Сын перемышльского князя Ростислава Володаревича прожил удивительную, несвойственную «обычным» Рюриковичам жизнь. Изгнанный соседями за буйный и неуживчивый нрав со своих земель, Иван Ростиславич нанимался на военную службу то к одному, то к другому великому князю, заключал союзы с половцами, возглавлял шайки разбойников, пытаясь во что бы то ни стало вернуть утраченные престолы в Звенигороде и Галиче.
Это был северный ветер, и человек, стоящий на вершине горы, жадно раздувшимися ноздрями пил его, как редкое вино. Сюда почти не залетали ветра из далёкой Скифии, как называли северного соседа византийцы. То ли мешали горы, то ли ветрам было здесь неуютно.
Новый порыв ветра ударил по лицу, взъерошил волосы, тёмно-русые, рано тронутые сединой. За полгода они отросли, седина на висках стала явственнее, а лицо покрылось бронзовым загаром кабы не чужеземная одежда и не синие, как небо, «варварские» глаза, совсем можно было принять за местного жителя. Но даже выросший среди домашних собак волчонок всегда останется волком, тем более он, человек, родившийся в дикой Скифии, в далёком русском городе, от русских отца и матери… И оторванный от Руси безжалостной судьбой.
Ветер был с Руси. Он нёс с собой запахи родины - её лесов, полей и рек. Он помнил звон православных колоколов, звонкие девичьи песни и мычание коров у водопоя. Он трепал княжьи стяги и обдувал лица ратаев на пашне. Он помнил Русь, и изгнанник, запрокинув голову, жадно пил его, ловя ноздрями и хватая ртом, словно в приступе удушья.
Здесь и в самом деле было душно и тесно. Близость святого Афона не усмиряла, а раздражала. Гора с монастырём торчала в заливе, словно часовой подле поруба, где ему однажды пришлось побывать. Тогда спасло лишь чудо, и изгой, обернувшись в сторону Афона, внезапно погрозил кулаком - ужо, мол, тебе! Сбежал раз - сбегу и другой!
Гора ничего не ответила. Ей ни до чего не было дела, святой горе Афону. Её скалы поднялись из морских вод задолго до рождения Христа и будут стоять ещё не одну тысячу лет. Что ей, помнившей основание Фессалоник, мгновения человеческой жизни! Они, как искры костра - вспыхивают и гаснут. Одни - сразу, другие успевают взлететь к небу. Но все гаснут, а костёр горит и будет гореть, пока заботливая рука бросает в него хворост.
Тот, кто стоял на вершине горы и торопливыми глотками пил ветер с севера, был князем. И искра его жизни не должна была просто погаснуть. От таких искр загорались пожары, ещё недавно бушевавшие на Руси.
В весёлый день, когда уже верится, что весна не за горами, выезжал на ловы князь Владимирко Володаревич Галицкий. Ехал пышно - пущай все видят, что не абы какой, не удельный князь, не ставленник - едет самовластный князь всей Червонной Руси [1]. Невысокий ростом, коренастый, округлившийся от сладких вин и обильных кушаний, восседал он на сером в яблоках жеребце. Конь был уже стар, но Владимирко любил его за ровный мягкий ход, за высокий рост и всегдашнее желание быть впереди. В седле такого коня невеликий рост князя как-то не замечался, да и важность, с которой ступал серый, была истинно княжеская.
Подле ехали сын Ярослав да ближние бояре - кормилец княжичев Степан Кудеярыч, воевода Иван Халдеевич, Хотян Иванкович с сыном Щепаном, думный боярин Серослав да Витан Избигневич. Иные ещё отцу, Володарю Ростиславичу, служили, иных Владимирко сам к себе приблизил. Пропустив князя и бояр вперёд, с отроками смешались выжлятники [2] и сокольники. Далеко позади растянулся обоз - везли шатры, мягкую тёплую рухлядь, съестной припас. Для княжича утвердили в возок кованый ларец с книгами - охоч был до чтения книжного юный Ярослав. Владимирко всячески охоту сыновнюю поощрял - на окраине стоит Червонная Русь, со всех сторон её окружают вороги: где византийцы, где болгары, где угры, где ляхи, а где свои, русичи. Силой не ото всякого ворога отобьёшься, а глядишь - разум поможет. Ярославу после Владимирки править - пущай малец книжной премудрости набирается.
Сам себе Владимирко вёз не книги - верные отроки денно и нощно стерегли неприметный возок, где под рухлядью были составлены ларцы и сундуки с княжьей казной. Хоть богат и славен Галич, а бережёного Бог бережёт. Не верил князь своему стольному городу.
Ещё недавно сидел в Галиче Иван Василькович, Владимирков брат двухродный. Пока правили Червонной Русью братья Володарь и Василько Ростиславичи, жилось всем тихо и мирно, а как прибрал их Господь, сподобив в один год преставиться, так и разделилась земля на четыре волости. Два сына было у Володаря, двое - у Василька. Ныне остался один, Владимирко Володаревич, меньшой сын Володарев - старшего, Ростислава, тоже не стало. После того, как помер Иван Василькович - злые языки говорят, помогли князю-то помереть! - переехал Владимирко из своего Перемышля в Галич, сделал его стольным градом Червонной Руси. Только мало воды утекло с тех пор. Не прямой дорожкой шёл к нынешнему самовластному княжению Владимирко-князь, помнил за собой грешки и потому подозревал горожан в неверности. Вступив в Галич, роты с ним не заключал - дескать, сами должны понимать, что и так велика честь - Галич стал стольным градом Червонной Руси.
Сев на золотой стол, Владимирко сделался мнителен. Всюду искал врагов, ежедённо ждал нападения. Потому и с великим князем Киевским, Всеволодом Ольжичем, рассорился - почудилось, что не зря послал тот на Волынь княжить сына своего Святослава. Мечтает будто бы Всеволод Ольжич через сыновние руки прибрать его земли, изгнать племя Ростиславичей вон с Руси. Потому и была распря, и война, когда двинул Киевский князь на Галич несметные полчища… Но про то другая повесть, долгая и не успевшая ещё порасти быльём. Не истёрлись ещё воспоминания в памяти - потому-то и сорвался на ловы князь галицкий, взяв с собой сына и весь двор.
Ехал подбоченясь, шапку соболью на затылок сдвинул, плетью поигрывал, на солнце прищурившись. В мыслях уже туры и олени, что ждут не дождутся в борах за Тисмяницей. И не замечал косых взглядов, нет-нет, да и мелькающих за прикрытыми оконцами и от калиток.
Привычно сдёргивали шапки, поясно кланялись ремесленники и купцы, простой городской люд и судьбой занесённые в город крестьяне. Иные крестились, глядя на княжий поезд. Но были и такие, кто, сгибая спину, бросал исподтишка непокорный взгляд и, крестясь, тут же складывал пальцы в кукиш.
Далеко позади остались боярские хоромы - всяк боярин норовит выстроить терем поближе к княжескому, чтобы всем было видать, какова ему честь. На окраине теснились домишки мастеровых - улица кожевников, улица ковачей, улица швецов, горшечников, клобучников, мостников. Здесь народа было больше, тут кланялись ниже, не разгибали спину дольше. Князь свысока смотрел на людей, не видя лиц. Мелькни сейчас знакомец - и то бы не признал. Да и не было у Владимирки Володаревича знакомцев в Галиче, окромя бояр. Да и тех большая часть была своя, из Перемышля приведённая.
Недолюбливал князь галицкое боярство - всё ждал подвоха мнительный князь. Помнил, как струсили этой зимой галичане, как отказались биться за своего князя, требовали, чтобы с Голых Гор повернул Владимирко восвояси, а то и вовсе заключил с Ольжичами мир. И не только бояре - горожане-ополченцы тоже упёрлись: «Мы тут стоим, а тамо кияне жён наших возьмут!» И ведь уломали - пошёл Владимирко на мировую. Хорошо ещё, Игорь Ольжич вступился перед братом Всеволодом. А то бы несдобровать галицкому князю. Правда, взяли кияне большой откуп - 1200 гривен серебром.
Едва не всем миром собирали дань. Владимирко отговорился тем, что порастряс свою мошну, когда войско собирал, вот и приговорил собрать половину выкупа с галицкого боярства - дескать, побежали добро спасать, вот сами и откупайтесь. Откуп собрали, Игорю Ольжичу отдали, а тот помирил Владимирка со Всеволодом. Только с той поры потерял галицкий князь веру в Галич.
Но и Галич не имел той веры, которая всегда была в русских городах своим князьям. Не так горько было для галичан, что князь пришёл издалека - сидел он в Перемышле, городе старейшем, а тут пересел в Галич, знать, быть ему богатой столицей. Горше было другое - пришёл князь, как самовластный владыка, роты с городом не заключал, с боярством местным речей не вёл, войну затеял да чуть её не проиграл. И откуп в шесть сотен гривен, что, как дань, наложил на галичан, тяжким бременем легла на бояр. Добро, у кого мошна туга, да кто резоимством балуется - призвали должников да вытрясли из них гривны! - а иные ногаты [3] считают и пересчитывают. Прежний князь часто бояр на пиры свои звал, службы требовал, но за службу и одаривал - кого золотой гривной на шею, кого деревенькой, а кого и шапкой золота. А как Владимирко привёл с собой пришлых бояр, как начал их чужими землями оделять - так и не поймёшь ныне, кто гость, а кто хозяин.
Вот и сейчас сидели в терему у Молибога Петриловича всё рядком - хозяин среди гостей, только и отличный, что кричал слугам, чтоб меды-яства подносили. Только не лились в горло меды, жареные гуси и куры казались жёстки и непрожарены. И не было в том вины поваров и чашников - когда думы горьки, и мёд уксусом кажется.
- Чего приуныли-то, гостюшки дорогие? - потчевал бояр Молибог Петрилыч. - Аль не потрафил чем? Аль гусятина приелась? Так я велю поросёнка забить - свининки постной, пока пост не начался, отведаем…
- Да всем хороши твои угощения, - ответствовал боярин Судислав Давидич, запуская пальцы в блюдо с жареной гусятиной.
- А токмо не на княжьем пиру сидим, так что неча чиниться, - брякнул сосед его, боярин Скородум.
Негромкий говорок, что шёл на дальнем конце стола, при этих словах вовсе стих. Бояре переглядывались, насупясь. Скородум жевал, ровно ничего не случилось - глодал курицу, словно дома у него шаром покати. Не сразу поняв, что сказал, остановился, оглядел сотрапезников.
- А чего я? Правду ведь… - проворчал он с набитым ртом.
- Оно и верно, - кивнул Судислав Давидич, - не на пиру сидим, не у князя Владимирки в палатах. Не с чего веселиться.
- Да, - подхватил, словно давно ждал того, боярин Избигнев, - не то стало житьё в славном Галиче…
Эти слова словно прорвали плотину. Толкаясь, наваливаясь локтями на стол и иной раз от души хватив чарой по столешнице так, что плескалось через край вино, разом заговорили бояре, поминая обиды:
- Стольный град Галич?… Тьфу, одно название! Тщились первым городом Червонной Руси стать, а стали посмешищем!
- Почто князь с нами так? Али мы не именитое боярство? Али места наши не в думной палате? Аль при прежнем князе мы дале крыльца и ходить не смели? Почто ныне всё переменилось?
- Не люб князю Галич! Вона, чуть киянам наши животы не отдал! Увёл ко Звенигороду, там ратиться решил. А стольный град на поток и разграбление!
- Ему чего? Он казну свою сберёг, а нам отдуваться!
- А почто озлился? Аль есть кто, кому живот свой недорог, кто гривны на ветер бросает? Известно ведь - курочка по зёрнышку клюёт, вот и мы - резану к резане [4], ногату к ногате: глядишь - гривну и собрали! Да смерды с холопами так и норовят добро твоё извести!…
- Истинно - не стало в холопах прежнего радения… Последние времена наступают…
- Уже наступили! С эдаким-то князем недолго ждать осталось…
- Кшить вы! - пристукнул кулаком, усмиряя болтунов, боярин Молибог. - О чём заговорили?
Бояре примолкли, озираясь. Эдак до всякого договориться можно, а своя голова дорога. Крут нравом князь Владимирко, а бояре его, с Перемышля которые, только и ждут, как бы покатились головы местных людей, чтоб прибрать их земли к рукам. Один Степан Кудеярыч, княжичев кормилец, чего стоит! Померла Владимиркова княгиня, разрешившись от бремени малым Ярославом, он и отдал дите жене ближнего боярина. У той как раз свой сынок, Владислав, народился. Вот двоих-то и вскормила. А Серослава вспомнить, а Ивана Халдеевича… У всех руки загребущие, глаза завидущие.
- Истинно реку, - боярин Избигнев покачал седой лохматой головой. Был он зверообразен видом, могуч, ростом велик, за столом сидел, что твой медведь. - Вот ишшо узрите, бояре, более прежнего унизит Галич наш князь. Роты не заключал, въехал, будто на копье нас взял. После в войне чуть не бросил, да за мир нас же заставил платить. И ныне - куда князь отъехал? Не на ловища ли?
- На ловы, на ловы, - закивали остальные.
- А куды?
- К Тисмянице, - бойко ответил Скородум. - Оленей и туров в тамошних лесах видимо-невидимо.
- То-то и оно, - покивал Избигнев. - Но будто в наших лесах нет туров, будто у нас повывелись олени? Почто не близ Галича князь охоту устраивает? Пото, что не по нраву у нас князю-то!
- Эва, куда хватил! - фыркнул, едва не оплевав свою бороду, боярин Давид Ивачевич. - Да кабы князю Галич не по нраву пришёлся, рази ж сидел бы он тута? Отъехал бы в Перемышль иль ещё куда!
- А может, и поехал бы князюшка-то, да некуда? - усмехнулся Избигнев.
- Да ты чего такое говоришь-то! - Молибог Петрилыч, как хозяин дома, даже руками на гостя замахал. - Почто князя без дела лаешь?
- А чего? - прищурился Избигнев. - Мало ли городов на Червонной Руси?
- Городов-то немало, да где мы князя возьмём? Не у Владимирки же Ярослава просить? Что волк, что волчонок - из одной стаи звери.
- Князя-то, - Избигнев навалился локтями на стол, и все прочие бояре тоже придвинулись ближе, разевая рты, - князя, коли промыслим, сыскать можно. Иное реку, бояре. Хотим ли мы иного князя?
- Ино-ого, - все враз отвалились от стола. Одни крестились, другие чесали затылки. Скородум забыл, как жевать. - Иного-то можно, да кабы не прогадать!… Придёт не зван - так уйдёт не желан!
- А Избигнев дело сказал! - вдруг тонким, почти петушиным, голосом воскликнул Хотян Зеремеевич, сидевший на дальнем конце стола.
- Сами посудите, бояре! Владимирко роты с Галичем не заключал - так знать, Галич перед ним не в долгу и держать его у себя не намерен. Люба ему Тисмяница - пущай там и остаётся, а нет - так в Перемышль ворочается. Нам такой князь надобен, чтоб Галичу был мил, чтоб боярство слушался и в воле нашей ходил!
Несмотря на тонкий слабый голос, несмотря на то, что на многих пирах сидел далее всех, к Хотяну Зеремеевичу прислушивались - был он летами немолод, многое на своём веку повидал. Служить начинал ещё Ивану Васильковичу, а отец его ходил под рукой Василька Теребовльского. Пусть родом не вышел и богатства не нажил, однако князей многих перевидал и толк в них знал.
- Да город встанет ли, когда начнём князя гнать? - засомневался Судислав.
- Встанет! - уверенно качнул головой Избигнев. - Ударим в вечевое било, созовём мужей галицких ко ступени да волю им и объявим. Супротив нас никто не будет - ни Владимирки, ни доброхотов его в Галиче сейчас нету. А нам не впервой галичанами вертеть. Крикнем нужных людишек - и вся недолга!
- Господь нам в подмогу, - вставил не умеющий долго молчать Скородум. - Да кого звать-то? Не к Киеву же на поклон идти?
Всеволод Ольжич, несомненно, дал бы князя - посадил в Галиче своего сына или одного из меньших братьев. Но уж больно обидно было вспоминать, как ратились этой осенью, как унижались перед киянами, прося мира, и как собирали им дорогой откуп. Да и неохота что-то гнуть гордую выю. Примет Галич князя из рук Всеволода Киевского - и станет не стольным градом Червонной Руси, а подручником Киева. Да и роту не князь будет давать Галичу, а Галич князю.
- Эх, был бы сынок у Ивана Васильевича, - вздохнул боярин Судислав. - Вот кому бы в ножки поклонились… Ему Галичем владеть по отцову наследию…
Пригорюнились бояре - бездетен был Иван Василькович. У брата его, Григория, дочь была да два сынка. Но мальцы во младенчестве померли, а дочь замуж отдали за одного из полоцких княжичей. Не полочан же звать? Эх, до чего ж невезуч род Ростиславичей! С самого предка, Владимира Ярославича, умершего при жизни отца, Ярослава Мудрого, преследуют его беды. И сейчас - и века не минуло, а иссяк корень. (Владимир Ярославич, родоначальник Ростиславичей, умер в 1052 году, оставив малолетнего сына Ростислава. Действие романа начинается в 1144 году. -
- А ежели Ростиславича звать? - вдруг встрепенулся Молибог Петрилыч, что сидел, подперев бороду кулаком. - Со Звенигорода? Он Владимирке сыновец.
- Истинно! Ростиславича звать! - подал тонкий голос Хотян Зеремеевич. - Отец его, Ростислав, у Володаря Ростиславича старший сын был, да помер рано. И сам Ростиславич в юности много обид от стрыя своего претерпел. Встанет он за нас, придёт в Галич, ежели позовём!
Бояре враз приободрились. Многие помнили, как наезжал в Галич Ростислав Володаревич вскоре после смерти отца своего. Стал он старшим среди потомства Ростиславова, заменил отца брату Владимирке, сестрице Ирине и двухродным братьям Васильевичам. Милостиво Ростислав Володаревич правил - уж ежели клялся городу в чём, то от роты не отступал и крестного целования вовек не рушил. Привозил однажды и сынка своего Ивана на погляд. Мальчонка тогда был ещё совсем мал - держал его на луке седла боярин-пестун. Хотян Зеремеевич тогда набольшим боярином, при Иване Васильевиче состоял, самолично гостей высоких встречал и сейчас пустился расписывать, как был хорош в детстве Иван Ростиславич.
Но боярам хватило - не дослушав Хотяна Зеремеевича, они тут же порешили, что завтра же ударят в вечевой колокол и объявят галичанам свою волю.
Над заледеневшей рекой гулял ветер, гнул и трепал ветви деревьев, ерошил кусты, шуршал тростниками. На высоком взлобье далеко видать окрест, а в зарослях с десяти шагов только и заметна тёмно-бурая кабанья туша.
Звонко брешут псы - учуяли и гонят кабана. Слышен уже хруст снега, а вот и показался зверь - велик ростом, плечист, мастью почти чёрен. В густой шерсти набилось снега, и кажется, что секач седой.
У молодого всадника, что стоял на тропе, даже на миг дрогнула рука, сжимающая короткую сулицу. Виданное ли дело - нападать на старого да убогого! Не лучше ли пустить доживать свой век на свободе? Мало ли молодняка бродит в Боброкских плавнях?
Секач словно что-то почуял: прежде чем выскочить на открытое место и дать себя разглядеть всаднику, замер, поводя носом. В крошечных глазках отсюда не разглядишь разума, но уж слишком несвиным было поведение зверя. Казалось, он раздумывал, куда бежать.
Заливаясь лаем, вылетели к кабану псы, закружили вокруг, кидаясь наперерез. И сразу стало ясно, что не старика гонят на смерть. Приостановившись, кабан зло хоркнул, шевельнув пятачком и вдруг без разбега метнулся навстречу самому ярому псу. Налетел, ударил - и с коротким отчаянным визгом пёс отлетел в сторону, кровавя снег.
Сразу два пса повисли на кабаньих широких плечах, другие зашлись отчаянным лаем. Раненый пёс скулил, отползая в камыши, а секач с визгом ринулся добить упавшего. Напрасно взрывали снег вцепившиеся в него псы - волочил их кабан на себе, как норовистый конь пустой возок. Догнал собаку, прошёлся ещё раз клыками и копытами, потом крутнулся всем мощным телом - и разлетелись псы в разные стороны. А секач метнулся на очередную жертву. И опять - визг и кровь на снегу.
Белый конь под всадником беспокойно прядал ушами, фыркал, кося лиловым глазом, но держался. Сам всадник медлил, следя за схваткой. Кипела в нём молодая кровь, любил он поиграть мечами на широком дворе, вызывая на бой кого-нибудь из дружинников, и сердился, ежели поддавались ему. Снились боевые походы, мечталось о дальних городах и о девице Златогорке-богатырке, про которую сказывала в детстве мамка. Что может быть лучше, чем лихая сеча! Потому и медлил всадник, глядя на бой секача, потому и не спешил метнуть сулицу.
И, как знать, не раскидал бы всю свору кабан, не ушёл бы впрямь в плавни доживать свой век, да тут наехали загонщики. Почуяв подмогу, уцелевшие псы отбросили осторожность, стали наскакивать яростнее, а секач попятился, широким задом влезая в кустарник и прижимаясь к раките - со спины не подойдёшь, а спереди клыки и копыта. На них уже алела пёсья кровь, кровь была и на взрытом снегу.
- Княже! Княже! Чего ж ты? - послышалось сразу несколько голосов, и всадник словно стряхнул сонную одурь. На снегу разметались, суча лапами, несколько псов. Для двоих охота кончилась навсегда, иные были ещё живы.
Всадники - числом полдесятка - держались вокруг, уступая своему князю право ударить зверя первым. И пока тот медлил, глядя на секача, тот вдруг подобрался, бросил мощное тело вперёд - и с отчаянным воплем взвился в воздух, как подброшенный, крупный чёрный кобель с рыжими подпалинами.
- Волчок, - тихо ахнул князь. Пёс был любимцем - пять лет назад принесла его старая сука, которая в молодые годы была самой ярой в своре покойного отца. Выбрал бы себе кабан иную жертву - как знать, может, и велел бы пустить его молодой князь восвояси, и так много уже набили дичины, а день к вечеру и все устали. Но за Волчка не мог не посчитаться. Гикнул, подражая половцам, всадил каблуки в конские бока, подскакал, примериваясь сулицей.
Кабан со злой радостью развернулся навстречу новому врагу. Глаза в глаза взглянули на человека маленькие глазки, полные тупой звериной ярости: «Кто бы ты ни был, а и тебя завалю!» Захрапел, целясь клыками в конское брюхо, но князь, свесившись с пляшущего коня, без замаха, как упираясь в скалу, выставил копье. И секач со всего маха напоролся на остриё.
Рывок толстого бурого тела был так силён, что сулица вырвалась из руки. Конь скакнул по-заячьи, вставая на задние ноги. Всадник едва усидел в седле, а кабан сделал ещё несколько шагов прежде, чем встал.
Псы отхлынули в стороны, визжа и поджимая хвосты - ранение Волчка напугало свору больше, чем все прочие потери. Свернул с дороги всадник, освобождая путь в плавни. Там, в зарослях тростника и ракитника, ждёт стадо - кабанихи с подросшими детьми. Тревожатся, пробуют влажными пятачками воздух. Промчаться по изрытой конскими копытами поляне, с треском вломиться в заросли - и поминай, как звали. Но вдруг слишком далеко оказались спасительные заросли. Рванулся к ним секач, да зацепилось за что-то неровно вошедшее в грудь копье, и рухнул он на снег, отчаянно суча копытами и стараясь встать. Глаза неотрывно смотрели вперёд - в кусты. Вот сейчас он встанет, сейчас… сейчас…
Сразу три человека скатились с коней, подбегая к поверженному зверю. Удивлённый и злой, кабан ещё пытался привстать - заметил, что опередили его двуногие враги, пытаются отрезать от зарослей. Но с двух сторон навалились на бьющуюся тушу, и острый нож вошёл в горло, вспарывая толстую шкуру и выпуская горячую кровь на снег.
В последнем рывке секач всё же выпрямился, стряхивая с себя людей, всё-таки сделал неверный шаг, но в глазах неожиданно потемнело, и он осел в снег, продолжая месить его копытами. Ему ещё казалось, что он бежит, но не в плавни, к кабанихам, а к матери, чтобы, снова став маленьким полосатым поросёнком, прижаться к тёплому боку и забыться покойным сном…
Трое людей выпрямились над затихшим зверем, у двоих были окровавлены ножи. Из оставшихся в сёдлах один спешился, поймал белого коня, что со страху забился в ракитник. Второй подъехал ближе, сверху вниз глянул на охотников.
- Меток у тебя глаз, княже, - похвалил, - в самое сердце зверю попал.
- За Волчка я… - князь перевёл глаза на верного пса. К нему тотчас бросились отроки, бережно прикоснулись к ране на боку. Пёс тихо скулил, глядя больными глазами.
- Ничо, княже! - тот, что помоложе, сверкнул улыбкой из-под усов. - Оклемается, ишшо побегает!
Князь наклонился, черпанул горстью снег, отёр разгорячённое лицо. Потом сунул нож в кожаные ножны на поясе.
- Снесите в обоз, - сказал негромко. - Ты, Разумник, головой за него отвечаешь.
- Не сумлевайся, княже. Выхожу. Аль впервой! - Разумник бережно поднял пса на руки. Парень, державший в поводу княжьего коня, второй рукой достал на поясе рог, протрубил призыв.
Через малое время донёсся ответ. Подскакали ещё трое верховых, помогли увязать кабанью тушу на срубленную лесину и повезли к обозу. Подлизавшие кабанью кровь уцелевшие псы бежали рядом с конями, раненых везли на санях.
Князь Иван Ростиславич ворочался с охоты. С рассвета гонялся он в плавнях по берегу Боброка, низинной реки, на которой стоял Звенигород. Чуть ниже по течению, в лесах, водились знатные бобры. Про то знали все - почитай, всё боярство в бобровых шапках ходило. За бобровые ловища едва не дрались бояре - ценный мех, мускус купцы в иноземные страны отвозят, а мясо целебное.
Берега Боброка густо поросли лесами - осинником, рябинником, березняком. Но княжеская охота скоро выехала на открытое пространство, и Иван пустил коня вскачь. Он сорвал с головы шапку, и встречный ветер бил его по щекам, едва тронутым первой бородой.
Молод был князь Иван Ростиславич, молод и горяч. Потому и охоту любил сверх меры - было, где удаль показать, - потому и баловался на мечах и копьях с дружинниками на широком княжеском дворе. Учивший грамоте поп большой охотник был до сказаний и повестей и давал юному княжичу читать не только Святое Писание, но и сказания про Александра Македонского, и «Хождение игумена Даниила», и даже греческих языческих авторов - связанный с Византией крепкими узами, дед Володарь Ростиславич, как и меньшой брат Василько, много редких книг насобирали. Часть попала к стрыю Владимирке галицкому, часть отошла в монастырь после смерти Василька Ростиславича, а на прочем возрос юный Иван Ростиславич.
Сызмальства знал он, что мир велик. Читал, морща детский лоб, сказание об ослеплении Василька Теребовльского, что помер в год его рождения. О великом мечтал родич-страдалец - пойти войной на соседей, раздвинуть русские пределы по завещанию Святослава Игоревича до Дуная. И загоралось юное сердце - дойти туда, куда не успел родич, свершить им задуманное.
Сперва казалось, что так и будет. Потом умер отец. Умер внезапно, ничем не болея. Прибрал Господь и сыновей ослеплённого Василька - напуганы они были в детстве страшной карой, постигшей отца. «Бог карает меня за моё высокомыслие, - со слов князя записал поп Василий. - Возомнил я о себе сверх меры…» Каялся ослеплённый князь, что носил дерзкие замыслы и внушал сынам осторожность. Вот и прожили жизнь Васильевичи, всякий день молясь, чтобы миновала их страшная отцова чаша. Прожили - и канули, не оставив следа. Птица, пролетевшая по небу, больший след оставляет.
«Но я не Василькович, - размышлял взрослеющий Иван. - Дед мой сумел Червонную Русь удержать. Тётка византийского императора родня. А стрый…»
Стрый-батюшка, Владимирко Володаревич, что ещё при жизни отца пытался взять над ним верх, борясь за власть в Червонной Руси, оставшись самовластием, сурово обошёлся с сыновцем. Выслал его в захолустный Звенигород, на окраину и забыл. Переехав в Галич из Перемышля, ни на пир ни разу не позвал, ни в гости. Словно и нет у него другой родни, окромя сестры, императрицы Ирины и сына Ярослава. Гонцов Ивановых заворачивал с порога, а своих и подавно не слал. Это ожесточило сердце Ивана, не видевшего просвета. Только и оставалось, что жить и ждать. А чего ждать? Молодость, она ждать не любит. Ей день перетерпеть - уже много!
Ехавший впереди княжьего поезда боярин Ян Мокеич смотрел на прямую спину князя и тихо покачивал головой. Служил он ещё отцу его, после с молодым княжичем подался в Звенигород, благо, деревенька была недалече, осталась от жены-покойницы. Он да пестун Улан - на их глазах, почитай, вырос Иван Ростиславич. Кому, как не боярину Яну, знать его нрав.
«Горяч князюшка, - думал боярин, качаясь в седле. - Тесно ему в Звенигороде. Ни славы добыть, ни горе избыть. А каков витязь получился! Вот бы мне такого сынка…»
Словно отвечая мыслям боярина, вырвался, догоняя князя, из дружинников ещё один всадник. Даже не всматриваясь, узнал его Ян Мокеич и досадливо поморщился. Мирон, зятюшка ненаглядный…
Одна-единая у боярина Яна дочка выросла - шустрая и красивая, бедовая девка. Приглядой звать. Ещё в младенчестве не было с нею сладу, и хотя крестили её Ириной, крестильное имя никто, окромя попа, не ведал. Так Приглядой-вертушкой и кликали. Любил её боярин, да и мать-покойница, пока жива была, пылинки сдувала. Когда боярыня померла, шибко тосковал по ней Ян Мокеич, потому-то так легко и последовал за Иваном в Звенигород. И дочь с собой перевёз. Думал, жениха ей сыскать среди местных-то. А жених подле ходил.
Был Мирон сыном княжьего дружинника, сам сызмальства при дружине - сперва за конями ходил, потом с другими детскими меч получил. Князь молодой - и дружина у него почти вся молодая. Часто ездил Мирон с князем Иваном - то на охоты, то на пиры. И как-то, по делу наведавшись к боярину Мокею, заприметил его дочь Пригляду.
Недоглядел боярин за дочкой. Опомнились, когда стало боярышне дурно в божьем храме и бабка-знахарка поведала Яну Мокеичу, что тяжела Пригляда. Дознаться, кто виновник, труда не составило…
Осерчал тогда боярин, пошёл к князю с жалобой. А Иван Ростиславич, выслушав своего думца, велел кликнуть Мирона и спросил, желает ли он взять Пригляду Яновну в жены. Тот возьми и согласись. И пришлось боярину играть свадебку.
Не по нраву пришёлся Яну Мокеичу зять. Выделил дочери приданое, отселил молодых и забыл про них. Вспомнил лишь, когда дедом стал - родила Пригляда сынков, сразу двоих. Старшенького назвали Яном, второго - Мокеем. Только тогда оттаял старый боярин, но на зятя до сей поры косился. Кабы не князева заступа, сгноил бы!
… А Мирон скакал рядом с Иваном Ростиславичей и думать не думал, какие тучи ходят над его головой.
Так вместе въехали в тесовые ворота Звенигорода. Вместе и придержали коней, поджидая остальных, вместе подъехали к княжьему двору.
- Глянь-ка, княже, - кивнул Мирон, - чего это суета такая?
Издалека углядев возвращающегося князя, навстречу выскочил дворский Перенег.
- Княже Иван Ростиславич, поспешай, - склонился в поклоне и тут же выпрямился, хватаясь за узду белого коня. - Гости у нас. Послы из Галича!
- Из Галича? - Иван оглянулся на подъехавшего боярина Яна. - Неужто?
- Истинный крест! Только приехали. Матушка же хотела слать гонцов, чтоб тебя отыскали! Поспешай! - и Перенег потянул княжеского коня за узду распахнутые ворота. На подворье впрямь было людно. Суетились холопы, выводя утомлённых скачкой коней, растаскивали озки, носили в терем сундуки и ларцы. На всходе толпились бояре. Иван, спешившись у крыльца и взбегая по ступеням, узнал своих думцев Василия Степаныча и Юрия Петровича, и старого пестуна Улана.
- С возвращением, княже, - загомонили бояре. - С доброй вестью тебя! Заждались уже!
Ян Мокеич присоединился к Ивану и, оставив Мирона в сенях, молодой князь прошёл в терем.
В большой палате на стольце сидела мать, полячка Аглая. От неё унаследовал Иван влажные глаза, на которые уже с четырнадцати его годов заглядывались девки и боярышни. Рано овдовев, княгиня Аглая подурнела, но сейчас улыбалась, как в молодые годы, когда ещё был жив любимый муж и младенец только бился под сердцем. Подле неё стояло трое незнакомых бояр.
- Сын, - княгиня заблестела глазами, - радость у нас. Пришли послы из Галича, со словом к тебе.
Иван ещё в передних сенях соросил опашень и шапку, сейчас только тряхнул волосами, проходя к стольцу рядом с матерью:
- Будьте здравы, мужи галицкие. Что привело вас в Звенигород? Есть ли вести от стрыя моего, князя Владимирки Володаревича?
Стоявший впереди боярин, великий ростом, плечистый, зверообразный ликом, кашлянул и важно прогудел - словно вечевой колокол прозвонил:
- Прибыли мы к тебе от города Галича, стольного града Червонной Руси. А слово наше к тебе такое - хочет видеть тебя Галич на своём столе князем. На том кланяемся и просим - иди к нам и княжь у нас по всей роте!
Иван переглянулся с матерью.
- Неужто так? Зовёт меня Галич?
- Истинно реку, - боярин Избигнев размашисто перекрестился, - весь Галич за тебя встал.
- А князь ваш? Князь Владимирко галицкий что же? Он… жив?
- Жив князь, да только Галичу он не надобен. Ты - наш князь. Тебя хочет Галич.
Теснившиеся вдоль стены бояре зашушукались, выжидательно поглядывая на молодого князя. Были среди них те, кого радовал его взлёт, были такие, кто хотел дождаться его отъезда, а были и те, кому не в радость была такая весть. Самому Ивану было и сладко, и страшно. Вот и сбылись мечты. Открылись перед ним дороги. Стольный Галич, первый город Червонной Руси! Ему ли мечтать о таком при жизни стрыя?
До вечера не находил Иван себе места. Закатил в честь дорогих гостей пир горой, где подавали жареную кабанятину - того самого секача, что порвал Волчка, - и прочую дичину. Пил меды, опрокидывая чашу за чашей, слушал гусляров и хвалебные речи бояр, сам кричал что-то в хмельном угаре, а в голове стучало одно: «Галич… Галич… Галич…» - будто конские копыта выбивали дробь по пыльной дороге. Тут же клялся галицким боярам, обещал всё, что ни попросят. А не грех и раздавать обещания! Они ему вон какой подарок сделали!
Наконец вывалился из душных сеней, где вперемешку с боярами пировала дружина. Зимняя ночь вызвездила небо, подморозило. Где-то далеко постукивала колотушка сторожа. Забрехала собака за забором. Ощупью, хватаясь за резные балясины, Иван побрёл вдоль гульбища, толкнул маленькую дверцу, шагнул, как провалился, во тьму подклети.
Вот знакомая клетушка. На нетерпеливый стук послышался испуганный полусонный шёпот:
- Кого ещё нечистый несёт?
- Я это, Милена.
- Ой, лишенько!
Ключница распахнула дверь, и Иван чуть не упал на подставленные руки. Женщина втащила его к себе, торопливо затеплила в светце лучину. Иван сидел на её постели, откинувшись, и жадно дышал. Запалив огонь, ключница встала над ним - простоволосая, в длинной белой сорочке, под которой просматривались налитые груди и широкие бедра.
- Почто сейчас-то? - молвила она, когда Иван, часто задышав, сгрёб её в охапку, прижимаясь лицом к её животу. - Ночь-полночь… - а сама уже запустила пальцы в тёмно-русые волосы князя.
- Уезжаю я, Милена, - поднял голову Иван. - В Галич, княжить.
- Согласился? - ахнула ключница.
- А чего нет? Судьба это моя. Весь век не просидишь на одном-то месте.
- Сокол… Улетишь - не воротишься, - Милена взяла лицо Ивана в ладони, наклонилась, и он жадно поцеловал её. Потом рванул на себя, усаживая на колени, полез, не прерывая поцелуя, ей за пазуху, нащупывая тёплую мягкую грудь. Милена вдруг застонала, чуть отстранившись.
- Ты чего?
Но ключница лишь блеснула в темноте слезинками на ресницах:
- Соколик мой… на кого ж ты меня бросишь-то?
- Ничо, - с напускной суровостью ответил Иван. - Бог даст, ещё будем вместе-то…
- Не будем, - всхлипнула Милена и обняла князя за плечи, привлекая к себе на ложе. - Ты - князь, а я раба твоей матушки.
- Ну, будя, будя! Я к ней с радостью, а она - слёзы лить…
- Да я радуюсь, радуюсь, - торопливо соглашалась Милена, а Иван уже тянул подол её сорочки, открывая белое женское тело. - Только забудешь ты меня в чужой-то стороне!
А сама послушно разводила ноги, подставляла его поцелуям губы, шею и плечи и старалась не думать о том, что ей-то уже никогда не забыть своего князя. И что никогда она уже не скажет ему о той радости, которую пока знала только она одна…
И стояла потом, прячась за высоким крыльцом, утирая слёзы концом платка, и любовалась напоследок на своего любимого, как гарцевал он на прощанье по двору, как склонил голову под руку благословившей его матери и как ускакал в распахнутые ворота. И всё загадывала - коли обернётся, увидимся мы с ним.
Но Иван Ростиславич не обернулся. Перед ним лежала широкая дорога, ждали его стольный Галич, честь и слава. И когда несколько дней спустя стоял на вечевой ступени, слушал крики толпы, перезвон колоколов на Успенском Соборе и целовал крест Галичу, скрепляя роту клятвой, пело и ликовало всё в его душе. И на глаза наворачивались непривычные слёзы радости.
Знатной охотой потешил Витан Судилич князя Владимирку. Загнали в роще над рекой Туров - добыли двух коров и быка. Княжич Ярослав меткой стрелой подбил молодого оленя, нежданно-негаданно выскочившего на загонщиков. Тот вовремя заметил меж деревьев всадников, сдержал бег, поворачивая вспять, но Ярослав был проворнее - калёная стрела вошла оленю в бок, а потом добить раненого зверя ничего не стоило.
Сейчас душистая оленина, с пряностями и дымком, стояла на столе, исходя соком. Рекою лились меды, мокрые от пота чашники метались, угощая князя и его приближенных. Бояре ели и пили в три горла - чай, чужое, не своё. Многие привыкли за счёт князя пировать - иной нарочно дома не велит от скупости печь топить и тесто творить - знает, что вечером у князя пир. И морит себя голодом с раннего утра, перебиваясь с хлеба на квас, зато на переднем месте за праздничным столом чуть в рукава долгой шубы не накладывает пироги да куски жареного мяса.
Владимирко Володаревич сидел во главе стола, сын Ярослав с молочным братом Владиславом - по правую руку, боярин Витан Судилич - по левую. Рядом с боярином его собственный сын, тоже Владислав, но этот ещё молод, усы только-только пробиваются, а глаз уже остёр. Нацелился на княжича, подмигивает через стол - мол, не робей, я тебе помогу.
Сыновнюю переглядку давно заметил боярин Витан - он-то и велел бояричу показывать себя. И, улучив миг, наклонился к князю:
- Дивлюсь я на сына твово, княже! Уж до чего ладен, до чего леи! Орёл! Знатный помощник и наследник делам твоим!
- Да уж, - подобрев от выпитого и забыв всегдашнюю мнительность, покивал князь. - Ярослав мой - не иным чета. И начитан зело, и силён…
- И воин, и охотник какой! Любо-дорого поглядеть! - умилился боярин. - Да за такого князя живота не пожалеешь! За князя! За князя и молодого княжича!
- За князя! За княжича! - заорали первыми Серослав и Степан Кудеярыч. За ними остальные принялись орать здравицу, силясь перекричать друг друга. Князь встал, под общие крики выпил ответную чару.
- Да тебе-то, боярин, грех жалиться, - ответил он. - У тебя самого сын подрастает. Красавец! Ничуть не хуже!
Владислав чуть не зарделся девкой от княжьей похвалы.
- Да уж, всем боярич хорош, - поспешил его отец, - пора к делу приставлять. Гляжу я на твоего-то сына и думаю: вот бы и моего сынка обогрело твоё солнышко, княже. Все мы дети твои, всё от щедрот твоих питаемся, никого ты лаской не обделяешь, не оставляешь обиженным. Всем при тебе хорошо и привольно. До самой смерти служить тебе рады, а придёт пора - княжичу послужим верой и правдой. А мы не доживём - так сыны наши служить будут, потому как без князя нам не можно!
- Никак не можно!… Куды без князя-то! - загалдели снова бояре. - Эй! За князя!
И снова лились меды и вина. Снова вздымались полные чаши, и чашники еле успевали поворачиваться, обнося бояр и князя.
Ярославу скучно было на пиру. Хвалил его отец на людях, любил, когда хвалят другие, а иной раз сердито хмурился. Хоть и шёл Ярославу двадцатый год, а не привык княжич сидеть на пирах. Чем больше вливал в себя медов, тем угрюмее делался. Вот и сейчас - слушая боярские речи, ждал, когда можно будет улизнуть с пира и продышаться. Кружилась голова от выпитого. Хотелось на воздух. И ведь никто не обращал на него внимания! Брат молочный, Владислав, ел и пил за двоих, отцовы бояре - так те и вовсе позабыли, что не у себя дома. И только хозяйский сын не сводил глаз. Вот опять встретился взглядом, подмигнул и указал на дверь. «Выйдем, что ли?» - читалось в жёлто-карих глазах.
А отчего б не выйти! Нешто его держат здесь? Ярослав привстал.
- Владислав, - толкнул молочного брата. - Пошли?
- А? - тот оторвался от пирога. - Ну, пошли!
Юноши росли вместе, в раннем детстве вовсе не делая различий, кто княжьего рода, а кто боярского. С одинаковыми царапинами и ссадинами прибегали со двора, вместе играли в бабки и лапту, бегали на речку купаться, иногда, умаявшись, засыпали под одной полстью. Один и тот же пестун опекал их, один и тот же дьячок обучал грамоте. Всего различий - один княжич, а другой - кормилич.
У порога их догнал Владислав Витанович. Был на полголовы ниже, но дерясался уверенно - Ярослав и его молочный брат здесь в гостях, а он - хозяин:
- Пошли, что ли?
Все трое затопали с крыльца.
Боярская усадьба ещё не спала. Уснёшь тут, когда в сенях пир горой! В поварне пекли и жарили, на конюшне холопы ждали, не придётся ли на ночь глядя выводить коней. Боярские отроки веселились на дворе. Места всем в тереме не нашлось, и они пировали кто на высоком крыльце, кто на подворье. Здесь тоже жарко горели костры, слышались разудалые песни, смех и гомон.
Возле угла шмыгнула тень. Попала в светлый круг костра, заметалась, как испуганная птица, дворовая девка. Сразу несколько жадных рук вцепились в локти и плечи, подтаскивая к огню.
- Ого-го, какая пташка залетела! - заговорили разом. - А ну-ка, сядь поближе! Да не боись! Поцелуй!… Эй, дайте-ка я!
Девка рванулась отчаянно, укусила кого-то. Дружинник завопил, ругнулся по-чёрному, но девка уже бросилась бежать, торопясь скрыться за угол.
- Держи! - Владислав Витанович первым метнулся впереймы. Ярослав и Владислав Кормилич подоспели, когда он уже поймал беглянку за косу:
- Куда спешишь?
- Ой! - только и ахнула она, оказавшись в окружении новых молодцев. В том, что держал её, узнала хозяйского сына и задрожала.
Подбежали дружинники, остановились, углядев бояричей и княжича.
- Упустили пташку, охотники, - бросил им Витанович. - Наша добыча! Себе других ловите, а эта с нами пойдёт!
- Ой! - вскрикнула девка. - Ой, пустите! Ой, лишенько мне! Ой, мамонька…
Её никто не слушал. Держа её за локти, бояричи втолкнули девку в подклеть и повалили на мешки. Ярослав не отставал. В темноте, толкаясь и спеша, вместе с приятелями шарил руками по извивающемуся на мешках девичьему телу, а потом первым, как княжич, распустил пояс и утвердился на ней. Закричала бы девка, кабы не рука, зажимающая ей рот…
С утра всегда болит голова и хочется рассолу. Князь Владимирко с трудом оторвался от изголовья:
- Плешка…
Верный холоп появился тотчас. Согнулся в поклоне, ожидая приказаний.
- Чего вылупился, дурень? - напустился на него Владимирко. - Пить!
- Счас-счас, батюшка, - Плешка исчез, но тут же появился с братиной, полной свежего мёда. - Испей! Медок на травках настоян. Всю хворь враз как рукой сымет.
- Опять? - капризно поморщился Владимирко.
- Пей, княже, не сумлевайся! - стоял на своём Плешка.
Внутренне содрогаясь, князь приник к братине. Пил маленькими глотками - не любил боярских застолий, но не потому, что наутро болит голова - просто боялся, что на пиру подсунут яд. Самому ему сестрица Ирина как-то прислала из Византии перстенёк с секретом - на всякий случай. Случай тот представился вскорости, но с тех пор не каждого допускал на свои пиры Владимирко.
Мысль о пирах напомнила о вчерашней гульбе, и князь тихо застонал. Неужто и сейчас придётся опять сидеть за столом, пить, есть и улыбаться! Он устал, хотелось отдохнуть в тишине.
Медок, однако, немного помог. Возвернув братину Плешке, Владимирко бросил:
- Одеваться!
- Счас-счас, - засуетился холоп.
- И дворского кликни. Пущай собирается в дорогу.
- Куды это?
- На кудыкину гору, холоп! - рявкнул князь. - Домой едем! Сей же час!
Как вожжа попала под хвост Владимирке - вмиг на ноги терем поднял, всех переполошил. Напрасно боярин Витан хлопотал, уговаривал князюшку погостить ещё, обещая новую охоту, напрасно поварчивали и сокрушённо качали головами и бояре - собравшись и наскоро отобедав, князь вместе с двором, казной и сыном отбыл в Галич.
Путь от Тисмяницы до Галича невелик, да обоз с добром и казной тащится медленно. Вот так и случилось, что обогнала его худая весть, встретила на полдороге, когда уже показались впереди стены стольного города, окружённые посадом. С последнего поворота послал князь вперёд себя дружинника - упредить, чтоб готовили терем, топили бани, накрывали на стол. Малое время прошло, а дружинник уже назад поворотил.
- Ну? Как службу справил? - князь Владимирко приготовился сердиться на гонца за то, что торчит на дороге.
- Не казни, а прежде вели миловать! - вой поклонился в седле, сдёргивая шапку. - А токмо закрыл перед тобой Галич ворота!
- Что? - вытаращил глаза князь. Уже потянулся за плетью, чтоб выпороть нерадивого слугу, но тот замотал головой:
- Пока ты на охоте тешился, ударили галичане в вечевое било, да и порешили всем миром, что ты им не надобен, а промыслили они себе иного князя. А тебе велели уходить, хоть в Перемышль, хоть в Звенигород.
- Да как ты смеешь такое говорить? Мне!… Я им не надобен! Холопы! Быдло! - разошёлся князь. - Вот я их ужо! Поговори у меня!
Он замахнулся плетью на дружинника, тот вскинул руку - удар пришёлся по локтю.
- Истинный крест, княже! - выкрикнул, подавшись назад. - Пошли кого из бояр под стену, коль мне не веришь!
- Степан Кудеярыч! - крикнул князь. - Ступай, вызнай - правду сей холоп молвит иль брешет!
Боярин коротко кивнул, махнул рукой двум своим отрокам и поскакал по обочине дороги к Галичу. Княжеский обоз остановился, поджидая. Дружинник, принёсший дурную весть, отъехал в сторонку, но совсем не убрался - вины за собой не чувствовал и прятаться не желал.
Князь Владимирко с сыном держались впереди. Князь смотрел на галицкие стены, запрокинув голову. Он видел, как, уменьшившись в малое пятнышко, подскакал к воротам боярин Степан, как о чём-то заговорил с воротником, а после проехал внутрь.
- Не может такого быть, - проворчал себе под нос. - Не может Галич меня кинуть…
- Гонец баял, вече собиралось, - осторожно молвил сын Ярослав. - Ежели всем миром приговорили…
- Молод ишшо отца-то учить, - огрызнулся Владимирко. - Что вече? Крику много, а толку мало!
- Вот они с малым толком нас и скинули, - возразил Ярослав.
- Цыц ты! - осадил сына князь, но примолк. А ну, как правда? И в Перемышле, случалось, созывал народ на площадь колокол. Был он один на весь город, и по его звону всё и вершилось. А ну как тут также? Есть же Новгород - там вовсе князь только на золотом стольце сидит да военную службу служит, а делами управляют боярский совет и вече. И в самом Киеве тоже…
В это время на дороге показался боярин Степан, и Владимирко подался вперёд - какие-то вести привезёт кормилец его сына?
Степан Кудеярыч осадил коня, сдёргивая шапку. Полуседые волосы прилипли к вискам и вспотевшему лбу. Лицо дёргалось.
- Истинно так, как сказывал дружинник твой, княже, - промолвил он дрогнувшим голосом. - закрыл Галич для тебя ворота.
лнягиню твою с дочерью в Перемышль выслали. А заместо тебя нового князя выбрали.
- И кого же на моё место прочили? - прищурился Владимирко.
- Сыновца твово, Ивана Ростиславича звенигородского, - ответил боярин. - Сел он, бают, в городе по Правде, городу роту давал и крест на том целовал.
Как ни раздосадован был Владимирко, зафыркал в усы. Эва, куда хватил! Роту городу дал! Будто это ему поможет!
- Ничо, - прошипел он, скрипя зубами от сдерживаемой злобы. - Они ишшо поплачут! Они меня ишшо попомнят! И Иванко с ними заодно! Кровавыми слезами заплачут!… Гей-гей! Чего встали? - встал на стременах, махнул рукой с зажатой в ней плетью. - Поворачивай коней! В Перемышль!
Не бросал слов на ветер Владимирко Володаревич - двух седмиц не прошло, как встала под стенами Галича рать. Всю Масленую неделю собирал князь со всей Червонной Руси полки, и в начале Великого поста обложил стольный град со всех сторон.
Напуганные предстоящим разором - зима хлеб и жито подъела, а тут ещё и война! - бежали в Галич из окрестных деревень смерды. В самом Галиче день и ночь бухало вечевое било и выводили тревожный перезвон недавно, ещё при Владимирке ставленные на звоннице Успенского собора колокола.
Бояре толклись на вечевой ступени, звали народ всем миром отстоять своего князя. Выходил и сам Иван Ростиславич, видел людское море, слышал призывные крики: «Ты - наш князь! Умрём за тебя!»
