший в Золотой Рог в начале сентября, помогал Юстиниану советом. Тотила, который захватил Рим, как только оттуда ушёл Белизарий, вёл себя с новым подобострастием, что могло быть признаком слабости. Ветреный гот пытался восстановить разрушенные монументы Рима, пригласив беглых римских патрициев вернуться в свои дома. Превзойдя все ожидания, Тотила пытался возродить гонки колесниц в цирке, чтобы поднять дух римлян. Он верил в пророчество аббата Бенедикта о своей близкой смерти. Юстиниан тоже полагал, что это признак слабости. Тотила даже предпринял попытку построить флот из связанных вместе тростника и зелёного дерева. Но готы оказались не способны строить корабли и управлять ими.

Германий так и не добрался до Италии. Будучи основной фигурой плана Юстиниана, он был вынужден повернуть назад по приказу императора, чтобы отразить набеги славян, но, заболев лихорадкой в заболоченной местности, Германий умер. Опасность, о которой предупреждал он, увеличивалась с каждым месяцем. Война на Кавказе разгоралась, свирепые авары появились из степей, направляясь к Дунаю. Готы на своём новом флоте напали на Сицилию.

Юстиниан приказал Нарсесу занять место Германия. Тот умел договариваться с варварами, по какой-то причине свирепые члены кланов доверяли этому марионеточному полководцу. Было что- то нереальное в том, чтобы отправить в поход семидесятилетнего евнуха, который, как Великий казначей, носил длинные одеяния с вышитыми римскими орлами.

   — Когда выйдешь из города, — предупреждал его Белизарий, — прикажи солдатам играть военную музыку. Пусть играют трубы и флейты. Солдаты никогда не должны видеть твоей неуверенности. Беспокойся в своей личной палатке.

Странно, но через шестнадцать лет Белизарий выиграл долгий спор с Юстинианом ради Нарсеса. В этой игре, направленной на окончание войны, новый полководец должен был получить доступ к неограниченным запасам золотых монет, которых никогда не давали Белизарию, и начать командовать огромной армией.

Однако Белизарий щедро давал советы нетерпеливому евнуху:

   — У тебя достаточно сил, чтобы дать бой Тотиле. При первой же возможности сделай это. Твои варвары-федераты будут сражаться хорошо, если увидят перед собой полчища врагов. Если попытаешься лавировать, они могут отступить или станут ждать: у какой из сторон будет перевес сил. Держи их всегда вместе перед лицом готов, чтобы по краям стояли сильнейшие отряды, тогда твои ряды не будут смяты.

Предвкушение огромной битвы возбуждало старика.

   — Что касается готов, — продолжал победитель при Трикамароне, — то они, как все германцы, сразу бросятся в битву. Пускай. Если ты отобьёшь их первую атаку (а ты должен это сделать!), в их рядах начнётся смятение, и каждый гот будет думать, что ему теперь делать. Некоторые, возможно, сплотятся в ряды, чтобы их храбрая смерть потом была воспета в песнях. Другие побегут в свой лагерь. Тогда напади на их вождя и убей его, как можно быстрее. Но пусть всё время играет музыка.

Нарсес выехал на лошадиной упряжке, сверкающей золотом и серебром, из Золотых ворот, у которых собралась толпа. Он — такой незначительный бесполый человек, но обладающий безграничной властью — ехал впереди знамён с орлами и крестом Константина, а позади свистели флейты.

Глядя на новую армию, выходящую из ворот, Белизарий видел, как проходят солдаты его полка, и слышал их песню, «Трисагион»: «Святый, Всемогущий, Бессмертный Господь...» Ему, теперь праздному человеку, было странно сходить с коня у Августеона, где строили новую мраморную статую Юстиниана, и ждать новостей с поля битвы. Юстиниан назвал Белизария почётным гражданином Римской империи.

Первые новости с границы были чуть лучше. На Сицилии несостоявшийся убийца Артабан удерживал крепости под натиском Тотилы, который поспешно отступил на равнину, услышав о появлении римской армии на севере; на море Иоанн, племянник Виталиана, обнаружил плохонький готский флот, и готы, беспомощные на воде, поспешили причалить к берегу и скрыться на суше.

Наступила осень, а за ней зима со штормами. Нарсес вёл разрастающуюся армию через горы. Ломбардские рыцари и вассалы в кольчугах, герульские всадники с луками, наёмники готы и саксы толпились среди солдат погибшего Германия. Имея в изобилии золото и еду, они следовали за повозкой морщинистого слуги Юстиниана, который и выпросил у императора всю эту силу. Старик казался каким-то странным инструментом в руках судьбы. За ним следовали двадцать пять тысяч закалённых людей, а у побережья к нему присоединились корабли Иоанна, так что Нарсес перешёл воду вброд и на кораблях направился вдоль берега, избегая долин, где укрывались готы и франки.

Битву дали недалеко от древней Фламиниевой дороги.

Она завершилась уничтожением армии готов. «Король сбежал, прихватив пять человек, с наступлением темноты. Из всех преследующих Тотилу ближе к нему был некий Гепид с копьём. Преследователи не знали, что гонятся за Тотилой, убегающим в ночь. Затем один из оруженосцев короля сдержал коня и закричал на Гепида: «Разве ты собака, что нападаешь на своего хозяина?» Поняв, что перед ним скакал Тотила, Гепид помчался быстрее и ударил его копьём. Тотила не упал, но вскоре умер, и его похоронили». Как доказательство курьер предъявил рубашку и плащ последнего вождя готов с пятнами крови. Тотила перешёл море и умер на девятый год, как и предсказал Бенедикт.

Готы вели партизанскую войну, но вторая битва окончательно уничтожила их, и вожди согласились покинуть Италию. Некоторые из них присоединились к поджидающим их франкам. Это произошло весной 552 года.

Затем, подобно воде, прорвавшейся сквозь сломанную плотину, варвары-франки хлынули в Италию из своих северных крепостей. Язычники и христиане смешались с пьяными бургундцами и отчаявшимися готами и заполонили дороги, ведущие на юг, своими многотысячными полчищами, грабя церкви и кормясь за счёт обнищавшей страны. Нарсес и его командующие, благодаря удаче или мудрости, скрылись в городах, пока эта человеческая река не прошла мимо.

Франки ссорились между собой, страдая от жары и ослабев от дизентерии из-за вина, которое они пытались делать в сезон винограда. Когда армия Нарсеса собралась, упрямые франки первыми пошли в бой клином, размахивая топорами. Клин глубоко врезался в римские ряды и больше не вернулся оттуда. Говорят, что только пятеро воинов уцелели в этой битве, разбросанные по всему полю счастливчики бежали на север, через реку По, прямо в альпийские ущелья.

И снова дисциплина и тактика цивилизованных полководцев уничтожили варварскую армию. В возрасте семидесяти пяти лет Нарсес стал победоносным командующим. Почти двадцать лет спустя после начала войны Белизарием на Сицилии она завершилась победой Нарсеса в Альпах.

Франки же за альпийской грядой оказались в стране, некогда бывшей Римской Галлией, но даже Юстиниан в это время не представлял, как их можно выманить оттуда и вернуть Галлию империи. Вместо этого она стала родоначальницей Франции. Изолированные Ла-Маншем острова Британии по-прежнему принадлежали англосаксам.