Радовался люд галицкий злой радостью - не принимали они Владимирка Володаревича, пришёл он самочинно, нарушив древнее вечевое право города самому выбирать себе главу. Ивана Ростиславича принимали со всей ротой, он обещал ходить в воле Боярского Совета, и Галичу было выгодно держать у себя «своего» князя. Такой и вольности их не ущемит, и от врага защитит. А враг - вот он, у ворот стоит!
Упреждённые бежавшими под защиту городских стен поселянами, галичане спешно вооружались. Кузнецы отложили орала и лопаты, спешно ковали мечи и топоры. Бронники клепали кольчуги и шлемы, щитники делали щиты. Бояре из кожи вон лезли, стараясь перещеголять один другого - у кого отроки одеты справнее, у кого брони новее да мечи острее.
У самого Ивана дружина была невелика - часть воев оставил он в Звенигороде, защищать мать. Хотел было по весне перевезти княгиню в Галич, да война помешала. С пятью десятками воев прибыл, но полсотни мечей - не войско. У иного боярина столько же отроков.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Хоть и малое время просидел Иван на столе, а успели заметить и полюбить его горожане. Потому как княжий суд он судил по Правде [5], и уже передавалась из уст в уста байка о крестьянине, что приехал на боярское подворье, привёз дань из деревеньки. Замешкался на дворе, пришлось заночевать тут же, в людской. А за ночь кобыла ожеребилась во дворе, вот и надумал боярин отобрать жеребёнка - дескать, всё, что на моём дворе, то моё. Ещё и кобылу надумал взять - негоже, мол, дитяте без матери. Кто-то надоумил мужика пасть в ноги князю, а Иван и рассудил: чья кобыла ожеребилась, того и жеребёнок. Правда то или нет, а только с той поры пошла про Ивана молва, что не даёт он в обиду простой люд. Вот и потянулись в его дружину молодцы - иные сбегали, не спросясь отцова благословения. Молодой князь принимал всех - воевать намеревался всерьёз, ради победы и Галицкого стола готов был поступиться родовым обычаем.
В соборе заканчивалась служба. Крестясь, последний раз подходили к кресту бояре, за ними теснились тиуны, воеводы и старшие мужи. Простой люд стоял поодаль, почтительно расступался и кланялся, когда знатные мужи проходили мимо. Вышли уже почти все, задержался только Иван Ростиславич и несколько его ближних мужей. Среди них был Мирон, оставивший в Звенигороде молодую жену и малых сыновей. Он держался по левую руку от князя.
Отец Онуфрий, незлобивый и тихий нравом человек, вздыхал, раздумчиво осеняя себя крестным знамением.
- Ох, грехи наши тяжкие, - поварчивал, - и за что насылает Господь такое испытание? Чем мы прогневали Его? В такие дни душа должна о вечном заботиться, а ныне что зрю в людях? Не о спасении души, не о Боге их помыслы - о войне и душегубстве! И за что такая напасть?
Иван помалкивал, слушая воркотню попа. Нынешний молебен был посвящён скорой победе над врагами.
- Из-за меня копья ломаются, - сказал он наконец. - Осерчал Владимирко Володаревич, как стола его лишили.
- Сам! - воздел отец Онуфрий палец. - Сам себя стола лишил, ибо непотребствовал много и грехи его велики были суть! А и Галич тоже супротив Божьего промысла пошёл - ибо всякая власть от Бога. Господь суров, но и милосерд. Карает он нас за наши грехи, но и воздаёт каждому по справедливости.
- Что же выходит, отче? Владимирко Володаревич Галичу за грехи был послан?
- За грехи наши тяжкие. Ибо заслужили мы такого князя и должны были, не ропща, нести крест свой. Мы же возроптали, и за то разгневался на нас Господь, привёл супостата на наши сёла и нивы! А и сам князь Владимирко тоже супротив Божьего промысла восстаёт - ибо неисповедимы пути Господни и одною рукой дарует он, а другой отнимает. И в горе, и в радости надо быть одинаково твёрдым.
Мирон за спиной Ивана чуть слышно зафыркал - бывший боярский отрок имел на всё своё мнение. Отец Онуфрий недовольно зыркнул в его сторону.
- Ты бы помолился, отче, чтобы Господь даровал нам победу, - попросил Иван.
- Молюсь, сын мой. Денно и нощно молюсь, дабы уменьшилось беззаконие на нашей земле, чтобы не лилась зря кровь, не гибли люди христианские. Ведь от людей своего языка страдаем!… Нет, грешен и аз есмь, ибо не зрю Божьего промысла в том, что совершается. Не даёт мне Господь узреть истину!
Поп отвернулся к иконам, истово осенил себя размашистым крестом. Иван тоже перекрестился, дружинники последовали его примеру.
На улице встречал яркий весенний свет. Солнце с синего неба брызгало огнём, крытые золотом купола весело блестели, во всю глотку орали воробьи. Отрок подвёл Ивану коня. Вскочив в седло, князь поехал улицей, справа и слева толпился народ. Люди, которым в соборе место было самое последнее, тут ухитрились пробиться в первые ряды и созерцали своего князя. Бояре с ближними отроками пристраивались позади, толкали друг друга конями, выясняя, кто более достоин ехать рядом с Ростиславичей.
Легко и весело было Ивану. Весёлый яркий свет, тепло и пестрота людской толпы сами собой вызывали Улыбку на лице. Но слишком часто мелькали в толпе люди в бронях - кто в стёганом кожухе, кто в кольчужке, кто с топором и рогатиной. Да его молодцы с утра парятся в кольчугах и при оружии.
Три недели уже бились галичане с войском Владимирки Володаревича. Чуть ли не ежедневно были приступы, люди спали вполглаза. Жёнки и матери бегали на стену, носили родным поесть. В иных домах уже успели оплакать убитых - среди ярких женских и девичьих уборов нет-нет, да и мелькал чёрный вдовий плат.
Не завернув к терему, Иван поехал к стене. Там сейчас постоянно теснились ополченцы. Горожане смешались с посадскими. Кое-где виднелись боярские отроки - обороной руководил Молибог Петрилыч с воеводой Никифором и тысяцким Вышатой Давидичем.
Издалека заметив боярина Молибога, Иван сразу направился к нему на стену. Боярин стоял у зубца и смотрел вниз.
Посады были частью сожжены, частью разобраны. Уцелели только те избы, которые были заняты княжьими и боярскими людьми. До самого берега реки раскинулся стан - стояли возы, уперев оглобли в небо, ходили люди. Где-то суетились и кричали - готовился новый приступ. Покамест под стеной разъезжали самые нетерпеливые, перебрасывались с защитниками стрелами.
- Ты бы, княже, поосторожнее! - остерёг Молибог Петрилыч Ивана. - Не ровен час, шальная стрела долетит! Бережёного Бог бережёт!
- Ничо, - уверенно откликнулся Иван. - Мне на роду написано в бою уцелеть.
- Так то ещё не бой. Бой впереди. Вот-вот пойдут на приступ.
Замечая приготовления, галичане подтягивались к стене. Кто-то уже проверял стрелы, примеривался стрелять в ответ. Меткий выстрел сбил с коня одного.
Другой схватился за простреленное плечо, поскакал, клонясь в седле, прочь. Но тут стали подтягиваться к стенам Галича рати.
Ополченцы на стене хмурились, лишний раз проверяли луки и рогатины, озирали толпу внизу.
- Эка силищи-то нагнано, - раздавались негромкие голоса. - И откуда столько народа!
- Небось со всех городов князь Владимирко-то народ согнал…
- Крепко он за нас взялся!
- А пущай крепко - скорее руки отсохнут…
- Выстоим!
- Чего - «выстоим»! Тамо вона какая сила!
- А за нас Бог. И князь наш!
Выкрикнувший запальчивые слова молодой ещё ополченец - юнец, усы только-только пробиваются, - оглянулся на Ивана Ростиславича: слышал ли тот. Князь и ухом не повёл - только пристальнее вгляделся в людей внизу. Согнанные в ополчение мужики бежали под стены неохотно. Галичане ночью обильно полили стену водой, теперь она вся покрылась толстой коркой льда, так что ни зажечь, ни вскарабкаться не удавалось. А сверху из-под заборол летели стрелы, и то один, то другой мужик падал. Снизу начали стрелять в ответ.
Бой постепенно разгорался. Ивана мягко оттёр в сторонку Молибог Петрилыч:
- Ты бы, княже, пересидел где в сторонке. Тута и без тебя управимся, а тебе под стрелы подставляться зазорно. Ещё подстрелят.
Дружинники окружили князя. Мирон, низко надвинув на глаза шлем, скалился в злой горячей усмешке:
- Сейчас бы в чисто поле выйти, да попытать силу силой! А то сидим, аки крысы, и ждём, пока нас выкурят.
Иван так и загорелся. С начала осады он втайне мечтал о настоящей сече - в Звенигороде сказывал пестун, как ходил в молодые годы с дедом Володарем в бой, как совсем безусым отроком ратился и с погаными, и с ляхами, и даже со своим братом-русичем, когда была на Волыни замятия из-за Ярославца Святополчича. Недавно помер старый пестун, а рассказы его живы до сих пор и будоражат кровь. Не пришлось отцу Ростиславу как следует показать свою удаль. Так неужто сыну судьба отказала в воинском счастье?
- А верно ты молвил, Мирон, - кивнул Иван. - Кабы выйти из-за стен, да кабы ударить по стану стрыеву!…
- Выйти-то можно, - в Ивановой дружине большинство было молодо-зелено, разговор подхватили с лету. - Да маловато нас!
- Удальцов кликнем. Нешто нет в Галиче добрых рубак?
Чуть откатили вспять волны ополченцев, подхватывая своих убитых и раненых, а по улицам Галича поскакали вершники - звать добровольцев на княжий двор. О вылазке говорили тайно, боясь перебежчиков и боярских наушников - а вдруг как начнут отговаривать князя? - но всё равно большинство как-то проведало о том, что ночью Иван ведёт дружину во вражий стан.
В числе добровольцев оказались и боярские отроки, а от них проведали и сами бояре. Чуть не полным числом явились на княжий двор. Иван в просторных сенях примерял бронь.
- Чего удумал, княже? - петушиным, дрожащим больше обычного голосом вопрошал Хотян Зеремеевич. - Виданное ли дело…
- А чего мне - за вашими спинами хорониться? - запальчиво ответил Иван. - Не для того я ставлея Галицким князем, чтоб заместо меня другие город обороняли! Я отец вам - вот и надлежит мне о детях своих печься! А идут со мной только те, кто сам охочь идти!
У боярина Хотяна сын, без году неделя в княжеской дружине, тоже собирался и сманил с собой почти половину отроков.
- А ну, как убьют тебя? Чего тогда делать? - всплеснул руками боярин Скородум. - Владимирке вдругорядь не поклонишься!
- Убьют - знать, судьба моя такая. А как после быть - сейчас загадывать негоже. Бог даст, всё образуется.
Бояре переглянулись. В глазах и на лицах многих тревога мешалась с гордостью - вот, мол, каков наш князь! Не прогадали - выбрали себе добра молодца!
Всего набралось три с малым сотни воев - половина княжеские да боярские отроки, а остальные - вольные галичане. Из города выбирались тайно, дождавшись полной темени. Заледеневшие ворота пришлось раскалывать ломами, чтобы выпустить конников. Без огней, чтоб во вражьем стане не догадались, со стены следили за дружиной дозорные. Половина ополчения не спали, готовые по первому зову броситься на подмогу князю и его воям.
Владимирковы дозоры успели поднять тревогу - не скроешь коней. Но уж больно быстро налетели галичане, сбившись в плотный строй, принялись рубить всякого, кто попадался на пути. Четверти часа не прошло, как уже весь стан был поднят по тревоге. Люди вскакивали, иные начинали бестолково метаться, ища бронь и оружие, а среди них скакали верховые и рубили сплеча конного и пешего.
Но слишком много было согнано под стены Галича ратной силы - разогнавшись и далеко проскочив в глубь стана, скоро увязла дружина, как муха в паутине. Всюду, куда ни сунься, стеной вставали вой. Порубив полусонных ополченцев, галичане оказались лицом к лицу с княжескими дружинами. Те спали, держа мечи под рукой, иные броню не снимали и встретили смельчаков сомкнутым строем.
Иван ничего не замечал. Им владело упоение боем. Наконец-то настоящая сеча! Он вломится во вражий стан, налетит, как сокол на стаю уток, разобьёт, расстроит их ряды, и, напуганные нежданной вылазкой, дрогнут враги, растекутся во все стороны, и, оставшись без ратной помочи, вынужден будет сложить оружие Владимирко Володаревич. Прошло его время! Наступили иные времена! А Ивана будут чествовать, как героя. Галичане его любят, а после этого боя будут любить ещё сильнее!
Пело в груди Ивана сердце. Чалый конь его - взял ради неприметности коня тёмной масти - стлался над землёй, вытягивая шею. Впереди, обгоняя своих отроков, мчался молодой князь. Не боялся ни копий, ни мечей, ни огня. Совсем близко должна быть изба, где встал на постой князь Владимирко. Иван прорывался туда. Что может быть лучше, чем поединок двух князей? Дивно ли, что муж падёт в битве? И лучшие в бою погибали, и никто его не осудит, если снимет он в горячке боя голову с родного стрыя, а то и двухродного брата.
Конь храпел, мотая мордой, рвался вперёд, едва не грудью прыгая на выставленные копья. Каким-то чудом они всякий раз уходили с его пути, и уже казалось, что близка цель, но тут другой конь тёмной массой вырвался вперёд.
- Княже! Князь Иван! - звал словно издалека знакомый голос.
- Уйди! - Иван отмахнулся, еле успев перевернуть меч плоской стороной, чтоб не снести голову своему. - Зарублю!
- Очнись, княже! - Мирон выставил щит, заслоняя князю обзор. - Глянь вокруг!
Иван рванул повод, спеша объехать вороного Миронова коня с другой стороны, но там подоспел другой всадник. Они зажали княжьего коня с боков, яростно рубились с кем-то по обе стороны.
- Поглянь по сторонам, княже! - надсаживаясь, орал Мирон. - Враги кругом!
Иван запрокинул голову, озираясь - и радость боя померкла, вместо неё начал заползать в сердце страх. Они были втроём среди десятков чужих всадников, и их теснили, вынуждая опустить оружие.
- Уходить надо, княже! - кричал едва ли не в ухо Мирон. - К городу прорываться!
- Не успеем.
Весь стан Владимирки Володаревича был уже на ногах. Теснили со всех сторон, добивая остатки дружины. Кто мог, бежал под защиту городских стен. Но таких было мало.
- Уходим, - Мирон дёрнул повод княжеского коня.
- Как - уже? - Иван опустил меч.
- Уже! Это конец!
- Нет! - взъярился Ростиславич. - Лучше в бою голову сложить!
Но Мирон уже кричал:
- Галич! Галич! Князь!
- Добро же! - Иван зло бросил меч в ножны. - Но я ещё ворочусь! Галич мой! Не отдам своего!
Откуда-то вынырнуло ещё несколько верховых, окружили князя, увлекая прочь. Полсотни дружинников Владимирки попытались броситься впереймы. Пришлось принимать отчаянный бой. Теряя людей, маленький отряд с кровью пробился через заслоны и стал уходить в ночные холмы, оставляя за спиной и Галич, и взбудораженный стан, где ещё добивали немногих отставших.
В город не вернулся никто.
Мчались полночи, не бережа коней, опасаясь погони и позорного плена. Холмистые равнины надёжно укрыли беглецов, погоня, если и была, скоро потеряла следы, но остатки отряда долго ещё скакали вдоль берега реки по весеннему льду.
Только когда кони начали спотыкаться и ронять с боков пену, придержали отчаянный бег. Так, в дороге и встретили утро. Яркое праздничное солнце, брызнувшее с чистого неба и высекшее искры из просевших сугробов, казалось насмешкой - на душе Ивана было черным-черно. Он ехал впереди остатков своего отряда, глядя на уши коня, и мысленно прощался со своими мечтами.
А как хотелось въехать в Галич победителем! Привык он уже к восторженным крикам толпы, к важно шествующим боярам, к пышности княжеского дворца. Если бы удалась отчаянная вылазка, если бы смог он достать мечом Владимирку, совсем по-иному сложилась бы его судьба. Ярослав по лествичному праву должен был уступить ему старшинство. А теперь…
За спиной молчали. Только фыркали усталые кони, да время от времени кто-то тихо вздыхал. Иван боялся обернуться, чтобы не встретить осуждающих взглядов. Думал привести дружину к победе, а куда привёл?
Мирон поравнялся с князем. Некоторое время ехали молча, глядя под ноги коням.
Не заметив под снегом кочки, споткнулся вороной Мирона.
- Кони устали, княже, - негромко молвил боярич. - Вели роздых дать.
Иван с усилием поднял голову. Не желая даже случайно поймать взгляд Мирона, окинул глазом берега реки, заросли ракитника с высокими тополями. Там, где берега пониже, в плавнях можно встретить кабанов и другого зверя. Бог весть, чьи это угодья. А, всё едино… И Иван первым свернул к группе раскидистых чёрных тополей. Спешился под деревьями, прошёл по проталине, пачкая сафьян сапог в первой, ещё не растаявшей, грязи. Справа и слева спешивались всадники, рассёдлывали коней и разбредались между деревьями, выискивая валежник.
- Больно-то не старайтесь, - буркнул Иван, по-прежнему ни на кого не глядя. - Не ровен час…
Но коням требовался роздых - иные вовсе еле стояли на ногах, загнанные. И это были ещё лучшие кони - всадники тех, кто был послабее, либо попали в плен, либо отстали во время ночной погони.
Скоро под деревьями запалили костерки, и уцелевшие воины сгрудились возле них. Все молчали, выжидательно посматривая на князя, Иван Ростиславич чувствовал на себе взгляды. Он стоял в стороне, почти над самой рекой и смотрел вдаль, откуда они только что пришли. Там, за холмами, лесами и реками лежал Галич, а ещё дальше - Звенигород. Как хотелось вернуться назад! Но дорога к дому лежала через полки Владимирки Володаревича. Он ни за что не позволит сыновцу вернуться. Не даст не только Звенигорода, но и самого малого городца на рубеже Угорского хребта.
Заскрипев снегом, подошёл Мирон.
- Куда велишь путь держать, княже?
- Куда? - Иван оглянулся на боярича. - Нет для нас земли в Червонной Руси! Владимирко Володарич меня и близко ни к одному городу не подпустит!
- Русь велика. Авось где земля для нас и сыщется.
- Сыщется, как же! В каждом городе небось свой князь иль княжев наместник сидит. Потерял я свой город, и никто мне не даст иного.
- Великий князь даст, - вдруг молвил Мирон. - Помнишь, у него распря была со стрыем твоим? Ежели напомнить ему о давней вражде, авось добудет он тебе волости.
- Нет, - подумав, мотнул головой Иван. - У стрыя с великим князем мир. Он выкуп уплатил, крест ему целовал. Не вступится за меня Киев.
- А ты попытайся, княже. Авось…
- Никшни, - повысил голос Иван. - Ишь чего удумал - князю указывать! Да кто ты таков…
Они уже развернулись друг к другу, расправили плечи двумя задиристыми кочетами, руки почти потянулись к мечам…
Иван опамятовал первым. Помотал головой, словно прогоняя дурман. Хорош же он князь, ежели свою неудачу на верных ему людях вымещает! Добро уже, что не бросили, что стоят у костров и ждут его слова. Правда, не знает он, что сказать.
В первой же деревне разжились сеном и зерном для коней, людям велели варить похлёбку да забить пару свиней. Староста кланялся, сдёргивая с кудрей шапку, поедал незваных гостей глазами. Деревня, правду сказать, была небогатой - почти половина крыш крыта соломой, свиньи тощие, сено плохое, а зерна - только что до новины дотянуть. Потому Иван не велел много брать - успел решить, что должен вернуться, а каково будет ему княжить там, где его поминают худым словом. Да и не под силу деревне враз прокормить более чем полсотни здоровых мужчин с конями.
Всё же вой повеселели. Зазвучали голоса. Кто-то уже вслух вспоминал родню, кто-то гадал о дальнейшей судьбе. По всему выходило, что надо с галицких земель уходить. Злопамятен и мнителен Владимирко Володаревич - как бы погоню не выслал.
- Куда подадимся, княже? - осторожно вопрошал Мирон. Он да сын Хотяна Зеремеевича Степан были единственными из боярского сословия - прочие были княжьи и боярские отроки да несколько горожан-простолюдинов.
- А куда подаваться? - Иван, запрокинув голову, следил за полётом коршуна. Хорошо птице небесной - лети себе и лети, и нет над тобой никакой силы, кроме Бога.
- Да куда хошь. Не век же нам по лесам скитаться. Чай, и звери свой угол имеют.
Иван с некоторым удивлением посмотрел на Мирона. Оба были ещё молоды, ни степенности, ни важности обрести не успели.
- У дружины спрошу, - решил наконец.
Тем же вечером, когда остановились на берегу реки, собрал Иван своих воев у костра. Люди смотрели на него выжидательно. Ростиславич кашлянул. Привык он говорить с людьми, но на боярском совете иль с вечевой ступени. А тут - как обратиться к тем, чья судьба сейчас равна его собственной?
- Други, - наконец начал он, и кое-кто из воев удивлённо переглянулся. - Лихая нам выпала судьба. Изгнал нас Владимирко Володаревич из Галича, и назад нам хода нет. В Звенигород ворочаться тоже особой охоты нету - мнится, взят уже у меня город мой. Нет у меня в Галицкой земле угла, а отыщется ли часть где на Руси - Бог ведает. Не знаю я, куда пойду Назавтра. Вам же подле меня ни чести, ни прибытка. Посему я никого из вас держать не стану. Коли кто захочет уйти - скатертью дорога.
Подивились на эти слова люди. Зашептались, качая головами. Кто-то лез в затылок, кто-то тихо ворчал себе под нос.
- Лихо ты завернул, княже Иван, - покачал головой Мирон. - А только срами, да не всех. Мне, как и тебе, в Звенигород хода нет…
- Да как же, Мирон? У тебя жена…
- То-то и оно, - Мирон отвёл глаза. - Коль занял твой город Владимирко галицкий, то боярин Ян Мокеич у него, чаю, не в чести. Ежели я ворочусь, то Пригляде моей житья не будет. А так… авось не тронут с малыми-то детками. А там - как Бог даст.
- И мне ворочаться неча, - подумав, согласился Степан Хотяныч. - Коли Владимирко-князь в Галич войдёт, несдобровать отцу. А мне князь и вовсе голову кабы не снёс за то, что под твоим стягом ходил.
После того как бояричи высказались, простые воины заговорили громче.
- Не срами, княже, - послышались голоса. - Почто гонишь? Куда нам поодиночке деваться? Как зверям, в лесах жить? Уж ежели куда идти, то всем… Куда ты, туда и мы!
Диву давался Иван, слушая людское разноголосье. Ну, княжьим да боярским отрокам боле делать нечего - не всякий боярин в свою дружину пришлого примет, а князь и подавно. Этим либо в бега, либо оставаться на службе. А как поймают, да как прознают, что беглый - почитай, пропал. Но галичанам это на что? Впотай воротятся в Галич, отсидятся у родни и заживут прежней жизнью. Нешто будет Владимирко Володаревич за каждым охотиться? Да и поди докажи, что на рати был, когда весь Галич на стене стоял! Эти-то почто медлят? Или дружинной ратной доли хлебнули?
Медленно, словно боясь, что подведёт рука, стащил Иван с головы подбитую соболем шапку, поклонился притихшим от такой чести дружинникам.
- Благодарствую на добром слове, - сказал й с удивлением почувствовал, как задрожал голос - Век я вашей верности не забуду. Да только не ведаю я ещё, куда идти. Снарядит за мной стрый погорю - куда хошь дотянутся его руки…
- Дозволь слово молвить, княже, - вдруг послышался одинокий голос. Говорил боярский отрок. Был он одним из самых старших - уж в бороде первые седые волоски мелькали. - Боярин мой, Избигнев, с купцами товары свои посылает. И купцы сказывали, что на Дунае, в Берлади, вольные люди живут…
- Слыхал я про Берлад, - кивнул Иван. - Озоруют они по Дунаю…
- Так-то оно так, - отрок пожал плечами, глядя в землю, - а только в тех краях ни князя, ни тиунов нет.
- Верные слова, княже, - поддакнул Мирон. - Там тебя Владимирко Галицкий не достанет.
Иван задумался, глядя в пламя костра. Огонь глодал сучья. Сказывают, колдуны по языкам пламени могут будущее провидеть. Но он не колдун. Откуда знать, что ждёт впереди. Про Берлад молодой князь слышал - бежали туда иные люди, кто обижен на тиуна, кто на боярина, а кто просто так. Не знал лишь, примет ли его дунайская вольница. Свои у неё законы. Авось там ждёт его судьба. А если нет - что ж, Русь велика.
Если ехать на юг от Галича, не промахнёшься мимо Дуная. Сперва будет Прут, после Серет, а от любой из этих рек иди вниз по течению - они тебя, как торные дороги, к Дунаю выведут. И провожатых не надо - река не соврёт, с пути не свернёт. Берлад как раз посредине, между Серетом и Прутом. Набольший город - Добруджа. Хотя это так - не город, а словно кочевье у половцев. Как те каждую зиму уходят к берегам Сурожского моря, так и местные вольные люди, которых повсюду именуют берладниками, то и дело наведываются в Добруджу. У иных там жёнки с малыми детками, иные просто так.
В начале весны жизнь всюду как бы замирает - половцы уже почти не ходят в набеги, берегут отощавших за зиму коней, в сёлах пересчитывают жито и готовятся к пахоте. Замирает даже торговля - редко встретишь на пути купеческий обоз. Опасаются пускаться в дальний путь купцы - а вдруг как застигнет ранняя весна, и проторчишь всю распутицу где-нибудь в медвежьем углу. Лёд на реках делается серым, ломким, на мелководье уже брызжет из-подо льда нетерпеливая вода.
Низозья Дуная уже вскрывались, и кабы стояла Добруджа на левом берегу, пришлось бы Ивану Ростиславичу ждать, пока спадут воды. Да спасибо судьбе - по дороге попался-таки им дозорный отряд - зорко живут берладники, спят вполглаза, оружия без нужды не снимают. Совсем рядом валахи [6] да византийцы. Да летом половцы, случается, забредают. Богатый край, вольный - вот и тянут жадные руки все, кому не лень.
Когда над широким высоким берегом Прута показался разъезд, Иван вскинул руку, останавливая своих воев, и один поскакал чужакам наперерез. Те тоже остановились, отделился всадник, выехал навстречу.
Они остановили коней, когда те уже почти коснулись друг друга мордами. Бурый конь под берладником невысок, приземист, словно на быке ехал вой. Да и сам всадник коню под стать - плечист, высок, могуч. Ну чисто Святогор из сказки. Под полушубком простая кольчуга, шелом к луке седла прицеплен, но меч под боком, наготове.
- Кто такие? - низким голосом вопросил берладник. - Откуда в наши края путь держите?
- Из Галича, - мотнул головой Иван. - Изгнал меня и людей моих Владимирко Галицкий. Нет нам на Червонной Руси места.
Берладник прищуренными глазами оглядел одёжу Ивана, смерил через его плечо остальных воев.
- Не простые вы люди, как я погляжу, - молвил наконец.
- Звать меня Иваном, Ростислава Володаревича Перемышленского сын, - назвался молодой князь. - Ещё зимой княжил я в Звенигороде, да согнал меня со стола Владимирко Галицкий.
- Княжил? - протянул берладник. - Стало быть, князь?
- Нет у меня стола…
- Изгой, стало быть…
Больно резануло это слово молодого князя. По «Поучению…» Мономахову изгоями назывались поповские сыны, которые грамоте не разумеют, купцы, которые разорились, закупы, из неволи выкупившиеся да князья, что своего стола лишились. Выходило, что он, князь и сын князей, считающий свою родню до самого Рюрика, приравнен отныне к бывшим холопам и прочим людям без рода-племени…
Переменилось лицо, потемнели глаза. Берладник заметил перемену, усмехнулся в длинные полуседые усы:
- Ничо. Перемелется, мука будет… Куда ведёшь своих людей?
- Туда, где для нас место сыщется, - негромко откликнулся Иван. - Хоть и на Дунай, к берладникам…
- Ишь ты, - берладник обернулся на своих, что любопытно тянули шеи, прислушиваясь к беседе. - Почитай, ты уже пришёл. Да только живём мы вольницей. Нет над нами ни князей, ни бояр, ни тиунов. Сами себе головы, сами себе закон и правда. У нас как воеводы порешат - так и будет. Не для князя тут место. Поезжай ты к своим - вы князья, сами промеж собой разбирайтесь.
- Не вступится за меня никто, - возразил Иван. - А Владимирко Галицкий стрый мне. Повсюду достанет.
- Хм, - с сомнением окинул его взором берладник. - Тогда тебе и впрямь деваться некуда… Коли так, провожу до Добруджи. Да только всё одно, помяни моё слово - не приживёшься ты у нас. В здешних краях многие князьями да боярами обижены, вежеству не обучены и на коленях ползать никого не заставишь.
- Как бы мне самому на коленях стоять не пришлось, - ломая гордость, бросил Иван.
- Мы народ вольный. Воеводой у нас не за родовитость и богатство, а за ум и силу выкликают. Сами спины ни перед кем не гнём и другим не даём… Ладно, едем. Чего попусту стоять!
Иван обернулся к своим, подозвал ближе. Берладник тоже позвал свой отряд. Был он числом помене, но воины глядели смело, задиристо. Дескать, только скажи кто про нас худое слово - мигом на копья подымем. Но, видя, что старшой глядит мирно, никто за мечи и сулицы не хватался.
Поехали берегом реки. Иван с берладником впереди, обе дружины поодаль, не смешиваясь. Только Мирон держался ближе к князю да из берладников выделился ражий детина такого разбойного вида, что Иван кивнул в его сторону:
- Не беглый ли тать?
- Тимоха? - хохотнул берладник. - То советчик мой, Тимоха-попович. Не по нутру, вишь, пришлась ему жизнь в отчем доме. Не похотел весь век молебныслужить да крестом народ осенять - бросил всё да и подался на Дунай. Силой Бог не обделил. Коня на плечах подымает. Каково? А зачнёт мечом махать - так только держись.
- А ты сам не боярского рода будешь? - спросил Иван, сбоку оглядывая берладника. - Броня на тебе больно ладная…
- Броню сам делал. Коваль я. С Киева пришёл. Звать Домажиром…
Он замолчал, не сразу решившись поведать, что привело его на Дунай. Но путь был не близкий, так что слово за слово, а знал Иван о Домажире всё.
Был когда-то Домажир первым ковалём на Подоле - с рассвета у его кузни народ толпился. Ковал Домажир колты, кольца, перстни и браслеты. Многие боярыни, не токмо купчихи и горожанки ходили в его украшениях. Купцы иной раз перстеньки заказывали, чтоб в другие города везти на продажу. А ещё делал Домажир светцы, мог разную домашнюю утварь подлатать. Но пуще всего удавались ему замки. Ни один не был похож на другой, и каждый - со своим секретом. Самые именитые бояре брали у него замки, потому как ведали доподлинно - никто не откроет, кроме самого хозяина.
А вот поди ж ты - сыскался такой умелец. Отомкнул Домажиров замок, взломал клеть с добром. Да залез не абы куда, а к самому митрополиту в терем. Шибко осерчал византиец. И не только потому, что вспотрошили сундучок с золотом. Не любил грек, присланный из Константинополя, Руси. На словах князю Ярополку Владимиричу говорил одно, а думал Другое. Три шкуры грозился содрать с похитителя. Ключника батогами приказал пороть. Хорошо, тот вспомнил, что замок покупал у Домажира. Схватили коваля и поставили перед митрополитом - винись, мол, кому и за сколько продал секрет замка? Требовали, чтобы указал он вора и где тот прячет награбленное. А что мог сказать Домажир? Замок его работы - клеймо мастера видно. И ключ подошёл. Ничего он не сказал. Вот и присудил митрополит из кузни весь товар выгрести в уплату, а самого Домажира и семью его в холопы записать. Отпущу, мол, когданаработаешь мне столько же, сколько было похищу, но. А сколько пропало - один митрополит да ключник его ведают.
Так бы и пропал коваль Домажир в митрополичьих холопах, да не стал он спины гнуть. Улучил день - да и ушёл на Дунай, пристал к берладникам.
- Здесь все такие, Иван Ростиславич. Кого боярин обидел, кого тиун, а кого и князь. Жили мы, не тужили, каждый своим делом занимался. Ты высоко летал, мы пониже, а теперь все ровня.
Иван слушал молча. Домажир был старше, он здесь жил, а доведётся ли жить тут князю? Поэтому и помалкивал.
Напрасно тревожился молодой князь - замолвил за него слово Домажир перед прочими воеводами, приняла вольница.
Добруджа город - не город, село - не село. Земляной вал да стены бревенчатые, в стенах ворота, а далее сплошь избы да мазанки. В них живут семейные берладники. Холостые ютятся в длинных домах, где спят на полатях и питаются от общего котла. Вот и вечевая площадь, и ступень, откуда воеводы гуторят с людьми. А боле ничего - ни куполов Божьего храма, ни богатых палат. На стенах дозоры, по улицам ходят люди - все при оружии. Среди русских лиц нет-нет, да и мелькнёт скуластый торк [7] или берендей [8], смуглолицый грек или болгарин. Люди не сидели на месте - одни приходили, другие садились на коней и пускались в дальнюю дорогу. Те, у кого не было своего дома» недолго задерживались за городскими стенами. берладники вообще не любили сидеть на одном месте - известно, волка ноги кормят. А берладники - те же волки, только двуногие.
Но пока охоты, как и у зверей, не было никакой.
Ждали конца весны.
Разместив своих людей в длинных домах, жил Иван у Домажира в курене. Дом у берладского воеводы был большой, а народа мало - сам коваль, дочь да вдовая сноха с дитём. Сын-надёжа прошлой зимой сложил буйную голову, обороняя Берлад от половцев. Жена его ещё в первую зиму померла. Мирон да Степан оставались пока при молодом князе.
Вольно жил Берлад. Стекались сюда люди почитай, со всей Руси - и с Киева, и из Чернигова, и с Волыни, и с Переяславля. Одни тут пару лет прожили, другие успели детей народить и состариться. Всех приводило сюда своё. Вскорости перестал Иван Ростиславич выделяться из народа. Шапки перед ним никто не ломал, на коленях не ползал, а если и узнавали, что князь, то лишь головами качали - дескать, эва, какую птицу к нам занесло!
Каждый жил тут сам по себе, но вместе ждали знака от воевод, чтобы вскочить на коня и пуститься в дорогу. Послушать иных - так они и с половцами ратились, и с болгарами, и с валахами, и с византийцами, да и со своими, русичами, перевидаться пришлось.
Особенно охочь был до баек Тимоха-попович. Ростом и силой парня Бог не обидел, а голос дал тихий и напевный - такому не с амвона вещать, а старины У костра сказывать. Вот и тешил Ивана Тимоха сказами о местном житьё-бытьё.
- Не тяжко тебе, - как-то спросил Ростиславич, - поповскому-то сыну? Народа много, а храма Божьего нет.
Что верно, то верно - уж сколько дён прожил Иван в Добрудже, а куполов с крестами так и не приметил.
- А чего? - похлопал ресницами Тимоха. - Самому мне поповское житьё поперёк горла встало, а как захочу помолиться, так выйду к речке, посижу под тополем, погляжу на небо. Господь - он везде, ему и не токмо в храме молиться можно.
- А остальные как же? Без Бога-то?
- А как-нибудь. Я в чужую душу не лезу.
Послушав совета, Иван, когда захотелось ему самому помолиться, вышел к берегу реки и побрёл вдоль обрыва, выбирая уединённое место.
В зарослях ракитника торчал одинокий тополь. Под его корнями виднелась чёрная крыша полуземляной избушки. Рядышком на бревне сидел согбенный старик. Долгая борода лежала на коленях, морщинистые руки стискивали посох. Он покосился на подошедшего, но виду не показал - милостиво кивнул на бревно, приглашая сесть.
- Чего ж не в городе живёшь, дедушко? - нарушил молчание Иван.
- А чего мне в городе-то делать? - вздохнул старик. - Мы с Подвинья, из-под самого Полоцка утекли. Жили себе в деревеньке нашей, за лесами и болотами. Не знали над собой ни князя, ни боярина, покуда не наведался в наши края боярин из Полоцка. Чудом прознал он про нашу деревеньку и захотел прирезать к своим угодьям. Поставили его тиуны знамёна, а к нам привезли попа - чтоб крестить в новую веру…
- Так вы что же, язычниками были? - глянул в лицо старичины Иван.
- Погаными нас тот поп называл, - нахмурился дед. - А мы веру отцову и дедову крепко блюли. Наши пращуры из-под Полоцка утекли, когда ещё при Изяславе, деде Всеслава Чародея, стали наших богов в Полоту кидать. Думали, в чащах спасём веру отцову, до нас добрались… Да-а… Зачали было боярские отроки по наущению попа наших богов в болото кидать, а мой сын, Крутом его звали, с другими вместе бросился их отстаивать. Крепко сшиблись они тогда с отроками. Моего сынка и иных других похватали. Поп и стал их стращать - дескать, в ад попадёте, коли с идолами знаться будете. А Крут-то мой и ответь - лучше с родными богами в огне гореть, чем с чужими в раю жить… Вот и повелел поп сынка моего живьём спалить. Отогнали нас в сторонку, богов наших утвердили, промеж них Крута, хворостом обложили и запалили с четырёх концов, - старичина всхлипнул и отёр слезу дрожащим пальцем. - Муку принял мой сынок, а от своих родных богов не отрёкся… И ещё трое наших парубков с ним вместе. Верю - ныне они в Перуновой дружине первые… А мы сюда подались. Сперва-то, правда, хотели к Литве уходить, да у них обычай иной. Помыкались мы, да тут и осели. Старуха моя в дороге померла, осталась одна доченька. Тут уже двадцать годов живём. У меня уж внук старший отрок - тоже Крутом звать.
- Как же ты один здесь живёшь? - Иван обернулся на низенькую, вросшую в землю избушку, крыша которой поросла мхом и травой.
- А живу - не жалуюсь, Стрибогу молюсь да Велесу. Только недолго мне жить осталось. Скоро в домовину ложиться.
- Там встретишься со своим сыном, - неловко попытался утешить Иван.
- Нет, - твёрдо покачал головой старичина. - Сынок мой принял смерть воина. Могила его в огне, и призвал его Перун на небеса. А мне судьба идти в подземный мир, к Велесу, богатства его стеречь. Там уж старуха моя. С нею и свидимся.
Дед замолчал, и Иван замолчал тоже, сидя рядом на бревне и глядя на вздувшуюся реку. Весна начиналась бурная, и, чем теплее становилось вокруг, тем слабее была боль в душе молодого князя. Молодость - она тем и хороша, что не умеет долго печалиться. Совсем прижился Иван в Берладе и уже хотел только одного - показать этим вольным людям свою удаль в бою.
Весна в Берладе - нерадостное время. Ни пешему, ни конному дороги нет. Не пашут, не сеют берладники - живут тем, что в лесу добудут, в реке выловят да на копье возьмут. А весной, когда дороги развезло, а на реках ломается лёд, торговые людишки по домам сидят - никакого прибытка. Да и в набег не уйдёшь - у большинства кони, как половецкие - всю зиму на одной траве живут. Отощали, ослабли, а какой ты в степи вояка без доброго коня? Вот и сидели люди по домам, ждали у моря погоды.
А как всё зазеленело, так и ожила сонная Добруджа. По улочкам скакали верховые, в каждом доме проверяли сбрую, осматривали доспехи и оружие - у кого какие были. На торгу у вечевой ступени, где обменивали рыбу на плетёные короба, а кожаные чоботы на меха, что ни день, слышался нетерпеливый говор. Когда проходил по торжищу кто-нибудь из воевод, ему вслед кричали, звали в походы.
Ещё не распустились до конца листья на ивах и тополях, Домажир как-то сказал Ивану:
- Будя баклуши-то бить. Подымай своих людей, Ростиславич, да снаряжайтесь в поход. Пройдёмся по Дунаю, посмотрим на торговые лодьи.
- Почто на Дунай? - удивился Иван. - Нешто иной земли мало? Валахи, болгары тож…
- Не тебе решать, - оборвал его кузнец. - Я вольный воевода, а ты покамест сопля и не тебе поперёк старшим молвить!
- Я князь, - вскипел было Иван.
- Нешто Берлад твоё княжество? - прищурился Домажир. - Мы на вече тебя не кликали, главой над собой не ставили. Хочешь, чтоб к слову твоему прислушивались - покажи сперва, каков ты есть. А то орать-то вы все, молодые, горазды, а как до дела - так в кусты!… Со мной пойдёшь - и весь сказ. А не любо - берладская земля никого насильно не держит.
Иван замолчал, проглатывая обиду. Вот она, доля изгоя! Живи, где приют дали и радуйся, что не гонят за порог, как старого беззубого пса. А впрямь, разве худо ему тут жилось? Хлебом-солью делились, место под крышей нашли, люди его тоже сыты и обогреты. Чего жаловаться? Только и остаётся, что хозяевам за добро отплатить верной службой. А там, глядишь, по-иному всё обернётся.
- Любо, воевода, - только и сказал. - Когда в поход?
- Охолонь, - Домажир ударил его по плечу. - Успеется!
Вышли через несколько дней, когда вся дружина Домажира была готова. За зиму у многих Ивановых дружинников нашлись тут приятели, так что княжеские вой сразу смешались с простыми берладниками - иных и по кольчуге не отличишь. Собрались как половцы - вели в поводу сменных коней, на которых навьючили дорожный припас, кошмы для сна и оружие. Обоза не было - съестное тоже везли с собой.
У берега Прута встретились на лодьях свои же, берладники. Спешили они - замечены были выше по течению торговые лодьи. Шли с Коломыя и, по всему видать, направлялись в Малый Галич, что стоял в устье Дуная. Шли не торопясь, бережась из-за большой воды, которая в том году спадала медленно. Ещё мутный после половодья Прут нёс выдранные с корнем деревья, брёвна, иногда тушки утонувших зверей.
Выслушав видоков, Домажир хлопнул себя ладонью по колену:
- Удача сама идёт в руки! Не иначе, как князь нам счастье приманил.
Иван невольно смутился - видоки посматривали на него, как на заморскую диковину. Один даже пихнул локтем дружинника, спрашивая, правда ли, это настоящий князь?
- Рано про удачу заговорили, - только и молвил Иван. - Не ощипав лебедя, уж кушаем.
- Твоя правда, Ростиславич, - посерьёзнел Домажир и махнул рукой: - Поворачивай! Ищи место!
Дале никуда не поехали - засели в лесочке, а видоков с лодьями пустили дозорными, как простых рыбарей. У них и сети с собой были. Дожидаясь, берладники покидали их в воду, расположились на бережку. Засада засадой, а добрый улов никогда не помешает. Заодно утку били, баловали себя свежатинкой.
К тому времени, как показались купцы, рыбаки уже вытаскивали сети, бросая в лодки улов. Рыбы было мало - ставили абы где, но не это волновало берладников. Иная добыча сама шла в руки.
Лодей было пять, и все русские. Осанистые, с широкими бортами, они не спеша волоклись вниз по течению. Ветер был слабый, люди сидели на вёслах.
- Эй! Куды размахались вёслами-то? - закричал, вставая на лодке, старшой дозора. - Сети нам порвёте, скаженные!
- А вы чо тут сети ставите? Аль не видите, кто идёт? - гаркнули с передней лодьи.
- Река не куплена, а земля тут вольная - где хошь, там сеть и ставь.
- Много рыбки-то наловили? - купцы свешивались с бортов, смотрели на рыбаков.
- Сколь ни есть, вся наша.
- А вы чьи?
- Сами по себе. Вольные!
- Находников не видели?
- Видели. Большая ватага вверх по реке надысь проскакала. Дюже спешили. У вас там всё тихо, аль опять валахи зашевелились?
Валахи часто спускались с Трансильванских гор и, перейдя Быстрицу, нападали на деревеньки и хутора поселенцев. За то и берладники частенько тревожили их сёла, угоняя скот.
- Тихо все.
- Ну, тогда доброй вам дороги.
- И вам Бог в помощь!
Обе стороны прощались без лишнего тепла, но и без вражды. Купец не боярин, ему чужое добро незавидно, да и труд уважать приучен - чай, сам торгует тем, что другие наработали.
Лодьи прошли мимо, а рыбаки, наскоро пометав в лодки сети пополам с уловом, причалили к берегу и поспешили запалить костерок. Кинули на дрова охапку камыша - повалил дым. По этому знаку дружина Домажира выбралась из леска и поскакала наперерез купецкому каравану.
Вместе с рыбаками, которые гребли изо всех сил, нагнали купцов ближе к вечеру и некоторое время шли берегом, не обнаруживая себя - ждали, пока непотревоженная дичь не пристанет к берегу. Не весь век будут плыть купцы - остановятся на ночлег. Тут и придёт пора…
Купцы выбрали место на излучине, опасаясь лихих людишек. С одной стороны берег пологий, песчаная отмель да тихая вода, а чуть в стороне островок. Возле островка лодьи и сгрудились - ни одна не подошла к берегу. Там, на островке, горели костры, булькало в котлах варево.
Вместе с рыбаками Домажир подкрался в сизых сумерках, присел за кустами. Иван самочинно пошёл с ним, смотрел во все глаза. От отмели до островка было немало - стрелой только перебросить. Он уже решил, что воевода решит подождать следующей ночи, но Домажир тихо шепнул:
- Будем насады строить!
Всего у рыбарей было три лодки, на каждую под покровом весенних прозрачных сумерек настлали крышу - навес из наскоро сколоченных щитов и охапок хвороста. Под этими насадами в каждой лодке укрылось по пять-шесть воев. Ещё десятка полтора, разоболокшись до исподнего, должны были плыть рядом, толкая лодки. Остальные ждали на отмели - сперва те, кто в лодьях, поднимут шум, отвлекая купцов, а уж потом навалятся всей силой.
Когда начались приготовления, Иван, не спросясь, забрался в одну из лодок:
- Сам поведу.
- А я тебе велел? - насупил брови Домажир. - В походе закон - воеводу слушать, как отца родного!
- Я не дитя. В тайный поход ходил, - возразил Иван.
- Ну, смотри… Тимоха! На второй насаде за старшего! И смотри в оба. Ростиславичу впервой - ещё забоится…
- Не забоюсь! - запальчиво бросил Иван.
Этот запал сохранялся в нём, пока бесшумно, боясь даже вздохнуть, плыли по тёмному Пруту. Засадные мало что видели через насаду - надежда была, что плывущие рядом товарищи не промахнутся мимо цели и что на лодьях в этот час стоят не слишком бдительные сторожа. Рядом дышали воины - пятеро были свои, а остальные берладники, к набегам привычные. Прочих княжеских людей в лодьи не посадили, оставив на берегу. Иван скорчился на носу, за щитом и ждал.
Пока плыли со стороны лодей, всё было тихо, но когда вывернули, причаливая к островку, услышали крик дозорного.
- Ну, теперь пойдёт потеха! - прошептал один из берладников. - Теперя не сробей, княже!
На островке поднялась суматоха. Закричали и забегали люди. В щит с гулким стуком ударила стрела. Вторая застряла в хворосте на борту. Лодка заскребла песок днищем, и в тот же миг Иван вскочил, плечами сбрасывая насаду из хвороста.
Трудно было лишь шагнуть из лодки - потом завертелся ночной бой. Купцы оказались людьми бывалыми - отбросив луки, схватились кто за топор, кто за меч. Рядом вырос Тимоха: с маху разрубал щиты и выбивал мечи из рук. Вместе пробивались через остров к лодьям, мешая купцам перебраться на борт и уйти вместе с товаром.
Купцов было всё-таки больше - они допустили, чтобы находники вступили на остров, но не пустили их дальше берега, накинувшись всей толпой. Сперва Ивану было дико - русичи рубятся с русичами и не за жизнь, не за княжью честь, а за добро. Потому и старался лишь обезоруживать противника, но когда рядом упал один из дружинников, хватаясь руками за торчащее из живота копье, разозлился и следующего купца рубанул от души. Меч вошёл в плечо, проминая кольчугу, и купец осел.
И всё-таки приходилось пятиться, отступая к насадам. Не один - пятеро берладников валялось на мокром песке. Иван уже кинул на Тимоху взгляд - не пора ли кричать отход и отступать, - но тут откуда-то спереди, с той стороны острова послышались новые крики, и вот уже выросла на фоне костров фигура всадника…
Две лодьи успели-таки сняться с острова и уйти вниз по реке. За ними не погнались - берладникам достались три корабля с добром. Покончив с купцами - кого не убили, того живым пустили на все четыре стороны, - тут же на острове перевязывали раненых, стаскивали в одно место убитых. Уцелевшие садились возле брошенных купцами костров. Там варилась похлёбка, и проведшие весь день в сёдлах берладники жадно нюхали сытный дух. Наскоро перекусив, тут же ложились спать.
Только утром приступили к осмотру добра. Нашли бочонки с мёдом, большие круги воска, меха, лен и кожи. Жита везли мало, но и того хватило. В мошнах убитых купцов сыскались гривны, ногаты и куны. У одного нашлись даже византийские драхмы. Везли купцы оружие и рабов. Этих нашли на самой большой лодье, в трюме возле кормы. По шуму угадав, что хозяйничают на лодье не купцы, решились подать голос. Всего оказалось десятка два мужиков, молодых парней и несколько девок. Их вытащили, с парней посбивали колодки и отвели к кострам.
У Ивана разбегались глаза, когда он видел бочонки с житом и мёдом, груды мехов и тюки льна. Он пересыпал на ладони драхмы, запускал руку в кованое узорочье. Домажир не велел ничего брать, хотя позволял князю смотреть и самому проверять добытое.
Не удержавшись, тут же выбили у пары бочонков дно, пробуя мёд. Первым нацедил ковш воевода Домажир.
- Братья! - крикнул он на весь остров, вставая над костром. - Ныне пью я за первую нашу добычу в году и за удачу, которая привела её к нам! Пью я и за молодого Ивана Ростиславича! Хоть и княжьего он рода, а бился рядом с нами и за чужие спины не прятался - первым шагнул на остров под стрелы! За Ивана!
- За Ивана и победу! - подхватили голоса.
Князя толкнули, заставляя встать. Плеснув немного в костёр, Домажир осушил братину [9], тут же наполнил её снова и протянул ему:
- Пей, Ростиславич!
Братина была велика. Иван принял её двумя руками, поклонился на четыре стороны и, задержав дыхание, сделал глоток. Горло слегка сдавило, но не первую чашу выпивал молодой князь, не первый это был у него пир. Допил он всю братину, перевернув её, чтоб все видели - пуста.
- Ай да князь! - послышались весёлые голоса. - Наш, берладский!
Пир рос, разгуливался. Притащили пойманную давеча рыбу, нашли в закромах купцов мясо, жарили всё на кострах и тащили новые бочонки с мёдом. С Иваном все непременно хотели выпить, так что вскоре он оставил костёр Домажира. Отовсюду тянулись руки, хлопали по плечу, предлагали сесть у огня. Те, с кем он лез под стрелы на берег, хвастали, как было дело, и Иван тоже пускался в разговоры. Трое дружинников остались лежать на мокром песке, ещё двое были ранены, но взамен убитых, казалось, вся ватага была готова назвать его своим князем.
Ноги сами вынесли к костру, где сидели освобождённые невольники. Они пили, празднуя освобождение, но веселье их было нерадостным - тот, кто пережил неволю, не вдруг от неё избавляется. Назначавшиеся на продажу девки уже ластились к берладникам.
Рослый мужик с задиристым взором бросился в глаза. Иван присел напротив:
- Откудова будешь?
- Купцом я был, - ответил мужик. - Звать Бессоном. Как родитель мой помер, так стал с товаром ходить. Товар красный - всё узорочье, золото-серебро. Да это, вишь, товар не ежеденный - сегодня весь раскупили, а назавтра никто не подошёл примерить. Наладился я в чужие земли сходить взял у боярина Кочерги гривны - думал, с прибытком ворочусь да и отдам, ан еле свои расходы покрыл. Сызнова пришлось к боярину идти кланяться, сызнова он меня гривнами ссудил… А к первым тоже резы прирасти успели… Не расплатился с долгами, а в третий раз взял. Ну, уж на третий-то мне вовсе не свезло - налетели тати, весь товар и отняли, меня едва живого пустили.
- Наши, что ль? - толкнули бывшего купца в локоть берладники.
- А бес его ведает. Не балакали мы с ними, знакомств не заводили… Пуст я пришёл к Кочерге на двор, повинился, а он за то осерчал да и велел дом мой за долги забрать под себя. Всю рухлядь, какая была, вывез, сеструху убогонькую - горбата она у меня - со двора велел палкой гнать… Каб был я один, стерпел, а тут не выдержал, да и замахнулся на его отрока. Хорошо побил, да и меня самого здорово отходили. А когда очнулся у Кочерги в порубе, он мне и сказал - мол, твой дом как раз весь долг покрыл, но за увечье отрокам ты мне ещё должен. Вот и запродал меня на чужую сторону. Кабы не вы, свезли бы меня в Византию аль ещё куда подалее…
- Он, Кочерга, не впервой лодьи с товаром вниз по Пруту отправляет, - добавил молодой парень рядом с Бессоном. - С того и богатеет. Его дом в Коломне самый первый опосля посадничья.
- А ты откудова знаешь? - незаметно вокруг костра стали собираться берладники.
- А я у него до весны в отроках проходил. Бессон и мне, как зорили его избу, синяков наставил, - вздохнул парень и покосился на бывшего купца, который сидел рядом с видом, словно и не о нём речь.
- Эва! А чего ж в обельные-то холопы попал?
- Да за коня… Прикупил наш боярин дорогого жеребца. Шибко красивый был конь - и князю не стыдно на нём сидеть. Да дикой больно, ну чисто поганый половец… Двоих мало не насмерть залягал. А Кочерге страсть, как охота на нём прокатиться, всему городу на загляденье. Вот он и скажи - мол, даю гривну серебром тому, кто его под седло укротит. Я сдуру и вызвался. А жеребец возьми да скакни, и упал. И ногу сломал. А какой конь без ноги? - вокруг сочувственно закивали знатоки лошадей. - Боярин на меня и взъелся. Твоя, кричит, пёс, жизнь его не стоит! Ну и запродал меня, чтоб другим неповадно было добро боярское портить. Вместях с Бессоном в порубе сидели. Вместях он нас на лодью и снарядил.
Бывший купец без злобы посмотрел на бывшего боярского отрока. Боярскую челядь не иначе, как псами, величали и ненавидели за то, что те по первому боярскому слову кидались на людей, не разбирая правого и виноватого. Но эти двое сидели плечом к плечу, как родные братья.
- Куда ж вы теперь? - нарушил недолгое молчание Иван.
- А куда? Только разве на дорогу с кистенём, - вздохнул отрок.
- Не мешало бы с Кочергой посчитаться, - мечтательно добавил Бессон.
- А ко мне в дружину пойдёте? - спросил Иван. На него вытаращили удивлённые глаза. Кто-то из берладников толканул Бессона в плечо:
- Что зенки выпучил? Князь это. Наш, берладский.
Летом как вымирают берладские сёла и городки. По домам сидит разве что стар и млад, а мужи на возрасте кто в сёдлах по степи кочуют, а кто затаился в насадах, ждут купеческие лодьи. Дунай, Серет и Прут постоянно несут на своих волнах корабли - и угры, и ляхи, и свои, русские купцы из Галицкого княжества спешат к Русскому морю, в Византию да Грузию, а то и далее. Оттуда везут дорогие товары - заморские ткани, редкий мрамор на церковные нужды, золото и серебро, благовония, книги. Великие порты - Олешье на Днепре, Белгород на Днестре. Север здесь встречается с югом, лес торгует со степью. А по пути к тем городам берут свою дань и берладники. Добытое либо делят промеж собой, либо свозят в Добруджу, на общий торг. Могут и отправить в Малый Галич на Дунае - оттуда награбленное уйдёт к валахам.
Приволье на Нижнем Дунае, в междуречье Прута и Серета. Земля тут родит обильно, только успевай собирать урожаи. Издавна зарились на эти земли и валахи, и болгары, и византийцы, и русские. Но пришедшие первыми берладники крепко держались за свою землю и отстаивали ото всех находников.
…Подымая пыль, пронеслись по дорогам Берлада всадники. Осаживая у околиц хуторов усталых коней, хриплыми голосами кричали, что идёт беда. Домчалась злая весть и до Добруджи.
Иван только два дня, как вылез из седла - поднимались вверх по Серету, смотрели, не озорует ли кто чужой. Пугнули какую-то ватагу, промышляли в боярских лесах зверя. Князь загорел до черноты на горячем солнце, лицо обветрилось, волосы выгорели и стали казаться рыжими. Он крутился на просторном дворе Домажира, заигрывая со снохой Домажира, Оляндрой, когда мимо проскакал чужой всадник:
- Половцы! Половцы пришли!
- Почто шумство? - Домажир высунулся из домашней кузенки.
- Гонец баял - половцы, - ответил Иван.
- Дождались, - сплюнул Домажир, скинув передник, набросил на плечи однорядку и широким шагом вышел со двора.
Иван поспешил следом. Домажир ступил на широкую площадь, где обычно бывал торг. Сюда теперь стекался народ. Слышались крики, все спешили расспросить гонца, но тот, осадив у коновязи загнанного коня, на неверных ногах прошёл в большую приземистую хату, где собирались воеводы.
- Ты, Ростиславич, покудова побудь тута, - твёрдо остановил Ивана Домажир на пороге.
- Почто? Я в боях бывал. Я свой!
- Воеводский круг тебя не признал…
- И не признает, коли всю жизнь за чужими спинами проторчу, - отрезал Иван и следом за Домажиром переступил порог.
В воеводской избе, как в думной палате у князя, - лавки вдоль стен и один столец на переднем месте. Каждый год садится сюда выборный воевода, чьё слово в любом споре последнее. Покажешь себя мудрым и сильным - на второй год тоже сюда сядешь. А не справишься - уступи другому. Иван присел на лавку подле Домажира, но взгляд раз за разом возвращался к стольцу - привык сызмальства сидеть на переднем месте. А тут один из последних.
На столец, тяжело отдуваясь, взошёл Держикрай Владиславич - нынешний старшой воевода. Положил на колени шестопёр - знак власти. И сразу углядел среди воевод нового человека:
- А это ещё кто?
- Иван Ростиславич, - ответил Домажир. - Я кругу сказывал.
- Я князь, - сказал Иван.
- Князь, - скривился Держикрай Владисла вич. - Нету на Берлади князей. Мы люди вольные, сами по себе.
- И я сам по себе, - не опустил взгляда Иван. - Берлад и моя земля. И мой меч тоже защитит её от поганых.
Воевода Держикрай прищурился, помолчал.
- Ну-ну, - наконец молвил он. - Поглядим, сгодишься ли.
Гонец сидел подле, опершись локтями о колени. Он поднял на старшого воеводу усталые глаза.
- Сказывай, - велел Держикрай.
- Половцы пришли, - выдохнул гонец, вставая. - Через Буг перебрались, к Днестру подходят. Перейдут Днестр - сюда кинутся…
- Уж перешли, видать, - проворчал кто-то из воевод.
- По Днестру наши заставы, - возразили ему. - Удержат.
- С заставы я, - гонец встрепенулся. - Когда уходил, воевода наказывал непременно сюда добраться. А наши там остались.
- В Галич весть послали? - Держикрай задумался.
- С нашей заставы - нет. С других, может…
- Ну, да и нам недосуг с верхними городами пересылаться, - заключил старшой воевода. - И много поганых идёт?
- Полчища. А какая орда двинулась - того я не ведаю. Не углядел я ихних бунчуков.
- Ниче, - бросил Домажир. - Встренемся - поглядим, чего за птиц к нам занесло.
Иван следил за беседой. О половцах в далёком Звенигороде он только слышал - далече был город от степи. Да и после победоносных выходов Мономашичей поутихли неверные. Всё больше ханов принимало православие. Отдав в залог мира дочерей, внучек и племянниц за русских князей, не ходили больше войной на земли родичей, а если и поднимались в поход, то по призыву зятьев. Но были среди них и «дикие» половцы, которым все прошлые войны, победы и поражения были не указом. Небольшие орды, ведомые младшими ханами, голодными волками кружили по берегам Днепра, Днестра, Дона и Буга, искали себе доживы. Обильный Берлад и стоявшие за его спиной болгарские города сулили богатую добычу. Вот и налаживались они почти ежегодно на Берладскую волость.
- Чего зря разговаривать! - пристукнул шестопёром Держикрай Владиславич. - По коням и ударим по поганым!
- Подымай Берлад! Ударим на половцев! - загалдели воеводы, толпой вываливаясь из избы.
Несколько дней прошло - и навстречу половецкой орде выступили соединённые рати. Берладники жили в сёдлах, почти как половцы, кочевали по своей земле, ища прибытка и удачи. Всего и делов-то - собрать ватаги в единый полк.
Шли по половецки ходко - у каждого сменная лошадь, на которую навьючен припас. Когда перешли Прут, навстречу стали попадаться беглые - прослышав о выходе половцев, мужики-хуторяне отправляли семьи в леса, а сами спешили в Берлад.
Половцы катились за ними по пятам. Хорошо задержали их днестровские станичники - на второй день только и показались впереди облака пыли, поднятой чужими конями. Застлало серое марево небеса.
- Вот силища-то, - шёпотом переговаривались Ивановы дружинники, вытягивая шеи, чтоб лучше было видно.
- Силища-то силища, а и не таких бивали, - усмехались им в ответ бывалые берладники.
Готовиться путём времени не было - мужики-хуторяне и те, у кого кони были поплоше, спешивались и вставали плотными рядами, выставив копья. Подле них держались лучники - половина берладников охотники, стреляют далеко и метко. Иван уже ведал, как бьют местные луки, и тихо завидовал: иным молодцам место в княжеской дружине. Сам он держался Домажира. Их дружины давно перемешались и стояли вместе на правом крыле.
- Ты сперва не гоношись, - наставлял коваль молодого князя. - Как увязнут поганые в пешем полку, так и наш черёд.
Головной полк взял сам Держикрай Владиславич - его стяг видел Иван чуть дальше слева. С Домажиром был ещё один воевода - беглый из Теребовля со смешным прозваньем Гребешок.
- Ты, княжич, небось впервой на половцев идёшь? - недовольно поварчивал он на Ивана. - Так не боись. Боле однова раза не убьют. Хуже, когда в полон сволокут. Бежать из полона - дело гиблое.
- Не пугай! Пуганые, - оборвал Домажир, не глядя на Гребешка.
Иван ответить не успел - половецкая лава накатила волной, осыпая пешцев стрелами. В ответ начали стрелять лучники. Кого-то с той и другой стороны стрелы вынесли из седел, заметались перепуганные кони. Но половцы не стали лезть на пеший полк - кое-чему научились они в Задонских степях, сходясь в битвах с русскими, попятились, уходя.
- Чего стоим? - взвился Иван. - Утекут ведь поганые!
Обидно было: не будет боя, сейчас уйдут половцы и ищи ветра в поле. И, не думая о том, что будет далее и лишь желая боя, пришпорил коня, вырываясь вперёд и увлекая за собой дружину.
- Куда? - догнал крик Домажира, но было поздно. Лавина берладников стронулась с места, помчалась за отступающими половцами.
Те хорошо знали, что делать - проскакав всего ничего, стремительно развернулись и бросились на настигавших берладников. Но Иван, увидев мчащихся на него поганых, не дрогнул, а только выше поднял меч для первого удара.
Сеча была лютой. Куда там ночному бою под стенали Галича. Бились насмерть, отступать и спасаться бегством было некуда. Стиснув зубы, вертясь в седле, как на угольях, рубился Иван. Дважды падал ему на плечи волосяной аркан, но в толчее сечи не больно-то размахнёшься, и петли летали кое-как. Сорвать их движением плеч, перерубить верёвку - и дело с концом.
Крепко встало правое крыло. Не видя Домажира, зная лишь, что кругом свои, берладники сражались, падали на вытоптанную до пыли траву, но сдерживали половцев. И это дало время остальному войску обойти поганых и ударить с боков. Стиснули конями и стенами щитов, сдавили с трёх сторон, и остался им только один путь - назад.
Отступавших гнать было легко. Половцы больше не оборачивались для новой атаки - отчаянные одиночки осмеливались вставать на пути берладников, но гибли. Прочих на скаку били стрелами, не хуже самих поганых арканами сбивали с седел, метали и сулицы. Гнали, пока могли скакать кони, да и потом ещё не вдруг остановились, а лишь когда поняли, что умчались слишком далеко.
Безымянное поле - ибо не было рядом ни деревушки, ни речушки, чтобы дать ему прозванье, - было покрыто мёртвыми телами. Бродили потерявшие всадников кони. Стонали раненые. Те, кто не мог скакать в погоню, собирали раненых и убитых, обдирали трупы.
Победители ворочались не спеша. Гнали захваченный скот и кибитки с добром. Нашлись пленники - сидели на кибитках, они помогали гнать скотину и ворошить добычу.
Уцелевшие собирались по привычке - сотнями. В них многие были друг другу родичами или побратимами, и ежели один пропадал, другой спешил отыскать его живого или мёртвого.
Среди Ивановых дружинников сабли и стрелы поганых убили едва ли не треть, да ещё нескольких раненых отправили в обоз. Мирон был ранен, а Степан Хотяныч цел и невредим. Он-то и привёл к Ивану остатки сотни Домажира.
- Воеводы Домажира нету, - вздохнул Бессон, бывший коломыйский купец.
- Искать. Всем! - приказал Иван.
И часа не прошло, как над полем брани раздался крик Тимохи-поповича.
Они лежали вместе - коваль Домажир и старый половчин в дорогом халате и украшенной бляхами броне. Копье половчина вошло в широкую грудь воеводы, но тот успел опустить меч, отсекая поганую голову. Жёсткая рука так крепко сжимала рукоять, что пальцы не смогли разжать. Так с мечом и хоронили.
Ворочались усталые, но довольные. Освобождённые пленники радовались свободе, победители - победе, раненые - что остались живы. Была и горечь - о погибших друзьях, родичах и побратимах.
Были тяжкие думы и у самого Ивана Ростиславича. Всё думал он, как переступит порог большого дома Домажира, как скажет его вдовой невестке и дочери, что нет у них больше родимого. Думал, где будет жить, если не хватит сил оставаться в этом доме.
Весь Добрудж встречал берладников. Высыпали из домов жены, матери и сёстры. Где-то слышались радостные крики, где-то голосили вдовы и осиротевшие родители. Раненых с причитаниями развозили по избам. А здоровые толпой, толкаясь и мешая друг другу, собирались к вечевой ступени.
На помост взошёл Держикрай Владиславич с другими воеводами. Взмахнул шестопёром, гаркнул, требуя тишины, и площадь стала стихать. Люди шикали друг на друга, толкали локтями, кивая на старшего воеводу.
- Вольный люд берладский! - заорал, надсаживаясь Держикрай. - Одолели мы поганую силу. Нехай не ходят на наши нивы, не зорят наши сёла и хутора. Дорого досталась нам победа. А дорога она нам вдвойне, что принёс её Иван Ростиславич…
Иван аж вздрогнул. Люди, что были вокруг, стали озираться на него, показывать пальцами.
- Где ты, Иван Ростиславич? - крикнул Держикрай. - Выдь, покажись людству!
Иван протолкался к вечевой ступени, поднялся на самый верх.
- Дивитесь, люди! - воевода вскинул шестопёр. - Теперя зарекутся поганые ходить на наши земли! У нас свой князь есть, берладский! Он нас ото всякого лиха оборонит! И пущай недавно у нас Иван Ростиславич, а уж показал он себя добрым воином и лихим рубакой… Но не я один всё решаю, а всё людство берладское. И како вы ныне скажете, тако и будет. Люди! Как вы скажете? Любо ли вам, чтоб был У нас свой князь? Чтоб водил наши полки, судил и княжил по всей нашей Правде?
- Любо! - крикнул кто-то. Иван бросил взгляд в ту сторону - кричал Степан Хотянич.
- Любо! Любо! - подхватили остатки дружины, Размахивая обнажёнными мечами.
- Любо! - всё больше голосов звучало на вечевой ступени. И среди них слышался пронзительный, сходящий на визг, голос Тимохи-поповича.
Не задерживаются в ножнах мечи, не скучают в конюшнях добрые кони. Полжизни проводят в седле берладники. А осенью и вовсе днюют и ночуют в степи. Вниз по Пруту, Серету и Днестру идут купеческие лодьи. По дорогам спешат обозы с товаром - начинается пора торгов. Для тех, кто живёт разбоем, самая пора - что ни день, привозят в Добруджу возы с житом, гонят отбитый у валахов скот и табуны половецких коней. Сами мало-помалу торгуют.
Изредка тревожили заставы малые половецкие выходы - остатки разгромленных летом орд нет-нет да и показывались на берегах Днестра. Набегали и валахи, и болгары. С этими расправлялись по-соседски быстро и споро - намнут бока, кого насмерть пришибут, да и разойдутся восвояси. Как-то возле самого Малого Галича видели вроде бы греков. Собрали ополчение, кинулись - а тех и след простыл.
Весь конец лета и добрую половину осени не вылезал Иван из седла. Недобитые половцы не давали покоя. А там пришлось защищаться от воеводы с Текуча, когда там надоели шастающие вокруг ватаги берладников. В Текучем жили вперемешку угры, валахи, болгары и свои, русичи, а вот сошлись в бою ещё более жестоком от того, что бились-то ни за что. От Текучего, меняя коней, пришлось и скакать вдогон за неуловимыми греками. Да ушли те к Доростолу.
В прежние времена берладники дошли бы до границ и повернули вспять, но не теперь. Под началом Ивана была не одна сотня - три с малым сотни мечников, лучников и копейщиков. Переорали они на вече своего князя - мол, с тобой нам удача, пошли пограбим греческие приграничные крепостцы. И не сумел убедить их Иван не лезть на рожон. Тот же Тимоха-попович молвил, возложив длань на Иванов локоть:
- Мы, княже, своим законом живём. Ты над нами поставлен, вроде как голова, а только голове без тела деться некуды! Это как Богу без людей - и Господь мир сей сотворил, чтоб было, кому явить своё величие и силу!
И Иван пошёл на маленькие греческие поселения. Возвращались с добрым прибытком - гнали скотину, в телегах везли кувшины вина, ткани, узорочье, всякую рухлядь. Холопов не брали, и то хорошо. Озирая обоз и своих ватажников, Иван вспоминал, как берладники врывались в дома, наотмашь рубили встающих на пороге хозяев и тут же, перешагнув через ещё не остывшие тела, принимались рыться в сундуках. Кричали бабы, плакали дети, визжали насилуемые девки.
Три деревеньки они прошли, забирая всё, что могли унести, и оставляя за собой пожарища и разор. Ушли не потому, что досыта ополонились - просто дозорный заметил, что будто бы вдали показались разъезды греческих войск. И пусть до Доростола было ещё неблизко, ватага повернула назад, в Берлад.
Иван ехал впереди, понурясь. Только-только оправившийся от раны Мирон и Степан Хотянич отстали, и к князю подъехал Рядило - бывший отрок боярина Кочерги. Парень лучился счастьем.
- Во, видал, княже? - выхватил он из-за пазухи платок тонкой ткани и несколько ниток ярких бус. - Все девки в Добрудже ныне мои. Как мнишь, коль Домажировне подарю, поцелует аль нет?
- Почём я ведаю? - нахмурился Иван. Вспомнилась молодая гречанка, с которой сдирали этот плат и эти бусы. Она бросилась прямо под копыта Иванова коня, да споткнулась, и Рядило настиг её, повалил на землю и ударил, чтоб не шибко кричала. Потом её вязали и куда-то волокли…
- Аль себе Домажировну сберегаешь? - угадал Рядило. - Я поперёк князя не полезу!
Однако глаза его были весело-вороватые, и Иван помотал головой:
- Нет. Не сберегаю.
Спешили уйти от погони, понимая, что три сотни не выстоят против византийских легионов. Потому спали вполглаза, коней меняли на ходу, захваченную скотину замучили до полусмерти. Иван тихо злился, коря себя за этот поход. И не потому, что мог остановить, но не захотел, а потому, что не мог, хоть и хотел. Не он повёл берладников грабить греков - берладники потащили его за собой. Но не понимают они, что за это Византийская империя нанесёт ответный удар? И будет он пострашнее, чем половецкие набеги.
Только перейдя Серет, немного успокоились - погоня, если была, отстала, а тут своя земля. Коли надо, соберётся ополчение и отгонит греков восвояси. Ватажники приосанились, ехали гордые, хвастаясь на привалах друг перед другом победами и захваченным добром. Иван же мрачнел не по дням, а по часам.
Наконец добрались до Добруджи. Загодя был вперёд отправлен гонец, и те, кто был в городе, встречали ватажников, как победителей. Весело кричали ребятишки, девки и бабы спешили высмотреть среди воинов своих родных и близких, старики уважительно и завистливо качали головами.
Все съезжались на двор Ивана - он так и остался жить в бывшем курене коваля Домажира. Выставляли столы, разводили костры, над которыми жарили туши свиней и баранов, разрубленных коров и быков. У кувшинов отбивали горлышки и тут же пили сладкое греческое вино.
Гуляла на радостях вся Добруджа - проходивших мимо останавливали, угощали вином и мясом, обильно сдобренным захваченными пряностями. Хвастались богатой добычей, водили подивиться на сваленные грудами мешки с житом. Лето кончилось, шла по земле обильная урожаями осень - и захваченная добыча обещала сытную зиму.
Иван сидел на переднем месте. Подле него сгрудились ближники - Мирон со Степаном Хотяничем, Тимоха-попович и самочинно примкнувший к ним Рядило-отрок. Перебивая друг друга, вспоминали набег.
- …А он како выхватит рогатину и как попрёт на меня! Ну, думаю, держись! Мы не лыком шиты…
- …Насели враз трое… Еле отбился. Один - а всех положил!
- …Ну и саданул я ему от души - знай, мол, наших! А он здоровый оказался, хоть и щуплый, - упал и поднялся! Вот диво!…
- …Орёт чего-то не по-нашему… Проклинает, верно… Ну, я и отмахнулся мечом - неча, мол, каркать.
- …Он уж наконь прыгнул - уйти хотел. А я его стрелкой промеж лопаток достал - ишшо к своим жаловаться прибежит… Трус, а туда же!
Иван слушал нарочито громкие речи, поворачивая голову то к одному, то к другому. Несколько деревень прошли они - в каждой было почти одно и то же. Только в одной стоял постоем небольшой отряд греческих солдат. Здесь был бой, но берладники положили всех до единого, хотя и сами недосчитались кое-кого. Потом был грабёж, когда в одну кучу волокли всё подряд - и скотину, и рухлядь. Людей чаще всего рубили на месте, полон не брали. Это хорошо и плохо. Плохо потому, что недорубленный лес скоро вырастает, а хорошо потому, что лишняя кровь обозлит Византию. И та пойдёт походом на Русь. Одному Берладу супротив всей империи не выстоять. А замужем за Исааком Комнином родная тётка, Ирина Володаревна. Владимирко Галицкий ей родной братец. Вот прознает он, кто разорил приграничные поселения, да совокупится с греками - и несдобровать Ивану Ростиславичу.
Гоня от себя чёрные думы, Иван поднимал чару за чарой, но лишь мрачнее становился. Стало невмочь ему видеть весёлые лица, искажённые хмельным восторгом. Посреди пира встал он, упёрся кулаками в столешницу - залитый сумерками двор, столы, огни смоляных факелов качнулись перед глазами.
- Княже! Княже, куда ты? - послышались далёкие невнятные голоса. Но, оттолкнув протянутые руки, Иван, пошатываясь, выбрался из-за стола и побрёл в темноту.
Прячась от людей, вышел на задний двор. Слепо наткнулся на плетень, да так и замер, опершись о него и глядя в небо. Крупные частые звёзды сверкали в разрывах облаков. Задувал ветер. Запрокинув голову, Иван долго смотрел вверх. В детстве мамка сказывала ему, что каждая звёздочка - это окошечко, через которое ангел глядит за доверенным ему человеком. Рождается человек - загорается звёздочка. А как покатилась звезда с неба - знать, кто-то помер.
Мало было звёзд сейчас видно среди облаков. Летом, отдыхая в походе и лежа без сна на кошме, Иван диву давался - сколько же их в вышине! И за пять жизней не счесть. Сейчас же впервые задумался, какая звезда чья. По всему выходило, что у князей и митрополитов звёзды побольше, у бояр, тиунов и богатых купцов - помене, а у простого люда вовсе крошечные. Пошарив глазами по небу, нашёл несколько крупных звёзд. Интересно, какая из них его?
- Господи, - прошептал Иван, вскинув руки к небу, - ежели это правда и слышишь Ты мои слова - вразуми! Подскажи, что делать? Я князь, но нет у меня княжьей силы! Вразуми, Господи! Чего делать-то?
Звёзды расплывались перед глазами, мигали равнодушно и таинственно. Потом одна вспыхнула ярко и, сорвавшись с места, канула куда-то за облака. Кто-то умер.
Вознёс греческий выход Ивана - не только свои берладники, но и горожане, и даже кое-кто из воевод стали кликать его князем. Всем миром выстроили ему новый терем у самой вечевой площади, но на том дело я кончилось. Ни даней не везли в княжеский терем, ни с поклонами не шли. Воеводы, как и прежде, заседали в большой избе, и Иван ездил к ним на совет. Там шестопёр старшого держал по-прежнему Держикрай Владиславич, всегда разговаривавший с Иваном с высоты прожитых лет.
Как-то в первые дни после новоселья спросил Иван у Держикрая про кормление княжеское. Чтоб поговорить с воеводой, пришлось князю самому ехать в терем. Держикрай хоть и принял его с честью, в передней горнице, держался на беседе уверенно, как хозяин с гостем. Выслушав Ивана, поиграл перстами, сложенными на животе.
- Мы не князевы холопы, а вольные люди, - молвил он наконец. - Берлад тебя принял - вот и благодари. А в ноги тебе кланяться, хоть ты и княжьего рода, никто не станет. Мы все живём тем, что сами добудем. И ты, коли хошь сытно есть - так садись на коня и поезжай на охоту. Я вот третьего дня вместе с воеводой Косторубом и воеводой Петрилой иду к Олешью - пощипем перья ромейским купчишкам. Спустимся в насадах вниз по Серету, там по Дунаю и выйдем в открытое море. Десяток лодей добыли мы этим летом. Три благодаря тебе захвачены. Так что на любой найдётся тебе и твоим людям место. Жаждешь добычи - поезжай с нами. А не любо - отправляйся сызнова к грекам пешим путём. А то галичан пощипи - воевода Нечай до самого Василёва ходил. Боярскую вотчину зорил с молодцами. Жита вывез - не токмо самому хватит, но и вдовам и сиротам Роздал.
Иван молча кивал, слушая и дивясь. Василёв - русский город, а Держикрай так спокойно говорит о том, что угодья вокруг него пограблены! И не утешишь совести, что в ватагу Нечая подобрались те, кто сам был из тех краёв, кто шёл к Василёву, чтобы посчитаться с обидчиками.
Простившись наконец с Держикраем, торкнулся было Иван к одному-другому воеводе, и везде слышал один ответ: охота сытно есть, сам себе добудь пропитание. Иные воеводы, не чинясь, говорили так:
- Тебя Берлад принимал, чтоб ты его от ворога защищал. За то тебе кров. А кормить тебя мы не нанимались.
В терему таяли захваченные в греческих крепостях запасы жита. Перерезали почти весь скот - ещё седьмица-другая и опустеют хлева окончательно.
В раздумьях воротился Иван на свой двор. У ворот случился Тимоха-попович. Бросив ему поводья, князь распорядился:
- Зови сей же час мою дружину. Говорить буду.
Терзали его сомнения. Долго молчал он, остановившись на крыльце, словно не замечая собравшихся, после того, как пришли они и заполнили собою двор.
- Други, - наконец сказал Иван, - ходили вы подо мной на половцев и греков, грабили купцов и воевали валахов. Ныне всему этому поворот. Невмоготу мне стало такое житьё. Я князь, а удела своего не имею - живу тем, что сам урву, аки дикий зверь. Мою вотчину занял Владимирко Володаревич Галицкий. Я её кинул, а ныне порешил идти ворочать отцом завещанное наследство. Вам за службу ратную спасибо. Кто похочет, тех с собой зову. А кому любо в Берладе - что ж, никого не держу, ни на кого зла не таю. А коли сам кого обидел - не обессудьте!
И, не дожидаясь первых слов онемевших от удивления ватажников, стянул с головы шапку и поклонился.
Несколько дней гудел удивлённый Берлад, по Добруджу ходили слухи один чуднее другого. Только-только принятой князь покидал город!
На княжье подворье зачастили прочие воеводы - всем хотелось знать, почто их бросает князь. Иван выслушивал речи, но всем отвечал одно - идёт он искать себе волости, чтоб князем быть не по слову, а на деле. И не желает более сам себе пропитание доставать, а хочет жить, как раньше. Наконец от него отступились - привык Берлад быть вольным и никого выбора не лишать. Покачали головами, посудачили и решили - значит, так тому и быть. Так на роду написано и с судьбой спорить нечего.
Из ватажников только треть решила остаться в Берладе - эти сразу поспешили присоединиться к ватагам, уходившим вниз по реке наперерез купцам. Свои купцы плыли торговать, а остальные жаждали пограбить греков и ромеев. Надеялись встретить немцев, мечтали наскочить на ляхов. Ещё одна ватага сбивалась повторить осенний выход Ивана Ростиславича по византийскому приграничью.
Из троих ближников только Рядило остался в Берладе - он-то и повёл ватагу к грекам. Бессону, как бывшему купцу, хотелось посмотреть мир.
Еле дождавшись, пока слегка подморозит и встанут дороги, Иван собрал оставшихся при нём берладников и повернул к северу. Перейдя Прут и Днестр, миновав Колодяжен, вступил он в Киевскую Русь.
По берегам Роси - первой речки, встретившейся на пути, много было небольших городков. Сидели здесь торки вперемешку с русскими людьми, стерегли Киев от половцев. Когда проезжали берладники по улицам, удивлённо спрашивали:
- Вы откудова будете, молодцы?
- С Серета да Прута. С города Добруджи, - отвечали те свысока.
- Это где ж такое? - чесали в затылке люди.
- В Берлади.
- А… Так вы берладники! Ну и каково там, в Берлади? Говорят, вольное житьё?
- Не жалимся.
- А чего к нам подались?
- А мы за князем, - всадники кивали на едущего впереди Ивана.
- Так у вас и князья там есть? И бояре с тиунами?
- Не, бояр и тиунов мы в три шеи гоним. А князь всего один. Вот энтот…
- Эх-ма, - люди качали головами и разводили руками. Видать, жизнь, и правда, везде одинаковая. И в Киеве, и в Чернигове, и в Переяславле, и даже в далёком Суздале слышали о Берлади. Сказывали, будто житьё там трудное, но вольное и каждый сам себе господин. А поди ж ты - и там князья завелись. Ну некуда русскому человеку податься! Обязательно найдётся нахлебник на шею!
Иван был внимателен, въезжая в пределы Киевской Руси. Видал он Звенигород и Галич, в детстве живал в Перемышле, гостил в Теребовле и Голых Горах. Казалось, все города на Руси похожи один на другой, а вон въехал в Котельницу, потом - в Ярополч, после - в Здвижен, за ним - в Желань… Ни один град непохож на другой. Котельница - град большой, торг шумит. Ярополч - град, как тесто, холм облепил и жизнь в нём такая же тихая. Здвижен маленький - смотреть не на что. И Желань более на крепость похожа, словно тут каждый час врага ждут. Зато от Желани до Киева рукой подать.
В дороге много наслышался Иван про Киев - на ночлегах разговаривал с людьми, спрашивал о том, кто сейчас княжит на Горе, да тихо ли вокруг, не шалили ли половцы летом. Баяли кто о боярах, кто о ремесленных слободах, кто о шумном торге на Подоле, кто о чинимых местными тиунами неправдах, а кто называл родичей и знакомцев, павших в боях с половцами. Но того, что открылось взору, не слыхал Иван ни от кого.
Киев увиделся берладникам ясным зимним днём. До Карачуна и Рождества оставались считанные дни, морозило. Накануне выпал снег, усыпав всё вокруг белой пеленой и принарядив небольшие вросшие с землю изобки, баньки, клети и плетни. Сегодня с чистого неба лился прозрачный свет, яркими огоньками вспыхивали и гасли на сугробах разноцветные искорки.
Стоявший на трёх холмах, Киев словно вздымался над озером посадов. Домишки теснились один подле другого, узкие улочки вились, устремляясь к ближайшим воротам, ради мирного дня распахнутым настежь. На берегу замёрзшего ручья играли ребятишки. Они визжали озорно и весело, словно не ведали, что живут в самом большом и богатом городе Руси - только Господин Великий Новгород мог сравниться с Киевом.
Улочка превратилась в дорогу, по которой шли и ехали люди. Дома здесь стали больше, выше и крепче. Где-то слышался звон - работала кузня.
Берладники сбились вместе, едва не толкая конями друг друга. Иные украдкой крестились, шептали молитвы и заговоры. Но большинство глядело удивлённо и воинственно.
- Эва, городище-то! - слышались голоса. - Небось во всей Берлади столько народа не сыщешь, сколько тут живёт!
- Сыщешь-сыщешь! Нешто наш Берлад мал?
- Может, и не мал, а тут всё одно - стольный град!
- А сколько в других городах люда? Не счесть…
- Неужто это всё Русь?
- Она самая и есть!
- Велика-а…
- А воля-вольная токмо у нас обретается! В иных местах её князья да бояре, да тиуны давно извели под корень!
За воротами - были они больше, чем все виденные берладниками до этого ворота, - пошли сплошь храмы, богатые усадьбы, терема и палаты. И народ попадался на улицах солидный - пеших мало, всё больше конные и в возках. Здесь многие впервые узрели дома из камня, за высокими крепкими заборами. Своими глазами увидели церкви. Словно огнём, хлестнули по глазам золотом купола Святой Софии Киевской. Заглядевшись, разинув рты, ватажники молча взирали на двенадцатиглавый собор. Такого никто из них и во сне не видел, и в сказках не слышал.
- Эй, деревня! - затопотали копыта. Взрывая снег, из проулка вылетело несколько верховых. - Почто тут? Сторонись! Что рты поразевали?
А что, нельзя? - берладники мигом опомнились.
- Поди прочь!
- А почто? - заворчали ватажники. - Вот станем тут! Нам тут любо!
В глубине улицы показался возок, окружённый верховыми.
- Воевода Тудор в терем свой спешит. Живо дорогу давайте! - заорали отроки.
- А кто он таков, этот Тудор? - Иван выехал вперёд.
- Самого великого князя Всеволода Ольжича правая рука! Всему Киеву тиун! - ответил один из отроков и опасливо покосился на приближающийся возок.
- Мне к князю Всеволоду надобно! - сказал Иван.
Тут возок воеводы остановился. Кони осаживались на задние ноги, храпели, рыли копытами снег. Окружившие его верховые подобрались, готовые к драке.
- Чего расшумелись? - послышался недовольный голос, и, откинув медвежью полсть, выглянул воевода Тудор. Был он не стар и частенько сам ездил верхом, но сейчас ворочался с князевой службы - так пусть весь город видит, какой он важный боярин.
- Лихие люди озоруют, воевода! - сотник подъехал ближе. - Прикажи стражу кликнуть!
- Белым днём? Да близ Софии? - скривился Тудор. - Вы откуда будете?
- Из Берлада, - за всех ответил Иван. - Это мои люди.
- А почто тут сгрудились, яко овцы без пастуха? Честному народу проход закрываете…
- Впервой мои вой в Киеве, - объяснил Иван. - Загляделись на божий храм.
- А-а… - Недовольное лицо воеводы разгладилось. Он перекрестился на купола. - София - первый храм на свете. Другой такой нету, хошь полмира обойди!… А почто берладники в Киеве толкутся? - вдруг словно опамятовал он.
- К князю Всеволоду я приехал, - объяснил Иван.
- Всеволоду Ольжичу только и дела, что всякую деревенщину привечать, - проворчал сердито Тудор.
Ивана словно ударили. Привык он считать себя изгоем, но когда чествовали его в Добрудже князем, боль притупилась. А тут при слове «деревенщина» вспыхнула обида с новой силой.
- Я князь, - процедил он, глядя поверх головы воеводы, сквозь стиснутые зубы.
- Князь? - усмехнулся Тудор. - Откуда?
- Наш он князь, - загудели за спиной дружинники. - Наш! Берладский! Людство его крикнуло…
- Князь-берладник! - покрутил головой Тудор. - Сколько живу, такого не слыхал… Ну, добро. Коли правда, ступайте к Иринину монастырю. Там вам стол и кров. А после к князю наведаетесь. Да не озоруйте тут!
Спросив у сотника, в какой стороне Иринин монастырь, Иван Ростиславич первым поворотил коня в нужную сторону.
Через два дня он с малым числом дружинников подъезжал к княжескому дворцу.
Уж на что велики были палаты Владимирка Володаревича в Галиче, а ни в какое сравнение не шли с белокаменным дворцом великого Киевского князя. Одни ворота, окованные медью, чего стоили! А широкий двор, где враз могла разъехаться сотня всадников, а высокое красное крыльцо с гульбищем! А клети, бретьяницы, медуши, гридни, скотницы и конюшни… А княжеская домовая церковь. А большой, сейчас голый и неприютный, сад.
Отроки с поклоном подошли, приняли у Ивана Ростиславича и его спутников коней. Поглядев на их опашени, нарядные порты и сапожки, молодой князь невольно устыдился своей одежды. Хоть и сытно жилось ему в Берлади, а всё же его опашень, шапка, корзно и сапоги были не по-княжески скромны. Чего уж говорить про спутников! За юным отроком с льняными, расчёсанными на пробор, волосами последовал он в пышные палаты, притихший и осторожный.
Монахи Иринина монастыря сдержанно отзывались о Всеволоде Ольговиче, а потому ждал Иван всего. Но в палате встретил его высокий, огрузневший богатырь. Лицо, когда-то красивое, ещё сохраняло свою привлекательность - горбатый греческий нос, мягкие кудри, влажные тёмные глаза, красиво очерченный рот. Но неряшливая полуседая борода, набрякшие мешки под глазами, морщины и усталость портили его. Лишь в глазах сверкали сила, властность и изворотливый греческий ум. Матерью Всеволода была гречанка Феофания Музалон - от неё и унаследовал он красоту и ум. Был князь одет нарочито просто, по-домашнему. Лишь золотая гривна и перстни на пальцах показывали, кто перед Иваном.
- Поди, поди-ка ближе, - кивнул он остановившемуся на пороге Ивану. - Тудор мне про тебя сказывал… Стало быть, ты - князь?
- Князь.
- Ну, будь здрав. Как тебя Киев встретил?
- Град твой, княже, велик и зело красен. Чудес в нём не перечесть. Люди мои ажио ошалели.
Всеволод довольно усмехнулся. Хлопнул в ладоши, приказав вошедшему отроку подать вина и заедок.
- Доносил мне Тудор, како вы у Святой Софии встали - ни проехать, ни пройти, - добродушно проворчал он. - Да не топчись в дверях-то! Проходи да сказывай, как там в галицких землях живут!
Неспроста завёл с Иваном душевный разговор Всеволод Ольжич. Два года минуло, как ратился он с Галицким князем Владимирком Володаревичем. Тот встал на Всеволодова сына Святослава, коего Киевский князь посадил княжить на Волыни, переведя из неё в Переяславль Изяслава Мстиславича. Рассорились князья, и грамоты крестные бросили друг другу под ноги княжеские послы. В ту войну всё кончилось замирением, но Всеволод затаил на галицкого соседа злобу и только и ждал мига, чтобы вспомнить давние обиды.
Иван пришёлся как нельзя кстати.
Гость попробовал принесённого отроком дорогого хиосского вина, и князь спросил его с радушно-снисходительной улыбкой:
- Ну, как вино-то? Чай, не пивал эдакого у себя дома?
- Правду молвить, княже, - пивал, - пожал плечом Иван, ставя кубок на стол. - В Берлади и не такое доводилось пробовать.
- В Берлади? Ты, стало быть, оттуда?
- Оттуда.
- Ишь ты! Берладский князь, выходит? И как же ты в князья-то тамошние попал? Нешто сумел укротить вольницу?
Про берладские пределы знали на Руси - как не знать тех, на кого ещё Владимир Мономах опирался, когда тридцать лет назад ходил воевать Болгарию? И Василько Теребовльский не о том ли беседовал с отцом самого Всеволода на памятном Любечском снеме? Дескать, пойду войной на половцев и болгар, населю пленниками низовья Дуная, сделаю Берлад своей вотчиной, присоединю к Руси!… Русские люди и без Василька заселили те земли, но не стояло над ними князя, боярина или тиуна.
- Не укрощал я вольницы, великий князь, - повинился Иван. - Берладники меня к себе приняли. В их земле я жил, ватаги в бой водил.
- Ты? - Всеволод хрипло рассмеялся, потянулся налить вина себе и гостю. - Князь - и берладник? Так, выходит?
- Так, - кивнул Иван.
- Ну, вот чего, Берладник, - хмыкнул Всеволод, - а поведай мне, как ты в Берлад-то попал? Нешто неспокойная душа Василька Теребовльского в тебе пробудилась?
Нерадостной была эта повесть - нелегко оказалось поведать о том, как потерял он свой родной удел. Хоть и прошло время, а не всё поросло быльём. Горечь утра ты забылась, но злоба на стрыя оказалась жива.
- Стало быть, тебя Владимирко Галицкий удела лишил? - помолчав, молвил Всеволод, когда Иван закончил свой рассказ.
- Стало быть, так, княже.
- И желаешь ты удел свой назад получить?
- Ничего так не желаю, как вернуться в Звенигород, - признался Иван. - Потому и решился у тебя, великий князь, искать заступы. Приютил меня Берлад, а только в гостях хорошо, а дома лучше.
Он посмотрел в лицо Всеволода, и Ольжич прикрыл глаза тяжёлыми веками, будто раздумывая. На самом деле изворотливый греческий ум уже просчитал свою выгоду. Примерно наказав Владимирку Галицкого, Всеволод ещё раз утверждал, что он сильнейший князь на Руси. Кроме того, он получал преданного слугу - по гроб жизни будет благодарен Иван Ростиславич за то, что посадил его на Звенигородский стол. И Берлад за ним. Соединить в одно всю Червонную Русь - не о том ли была мечта, когда сажал на Волынский стол старшего сына? Ой, и высоко же взлетит Ольгово гордое племя! Отцу так и не довелось расправить крыльев - сперва на его пути стоял Всеволод Ярославич, после - сын его, отца гонитель и хулитель Владимир Мономах… Читал Всеволод летописание, много раз читал. Знал, как обелял себя Мономах, как чернил других князей. И отцу много перепало от него обид. А ныне Мономахов внук, Изяслав Мстиславич, подручник его Всеволода.
- Добро, - кивнул он Ивану. - Как Киев - всем городам русским мать, так и я, князь Киевский, всем прочим князьям отец. И мне, как отцу, надлежит заботиться о своих чадах. Особенно о гонимых. Получишь ты свой Звенигород!
Легче сказать, чем сделать. В те поры хворал Всеволод - и сердце ноет, и кости свербят, и в глазах порой темнеет. Выписывал он из Византии лекарей, отыскивал в сёлах искусных знахарей, приглашал к себе даже иудеев и магометан. Всякий лекарь находил у князя свою болезнь, но сходились на одном - следовало Всеволоду Ольжичу поберечь себя, не губить чрезмерно вином и сладкими яствами. И кровь ему пускали, и пиявиц к затылку приставляли, и травами поили, и в банях парили - всё едино.
А вот поди ж ты - как призадумался Ольжич о походе, так и сняло, как рукой, все болезни. И откуда силы-то взялись! И трёх дней не прошло, как закричали по Киеву бирючи [10], зовя людишек в ополчение, а по дорогам поскакали гонцы, зовя на подмогу младших Ольговичей - Игоря и Святослава, да подручника Изяслава Мстиславича, да прочих князей, кто был верен Киевскому столу. Особый гонец ушёл в далёкий Новгород Великий, к берегам Ильмень-озера. Однажды уже выручили новгородцы Всеволода, и второй раз просил Киевский князь подмоги.
В конце осени прискакали из Новгорода-Северского братья Ольжичи - Игорь и Святослав. С ними вместе прибыл изгнанный из Польши король Владислав - Всеволодов сват. Худой, словно измождённый постом и болезнью, лысеющий, он подле Ольговичей казался волком рядом с домашними псами.
Братьев собрал подле себя Всеволод вскоре по приезде. Вместе с князьями сидел и Иван. И хоть речь шла о нём, всё же старался держаться в сторонке и лишний раз голоса не подавать. Не братья Ольжичи - Владислав Польский невольно притягивал его взоры. «Вот ведь как бывает, - думал про себя Иван, разглядывая знатного ляха, - не простой удельный князь, а сам король - и тот оказался изгоем. Да не один - с семьёй и домочадцами». Он успел уже узнать, что за старшим сыном ляха Болеславом была замужем старшая дочь Всеволода Звенислава. Её меньшая сестрёнка ещё девочкой бегала по женской половине терема. Ни жениха, ни тем более мужа ей пока не сыскалось.
Кроме братьев Ольжичей, прискакали и другие князья. Из Чернигова - Владимир Давидич, двухродный брат Ольжичей, старший из оставшихся в живых братьев Давидичей. Прислали посла Туров и Владимир-Волынский. Из Переяславля - сам Изяслав Мстиславич. Единственный Мономашич среди Ольжичей, он глядел на всех спокойно и открыто.
- Братья! - начал свою речь Всеволод, когда князья расселись на крытых бархатом лавках. - Собрал я вас всех в Киеве, дабы исполнили вы мою волю. Я, князь Киевский, над вами поставлен заместо отца и старшего брата, мне и надлежит блюсти порядок в Русской земле. И ныне призвал я вас не на почестей пир - ждёт нас война, ибо неправды творятся в наших пределах. Поднял голову клятвопреступник Владимирко Галицкий - согнал со стола сыновца своего Ивана Ростиславича. Тот в Берлади жил, Берладским князем прозывался и промыслом берладников на жизнь себе промышлял. Но не дело князю берладничать! И, дабы восстановить справедливость и покарать Владимирку, задумал я сызнова пойти на него войной.
Князья зашушукались. Игорь Ольжич приосанился. В прошлую войну с Галичем он особенно отличился - сумел примирить старшего брата с мятежным князем. Тогда из тысячи с малым гривен досталось ему аж триста - больше положил в калиту только сам Всеволод. Прочим князьям досталось кому сто, а кому и полсотни гривен всего. Сейчас каждый надеялся на дооычу - ведь придётся идти по чужой земле, а там что ухватил - то и твоё. Ольжичи уже подсчитывали, сколько стад скота и коней они пригонят на свои поля, сколько смердов переселят из-под Галича в свои вотчины.
Ободрённые этими мыслями, младшие братья первыми вскинулись:
- Зови, старший брат! Оба идём за тобой!
- То добро, - Всеволод оглядел других князей. - А что же вы?
Владислав молча наклонил голову - мол, его дело лишь воевать. Он терпеливо ждал, когда же Всеволод начнёт войну с его братом, чтобы вернуть свату трон в Кракове. Терпение иссякало, но бывший король умел ждать.
- Чернигов даст рати, - кивнул Владимир Давидич.
- Туров и Владимир дадут рати! - откликнулись посланцы городов.
- От веку так повелось - куда Киев руку тянет, туда и Переяславлю тянуться, - уклончиво молвил Изяслав Мстиславич. - Даю полки.
Своего слова пока не сказал Смоленск - но вряд ли сидевший там Ростислав Мстиславич, младший брат Изяслава, ослушается старшего брата. Да от Новгорода не было вестей. Ещё бы старших Мономашичей призвать, да не хотелось лишний раз связываться - Вячеслав Владимирич Добрый слаб духом, а Юрий Владимирич, его меньшой брат, зело жаден. Ему палец протяни - он всю руку оттяпает вместе с плечом. Сидит в своём Владимире Клязьменском, а руки загребущие во все стороны тянет.
- Рад я слышать такие речи, братья-князья, - растрогался Всеволод. - Радостно мне знать, что едины мы, внуки Рюриковы, и нет промеж нас раздоров. Но не токмо о рати хотел я с вами говорить.
И желаю, чтоб и здесь были мы все едины, как на ратном поле… Пришла мне пора подумать о наследнике - кому передам Киев и Русскую землю.
- Да ты что, брате? - привскочил Игорь. - Никак, в домовину собрался?
- Ты ещё крепок и молод, - поддакнул Святослав.
- Рано о смерти думаешь, сват, - изрёк Владислав Ляшский.
Изяслав только покачал головой.
- Не на пир собираемся - на войну! - повысил голос Всеволод. - А на войне и не такие, как я, мужи головы клали!
Он покосился на Изяслава, и тот понял немой намёк - когда-то много лет назад в бою с его отцом Олегом пал тёзка Переяславльского князя, Изяслав Владимирич. От веку так повелось, что сами князья ведут дружины в бой вместе с боярами и воеводами. Коли выехал на войну сам - не смей отсиживаться за чужими спинами.
- Вот и порешил я - пока силы есть да пока не стоит надо мной смерть, избрать себе наследника, - продолжал Всеволод. - Да ни на кого подумать не могу, кроме любимого брата Игоря Ольговича.
Названный дёрнулся вскочить, да словно окаменел, поднимался медленно, не сводя глаз с лица великого князя.
- Тебе, брат мой, оставлю Киев и всю Киевскую землю, буде что случится, - говорил Всеволод. - Быть тебе земле нашей заступой, а прочим князьям - тебе младшими братьями и верными слугами. И на том желаю я, чтобы ныне все целовали крест!