Испанский полуостров всё больше прибирали к рукам смелые визиготы, которые вели политику набегов и торговли с имперскими купцами и гарнизонами вдоль побережья. Такие постепенные перемещения не отразились на карте мира в Священном дворце. В Италии Нарсесу пришлось расплатиться и польстить могущественным ломбардцам, отправив их домой. Эти светловолосые гиганты в полном вооружении со своими оруженосцами и грубыми понятиями о рыцарстве оказались ему не по зубам. Нарсес не мог быть уверен, не придёт ли в тупые головы этим длиннобородым в начале битвы принять сторону врага. Их специфическое понятие о чести вынуждало сражаться не против, а за своих кровных родственников; их любовь к грабежу заставляла больше смотреть на сундуки императора, чем на грудь подлых врагов-варваров. Евнуху помогло предупреждение Белизария.

Ломбардцы уже повидали большую часть Италии. Под началом более воинственного короля они бы вернулись на северные равнины По, в будущую Ломбардию. Нарсесу приказали оставаться в Италии, чего никогда не дозволяли Белизарию. Эти старческие руки обладали верховной властью. Префект преторианцев оказался мнимым правителем с кучей советников, но за всем этим чиновничьим фасадом евнух играл роль слуги Юстиниана.

В Италию вернулся и сосланный папа Вигилий, которого слуги Феодоры доставили некогда в Константинополь. С собой он привёз приказ Юстиниана для правительства освобождённой Италии. Этот длинный и запутанный акт был гуманным: люди, попавшие в плен во время двадцатилетней войны, освобождались, и даже монахини, которых изгнали или вынудили покинуть Италию, были возвращены в свои монастыри. Юстиниан не пытался наказать за военные преступления, но зато появилось множество новых судей и сборщиков налогов. На освобождённых, но долго страдавших жителей Италии накладывалось чиновничье ярмо. Нарсес должен воплотить закон и волю своего господина в жизнь.

Многие жители Италии погибли или, оставив свои дома, скитались в поисках пищи. Некоторые из оставшихся в живых патрициев воспользовались предложением Юстиниана и направились на восток, к Константинополю. На их земле предков было слишком много шрамов.

У стремления Юстиниана отвоевать запад оказались непредвиденные последствия. В Испании и Провансе визиготские короли свергли византийских правителей и купцов из Кордовы, оттеснив их к морским гаваням; в Африке, более медленно, то же самое проделали племена берберов, отогнав имперские гарнизоны к побережью. Поскольку острова пока были безопасны, империя цепко держалась за Сицилию и Карфаген, первые завоевания Белизария. Юстиниан думал о Средиземном море как о средстве покончить с завоеванием мира. Владение им должно стать главным достижением военного искусства.

Довольно быстро активные ломбардцы начали миграцию по итальянскому полуострову, куда испуганная София отозвала Нарсеса. Больше не существовало призрачного королевства готов вдоль реки По, чтобы остановить ломбардцев. Они свободно расселялись по всему полуострову. Византийцы удерживали гавани вроде Равенны и территорию к югу до самого Неаполя. И готское королевство Теодориха, и имперская провинция, о которой мечтал Юстиниан, так и не появились, и Италия долгое время оставалась разделённой: север оторван от юга, а культурные центры — от папского Рима. В разрушенном Риме остатки населения просили милостыню у паломников, которые отваживались идти к малярийной равнине Кампании, чтобы посетить её святыни. Скоро население слилось с другими народами на северо-западе, больше склоняясь к франкам-католикам, нежели к восточному городу. Григорий Великий, а не византийские императоры, возобновил отношения с Британией при помощи своего миссионера Августина.

Дунайская граница, на которой так долго служил Германий, почти исчезла. Жалкие горстки «романизированных» варваров вроде герулов и булгар оставили после себя пустое пространство; его заполнили устрашающие авары, в 591 году подойдя к самым воротам Константинополя. В то же время казавшиеся непобедимыми славяне проникли дальше, на родину Юстиниана Македонию, в саму Грецию и на Балканы. Они редко соприкасались между собой и следовали за вторжениями степных кочевников, как койоты следуют за стаей волков.