- Я первым крест поцелую и твою волю, брате, исполню, - подхватился Святослав Ольжич.
- Туров и Волынь тоже согласны, - ответили послы.
- Я лишь от себя слово могу молвить, - пожал плечами Владимир Черниговский. - Мой брат Изяслав про твоё решение покамест не ведает… Но я первым супротив него не встану!
Смоленский Ростислав Мстиславич покосился на старшего брата Изяслава. Тот важно кивнул головой:
- Даю слово и целую на том крест!
Не по нраву пришлось Изяславу решение великого князя - кроме Всеволода Ольжича, были и другие достойные князья - Вячеслав Добрый и Юрий Владимирович Долгорукий, два Изяславовых стрыя. Но Вячеслав сидит в Турове и носа без спросу не кажет, а брат его Юрий далеко. И не по лествице ему лезть наперёд Вячеслава. А Изяславу вовсе нечего наперёд батьки в пекло соваться.
Не откладывая дело, князья целовали крест и клялись стоять за Игоря Ольжича, когда ему придёт пора становиться Киевским князем. Допущенный со всеми вместе ко кресту, Иван тоже скрепился клятвой - ведь, ежели воротит ему Всеволод Звенигородский стол, окажется он навеки связанным с Киевом, надлежит служить его князю, кого бы ни выкликнула судьба. Только у Владислава Ляшского были свои мысли, но поляк не поделился ими ни с кем.
После пира чуть ли не на другой день разъезжались князья по своим вотчинам готовиться к походу. Задержался только Игорь - Всеволод не хотел отпускать от себя брата-наследника. Ему мнился Игорь вторым Ярополком Владимиричем, верным сподвижником Мстислава Великого. Братьев-князей часто можно было видеть рядом. Игорь дневал и ночевал в княжеских палатах, и Иван, который в нетерпении забегал чуть ли не каждый день, то и дело сталкивался в горницах и переходах с ним.
Младший Ольжич ему не нравился - было в нём что-то чужое, какая-то червоточинка. Худой, смуглолицый, длинноволосый, чертами лица Игорь Ольгович напоминал половца. Совсем другим, не половецким, был его нрав - ходил Игорь тихо, говорил мало и часто можно было его встретить в княжеской домовой церкви, где Новгород-Северский князь тихонько молился.
В начале зимы все заговорили о большом походе. На княжеском подворье толклись бояре, в кузнях неумолчно звенели молоты - там ковали мечи, правили наконечники копий, спешно собирали новые доспехи и латали старые. Дважды перед самым Рождественским постом Всеволод Ольжич устраивал смотр боярским дружинам. Он стоял на красном крыльце, держа брата Игоря по правую руку от себя. Левая его рука тяжело опиралась на плечо старшего сына, юного Святослава. Отрок только-только пошёл в рост, над верхней губой его начал пробиваться первый пушок усов, голос стал ломаться, он старательно изображал взрослого, свысока глядя на бояр и боярских отроков.
Иван держался чуть ниже на ступени, и сердце его замирало от предчувствия большой войны. Он успел уже присмотреться к Киеву и понимал, что если встанут только Киевская земля вместе с Новгород-Северским уделом Игоря Ольжича да Курском Святослава Ольжича, то Владимирке Галицкому придётся туго. А есть ещё рати туровские, смоленские, черниговские, волынские… А ежели Польша подсобит… Сметут они Галич, как есть сметут. И гордостью, и страхом полнилось его сердце.
- Благодарю вас всех за радение о службе княжеской! - прокричал Всеволод с крыльца, когда последняя боярская дружина проскакала мимо. - Любите вы своего князя - любит и князь вас! Покамест держите дружины при себе, кормите и поите до отвала - вскорости уж выступаем в поход. Недолго осталось ждать! А после похода я вас пожалую, никого не обижу!
Бояре и их отроки нестройными криками выразили радость. Всеволод хлопнул по плечу Игоря:
- Вот, брате, для тебя сила! Бери и иди в поход за честью и победой!
- Брат, - только и молвил Игорь, прижимая руку к сердцу, - ты только ешь, пей, веселись, себя береги. А мы службу справим - любо-дорого будет глянуть!
Довольные друг другом, братья-князья пошли во дворец. Иван увязался за ними. По-прежнему держа одну руку на плече сына, а другой касаясь братова локтя, Всеволод негромко напутствовал Игоря, как ему быть в походе. На уговоры не поддаваться, добиваться лишь победы и восстановления истинного княжения, да много в обоз не тащить - чай, не на половцев поход.
Лишь пройдя переходом, братья заметили идущего за ними Ивана.
- Берладник? - Всеволод кликал Ивана Ростиславича только так, по-своему потешаясь над тем, откуда тот прибыл. - Ты почто тут?
- Княже, - Иван прижал руку к сердцу, - мои вой давно к походу готовы. Хоть сейчас в седла и на бой!… Только обидно мне, что не со мной твои беседы. Аль я тут лишний?
- О чём ты? - Всеволод нахмурил седеющие брови. - В толк не возьму…
- Так ведь война, князь!
- А! - Ольжич рассмеялся. - Помстилось тебе, Берладник! Не про твой Звенигород речь. Идёт на ляхов Игорь - добывать престола свату моему Владиславу Болеславичу. Тот по окраинным городам полки сбирает.
- А как же я? - Ивану показалось, что он ослыдался. Виданное ли дело - ведь Всеволод Ольжич обещался!
Тот усмехнулся, видя затуманившееся Иваново лицо, потрепал его по плечу:
- Не бойся. Настанет и твой черёд. Слово великого князя в том!
Черёд настал скорее, чем Иван думал.
Поход в Польшу был короток и неудачен. Сперва Игорь Ольжич быстрым наскоком настиг четверых младших братьев Владислава Болеславича, сидевших вместе в маленьком городке недалеко от Кракова. Не ожидая увидеть под стенами огромного русского войска, младшие Болеславичи без лишних споров согласились уступить старшему брату королевство, и, воротив себе трон, Владислав немедленно пожаловал русским в вечное владение городок Визну.
Обрадованный Игорь воротился с победой. Его не огорчало даже то, что мало пришлось забрать полона - слишком спешили туда и обратно, хватали лишь то, что успевали на ходу. Город Визна был сам по себе достаточным приобретением.
С тем он воротился в Киев, принеся радостные вести брату Всеволоду. А вскорости по его следам, загоняя коней, прискакал вторично изгнанный Владислав. На сей раз восстал сам народ, и усмирить бунт черни и примкнувших к ней можновладцев ещё нетвёрдо сидевший на троне король не мог.
Он сидел в палатах великого князя, усталый с дороги и говорил хриплым голосом:
- Дай мне полков, Всеволод. Ещё полков дай! Нонче сам пойду да тех бисовых детей самолично наказую!
Всеволод сидел, развалясь. Ночью ему было худо, слабость ещё не прошла, и он был раздражителен. Скрывая недомогание и злость, покачал головой:
- Уж прости, дорогой сват, но ныне не о том думки мои. Спешу я собрать рати на Владимирку Володаревича Галицкого. Пойду у него воевать волости Звенигородские. А тамо, глядишь, и до тебя сызнова черёд дойдёт. Звенигород - он к Польше близок. Считай, самое приграничье…
Владислав выпрямился. Он понял князев намёк и кивнул головой:
- Добре. Нехай всё так будет!
Вот так и дошёл черёд до Ивана Ростиславича. Сам Всеволод, собирая рати, говорил: «Пошли Звенигород для Берлади добывать!» Решив в случае победы сразу, с пределов Звенигородских, заручившись поддержкой нового тамошнего князя и взяв его дружины, отправиться в Польшу, Всеволод собирал огромную рать. Шли почти все, кто два года назад ходил на Галич, - поднялись Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Туров, Владимир-Волынский. Пришли и союзные половцы, которых привлекла возможность безнаказанно пограбить русские города. Они уже прошли, не тронув, Поросье и лишь облизнулись на стены Торческа, Богуславля, Канева и Триполя. Теперь они хотели наверстать упущенное возле Теребовля, Плесненска и Бужска.
Выступили ранней весной. Иван Ростиславич ехал, словно на горячих угольях - поминутно привставал на стременах, тянул шею вдаль и разве что не самолично скакал в дозор, который высылало войско впереди себя. Конь под ним тоже плясал, грыз удила и норовил пуститься вскачь.
Дружинники, ехавшие следом, видели нетерпение своего князя.
- Ишь ты, как домой-то спешит! - переговаривались они. - Ну чисто бы взял и полетел!
- А ты чо думаешь? Ему, что ль, охота чужой хлеб задарма есть? В чужом дому горек хлеб, а на родной земле и чёрствой корочке будешь рад!
- То-то и оно, что на чужой! А после чего?
- После? Он - князь, а мы при нём. Аль не мило?
- Эх, братцы, - воскликнул один из дружинников, звенигородец, - аж сердце заходится, как подумаю, что на родину ворочаюсь! У меня там лада оставалась в посаде. Дождалась бы…
- Дождётся, коли замуж не пошла, - охлаждали его пыл.
- Дождётся, - уверял звенигородец, - ежели муж не прибил за какую провинность…
Он замолчал, мечтая о запретных ласках чужой жены.
От Котельницы свернули чуть южнее, чтобы, пройдя через Межибожье, выйти к Звенигороду короткой дорогой. Дальше лежал Теребовль - город, в котором княжил, а позднее и умер Василько Ростиславич. При нём был Теребовль одним из набольших городов Червонной Руси - он да Перемышль, да Звенигород, да Дорогобуж. Галич поднялся позднее, когда из Перемышля туда переехал Владимирко Володаревич.
Вскоре ранняя весна проявила свой капризный норов. Стало быстро теплеть, зарядили проливные дожди. Они в три дни согнали весь снег, так что к берегу Серета, на котором стоял Теребовль, войска подходили с трудом. Вдоль обочины дороги тут и там торчали брошенные сани - одинокие, задравшие к небу оглобли. На них везли сено и зерно коням и еству для людей, брони и оружие для ополчения. Теперь всё это либо по-половецки вьючили на заводных Коней, либо тащили на себе. Кое-кто из бояр, посметливее, в деревнях отнимал у мужиков подводы, куда переваливал своё добро. Но большинство пешцев месили весеннюю грязь ногами. Часть сена и зерна пришлось-таки бросить и перебиваться тем, что грабила в деревнях.
Сам Серет переходили осторожно - весна и тут потрудилась. Лёд темнел, под ним собирались пузыри воздуха, порой опасно трещал под ногами. В конце концов река не выдержала - лёд треснул как раз на середине. Прежде, чем успели спасти, под лёд утянуло подводу с поклажей и троих мужиков.
Дожди продолжали идти, и дороги раскисали ещё пуще.
- Неласково встречает нас твоя вотчина, - усмехался Всеволод, поглядывая на Ивана. Тот не обращал внимания на дождь. Мокрые волосы прядями прилипли ко лбу, вода текла по лицу.
- Ласково-неласково, княже, но это моя земля.
- И то верно, - вздохнул Всеволод. - Родину, как мать, любят за то, что есть.
- Токмо, чую - поморим мы и коней, и людей в этой грязи и сырости, - встрял в беседу Игорь Ольжич. - Припас, какой не бросили, подъеден. А нам ещё в Польшу идти…
- Ничо. Наше от нас не уйдёт!
Иван с некоторой тревогой ждал, что изголодавшиеся смоленские, туровские и переяславльские ратники примутся шарить по домам в пригородах Звенигорода и пустошить его деревни. Эдакую рать прокорми! Да ему самому ничего не останется! А ведь ещё придётся собирать рати на новую войну со стрыем Владимирком… Добро, что поможет опять Всеволод. Но он сам говорил - у него война с Польшей не закончена. Что же будет?
…Но все тревожные мысли разом выскочили из головы, когда над берегом Боброка увидел Иван знакомые бревенчатые стены Звенигорода. Не веря глазам, он привстал на стременах, кинул к бровям правую руку, а левую, бросив повод, прижал к сердцу. Вот-вот зайдётся птицей и полетит к родному городу!…
Хоть и не в Звенигороде увидел свет Иван Ростиславич, а в знатном Перемышле, прикипел он сердцем к этому городу. Здесь он отходил душой после смерти отца и неправды, учинённой над ним стрыем, здесь почувствовал себя князем, отсюда судьба позвала его в дорогу. Круг замыкался - поплутав, изгнанник ворочался домой. Взор уже узнавал, казалось, крыши боярских теремов и сам княжеский терем. Там ждёт его мать. Там ключница Милена. Там…
Иван обернулся на своих дружинников. Ехавший впереди Мирон быстро отвёл глаза, чтобы князь не заметил, как ярко они блестят.
- Места наши, родные, - сказал Иван. - Чуешь?
- Чую, - кивнул, ответив чужим голосом, Мирон.
- Вскорости дома будем. Ты жену обнимешь, я - мать…
Дружина попритихла. Люди вспоминали родных и близких, оставшихся в Звенигороде или иных местах, гадали, суждено ли им ещё увидеться.
Воевода Ивач Халдеев был и зол, и горд Князевым поручением.
Услышав от перебежчиков с порубежья о том, что идёт на него с несметной силой Всеволод Киевский, Владимирко Володаревич, черно ругнувшись, велел собирать боярский совет и на нём объявил о начале войны. В тот же день ударило на площади перед храмом Успения Богородицы вечевое било, народ вывалил на площадь, крича и ссорясь. «Не пустим князя от себя! - чаще других раздавались крики. - Не то Придёт Киевский князь да всех нас с животами И возьмёт!»
Вечевая ступень стояла недалеко от княжьего терема, и гул толпы был слышен с широкого гульбища, по которому прохаживался князь Владимирко, Не разбирая отдельных голосов, он слышал своё в далёком невнятном шуме.
…Два года назад, когда он ворвался в захваченный Галич, повелел сгоряча дружинникам сечь всех без разбора. По улицам метались перепуганные люди, а конники рубили их сплеча, как половцы. Кровь лилась рекой. На многих улицах снег покраснел от пролитой крови, и его долго соскребали лопатами. Трупы свозили за город и без отпевания, аки бешеных псов, сваливали в общие ямины. Счастье, ежели кого успевали опознать родные и друзья и за мзду выкупали у похоронщиков.
Покончив с простонародьем, Владимирко Володаревич взялся за бояр-изменников. Верные люди помогли - донесли, кто ездил к сыновцу и звал его на княжение. Всех похватали прямо в домах, иных в исподнем и привезли на площадь. Здесь же, в глазах всего народа, бояр и казнили. Скородума Глебовича и Давида Ивачевича зарубили мечами. Могутного плечистого Судислава Давидича раздели донага и пускали в него стрелы. Прочих кого удавили, а кого зарыли в землю живьём. Дома их и поместья князь раздарил верным своим слугам, а семьи казнённых повелел гнать со двора.
После этого попритих Галич - преданным псом в глаза заглядывал, с руки ел. А вот случилась война - и снова заговорило вече. Весь город не казнишь. И всех бояр не перебьёшь.
Не стал Владимирко Володаревич спорить с вечем и сызнова испытывать судьбу, уходя из стольного города. Хоть и донесли ему - посадник из того же Теребовля прислал гонца! - что идёт войско прямиком к Звенигороду, а не решился князь покидать Галич. Уйдёшь - он сызнова взбунтуется. А сейчас, когда в его волости хозяйничает Киевский князь, опасно затевать свару.
Остался Владимирко Володаревич в Галиче, стал готовить город к нападению. А в Звенигород вместо себя послал с дружиной Ивача Халдеевича. Вот почему и рад, и зол был князев воевода.
Он прискакал в Звенигород всего за несколько дней до того, как Иван с берега Боброка разглядел знакомые стены. И успел только утвердиться в новом звании, как великая рать подошла к стенам.
Дорвавшись наконец до дела, осаждающие перво-наперво пожгли и пограбили посады, таща всё, на что падал взгляд. Иван, державшийся подле прочих князей, с болью смотрел на разгоравшиеся там и тут пожары и на мечущихся людей. Не все звенигородцы успели уйти в ближний лес да под защиту стен - многие остались. Этих сейчас либо секли, либо хватали и уводили в полон, гоня вместе со скотом.
- Почто так-то? - не вытерпел наконец Иван, когда к стану потянулись первые добытчики. - Ведь то мой град!
Не гоношись, Иван, - осадил его Игорь Ольжич, с ленцой озирая стены. - Это война. На войне завсегда так бывает!… Ничо! Не всех порубили. Те, что останутся, новые домы срубят, хозяйство заведут и пойдёт всё по-старому… Смерд, он живуч!
Сам Игорь впотай посылал своих молодцов в зажитье и уже предвкушал, сколько добра привезут ему в обоз.
Иван примолк - в конце концов, ему вернут Звенигород и заодно приструнят стрыя. А если уладится Дело с Владиславом Ляшским, то выгодно будет иметь Такого соседа на страх Галицкому князю!
…Ивача Халдеевича взбудоражил голос вечевого била и громкие крики толпы. Казалось, под стенами его терема собрался весь Звенигород с пригородами. Звенели слюдяные оконца от шума и гама.
- Грикша! Бесово отродье! - гаркнул воевода, выпрямляясь и ступая ноги на пол.
Заглянул постельничий холоп.
- Почто шум в такую-то рань?
- Да какая рань, батюшка! Уж заутреню проспали… - заворчал было Грикша, но осёкся и быстро добавил: - Вече, батюшка-воевода!
- Вече? Чего орут? Что неймётся? - скривился Ивач Халдеевич.
- Того не ведаю…
- Ладно. Одеваться, живо! Да вели людям моим быть готовы. Сам поеду!
Грикша выскочил было вон, но почти сразу вернулся, неся медный таз с водой для умывания. Плеснув воды на лицо, воевода стал одеваться. Тем временем терем ожил, захлопотал. На дворе спешно седлали коней, отроки поправляли доспех и проверяли оружие, в горнице бабы накрывали на стол. Работали не быстро - терем воевода занял не чей-нибудь, а княжеский. Прослышав, что сына её изгнали с Руси и назад ему хода нету, княгиня Аглая, вдова Ростислава Володаревича, ушла в монастырь. Но большая часть дворовых людей осталась прежними. Они помнили прежних хозяев и недолюбливали галицкого пришлого воеводу.
Не дождавшись, пока ему накроют на стол, Ивач Халдеевич во главе своей дружины выехал со двора и сразу поскакал к вечевой площади.
Там яблоку негде было упасть. На помосте стояло несколько бояр. Один из них вслух, надсаживаясь что-то читал. Заметив подскакавших верховых, люди внизу загомонили, расступаясь, и воевода подъехал к помосту вплотную.
- Чего взгомонились? - гаркнул он, выпрямляясь в седле. - Аль дела нету иного?
Один из набольших звенигородских бояр, Юрий Петрилыч, потряс свитком:
- А нету иного дела! Вот, зри! Подмётная грамота! Со стрелой была к нам пущена!
- Псы подлые! - рыкнул Ивач Халдеевич. - Воры! Чему верите? Грамоте подмётной? Как на стены лезть, так никого из вас нету - один хвор, другой слаб. А как грамоты читать да противным словам верить - тут как тут! Почто город от ворога не бережёте? Почто тут галдите, когда враг у ворот? Вот ужо я вас!
- Погодь, воевода, - вступил в беседу Ян Мокеич. - Ты нас выслушай! Мы здеся, в Звенигороде, всему голова! Како молвим, тако и станет. Не враг у стен, а князь наш воротился - Иван Ростиславич. А сила ратная нагнана потому, что собрал супротив него рать Владимирко Галицкий.
- А ныне в сей грамоте прописано, - подхватил Юрий Петрилыч, - что князь наш, Иван Ростиславич не желает крови и наказывает ворота городские отпереть. Тогда въедет он в город отчий и сядет, как прежде, править нами!
- И надумали мы на то пойти и ворота отпереть, - крикнул с помоста Ян Мокеич. - Поелику не можем пойти против законного князя!
- Не можем! Не можем! Пиши, боярин, что мы согласные! - галдели люди.
Ян Мокеич старался не зря - в дружине Ивана должен был воротиться его зять Мирон. Хоть и низкого он рода, а дочери законный муж и внукам отец. Да и Пригляда шибко убивается…
Ивач Халдеевич побагровел. Уж который день боролся он со звенигородцами - не хотят воевать, и всё тут! А ныне в воздухе запахло прямой изменой. Вот-вот хлынет народ с площади к воротам - не сдержать сотне его молодцов людские толпы.
- Стой! - он решительно выпростал ногу из стремени и стал карабкаться на помост. - Кажи сию грамоту! Сам гляну, правда ли прописана!
- Гляди, воевода! - Юрий Петрилыч сунул ему под нос пергамент.
Воевода выхватил у боярина подмётное письмо.
- Это вот? - повернувшись к народу, заорал он. - Это вот подмётная грамота, в коей говорится о возвращении князя вашего? Да здесь измена! Вас подбивают восстать на подлинного князя вашего, что в Галиче сидит! Изменники, - ткнул пальцем в бояр на помосте, - воду мутят, а вы уши развесили!
- Окстись, воевода! Что брешешь? - загомонили бояре.
- Пёс брешет! Взять!
Дружинники, окружившие помост, мигом бросились по ступеням. Бояре заметались туда-сюда, кликнули своих людей, но воеводины отроки поспели ранее. Ушли лишь двое, прыгнув в толпу на людские головы. Юрия Петрилыча, Яна Мокеича и с ними Василия Одинцовича схватили прямо на помосте.
- В корне задавить измену! - разбушевался Ивач Халдеевич. - Руби головы!
И сам, прежде, чем отроки поверили, что это не пустые слова, выхватил меч и рубанул наискось по затылку и шее Юрия Петрилыча. Голова упала на помост, орошая его кровью. Тело дёргалось в руках отроков, те брезгливо пятились, опасаясь запачкать одежду. Вслед за ним расстались с жизнью двое других бояр. Ивач Халдеевич подхватил за вихор одну отрубленную голову. Губы её ещё дёргались, глаза вываливались из орбит.
- Зрите! - крикнул воевода отпрянувшей в страхе толпе. - Кто теперя в городе голова?
- Ты! Ты, воевода!… Ты голова, - сперва несмело, а потом все громче зазвучали голоса.
- Тогда все к стенам и с ворогом биться без лести!
Под громкие крики и звук рожков со стены были сброшены обезглавленные тела. Вслед за ними в осаждающих полетели стрелы и камни. Многие были убиты или покалечены, пока откатывались назад и вытаскивали трупы. По платью в них признали бояр, но без голов долго не могли опознать.
Выручил Мирон. Вместе с Иваном он прискакал поглядеть, что за гостинец подкинули звенигородцы, и ахнул, кубарем скатившись с коня:
- То ж тесть мой! Глянь, Иван Ростиславич! Боярина Яна тело!
- Правда ли? - Иван неспешно спешился.
- Зри! Сложение его да и пояс расшитый. Пригляда сама выткала «Любезному батюшке». И вота, рука. Палец зришь ли? Кривоват!
- Впрямь, боярин Ян Мокеич, - Иван потёр ладонью лицо. - А это кто ж? Не Юрий ли Петрилыч? Третьего не признаю…
Мирон стоял над телом тестя. Он не мог понять, что происходит. В голове билось одно - как там Пригляда? Одна, без защиты мужа и отца… Что будет с сынами?
- Чего ж такое деется? - промолвил он, поднимая глаза на своего князя. - Чего ж свершилось?
- Измена, брат, - промолвил Иван тихо. - Измена…
Звенигородцев, и правда, как подменили. Они лезли на стены и дрались так остервенело, словно не свой князь пришёл ворочать кровное достояние, а стояли под стенами дикие половцы. И то, что среди союзников Киевского князя впрямь были поганые, лишь ещё пуще распаляло народ. Несколько раз на стенах видели женщин - они кидали камни и палки, лили на головы осаждавших кипяток и смолу, подносили воинам запасы стрел.
Несколько дней простояло под стенами союзное воинство. Потом начались роптания. Припасов не хватало, в дальние сёла не находишься - к весне у многих крестьян заканчивается хлебушко. А кони тощали на весенней траве. Когда ещё тело нагуляют!
И Всеволод Ольжич приказал отступать. Прошло уже много времени, если задержаться ещё седьмицу другую, можно не поспеть в Киев к Пасхе. На это особенно упирал набожный Игорь - мол, и так воюем в Великий Пост, не стоит усугублять греха. А людишкам ещё пахать и сеять. Кто трудиться на земле будет, если всех под стены Звенигорода положим?
К слову сказать, и самому Всеволоду не по нутру было звенигородское стояние. От весенней сырости у него ломило кости, тело сотрясала простуда, он слабел и уже без страха, с какой-то обречённостью думал о скорой смерти. Хотелось надеяться лишь на то, что удастся оправиться летом и дотянуть до зимы.
Иван же днями не отъезжал от стен Звенигорода. С малой горсткой дружинников - большей частью берладников - он порой подскакивал так близко к стенам, что осаждённые видели князево лицо. Будь войско у него, он бы бросил все силы на приступ и взял бы город не на щит, так на копье. Но с ним была лишь горстка берладников.
Здесь, под стеной, его и сыскал боярин Лазарь Саковский, прискакавший от князя Всеволода. Услышав, что князья порешили ворочаться назад, Иван выронил поводья.
- Верно ли сие, боярин? - ахнул он. - Уходим, города не взяв?
- Расхворался князь Всеволод, - степенно ответил Лазарь. - Желает о душе подумать. Да и людишки подустали. Сам видишь, княже, каково приходится! Грязь, сырость, нужда…
Не дослушав боярина, Иван хлестнул плетью коня и поскакал в княжеский стан. Из-под копыт летели ошмётки грязи.
Всеволод подтвердил его худшие опасения. Но, глядя на усталое, осунувшееся лицо великого князя, Иван не решился спорить. Только обречённо промолвил:
- А как же я, княже?
- Ништо, - Всеволод улыбнулся и потрепал его по плечу. - Вот передохнем, дождёмся лета, а то и осени. Соберём рати вдвое больше и возьмём тебе Звенигород.
- Лучше всего идти после сбора урожая, - поддакнул Игорь Ольжич. Прочие князья согласились - каждый подумал о полных житницах.
Не успели рати вернуться и передохнуть с дороги, как в начале лета пришла нежданная весть - растревоженный походом великого князя, Владимирко Галицкий решил нанести упреждающий удар и стремительным наскоком взял киевский город Прилуки. Город был наполовину сожжён, часть жителей уведена в Червонную Русь, а сёла и пажити [11] вокруг разграблены дочиста.
Такого оскорбления от младшего князя, на стороне которого нет могущественных союзников, стерпеть Киев не мог. Едва услышав о том, что произошло, Всеволод Ольжич приказал собирать новый поход. Гонцы помчались созывать князей-вассалов, в самом Киеве опять звенели в кузнях молоты и заплаканные жёнки собирали мужей в поход, бояре опять со скупой слезой подсчитывали расходы.
Иван в те дни мало что не летал, как птица. Не было счастья, да несчастье помогло. Авось случится чудо, ещё до Спаса сядет он на любимый Звенигородский стол, а стрый с двухродным братом получат по заслугам.
Но однажды, прискакав с подворья Иринина монастыря, где он жил к неудовольствию монахов, Иван не застал на княжьем дворе привычного оживления последних дней. Притихли холопы, не звенели мечи, не скалили зубы княжеские отроки. Бросив коня мальчишке, Иван легко, через три ступеньки, взлетел на крыльцо и, шагнув в широкие полутёмные тени, столкнулся с тысяцким Улебом.
- Явился? - без почтения приветствовал Улеб Ивана.
- Почто на дворе, как на погосте - тишь да гладь? Аль приключилось чего?
- Князь, - Улеб бросил быстрый взгляд через плечо.
- Что? - выдохнул Иван.
Вместо ответа тысяцкий посторонился, пропуская Ростиславича внутрь.
В княжеских покоях из-за притворенных окошек царил полумрак. Было душно и жарко пахло свечами, ладаном и целебными травами. Несколько бояр, попавшихся в горнице, где частенько они сиживали, ожидая Князева выхода, вздыхали и качали головами. На вставшего на пороге Ивана никто не обратил внимания.
Скрипнула дверь - вышла ближняя княгинина боярыня. Взглянула жалобно, поджимая губы.
- Что князь? - нарушил молчание Иван.
- Хворает князюшко, - вздохнула боярыня. Отодвинув её в сторону, как неживую, Иван переступил порог.
На княжьей половине слышались приглушённые рыдания. Ивану попробовала преградить путь какая-то холопка, но он толкнул девку и встал на пороге ложницы.
Здесь воздух синел от ладана и курений. Княгиня, ставшая сразу меньше ростом и словно прозрачнее, стояла на коленях в изголовье княжеского ложа. Сам Всеволод Ольжич растянулся на постели, запрокинув большую голову. Волосы разметались по изголовью, на жилистой шее вздрагивал кадык, лицо было белее снега. Дышал он с трудом, но был в сознании. Шаги Ивана расслышал и медленно повернул голову.
- Ты… почто тут? - промолвил хрипло.
- Тревожусь я, княже, - поспешил оправдаться Иван. - О здравии твоём…
- Сам видишь, какое моё здравие, - вздохнул Всеволод. Жена тихо заскулила, он оборвал её: - Будя выть! Не помер покамест!… Ишшо отлежусь… Како Игорь и хотел - ране сбора урожая в поход не выступим…
- Я не спешу, княже, - выдавил Иван. - Токмо ты поправляйся!
Всеволод Ольжич был его единственной надеждой и заступой. Помрёт великий князь - кто встанет на его сторону? Кому он будет нужен?
- Ниче, - словно услышав его мысли, Ольжич слабо усмехнулся. - Ишшо посажу тебя на отчий стол. Да и свадьбу тебе сыграю. Хошь, меньшую дочь отдам?
Старшая княжна, Звенислава, уже два года как была мужней женой, второй, Ростиславе, только-только пришла пора входить в брачный возраст - Двенадцать годков. Сама княгиня Рогнеда была ненамного старше, когда стала женой. Для изгоя такое предложение было великой честью, и Иван низко склонился, прижимая руку к сердцу:
- За добро и ласку век тебя благодарить буду.
- Погодь! - осадил его Всеволод. - Дай только встать! Мы ишшо им всем покажем…
Но дни шли, а Всеволоду становилось всё хуже и хуже. Сперва он пробовал вставать и даже сам доходил до оконца и к иконам, но однажды, добредя до красного угла, там и упал. Отроки на руках принесли князя обратно на постель - и с тех пор Всеволод больше не вставал.
Не желая, чтобы кияне зрели немощь своего князя, привыкший красоваться в седле и гордиться силой и здоровьем, Всеволод не мог больше оставаться в Киеве. Он приказал перевезти себя в Вышгород, где со времён Всеволода Ярославича живали князья, отдыхая от киевской суеты. Окна покоев выходили на высокий берег Днепра, за которым вставали стены Михайлова монастыря. Когда-то там отдал Богу душу Владимир Мономах, гонитель его отца, Олега Святославича. Потом пришёл черёд умирать его старшему сыну Мстиславу, за ним ушёл из жизни удачливый в боях, но слабый в делах мирных Ярополк. Только после этого судьба улыбнулась потомку Олегова гордого семени. Гляди с небес, отец! Твой сын умирает великим князем Киевским! Ты - не успел, стрый Давид Святославич - не захотел, стрый Ярослав Рязанский - не смог, а я - сумел. И семь лет твёрдой рукой держал великое княжение.
Княгиня Рогнеда в те дни не отходила от мужа. Красавец Всеволод, бывший почти на двадцать годов её старше, любил женское естество. Пока была молода законная жена, гулял направо и налево, и, говорят, растут где-то его незаконные дети. Да и потом, чуть только княгиня затяжелеет - тянул жадные руки приласкать первую попавшуюся девку или молодуху. Много слез пролила Рогнеда, оплакивая неверность мужа, а вот сейчас всё забылось. При ком же, как не при нём, стала она великой княгиней? Что делать сейчас? Идти в монастырь, вечно оплакивать свой вдовий век? Рогнеда была ещё молода и страхом полнилось её сердце, когда думала, что скоро закроются за нею ворота монастыря, отрезая прошлую жизнь. Правда, на руках оставались малые дети… Но дети вырастают…
Скосив глаза, Всеволод посмотрел на замершую рядом жену. Проливая слёзы, Рогнеда подурнела и постарела. Как непохожа она на ту робкую девушку, что ластилась к нему на ложе двадцать лет назад! Сколько ей? Сорока ещё нет. А по виду не скажешь…
- Будя реветь-то, - промолвил он, глядя с неприязнью, как катятся по лицу жены слёзы. - Сырость разводишь почто?
- Да как не плакать-то, - всхлипнула Рогнеда, - когда одну ты меня кидаешь на белом свете!
- Не хорони, пока в могилу не положила! - оборвал Всеволод. - И поди отсюда… Поди глянь - гонцы-те воротились?
Несколько дней назад, только-только обжившись в Вышгороде, послал Всеволод гонцов в разные концы Руси. Мирослав Андреич ездил с посольством на Волынь и в Смоленск, зять Всеволода Болеслав Владиславич Высокий - в Переяславль к Изяславу Мстиславичу, прочие навещали черниговских Давидичей и младших братьев Всеволода.
- Воротились, - ответила Рогнеда. - Да братья твои прискакали - Игорь да Святослав. Вчера ещё…
- Зови! - рявкнул Всеволод, приподымаясь на подушках. - Вот дура-то баба! Вот дура-то, - прохрипел он, валясь обратно, когда Рогнеда выскочила вон.
Послы протопали в изложню, снимая на пороге шапки и крестясь. Братья Ольжичи вошли в числе первых, встали у самой постели. Игорь - у изголовья брата, Святослав рядом. С ними проскользнул Иван Ростиславич - хотя князь никуда его не посылал, он Всё равно день и ночь торчал на княжьем подворье, словно цепной пёс.
Всеволод ждал послов с нетерпением. Глаза его загорелись, бледные впалые щёки пошли алыми пятнами. Он приподнялся на локте - исхудалый, костлявый, резко постаревший за время болезни.
- Ну? - вопросил, жадно перебегая глазами с одного на другого. - Чего князья передать наказывали?
- Великий князь, - начал Болеслав Высокий, - родич твой, Изяслав Переяславльский, ещё раз повелел передать, что от данного слова не отступится и крестного целования не нарушит. Твоя воля, как великого князя, для него священна!
- Ростислав Мстиславич тоже согласен и клятве будет верен, - степенно молвил Мирослав Андреич.
Остальные послы повторили то же самое. Лишь ездивший к Давидичам боярин Данила Великий намекнул, что братья Давидичи хотят за свою верность получить награду.
- Про то пущай не со мной, а с наследником дел моих, Игорем Ольговичем, речи ведут, - отрезал Всеволод. - Ишь, торговаться вздумали, будто не князья, а купцы!
- Ничо, мы им живо спесь-то собьём, - проворчал Игорь.
Всеволод поманил его рукой.
- Ныне, - заговорил он, - когда близок мой смертный час, хочу я ещё раз напомнить - вот наследник моей власти, мой брат Игорь Ольгович. Когда помру я, ему клятву давайте, ему служите!… Тебе, Игорь, передаю я Киев и всю Русь. Тебе княжить и дела мои завершать!
Бояре кланялись Игорю, бормотали слова клятвы и потихоньку пятились, уходя. Дошёл черёд и до Ивана. Он осторожно приблизился к изголовью великого князя, и Всеволод улыбнулся слабой улыбкой:
- Уж прости, Ростиславич. Служи Игорю верно - он тебя за службу вознаградит…
Снаружи ложницы все словно скидывали с плеч тяжкий груз. Старый боярин Пётр Ильич, служивший ещё Олегу, помнивший его отца Святослава и терпеливо ждавший возвращения Олега из византийского плена, уже за порогом прослезился старческой слезой:
- Да как же это? Да что же такое деется? За что мне на мои седины такой позор?
- Почто слёзы льёшь? - невесело усмехнулся ему Иван. - Ты-то, боярин, чай при своих остаёшься…
- При своих-то при своих, - вздохнул Пётр Ильич. - А ведаешь ли, который мне год? Восемьдесят девятый уже! Четвёртого князя переживаю - сперва Святослава Ярославича, потом Олега Святославича, потом брата его Давида, теперь вот внука Святославова… И за что мне такая судьба? Неужто доведётся и прочих детей Святославова корня в могилу проводить? Позор это, когда слуга господина своего переживает! В прежние-то годы…
Иван задержал шаг, оборачиваясь на двери княжеской ложни. Резануло память, что ни один из бояр не испытывал похожих чувств. Более того - тот же Улеб тысяцкий ныне вовсе остался в Киеве, будто и не его князь помирает. А с ним - Иван Войтишич, Лазарь Саковский и Василь Полочанин. Да и Мирослав Андреевич, справив посольство, уже спешит куда-то, словно есть у него дела важнее, чем Князева кончина.
«Слуга господина своего переживает!» - вспомнились слова. И Иван тихо воротился к княжеской ложнице.
Дверь была приотворена. Встав на пороге, Ростиславич не решился сделать дальше ни шага - как раз в это время княгиня Рогнеда привела ко Всеволоду детей.
Три мальчика - старшему, Святославу, уже шестнадцать, недавно женился, среднему, Ярославу, семь, меньшому, Владимиру, нет и четырёх - молча стояли перед смертным одром отца. Рослый Святослав старался казаться взрослым, это получалось у него уже хорошо. Двое других мальчишек были просто напуганы необычным видом отца, слезами матери, всем происходящим.
Всеволод долго смотрел на детей. Ещё бы два-три годика дала судьба! Поставить на ноги Владимира, добыть прочного удела Святославу. Ростиславу, дочку, замуж сговорить - вот тогда и помирать. А впрочем, и тогда он бы нашёл, за что цепляться.
- Ты, Святослав, - заговорил он наконец, - самый старший. На тебя оставляю мать и меньших братьев. Будь им опорой и защитой, как я был опорой и защитой братьям своим после смерти отца.
- Обещаю, - сглотнув, молвил Святослав ломающимся баском.
- Держитесь друг за друга, - продолжил Всеволод. - Зрите, как я со стрыями вашими дружно жил. В единстве сила. Не подымайте меча брат на брата. Землю свою держите в руце единой. Обещаешь?
- Ага…
- И… не реви, - поморщился Всеволод. - Не дитя уже…
Иван тихо отступил, прижимаясь к стене и жмуря глаза, чтоб сдержать нахлынувшие слёзы. Он сам потерял отца уже взрослым - был на несколько лет старше, чем Святослав. Но и тогда у него не было шансов на достойную князя судьбу. А что ждёт этих мальчишек? Не участь ли, худшая, чем доля изгоя?
Смерть Всеволода всколыхнула весь Киев. Казалось, город спал и встрепенулся, пробуженный ото сна. На Горе и на Подоле, перекликая друг друга, звонили вечевые колокола. Горожане вышли к Ольжичам, требуя, чтобы те приняли власть по городской воде. Даже когда на Горе именитые горожане целовали Игорю крест, на Подоле продолжало бушевать людское море. Опасаясь, что город встанет мятежом и пошлёт гонцов к другим князьям, Игорь и Святослав отправились на Подол.
Возвращались оттуда верхами, не спеша, повелев отрокам чуть отстать, чтобы посторонние уши не слышали беседы князей. Игорь был мрачен. У него с утра - должно быть, к дождю - разболелись ноги. В седле сидеть было неудобно, приходилось упираться в стремена. Потому и говорил с киянами его младший брат.
- Слыхал ли, брате, чего они требовали? - начал Святослав. - Дескать, наших тиунов, Тудора и Ратшу, скинуть да все дома их отдать на поток.
- Ворьё, - процедил Игорь. Все мысли его крутились сейчас вокруг лохани с травяным взваром, куда опустит он больные ноги в тщетной попытке уменьшить зуд. - Токмо и знают, что орать да кулаками махать!
- А не потрафишь людству - не быть тебе князем! - возразил Святослав.
- И чего ты им сказал?
- А что скажешь? Их выборные со мной, как с ровней, говорили - мол, скидавай тиунов да правь нами по всей нашей воле.
- Быдло, - проворчал Игорь. - Распустил их братец, вот они зубы и показывают…
- Не любят нас кияне, - Святослав, поскольку никакая хворь не мешала ему думать, мыслил здраво.
- А мне какое дело? - огрызнулся Игорь. - Всеволод мне Киев оставил! Сам Изяслав мне присягнул в верности! Не говорю уж о Вячеславе Туровском! Вот и буду княжить!
- Коли хочешь князем быть, то надо тебе либо твёрдой рукой власть держать, - Святослав покосился на напряжённые руки брата. - Либо роту соблюдать. А иначе скинут тебя, как пить дать. Да и призовут кого посговорчивее!
- Ты роту давал? - Игорь прямо взглянул на брата.
- Я.
- То-то! Я клятвы не давал, так мне и слово порушить не грех! А ты - крепись и помалкивай!
Игорь не знал, что Святослав был прав.
В те поры, когда шумели кияне на Подоле, требуя к себе нового князя, когда взбудораженные обманом - Ратшу и Тудора так и не наказали! - кинулись они на подворья ненавистных тиунов, собрался в тереме тысяцкого Улеба тайный совет. Бояре Иван Войтишич, Мирослав Андреич, Лазарь Саковский да Василь Полочанин порешили звать на княжение Изяслава Мстиславича, как лучшего среди Мономаховых внуков. Надежды на слабого, не сумевшего удержать Киев после смерти Ярополка, Вячеслава Владимирича не было. Юрий, последний сын Мономаха, был слишком далеко, да и не слишком-то боярами любим за вздорный и крутой нрав. А Изяслав, старший сын Мстислава Великого, был лучшим и сидел ближе всех, в Переяславле - вотчине, которую издавна получал наследник великого князя. К нему и были отправлены гонцы.
«Ты есть наш князь! - писалось в тайной грамоте. - Приди и владей нами!»
Упустить такого случая Изяслав не мог. В своё время упал к ногам его деда Мономаха Киев после смерти Святополка Изяславича, хотя старейшим в роду был двухродный брат Давид Святославич. Так отчего же ему не взять то, что само идёт в руки?
Как раз, чуть-чуть обогнав боярского гонца, прибыл от Игоря посол, боярин Данила Великий. Он ждал от Изяслава клятвы новому князю. Вместо учтивого ответа Изяслав повелел схватить боярина и держать в заточении, чтобы тот не успел предупредить Игоря о походе, и на другой же день выступил из Переяславля к Киеву.
- Нет, ты только подумай! - бушевал Игорь в тереме, забыв от волнения о больных ногах. - Он призвал под свои стяги Поросье! И Белгород! И Василёв! И Треполь! И Саков! Куды Лазарь смотрел, когда его тысяцкий из города увёл дружину?
- Так Лазарь-то тут, неотлучно подле тебя, - вставил Святослав.
Он сидел на лавке, а Игорь метался по горнице, прихрамывая на опухших ногах.
- Он идёт! Идёт, - повторял великий князь, как заклинание. - Клятвопреступник! Ведь брату моему крест целовал, что признает меня за великого князя!
- Брату - не тебе, - осторожно молвил Святослав.
Больные ноги дали о себе знать, и Игорь со стоном повалился на лавку.
- Я того так не оставлю! - проворчал он. - Всеволод рати собрал, чтоб на Владимирку Галицкого идти, да по сёлам не успел распустить. Я соберу да и ударю по Изяславу. Не станет он спорить с великим князем. И все узнают, чей верх!
Святослав послушно кивал. Он всей душой желал Удержать Игоря на великокняжеском столе, ибо понимал, что слабый здоровьем Игорь - даже с коня сойти Не мог на Подоле, так болели ноги! - без его помощи И совета никуда. А значит, и он будет княжить. Бывало же, когда три Ярославича были на престоле. Так Почему не быть двум Ольговичам?
По мере того, как приближался к Киеву Изяслав, принимая день ото дня всё новые полки от городов Киевщины, всё больше суеты было и в самом Киеве. Бояре вооружали отроков, князья подтягивали свои дружины.
В канун боя Иван Ростиславич сидел со своими берладниками в трапезной Иринина монастыря. Берладники жили шумно. Они привыкли дома чувствовать себя хозяевами, вот и сейчас за обедами звучали порой разудалые песни, невзирая на начавшийся Успенский пост, лилось рекой вино, носы монахов дразнил мясной дух. Покамест был жив Всеволод, монахи терпели гостей, но последние дни смотрели косо и разве что не плевались, как при встрече с нечистой силой.
- Чего, княже? Заутра бой? - подначивали Ивана дружинники.
- Бой, други. За князя встанем.
- Ты - наш князь! - Мирон, слегка захмелев, толкнул Ивана в плечо. - За тебя - все горой! За князя Ивана!
- За Ивана Ростиславича! За князя! - раздались в трапезной голоса.
- Веди нас в бой! За тебя костьми ляжем! По-своему любили Ивана берладники. За то, что мог бы жить в палатах, а сидел с ними. За то, что ел и пил за одним столом. За то, что плечом к плечу стоял против половцев, что со всеми грабил торговые караваны, что жил по берладской неписаной правде и совсем не походил на тех князей, от чьих неправд убежали их отцы и деды на Дунай. Любили его ещё и потому, что в чужой для них Киевщине без него некуда им было податься, а ворочаться в Берлад с пустыми руками охотников не было. Любили и за то, что рано или поздно, а станет он князем и приблизит к себе тех, кто прошёл с ним весь долгий трудный путь.
Мясо было подъедено, в корчагах вместо вина и пива на дне плескалась муть. Все были сыто-пьяны, когда Иван встал из-за стола.
- Пора и честь знать! - поклонился он тем, кто ещё смотрел осмысленно. - Заутра бой. Отдыхайте. Подниму до света! - и вышел на свежий прохладный воздух.
Ночевал он всё же отдельно - выделил ему игумен Спиридон келью. Перебираясь сперва по галерее возле трапезной, а потом двором, Иван всей грудью вдыхал чистый воздух. Месяц зарев ещё дышит летом, днём жара, а ночью уже предосенняя прохлада. Небо усыпано частыми звёздами, поперёк протянулась серебристо-белая полоса Небесного Шляха. Заглядевшись на неё, Иван остановился.
Неслышные шаги отвлекли его от дум. Монах был совсем близко. Иван шевельнулся, выходя из тени, и чернец отшатнулся, крестясь:
- Тьфу, нечистая сила!
По голосу Иван признал брата Ананию, первого помощника игумена Спиридона.
- Аль напужался, отец?
- За грехи вы нам посланы, иродово племя, - проворчал брат Ананий. - Батюшка игумен наш по доброте душевной вас приютил, а вы, аки псы неблагодарные, только братию смущаете! Ни постов для вас нету, ни уклад монастырский не уважаете.
- Чем же мы не уважаем? - обычно Иван не спорил с монахами, но хмель ещё гулял в голове. - Аль в Божьем храме творим непотребное? Аль бесчинствуем?
- Сами вы суть непотребны! - зашипел отец Ананий. - В пост скоромное вкушаете, вино и меды без меры пьёте, а после песни бесовские горланите. Креста на вас нету! Вот молви мне по совести - кто из вас на исповеди был? Кто хоть раз обедню всю отстоял? Живёте в монастыре, а устав монастырский как не про вас писан!
Так мы ж миряне! Это вам, монахам, пристало молиться да плоть постами изводить. Мы люди грешные…
- Вот и гореть вам в аду за ваши грехи! - воскликнул отец Ананий. - Пробудит Господь разум отца игумена - выгонит он вас взашей, беззаконники! Анафеме будете преданы за дела гнусные!
Иван, даже если и знал о грешках, которые водились за его воинами, не признавался в сём знании даже себе. И сейчас он решительно покачал головой:
- Не сердись, отец Ананий! Завтра бой. Как знать - может, не судьба нам будет в твой монастырь воротиться. Тогда и успокоимся - мы в земле, а ты в келье своей.
- Перед смертным боем, - чуть смягчился монах, - надобно исповедаться да причаститься. А вы?…
- Так последний раз живём! Чего ж жизни не порадоваться?
Не став продолжать спор - известно ведь, что спорить с грешником - самого себя вводить в искушение, - отец Ананий ушёл. Иван остался под звёздным небом. Ему не спалось. Он думал о завтрашнем дне.
Наутро мысли исчезли. Даже вставая со своей дружиной рядом с княжескими полками, Иван ни о чём не думал. Голова была пуста. Фырканье коней, перестук их копыт, хлопанье на ветру стягов, людской гомон, позвякивание оружия - всё сливалось в неясный гул.
Совсем близко было Надово озеро. Чуть в стороне, на холмах, издавна чтимых как Олегова могила, встали кияне. Там была большая часть городских бояр. Их дружины защищали Жидовские ворота.
Полки Изяслава - русские впереди, плотной стеной, конница чёрных клобуков [12] с Поросья рассыпалась, словно два широких крыла, охватывая озеро и поле боя с двух сторон, - стали обходить Надово озеро.
Игорю опять недужилось. С утра парило, было душно. Вдалеке клубились тучи, намечая грозу, и с приближением её уже не помогали ни отвары целебных трав, ни растирания, ни заговоры. Как нахохлившийся ворон, сидел Игорь в седле под своим стягом, а Святослав, вытягивая шею, говорил:
- Ну и глуп Изяслав! Сейчас он встанет у берега озера, тут Улеб с киянами ударит ему в бок, а мы спереди. Сомнём, окунем в холодную водичку - враз остынет! Да коли отрезать от клобуков - вовсе наш верх будет!
- Клятвопреступник, - проворчал Игорь и перекрестился. - Господь на нашей стороне!
Третьим под княжескими стягами был юный Святослав Всеволодич, сыновец двух братьев. Бездетный Игорь взял осиротевших сыновей Всеволода под своё крыло и повёл отрока в битву, чтобы тот с малых лет привыкал к войне. Юнец тревожно водил взглядом по сторонам, стараясь не показать, как ему страшно.
- Мы, правда, одолеем? - тихо вопрошал он.
- Не гомозись! За нас Господь! - утешал Святослав Ольжич.
Но в это время Изяславовы полки встали против Ольговичей. В княжьем стане заиграли в рожки и сопели, командуя бой, и тут произошло непредвиденное.
Ни Игорь, ни Святослав сперва не поняли, в чём дело. Кияне плотной стеной сдвинулись с места, словно не могли утерпеть. Усилившийся ветер донёс слитный рёв сотен глоток, а потом стяги Ольжичей куда-то делись, и на их место взвился Мономахов стяг! Развернувшись за ним, кияне ударили в бок княжьей дружине.
- Измена! - воскликнул Святослав. - Улеб! Что Же ты? Улеб!
- Господь с нами! - Игорь вдруг выпрямился в седле. - Он поможет покарать клятвопреступников! И малым числом побеждают! За мной!
Торопясь, пока Изяслав не обошёл озера, Игоревы дружины ударили навстречу. Место было выбрано удачное - заболоченная низина, через которую протекала речка. Если бы загнать Изяслава с его дружиной в это болото, ни киянам-изменникам, ни прочим полкам это не помогло бы. Оставалось всего ничего - короткая яростная сшибка, но…
Чёрные клобуки налетели, как стая коршунов, атаковали на всём скаку, сминая княжескую дружину и оттесняя в дебри. Ещё можно было прорваться на сухое место, но туда, успев вовремя, уже встал Изяслав. Переяславльцы закрыли выход из болота, добивая Ольжичей.
Ещё когда ударили клобуки, юного Святослава отрезало от стрыев. Дружинники отца окружили юношу, защищая его от сабель и стрел и повлекли прочь. То один, то другой ратник падал, пронзённый стрелой или разрубленный мечом, но оставшиеся в живых только теснее смыкали ряды. Последний десяток сумел вырваться из горячки боя и помчал перепуганного Всеволодича прочь от Надова озера.
Братья Ольжичи не мыслили о сыновце. Пригнувшись к гриве коня, Святослав яростно прорубал себе и Игорю путь к спасению. Ещё можно было уйти на соединение с Давидичами. Те хоть и затребовали за верность много городков и сел, но помощь обещали. Прискакать в Чернигов, совокупиться с родичами, поднять Новгород-Северский и Курское Посемье и начать всё сначала… Только бы выбраться из проклятого болота!
Братья сумели! Почти вся дружина легла, защищая князей. Едва десяток воинов оставался с Ольжичами. Где-то там ещё кипел бой - там добивали, оттесняя в озеро, остатки дружин, а Святослав спешил уйти подальше, пока Изяслав не опомнился и не выслал погони. Они скакали, а по лицам и спинам хлестали струи проливного дождя.
- Игорь! Игорь! - кричал Святослав на скаку, замечая, что брат отстаёт. Тот отчаянно погонял коня, но не мог сжать коленями конские бока, и жеребец упрямился. Удила рвали нежный рот, бока обжигала плеть и, получив очередной удар, конь не сдержался и поддал задом. Нетвёрдо сидевший в седле Игорь кулём вывалился и упал наземь.
- Игорь! - Святослав осадил коня, заметив, что брата рядом нет.
Ливень закрыл от него упавшего брата. Тот барахтался в стороне от тропы, на мягком кочкарнике, не имея сил встать на опухшие ноги, - каждое движение причиняло боль. Он смутно слышал крики Святослава и пополз, как думал, на них, а на самом деле в сторону, вглубь болота.
Затопотали копыта - на Святослава выскочил Игорев конь с пустым седлом. Князь покачнулся в седле.
- Игорь… - прошептал он, представляя брата пронзённым стрелой.
Вдали замелькали всадники. Это могла быть только погоня. Подстрелив одного князя, они не остановятся и, как волки за подранком, будут идти по следу.
- Прощай, Игорь, - Святослав махнул шапкой и пришпорил своего коня. Брату он ничем не мог помочь. Надо было заботиться о себе.
Святослав и десяток уцелевших воев скакали чуть ли не до ночи. Земля раскисла от ливня, который перестал лишь перед закатом. Измученные всадники остановили коней на берегу Днепра, забившись в какой-то лесок. Следовало передохнуть, чтобы назавтра искать переправы через Днепр.
Запалили костерок, вокруг которого столпились, Дыша дымом. Сырой валежник горел плохо. Скоро люди пропахли прелью, но упрямо грудились у огня. У многих на глазах были злые слёзы, и можно было притворяться, что это дым выедает очи. Святослав сидел на брошенном в грязь седле, закрыв лицо руками. Игорь мёртв, сыновец Святослав Всеволодич наверняка в плену. Дружины нет, казну захватил Изяслав. Проклятые Мономашичи! Опять празднуют победу! Был бы жив Всеволод…
- Скачут!
Святослав вскинул голову. Дождь перестал, и в притихшем лесу отчётливо слышался приближающийся топот копыт. Судя по всему, к ним приближалась чуть не сотня всадников.
Уцелевшие дружинники вмиг сомкнули вокруг Святослава кольцо, готовые драться до последнего. Скакать в ночь - поломаешь коням ноги и падёшь в позорном бегстве. А так… хоть совесть чиста.
Но всадники, подскакав, сдержали коней. Один выдвинулся вперёд, вскидывая руку.
- Князь с вами?
- Вот он я, - Святослав с усилием выпрямился, шагнув вперёд.
- Княже? - всадник скатился с седла. - Ты живой?
- Берладник? - не поверил тот своим глазам, раскидывая руки для объятия.
Нерадостным было возвращение Святослава в Новгород-Северский. Кабы не берладники Ивана Ростиславича, что охраняли его всю дорогу, жизнь казалась бы ему черна. Ни брата, ни сыновца, ни княжения, ни казны. Иван рассказал мало - его берладники сперва бились, а когда княжеские дружины оказались разбиты, порешили спасаться. Они не полезли на стрелы чёрных клобуков и столкнулись с киянами. Прорваться сквозь их строй оказалось проще. Они мчались кружным путём и лишь чудо помогло им отыскать Святослава. Иначе пришлось бы дружине поскитаться по земле, отыскивая, где бы преклонить голову.
Загодя в Новгород-Северский был отправлен гонец, и торжественной встречи не было. Не звонили колокола, не толпился по улицам народ, не теснились возле княжьего терема бояре. Только княгиня, Мария Внездовна, новгородская боярышня, выскочила на крыльцо, всплеснув руками, упала на грудь спешившемуся Святославу и завыла в голос, как волчица.
- Ну будя реветь-то, - Святослав похлопал её по спине и поволок в терем. Слушать вой жены сейчас было тягостно.
Иван со своими оставался на дворе, пока не вышел к ним дворский, маня рукой:
- За мной ступайте.
В гриднице их усадили за длинный стол, повариха выставила несколько мис с похлёбкой.
Утомлённые долгой дорогой, когда дремали в сёдлах, спали вполглаза и жевали всухомятку, берладники ели молча, быстро и жадно. Сталкивались ложками в мисах, вылавливая куски мяса и гущу. Сложив толстые красные руки на переднике, повариха с удивлением смотрела на парней.
- Вы кто ж такие будете? - заговорила она, когда ложки стали мелькать помедленнее, а некоторые трапезники заотодвигались от стола.
- Берладники.
- Это где ж такое?
- На Дунае.
- Мы князя Ивана Ростиславича люди, - сказал Мирон.
- А князь ваш тогда где?
- Я князь, - Иван отложил ложку, взглянул на повариху.
Та чуть не упала от удивления. Иван сидел, стиснутый с боков двумя своими дружинниками, с таким же голодным блеском в глазах, такой же усталый и помятый после дороги. Разве что по платью отличишь, что не простой воин.
- У нас в Берлади все такие, - сказал Иван в ответ на изумлённый взгляд.
Осенние ненастные дни как нельзя лучше отвечали тягостным думам Святослава Ольжича. Конец зарева-месяца потонул в ливнях, дороги размыло, реки выходили из берегов. Поэтому вести запаздывали. Многие князья сидели по домам, пережидая непривычно мокрую пору.
На другой день после Воздвиженья прискакал в Новгород-Северский бывший огнищанин Всеволодова двора, что под Вышгородом. Он повестил, что сотворилось в Киеве.
- Кияне Изяслава Мстиславича своим князем величают, молебны за его здравие служат, - говорил гонец, стоя перед Святославом с понурой головой. - А о тебе и брате твоём и слышать не хотят. Дворы ваши грабили, жгли, холопьев насмерть рубили.
- Что же, князь Изяслав сие непотребство допускает? - Святослав похолодел, представив, что может потерять не только власть, но и добро.
- Нет. Изяслав, говорят, милостив. Тех бояр, что за тебя стояли, да в битве в полон попали, велел отпустить за откуп.
- Три шкуры небось содрал, - Святослав мысленно прощался со златом-серебром в сундуках, с мехами и кожами в клетях, с бочками мёда в медовушах.
- С кого как, - уклончиво ответил огнищанин. - Сыновца твово…
- Святослава? Всеволодова сына? - встрепенулся Новгород-Северский князь. - Живой он?
- Как не быть живу! - огнищанин перекрестился. - Я, как услыхал ту весть, в церкву побежал, свечу Богородице во здравие поставил… В Иринин монастырь укрылся отрок. Хотел в ночи до тебя скакать. Да, слышь, отец Ананий его выдал… Токмо князь Изяслав, когда привели сыновца твово к нему на погляд, ничем отрока не обидел. Принял, как сына, обласкал и, слышь, даже дружину его оставил.
Святослав перекрестился с облегчением. Вдова Всеволодова, Рогнеда, ещё прежде удалилась в Путивль с младшими детьми. Ей будет радостно узнать, что её старшенький жив. Эх, Игорь-Игорь… Не сумели мы с тобой отстоять семью…
- И ещё одна весть для тебя добрая, - словно читая князевы мысли, продолжал огнищанин. - Сыскался брат твой, Игорь Ольгович.
- Как? Игорь жив? - Святослав вскочил со стольца.
- На четвёртый день только в болоте насилу сыскали, - повинился огнищанин. - Изяслав его не то, что Святослава Всеволодича - пред очи свои не пожелал представить. Спервоначалу твоего брата в Выдобичах держали, а после отвезли в темницу при Иоанновой обители, что в Переяславле.
При этой вести Святослав, как подкошенный, рухнул обратно на столец. Брат жив - но он пленник! Слишком хорошо все князья ведали, что это значит. Ибо не так-то просто князю отпустить другого князя на свободу. Да и не возвращали свободу пленным князьям.
Затаившись, как зверь, жил Святослав в Новгороде, слал гонцов по дорогам и в ближние сёла-городки, чтобы слушали и доносили, что деется на Руси. Боярина Петра Ильича отправил аж в сам Чернигов - старец сам упросился в дальнюю дорогу. Всё равно у него под Черниговом в Оргоще и Гуричеве были угодья и нужен был хозяйский догляд. Да и родич Петра Ильича сидел в боярской думе у Владимира Давидича, старшего из братьев. Надеялся Святослав, что братья вспомнят о том, что они с Ольжичами родня, и помогут в трудный час.
Покамест вести приходили добрые. Изяслав Мстиславич, урядившись с киянами и поцеловав им крест, занялся делами - убрал Всеволодовых тиунов, понаставив своих, добро Ольжичей роздал и заключил мир с половецкими ханами. Но сидевший в Турове Вячеслав Владимирич, Изяславов стрый, решил, что по роду ему должно сидеть на золотом столе. Сыновец Изяслав должен был уступить Киев старшему в роду, а Вячеслав после смерти брата Андрея стал старшим Мономашичем. И Вячеслав выступил к Киеву, попутно сажая на столы своих наместников. Совсем уже было успокоившийся Изяслав вынужден был идти на Туровского князя войной.
Получив эту весть, Святослав с облегчением перекрестился и поспешил поставить в церкви большую свечу Пресвятой Богородице, но малое время спустя доверенный человек из-под Вышгорода принёс горькую новость. Изяславу удалось одолеть старого дядю. Тот удалился в изгнание в назначенный ему Дорогобуж, а все его наместники и даже сам епископ Туровский Иоаким были в цепях приведены в Киев. На освободившийся стол Турова был посажен младший сын Изяслава, Ярослав. Его первенец Мстислав находился в Переяславле. И теперь уже ничто не могло отвлечь нового Киевского князя от своих давних противников - Ольжичей.
В начале груденя-месяца в Новгород-Северский въехал ещё один гость. Уютный возок, внутри обложенный мехами, подкатил к красному крыльцу. Двое отроков низко склонились, помогая выбраться почтенному старцу. Тяжело опираясь о резной посох, с трудом переставляя немощные ноги, старец одолел лестницу, постоял на гульбище, отдуваясь, и прошёл наконец в терем.
Святославу успели доложить о госте, и он вышел навстречу сам, уважая старость боярина.
- Пётр Ильич! Вот уж не чаял увидеться! Вот радость-то…
Князь действительно был рад видеть старого слугу дома. Помнил его с детства, когда тот служил Олегу Святославичу, встречал в палатах брата Всеволода, и вот теперь…
- Не с радостью я прибыл, - слабым голосом осадил его Пётр Ильич, осторожно опускаясь на лавку. - Небось поспешишь погнать меня за порог с такой-то вестью…
- Да за что же гнать тебя? Аль ты мне не слуга?
- Слуга, да только за дурные вести слуг карают, - покачал головой старик. Волос его был тонок и бел и казалось, что это сам Дед-Снеговик вошёл в палаты. - Из Чернигова я к тебе прибыл.
- И что за дела там, в Чернигове? - Святослав сразу заподозрил неладное. По уговору, старику бы дома сидеть, старые кости у печи греть, кисель попивать да князю грамотки отсылать с надёжными людьми, а он сам прискакал, себя не пожалев.
- А дела все супротив тебя, княже! Намедни был гонец от Изяслава к Давидичам - звал великий князь их к себе на снем. Братья-то и с боярами совета держать не стали - собрались и поехали.
- В Киев? - упавшим голосом вопросил Святослав. - Что за дела у них в Киеве?
- Чай, не на кару приглашал великий князь, - осторожно молвил Пётр Ильич. - Меды распивать поехали…
Святослав замер, глядя в одну точку, как громом поражённый. Ещё недавно, на Покрова, слал он бояр к братьям Давидичам - велел снести богатые дары. Передавал Петру Ильичу наказы, как склонить их к союзу. На старика он надеялся, да и живы были ещё сыны и внуки отцовых бояр. Помнили они, как дружны были Олег и Давид Святославичи, могли при случае замолвить слово. Не смогли. Или не захотели.
Меды распивать поехали… От мыслей таких черно было в душе. Ни слова не сказав Петру Ильичу, Святослав поднялся и, пошатываясь, как пьяный, пошёл к себе.
В покоях встретила Мария - кинулась было на грудь, обнимая за плечи и заглядывая в глаза, но Святослав молча отстранил жену. Прошёл к оконцу и сел, глядя на двор и видневшиеся ворота.
Крепки, видать, и сладки были меды у нового Киевского князя. Не прошло и двух седьмиц, как прискакал на княжий двор гонец. Ладный витязь, назвавшийся Рядилой, уверенно прошёл в палаты, дождался выхода Святослава и с коротким поклоном подал ему грамоту с печатью.
- Князь Изяслав Давидич с братом Владимиром из Киева тебе грамоту сию шлют, - сказал он. - Ежели ответ будет, велено мне его дождаться и назад отвезть.
Больно резануло по сердцу - черниговские князья пишут из Киева! Святослав порвал шнурок, стягивающий пергамент. Ровно выписанные строки поплыли перед глазами.
«Володей волостью своею, аще Новград-Северский намо отдай, а от брата отрекись», - было в грамоте.
Свернув пергамент, Святослав поднял глаза на гонца. Тот стоял, подбоченясь, словно не было за его спиной сотни дюжих молодцов, словно нет на земле такой власти, которая могла приказать скрутить ему за спиной руки и бросить в поруб. И ведь не было! Стоял за ним Изяслав Мстиславич Киевский и братья Давидичи и ещё бог весть сколько князей, ополчившихся на него, последнего Ольжича. Отдать Новгород-Северский и отречься от брата…
- Пожди здесь, - стараясь, чтобы голос не дрогнул, прошептал Святослав и неверной походкой, чуть не задевая за стены, побрёл прочь.
Жена Мария и дочь Агафья испуганно подняли на него глаза. Недавно лишь, после смерти первой жены, половчанки Осулуковны, тоже крещённой именем Марии, женился князь Святослав на новгородской боярышне. Несколько лет не было у них детей, и за эту пору успела вторая Мария стать приёмной матерью двум старшим детям Святослава - первенцу Олегу и дочери Агафье. Недавно только родила Мария Внездовна долгожданную дочь и незадолго перед отъездом мужа в Киев повинилась, что тяжела второй раз. Сейчас, в конце осени, живот её понемногу круглился, бережа новую жизнь.
- Чего приключилось, батюшка? - дрогнувшим голосом вопросила Мария.
Князь присел рядом с женой и дочерью, поглядел на них. Потом осторожно коснулся ладонью живота жены:
- Толкается?
- Кажется, да, - засмущалась Мария. - С утра примерещилось будто… И недавно - словно ножкой ударил. Должно, мальчик.
- Мальчик, - эхом отозвался Святослав.
- Сын тебе будет, княже, - разулыбалась княгиня. - Непременно сын!
- Сын, - повторил Святослав, уплывая в свои невесёлые думы.
- Ты что? - Мария схватила его руку. - Аль недужится?
- Здоров я, - Святослав вырвал руку, встал. - Олег где?
- На подворье, с отроками, - ответила Мария. Не прибавив более ни слова, князь вышел.
Сын обнаружился на заднем дворе - играл с отроками. Среди детских было у него немало друзей неразлей-вода. Только по платью и повадкам и угадаешь, кто княжич.
- Олег! - окликнул с высокого крыльца отец. Отрок с неудовольствием оставил игру, взбежал по ступеням. Святослав оглядел худощавого жилистого парнишку с половецким круглым лицом и раскосыми глазами. Свита его была выпачкана в грязи, на щеке темнел развод грязи, волосы стояли дыбом, руки в цыпках.
- Хорош, - процедил Святослав, осматривая сына. - И это княжич, моих дел наследник! С дворней, как ровня, игры затеваешь? Забыл, кто ты есть?
- Не забыл, - проворчал мальчишка.
- Забыл! - повысил голос Святослав. - И дела тебе никакого нет до того, что за тучи ходят над нашими головами! Бона, усы уж пробиваются, а в голове ветер гуляет! Я в твои годы уж женатый был, а ты… Вот убьют меня назавтра, как жить станешь?
- Не убьют.
- «Не убьют!» - передразнил Святослав. - Много ты понимаешь, - но тут же взял себя в руки и промолвил мягче: - Ведомо ли тебе, что у жены моей вскорости сын народится, тебе младший брат?
Олег поднял голову. Узкие глаза его расширились:
- Ой, правда ли сие?
- Правда-правда, - Святослав положил ему руку на плечо. - А со мной всё может случиться. И хочу я, чтобы ты поклялся…
- Клянусь! Животом своим клянусь, что матушку и братца в обиду не дам! - выкрикнул мальчишка с пылом юности.
Святослав расцвёл в улыбке, потрепал по плечу. Всё-таки хороший у него сын!
- Ну, ступай покамест, - разрешил уйти. Олег убежал, на ходу что-то крича приятелям.
А Святослав, успокоенный, просветлённый, воротился к себе. Кликнул чернеца, велев принести чернил и пергаменту. «Возьмите всё, что имею, - воротите мне брата Игоря», - вот что отписал он Давидичам.
Мелкой крупой сеял снег, заметая дорожки-пути. Зима встала лютая, словно сама природа была зла на людей. Ночами трещали такие морозы, что замерзали колодцы, лопались деревья в борах и поленья непрерывно стреляли искрами - к ещё пущим холодам. Днём птицы падали на лету, хотя, казалось бы, птица тварь привычная. И не такое должна терпеть.
Но человек не птица. Этой Господь в клювик пищу положит, а человек сам должен себе добывать пропитание. Тем более когда судьба выбросила его из привычного мира, заставила променять домашнее житьё на худую долю изгойства.
В глухих вятичских лесах затерялся городок Дедославль. В прежние времена был он велик - отсель старые князья, ещё до Рюрика, правили всей вятичской землёй. А ныне, как поднялись Чернигов, Владимир, Рязань и Муром, ослабла былая сила. Была у Дедославля дедова слава, да вся вышла.
Лихая судьба занесла сюда Святослава Ольжича. Перед Рождеством выступили против него братья Давидичи, взяв с собой юного Святослава Всеволодича. Изяслав обласкал юношу, потерявшего отца и родину, дал ему в держание Межибожье и Бужск с пятью пригородками в придачу. Тот пошёл воевать против стрыя, но прислал ему грамоту, упредив о начале войны. Давидичи осадили Путивль, взяли его и сровняли с землёй Игорево сельцо недалеко от города. Вывезли оттуда всё до последней нитки, угнали всех холопов и смердов, переправив к себе в вотчины. После кинулись на Новгород-Северский… Но Святослава уже не было там. Он ушёл в Карачев, уведя союзных половцев, братьев покойной матери, немногих верных ему бояр и остатки дружины.
На его счастье, не все князья радовались вокняжению Изяслава Мстиславича. Для половины князей Рюрикова рода он был пройдохой, не в свой черёд добившимся княжения, нарушившим древний закон. Одним из тех, кто выступил против, был Юрий Владимирович, младший Мономахов сын. С юности усланный отцом в далёкое Залесье, в молодой Владимир-на-Клязьме и Суздаль, под бок к рязанским князьям, что издавна были в ссоре с Ольжичами, помнившими, как не пустил княжить в.Чернигове Ярослава Святославича его сыновец Всеволод Ольжич, живущий рядом с мордвой, мерей, булгарами, многие из которых были язычниками, далёкий от киевских дел, Юрий Владимирич всё же тянулся жадными руками к золотому великокняжескому столу. Несколько раз пытался он прибрать к рукам земли поближе к Киеву, за что и получил прозванье Долгорукого. И теперь протягивал свою долгую руку в лесной вятичский край.
Как утопающий за соломинку, схватился за неё Святослав Ольжич. Изяслав нарушил древний порядок - так пускай покарает его Владимиро-Суздальский князь. А ему, последнему Ольжичу, многого не надо - только бы воротить свой удел да вызволить из неволи брата Игоря. С тем стал он подручником Владимиро-Суздальского князя и принял от него помощь - присланного с белозерскими ратниками молодого княжича Ивана Юрьича.
Сперва не баловала их удача - разве что, повоевав земли вокруг Новгород-Северского, удалился и отказался от погони Изяслав Мстиславич. Только Давидичи продолжали преследовать последнего Ольжича. Из Карачева пришлось бежать в Козельск, оттуда - в Дебрянск и наконец добрались до Дедославля. Здесь пришлось встать…
Дедославльский наместник Стамир старался быть тише воды, ниже травы. Давно не было в его тихом городке такого! Приехал сам князь Святослав Ольжич, да не один - с женой и малыми детьми. С ним пришла дружина, несколько бояр со своими отроками и тысяча белозерских ратников, ведомых юным Иваном Юрьичем.
Самого княжича боярин Стамир в глаза не видал - заметил только меховую полсть, которую бережно внесли в терем. Подле носилок ехал, наклонясь вперёд, осунувшийся, с заметной сединой в отросшей лохматой бороде, князь Святослав Ольжич. Последние дни ночевали в небольших деревушках, затерявшихся в вятичских дебрях. Места для ночлега хватало не всем, размещались кое-как, спали иногда по двое-трое на лавке, и юный Иван Юрьич решил спать с ратниками, которые готовили ночлег на снегу у костров. Но непривычен был к таким трудам Иван - вот и расхворался.
Олег Святославич, которому и уступил на лавке своё место Иван, ехал чуть позади, рядом с другим Иваном - Ростиславичем, которого все кликали Берладником. Его молодцы привыкли спать на снегу, как волки, опекая лишь своего князя. Олег втайне им завидовал. Был он внешне очень похож на половца - бабка по отцу и родная мать были половчанками, - а те, сказывают, и не к такому привычны.
Уставшим с дороги людям требовался отдых - уже много дней они провели в трудах. Княгиня Мария и свояченица её, Манефа, как и дети, просто валились с ног. Посадник Стамир, заметив в возках женщин и детей, захлопотал, выбегая на двор и протягивая руки:
- Счас-счас!… Поспешайте ко всходу, тамо тепло… А мы вам баньку истопим… Медов горяченьких нацедим… Ой, деток чуть не поморозили!
Агафья Святославна морщила облупившийся нос и тёрла рукавицей слезящиеся на морозе глаза. Вторая дочка, маленькая Софья, чихала и кашляла. Княгиня Мария, зарёванная, несла дочь на руках, хотя её впору саму было нести - чрево росло, раздувалось - младенец уже просился на волю.
- Знахаря покличь, - уже с крыльца окликнул посадника Святослав. - Самого лучшего.
- Всё сделаю, - заторопился посадник и заорал на дворского и ключницу: - Ну, че рты раззявили? Живо! Одна нога здесь, другая там! Баню! Да Богодара зовите!
Это потом он схватился за голову, подсчитывая, сколько ячменя и сена оголодавшим коням, сколько надо забить свиней и телят, сколько выкатить бочек мёда и напечь хлебов для людей, где выделить места для сна. Покамест бегал, не хуже холопов, приказывая, проверяя и сам хватаясь то за одно, то за другое.
Богодар был знатный знахарь. Там, где поп лечил молитвой да святой водой, он помогал и отваром, и притираниями, и заговором. Он да бабка-повитуха Параскева славились на весь Дедославль. Но даже её искусство - она готова была сотворить обряд перерождения, чтобы началась для княжича новая, вторая жизнь, - не помогло. В бане Иван лишь утомился и лежал на ложе бледный, с пятнами малинового жара на щеках.
Святослав Ольжич не отходил надолго от юноши. Лишь изредка показывался он на глаза жене, боярам и дружине. Чаще сидел в полутёмной ложнице, глядя сквозь пламя свечи на осунувшееся лицо юноши. Иван был всего на два года старше Олега, но когда отрокам постелили вместе, решил, что для двоих слишком тесно и уступил младшему место. Мол, одну ночь пережду. А теперь ночь бы пережил…
Испарина выступила на лбу княжича. Острее обозначились нос и скулы, под глазами залегли тени. Он дышал неровно, с хрипами. У Святослава сжималось сердце. А что, как бы он сидел вот так над умирающим сыном? И ведь не просто юноша уходит из жизни - умирает внук Владимира Мономаха, сын Юрия Владимиро-Суздальского, посланный на помощь. Как он будет без него? Не отвернётся ли от него князь Долгорукий, не разгневается ли за то, что не уберёг его дитя?
Иван пошевелился, открывая глаза под слипшимися ресницами. Горячий взор его нашёл князя:
- Кто здесь?
- Я.
- Святослав Ольгович, - прошептали сухие губы. - Ты… отцу моему отпиши… как я тут…
- Погодь, рано ещё писать-то! - попробовал осадить его Святослав.
- Мечтал, - глаза Ивана смотрели в тёмный низкий потолок, - волость получить… в ратном деле себя прославить… Мнил - порок накажу, добродетель восторжествует…
- Они клятвопреступники, - промолвил Святослав, думая о братьях Давидичах, которые сперва клялись в верности, а после предали клятву. - Господь их покарает… должен покарать… Да только не видит Господь наших страданий… Не слышит наших молитв…
- Господь всё видит, - возразил Иван. - Настанет час… Вот предстану перед престолом Его - всё ему и скажу… Почто, мол, порок на земле торжествует? Почто клятвы рушатся? Почто князья забыли себя… Попрошу покарать врагов твоих… И сам Богородице стану молиться. Авось не откажет Пресвятая…
- Ты погоди, - мягко коснулся его руки Святослав. Рука была горячей. - Потерпи маленько… Знахарь велел снадобье пить. Больше половины осталось. Выпьешь - выздоровеешь. Вспомни - я Курск тебе отдал. Посемье - твоё. Кто ж им володеть будет, как не ты?…
- Не я, - прошелестел далёкий голос Ивана. - А там, в Курске… красиво?
- Да, - много лет не бывавший в Курске, кивнул Святослав. - В рощах по весне соловьи поют… Только небось потоптал те рощи Изяслав с Давидичами…
Сказал - и сам осёкся. За окном темнело, в ложнице сгущались тени. Было тихо, только слышно, как потрескивают в печи дрова. Не хотелось в такое время думать о другом. Подумаешь - рощи. Всё не вытопчут, а порубленный лес скоро вырастет. Придут новые весны, прилетят соловьи и заведут свои песни. Только не будет уже слушать их юный Иван Юрьич. Не доживёт он даже до половодья.
Очнувшись от дум, Святослав встрепенулся, взглянул в лицо княжича - и обмер. Иван лежал, вытянувшись, пустыми глазами глядя вникуда.
После морозов оттепель была желанна. Запрокинув голову, Иван Берладник ловил разинутым ртом мелкий дождик. Весна наступила сразу и дружно. Когда были на Оке под Рязанью, ещё совсем была зима, а несколько дней спустя, когда поднялись по Осётру, тут-то и застигла их в маленьком безымянном Городце Остерском весна. Потеплело, дороги размякли, а дожди подъели весь снег.
Всю зиму скитались они по землям вятичей. Юрий Долгорукий словно забыл о своём подручнике, только заехали два его сына, Борис и Глеб, - забрали тело брата Ивана да увезли в Суздаль хоронить. С той поры побывал Святослав в Рязани и Туле, в Дубке на Дону и Ельце, заходил в Пронск к тамошним князьям Ярославичам. Метался из края в край, и всюду за ним ездили жена, дети и дружина. Где-то там, в вятичских дебрях, родила княгиня Мария сына, но вскорости помер младенец, не успев даже получить имени.
Иван не отставал от князя. Но кочевая жизнь, когда только и делали, что скрывались по лесам и пережидали непогодь в маленьких городах, с каждым днём всё больше томила его. Половцы давно уже отъехали восвояси, забрав дары. Понемногу отстали и бояре - брошенные вотчины показались им милее. Лишь один, старый Пётр Ильич, бросил князя не по своей воле - в дороге ослабел старик и тихо помер в возке где-то между Мченском и Тулой. На ночёвке узнали о его кончине, и отроки повезли забитое в колоду тело старого боярина в его родовую вотчину близ Гуричева.
В Городце Остерском задержались на несколько дней. Тягостно было всем. Даже дети, устав, не радовались солнышку и теплу. Смурной Олег Святославич не мог сидеть в крошечном тереме посадника. Он вышел на крыльцо, где на ступеньке стоял Берладник, ловя дождь.
- Чего скалишь зубы-то? - огрызнулся княжич на Ивана. - Радуешься?
- Чему радоваться-то? - в тон ответил тот. - Разве что теплу…
- Оно и впрямь хорошо, - кивнул Олег. - Скоро Можно будет на земле спать, как диким зверям. К новой зиме совсем одичаем в этих лесах. В шкуры оденемся, речь людскую забудем…
- Отец-то твой чего думает? - Иван поднялся на крыльцо, подальше от дождевых капель, тряхнул намокшими волосами, как конь гривой.
- Ничего он не думает, - бросил княжич. - Сидит в горнице, как сыч. Ждёт чего-то… А чего тут ждать, окромя погибели?
Он со злостью глянул на лепящиеся друг к другу домишки. Городец Остерский был невелик, в каждой избе ныне гостевало по два-три дружинника, разоряя хозяев и подъедая их скудный припас.
- Чего делать-то, Иван? - вдруг воскликнул Олег с жаром. - Не могу я боле тута! Хоть в леса, хоть в петлю головой! Все про нас забыли, никому мы не надобны! Придётся теперь пропадать ни за что!
- Ты помолчи, - оборвал его Иван. - Не дери глотку зря. На тебя глядят. Помни - ты князь, - он кивнул на нескольких дворовых людей и дружинников.
- Князь, - с горечью скривился Олег. - Князь тот, у кого княжество есть. А тот, кто без приюта скитается, тот никто…
Последние слова больно резанули по душе Берладника. Пусть Святослав Ольжич ныне изгой, а он-то тогда кто? Ему-то за что такая участь? Сперва надеялся он, что вот-вот всё переменится, поможет Долгорукий воротить Ольжичу земли, а теперь чего ждать? Крути ни крути, а путь один - самому выбираться из ямины.
Оставив юного Олега на крыльце, Иван сошёл на раскисший грязью двор, пересёк его к гриднице, где скучились дружинники. Обычно на привалах привычные к походам берладники развлекали остальных долгими песнями, припоминали байки и былины, но сейчас притихли и они. Захолустный городец, где торчали уже несколько дней, пережидая распутицу и понимая, что застряли здесь надолго, томил всех.
Вопросительные взгляды обратились на Ивана.
- Сколько тут торчать? Чего ждём? - спросило сразу несколько голосов. - Промолви, княже! Аль так и загинем в этих лесах да болотах?
- Как князь Святослав порешит… - начал было Иван.
- Ты на Святослава не кивай, - остановил его угрюмый берладник со смешным именем Мошка. - Ты наш князь. Мы за тобой пошли, не за Святославом.
- Точно ли за мной?
- А то! Каб не ты, давно бы уже отстали. В ватагу какую ни на есть сбились бы - дело, чай, привычное, - Мошка оглядел своих, и берладники закивали головами. - Тебя ради тут сидим, порты на лавках протираем. Вот и ответствуй - чего делать будем!
Иван глянул через оконце, затянутое пузырём, на грязный двор. В такую непогодь ни зверь, ни птица носа из гнёзда не высунет, да и люди попритихли. Даже тати забились в чащобах в шалаши да землянки и клянут непогодь.
- А кликну - так пойдёте? - спросил он.
- Хоть сейчас! - загомонили люди, придвигаясь ближе. - Чего дождь? Чай, не растаем!
- Ну, тогда… - Иван резко встал.
Замысел родился в голове и зрел, пока он отдавал приказы, пока шёл через двор к крыльцу и с немногими верными людьми - Мироном, Степаном, Бессоном-купцом и Мошкой - поднимался по всходу.
На улице вечерело, и повсюду зажгли свечи. Но в покое, где у окна сидел Святослав и смотрел на оконце, было так темно, что князь вздрогнул, услышав скрип двери:
- Кто тут?
Свеча озарила пятерых.
- Не боись, князь, - ответил Иван, выходя вперёд. - Мы это.
- А, Ростиславич, - Святослав расслабился. - С чем пожаловал?
- Пришёл я к тебе спросить - доколе мы тут будем стоять? Людишки мои засомневались - мол, не пропасть бы в этих болотах!
- Не пропадём.
- Тогда скажи, что дальше с нами будет? Куда нам путь держать, к чему готовыми быть?
- А откуда я знаю? - Святослав сгорбил плечи. - Куда Юрий Владимирич прикажет, туда и узнаю. Гонца он должен прислать. Вот как пришлёт, так и пойду.
- А как же я? - Иван бросил косой взгляд на своих людей. Мошка решительно загораживал дверь, а Мирон и Степан Хотянич стояли по бокам от князя. - Мне обещали удел мой воротить…
- Кто обещал? - скривился, как от боли, Святослав. - Всеволод и Игорь. Где они ныне?… С них и спрашивай!
- Ну, нет! Я у тебя прежде спрошу. Сам-то ты как?
- А что я? Сам, чай, видишь - потерял я всё, - Святослав горько вздохнул. - Пошёл под руку Долгорукого… Ходи и ты со мною. Авось выпадет нам удача - отвоюет Юрий удел мой, стану снова князем. Тогда и пожалую тебя…
- Чем? Деревенькой на прокорм, как боярам своим раздаёшь? Мне ждать недосуг!
- Жди! - Святослав рассердился. - Изгоям выбирать не из чего!
Берладники тихо заворчали. Мирон как бы невзначай положил ладонь на рукоять меча - ему показалось, что Ольжич бесчестит его князя. Сам Иван вздрогнул, и решимость его окрепла.
- Нет, князь, - молвил он, и от звуков его голоса Святослава пробрало холодком. - Есть из чего выбирать. Коль нет у меня ничего, кроме доброго коня, меча да кольчуги, то есть выбор - кому из князей служить. Ты сам говорил, что почти вся Русь поднялась - волынцы воюют со смольянами, смольяне с черниговцами, черниговцы с владимирцами, те с новгородцами, рязанцы с киянами. Авось сыщу господина удачливее тебя.
- Ты… уходишь? - вымолвил Святослав. - Бросаешь меня?
- Нет, - оскалился Иван. - Просто кончена моя служба. Пришла пора отъехать, другому князю послужить. Так что давай рассчитаемся, сколько ты мне должен в уплату, да и поеду я. А то ночь скоро.
Святослав выпрямился. Горечь победила в нём удивление и страх:
- Вон как ты заговорил? Пёс! Поганый пёс!
Он не договорил - сверкнула железная полоса и меч Мирона дрогнул у самого Святослава лица.
- Ты князя моего не бесчести! - процедил он. - Я ему служу, не тебе!… Тряси мошной, да живо!
- Откуда мошна-то? Сам ведаешь - дороги дальние, пути трудные… - Но взгляд метнулся в уголок, под лавку, и Иван вскинул руку.
- Поганым половцам ты нашёл и соболей, и паволоки, и злато-серебро. А для своих, русичей, и гривны серебряной нету?… А ну-ка, Бессон, пошарь под той лавкой.
Бывший купец проворно нырнул в дальний угол и, пыхтя, выволок окованный железом сундук. Мошка обухом топорика сбил замок. Заманчиво блеснули гривны.
- Ух ты! Княже, глянь! Никак, золото!
- Не князь ты, - не смея пошевелиться, чтобы не напороться на Миронов меч, охнул Святослав. - Тать ты нощной! Вор! Берладник…
- Берладник и есть, - кивнул Иван.- Да только не тать и не вор. И не отниму я у тебя последнего, но возьму лишь то, что мне задолжали ты и брат твой за полгода службы!
С этими словами он принял из рук Мошки холщовый мешок, не считая, ссыпал в него добрую половину содержимого сундучка и, махнув рукой своим людям, вышел на двор, где ждали уже осёдланные кони.
А Святослав долго сидел неподвижно, глядя на распахнутый сундучок и оставленную берладниками свечу.
Переменчива судьба человечья, что погода весною. С утра небо чистое, а к полудню дождик. А если на рассвете тучи, то белым днём налетит ветерок, да и разгонит - и опять на небе ясно солнышко.
Недолго пробыл в Городце Остерском Святослав Ольжич. После того, как отъехал Иван Берладник, невмоготу стало тут. Казалось, что каждый горожанин точит на него зуб. Даже взгляды и речи посадника внушали недоверие. И трёх дней не миновало, как, дождавшись лёгкого морозца, который немного сковал льдом лужи и колдобины грязи, выехал Святослав прочь.
Пробираясь почти без троп, случаем выловив путника и заставив его быть провожатым, через седмицу добрались до Поротвы. Рядом с тем местом, где впадала эта лесная речка в Оку, стоял городок Лопасня. Идти далее вверх по течению Поротвы означало покинуть пределы вятичских земель, где по приказу Давидичей за голову Святослава была объявлена награда. Уйдя с Черниговщины, он окажется в безопасности, но покинет свою вотчину. Станет чужаком на той земле, куда занесёт его судьба. И сравняется с Иваном Берладником, который, кажется, с родиной утратил и княжью честь. Поэтому и задержался в Лопасне Святослав Ольжич, примеряя на себя горькую долю изгоя.
Вот тут-то и настигла его переменчивая судьба. Наутро того дня, когда порешил Святослав объявить детям и дружине, что намерен идти далее, прискакал в Лопасню гонец. Богато одетый, на сытом коне, в дорогой справе, с серьгой в левом ухе, ражий парень - косая сажень в плечах, улыбка на устах - легко взбежал по ступеням крыльца и, сдёрнув с головы шапку, махнул поясной поклон:
- Князь мой, Юрий Владимирич, тебе, Святослав Ольжич, поклон шлёт и грамотку в придачу!
Подкосила злая судьба Святослава - едва не задрожали его губы, кривясь в плаче, когда принимал он запечатанный пергамент и срывал печать. От волнения строки плыли перед глазами: «Како бы ся нам видеть с тобою, и в любви и в единстве житие о Христе скончати, и от врагов своих стрещися за един, и друг за друга головы положить. А приди, брате, ко мне на Москов…»
Святослав дважды перечитал грамоту, веря и не веря глазам. Гонец терпеливо ждал.
- Что же, зовёт меня к себе Юрий Суздальский? - поднял на него глаза Новгород-Северский князь.
- Зовёт, - кивнул парень. - Зимой он, слыш, повоевал Новый Торг и прочие города по Мете заял, зоря области врагов своих, Ростислава да Изяслава Мстиславичей. А ныне ратные труды кончил и зовёт тебя на снем.
«Приди, брате, ко мне на Москов…» - ещё раз прочёл Святослав.
- А это что за место? Река аль городец? - спросил он осторожно. - Ни я, ни люди мои в суздальской земле не бывали, тамошних мест не знаем…
- Речка это, - пояснил с чуть заметной снисходительностью гонец. - В Оку впадает там, где Коломна-городец стоит. А на ней вроде городца.
- А далече?
- Я проводником буду.
Юрий Владимирич показал, как умеет ценить союзника-подручника. Гонец прибыл не один - небольшое посольство снарядил Суздальский князь к Новгород-Северскому изгою.
В тот же день Святослав Ольжич перетряс свои небогатые запасы. Иван Берладник, которого он теперь поминал лишь с досадой и злорадством - вот, не поверил, аки апостол Фома, и поделом! - забрал одних золотых гривен двенадцать, а серебряных и все двести. Не каждый город Руси в год приносил своему князю столько дохода! В сундучке оставалось меньше половины, но, как здраво рассудил Святослав, Долгорукому, только что взявшему Новый Торг и пограбившему города вдоль Мологи, нет нужды в его гривнах. Небось взял в десять раз больше. А подарок нужен. И не простой!
Святослав глянул в окно. Там под навесом на цепи сидел, поджав под себя лапы, большой нескладный зверь пардус. Его подарили ханы Тюнрак и Камос Осулоковичи, братья его матери, когда приехали осенью. Зимой они уехали, увезя дары, а зверь пардус [13] остался на потеху родственнику. Говорили, что он бегом может догнать любого самого быстрого зверя и охотятся с ним в степи на ланей и газелей. Но тут, в лесной чаще, зверю разгуляться негде, и он всё больше сидел на цепи. Слегка исхудал, но ещё был красив и строен.
Это был дар, достойный великого князя. И через день юный Олег Святославич, гордый уже тем, что нашлось для него дело, поехал впереди отцова поезда в далёкую неведомую Москову, везя для Юрия Долгорукого драгоценного зверя.
Москова оказалась вовсе не городком - стоял в месте слияния двух речек, Москвы и Яузы, большой богатый терем, вокруг которого лепилось несколько избёнок посада. Ни ограды, ни тына. Только торчит рядышком церковка, да за оврагом, где уже звенит первый ручеёк, теснятся выселки.
На широком подворье вовсю горели костры - там варили, жарили и пекли для княжеского пира угощение. Хозяин Москова подворья, старый сивогривый боярин по имени Кучка, ходил, распоряжаясь. Две его невестки, жены сыновей и незамужняя дочь помогали отцу.
Юрий Владимирич заранее узнал о приезде гостя. Он вышел на красное крыльцо в обитом мехом опашене нараспашку, открывая широкую заплывающую жиром грудь. Чуть косматая борода спускалась на грудь, на красном мясистом лице выделялись большой прыщеватый нос и презрительно выпяченная нижняя губа, вокруг которой всё заросло колючим волосом. Князь весело, полупьяно подмигнул меньшой Кучковне, Улите, и та быстро отвернулась, смущаясь и краснея. Отец цыкнул на неё, и девушка - на вид ей не было и пятнадцати - быстро скрылась в переходах терема. Сам Юрий Долгорукий, овдовев пять лет назад, уже успел жениться снова, взяв после половецкой княжны византийскую царевну, но, по слухам, не пропускал мимо ни одной девки или молодухи.
- Брат мой! - зычно крикнул он, распахивая ручищи. По сравнению с коротким толстым туловом они казались непомерно длинны, это ещё прежде, чем начал Суздальский князь из своего Залесья тянуться к Киеву, приклеило к нему прозвание «Долгие Руки».
Святослав спешился. Долгорукий облапил его, полез целоваться, слюнявя толстыми губами. Князья облобызались троекратно, после чего Юрий Владимирич от души хлопнул Ольжича по плечу:
- Рад и счастлив я зреть тебя подле себя, Святослав! Позади мои труды, позади и твои дороги. Ныне у нас пир да веселье… Эй, Олег! Поди с отцом поздоровкайся!
С крыльца сошёл Олег Святославич. Он ступал степенно, словно зная, что Улита Кучковна исподтишка глядит на него синим глазом. Подошёл к отцу, принял его по-взрослому сдержанную ласку.
Юрий Долгорукий потрепал Олега по щеке.
- А каков сын у тебя! - громко воскликнул он. - Умён, почтителен, начитан… И подарок мне знатный сделал - люблю таких! - князь кивнул в сторонку, где слуга держал на цепи пардуса. За дни посольства зверя откормили, его шкура лоснилась, и глаза горели злостью и задором. - Красавец! Заутра же на луга пойдём - зайца травить… Кучка, а зайцев у тебя в этом году много аль как?
- Всего у меня вдосталь, княже, - степенно ответил боярин, вставая перед ними. - Земля родит…
- Вели баньку гостям истопить, - распорядился Юрий, таща Святослава в терем. - А после и пировать сядем!
Он вёл с собою и Олега, поддерживая юношу за плечи. На крыльце, уже почти поравнявшись со ждущими его там старшими сынами - Ростиславом и Андреем, - толкнул Олега к ним. И прибавил, глядя на троих юношей:
- По нраву мне пришёлся твой сын, Святослав… Есть у меня дочерь. А что, коль отдам её за твоего молодца?
Новгород-Северский князь чуть не онемел от такого неслыханного предложения. Вот счастье-то привалило! А Берладник не верил…
Полторы сотни всадников скакали по весеннему лесу. Хотя -дружина была немалой, шли впотай, как тати, шутить с князьями не след - ещё опомнится, вышлет ограбленный Ольжич погоню. Остановились на ночлег, лишь когда ничего не стало видно.
Утром на месте не задержались. Только сготовили поесть из захваченных в Городце припасов и пустились в путь. Золотые и серебряные гривны приятно оттягивали торока [14] Иванова коня, но гривнами в лесу сыт не будешь. Он оделил серебром своих людей, ощутив в ладонях эдакое богатство, берладники пожелали добыть ещё.
Земля вокруг была пустынной. Кругом леса и болота, да речки вьются меж берегов. Раза два набредали на небольшие хуторки - два-три вросших в землю домика, крытых пропревшей соломой и дранкой, клетушка, где ждёт весны тощая лошадёнка и иногда коровка, куча чумазых ребят и полудикие взрослые. У таких брать было нечего. Одинокому путнику, может, и найдётся ломоть хлеба да кусок пареной репы, а то бывало, что и того нет - подъедают последний хлебушек, берегут горсточки зёрен для новой пашни и мечтают о тепле.
Проезжая мимо таких мест, берладники ворчали:
- Который день уже горячего не хлебали! Мясца бы…
- Ни поохотиться, ни порыбачить… Скитаемся, как волки голодные.
- Княже, добыть бы чего, а? Хоть какую ни есть богатую деревеньку встренуть! Иль усадьбу боярскую…
- А чо! Неплохо бы боярам перья пощипать. У них, чай, и пиво в медушах, и хлеба, и добра вдоволь! Веди в набег, княже!
- Никшни! - осадил в конце концов крикунов Иван. - Откуль знать, на чьей мы земле? Ещё не того пограбим!… Тут с оглядкой надо!
- А чо оглядываться, - рассудительно говорил Мошка. - Сам молвил, рассорились Давидичи с Ольжичами. Вот и можно нам грабить Давидичей… Да и Ольжичей тоже неплохо, раз мы от Святослава ушли.
Резон в его словах был. Иван лишь возразил:
- Ольжичей пограбить бы можно, да как узнать, чья земля? Чай, скажут тебе правду? Да и век шатучими татями не проживём. Вот урядятся князья, мир заключат, всяк сядет на свой стол, тогда и за нас примутся… Нет, братья, пока не поздно, надо нам к другому князю прибиваться - побогаче Святослава.
- Чтоб сытно кормил да поил допьяна, - подхватили берладники. - Чтоб мягко стелил, а спать было не жёстко…
- Да чтобы бабу под бок, - размечтался рыжий Ермил.
- Тебе, Ермилка, лишь бы о бабах! - осадили его товарищи. - Ни об чем больше думать не хошь!
- А это, мужики, слаще всего, - стоял на своём Ермил. - За иную и злата-серебра не жаль!
- Кому и кобыла невеста… - ворчали берладники. Весна меж тем шла своим чередом. Дружина ехала прочь от вятичских болотистых лесов, спеша с севера обойти и владения Черниговских князей. Хотя сейчас было самое время поклониться Давидичам, но Иван чуял - ежели прознают в Чернигове, что он служил Ольжичу, небось по голове не погладят. А посему надо было отсидеться в сторонке, пока не станет ясно, чей верх.
Шли вдоль Оки, пока она не свернула к югу. Далее двинулись к закату. Не утерпев, раза два натыкались на боярские усадьбы, пощипывали караваны торговцев. Но весной, да ещё в распутицу мало кто рисковал выходить за порог, и добычи было мало. Такой большой ватагой прокормиться трудно.
Они не спеша ехали берегом реки, любуясь на зеленеющие леса. Деревья стали реже, откуда-то сбоку вынырнула тропа, повела мимо опушки туда, где радовали глаз пажити. Дорога вилась через поле к видневшейся на крутом берегу реки деревушке. Острые глаза Бессона первыми углядели там церковку - знать, село большое.
Тропинка нежданно-негаданно вывела прямо под копыта коней старушку в кожухе, из-под которого виднелась понёва с белыми вдовьими оборками. Оказавшись перед всадниками, старая не испугалась, а встала, опираясь на гладкую палку.
- Что встала? - резко осадил коня Мирон. - Аль не боишься, что конём замнут?
- А чего мне бояться, касатик? - старушка собрала в улыбку морщинистое личико под тёмным платом.
- Ишь, смелая, - фыркнул Мирон и вопросительно взглянул на Ивана - как поведёт себя князь.
- Откуда ты такая, баушка? - кивнул тот.
- Из деревни, касатик, - и ему, как родному, улыбнулась старушка.
- Из этой?
- Из неё самой. А шла из Берёзовки. Дочерь у меня там в замужестве, вот и ходила внучат проведать. Девятеро у меня внучат, - словоохотливо принялась объяснять старушка.
- А земля тут чья? - оборвал её Иван.
- Земля-то известно, чья - боярская, - улыбка старушки померкла. - Где ж такое бывает, чтоб земля была ничья?
Берладники тихо заворчали - мол, на Дунае вся земля свободная, - но Иван вскинул руку, заставляя их замолкнуть.
- А князь какой над вами?
- Не ведаю, милок, - по-детски застенчиво ответила старушка. - Боярин есть - то верно. А есть ли князь и какой он - не видала и не слыхала отродясь. Князья-то они далече отсюдова. К нам не заглядывают. Глушь у нас…
Иван оглянулся на своих спутников. Признаваться или нет, что он тоже княжьего рода? Но, взглянув на бородатые сумрачные лица, на разномастные кожухи и опашени, понял, что ничего не скажет.
- А река эта как зовётся? - вместо этого спросил он.
- Угра-река.
Иван выпрямился в седле, поглядел на темневшую впереди деревушку. Где-то там боярская усадьба. Спросить, что за князь над ними? Коли Ольжич - решил для себя, - свистну дружине и молодцы разгромят усадьбу.
Но обошлось. Принятый и без всяких угроз получивший стол для своих людей, Иван узнал, что вошли они в смоленские земли, прямиком ко князю Ростиславу Мстиславичу, меньшому брату Изяслава Мстиславича Киевского.
Лето на Руси - издавна тихая пора: мужики сидят по домам, косят сено, ждут урожая и собирают озимые. Бабы и ребятишки пропадают в лесах - по ягоды и грибы. Бояре-вотчинники забились в свои усадьбы - следят, всё ли собрано, просушено и уложено в закрома. Лишь по осени, когда жито скошено и обмолочено, можно выступать в походы. Летом боятся снимать мужика с земли в ополчение - ещё убьют ненароком, а кто тогда по осени соберёт урожай да свезёт его на двор? С одними бабами и детьми много не напасёшь.