В восточных степях последняя оборонительная попытка Юстиниана, обрекающая кутригурских и утигурских гуннов на взаимное уничтожение, расчистила равнины севернее Эвксинского (Чёрного) моря, защитив от продвижения новой силы с востока — турок из районов реки Оке. Первое турецкое посольство появилось в царском городе в 563 году, чтобы подивиться на императора, во всём великолепии восседающего на троне. Контакт с новой силой с востока имел два важных последствия. Во-первых, когда началась персидская война, византийские императоры обратились за поддержкой к воинственным туркам, а персидский шахиншах Хосров Справедливый умер в преклонном возрасте в 579 году к концу великого Сасанидского возрождения, но всё уже успел обратиться за помощью к могущественным гуннам. Впервые два культурных центра, Константинополь и Ктесифон, воспользовались услугами воинственных степных кочевников, расширив фронт военных действий до самых северных степей. Во-вторых, миссионерская деятельность Юстиниана среди степных народов (а это была попытка императора, а не Феодоры) начала открывать двери на северо-восток, через которые византийская культура и торговля попали за Балканы и Чёрное море. Культура проникала речными и торговыми путями через Крымский полуостров и будущий Киев на Днепре, оказав влияние на обширные просторы Евразии. В то же время культурное влияние папского Рима проникало на северо-запад к Англии и Скандинавии. Начала формироваться романоговорящая католическая Западная Европа и основывающаяся на греческих текстах Восточная православная Европа.

Но с возобновлением персидской войны наступил кризис. Юстин Второй начал эту войну, хотя военный диктатор Тиберий пытался придерживаться трусливой политики Юстиниана, заключив мир с могущественными персами. Последующие солдаты-императоры искали решения старого конфликта и привели империю на край пропасти. Война снова перекинулась на Кавказ и в степи. В этом водовороте исчезли старые восточные границы. Впервые персы проникли в сердце империи, Малую Азию, и появились в Халкидоне, находящемся на противоположном берегу пролива, недалеко от Константинополя.

В этой катастрофической ситуации снова пришли к власти народные фракции, объединившись с городским духовенством. Но венеты и прасины уже никогда не обрели той огромной власти, которая была у них перед восстанием «Ника», и население и патриарх остались последними судьями, решающими судьбу империи. Последнего из трёх солдат-императоров, неугодного Фоку, «Фоку с головой Горгоны», убили в 610 году, а вся ответственность в управлении легла на плечи пришельца с африканского побережья, Гераклия, сына африканского экзарха, прибывшего в город с флотом. Гераклий Первый начал новую семейную династию, которую обычно описывают как ориентирующуюся на восток и называют династией настоящих византийских императоров.

Угроза всё увеличивалась, по мере того как персы продвигались на юг, через перестроенный Антиох, по сирийскому побережью, в Иерусалим, как и предсказывал Хосров. Они перевели Крест и большую часть обитателей в «Новый Рим» на реке Тигр. Персы добрались до Нила и оккупировали регионы Малой Азии, Сирии, Египта, которые Феодора считала сердцем империи.

Когда персы находились в Гироне, а авары снова шли путём кутригурских гуннов к Длинной стене, для империи с её маленьким флотом, казалось, не оставалось надежды. Флот удерживал водный барьер Босфора, не допуская объединения сил аваров и персов. Гераклий приготовился эвакуировать город, отправиться морем в Африку, но желание непредсказуемого населения и убеждение патриарха Сергия удержали его в Константинополе. Людьми овладел религиозный экстаз. Очевидно, только чудо могло спасти город, и они ждали его. Впервые в армию записывали рабов, а всё население вставало под знамёна с жаром крестоносцев. Более того, люди отправили новую армию из города морем и сушей на Кавказ, чтобы сражаться при Ктесифоне — центре персидского владычества.

Когда армия и Гераклий ушли, городу было не на что надеяться. К осаждающим Константинополь аварам присоединились славяне; персы же продолжали удерживать азиатский берег. «Ни одна птица, — заявил аварский хан, — теперь не вылетит из этих стен». В 626 году угроза, нависшая над городом, и могущество аваров достигли пика. Тройные стены Феодосия ещё держались, Гераклий выиграл кампанию в Азии и заключил победоносный мир с персами.