…В тот день село Лутовиново, одно из многих княжьих сел под Мченском, жило своей жизнью. С утра развиднелось после нескольких дней непрерывных дождей, и староста Ероха с рассвета погнал мужиков на покос - заготавливать сено для княжьих лошадей. Прошлым летом знатно ополонился Владимир Давидич Черниговский в усадьбах Игоря Ольжича - досталось ему несколько сотен добрых коней. Половину из них он разослал по своим сёлам возле Мченска, остальных держал при себе в Чернигове. Смердам новая забота - три сотни жеребцов прокормить! И ячменя им посей да убери, и сена накоси. А ещё заставили конюшни ставить. Слава богу, сейчас табуны на выпасе. Но ежели не заготовить сена, староста вместе с княжьим тиуном Кабаном шкуру спустят!
По берегам Зуши-реки широкие заливные луга. После дождей трава там встала по пояс, а кое-где и выше. Было нежарко, но косцы упарились, и к полудню почти все поскидывали рубахи. Косили, идя ровным рядом, трава ложилась позади зелёными волнами с цветными искрами цветов. Работали споро, не ленясь, но поглядывали по сторонам - как бы изловчиться, да покосить и своим лошадкам немного такой травы! Смерд обычно ту траву берет на сено, которой князь и княжий тиун побрезговали, а в ней полынь не редкость.
Дошли до пологого берега и совсем уже было развернулись, чтобы идти назад, как вдруг молодой Игнашка, что первым дошёл свою полосу и с улыбкой подставлял загорелое веснушчатое лицо солнцу, замер, широко распахивая глаза. Рот его разинулся в немом крике.
- Че вылупился? - окликнул его сосед, дядька Порей.
- А вона… Глянь-ка, дядька! Пылят, - Игнашка ткнул пальцем в рощу на том берегу.
Порей обернулся - как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за рощи намётом выходят всадники. Глаз мигом сбился со счета - хотя было там всего сотни две-три, косцам показалось, что на них летят тысячи врагов.
- Поганые, - прошептал Игнашка и заорал во всю мочь, кидая косу: - Половцы!
- Половцы пришли! - подхватили его крик косцы. - Бежим!
Бросив сено, мужики скопом ринулись к Лутовинову - упредить баб и успеть увести детей в лес. За их спинами половцы разделились - половина устремилась вдоль берега, заметив пасущихся коней, а остальные поскакали к броду.
Они ворвались в Лутовиново, как раз когда по улицам метались перепуганные селяне. Кто успел, тот, побросав нажитое, бежал к лесу. Другие ещё суетились, волоча добро. Голосили бабы, плакали дети, зло ругались мужики.
Игнашка проскочил свой дом - только крикнул мамке да сестрёнке: «Бежите!» - и прямиком кинулся к дядьке Игнату. Старшая Игнатова дочка, Манюха, была его невестой.
- Манюха! Бежим! Поганые пришли! - заорал он, вваливаясь к соседям.
Заголосила Игнатова жена, заметалась по дому. Заверещали, цепляясь за её подол, мальцы - пятеро сынков было у Игната, да все малы - младший только-только народился. Манюха с сестрой Дашкой кинулись к ларям.
- Бежим! - Игнашка цапнул девушку за руку и выскочил с нею на двор. Не обращая внимания на крики матери и сёстры, он перемахнул плетень и, волоча девушку за собой, помчался огородами к лесу.
Не одни они были - ещё человек десять лутовинцев спешили туда же. Манюха рвалась к матери, кричала что-то на бегу, дёргала руку из Игнашкиной ладони.
Не оборачиваясь, ворвались под густые кроны дубов, росших на опушке леса. Здесь Манюха закричала:
- Почто от тятьки, от мамки оторвал? Как они без меня? Как мамка с малыми сладит?
- Цыц ты! - Игнашка повалил девушку, укрывая её в траве. Сам вытянул шею, глядя на окраину Лутовинова.
До леса доносились топот коней, крики людей и шум сражения. Мужики хватали топоры, рогатины и охотничьи луки, обороняя свои семьи. Их рубили или, захватив шею арканом, волокли в полон. На улицах секли старух и малых детей, отрывая их от материнских рук. Врывались в избы, вытаскивая всё самое ценное.
- Мамонька, - ахнула Манюха, подползая к Игнашке.
Пореева жена тоже бежала огородом, неся младшего сынка на руках. Дашутка тащила второго, двухгодовалого, братика, трое других поспешали следом.
Сразу три половца выскочили на огороды и поспешили к женщинам и детям. Дашутка заверещала, когда её настиг половец, вырвал из рук брата и рывком кинул поперёк седла. Тринадцать лет девке - на торгу в Олешье дадут за неё много серебра… Двое других тем временем бросились к её матери. Истошно завопивший младенец затих под копытами коня, двух других посекли, а саму бабу вместе со старшим - сочли его взрослым - погнали назад, к улице, где уже сгоняли полон.
- Мамонька! - заголосила Манюха. Рванулась было из кустов, но Игнашка дёрнул её и поволок в чащу:
- Цыц ты! Хочешь, чтоб и тебя в полон угнали? Они поспешили прочь от разорённого села, с ними торопились ещё десятка полтора селян - всё, что осталось от прежнего Лутовинова.
Получив от Юрия Владимирича помощь, воспрянувший духом Святослав Ольжич напал на угодья Давидичей. Налетая на сёла и небольшие городцы, он пустошил целые волости - уводил в полон смердов, снимая их с насиженных мест семьями. Горели усадьбы бояр, погибал вытоптанный на корню, ещё не налитый колосом яровой хлеб, гнило под дождём оставленное на полях сено - всё равно скотину либо угнали, либо тут же забили и зажарили. Позванные половцы грабили сёла и жгли посады у городцов. Земля от Мченска до окраин Новгорода-Северского пылала, превращённая в пустыню.
Давидичи не выдержали - запросили мира. Немало в том способствовал Святослав, сын Всеволода Ольжича. Обласканный Изяславом Мономашичем, он сперва честно служил ему, но, получив в удел часть Черниговской земли между Сновском и Стародубом, вновь ощутил себя родичем и выступил посредником, усиленно пересылая послов от Святослава Ольжича к Владимиру Давидичу и обратно, уговаривая того и другого. Его новые земли лежали как раз посередине - ежели вздумают князья продолжать битву, пройдутся как раз по Сновской земле. А молодой Всеволодич только-только начал чувствовать себя князем.
И мир был заключён. Святослав Ольжич смог вернуться в Новгород-Северский.
В своё время его отец, Олег Святославич, как в изгнание, отправлялся в сей небольшой городок на реке Десне. Это был один из младших столов, и владеющий им князь должен был ходить в подручниках у Чернигова. Но Святослав еле сдерживал слёзы, когда вступал на порог княжьего терема.
- Увидишь теперь - князь Изяслав должен будет мне и брата воротить, - говорил он Андрею, сыну покойного Петра Ильича. - Жаль, отец твой не дожил…
- Дозволь, княже, в Киев съездить, - попросился тот. - Даст Бог, свижусь с князем Игорем, донесу до него радостную весть.
- Поезжай, - с просветлённой улыбкой кивнул Святослав. - Повидайся с Игорем…
До него доходили слухи, что Игорь, заключённый в монастырь, долго хворал, едва не испустил дух прошлой осенью, восемь дней пролежав без движения, а когда начал поправляться, принял монашеский сан. Святослав был огорчён, но не слишком - вон, Святоша Давидич, старший из братьев Давидичей, тоже принял было сан, назвался Николаем, а потом вышел из монастыря. До недавних пор сидел в Чернигове, помогая братьям Владимиру и Изяславу дела вершить. Жена у него в миру, дочери замуж отданы. Он их замуж отдавал, уже будучи монахом. Так нешто и для Игоря кончена жизнь?
Сперва всё так и шло - Давидичи забыли о распре и поклялись, что помогали Изяславу единственно лишь потому, что тот держал Игоря Ольжича заложником. Ныне они не хотят служить Киевскому князю такой ценой и требуют свободы для двухродного брата. В Чернигове, Сновске, Стародубе, Новгород-Северском и Курске собирались войска для похода на Киев. Из Суздаля грозился выступить сам Юрий - тянулся к Киеву, ибо наконец-то зашатался под ненавистным сыновцем золотой стол. Казалось, один удар - и падёт Изяслав. И вокняжится он, Юрий Владимирич Мономашич по прозванью Долгие Руки.
Расчёт оказался верен - с радостью принял Ивана Берладника Ростислав Смоленский. За брата была его радость - ежели дружина отбежала от Святослава Ольжича, стало-быть, совсем плохи его дела и вскорости быть концу войны. Берладский князь даже получил несколько деревенек между Обольём и Шуйской. Были там выморочные угодья, которые отошли в княжью казну после смерти старого боярина. Осев на землю и по старой звенигородской привычке посадив берладников на землю, он приготовился жить. Но не тут-то было.
Серпень-месяц подходил к концу, ещё доцветала липа, а колос только-только наливался восковой спелостью, когда прискакал в сельцо Желанное, где стоял боярский дом, гонец из Смоленска. Не говоря лишнего слова, он вручил Ивану Князеву грамоту - надлежало, ни часа не мешкая, поспешать в Смоленск.
К слову сказать, Иван только обрадовался. Отвык он от тихого житья, вникать в хозяйственные заботы не желал. Всё равно должно пройти немало времени, чтобы эта земля стала родной. А он не боярин - князь. Не три деревеньки ему нужны, а свой удел - тот, которым владел его отец.
К Ростиславу прибыл в срок. Смоленский князь ему нравился - было ему чуть за сорок. В тёмных волосах ещё мало седины, движеньями - порывист, речь звучала гладко, а серые глаза смотрели спокойно и открыто. Княгиня, дочь Святослава Давидича, была ему под стать - как встанет, как повернётся, как слово скажет - так язык и замрёт от восторга. Дети не испортили её - было, как знал Иван, пятеро детей: старшие сыны уже на возрасте - Роман да Рюрик. Третьим был Давыд, коему миновал лишь седьмой годок, четвёртым - Святослав. Была и дочка, но та ещё в девчонках бегала, не ведая своей судьбы. Сейчас у княгини опять топорщилось чрево и ходила она по терему плавно, как утица, прислушиваясь к новой жизни под сердцем. Иван в первые дни своего житья в Смоленске успел углядеть, как жили меж собой Ростислав и Анастасия, и потихоньку им завидовал. Его самого мужское счастье знать, что дома ждёт любимая жена и малые чада, обходило стороной. Может, потом, когда-нибудь… но когда?
На княжьем подворье, где Иван не был уже месяца два с небольшим, встретил он воеводу Внезда. Оба любившие войну, знавшие её не понаслышке, они как-то незаметно сделались друг другу приятелями. Сам Внезд был из древнего смоленского рода, считал своих пращуров ещё до тех времён, когда и самих Рюриковичей в помине не было. У него подрастала дочь. Но Иван даже не задумывался о том, чтобы породниться - возьмёт за себя смоленскую боярышню - и прости-прощай, мечта вернуться домой. Сядет на землю, обоярится, забудет, чей он сын и внук.
- Что слышно, Внезд Кудеярыч? - окликнул он воеводу. - Никак, сызнова война?
- Из Киева гонец прискакал, - уклончиво ответил воевода. - Да сразу к князю. С ним и говорили…
- Нешто ты не слыхал ничего? - Иван спешился у крыльца.
- Слыхал, как же, - воевода стоял перед ним, осанистый, коренастый. - Слышно, неспокойно в Киеве. Чернигов полки готовит… Да ступай, ступай, сам всё вызнаешь!
Иван взбежал на крыльцо, толкнулся в сени. Внезд Кудеярыч шагал следом - и его звал к себе Ростислав Мстиславич.
В палатах уже собрался народ - бояре, воеводы. Был там и старший Ростиславов сын, Роман - жилистый юноша с первым пушком усов на губе и задиристым взглядом. Его погодок Рюрик был увалень и, хотя и умён, но сюда не зван.
- Вот чего ради собрал я вас, бояре, - заговорил Ростислав, взглядом указав Ивану место. - Неспокойно ныне на Руси. Стрый мой, Юрий Суздальский, вместе со Святославом Ольжичем прижал Давидичей и отпали они от брата моего Изяслава, предали крестное целование и передались врагам нашим. А ныне, совокупясь, хотят идти на Киев, отбирать великокняжеский стол и вызволять из монастыря Игоря Ольжича. Повелел мне брат мой Изяслав, опасаясь за жизнь свою, быть готовым к походу, ежели случится идти на войну. Я старшему брату послужить рад. Что скажете, бояре?
Он спросил всех, а сам смотрел только на Ивана - помнил, что перебежал Берладник от Ольжичей. А ну, как захочет вернуться, узнав, что они снова в силе? Иван встретил взгляд Ростислава.
- Ты, княже, меня на службу взял, - негромко молвил он, - землёй оделил. За тебя и землю твою я буду биться, когда и с кем прикажешь. Скажи - и сей же час пойду. Дружина моя готова давно.
- Да как же сейчас? - заворчали бояре, косясь друг на друга - Урожаи не собраны, жито в закрома не положено. Даже сено - и то косить не кончили… Дал бы хоть седмицу-другую - колос только начал наливаться! А не то зиму бедовать станем. Чего в рот положить, когда в житнице пусто?… Да кони не кованы, да ратники по сёлам отпущены… Не, никак раньше Успенья не выступить. А тамо пост… Охти! Князюшка, чего торопишься?
Только двое-трое, и среди них Внезд, твёрдо сказали:
- Когда прикажешь, тогда и выступим, княже! Ростислав молчал, терпел, хмуря брови, а после стукнул кулаком по подлокотнику.
- Рати готовить, - молвил жёстко. - Как прикажу, так и выступим. Супротив великого князя не пойду! А вам всем - ждать слова!
Слово прозвучало девятнадцатого числа зарева-месяца. Кияне отказались идти в ополчение против Юрия Суздальского, говоря, что он тоже Мономахова корня и они не хотят распри между стрыем и сыновцем. Опасаясь, что в его отсутствие кияне вызволят Игоря Ольжича из монастыря и поставят князем, Изяслав не придумал ничего лучшего, кроме как подговорить своих верных людей. Те вместе с толпой взбудораженных киян хлынули на монастырский двор… Игорь был убит. Война началась.
…Тесовый терем стоял прочно, отгородившись тыном. Кроме боярского дома, были там ещё две хоромины и в два ряда клети и повалуши с добром. Пошедший в дозор рыжий Ермил углядел, что в ворота как раз въехал небольшой обоз. Это была удача - знать, добра много и ещё больше привезли.
От ближнего леса, где схоронились ватажники, усадьбу отделяло поле. Налететь и ударить не получалось. Посему ехали открыто, чуть не распевая песни. Иван Берладник с Мироном и Мошкой - впереди. Их заметили издаля, отроки засуетились, закрывая ворота.
- Эй, не гомозись! - крикнул Иван, поднимая руку. - Чего всполошились? Не тати мы, а княжьи люди! Чей терем?
- Боярина нашего, Удачи Прокшинича, - ответил старшой отрок.
- Боярин дома ли?
- Дома. А тебе что с того? Аль вести ему привёз какие?
- Есть и вести, - Иван оглядел своих людей, словно прикидывая, кто из них везёт грамоту. - Зови боярина!
- А сам ты кто таков? И чьего князя человек?
- Ничей я. Сам князь. С Берлада. Зови боярина, кому сказано!
Иван конём надвинулся на старшого, но тот выставил копье:
- А ну не озоруй! Сейчас такие времена, что каждый себя князем сказать норовит!
- Да как ты смеешь, пёсья харя, князя порочить? - не стерпел Мирон и хватанул из ножен меч. - А ну прочь, пока цел!
Он махнул мечом и перерубил древко копья у самого наконечника. Это было началом. Боярские отроки кинулись на берладников. Кто-то поспешил затворить ворота, несколько человек устремились в глубь усадьбы, зовя подмогу, но берладников было больше. Те, кто не схватился с отроками боярина Удачи у ворот, пускали через тын стрелы, лезли на забор, по-половецки метали арканы. Спешась, Мошка рубил топором воротину, и щепки летели по сторонам.
Несколько человек, среди них Бессон с Ермилом, перевалили через тын. Одного пришпилили стрелой к забору, ещё двух зарубили, но берладники успели скинуть засов, и конники ворвались внутрь усадьбы.
Сеча сразу растеклась по двору. Метались перепуганные холопы, бегала челядь, визжали девки. Берладники рубили отроков с коня. Иван с Мироном и Степаном пробились к крыльцу первыми. От Степанова топора затрещала дубовая дверь. Ещё несколько молодецких ударов - и она разлетелась пополам. Подоспевшие берладники хлынули внутрь, еле успев пропустить князя.
Нашли забившуюся в угол ключницу, нескольких дворовых девок и старуху, которая начала было плеваться в ватажников, бормоча заговоры. Какой-то горячий парень наотмашь ударил её мечом - старуха рухнула поперёк всхода.
Иван выскочил на крыльцо. Ватага уже хозяйничала на подворье. Волокли добро, хватали визжащих девок, сбивали замки с клетей.
- Боярин, пёс, ушёл! - крикнул Иван. - Боярина ищите!
- Не мог он уйти! - кое-кто из ватажников побросал работу. - Мимо нас и мышь не проскочит…
- Эй! - вдруг откуда-то снизу послышался шёпот. - Эй, находник! Сюды глянь! Да пониже…
Иван поискал глазами, даже перегнулся через перила крыльца и ахнул - под крыльцом была устроена конура, возле которой на цепи сидел заросший грязный мужик. Стоя на коленях, он двумя руками держался за ошейник.
- Ты чего тут?
- Боярин Удача меня на чепь посадил заместо кобеля. Видал я, куды он схоронился. Вели освободить меня - покажу его заимку!
Крикнув своих, Иван скатился с крыльца. Мужик только прижмурился, когда топор Мошки разрубил цепь у самого ошейника и вскочил на ноги с таким видом, словно хотел лететь.
- Вон куды он схоронился! - бросился бежать, указывая на маленькую дверцу. - Там подклеть, а оттуда ход идёт в огороды.
- На огород, живо! - Человек пять ватажников во главе с мужиком бегом бросились на поиски.
Кабы не мужик, ушёл бы боярин Удача. Тот углядел его за голыми кустами и ринулся головой вперёд. Удача Прокшинич зарычал зверем, стал отбиваться и успел поранить мужика, но тут подоспели другие ватажники. Навалились кучей, заломили руки назад и волоком притащили на двор. Мошка вёл пошатывающегося мужика. Голова того была в крови.
- Ишь ты, - Иван, облокотясь на перильца крыльца, смотрел на боярина. - Строптивый…
- Ишшо какой! - загомонили ватажники. - Чисто лютый зверь!
- Сами вы хуже псов поганых! - вскинулся Удача. - Налетаете, ни князя, ни Бога не боясь!
- Бог-от далече, а князь… Где твой Юрий? Никак в Суздале сидит, носа высунуть боится, - усмехнулся Иван.
- Ничо, - проворчал боярин. - Ишшо поглядим, чей верх будет!
- Хвалилась жаба море выпить - тут её и порвало, - скривился Иван. - Мне твой князь не страшен. Да и ты сам… Чего с тобой творить?
- Дозволь, господине, его на мою чепь посадить! - подал голос давешний мужик. - Пущай побудет в моей шкуре!
Удача Прокшинич не стерпел. Зло плюнул в сторону Ивана:
- Холоп… б… сын!
У Ивана чуть шевельнулись скулы. Берладники не удивились, когда он резко выпрямился и отступил от перилец:
- Вздёрнуть. Тут!
Отвернулась удача от Удачи Прокшинича, боярина Суздальского. Взлетел он над воротами терема в петле, закачался, задёргал ногами, вываливая язык, да вскоре и затих. И не видел уже, как проезжали из разорённой усадьбы подводы, гружённые добром, как вели под уздцы его коня, как жадно ватажники поглядывали на лари с заветным золотом.
Уже когда трогались в путь, подёргал Ивана за полу опашеня тот мужик в пёсьем ошейнике:
- Слышь, господине, прими меня к себе! Не пожалеешь!
- А тебе на кой? Ступай себе домой!
- Некуды мне ворочаться. Боярин Удача избу мою старосте отдал, батьку насмерть запорол, а мамку… Эх, да что говорить! Не возьмёшь - нож достану и в леса уйду. Разбоем жить стану, а к боярам не ворочусь.
Иван оглянулся на своих. Ватажники посматривали на мужика с пониманием. Берладники сами в своё время уходили от злых бояр, бежали от лихоимства и несправедливости искать лучшей доли. Далече Дунай, да ведь добирались.
- Добро, - кивнул Иван. - Бери коня, какого хошь да сымай с убитых чего приглянется, - он указал на боярских отроков, порубленных в бою. - Мошка! Присмотри за мужиком… Как, бишь, звать-то тебя?
- Михайлой поп крестил.
- Ну и ладно. Поспешай! Нам ждать недосуг.
Иван первым выехал за ворота. Распахнулся навстречу зимний лес. День выдался ясный, морозный. Кони ходко рысили по тропе, выдувая пар из ноздрей. Впереди - дозорные, озираясь по сторонам - всё-таки чужая земля.
С осени не был Иван в Смоленске. Как призвал Изяслав Мстиславич брата своего Ростислава на войну, так и колесил по Руси. Сперва тревожили Суздаль - налетали на посёлки, городцы и монастыри. Где просто пошалят, а где пожгут. Уводили в полон селян, угоняли скот, пустошили усадьбы. Иногда собирали городки ополчения - тогда был настоящий бой. В другое время озоровали помаленьку. Иван, коего даже сам князь кликал Берладником, собрав кроме своих людей ещё сотню отчаянных голов, отваживался подходить чуть ли не под стены Ростова и Суздаля. Правда, в бой не ввязывались - ждали, когда на вызов ответит Юрий Суздальский.
Но время шло, а он словно не замечал ничего. Доходили слухи, что Юрий строил храмы в своих городах, укреплял пограничные крепости против булгарских выходов и сидел дома. Только в начале зимы он отправил дружинников в Новгородские пределы - те принялись грабить земли, хватать обозы с товарами - и грозился вовсе перекрыть пути к Новгороду.
Тогда-то и послал Изяслав брата Ростислава на север. С его войском пришёл и Иван Берладник. Они поднялись к устью реки Медведицы, к самой Волге и встали там.
Ниже по течению Волги лежали земли Суздальского княжества. Шли дни, зима крепчала, потрескивали морозы. Ратники маялись без дела. Больше от скуки, чем от удальства, иные впотай ходили в зажитье, грабя суздальцев…
Иван и ворочался из такого похода. Дружина везла съестной припас, гнала полон и скот. Под охраной Мирона и Степана в переднем возке везли казну боярина Удачи.
Ростислав Мстиславич расположился в небольшой крепостце на берегу Медведицы. Не дошли у Юрия Долгорукого руки укрепить городок - вот и попал он нынче смольянам. Сам князь занимал палаты наместника, лучшие избы разобрали бояре и воеводы, прочая дружина устроилась кто где. Иван предпочёл жить со своими людьми.
Они как раз разбирались с добычей, когда прискакал человек от Ростислава:
- Иван Ростиславич! Князь тебя кличет!
- Почто так сразу? - С мороза хотелось в тепло. Снять опашень, испить сбитню, который готовила Анюта - вдовица молодая, а потому разбитная и на ласку отзывчивая. Она уже ждала у крылечка, и Иван представил, как ночью будет мять её податливое тело. - Нешто он видал, как я воротился?
- Видал. Вот меня и позвал! Собирайся!
- Мирон! - крикнул Иван. - Поворачивай! Со мной к князю едешь!… Степан, а ты пригляди, чтоб всё было уложено добре…
Втроём - увязался и Бессон, - прискакали к избе посадника. Там толклись дружинники, по углам шныряли дворовые слуги. Один из бояр собирался восвояси и неловко карабкался в седло.
Ростислав сидел в горнице у печи. Был он одет скромно - только по золотой гривне, серьге в ухе да властному взгляду и скажешь, что князь, а не простой ратник. Слуга стоял перед ним, выслушивая наставления, но замолк и ушёл по знаку князя, едва Иван переступил порог.
- Звал, Ростислав Мстиславич? - Иван коротко поклонился - как младший старшему.
- Звал, Берладник… Опять ты со своими молодцами без спросу в зажитье ходил?
- Так ведь для-ради всех старались. Жита привезли, скота пригнали - будут люди твои сыты. А что до добра всякого - так земля-то чужая. Юрий Суздальский новгородцев забижал, дома их грабил - нешто нам не отвечать? Чего тут сиднями-то сидим? Какую седмицу приросли к этой Медведице!
- Юрьевы полки ждём, - ответил Ростислав. Хоть и был Берладник изгоем, а всё же княжьего рода и, как с боярином, с ним говорить не пристало.
- Да Юрий небось до весны с места не сдвинется. Нешто так и простоим без чести?
- Сдвинется, - пообещал Ростислав. - Вот, зри. Гонец был от Изяслава Мстиславича. Собрал великий князь полки по Новгородской земле - от самого Новгорода до Нового Торга и идёт сюда. Когда такой враг у ворот - кто усидит на месте?
Иван разулыбался. К слову сказать, жить одним только грабежом ему в глубине души претило - из-за этого в своё время ушёл с Берлада. Другое дело, что на войне всё равно заняться нечем. Но когда обещан настоящий поход… Это другое дело!
- Так что из крепости ни ногой. Вот-вот Изяслав Мстиславич подойдёт. Тогда и быть походу!
Окрылённый, возвращался Иван к своим. Скоро кончится бессмысленное сидение в крепости, можно будет выступить в поход и схватиться с врагом. О том, кто этот враг, берладники не задумывались - главное, что за службу им платили полновесным серебром.
Прошли дни. Поздняя осень с её первопутком сменилась ранней зимой, когда наконец прискакал ещё один гонец - великий князь Изяслав Мстиславич шёл с Торжка, ведя за собой полки новгородцев.
Он прибыл на другой день - впереди шла княжья Друнина, важно покачивались в сёдлах бояре, а за ними торопились пешие новгородцы. По старому обычаю они ходили в поход пешими, лишь немногие бояре и боярские отроки были верхами. Дальше длинной серой змеёй тянулся обоз. Новгородцы - люди хозяйственные, везли не только дорожный припас и оружие, так что стан стали устраивать уверенно, словно собирались тут жить.
Дружинники Ростислава Мстиславича и сам Иван встречали полки. Князья съехались в полпоприще от крепостного тына, обнялись в сёдлах и вместе поскакали в крепость. Смешались между собой и их бояре. Иван держался позади - как-никак, но когда-то он воевал против Изяслава, защищая Киев для Ольжичеи. И пускай не довелось ему повстречать великого князя в бою, но всё-таки оказалось, что кое-кто из Изяславовых бояр его признал.
Братья вместе проследовали в терем, где с рассвета готовили для знатных гостей баньку, а после и стол. Распаренный Изяслав Мстиславич воссел во главе, где теснились блюда с жареным, варёным, печёным. Торопились отроки - хотя и много было наставлено на столах, а всё-таки для некоторых кушаний места не хватило.
Подняли первую чару - за здравие и победу в войне. А знатно ты тут живёшь, братуша, - Изяслав с любовью окинул ломящийся от яств стол. - Инда у себя в Смоленске принимаешь меня! Чай, ежедень пируете? Небось и в битву не захотите от таких-то харчей!
- То подручник мой, Иванко Берладник, в зажитье со своими молодцами ходит, - поспешил объяснить Ростислав. - Он нас мясом и снабжает.
- Что за Берладник такой? - Изяслав поискал глазами.
Иван был среди бояр. Сидел не в первом ряду, но и не в последнем, помня свою знатность. Он привстал, поклонясь Изяславу Мстиславичу.
- Ты откуль такой взялся? - весело вгрызаясь в исходящее соком мясо, спросил Изяслав.
- С Берлади, - ответил Иван. - На Дунае. А до того вотчиной моей был город Звенигород, что в Червонной Руси.
- Чего ж оттуда ушёл? Аль захотелось в чужом краю счастья попытать?
- Стрый мой, Владимирко Володаревич, изгнал меня.
- Стрый? - Изяслав подался вперёд. - Так ты княжьего рода? Чего ж ко мне на поклон не пошёл? Я великий князь, всем князьям старший брат и отец. Нешто не вступился бы?
- Иван до меня у Святослава Ольжича стремя держал, - вступил в беседу Ростислав.
- Эво-она? - протянул Изяслав. - Ольжичам, стало быть, служил? И Всеволоду тож?
- И Всеволоду, - кивнул Иван. - Он ради меня полки на Галич водил…
- Точно, - Изяслав хлопнул себя по колену. - А я гляжу - где видел тебя? Кишка оказалась тонка у Всеволода. А братья его и того пожиже будут. Не то, что наш, Мономахов, корень! Так что держись Мономашичей - не прогадаешь!
Иван хотел было спросить, кто из Мономашичей лучше - братья Мстиславичи или их стрый Юрий Владимирич, - но сдержался. Всё-таки ел ныне хлеб князя Ростислава. Он только ответил князьям поясным поклоном и сел на место, протягивая руки к чаше, чтоб вином залить внезапно подкатившую горечь.
Сыпал крупными хлопьями снег, падал медленно и красиво. Деревья стояли, принарядившись в зимний убор, и казались стражами леса. Мир затих, пережидая пору снегопада, и всадники, что ещё час назад ходко рысили по равнине, сейчас сдержали коней. Вдруг всех охватило странное безразличие и к спешке, и к тому, что ждало их впереди. Кони, мотая лохматыми гривами, высоко поднимали ноги, взрывая снежную пелену. Хлопья снега оседали на их гривах, таяли на горячих крупах, ложились на плечи и головы людей. Было не холодно, хотелось удальски распахнуть полушубок, подставляя грудь снегу. Ибо в воздухе уже носилась весна, и этот снегопад был последним. Сугробы уже проседали под лучами яркого солнца, и весело звенел вдалеке голосок синицы, а под снегом шумели ручьи, торопясь к рекам. Ещё седмицу-другую - и начнётся бурная весна.
Ватага Ивана Берладника только утром покинула Кснятин, отправившись в дозор по княжьему наказу. Велено было отыскать короткую дорогу до Углича, чтобы полки новгородцев и смольян как можно скорее достигли города и не пришлось бы попасть в распутицу. Иван сам вызвался в поход - то, что творилось в войске, его начало раздражать.
Несколько седмиц после приезда князя Изяслава прошли в ожидании. Сперва ждали подхода Давидичей, которые обещались подойти с юга, потом ждали гонцов Юрия Владимирича - как тот отзовётся на предложение мира? Люди изводились пустым ожиданием, но ни Давидичи, ни гонец от Суздальского князя не показывались.
«Струсили, бабьи души, - ворчал Изяслав Мстиславич на Давидичей. - Испугались, вишь, что уговоримся мы со стрыем по-родственному, а они в стороне. А такого не ведают, что не бывать промеж нас миру!… Все они таковы - что Давидичи, что Ольжичи. Гнилое семя, одно слово! Земле нашей хуже половцев!»
Изяслав Мстиславич был муж начитанный. «Повести Временных Лет», коие подправлял по личному приказу Владимира Мономаха его друг игумен Сильвестр, чел не по одному разу, а там было сказано - враг Руси Олег Святославич Новгород-Северский. Сеял он смуту, наводил на Русь половцев, самого Мономаха со стола сгонял, сына его, именем тоже Изяслава, в бою порешил. Ну, а раз родной дед то видал, знать, так то и было. И гнилая кровь мятежного «Гориславича» отравила весь род.
Так, ворча, без надежды ждал он Давидичей, не ведая, что они давно бы пришли к нему, если бы не пришлось им идти на Медведицу правым берегом Волги, а то были места Юрия Суздальского. Забоялись Давидичи без объявления войны соваться на чужую землю, вот и стояли неподалёку, ждали своих гонцов - не начнут ли ратиться Мстиславичи и Долгорукий. Ведь, ежели уговорятся решить дело миром, что помешает им с двух сторон напасть на Черниговских князей и наказать их за то, что своекорыстно зорили Суздальские волости?
Но не приходило от Юрия Владимирича гонца - как в воду канул. Долго ждал Изяслав и не выдержал.
- Боится меня стрый, - сказал он уверенно брату Ростиславу на исходе Рождественского поста. - Стар стал. Охладела в жилах кровь. А туда же - на Киевский стол замахивается!
Вот и выступили полки, пошли походом по Суздальской земле, посёлки и городки беря на щит, города покрупнее осаждая. Обозы полнились захваченным добром, потекли на Смоленскую землю сотни смердов с жёнами и детьми - холопы, захваченные в полон. Ещё во времена Владимира Мономаха бежали люди на Волгу, к Мологе и Москве-реке, в тихое залесье, спасаясь от половецких выходов и княжеских усобиц. Спешили туда, где земли вдоволь, где можно найти уголок, над которым не трепещет боярское знамя, где можно селиться вольно. Садились на землю, рубили избы, рано или поздно попадали в кабалу к местным боярам, но всё же жили спокойно. Родились тут и выросли дети, подрастали внуки - и вот детей и внуков силой погнали туда, откуда полвека и более назад убежали их родители.
Иван ехал по лесной дороге, посланный в дозор братьями Мстиславичами, но помыслы его были далеки от дозора и войны. Странные сомнения владели им. Не та это была война, которую он хотел. Что радости в бесконечных грабежах поселян? В том, чтобы скопом гнать народ из одной волости в другую? Казалось, что Мстиславичи гуляют по чужой земле оттого лишь, чтобы потом не говорить - зря ползимы простояли на Медведице. Ни им чести, ни войне укорота. Он пытался раз или два попасть на глаза Изяславу - авось великий князь захочет перемолвиться словом,.- но тот будто не замечал Берладника. А ведь хотелось только одного - чтобы великий князь выделил ему удел, и не две-три деревеньки, а городок с пригородами. И чтоб можно было не бояться за то, что через год-два отнимут у него вотчину и передадут другому. Сразись они с Юрием Суздальским, можно было бы о волости толковать. А сейчас - только время зря уходит.
Лес впереди раздался. Ватага выехала на склон, полого спускающийся к запорошённой снегом реке. По обоим берегам вставали вековые боры. На дальнем берегу виднелась деревушка в пять-шесть дворов. Налететь бы сейчас, ворваться во дворы, хватая всё, что под руку подвернётся. Но Иван вдруг вскинул руку и поворотил навстречу своим ватажникам.
- Други, - начал он, глядя больше на ехавших впереди Мирона, Степана да Мошку, - вон впереди деревушка. Мы таких и вчера, и третьего дня много встречали, и везде было одно и то ж. Брали всё подчистую, селян в полон гнали, скотину - князю в стадо, добро - кто куда тащил. Ежели сейчас налетим и пограбим деревню - опять нам хвала. А только дело ли это, непрестанно обирать простой люд? Они, чай, невиновны в том, что у них другой князь?
- Нет… нет, верно молвишь, - заворчали ватажники, а бывший боярский холоп Михаила громко сказал:
- Ни в чём они не виновны. Мужику война не надобна - ему бы землю, чтоб пахать и избу, чтобы жить.
- Без смерда нельзя, - согласился и Иван. - Кто князя и его дружину оденет-обует, хлебом и мясом накормит? Кто хоромы князю срубит? Только смерд. А Ростислав Мстиславич и брат его Изяслав Киевский не с Юрием Суздальским - со смердами воевать затеяли.
- Так ведь это, - захлопал глазами Мошка, - сам же баял - испужался, мол, Юрий-то!
- Раз Юрий испугался, то Юрия бы и пугнуть, а волость зорить неча! - оборвал Иван. - Порешил я вот чего - пойти в глубь земель Суздальских. Поглядеть, как тут люди живут. Места тут иные - авось и нам доля иная сыщется, чем по свету плутать.
Он боялся, что его поднимут на смех, что не поймут берладники его дум, но ватага сбилась плотнее, загомонила на разные голоса:
- А чего?… Нешто и впрямь пойтить! Чай, мы, берладники, людство не забижаем! Мы супротив бояр Да князей! А смерд да мастеровой такой же, как и мы!
Небось, как и у нас, тоже стонет… Чего их зазря тревожить! Пойдём, Иване! Куда ты, туда и мы!
…Выскочившая по нужде баба долго стояла у плетня, щуря глаза и глядя на вершников, что топтались на том берегу речки. Что были за вершники, баба не знала. Она уже было совсем решилась кричать своему мужу, что пришла беда, но тут вершники стронулись с места и стали съезжать по берегу на реку. Даже не посмотрев в сторону деревни, они тронулись вверх по течению.
Баба покачала головой и нашарила под одёжой оберег, беззвучно молясь Матери-Ладе за то, что отвела беду. Ещё подумала баба, что и чернецу, который жил за излучиной у часовенки, надо отнести хлеба и молока - тоже небось молится по-своему, нашим богам помогает…
Петляя среди вековых лесов, иногда выползая на заливные луга, но чаще пробираясь через боры, заледенелая река вывела ватагу к огромному озеру. В устье стояло большое село. Здесь задержались. Напуганные нежданным появлением всадников, местные жители сами вынесли хлеба, выволокли пару свиней. Ватажники прямо у озера забили добычу, запалили костры и устроились на днёвку.
Местные жители во главе со старостой толпились поодаль, но подходить не решались. Иван сам поманил старосту - благообразного старца с рыжинками в долгой бороде.
- Ты кто таков, старче?
- Староста сего села, звать Сычом.
- Как зовётся твоё село?
- А известно как - Плещеево.
- А озеро?
- И озеро тож - Плещеево. Плёс у нас тут, - староста показал рукой. - Прадед мой сюда пришёл, он и назвал. И речка тоже Плещеевка.
- Чьи тут земли? Вольные?
- Земли тут княжеские. Юрия Владимирича мы люди, - с достоинством ответил Сыч.
- А каков он, этот ваш князь? - прищурился Иван. - Крут иль мягок нравом?
- Молвишь тоже - мягок, - усмехнулся староста. - Нешто князья добрые бывают?… А всё же обнаковенный. Как все, князь, - подумав, добавил он.
- И часто он тут бывает?
- Кажну зиму с полюдьем сам наезжает, - похвалился Сыч. - Как Святки минуют, так, стало быть, жди обоза. Иной раз задержится, но до Власьева дня всегда наезжает.
- Ну, нам ждать недосуг, - Иван махнул старосте рукой, мол, поди прочь и отвернулся к своим. Взяв на себя роль стряпухи, возле жарящихся свиных туш хозяйничал Мошка. Он срезал кусок сочного, дымящегося мяса и на ноже протянул его Ивану - снять пробу.
Плещеево озеро прошли берегом, опасаясь выходить на середину, где лёд был тоньше. Там темнели полыньи. Весна уже давала о себе знать - а вдруг, да и проломится подтаявший лёд под всадниками?
От озера пустились в путь напрямик. Отъехали всего версты две-три, как на дороге показались всадники. С полсотни конных торопились широкой рысью, но заметили ватагу и сдержали коней. Послышался негромкий приказ, блеснули обнажённые мечи.
Иван еле успел вскинуть руку, упреждая своих, и выехал вперёд.
- Не ратиться мы с вами едем! - крикнул он. - И не на бой спешим!
Всадники помедлили, затем от них отделился один - грузный, тяжело сидевший на соловом [15] могучем жеребце. Конь ступал расчётливо, словно понимал, что везёт важную птицу.
- А вы кто такие будете? - властно спросил всадник.
По дорогому платью, по гривне, чуть поблескивающей из-под долгой, жидковатой бороды, по насупленным взглядам воев позади Иван угадал в собеседнике боярина и ответил сдержанно:
- Из Берлада мы. Я - Иван Ростиславов сын по прозвищу Берладник, а то люди мои.
- С Дуная? - блеснули из-под кустистых бровей небольшие серые глаза.
- С Дуная, - подтвердил Иван.
- А чего в моих лесах забыли?
- Шли мы по приказу Ростислава Мстиславича Смоленского воевать Суздальскую волость. Князь Ростислав и брат его Изяслав Киевский раскоротались со стрыем своим Юрием Суздальским. Да только порешили мы уйти от Ростислава. Едем, куда глаза глядят. Ищем себе лучшей доли.
- Не желаете, стало-быть, служить Мстиславичам? - непонятно отчего развеселился боярин.
- Не желаем… Вот разве что к самому Юрию в Суздаль податься. Ежели примет на службу, - молвил Иван.
Маленькие цепкие глазки вонзились в его лицо, как две иглы.
- Твоя дружина? - спросил боярин.
- Моя. И вся за мной пойдёт.
- Князя сейчас в Суздале нет, - помолчав, промолвил боярин. - Однако ежели желаешь его сыскать, поезжай до реки Колокши. Там он городец рубит, Юрьевым назвать желает. Вскорости сам туда прибудет. Сыщешь ли Колокшу?
- Сыщу как-нибудь, - улыбнулся Иван.
В ответ мелькнула в маленьких глазах боярина улыбка, но тут же растаяла, затерявшись в бороде. И, повелительно махнув рукой, чтобы уступили дорогу, он проскакал мимо ватажников, взметая облачка снега из-под конских копыт. Вслед за ним проскакала его дружина.
Собственно, никакого городца Юрьева ещё в помине не было. Была небольшая крепостца и деревенька подле. Все города Залесской Руси начинались с таких деревенек - ибо зачем тревожить люд, гнать с места на место, когда можно сделать проще - узнать, где смерды сами выбрали удобное место, и поставить там вместо деревушки городок. Вот и тут была уже крепостца, где покамест стояла лишь княжья изба, молодечные для дружинников, службы и клети для добра. Тут же в избе жил тиун, который следил, как юрьевцы несут княжью службу.
Он за голову схватился, когда на него свалились нежданно-негаданно две сотни голодных молодцов. Лишь слово, что велено ватажникам дожидаться тут самого Юрия Долгорукого, удержало тиуна от желания вытолкать гостей взашей. Да и как вытолкаешь, когда под его началом всего двадцать отроков, а тут столько воев! И всем палец в рот не клади!
На счастье, ждать пришлось недолго. Дня два всего прожили ватажники в крепости. Однажды поутру, когда берладники от скуки схватывались на дворе в кулачки и на мечах, услышали они со стены крик: «Князь! Князь едет!»
- Иван Ростиславич, - крикнул Мирон, вбегая во двор. - Кажись, князь Суздальский к нам!
Тиун, как ошпаренный, выскочил из избы, бросился к воротам, на ходу крича ключнице, чтоб готовила для князя пир и баньку. Сам тихо радовался: «Вот, приехал князь-надёжа. Теперя погонит отсюда этих проглотов! А не то они весь княжий припас подъедят! Утробы ненасытные!»
Иван встал как вкопанный. Не то, чтобы боялся он Юрия Владимирича - просто взяло его сомнение, а согласится ли Суздальский князь взять на службу изгоя, который уже трём князьям успел послужить, да ни у одного счастья не нашёл? Не придётся ли сызнова пускаться в путь? К кому тогда ехать? Не в далёкий ли Полоцк? А то и вовсе прочь с Руси?
Ватажники сгрудились за его спиной. Их молчаливое ожидание слегка успокоило Ивана - как-никак, эти люди были с ним всё время. Они не подведут, что бы ни случилось.
Юрий Владимирич Суздальский неторопливо въезжал в распахнутые ворота крепостцы. Одного взгляда на могучего солового жеребца, на дорогую бронь, на посадку всадника хватило Ивану, чтобы изумиться и вспомнить встречу на лесной дороге. Но он ещё не верил своим глазам и впился взглядом в красное с мороза, мясистое лицо с большим ноздреватым носом и маленькими ярко блестящими глазками.
Тиун поспешил придержать стремя княжьего коня. Юрий соскочил наземь с проворством, удивительным для его тучности, и сразу углядел Ивана.
- А, Берладник, - рыкнул он и повелительно махнул рукой. - Добрался-таки? Всё ещё желаешь мне послужить?
Иван шагнул вперёд.
- Желаю, князь.
- Ну и добро. Поди, словом перемолвимся, - Юрий кивнул и широким шагом, вперевалку направился в княжий терем.
Задержался Иван на реке Колокше. Сперва пришлось ждать, пока сойдёт поздняя, но бурная весна - снега таяли, превращая дороги в кашу, лёд на реках и озёрах ломался, и вешние воды выходили из берегов, заливая луга и поля. Потом медлили, дожидаясь, пока спадёт полая вода, и лишь после, по ещё непросохшей дороге, пустились в дорогу.
На сей раз путь Ивана лежал далеко на северо-запад, и не одни только берладники шли за ним. Придал Юрий своему новому слуге около сотни суздальцев да ещё надёжных людишек из числа новгородцев-перебежчиков. Они должны были служить проводниками и соглядатаями.
Юрий Долгорукий равнодушно отнёсся к тому, что Мстиславичи грабят его окраины. Ну, пожгут пару деревенек, ну, посады у Кснятина и Углича порушат - так смерды опять всё заново срубят. Чего копошиться? Суздальская земля была нужна Юрию лишь до того, пока не станет он Киевским князем. Ростов Великий, Ярославль, Суздаль и Владимир можно отдать сыновьям. Пущай берегут и холят. А его судьба - Киев. Он Мономашич и должен сидеть на золотом столе отца и деда. И не всяким там сыновцам-выскочкам мешать ему! Мстиславичей Юрий презрительно именовал трусами и собирал силы для решительного удара. Даже сыновей - Глеба и Ростислава - и то принёс в жертву своей власти. Глеб сидел в Курске, под боком у Святослава Ольжича. А Ростислав ещё зимой впотай бежал к Изяславу, жалуясь, что отец не даёт ему волости, а сам он не желает участвовать в распре. Ну и пущай едет! Скатертью дорога! Пусть верят, что разваливается у него княжество. Пусть верят, что у него нет сил, что он боится, тем страшнее будет его внезапный удар. Пока же Долгорукий ездил в полюдье, следил, как рубятся крепости, как обживаются на новых местах смерды - и не забывал тревожить соседей-новгородцев. Новгород Великий держал у себя князем одного из Мстиславичей - значит, Новгород надо было наказать.
С этим и послан был Иван Берладник в далёкое Подвинье.
Тихо было в северных борах Новгородчины. Не долетали сюда вести с юга Руси. Правил конём Иван, глядел на яркую зелень берёз, на нежный пушок лиственичных иголок, слышал щебет птиц и знать не знал, что творится в чужих уделах. Не знал он, что Юрий собирает рати, готовясь к войне, не знал, что Изяслав и Ростислав Мстиславичи всю весну провели в Смоленске, пируя и празднуя победу - они привели более семи тысяч пленных смердов и спешили расселить их по своим уделам. Не знал, что в Киеве куют крамолу на старшего Юрьевича, Ростислава, недоброхоты, а Ольжичи наконец-то примирились с Давидичами. Не думал Иван ни о чём, живя настоящей минутой.
Доехав до малой реки, бегущей куда-то к северу, долго шли её берегом, пока над пригорком не показалась тропа. Иван решительно свернул на неё - несколько дней дружина уже пробиралась без дорог, и любая тропка должна была вывести к человечьему жилью.
Так и случилось. Старые разлапистые ели расступились в стороны, и на всхолмии вершникам открылся погост - несколько изоб, обнесённых тыном. Такие погосты ставились ещё княгиней Ольгой, когда объезжала она подвластные земли. Потом старые подновлялись или разрастались, превращаясь в городки и крепости, а в чащах лесов рубились новые.
Ворота были приотворены, и, учуяв чужаков, забрехали псы. Иван, велев ватаге ждать, с несколькими воями выехал вперёд.
На погосте жили люди - заметив вершников, вслед за псами обнаружили себя и местные жители. Вышло пятеро мужиков - все кряжистые, сивобородые, с тёмными от многолетнего загара лицами, одетые в кожаные тулупы мехом внутрь. У двух-трёх в руках были сулицы, остальные держали наготове топоры. Ещё человек десять - в основном мужики помоложе - теснились в воротах, вооружившись вперемешку топорами, луками и охотничьими рогатинами.
- Эвон, каково тут княжьих людей встречают! - усмехнулся Иван, откинувшись в седле и весело кивая своим спутникам. - Уберите свои топоры. Не как тати мы пришли - мы люди княжьи!
- Какого князя будете? - недружелюбно спросил один из сивобородых.
- Ярослава Изяславича, - ответил Иван, знавший, что ещё в конце осени Изяслав Мстиславич вместо брата Святополка отдал новгородцам на княжение среднего сына.
- А чего так далеко забрались? Новгород-то вона где!
- По княжьему делу. Сказывают, тут лихие людишки пошаливают - приходят с Белого моря и от самых свеев [16], плывут по рекам и тревожат русский люд. Вот и велено князем отправиться мне и тех людишек переловить. Вы, я вижу, с ними уже перевидались?
- Не было тут лихих людишек. Правда, зимой проходила ватага, но мы её пугнули. А окромя полюдья, тут никого не было.
- Данщики, стало быть? - насторожился Иван. - И много мехов взяли?
- А всю дань, как нам урочено было, всю отдали. Соболей, лисиц, куниц да горностаев по точному счету.
- То добро, - Иван обернулся на своих людей. - Только меха - добыча лакомая. Налетят тати - и шерстинки не оставят… Далеко ли ушли данщики?
- Да по реке вниз поплыли, - сивобородый махнул рукой. - Там, слышь, ещё один погост, сразу за излучиной. Туда направились. А куда далее - то не наше дело.
- Ну, благодарствую, - Иван поклонился в седле и, развернув коня, поспешил к своим.
Новгород ежегодно посылал сборщиков дани на Подвинье и в окрестные земли. Везли с дальних погостов меха, воск, дикий мёд, кричное железо и медную руду.
Вместе с товаром новгородских мастеров и рыбой это было основное, чем торговал Новгород. В этом году из-за лютой зимы и усобицы, связанной со сменой князей, выход полюдья задержался до нового лета.
Далее вдоль реки ехали в спешке - гнали не только данщиков, но и торопились уйти от гнуса, который, оголодав после зимы, с радостным гудением набросился на людей и лошадей. Кони мотали мордами и хлестали себя хвостами по бокам. Люди тоже охлопывали то щёки, то руки. Только ветерок с реки давал какое-то отдохновение.
Приостановившись на привал, чтобы дать роздых коням, запалили костёр, дымом спасаясь от гнуса. Почёсывая красные, распухшие от укусов щёки, берладники ворчали:
- И что за земля такая? Дома, чай, уже сады отцвели, а тут только собираются… И зима тут дольше и лютее, и реки другие - узкие и вьются, как змеи. А болотища-то какие! На Дунае таких не сыщешь!… И лес чужой - вона, сосны да ели полнеба закрыли. И люди тут другие. Только по речи и поймёшь, что Русская земля.