Константинополь превратился в защитный механизм с записанными в армию пятнадцатью тысячами рабов, граждан и военных, замещающих императорское правление, — правителей Юстиниана вскоре заменят военные стратеги. В персидском царстве наследники Хосрова были свергнуты бунтом, Хосров Второй некоторое время скрывался в Константинополе, а золотой век Сасанидов подошёл к концу. Война доконала обе империи.

Но мира не было. Из пустынь появились племена арабов, опустошая города обеих империй. Новая вера в пророка Мухаммеда породила ислам (что в переводе означает «покорность»), который встречал меньше сопротивления, чем фанатичные армии кочевых всадников. Восточные народы, уставшие от войн и налогообложения обеих империй, легко поддались новому вероисповеданию. Вера Мухаммеда в единого Бога много позаимствовала у магов и была близка к вере христиан-несториан. Она предлагала убежище восточным христианам-раскольникам, таким, как несториане и якобиты. В Египте и Сирии, избранных землях Феодоры, новую религию приветствовали как приносящую мир и безопасность и не противились ей.

Арабские армии под девизом Мухаммеда почти одновременно разгромили византийские войска в Палестине и сасанидских рыцарей в долине реки Тигр. Невероятно, но Иерусалим пал под их натиском; они проехали через Армению и Персию. В 643 году им подчинилась Александрия. Они распространились по африканскому побережью, захватили море и завершили невозможное, разгромив византийский флот.

Вторжение арабов на море угрожало великой имперской водной артерии. Богатства Сирии и Египта, которые когда-то усилили империю, уже давно исчезли, и за ними вскоре должна была последовать великая житница Африки вместе с испанскими гаванями. В это время Констант Второй, внук Гераклия, последовал совету отчаявшихся и отозвал свою армию и двор на Сицилию и в Италию, стремясь остановить арабское вторжение. Но его бегство на запад было тщетным. Ломбардцы удерживали итальянский полуостров, а арабы на востоке захватили Малую Азию. Войска императора устроили бунт. Констант погиб, а двор вернулся к патриарху и населению Константинополя. Городу угрожали славяне с севера и арабы с юга.

Юстиниан был уже сто три года как в могиле.

В родовых муках в его правление появился город, известный нам как Византий. Дороги, ведущие от Золотого верстового столба в Августеон, были не очень длинны. Но Великая церковь обозначала сильное культурное и религиозное превосходство, являясь аванпостом тёмного и находящегося на грани исчезновения запада. Охраняя наследие греческой и римской культур, она противостояла агрессивным силам востока.

Город (предмет желаний всего мира) стал центром христианства, а его водные пути и тройные стены — символом несгибаемого упорства по воле людей, защищающих их. Великолепные здания в бухте Золотой Рог хранили в себе сокровища, которые искали полчища варваров. Викинги, проходя долгий морской путь, назовут город Миклигартом, Великой Оградой; славяне степей назовут его Царьградом, городом цезаря.

Город выдержит многовековую осаду. Жители никогда не предадут и не отдадут врагу Константинополь.

Все действующие лица этой книги взяты из исторических хроник. Это касается даже таких второстепенных персонажей, как возничий Порфирий и слепая собака с ипподрома. События происходили в действительности, и все происшествия зарегистрированы в летописях. Беседы между двумя людьми большей частью вымышленные, но основаны на типичных представлениях и образе мыслей. Переговоры, письма и эпизоды во дворце и на ипподроме взяты из записей таких учёных, как Дж.Б. Бери.

Книга рассказывает историю Юстиниана и Феодоры, об их отношениях с людьми, прислуживавшими им, и жителями Константинополя. История основана на реальных событиях, таких, какими их увидел автор. Она полагается больше на представление, чем на анализ, и пытается воссоздать более правдоподобно эпоху царствования супружеской пары.