- Русская земля - она везде Русская, где говор привычный слышен, - говорили суздальцы. - Потому князья и не желают сидеть каждый по своему углу - раз у соседа та же речь звучит, значит, и там моя отчина… Вот и лезут…
- Не потому лезут, что чужой кусок оттяпать норовят, - встревал, не выдержав, Иван, - а потому, что каждый хочет всей землёй владеть. Или хотя бы получить свой удел и там сидеть, никого не трогая…
Последнее было его давней мечтой. В мыслях он давно уже решил - как только даст ему Юрий Суздальский удел - родной ли Звенигород воротит или где ещё кусок оторвёт, - сядет он в нём сиднем. И никуда с земли не стронется, зубами держаться будет, а не сойдёт с места! Только ежели Юрий Владимирич в поход на нового врага соберётся и кликнет его на рать… А так - чего ещё человеку надо, кроме своего дома?
Отдохнувшие кони несли резво. Опомниться не успели, как выехавший вперёд Михаила свистом дал знать - впереди ладьи данщиков.
- Мирон, - приказал Иван, - бери людей да иди на тот берег. А то спугнём их здесь, они на ту сторону причалят - и пропала наша охота!
Мирон кивнул, поманил с собой полсотни берладников. Оглядев заросший берег, разделся и первым с конём начал переправу.
Вода была холодна, люди ойкали и со свистом втягивали воздух сквозь зубы, а перейдя реку, прыгали, чтоб согреться. Иван на своём берегу терпеливо ждал. Дождавшись, пока Миронова ватага сядет на конь, поскакал вдоль реки.
Ладьи данщиков нашли у излучины - там как раз стоял второй погост. Сами данщики шли вдоль берега. Они сперва не забоялись всадников, и лишь когда Иван закричал, приставив руки ко рту: «Стой! К берегу правь!» - заторопились, выгребая на середину.
- А ну стоять, сукины дети! - Иван осадил коня на крутом бережке. - Кому сказано - к берегу правь!
- А ты кто таков, чтоб нам указывать?
- Князя Ярослава человек!
- А мы Господину Великому Новгороду подчиняемся, а не князю! - крикнули с передней ладьи. - А ежели князев человек, грамоту кажи!
- Вот я вам укажу грамоту, - прорычал сквозь зубы Иван.
- Тады нанося - выкуси! - какой-то новгородец, встав в ладье, показал кукиш и тут же нырнул вниз, спасаясь за стену щитов.
Отвечая на дерзость князю, несколько берладников полезли за луками, и новгородцы поспешили отгрести к тому берегу - но в это время из-за кустов показались отставшие - дальний берег был лесистее, - ватажники Мирона.
- Ах, тати! - донеслось из ладей. Гребцы налегли на весла.
Всадники с двух сторон поскакали вдоль берега.
- Добром к берегу правьте! - кричал Иван. - Тогда и разговор будет другой! А не то - пеняйте на себя!
Он был уверен в победе - долго ли, коротко ли, а гребцы устанут. Только бы ночная тьма не оказала им подмоги - как-никак, места тут новгородцам привычные. У них небось проводники из местных. А в ватаге дружина и суздальцы, которые в такие дебри не заходили ни разу. А ну, как погоня будет до ночи?
Видимо, о том же думали и данщики. Когда через несколько вёрст впереди показался остров, они ринулись туда. Разогнавшись, ладьи с маху вылетели на мель, и новгородцы спешно, прикрываясь щитами, вытащили их носами на берег и устремились в заросли.
Река здесь была немного уже, да и берег вроде пологий, и ватажники, уверенные, что теперь беглецы никуда не денутся, сунулись было на мелководье. Иван сам ехал впереди и еле успел вскинуть к лицу щит, когда из кустов запели стрелы. Две со злым жужжанием впились в щит - одна прошила его навылет у самой руки, иные зашлёпали по воде вокруг. Послышались стоны и крики раненых, заржали подстреленные лошади. Иван попятился с конём назад, напирая на столпившихся людей.
- Съела бы лиса птицу, ан летать не умеет! - послышались из зарослей крики. - Идите-ка сюда! Мы вас ещё угостим! Никого не обидим!
Первая неудача раззадорила дружину. Второй раз полезли с двух сторон - с того берега своих направил в реку Мирон. Кони упрямились, задирая головы и поддавая крупом, а с острова летели стрелы. И опять падали в воду убитые и раненые, и опять ржали подстреленные лошади. Иван велел отходить к берегу. Новгородцы смеялись и кричали обидное.
Смеркалось. На охоту вылетел голодный гнус. Свежая кровь лошадиных и людских ран привлекала мошкару, но жечь костры никто не думал - злее гнуса жалила мысль о том, что новгородцы засели вот тут, под носом, и не даются в руки. Иногда они пускали стрелы - больше для того, чтобы показать, как далеко стреляют, чем из простого озорства. Стрелы задевали всадников и коней даже у самой воды, и берладники старались держаться ближе к кустам.
Сотник суздальцев вопросительно поглядывал на Ивана - что придумает этот ватажный атаман, которого его люди именуют князем?
- Чего делать будем, Иван Ростиславич? - спросил он.
- Как - чего? - тот не отрывал взгляда от острова. До ночи было ещё время, но уже на заросли наползали сумерки. - Насады делать.
- Какие?
- А как на Дунае строят… Мошка, помнишь, как коломыйских купцов брали?
- Я помню! - вылез вперёд Бессон, хотя в пору, когда бились берладники с купцами, сидел он в трюме на цепи.
- Тогда чего стоите? Вяжи плоты да мастери насады! Живо!
Нескольких суздальцев поостроглазее Иван послал к берегу - следить, чтоб под покровом сумерек новгородцы не вздумали стронуться с места. А остальные рассыпались по лесу, стуча топориками и ломая ветки. Десяток вершников отрядили в погост - забрать лодки-однодревки, будя сыщутся. Остальные пока готовили плоты. Их вязали лёгкие - два-три бревна скрутить верёвкой иль вожжами и готово! На носу набрасывали настилы из хворо ста, укрепляли щиты.
Лодок пригнали всего три - одна ветхая, две поновее. На них тоже укрепили насады. Иван, как когда-то на Дунае, занял место в одной из лодок. Всё было, как тогда - ночная река, окопавшиеся купцы на острове, а рядом - берладники. Только на сей раз служит он князю, а не сам по себе вышел на промысел. Но, видно, такая уж у него судьба - промышлять ради других.
Новгородцы заметили суету. В насады и установленные щиты застучали стрелы. Но, укрытые хворостом и ветками, в которых стрелы застревали, ватажники гребли споро, и вскоре передняя лодка заскребла носом по песку. Иван снова, как в тот далёкий день, первым выпрямился и шагнул на остров.
Ночной, бой был короток - новгородцев было мало. Кроме того, Мироновы люди, хоть и не успели наделать насад, заслышав шум, вплавь одолели протоку со своей стороны и напали на стан. Воевать - так воевать. Новгородцев перебили всех, шесть ладей, наполовину заполненных мехами, воском и кругами сырого железа, достались берладникам.
Город Суздаль стоит на реке Каменке недалече от того места, где она впадает в Нерль. Земляные валы и крепостные стены видны издалека. С берегов реки везут в Суздаль камень для постройки храмов, с окрестных боров - дубы и сосны для теремов и изоб. Издалека летним ясным днём блестят купола подворья Киево-Печерского монастыря с церковью Святого Дмитрия. Не так давно, каких-то полсотни с малым лет назад спалил Суздаль Олег Святославич, уходя из города, чтоб не достался он Мстиславу Владимиричу. Тогда здесь были лишь гарь и пепел, даже соборы пострадали. А ныне - снова стоит красавец Суздаль, старейший город Залесской Руси. Даже Владимир, заложенный Мономахом, не сравнится с ним. И Ростов велик лишь прежней доблестью, а будущее - за Суздалем. Не зря Юрий Владимирич, посидев немного в этих городах, в конце концов осел на берегах Каменки.
В тёплую летнюю пору подъезжал Иван Берладник к стольному граду Залесья. Позади трудные дороги Подвинья, схватки с упрямыми новгородцами и стычки с дружинами настоящего князя Ярослава Изяславича. Те настигли берладников уже на обратном пути. Была сеча, но Ярославовы люди отступили, хотя и нанесли большой урон. С досады берладники пограбили деревушки в верховьях реки Сити - мол, здесь недалече граница, а где она - мы сами решаем.
Никогда не бывавшие в Суздале, берладники крутили головами, ахали, глядя на высокие крепкие городские стены, на тесовые ворота, окованные медью и железом, на мощённые плашками улицы, на боярские усадьбы и белокаменные соборы. Дивились, толкая друг друга локтями.
- В Берлади, чай, такого нету!
- Да что Берлад! В Галиче - и то не встретишь эдакой красы!
- Да и Смоленск победнее будет…
- А про Новгород-Северский и говорить неохота. Чисто деревня за забором…
- Вот разве что в Киеве…
- Что в Киеве? - ревниво встрепенулся Юриев сотник, Данила. - Кто тут, дурья твоя голова, Киев с Суздалем сравнивает? Наш Суздаль побогаче будет! Он древний город!
- А Киев - мать городов русских! - отбрехался Бессон, который, будучи когда-то купцом, за словом при случае в карман не лез. - Нешто сыну быть краше матери?
- Ты бы ещё Новгород вспомнил, - проворчал Данила. - Суздаль - краше! Не зря наш князь Юрий его ежегодно украшает!
- Иная девка тоже красится-румянится, а пройдёт мимо её подружка, с лица бела да румяна и затмит красой, - упёрся Бессон. - На что Суздалю краса, ежели он и так красив? Нешто с Киевом тягаться вздумал?
- Да нужен князю твой Киев! - рассердился Данила.
- А чего ж он тогда в усобицу со Мстиславичами влез?
Иван с интересом прислушивался к разговору. Последние слова были его - он мало знал князя Долгорукого и хотел услышать хоть что-нибудь о своём новом господине.
- Как - чего? За-ради справедливости! - с видом знатного думца пояснил Данила. - Мстиславичи древнее право нарушили - негоже младшему на великом столе сидеть вперёд старшего. Вот за то и карает их Юрий Владимирич…
- Не больно-то он их карает! - негромко, осторожно молвил Степан. Как боярский сын, он кое-что успел наслушаться в доме отца. - По осени да зимой тревожили Мстиславичи Суздальскую волость, а он и пальцем не шевельнул.
- Ты мне князя позорить не смей! - вскинулся на эти слова Данила. - Не нашего ума дело, чего он задумал! Иль ты крамолу куёшь?
- Тихо! - повысил голос Иван, останавливая сердито засопевшего носом Степана. - Крамольников тут нету! Все мы князевы слуги. А что лишнее сболтнули - так мало ли что без умысла молвится. Придёт время - всё станет ясно… Однако же, ежели князю Юрию не надобен Киев, отдал бы он его Мстиславичам - пущай вершат, что хотят.
- Экой ты скорый, - смягчаясь, но ещё недовольно морщась, ответил Данила. - Слыхал я, что в Турове сидит старший брат Юрия Владимирича - Вячеслав. Ему бы, а не Мстиславичам сидеть на золотом столе. Вот ради него наш князь и трудится.
Иван не стал спрашивать, почему Вячеслав Туровский сам не трудится ради своего княжения - живя в Смоленске, он слыхал, что Вячеслав стар, хвор и духом слаб, да и наследников у него нету. Сядет на великий стол - и тут же сгонят сыновцы. Нет, не ради брата старается Суздальский князь, а ради себя самого. Знать, не так уж и нужен ему Суздаль.
Проще было спросить у самого Юрия, но князя в стольном городе не случилось. На подворье сказали: Юрий Владимирич ускакал в Кидекшу, что стояла при впадении Каменки в Нерль. Там рубили новую крепость, запирая вражьим ладьям дорогу к Суздалю. Строили и пристань для торговых кораблей, князь хотел проследить за всем хозяйским взглядом. Он вообще мало бывал в своём городе - приехав с севера, пробыл тут только седмицу и умчался снова. В Кидекше он живал дольше и бывал чаще, чем в Суздале. Большой княжий терем стоял часто пустым.
Приехав с обозом новгородской пушнины в княжий терем, Иван был немного обескуражен отсутствием Юрия. Получалось, что, не отдохнув с дороги, ему и его людям опять придётся скакать - теперь уже в Кидекшу. А вдруг князя нет и там? Вдруг умчался он вниз по Нерли к другим городкам и крепостям Суздальской земли?
Сотнику Даниле такие помыслы были чужды. Он сразу отправился к себе в дом, а его дружина разбрелась - жили кто где. Не имевшие своего жилья обитали в молодечных избах, остальные - в Суздале. Одноглазый бойкий княжий тиун принял у берладников возы с пушниной и повелел везти к кладовым, где меха надлежало счесть и устроить на хранение.
Сам Иван остался на красном крыльце белокаменных княжьих палат. Отсюда был хорошо виден просторный богатый двор - его обнимали жилое крыло княжьего терема, домашняя церковка и молодечные избы. Чуть позади виднелись клети и повалуши для добра. Конюшни и службы были позади терема, отсюда не видать. Где-то там был и сад. С высоты глядя, впрямь подумаешь, что Суздаль краше Киева. Но Иван успел побывать во многих городах Руси - разве что в Полоцк, Рязань и Чернигов с Новгородом не заносила его судьба. И он знал, что всяк град красен по-своему. И есть города великие и малые - так вот, Киев и Суздаль были бы равны, если бы Киев не был старшим городом на Руси. А Суздаль ещё молод. Придёт и его время - но пока в нём сидеть не старшему, а младшему князю. И, стало быть, не зря Юрий так тянет свои долгие руки из далёкого Залесья к золотому Киевскому столу…
Скрипнула дверь, зашуршали лёгкие шаги.
- Ты кто таков? - послышался девичий голос. Иван обернулся. Он задумался и не заметил, как рядом появилась девушка. Нарядно одетая, на тёмно-русых волосах кокошник, из-под которого виднеется длинная коса с ярким накосником. Тёмно-вишнёвые глаза глядят смело и по-доброму. Что-то было в ней и чужое - и в то же время близкое, родное.
- Иван я. Ростиславич. С Берлада. Служу князю Юрию Владимиричу.
- Что-то прежде не видала я тебя при дворе, - заметила девушка.
- Так я с весны только и служу. Посылал меня князь в Подвинье, с тамошними новгородцами воевать. Я только что воротился, службу справил, а самого князя в городе нет. Вот и думаю, куда подаваться.
- Погоди тут. Чай, место сыщется.
- Так ведь не один я. Люди со мной.
- И людям найдём место!… Эй, кто там? - девушка перевесилась через перильца, глянула на двор. - Овдоха, крикни девок - пускай обед готовят дружинникам! - окликнула она бабу, высунувшуюся на шум.
- Благодарствую, - коротко поклонился Иван. - Как звать тебя, не ведаю…
Девушка расправила плечи, став сразу взрослее. Взглянула так, что у Ивана ёкнуло сердце.
- Ольга Юрьевна, - и сразу будто межа пролегла между княжьей дочерью и князем-изгоем.
Шёл Ольге в ту пору семнадцатый год. Большинство боярышень и княжон в это время уже замужем. Но после того, как умерла матушка, половецкая княжна Аеповна, совсем ещё юная девушка взяла в свои ручки княжий терем. Стала она сестрой и матушкой младшей сестрёнке, которой тогда было всего семь годков. Когда же Юрий женился вторично, его новая жена, византийка Ирина, с падчерицей общего языка не нашла. И жила Ольга словно цветок полевой - и княжна, и никому не нужна. Только недавно стал заботиться Юрий поискать жениха для старшей дочери, да достойного найти не мог. А пока сидела Ольга в девках, и её младшая сестра, обручённая с Олегом Святославичем, оставалась при отце - покуда старшая не сговорена со двора, младшей о свадьбе думать нельзя!
Исподтишка Иван разглядывал княжну. Пошла она статью в старую родню - в отцову мать, английскую принцессу, а видом в деда Мономаха. И русая коса, и сине-серые глаза, и черты лица - разве что скулы были широкие, половецкие, да отцовы брови вразлёт.
- Ты… ступай, - негромко молвила Ольга, вскинув глаза. - Не ровен час, увидит кто…
- Чего ж стыдиться? - неожиданно воскликнул Иван, сам кляня себя за несдержанный язык. - Аль забедно княжьей дочери на крыльце со слугой отца своего стоять? Языков злых боишься? Так я сам княжьего рода и тебе ровня!
- Князь? - она по-детски удивлённо захлопала ресницами.
- Князь. Берладский… Меня так и зовут - Берладником.
- А это где такое?
Иван усмехнулся. Ему вдруг стало легко и весело.
- Далече, - он поднял голову, вглядываясь в даль, словно надеялся за рекой, посадом и подступающими к нему лесами и полями разглядеть родную Червонную Русь. - На Дунай-реке.
- А это дальше, чем Киев?
- Дальше. У самого моря Русского. Там всё по-другому.
- Скажи, - попросила Ольга.
- Так не песенник я. Ладно сказывать не умею, - упёрся было Иван, но девушка глядела так внимательно, что он вздохнул и послушно стал вспоминать.
- Города там другие… Галич, Звенигород, Плесненск, Перемышль… В Перемышле сперва отец мой княжил, а как он помер, так стрый-батюшка отослал меня в Звенигород и сам князем надо всей Червонной Русью стал. Города наши… они совсем, как здесь. Только каменных домов поболе.
- Вы дома из камня делаете? Леса, что ли, нету совсем? - Ольга улыбнулась шаловливо.
- Леса есть, а только не такие, как тут. У нас всё больше буки растут, дубы и тополя. Аеще - каштаны…
- А это что такое?
- Навроде вашего явора [17], только лист побольше и орехи висят колючие. Смерды их варят и едят, а я не пробовал. А сосен и елей нет совсем. И зимы не такие лютые, как тут. Рядом же Русское море, а за ним Византия. До неё рукой подать! Наши купцы в Олешье. как к себе домой, ходят и в Византию тоже. Наш род ведь с ихними императорами в родстве - императрица Ирина мне родная тётка… А рыбу к столу ловят не только в реках, но и в море… А ещё там горы есть - Угорские их зовут, потому как за ними угры живут. Прабабка моя оттуда родом, дедова мать. А к северу поскачешь - к ляхам попадёшь. Ляхи деда моего, Володаря, один раз ловили. Я тогда только народился, не помню, а отец сказывал. Он в посольстве к тамошнему князю ездил, выручал родителя. Выкуп богатый заплатили - никак со всей Руси золото и серебро собирали.
Увлёкшись, Иван не сразу заметил, что Ольга Юрьевна опустила глаза и отвернулась. Испугавшись, что обидел княжну, Иван коснулся её локтя:
- Ты чего? Аль сказал что не то? Так прости - не со зла я…
Она подняла ставшие печальными глаза.
- Ничем ты меня не обидел, Иван Ростиславич, - молвила тихо и попыталась улыбнуться. - Ты про Византию сказал… что родня у тебя тамо… Три зимы назад из Византии приплыла батюшке новая жена, братцу Святославу мать, а мне мачеха. Тоже должна быть родней, а не лежит сердце.
Девушка вздохнула, отводя глаза, и Иван мягко взял её за руку.
- Не печалься прежде времени, - сказал он. - Авось судьба твоя ещё переменится и будешь счастлива.
Ольга медленно подняла голову, взглянула Ивану в лицо… румянцем вспыхнули её круглые щёки, и она, пролепетав что-то, вырвала руку из его ладони и опрометью бросилась вон.
Осенью пришла с юга злая весть. Не гонец принёс её - прискакал на худом жеребце, без дружины, без казны и бояр, бросив в каком-то городце жену и детей, княжич Ростислав Юрьич. Не желая дробить свой удел, Юрий Долгорукий не выделял сыну отдельных городов в кормление, не хотел, чтобы подросшие сыны становились слишком самостоятельными, - вот и взбунтовался старший. Ещё прошлой зимой ушёл он в Киев, стал подручником Изяслава Мстиславича, получил от него пять городов на границе с Волынской землёй. А летом дошли до великого князя слухи, что, обидясь на разорение Суздальской земли и на то, что великий князь спустил черниговским Давидичам измену и бегство Святослава Всеволодича, задумал Ростислав крамолу против Киевского князя. Не разберись, что к чему, Изяслав повелел Ростиславову дружину посадить в поруб, туда же отправить его бояр, казну отписать на себя, а самого Юрьича со словами: «Каков отец, таков и сын!» - на худой лодке с тремя ратниками отправил в Суздаль.
Иван встретил весть о возвращении Ростислава, воротясь из похода - посылал его Юрий Владимирич потревожить окраины Булгарии, а на обратном пути пройтись по Муромским и Рязанским землям, поглядеть, не готовят ли тамошние князья похода против Суздаля. Зайдя на княжье подворье в Кидекше, Иван увидел привязанного к коновязи худого, с грязными ногами и брюхом, чалого жеребца и от холопов узнал о возвращении старшего Юрьевича.
Тот в те поры сидел у отца, жаловался на свою горькую долю.
- Жену да сыновей пришлось оставить в деревне - Ярополку третий месяц всего, боялся, что малец не сдюжит, - говорил он, сутулясь под тяжёлым взглядом отца. - Худо было - в простых избах ночевали, как смерды, ели, как смерды, спали… И это я, князь из Мономахова рода!
- Ярополк, что, там родился? - Юрий сидел, развалясь, ещё потолстев с зимы и неприязненно смотрел на сына.
- Там… В Бужске. Который тебе Изяслав дал?
- Угу…
- А ты и рад был… щенок сопливый! - Юрий сердито засопел. - Куды ты бег? Мало тебе было тут места?
- Удела я хотел, - Ростислав смотрел на свои кулаки. - У Глеба Курск, а он моложе меня!
- Андрей, брат твой, тоже моложе тебя, однако удела у него нет, хотя тоже сыны есть…
- Андрея ты к себе приблизил. Ты его любишь больше, чем меня! - прорвало Ростислава.
- Да как у тебя язык повернулся такое сказать? - тихо рыкнул Юрий, но в этом тихом рыке было столько гнева, что Ростислав невольно подался назад. - Все вы мои сыны. Глеб Курск в бою добыл, Андрей мои полки водит. А ты… ты моё дело чуть не предал. К врагам моим перебежал… Но я на тебя за то зла не держу, - мягче добавил он, к удивлению Ростислава. - Ты всё-таки сын мой. И обида тебе - обида мне. За сыновнюю обиду Изяслав поплатится… Понял ли теперь, кто тебе друг, а кто враг?
Переменчив был нрав Юрия Долгорукого, как погода по весне. Ростислав выдохнул осторожно:
- Понял, батюшка.
- А раз понял, то отправляйся-ка по городам Залесским - собирать рать на Киев!
Легко сказать - нелегко сделать. Не спешил Юрий Владимирич сесть в боевое седло. Сперва он проверил, како возводятся города и рубятся пограничные крепости. Потом послал сызнова Ивана Берладника в окрестности Торжка - пошарить там по дорогам, пощипать данщиков новгородских. Тем временем помчались гонцы в Новгород-Северский к Святославу Ольжичу и в Дикое Поле, к родне покойной жены.
Святослав Ольжич обрадовался случаю расквитаться с Изяславом. Больше года уже лежал в могиле брат Игорь. Смерть его осталась неотмщённой, Святослав был уверен, что ежели не сам Изяслав, то меньшой брат его Владимир нарочно науськивал киевлян убить Игоря. Он в свой черёд отправил послов половцам и уведомил сидящего в Курске Глеба - мол, будь готов.
Шила в мешке не утаишь. Не успела встать распутица, как забеспокоилась Русь. Готовилась новая усобица, а ведь не успели затянуться раны от прежней. Давидичи наотрез отказались быть союзниками суздальского князя, припомнив ему разорение собственных вотчин. Испугался и Ростислав Смоленский. Будучи союзником Изяслава, он был уверен, что и на него падёт удар. Стремясь обезопасить себя от войны, он прислал Святославу Ольжичу сватов, прося его дочери Манефы в жены для своего сына Романа. Манефе было всего двенадцать лет, но девочку увезли в Смоленск - и ничего не изменилось…
Перед самыми Святками Иван Берладник ненадолго вырвался из Суздаля и прискакал в Кидекшу.
С некоторых пор тут жили дочери князя Юрия - князь переселился в большие палаты, где обитала его вторая жена, гречанка Ирина. Занятый делами сверх меры, Иван мало и редко наезжал к княжне. Да и сейчас спешил - ворвался во двор, спрыгнул с коня, через две ступеньки взлетел на крыльцо и толкнулся в сени, громко зовя холопок.
Ольга с девками наряжалась - вечор хотели пойти на игрища. Без отца и мачехи, которая жила в Кидекше безвылазно, тоскуя по тёплой солнечной Византии, она жила привольно и весело. Только редкие наезды отца заставляли её бледнеть и смущаться.
…Помнила Ольга, как впервые увидела мачеху. Византийская принцесса была на десять лет старше её, но держалась так неприступно и гордо, что у девушки не возникло желания подойти и приветствовать мачеху. Меньшая сестра, Софья, как-то переборола девичий стыд и приблизилась, пролепетав что-то на ромейском. Её встретил высокомерный спокойный взор. Новая суздальская княгиня не думала, что её муж будет так стар, что у него уже подрастают взрослые дочери. Она надеялась, что её везут в жены молодому княжичу - и вот они, Князевы сыны, стоят подле отца. Одни старше её, другие чуть помоложе, либо женаты, либо просватаны. С ревностью и завистью оглядела она свою новую семью.
Юрий потом выговаривал Ольге:
- Загордилась девка! Одичала совсем… Людей бегаешь, как коза… Ну, видать, пришла пора искать тебе мужа. Он тебя приучит к вежеству…
С тех пор Ольга жила в тревоге и к Ивану выскочила, думая, что грозный батюшка послал его с недоброй вестью. Даже радость, вспыхнувшая было в ней, померкла.
- От батюшки? - выдохнула княжна, ломая пальцы.
- От князя Юрия… Да только ты не пугайся так, - улыбнулся Иван, видя, как внезапно сошёл румянец с круглых девичьих щёк. - Отпустил он меня на час. Потом велел назад быть.
- Стало быть, ты не с вестью от него прискакал?
- Нет. К тебе я. Увидеть захотелось… Румянец опять стал заливать щёки. Ольга отвернулась, теребя косу.
- Ну, поглядел? - нарочито равнодушно молвила она. - Какова?
- Краше всех!
- Ой ли! - голос был капризен, но в глазах сквозило другое - весёлое, нежное. - Правду ли баешь?
- Истинную! Хошь, побожусь, что для меня ты краше всех на свете? - Иван вскинул два перста ко лбу.
- Не божись, - Ольга быстро схватила его за руку. - Я и так верю, - прошептала совсем тихо. В горнице они были совсем одни, и Иван осторожно обнял девушку. Она встрепенулась, озираясь:
- Пусти! Не то войдёт кто…
- Так веди туда, где никто нас не углядит.
- Что ты? - Ольга помотала головой. - Негоже так!
- Олюшка… Леля моя, - Иван сжал девичьи плечи, - у меня всего час времени!… Мы в поход выступаем со дня на день. Батюшка твой полки собрал. Я с ним иду на Изяслава Киевского.
- Ой! - Ольга вскрикнула и прижалась к Ивану. - Правда?
- Со дня на день выступаем…
- Ой, - девушка припала к его груди, слушая, как в глубине часто-часто бьётся сердце. - Ой, лада мой… Ой, лихо-то… Ой, лишенько…
Боясь голосить, она вцепилась в Ивана, уже не думая, что их могут увидеть. А Иван тихо гладил её по волосам и вздрагивающим плечам:
- Не тужись, Олюшка! Вот побьём Киевского князя, тогда авось выделит мне твой батюшка удел. Пошлю к нему тогда сватов. Пойдёшь ли за меня?
- Иванушка, - Ольга отняла лицо от его груди. - Птицей бы полетела…
Не каждой княжне выпадает такое счастье - любить и быть любимой. Отцы сватают своих дочерей, выдавая их замуж не за княжичей и королевичей, а за военные союзы. Добро, если с годами приходит любовь. А если нет… Но её мать любила отца, он любил её и не сразу после кончины половецкой княжны решил жениться снова. Дед, Владимир Мономах, тоже любил и был любим своей женой Гитой. Прадед, Всеволод Ярославич, был счастлив с женой. Неужто судьба откажет в счастье?
Ольга была уверена в своём счастье, когда целовалась с Иваном посреди горницы. И молилась о нём, когда несколькими днями позже полки суздальцев выступили в поход.
Рати встретились под Переяславлем Русским. Пока Юрий Владимирич стоял под Белой Вежей, Изяслав вошёл в город, соединясь со ждущими там братьями Святополком и Владимиром. Он не хотел мира, говоря, что не станет давать Долгорукому ни одного города или области, ибо тот привёл половцев и Ольжичей. Но Киев не желал воевать. В самом Переяславле епископ Евфимий отказывался благословлять идущих на битву ратников. Даже бояре советовали князю не спешить. Но у него и троих его братьев были свои дружины, из Поросья пришли берендей, а в самый последний момент подоспел Владимир Давидич из Чернигова. И Изяслав Мстиславич решил - бою быть! «Я добыл Киева и Переяславля головой. Нешто ныне уступлю?» - сказал, как отрезал, и велел трубить зорю - дружинам строиться для битвы.
Встали друг против друга - с одной стороны Юрьевы полки с союзными Святославом Ольжичем и половцами. С другой - рати трёх братьев-князей, полк Изяслава Давидича и берендеи с переяславльцами. Летний день серпеня-месяца выдался жарким, словно и не стояла на пороге осень. Кони лениво прядали ушами, взмахивали гривами. Всадники скучали в сёдлах, пешцы томились в толпе. Только стрелки не дремали - то с одной, то с другой стороны выскакивали отчаянные молодцы, пускали стрелы и скорее спешили к своим. Часть стрел долетала до противника на излёте, часть втыкалась в стены щитов. Но находились и такие, что отыскивали брешь, и тогда падал убитый или раненый, зажимая стрелу ладонью, спешил к обозу.
- Чего они медлят? Чего ждут? - ворчали берладники, стоя на левом крыле вместе с дружиной князя Андрея Юрьича. - Аль сердца заячьи проглотили?
- Небось ждут, что мы первыми шагнём!
- Ишь, чего похотели! А вот ни шагу не стронемся. День клонился к вечеру. Ветерка почти не было.
Соловый жеребец Юрия Долгорукого замер под княжеским стягом с барсом. Он смотрел на полки сыновцов-Мстиславичей пристально, словно надеялся отыскать знакомые лица. Когда солнце уже ощутимо склонилось к закату и тени удлинились, а от реки начало тянуть долгожданной прохладой, махнул рукой:
- Отходи!
Трубачи поднесли рога к губам, и над полем боя прозвучали протяжные звуки - одно из войск отступало, не принимая боя.
Изяслав Мстиславич не поверил своим ушам.
- Они уходят! - воскликнул он, обращаясь к брату Владимиру. - Наша взяла!
Владимир Мстиславич был совсем отроком - семнадцатое лето только и жил на земле. Выросший без отца, он привык слушаться старших братьев, подхватив клич, когда Изяслав привстал на стременах и рывком обнажил меч:
- Вперёд! Сомнём суздальцев! За Киев! За князя! Счастлив был Изяслав - стар, видно, стал стрый или понял, что есть высшая правда и не смог с нею спорить. Не в одну битву уже ходил великий князь и знал, что сейчас должно произойти - головной полк ударит в голову противника, опрокинет её, а тут подоспеют крылья…
Первыми откачнулись берендеи. Их гортанные крики послышались в стороне от боя, и всадники на низкорослых лошадках, сбившись в кучу, стали уходить к Трубежу, далеко обходя правое крыло суздальцев. За ними и Изяслав Давидич приказал своим черниговцам отходить. Андрей Юрьич и Иван бросились было в погоню за уходящими. Они сумели настичь черниговцев, завязалась сеча - кого-то порубили, кого-то взяли в полон. Но наступающая темнота помешала берладникам и суздальцам довершить разгром.
Тем временем переяславльцы подхватили клич: «Суздаль! Суздаль!» и напали на княжеские дружины со спины.
Изяслав узнал об этом, уже увязнув в сече. К нему пробился боярин Шварн:
- Измена, княже! Верные наши ушли! Юрий одолевает!
Изяслав вскинул голову, силясь во тьме разглядеть, что деется. Но, сколько мог видеть в сизых сумерках, всюду были суздальцы и новгородцы. За спиной с гортанными криками половцы добивали дружину Владимира Мстиславича - брошенный переяславльцами, тот отходил прочь, спеша вслед берендеям.
- Бежать напирал Шварн.
Изяслав зарычал с досады, вонзая шпоры в бока коню. Тот отчаянно и зло заржал. Не теряя времени, Шварн схватил повод княжьего коня и помчался вперёд. Несколько боярских и княжьих отроков, случившихся тут же, поспешили сомкнуть свои ряды. Откуда-то сбоку вынырнул брат Ростислав…
Святослав Ольжич шёл в эту битву с одной мыслью - настичь убийц брата Игоря. Верные люди донесли ему, что подстрекали к убийству Радило и Добрыня, мужи Изяславовы. Лишь меньшой из братьев, юный Владимир, вёл себя достойно княжьего звания. Но сам Изяслав и брат его Ростислав были врагами Ольжича.
Сердце запело в груди новгород-северского князя, когда он понял, что на его полк вынесло дружины Изяслава. Очертя голову, не мысля более ни о чём, Святослав кинулся в битву - найти и сразиться с великим князем. Но тьма наступающей ночи уберегла от встречи - прорвавшись сквозь ряды врагов, Изяслав Мстиславич ушёл в Киев.
Несколькими днями позже в стольный град всея Руси въезжал Юрий Владимирич Долгорукий. Ему донесли, что кияне отказали братьям-Мстиславичам в помощи. Они разъехались - Изяслав на свою Волынь, а Ростислав - в Смоленск. И, хотя Изяслав ещё оставался великим князем, Юрий знал, что это временно. Не зря его прозвали Долгоруким - долго тянул он из далёкого Залесья жадные руки к Киеву, и вот упал в раскрытые ладони желанный плод. Ощущение власти пьянило, как вино.
В те дни Иван Берладник тоже не находил себе места от счастья. Проезжая знакомыми улицами Киева, останавливаясь у величественных храмов и заехав в Иринин монастырь повидать старого знакомца инока Ананию, он словно вернулся на три года назад, когда впервые проехал Жидовскими воротами. Когда-то давно судьба привела его в Киев в поисках своего удела. Теперь он снова в Киеве, и мечта близка, как никогда. А получив из рук великого князя удел, он сможет просить руки Ольги. Ради зятя Долгорукий не откажется пойти войной на Галич и отобьёт-таки у Владимирки Володаревича Звенигород. А то и вовсе сместит его со стола.
Берладники снова гостевали на Иринином подворье. Инок Ананий - прежний игумен помер, и Ананий занял его место - ворчал на свалившихся на его седую голову незваных гостей.
- И пошто вас нанесло, ровно саранчу? - качал он головой, глядя с жалостью, как берладники подгоняют послушников, тащивших из погребов бочонки с вином. - Жили мы себе тихо-мирно, трудились и Бога славили… Эх, и за какие грехи нам такое наказание?
- Не ворчи, игумен, - Иван, засунув руки за пояс, смотрел, как его молодцы споро готовятся к трапезе. - Чай, не тати мы, а княжьи люди!
- Да князь твой - нешто не тать? - огрызался игумен.
- Юрий Владимирич - господин добрый! - запальчиво воскликнул Иван. - А ты почто великого лаешь?
- А пото, - разошёлся игумен, - что не дело это - с мечом себе стола добывать! Не звали его кияне - сам пришёл. Разве ж это дело? Вот погляди - накажет его Господь за такое непотребство!
- Изяслав Мстиславич занял его место не в свой черёд! - кинулся на защиту Юрия Иван. - По праву Вячеславу Владимиричу княжить в Киеве, а он взял и не пустил его.
- Вячеслав киянам не надобен, - отрезал игумен. - Как и Ольжичи - суматошное племя. Изяслава-князя они сами кричали. А твово Юрия ещё поглядим, как встренут!
Многое мог бы сказать Иван ворчливому игумену, но примолк. Всё равно старика не переспорить, а он привык не обращать внимания на чернецов. Их дело - Богу молиться, а не в государственные дела встревать… Митрополит или там епископ - другое дело. Но чтоб каждый встречный-поперечный монах князей уму-разуму учить вздумал? Не бывать такому!
Несколько дней спустя в Киев стали съезжаться князья. Прибыл Владимир Давидич, Святослав Ольжич и Юрий Ярославич Пинский. Прискакали все сыновья-Юрьевичи. Не было лишь полоцких князей - ну, их давно на снемы не звали. Отрезанный ломоть была Полоцкая земля. Не было никому из русских князей в ней доли - и не было Всеславьичам доли в Русской земле. Не ждали и Мстиславичей. А вот Вячеслав Владимирич неожиданно приехал.
Шумно и людно сделалось на княжьем дворе - особенно когда съехались все князья вместе.
Не протолкаться было от коней и плечистых дружинников, холопы жались по углам, пережидая, чтоб не попасть под горячую руку князя иль боярина.
С той поры, как первые князья стали съезжаться на двор, Иван Берладник тоже с утра до ночи там пропадал. До мечты оставалось совсем чуть-чуть. Ещё день-два - и сядут в палатах судить и рядить Землю Русскую. Мстиславичи ныне не в чести, стало быть, их земли отойдут племени Юрьевичей и его верным слугам. Иван мнил себя таковым - кто, как не он, выполнял все наказы Юрия. Кто вместе с ним был в битве у Переяславля? Кто более прочих нуждается в милостях великокняжеских?
Наконец, день снема настал. Был обещан большой пир, княжеская охота, игрища на конях по примеру западных стран.
Сперва всё так и было. Ловчие подогнали к князьям туров и диких коней, на озере соколы и кречеты ловко били птицу, а пардус, дарёный Святославом Ольжичем два года назад, в стремительном рывке догнал зайца.
Довольными были все. Иван раза два попался на глаза Юрию Владимиричу, даже заслужил за ловкость на игрищах похвалу и на пир шёл, полный радостных предчувствий. И на самом пиру, когда поднялись первые чаши и выкрикнули здравицу великому князю Юрию Мономашичу, кричал вместе со всеми радостно и громко.
Но после пошло всё не так. Князья начали разговор об уделах ещё на пиру, и Юрий, не откладывая дела, стал делить землю:
- Святославу Ольжичу, как верному своему слуге, даю Новгород-Северский с городками и пригородами в вечное владение. Ему же даю Курск, всё Курское Посемье, Сновск, Слуцк и землю дреговичей… Коию отымаю у племени Давидичей за то, что стояли супротив меня за Изяслава.
Владимир Давидич засопел обиженно, но промолчал.
- Брату моему Вячеславу отдаю его Туров с городами и пригородами, - продолжал Юрий. - Юрию же Ярославичу велю сидеть в Пинске с родом его. А сынам моим велю взять такие уделы… Ты, Ростислав, прими Переяславль…
- Благодарствую, батюшка, - пролепетал тот, пунцовея. Каждый князь знал, что значит владение Переяславлем - то была великая честь.
- Что, рад? - подмигнул Юрий. - Изяслав небось так тебя не дарил?… То-то… Борису даю Белгород. Глебу, забрав у него Курск, - Канев. Андрею - Вышгород.
Старшие сыновья Юрия переглядывались. Отдав им города вокруг Киева, Долгорукий словно хотел показать прочим князьям - сел я прочно, чтоб скинуть меня, попытайтесь сперва одолеть моих сыновей. Но на лице Андрея вдруг начало проступать удивление:
- А Суздаль что же? Кто в Суздале сядет?
У Долгорукого оставались ещё младшие сыновья - Ярослав да Василько, не считая Святослава, которого перед самым походом родила княгиня Ирина. Ярослав с младенчества болен, Василько же сидит тут, но у него и первый пушок на губе не пробился.
- А Суздаль отдаю Васильку, - махнул рукой Юрий. - Негоже ему в дела встревать покамест. Пущай там и сидит - со Святославом вместе.
Василько зарделся, лепеча что-то смущённо-радостное. Иван Берладник впервые оглядел князей, с которыми сидел за одним столом, со странным чувством. Вот он тоже князь, но его место вровень с боярами. И сейчас, поделив уделы, все едят, пьют, веселятся, словно ничего не случилось! А он? Почто забыли его?
Утром после пира он смог пробиться к Юрию. Тот встал с распухшей головой, долго с наслаждением тянул из братины рассол да терпеливо ждал, пока постельничий нацедит стоялого мёда. Потом неспешно стал одеваться к выходу. Хошь не хошь, а он ныне великий князь. А князь по завету Мономаха должен вставать рано и сам за всем доглядать. Как не хочется! Боже, спать бы ещё да спать, несмотря на то, что белый день давно на дворе.
Иван ждал князя в горницах. Он вскочил ни свет ни заря и прискакал в княжеский дворец одним из первых. Холопы не сразу решили его пустить, но упредили, что ради него будить князя не станут. Вот и дожидался он в пустой горнице, глядя сквозь слюдяное оконце на двор. И вскочил, когда на пороге показался Долгорукий.
- Ты почто тут? - князь Киева и Суздаля впился в лицо Ивана чужими колючими глазами.
- Княже Юрий Владимирич, - Иван поклонился коротко, чтоб не терять достоинства. - Вчерась на пиру ты изволил сынам и слугам своим уделы в Русской земле назначить, а меня одного забыл.
- Так ты без удела? Ну и что? - как показалось, искренне удивился Долгорукий.
- Как - что? Княже, а как же я? Я ведь тоже князь! Мне свою землю надобно!
Юрий долго смотрел в лицо Берладнику, и Иван за это время успел уже решить, что его судьбе пришёл конец - такое холодное и злое сделалось лицо Долгорукого.
- Ты князь какой земли? Червонной Руси?… Так я с её князем, Владимиркой Галицким, покамест не ссорился. Вот раскоротуюсь - тогда и поглядим. Авось и отвоюю для тебя городок-другой. А покамест есть у меня для тебя дело. Собирайся в путь. Василько мой едет в Суздаль княжить - будешь при нём.
- Но княже…
- Молчать, холоп! - впервые маленькие серые глаза полыхнули злобой. - Воли много взял с князем спорить!
. - Я тоже князь! - не сдержался Берладник. Юрий словно опамятовал, что молвил лишнее. А может, опять разболелась голова, но он добавил уже мягче:
- Не гоношись, точно петух задиристый. Мне в Суздальской земле свои верные люди надобны. Бояре там зело своенравны. Как бы без моего догляда Васильком по-своему крутить не стали. Вот и будь при нём. А там поглядим.
В Суздальской земле было много земли, да мало городов. Авось, там судьба улыбнётся. Да и к Ольге Юрьевне поближе.
В начале осени пустился в обратный путь суздальский полк. Дружинники и пешцы шли охотно - пусть добычи взяли мало, но и крови тоже считай не пролили. Ворочались с победой и новым князем. Суздальские бояре исподтишка приглядывались к Васильку - юный княжич малоопытен, открыт душой. Переговорить с ним по душам, поворотить его сердце в нужную сторону, оженить на боярышне - а там, глядишь, и воротятся старые времена, когда князь только в походы ходил да суд судил, а всеми делами заведовали его передние мужи.
Василько ни о чём таком не думал. Он ехал, откинувшись в седле, вдоль берега Днепра и улыбался, глядя на высокие облака, на первое золото листвы в кронах берёз и клёнов, на нитки паутины и звенящие дали.
- Ну не дивно ли, - восклицал он едущему рядом Ивану, - как всё прекрасно устроено? Мог ли я ещё летом помыслить, что весь Суздаль будет моим? А, Иванка? Ведь это большой, богатый город. А батюшка его мне отдал!
- Да, княже, - сумрачно кивал Иван. Его не радовали ни красоты земли, ни возвращение к Ольге. Она ждала его победителем, ждала удельным князем и своим суженым. А кем он ворочается? Как был подручником, так подручником и остался!
Василько болтал без умолку, не замечая угрюмого молчания своего спутника. Он был доволен тем, что отец при прощании сказал: «Отпускаю с тобой верного своего слугу. Он тебе и совет даст, и в бою не сплошает». Мало ли у него будет в скором времени верных слуг! Вон как бояре суетятся, в глаза заглядывают просительно! Тоже небось верные!…
Ольге Юрьевне о возвращении Василька доложил посланный вперёд дружинник. Девушка с ног сбилась, встречая брата. Даже её мачеха, тревожащаяся больше за мужа и отца её маленького сына Святослава, была взволнована. С какими вестями прибывает княжич? Дружинник лишнего слова не вымолвил, хоть режь его!
Княгиня и княжна встречали дорогих гостей. Ольга, стоя на крыльце позади мачехи, с первого взгляда увидела подле брата своего ненаглядного Иванушку, и сердце её больно кольнуло - что-то невесел сокол ясный. Аль ранен был в бою и рана до сих пор свербит? Аль в дороге с княжичем рассорился? Но нет - Василько, как прежде, весел и шумлив. Даже ещё шумливее, чем был до похода.
- Матушка, - взбежав по ступеням, отвесил он поклон княгине, - и ты, сестрица. Поздравьте меня! Я теперь новый Суздальский князь!
Ольга тихо ахнула, а Ирина только кивнула головой и молвила осторожно:
- Будь славен, князь.
Ольга тем временем высматривала Ивана. Он почему-то не спешил к ней. Али забыл свою ладу? Али в Киеве нашёл другую? - снова заледенело сердце.
Забыв стыд и осторожность, Ольга сама, улучив минуту, послала холопку за Иваном. Тот сыскался быстро - был со своими молодцами в гриднице. Когда он переступил порог, Ольга вся сжалась - такой болью горели его глаза. Сама бросилась на грудь любимому, обхватила руками, заглядывая в очи:
- Что приключилось? Иванушка, поведай мне! Что за кручина у тебя?
Тот наконец оттаял, обнял девушку.
- Оля-Олюшка, - вздохнул, - на беду мы повстречались. Не будет нам с тобой счастья…
- Да ты что? - она отстранилась, неверяще распахнув глаза. - Нешто другую себе сыскал?
- Нет у меня другой, - повинился Иван. - Одна ты в моём сердце.
- Тогда мне батюшка жениха приискал? Сватов скоро надо ждать? - Ольга задрожала при этих словах.
- Нет. Когда я уезжал из Киева, он и не думал о сватах.
- Так что же?
- А то, что не даёт мне отец твой удела! - горько скривился Иван. - Как был я безземельным, так без земли и помереть мне, видать, суждено. А за такого ты замуж не пойдёшь.
Отстранив девушку, он рванулся к дверям. Ольга всплеснула руками, вскрикнула: «Иван!» - кинулась следом, но только тесовая дверь хлопнула перед её лицом.
А ещё несколько дней спустя, сразу после Покрова, прискакал гонец из Киева - собираться Берладнику и идти на Новгородские пределы, сызнова тревожить тамошних данщиков. И Иван ушёл.
Нелёгок был тот год. Изяслав Мстиславич не желал расставаться с великим княжением. Воротившись во Владимир-Волынский, он послал гонцов к уграм, где за королём Гезой жила в замужестве его сестра Евфросинья. Обратился к ляхам, Владиславу Изгнаннику и его сыну Болеславу Кудрявому, с которыми когда-то вместе ходил под началом Всеволода Ольжича на Галич. Кликнул даже немцев. Сразу после Рождества огромное войско иноземцев вторглось в русские пределы.
Немало пота пролил Юрий Владимирич, немало проявил чудес изворотливости, чтобы уговорить угров и ляхов повернуть восвояси. Потоптавшись без дела близ Чемерина, они ушли. А летом, едва дождавшись, когда смерды отпашут и отсеются, поднял Юрий своих родичей и слуг и сам пошёл на Волынь.
Была долгая осада Луцка, где засел Владимир Мстиславич и под стенами которого едва не погиб Андрей Юрьич. В запале боя он оторвался от братьев Ростислава и Бориса и оказался один на один с немчином… Счастье ещё, что смертельный удар копья достался коню, не то недосчитался бы Юрий ещё одного сына!
К битве нежданно-негаданно подоспел и Галицкий князь. Он вместе с Вячеславом Туровским и братьями Юрьевичами в конце концов склонили Юрия и Изяслава заключить мир.
Иван в ту пору был под Луцком - судьба ещё раз повернулась к нему другой стороной. В конце зимы, как раз перед Масленицей, отправился молодой Василько Юрьич на охоту на кабанов - тут и помял его загнанный в угол секач. Здешние кабаны были не в пример крупнее дунайских - почти чёрные, плечистые, с загнутыми жёлтыми клыками и ненавидящими глазками. Повстречав такое страшилище на тропе, Иван счёл за благо отступить, но Василько, желая показать удаль, вышел против секача один на один. На беду, конь его не заметил под снегом коряги, споткнулся и потому не смог увернуться, когда зверь бросился на человека. Василько упал в снег, и кабан прошёлся по нему острыми копытами и успел вонзить клыки в живот прежде, чем подоспела помощь.
Долго хворал Василько Суздальский - даже месяц спустя ещё не мог сесть на коня. Подле такого князя не было ни чести, ни добра, и Иван, едва узнав о новой войне, ускакал к Юрию Долгорукому. Сердце его болело и кричало подле Ольги - не мог он спокойно смотреть в девичьи глаза и уезжал, так толком и не простясь. А на юге ждала новая война - и он шёл искать себе если не лучшей доли, то смерти в бою.
Мирные переговоры пришлись как раз на конец осени. Пока суд да дело, пока уламывали обиженного Изяславом Мстиславичем Ростислава и его отца Долгорукого, пока собирались в Пересопнице - как раз миновало лето и пришла осенняя пора. Ждали конца сбора урожая, а после - когда просохнут от дождей дороги: осень в том году выдалась дождливая, не в пример сухому и жаркому лету.
И вот наконец в Пересопницу съехались все князья. Изяслав прибыл со старшим сыном Мстиславом и Луцким князем Владимиром Мстиславичем, самым младшим из сыновей Мстислава Великого. Владимирко Володаревич Галицкий приехал один. У Юрия Владимирича при себе были все старшие сыновья - Ростислав, всё ещё глядевший на Изяслава косо, Андрей, которому всё было нипочём, Борис и Глеб. Собравшись в посадничьих палатах, князья долго спорили, ссорились и кричали друг на друга, забыв о мире.
Ивана на княжьи беседы не пускали, да он и сам туда не спешил. Не его вершились дела - пока великие договариваются промеж собой, малым следует молчать. Но, будучи в полку Юрия Долгорукого, он мог ездить, где хотел, и не поверил своим глазам, когда однажды на холме над речкой увидел знакомые до боли стяги.
- Глянь-ка, - дотянувшись, тронул за локоть Степана Хотянича, ехавшего рядом, - никак Галич! Сын галицкого боярина, ушедший с Иваном в памятную ночную вылазку, да так и оставшийся подле него, привстал на стременах.
- Как Бог свят, галичане, Иван Ростиславич, - дрогнувшим голосом промолвил он.
Ещё двое случившихся тут же галичан подъехали ближе, вглядываясь в чужой стан. Казалось, даже тамошняя речь звучала по-другому - напевнее, с гортанными оборотами, каких не услышишь ни в Киеве, ни в Смоленске, ни тем более в далёких суздальских землях. И дым над костерками был другим - родным, пахучим. И одежда, и лица сгрудившихся у костров ратников - родными. И боярские шатры…
Разом, не сговариваясь, пришпорили коней Иван и Степан, торопясь хоть одним глазком увидеть своих, хоть подслушать родную речь. Но только захрапели, выгибая шеи, кони - вырвавшись вперёд, Мирон успел схватить их под уздцы, останавливая.