Имена даны в своей привычной интерпретации, несмотря на их греческое, латинское, иранское или готское происхождение. Поэтому многие тексты, повествующие о Константинополе VI века, передают имена Белизария, Юстиниана, Витигиса и Исидора, а не Белизара, Юстинианнуса, Виттиха и Исидороса. Реки носят современные названия. Эвксинское море сохраняет своё греческое название: тогда его ещё не называли Чёрным. Почему это море стало называться Чёрным, остаётся загадкой географии. Вероятно, греки считали его спокойным, потому что там не было внезапных штормов Средиземноморья, а славяне заметили, что при особом освещении волны моря казались темнее.

В наше время армия разительно отличается от тяжело ступающих классических римских легионов и кавалерийских отрядов парфян. Ударные части были посажены на лошадей и сформированы по персидскому образцу, облачены в персидские кольчуги и вооружены луками, как и древние римские воины. Пехота большей частью служила в гарнизонах. Существовало множество беспорядочных частей дворцовых стражников и городской милиции, называемых в этой книге просто стражниками и милицией. Современные термины «генерал» и «полки» заменяют названия «друнгарий» и «тагмата». Слово «буккелларии» означает «едоки галет». Это личные наёмные воины командующих вроде Белизария. Полководцы высшего ранга, известные под названием командующего армией, были подобны современным генералам, стоявшим во главе войск определённого региона.

Автор многим обязан изысканиям Прокопия в великолепном и самом лучшем переводе в Классической библиотеке — «Английскому переводу трудов Прокопия», сделанному Х.Б. Дьюингом, Лондон и Нью-Йорк, 1914—1940. Относительно деталей избрания и правления Юстина автор полагался на работу А.А. Васильева «Юстин Первый: начало эпохи Юстиниана Великого», издательство Гарвардского университета, 1950. Помощником автора с самого начала и до конца была работа Эрнеста Штайна во французском переводе: «История Византийской империи», том 2, Париж, Брюссель, Амстердам, 1949.

Многие книги повествуют о классическом Риме Юлия Цезаря и Траяна, и не меньшее количество имеет дело со Средними веками, начиная с короля Артура и заканчивая подвигами Сида и Роланда. Между ними существовала пропасть, некая загадочная эпоха, населённая в воображении любого новичка, не исключая и автора, скачущими на конях гуннами, непонятными византийцами и святым Бенедиктом. Великие французы, Шарль Диль и Луи Бриер, помогли заполнить этот промежуток мыслями и деталями; Николай Йорга оживил это время. Отец и сын, Анри и Жак Пиренны, уравновесили события на востоке с событиями на западе. В Англии также были «революционеры», подобные Стивену Рансимену, которые верили, что история не может исчезнуть без следа после высказываний Гиббона, закончиться развалинами Древнего Рима и что несториане и армяне были в этот переходный период так же значительны, как западные англы, саксы и готы.

Случай, происшедший двадцать четыре года назад, побудил автора рассказать историю о крестовом походе. Отправным моментом для этого стала скульптурная группа из четырёх фигур, стоявших плечом к плечу, при полном вооружении, в старинных плоских шлемах. Автор решил, что это хороший знак: вот так, лицом к лицу, столкнуться с рыцарями-крестоносцами, за которых он их поначалу и принял.

Но вскоре оказалось, что тёмные бесстрастные фигуры отнюдь не крестоносцы, а византийские солдаты. Они были вытесаны из пурпурного камня в Константинополе и увезены венецианцами. После этого автор ещё не раз встречался с оставшимися образцами византийского искусства, даже на побережье Африки и в Югославии. Византийские полотна появились в Великой церкви в Киеве.

Не перестаёшь удивляться, почему византийское искусство так отличается от всего, почему оно стало таким и почему каждый образец наполнен значением, которое современникам нелегко понять.