- Ты почто? - тут же напустился на него Степан Хотянич. - Куды лезешь?
- Княже, - Мирон не смотрел на боярича, - промысли сам вот о чём - с кем галичане пришли сюда? Кому их привести, как не князю Галицкому?
Иван со свистом втянул воздух сквозь зубы. Мирон был прав. В Галиче сидит его стрый, Владимирко Володаревич. Конечно, много воды утекло с тех пор, люди стали другими, пять лет прошло, шестой уже на исходе. Но вдруг не забыл стрый строптивого сыновца, который пытался отнять у него княжение? И как знать, есть ли среди его бояр и советников Ивановы доброхоты?
- Прав ты, Мирон, - признал он. - Негоже без оглядки лезть.
- Так давай, я съезжу, княже, - вызвался Степан. - Чай, боярский я сын. Отца моего должны знать и чтить в Галиче.
Сказав, он покосился гордым взглядом на Мирона - тот бояричем стал, женившись на боярской дочери. Но сейчас где оно, Миронове боярство? Осталось в Звенигороде, а до него скакать и скакать!…
Иван кивнул, поворачивая коня, а Степан ходкой рысью направил своего жеребца к галицкому стану.
Здешние зимы были похожи на галицкие, и дружинники вольготно расположились у костров. Кругом стояли подводы, чуть в стороне красовались расшитыми пологами боярские шатры и среди них - княжеский. Сам князь там не жил - хворал последние годы князь Владимирко, потому и взял себе в посаде избу потеплее. А сюда наезжал советоваться с дружиной.
Степана сразу заметили. Несколько воев вскочило на ноги, но за оружие никто не схватился - негоже бояться одного семерым.
- Кто таков? Откудова будешь?
- Родом я галицкий, - охотно объяснил Степан, спешиваясь. - Услышал знакомую речь, вот и заглянул.
- Где ж тебя носило-то?
- А везде. Русь, она велика. И в Киеве был, и в Новгороде-Северском, и в вятичских лесах, и до самого Новгорода чуть не дошёл, и в Суздале никак полгода прожил.
Ратники слушали Степана, разинув рты - для многих названия чужих княжеств звучали непривычно, как из уст купца слова - Краков, Стокгольм, Остергом, Рим…
- А в Галиче ты где живал? - осторожно спросил один.
- А знавал ли кто из вас боярина Хотяна? - вопросом ответил Степан.
- Как не знавать! - откликнулся ратник, кривой на левый глаз. - Бона его шатёр!
- Ну, - Степан выпрямился. - Нешто так? И сам боярин здесь?
- Здеся! С князем на снем пошёл, а с утра был.
Так и остался Степан у костров, теша скучающих дружинников рассказами о дальних городах и сам слушая их рассказы о житьё-бытьё в Галиче. Полютовав в тот год, как изгнал Ивана Ростиславича, Владимирко Галицкий немного поутих - видимо, понял, что с городским вечем шутки плохи. И теперь во всём советовался с местным боярством, и дела Галича блюл, как никакие другие.
В разговорах прошло время. Воротились бояре.
Степан поднялся от костра, когда мимо проехал отец. Боярин Хотян высох за минувшие годы, поседел и постарел так, что у Степана жалостью захолонуло сердце:
- Батюшка?
Боярин обернулся, впиваясь в дружинников подслеповатым взглядом и наконец углядел:
- Степанушка!
Кубарем скатился с высокого седла и упал в сыновние объятия. Дружинники уважительно и удивлённо качали головами - с ними, оказывается, сидел настоящий боярич! А по виду не скажешь!
- Сынок, Степанушка, - повторял старый Хотян, цепляясь за сына и не скрывая старческих слабых слез. - Живой… а я уж и Бога-то перестал молить, чтоб возвернул он тебя! Да как же такое приключилось-то? Да где ты пропадал столько годов?
Степан пробовал отвечать. Старик отец то ахал, то досадливо морщился, то принимался бормотать что-то своё. Он увлёк Степана в свой шатёр, приказал подать угощение и вино и до вечера потчевал сына.
Весть о том, что жив и Иван Ростиславич, что скрывался он в Берладе и за то назван Берладским князем, а ныне служит Юрию Суздальскому, и обрадовала, и огорчила старика Хотяна.
- Видать, судьба его хранит, сокола, - опять прослезился он. - А только ты помалкивай о том при князе-то. Шибко тогда обиделся Владимирко. Многих казнил, а кого в монастыри сослал и всё имение их в казну отобрал. Я сам чуть живота не лишился… По сию пору он вроде как тих, а чуть старое помянет - так сызнова досадует, - и, наклонясь к самому уху сына, горячо прошептал: - В Галиче-то Ивана Ростиславича помнят. Уж он бы не лютовал и княжил на всех наших законах!… А токмо сейчас не след ворочаться Ивану-князю. Силён Владимирко, а как дело уладит с Юрием Мономашичем, так и ещё сильнее станет.
Степан хотел спросить, что за дела у Галицкого князя с Суздальским, но старик отец уже говорил о другом:
- И ты, как встанешь перед Владимиркой-то князем, винись. И клянись служить верно. А уж я замолвлю за тебя словечко.
- Мне? Перед Владимиркой встать? Почто?
- Сыне, неужто думаешь, что вот так запросто отпущу я тебя? - боярин Хотян приобнял Степана за плечи. - Не пущу никуда! Чтоб ты сызнова пропал? Ты боярский сын! Я уже стар. Вот помру - кто замес-то меня в думе сидеть будет? Окромя тебя, некому!
Так и остался Степан в родительском шатре. Напрасно ждали его берладники. До ночи в дружинном стане глядели в темноту, прислушивались. Иван с боку на бок ворочался, всё думал - а ну, как схватили Степана и допросили по строгости? Вдруг да не сдержался и рассказал он всё о беглом князе? Вдруг назавтра будет просить Галицкий князь у Юрия его головы?
…Назавтра Степан и впрямь стоял перед Владимиркой Галицким. Старик Хотян униженно просил простить блудного сына и раз за разом отеческой дланью наклонял его буйную голову в поясном поклоне. Степан не противился, сам от себя добавлял покаянные слова, клялся целовать князю крест, а в последний раз сам поклонился, не дожидаясь отцова понукания. И был прощён. И остался и немного времени спустя воротился в Галич в отчий дом.
Переговоры завершились уже зимой. По снегу и покрытым льдом рекам возвращались князья по своим уделам. Но ненадолго утишилась Русская земля. Изяслав сложил с себя великокняжеское достоинство, и Юрий хотел было отдать Киев старшему брату Вячеславу, но его отговорили бояре. И тогда Долгорукий посадил Вячеслава в Вышгороде, выведя оттуда Андрея.
Старшему сыну он велел вернуться в Суздаль, к Васильку. С ним вместе отправился Иван Берладник.
Андрей ехал в Суздаль не просто так. Он провожал галицких сватов, и Иван глазам своим не поверил, когда узнал среди них Избигнева Ивачевича, одного из ближних бояр Владимирки Володаревича. Тот ехал во главе посольства важный, надутый и свысока оглядывал окрестность.
- Почто галичане едут с нами? - осторожно спросил Иван Андрея.
- А то не ведаешь? - усмехнулся тот. - Сговорился отец с Владимиркой - целовали они друг другу крест на верность. И за то отдал отец за галицкого княжича мою сестру. С тем и везу сватов - пока суд да дело, на Масленую свадьбу сыграем… Даже две свадьбы, - подумав, добавил он.
Иван соображал. Две свадьбы - две княжны станут княгинями. Он знал, что Софья Юрьевна помолвлена с Олегом Святославичем, сыном Новгород-Северского князя и ждёт только, когда выдадут замуж её старшую сестру Ольгу Юрьевну…
- Да ты что, княже? - ахнул он. - Ольгу Юрьевну сватать едешь?
- А то? - усмехнулся в усы Андрей. - Доколе ей в девках сидеть? Ещё чуть-чуть - и дорожка одна - в монастырь.
- Так ведь я… - начал было Иван и осёкся. Что скажет он Андрею? «Ведь я её люблю»? А что с того? Юрий Долгорукий далеко руки раскинул. Как паук, ведает, что Владимирко Галицкий строптив и своенравен - ни с одним великим князем ужиться не мог, вот и надумал привязать его сыновней женитьбой. Да и Владимирке то в радость - породниться с самим Мономашичем! Менее всего думали эти двое о своих детях и их судьбах. Русь важнее! И тем более не было им дела до звенигородского изгоя, который тащился по заснеженным дорогам.
Суздаль встретил укутанный снегами. Самые лютые морозы уже миновали, всё чаще бывали оттепели, и в воздухе иной раз чувствовалась весна. Накануне выпал пушистый снег, ветки деревьев прогибались под его тяжестью, и время от времени с тихим шорохом срывался с еловых лап снежный ком. В разрывах туч мелькало солнце, и купола суздальских храмов поблескивали в его лучах, как маленькие солнца. Сам город был праздничным, люди - нарядны и румяны, и княгиня Ирина, вышедшая встречать гостей, была тоже хороша. Ольги не было, и Иван тоскливо перевёл дух. Уезжая, он не простился с девушкой путём, а возвращался с недоброй вестью.
Хуже этого мог быть только привальный разговор, когда к Ивану, отдыхавшему у костра, подошёл галицкий отрок и сказал, что боярин хочет говорить с ним.
Избигнев Ивачевич пытливо ощупал взглядом лицо Ивана.
- Видать, не врут мне очи-то, - молвил в светлые пушистые усы. - Ты и есть Ростислава Володаревича сын, Иванка?
- Я и есть.
- Жив, стало быть?
- Жив.
- Князю суздальскому служишь?
- Служу.
- В Галич ворочаться думаешь?
- А чего мне там делать? Стрый, чай, на порог не пустит…
- Да, своенравен Владимирко Володаревич, - кивнул боярин Избигнев. - И нравом бывает крут. Потому слушай, удалец берладский. Про дела твои князю кое-что ведомо. Пока я смолчу, что тебя видел, а только помни - ежели что, так лучше сам на меч кинься. Князь тебя помнит. И, кабы не дело, с которым я ныне послан, приказал бы я своим молодцам, скрутили бы они тебя - да в мешок. А там поминай, как звали!… Так что живи - пока князь про тебя не вспомнил!…
Сказав эти слова, Избигнев Ивачевич повернулся и ушёл, оставив Ивана стоять с горящими от гнева ушами.
…И вот теперь этот самый боярин приехал в Суздаль, чтоб увезти Ольгу к Ярославу, сыну Владимирка, в жены!
Пока шло сватовство, Иван не находил себе места. Девушку прятали не только от него - лишь раз или два казали её сватам, а после заперли в девичьей. Сидеть ей там, лить слёзы, пока не соберут приданое да не тронется в путь свадебный поезд, чтобы отвезти невесту в далёкий Галич.
Потом сваты уехали. Остался лишь боярин Избигнев - он должен был привезти молодую жену своему княжичу. В тереме шла суета - собирали приданое. Андрей с Иваном ездили в полюдье, собирали меха да воск. Шили платье, ковали трудились над обручами и кольцами. Невеста голосила в своей горенке.
Только один раз и удалось им повидаться. Ивана ноги сами вынесли в засыпанный снегом сад. Тут не было на сей раз даже тропинок - обычно обе княжны гуляли тут с мамками и дворовыми девушками, кидались снежками. Теперь Ольга сидела взаперти, за нею должна была покинуть терем и Софья. Без троп пробирался Иван по саду, отводя рукой ветви яблонь. Глаза сами нашли маленькое забранное цветной слюдой окошко. Он встал под ним, запрокинув голову, и окошко вдруг отворилось с лёгким стуком и выглянула Ольга…
- Олюшка, - он рванулся к стене терема.
- Иванушка, - она вытянула руку, надеясь коснуться его хоть кончиками пальцев. Но стена была слишком высока.
- Олюшка…
- Ой, Иване, на беду мы повстречались, - голос дрожал от слез. - Увозят меня за тридевять земель, в жены.
- Ведаю. Ярослав двухродный брат мне. Наши отцы родными братьями были. Стрый мой, его родитель, меня из Червонной Руси выгнал.
- Ой, лихо-то какое! - Ольга схватилась за голову. - Ой, да за что же мне такая беда?
Она тихо заголосила. Иван, стоя под окном, не знал, чем утешить княжну. Сказать - увезу за тридевять земель, где никто нас не найдёт?… Но где жить? Да и куда бежать, если повсюду дотянется рука Долгорукого?
Ещё более в тот день возненавидел своё изгойство Иван. И когда увозили Ольгу в Галич, и вышла она на крыльцо, чтобы последний раз окинуть взглядом знакомый с детства двор, напрасно искали её глаза Иваново лицо. В ту пору он лежал в гриднице пластом, и берладники стояли вокруг, понурясь и не ведая, чем помочь своему князю.
Обо всём этом Юрий Владимирич Суздальский прослышал ещё летом от примчавшегося из Новгорода-Северского гонца. Верный старой клятве, Святослав Ольжич торопился упредить союзника о том, что затевается на Руси.
Юрий скучал в Суздале. От скуки он ввязывался во все свары, что случались в Русской земле, благо, сидел в Переяславле сын Глеб. После смерти Ростислава, оставившего сиротами двух малых сыновей, Глеб был единственной опорой Юрия. Даже Борис и Андрей и подросшие младшие не радовали так - Мстислав был отослан в Новгород князем, Василько после той болезни так и не оправился до конца, а Ярослав от рождения был слаб разумом и телом. Андрей - слишком своенравен и упрям. А прочие не унаследовали ни нрава, ни ухваток отца. Правда, были ещё княжата от Ирины, но Михалке со Святославом пока только в чурочки играть. Юрий маялся, от скуки рубил города. На Плещеевом озере поставил город Переяславль, названный Залесским, чтоб отличать от Переяславля-Рязанского и Переяславля-Русского. И речку возле него назвал Трубежем - как звались уже реки двух других Переяславлей. Обещался основать город, если Ирина родит ему третьего сына. Княгине уже подходил срок родин, и все повивальные бабки хором твердили, что будет мальчик…
Юрий, подавшись вперёд, жадно прочёл Святославову грамоту, в которой тот рассказывал о начале войны за Киев, и поднял глаза на гонца.
- Истинно всё так, как в грамоте прописано?
- Побожусь, княже, - ответил гонец. - Святослава Всеволодича брат твой Вячеслав усадил в Киеве дожидаться прихода Ростислава Мстиславича. А когда тот придёт, отдать ему великое княжение…
- Уже пришёл, видать, - Юрий посмотрел в окно. Снаружи шелестел весёлый летний дождь. - Ну, а князь твой чего себе думает?
- Князь мой повелел на словах передать, что он свата своего как старейшего в роду чтит и готов встать под его стяги, когда нужда будет. И готов хоть сейчас полки собирать, чтоб идти и добывать тебе Киев.
- Добро, - усмехнулся Юрий. - Тогда скачи назад и передай Святославу Ольжичу, чтоб готов был выступить в одно время со мной.
Сперва хотел Юрий пойти осенью, едва соберут смерды урожай и можно станет оторвать мужиков от земли, но тут пришло княгине время рожать. После двух сыновей все ждали, что Ирина и третьего родит также легко, но гречанка мучилась почти весь день. Она то стонала и корчилась в муках, то затихала и только слёзы струились у неё из глаз. Юрий ждал спокойно - много было у него сыновей, от иных уже подрастали внуки. А Андрей даже овдоветь успел и сызнова на молодых боярышень заглядывался. Не так уж и больно и терять жену - успел же он пережить половчанку, успел схоронить трёх сыновей. Но Юрий старел, и молодая жена приятно грела его сердце. Подле неё он сам себе казался молодым и сильным. Вот народит сыновей - всех надо будет сажать по уделам, как делал когда-то отец его Владимир Мономах. И худо ли жилось Руси, когда почти в каждом уделе сидел Мономашич? Ему, Юрию, Господь даровал большую семью - ему и повторять отцово дело.
На второй только день повитуха чуть ли не силком вытянула из обессилевшей княгини красный комочек. Спеленала и понесла князю:
- Радуйся, княже! Сын!
В добрый час появился на свет этот мальчишка - когда не только в мыслях, но и наяву замаячило перед глазами великое княжение. И Юрий назвал сына Всеволодом, заложив той же осенью город на реке Яхроме. Назвал его Дмитров - в честь сына Всеволода-Дмитрия. Лишь после этого поднял полки в поход.
Юрий выступил к Смоленску, ещё не ведая, что случилось в Киевской земле. Едва отбив нападение половцев у Переяславля, Ростислав собрался идти на Чернигов, усмирять Изяслава Давидича, но умер старый Вячеслав. Поход пришлось отложить и попытаться уладить дело миром. Но черниговские князья слишком долго ждали. Половцы, приведённые Глебом Юрьичем - его родня по матери-половчанке, - были ещё на Руси, и их-то двинули в поход союзные князья. Поднялась вся Черниговская земля, и Ростислав дрогнул. Поражённый его трусостью, Мстислав Изяславич бросил стрыя. Ростиславу пришлось уходить в Смоленск.
Долгими дорогами пробирался он в родной удел. На пути застала его распутица - шли проливные дожди, дороги раскисли и превратились в грязь. Вязли по ступицу подводы, гружённые княжьим добром и дорожным припасом. На привалах с трудом разжигали костры - дерево вокруг было пропитано водой и больше дымило и стреляло искрами, чем горело. Часто простые вой жевали всухомятку хлеб, запивая водой из колодцев. Мёрзли и мокли, но спешили, выбиваясь из сил, - опасались погони.
В пути свернули в болото - решили обойти разлившуюся от дождей реку и попали в низину. Кони чавкали копытами, спотыкались на кочках. Однажды чуть не потопили подводу - развалилась под колесом кочка, и подвода завалилась набок, съезжая с тропы в трясину. Два мешка зерна всё-таки потонули, пока спешно разгружались и помогали лошадям вытянуть на высокое место.
Хорошо ещё, на пути попадались деревни. Смерды селились здесь спокойно - так далеко вглубь Русских земель половцы не ходили уже давно, но всё равно мужики жили с оглядкой - помнили, как несколько лет назад тут проходили рати. Смоленск не оставался в стороне от великокняжеских усобиц, а дружинники - те же тати. Тащат, что под руку попадётся. Поэтому смерды пугливо прятались, заметив дружину и обоз.
Сидя в тесных полутёмных смердьих избах у стола и вяло жуя наспех приготовленную пищу, Ростислав терзал себя чёрными думами. Не так уж и долго пробыл он великим князем - несколько месяцев от силы. Нежданно-негаданно верх взял Изяслав Давидич. Ну кто бы мог подумать, что у этого старика столько сил! Ведь в домовину скоро, а туда же! Был Черниговский князь ненамного старше Ростислава, а смоленскому князю казалось, что между ними лет тридцать жизни. С ним Мстислав Изяславич, а кто встанет за него, Ростислава? Куда ему податься? Не к Юрию же Суздальскому в подручники?
А Юрьевы полки в ту пору пробирались болотистыми берегами рек в земле дреговичей [18], спеша как можно быстрее добраться до Смоленска.
Городок Зарой на реке Ипути был пограничным городом Смоленских земель. Посадник, сидящий здесь, гордился своим местом и, памятуя, что вокруг враждебные земли - ибо как ещё считать князей, что день и ночь воюют друг с другом? - держал большую дружину. Кормил её с тех даней, что собирал с купцов, въезжавших в Смоленские пределы. По Ипути можно было дойти до Днепра, а там - плыви, куда хошь. Хоть к прибалтам, хоть в Полоцкие земли, хоть в Новгород, хоть в Киев, хоть в Суздаль или Чернигов. Торговля - с неё земля богатеет, а с войны скудеет.
Вот и забеспокоился посадник Никифор Одноок, когда заметил идущие берегом рати. То, что по виду были они русскими, его не больно обрадовало - раз рать, значит, новая война. А князь как раз ушёл в поход на Киев, оставил Смоленскую волость на подрастающих сыновей Романа и Рюрика.
Зима в тот год встала рано - Ипуть уже сковало льдом, но был он ещё тонок и бабы из посада боялись ходить к проруби за водой. Да и проруби самой пока ещё не было - вчера только последние промоины затянуло. Поэтому, к радости Никифора, чужая рать расположилась на том берегу, дожидаясь, пока река встанет совсем. Посадник поспешил послать в Смоленск верного человека - упредить княжичей, а сам велел дружине готовиться к сече. Рать пришла большая. Победить Никифор не надеялся, но хоть немного задержать врага считал нужным.
У Зароя были свои стены: не зря его назвали Зароем - глубоко рыли ров, высоко насыпали земляной вал, но сомнут дружину числом пришлые и оставят от города одни головешки. В молодости Никифор сам ходил в походы, сам зорил чужие города и знал, что иногда остаётся от города только пепелище. Шальная стрела выхлестнула ему глаз, уже когда стал тысяцким - вот и поставил его Ростислав Мстиславич посадником. Давно это было, а словно вчера. И, предвкушая рать, Никифор Одноок достал из заветного ларя кольчугу и шелом, развернул из тряпицы меч, снял со стены щит и копье. Примерил - ну, чем не богатырь Святогор из сказаний. Кажется, один бы разметал всю вражью рать.
Жена Потвора - Никифор женился уже тут, став посадником, - всхлипывала, вытирая слёзы.
- Ой, пришло по наши души лишенько! - причитала она. - Да за что же мы Бога-то прогневали? Сколь годов жили, не тужили! Пришёл наш последний час!
- Цыц, дура-баба! - Никифор оглядывал себя, пробовал помахивать мечом - есть ли сила в руках? - Однова на свете живём, а всего горя не избыть!
- То-то и оно, что не избыть! Вот падёшь ты в бою - чего я одна с детками делать буду?
- Дура, не каркай!
- Добром говорю - сходил бы да поклонился супротивнику. Ворота градские отворил - глядишь, не тронули бы нас!
- Чего ты мелешь? - разозлился посадник на жену. - Я князем тут поставлен Смоленскую землю беречь от всякого лиха!
- Ой, люди! Да что ж это деется! - посадница принялась тихо голосить. - Ой, да за что нам погибель такая? Из-за твоей гордыни всё пропадёт! А поклонишься в ножки - может, и помилуют! Чай, тамо не поганые, а свои, русские!
- Мне «свои» - смольяне, - отрезал Никифор. - А кто на том берегу - бес их разберёт!
Так жили и ждали несколько дней, а потом дошла новая весть - с другой стороны подходила ещё одна рать. Была она числом поменее и, по всему видать, пришлось ей в пути туго. Но радости это особой не доставило. Не случится ли, что окажется малый пограничный городок меж двух огней?
Тут уж сам Никифор призадумался, но ответ пришёл сам собой с гонцом - вторая рать была ратью Ростислава Мстиславича и просил он у Одноока подмоги.
…Юрий Долгорукий, ждавший на том берегу, пока станет лёд на Ипути, не мог не заметить, как рать подошла к Зарою и как впустили её в город. Тогда лишь призвал он одного из своих бояр и велел:
- Спеши, Борис Жидиславич, в город, да скажи, что я, мол, Юрий Суздальский тут и желаю во град войти. Да заодно узнай, что за рать подошла. Кажись, княжьи стяги я там видел!
Не ради любви к Юрию пошёл Борис Жидиславич в поход - недолюбливал старый суздальский боярин князя, что желал править сам, без оглядки на боярскую думу. Да он и не пошёл бы - от войны одно беспокойство, - князь настоял, повелел готовить отроков к походу. Рад был бы Жидиславич остаться дома, да делать нечего - окромя Юрия, нет покамест иного князя.
Ростислав Мстиславич только успел взойти в терем Никифора, только присел у жарко натопленной печи и приступил к трапезе, как узнал о том, что на другом берегу ждёт Долгорукий. Рать его была не в пример больше смоленской. Даже дружина Никифора тут не помогла бы.
От века слабый покоряется сильному. Непривычно было Ростиславу чувствовать слабым себя - слишком долгое время провёл он у стремени брата Изяслава и тень силы великого князя пала на него. Но правду в народе говорят - не всё коту Масленица, бывает и Велик Пост. Приняв посла Юрия Владимирича, Ростислав согласился на мировую, отрёкся от киевского княжения и открыл Долгорукому прямую дорогу на Киев.
Звонили все колокола, когда весенним погожим днём вступал в город Юрий Владимирич Долгорукий. Вступал великим князем, в третий и последний раз добившись золотого стола.
Ярко светило солнце, с днепровских берегов тянуло свежим прохладным ветром, вдали зеленели луга и леса. Мир был праздничен и красно украшен, и на душе Юрия было также светло и хорошо.
У Золотых Ворот встречали Долгорукого киевские именитые мужи. Многие служили ещё Всеволоду Ольжичу, помнили короткий срок княжения его брата Игоря и долгое правление Изяслава Мстиславича. Впереди, расправив плечи, стоял воевода Шварн. Седо-пегой головой он возвышался над остальными боярами, и чело его было сумрачно. Жаль было Шварну доблестного Изяслава, сердцем тянулся он к брату его Ростиславу, в отсутствие братьев опекал вдовую княгиню, мачеху старших Мстиславичей и мать меньшого из них, Владимира, что ныне княжил в Луцке. Был он в числе тех, кто в прошлом советовал Мстиславичам временно уступить Долгорукому и впотай собрать силы. Звал на княжение и Изяслава Давидича. Эти князья жили по правде, законы чтили, бояр слушали. А про Долгорукого разное бают - дескать, и жесток он, и своекорыстен. У своих, суздальских, бояр отнимает вотчины, которые пожаловал им ещё его отец, Мономах. Как поступит он со здешними, киевскими мужами? Ишь, как глазки-то сверкают из-под бровей. Махонькие глазки, чисто поросячьи, а всё углядят.
Юрий встретился взглядом со Шварном. Во время своего первого недолгого княжения успел он накоротке познакомиться кое с кем из бояр и знал, что кияне также своевольны и сильны, как и суздальцы. Но своих бояр он уже прижал - теперь настал черёд здешних. Вон как глазами зыркают! Зажрались при Изяславе-то! Но ничего! Он у них спесь выбьет!
Впереди своего причта в парадном облачении стоял митрополит Киевский Климент Смолятич. Был он призван при Изяславе, служил верно и его преемникам, но сейчас чуял - кончилась его пора. До черноты в душе ненавидел Юрий Изяслава и всё, что было с ним связано.
Тем же вечером в княжеском тереме был устроен пир. Юрий Владимирич гулял вместе с боярами и старшими сыновьями - из Суздаля пришли с ним Василько, Борис и Андрей, из Переяславля прискакал Глеб. Юрий много пил, быстро хмелел и, пьяно наклонясь вперёд, кричал через стол боярам:
- Вот ужо попомните! Я вам не Изяслав! Тот вашему боярскому роду потакал, а я не такой! Я Мономахова корня! Род мой крепок! Я Залесье поднял, Киев - мой, Переяславль - тоже мой. В Новгороде сын сидит, Мстислав! Новгород-Северский и Смоленск под моей рукой ходят. А захочу - и Изяславичей с Волыни вышибу! Неча им возле моих границ торчать, зубы точить! Я всю Русь могу загрести себе в руки! Я - великий князь!
Бояре помалкивали, переглядываясь, разговаривать опасались - речи Юрий Долгорукий вёл для них нерадостные. Но как далеко на самом деле простирались его замыслы, они боялись даже заглядывать.
Не зря прозвали Юрия Владимирича Долгоруким. Не успев приехать в Киев, он уже начал наводить свои порядки. Старших сыновей посадил по окрестным городам - Андрею отдал Вышгород, сделав его своим соправителем, Борису - Туров, выморочную в Отчину покойного брата Вячеслава, Глеба посадил в Переяславле, а всё Поросье отдал четвёртому сыну, Васильку. Из Новгорода пришла весть - посадник Пётр Михалкович отдал Мстиславу Юрьевичу в жены свою дочь.
Вскоре снова зазвонили колокола на Святой Софии - Киев встречал княгиню Юрьеву, гречанку Ирину.
Она уже однажды была в Киеве, когда везли её сваты из далёкой Византии в жены Суздальскому князю. Тогда ей запали в душу величественные соборы стольного града Руси и думала гречанка, что вся Русская земля столь же красива. Но Суздаль не был сравним с Киевом - здесь и монастырей было меньше, и храмы не столь дивны, и звон колокольный тише, и сама жизнь суровее. Если бы не сыновья, не полюбила бы она этот край, да и сейчас, въезжая в Киев, не горевала об оставленном Суздале.
Княгиня ехала в возке, вскинув гордую голову. Подле неё мамки нянчили младших сыновей - самый старший, Святослав, по слову отца остался сидеть в Суздале, беречь тамошние пределы. Слыша колокольный звон, Ирина набожно крестилась и шептала молитвы на греческом языке.
Подле возка скакал на караковом жеребце Ростислав Мстиславич Смоленский - Юрьев сыновец. Встретив новую великую княгиню на границе своих владений, он счёл за благо вместе с нею отправиться в Киев и там приветствовать нового великого князя - лишившись брата Изяслава, недавно разбитый Изяславом Черниговским, Ростислав стал осмотрительнее.
У Софии остановились, и слуга подал княгине руку, почтительно помогая выйти на мощёную улицу. Ирина улыбнулась, вдохнув киевский воздух. Ей всё здесь напоминало Константинополь, и ждавший её на ступенях Софии патриарх был точь-в-точь таким, как дома. Она с радостью пошла под его благословение.
Климент шагнул навстречу красавице гречанке.
- Радуется сердце моё, что возлюбленная дочь вступает в город сей, дабы красой своей его украсить, - промолвил он. - Льщу себя надеждой, что склонится сердце твоё к красотам земли здешней и возлюбишь ты её чистой душой. Ибо супруг твой - государь сей земли.
Ирина приняла благословение и, кланяясь Клименту, ответила по-гречески:
- Рада я встретить родственную душу здесь, на Руси, святой отец! Наша встреча - как привет с далёкой родины…
- Жаль печалить тебя, дочь моя, - сказал Климент также по-гречески, - но отчина моя - Русь. Смоленский я родом…
Ирина ничего не ответила, но словно холодом обдало её при этих словах. Она спокойно простилась с патриархом и молча вернулась в свой возок. Знала она с младенчества, что Византия поставляет на Русь митрополитов, стало быть, по-прежнему остаётся средоточием православной веры. Не может такого быть, чтобы молодая Русская церковь сама решала, кто ею будет править - просвещённый грек или русский, в глуши родившийся и из грязи в князи вылезший!
Неспокойно началось правление Юрия в Киеве. Вскоре после приезда княгини покинул митрополию Климент Смолятич, удалившись на Волынь, и Юрий послал в Константинополь письмо с просьбой прислать на Русь нового митрополита. А потом подняли голову Изяслав Давидич Черниговский, досадуя на уплывший из рук Киевский стол. Вслед за ним зашевелились на Волыни князья Мстиславичи - старший сын покойного Изяслава Мстислав и его младший брат Ярослав. Дабы прижать супротивников, Юрий Долгорукий приказал вооружаться окрестным князьям.
…Верно говорят - старость не радость. Но ещё вернее пословица: начнёт дурить старик, показывать крутой норов, коего был лишён сызмальства. В последние годы своего правления Владимирко Володаревич Галицкий почувствовал себя всесильным. Будучи союзником Юрия Суздальского, он решил выступить против Изяслава, несмотря на то, что тот призвал на подмогу венгерские полки. Жестоко разбитый в войне с венгерским королём Гейзой, Владимирко всё же сумел повернуть дело так, что сам Гейза защищал его перед Изяславом Мстиславичем и его старшим сыном. Тому и другому Владимирко Володаревич клялся в мире и обещал возвратить Киевскому князю все захваченные было русские города. Но, радуясь, что отделался так легко, он тут же нарушил клятву.
Ярослав тогда был подле отца, слышал, как тот тайно беседовал с боярами, как посылал венгерским епископам и вельможам золото, дабы те заступились за него перед королём. Он вместе с другими боярами сидел во дворце, когда к нему от Гейзы был прислан крест Святого Стефана, дабы Галицкий князь крестным целованием подтвердил, что желает примирения.
Владимирко Володаревич, едва услышал, что в Галич въехал гонец, тотчас же сказался больным и улёгся в ложнице на пуховые перины. Послы Изяслава Мстиславича вошли вместе с боярами - князь с трудом поднял голову от изголовья.
- Изнемогаю я от ран, полученных в битвах, - слабым голосом промолвил он, - но ради мира готов и на смертном одре целовать святой крест. И даю слово, что примирюсь с Изяславом Киевским и ворочу ему всё до одного города.
Ярослав стоял тут же. Он видел, как нарочито дрожала отцова рука, как тот тяжело, с хрипами дышал и хватался под рубахой за грудь, якобы потревоженный раной. Поцеловав крест и осенив себя крестным знамением, Владимирко упал на изголовье затылком и откинулся назад, часто дыша.
- В руце Божие отдаю дух мой, - прошептал еле слышно. - Да не будет мне прощения, ежели на смертном одре нарушу клятву!
Бояре поспешили оттеснить послов великого князя, ворча, что Владимирке нездоровится. Послы вышли, не особо противясь - главное дело было сделано.
Только Ярослав остался подле отца. Он видел, как перестал давиться каждым вздохом Галицкий князь, как приподнялся на локте и пытливо взглянул на сына:
- Что, ушли кияне?
- Ушли. Отец, что ты наделал? - покачал головой Ярослав. - Ведь ты солгал?
- А что? Клятва сия была дана мною не от чистого сердца - Изяслав силой вырвал у меня противные слова…
- И всё равно - нарушать клятву…
- Ничо! - отмахнулся Владимирко и сел, спуская босые ноги на пол.
- Мой грех - мне и замаливать. А ты смотри и учись. Наша земля, Галиция, посередь двух огней вечно - Венгрии и Руси. Тут вертеться надо за троих. Ты вот книгочей изрядный, а разум свой не ведаешь, куда приклонить. Во всём свою выгоду искать надо. Нынче мне было выгодно, чтобы Изяслав мне поверил, потому как Гейза поверил и без всяких там клятв…
- Подкупом.
- Не короля я подкупал, а вельмож его! И ежели сумели они Гейзу на мою сторону склонить, значит, правда на моей стороне.
- Эта правда твоя мне житья не даёт, - не выдержал Ярослав.
- Цыц! - прикрикнул Владимирко. - Молод ишшо отца-то учить! Жену поучи щи варить!
Упоминание о жене занозой кольнуло сердце Ярослава. Ольга его не любила - то горько рыдала дни напролёт в своей горнице, то жалась по углам, как мышка. На постели была холодна, лежала колодой деревянной, стиснув зубы. Слова не скажет, не приласкает. Ярослав злился на отца за то, что сосватал ему нелюбу, но терпел. Но сейчас не выдержал - выскочил из отцовых покоев прочь.
Владимирко Володаревич и не думал исполнять клятву. Своих посадников из захваченных городов он не отозвал, и когда туда приехали садиться Изяславовы люди, их не пустили на порог. Удивлённый и поражённый этим делом, Изяслав послал в Галич своего боярина Петра Борисовича.
Немало посольских дел справил Пётр Борисыч - и в Чернигов ездил, и в Новгород, и в Полоцк. Даже к половцам наведывался, ибо был языкам учен и разумом сметлив. И в тот день он взошёл в терем спокойный и уверенный в своей правоте.
Владимирко Володаревич встретил его, сидя на стольце. Он заранее догадывался, что скажет ему Изяславов муж. И на всё был готов ответ.
- Рад я принимать у себя дорогого гостя. Балует меня своими послами великий князь - не по чину мне, худородному, такая честь. С чем пожаловал, боярин?
- Князь мой велел передать, - Пётр Борисович встал перед столом, широко расставив ноги, - ты князю моему Изяславу и королю угорскому Гейзе крест целовал, что возвратишь все русские города, а не сотворил того. Ныне Изяслав того не поминает. Но ежели желаешь исполнить клятву и быть с нами в мире, то отдай мне города мои. А не сделаешь того, то мы с королём угорским перевидаемся с тобой, как нам бог даст.
Такие слова означали войну, и Ярослав, стоявший подле отца, покосился на него. Владимирко только тряхнул долгой пегой бородой:
- Скажи, боярин, от меня князю своему, что он первым навёл на меня угорского короля. Так если буду жив, то отомщу тебе за себя!
Пётр Борисович помотал головой, словно прогоняя дурман.
- Князь! - вымолвил он. - Ты крест святой целовал Изяславу Киевскому и королю угорскому, что исправишься и будешь с ними в мире! Ныне ты нарушаешь крестное целование…
- Что мне есть сей маленький крестик? - усмехнулся Владимирко, и Ярослав ужаснулся в душе. - Мало ли кто лобызал его, мало ли, какие слова говорил!
Тихо ахнул и Пётр Борисович. Он даже покосился на окно, на колокольни храма Успенья Богородицы, словно боясь, что с той стороны вдруг прилетит огонь небесный и пожжёт клятвопреступника. Перекрестившись, боярин отступил на шаг.
- Княже, - выговорил он, - сей крест хотя и мал, но велика его сила на небе и на земле. Король угорский говорил, что это - частица того креста, на котором Спаситель был распят. Предать его - значит, предать Христа! Да и тебе было говорено, что ежели, как Иуда, ты дашь клятву и нарушишь её, то не быть тебе в живых!
На последних словах голос его дрогнул, наливаясь силой, и многие бояре покосились на окно - не одному из них померещилась чёрная туча, что вдруг наползла откуда-то на чистое небо и заставила померкнуть позолоту на куполах Успенского храма. Но Владимирко Володаревич только зло оскалился и притопнул ногой.
- Довольно! Помню, досыта вы тогда наговорились, друг дружку и меня стращая! Да и ныне я сыт твоими речами по горло. Ступай себе подобру-поздорову к своему князю, покамест не приказал я за речи твои противные вышвырнуть тебя вон, как последнего холопа!
Он хлопнул в ладоши, справа и слева выдвинулись молчаливые отроки. Ещё двое шагнули сзади, от дверей, и Пётр Борисович понял, что оказался в кольце. Он был один против всех - собственный слуга, что принёс с послом крестные грамоты, не в счёт. Молча взяв у побледневшего от волнения парня грамоты, старый боярин медленно наклонился, положил их на пол и, повернувшись, не прибавив более ни слова, вышел вон.
Владимирко Володаревич шумно перевёл дух.
- А, каков! - фыркнул он в усы. - Задиристый! Одно слово - киянин!… Эй, там! Проследите, чтоб недолго сей посол в Галиче задержался. А грамоты сии - в печь!
- Почто, батюшка? - не выдержал Ярослав.
- Пото, что я так велю! - крикнул старый князь. Вскочил и заторопился в свои покои.
Ярослав, не отставая, пошёл за ним.
- Разве можно такое творить, батюшка? - попробовал урезонить он отца. - Ведь крестное целование…
- И ты с Иудой меня сравнить готов? - князь резко остановился. Лицо его пошло красными пятнами. - Молод ещё меня учить! Сперва сам князем стань, а после уж думай, как землёю вертеть!… Бужск да Шумск, Тихомль, Выгошев и Гнойница от веку галицкими землями были. Спервоначалу владел ими Давид Игоревич, а после того, как изгнали его в Дорогобуж, отданы они были отцу моему Володарю в выкуп за брата его Василька. Меньшой братец мой Ростислав не сумел их удержать, отошли они Киевской земле. Я своё воротил, кровное! А ты, чай, готов всё отдать? Ну так давай, зови и братана своего, Иванку Ростиславича. Руби нашу Галичину пополам, оделяй беглого изгоя, коий на мой Галич замахнулся!
Ярослав замолк. Память об Иване, двухродном брате, изгнанном восемь лет назад, всё ещё жила в его сердце. Шесть лет назад он приходил с войском тогдашнего великого князя, Всеволода Ольжича, пытался воротить себе Звенигород. Потом пропал и вот недавно объявился - и у кого же? - у Юрия Суздальского в полку. Перебежавший от него боярич Степан Хотянич рассказал, где укрывался все эти годы Иванка Берладник и что он до сей поры не отказался от замысла воротить себе удел.
- Ты погляди, - увещевал Владимирко сына, - как грызутся промеж собой князья за Русскую землю. А всё потому, что много их. Юрий, сват мой - сыновей у него пруд пруди, вот и тщится всю землю занять, чтоб было куда детей посадить. А иных князей с земли готов согнать. Вот сейчас он воюет с Изяславом, а после за Давидичей и Ольжичей примется. Нас он не тронет, ты на его дочери женат. А всё же оборониться не мешает. Здесь же, в Галичине, я - один князь. Ты у меня - один сын. И земля цела и не надо ссориться и делить её, а остаётся только умножать и от врагов стеречь. Я ради тебя, дурня, стараюсь. А ты что? Меня укорять?
Подумав ещё раз об Иване, Ярослав покивал головой:
- Прости, батюшка. Не подумавши молвил.
- То-то и оно, что не подумавши, - расплылся в улыбке Владимирко. - Ну да ладно, прощаю…
…Так было накануне, а на другой день, когда доложили, что уехал Пётр Борисович восвояси, не получив на дорогу ни припасов, ни даров, вздохнул Владимирко с облегчением и повелел заказать в храме молебен. Шествовал он торжественно во главе своих бояр, гордо нёс седую голову.
Позади него шёл Ярослав. Душа княжича была не на месте. Всю ночь он маялся, не спал, меряя шагами просторные прохладные сени. Выскользнувшей на шорох шагов старой няньке только и доверил свои тревоги. Нянька молча покивала головой, прошептала что-то утешительное и исчезла. Никто не видел, что творила она в своей каморке, запёршись от света и людей. Никто не видел, как пробиралась она сонным теремом и трясла за плечо князева постельничего. Никто не знал, что свершилось промеж них. Только Ярославу наутро старуха шепнула: «Жди, мол, княжич! Не сегодня, так завтра…»
Идя к храму следом за отцом, Ярослав не отрывал взгляда от его затылка. Рядом шла нелюбимая жена - ещё одна причина быть недовольным. Она ступала, запрокинув голову и вся мыслями и чувствами была уже на паперти. Ольга Юрьевна часто молилась - истово, отдаваясь вся молитве. Ярослав подозревал, что молилась жена не за него, а за оставленного в далёком Суздале ладу. Это ещё больше раздражало.
Задумавшись, он не заметил, как споткнулся на ступенях храма Владимирко Володаревич, как вскинул руку к левому плечу и покачнулся, начав заваливаться набок. Опомнился княжич, только когда всплеснула руками и вскрикнула Ольга Юрьевна и перепуганные отроки поспешили подхватить падающего князя. Процессия сбилась. В толпе послышались шепотки. Бояре столпились возле князя. Тот побледнел, хватаясь за грудь и широко распахнутыми глазами глядя куда-то в небо.
- Как ты, батюшка? - Ярослав склонился к отцу.
- Ох, - слабым голосом отозвался Владимирко, - будто кто-то в грудь толкнул и…
- Несите его в покои! - распорядился Ярослав. Торжественный молебен был забыт - весь город погрузился в тоску и тревогу. Старый князь умирал.
Над Галичем спускался вечер. Солнце закатывалось медленно, словно нехотя, и также медленно угасала жизнь Владимирки Володаревича. Он лежал пластом, и в полутьме при огне свечей остро торчал и казался ещё длиннее его заострившийся нос.
Ярослав некоторое время был подле умирающего, потом, когда пришёл священник на исповедь, тихо вышел. На пороге попалась на глаза старая мамка - она смотрела на него так, словно знала, что на самом деле случилось со старым князем. Ярослав хотел было крикнуть людей, чтоб схватили старую ведьму за то, что погубила его отца, но опамятовал - для всех смерть Владимирки была наказанием за грех клятвопреступления. И, как знать, не явился ли он орудием Божественного провидения, покаравшего грешника? Что из того, что он - его отец? Ибо сказано в Писании: «Если соблазняет тебя твой правый глаз - вырви его!»
- Господи, - бегом бросился он в горенку и упал на колени перед иконами, - Господи, прости, ибо грешен аз есмь. Животом клянусь - отмолю грех невольный. Но не за себя, а для-ради спокойствия Галичины свершилось сие! Малой кровью откупился я от крови большой. Прости мя, Господи!
На рассвете Владимирки Володаревича не стало. Ярослав, узнав об этом, спешно велел воротить с полдороги великокняжеского посла. Ложные клятвы прежнего князя следовало отринуть с его смертью. Новый князь Галицкой земли хотел жить по-новому…
На всей Руси наступали новые времена. В Киеве сызнова сидел Мономашич - последний из сыновей Владимира Мономаха, Юрий Суздальский. Но такое пришлось по душе не всем - уже званый киевлянами, уже привыкший к мысли, что великий князь - он! - победил же в битве самого Ростислава Мстиславича! - поднял голову Изяслав Давидич Черниговский. И, только-только утвердившись на великокняжеском столе, Юрий Долгорукий вновь поспешил собрать войска.
Война закончилась быстро - союзники Изяслава Давидича, Мстислав Изяславич и брат его Ярослав - были разбиты, Ольжичи отказались вообще обнажать меч против войск Долгорукого. К нему же неожиданно примкнул из Смоленска Ростислав Мстиславич, старший из оставшихся братьев-Мстиславичей.
Зажатый врагами со всех сторон, нигде не находя поддержки, Изяслав Давидич запросил мира.
Осенью все князья съехались в Каневе на снем. Юрий прискакал с сыном Андреем, которого посадил подле себя в Вышгороде. Ростислав Мстиславич прибыл со старшим сыном Романом, женатым и уже имевшим маленького сына. Подрастал второй сын, Рюрик - парню уже шёл девятнадцатый год, пора искать невесту, и Ростислав придирчиво оглядывал остальных князей, ища, с кем породниться. Святослав Ольжич прислал вместо себя боярина. Изяслав Давидич прибыл один, оставив малолетнего сыновца в Березове под Черниговом.
Поросье было вотчиной младшего сына Долгорукого, Василька. Тот вместе с братом Глебом принимал гостей. Разговоров заводили мало - и без того было ясно, что сила одолела силу. Изяслав Давидич, скрепя сердце, поклялся не искать Киева под сыном Мономаха и жить с ним в любви и согласии. У него уже отняли много городов - последней потерей стал Мозырь, переданный Долгоруким Святославу Ольжичу в благодарность за верную службу. Сам Ольжич уже, не спросясь великого князя, отобрал у двухродного брата Сновск и Стародуб. Ещё прежде были отрезаны земли дреговичей… Черниговская земля таяла не по дням, а по часам. Что с нею будет? Неужто так и растащат по кусочкам? Эх, был бы жив его малый сынок Всеволод! Младенец умер в первую свою зиму. Ныне было бы ему восемнадцать лет. Он да Святослав Владимирич - какая была бы смена!…
Рядом с Юрием Долгоруким Изяслав видел сыновей. Вот Андрей - матёрый муж, широкий в плечах, благообразный с виду, но свирепый на поле брани и, как говорят, крутой нравом, если дело касалось непослушания. Вот неукротимый Глеб - в нём словно воскрес дух Ярополка Владимирича, именем коего половчанки до сих пор пугали непослушных детей. Вот Василько, хозяин Поросья. Ещё молод, но уже тянется вослед старшим братьям. Ещё один Юрьич сидит в Новгороде, другой - в Турове, а кроме них подрастают малые детки.
Поражение согнуло Изяслава Давидича. Сидя в палате с прочими князьями, он просил мира и называл себя подручником великого князя. Готов был на многое - лишь бы не лишали его Черниговского стола.
У Долгорукого был свой расчёт. От Святослава Ольжича он знал, каковы дела в роду Черниговских князей. Святослав Владимирич мал и юн, Изяслав стар, сыновей у него нет. Долго он не протянет, а Святославом можно вертеть, как угодно. Но покамест старик жив, надо привязать его к себе покрепче. И, выслушав речи Изяслава, Юрий улыбнулся открыто и тепло, как часто улыбался, ежели надо было для дела:
- Что-то ты не весел сидишь, князь Черниговский, брат мой! И речи твои печальны, словно на суд тебя вызвали!
- Ас чего радоваться-то? - вздохнул Изяслав.
- Ас того, что не держу я на тебя зла, - развёл руками Долгорукий, сразу став на вид вдвое толще. - Вот, зри, Ростислав Мстиславич. Давно ли мы с ним ратились, о Киеве спорили? А ныне сидит он со мной вместе, не враг, а союзник. Отец мой, Владимир Мономах, говорил, что не токмо мечом, но и добрым делом надо крепить Русь. На что нам лишняя ссора? Ты уже поклялся не искать Киева подо мной, потому как сила на моей стороне, и хочу я показать, что принял твою клятву и готов скрепить её нерушимым союзом.
- О чём ты говоришь, Юрий Владимирич? - нахмурился Изяслав.
- Слыхал я, что есть у тебя дочь Анастасия, - хитро прищурился Долгорукий. - А у меня есть сын Глеб. Молодец хоть куда, а одинок. Как думаешь, не оженить ли его на твоей дочери?
Изяслав сразу понял, куда ветер дует, но заупрямился для вида:
- Так ведь дочь у меня млада, неразумна…
- То ещё лучше - мужниным умом будет жить. Ну, по рукам?
- По рукам, - вздохнул Изяслав.
На другой день пили, празднуя помолвку, а вскоре в Чернигов поспешили сваты - собирать Анастасию Изяславну замуж за Глеба Юрьича. Свадьбу сыграли удивительно быстро - на Покров уже свезли молодых в Переяславль-Русский.
Зима началась мирно и спокойно - усмирённые, князья сидели по волостям. Бояре затворились в своих вотчинах, смерды запёрлись в избах - все ждали тепла. Юрий тешился охотой, скакал с Андреем по полям и лесам - ловил туров, оленей и кабанов. Но с неудовольствием всё чаще стал замечать, что Андрей отдаляется от него. То на охоте мелькнёт его недовольное лицо, то откажется приехать в гости на пир, сославшись на неотложные дела, а то сам долго не зовёт к себе отца. Стал сторониться и всех дел великокняжеских.
Перед самым Великим Постом Юрий вздумал наведаться к сыну Глебу в Переяславль. Как раз перед этим Глеб отразил нападение половецкой «дикой» орды, и Юрию хотелось выехать в степь между Псёлом и Ворсклой, поохотиться там, заодно повидать сына и побеседовать с ним. Половцев могли наслать и рязанские князья, которые, хотя и ходили под рукой Ростислава Мстиславича, всё-таки оставались самостоятельными во многих делах и по старой привычке недолюбливали великих князей. А посему надо было вызнать, что на самом деле творится в рязанских лесах, и, коли придёт нужда, послать туда войско.
В Переяславле встречала свёкра молодая Глебова ясена, Анастасия Изяславна. Она уже была тяжела и с гордостью носила округлое чрево. Долгорукий даже умилился, глядя на молодую княгиню. Можно себе было представить, как дрогнет сердце, когда он узнает о внуке… Про тех детей, что родила в Галичине его дочь Ольга, Юрий не думал и не знал.
Он возвращался в Киев успокоенный и ободрённый. Ехал берегом Днепра. В воздухе уже чувствовалась весна. Снег стал ноздреватым и слёживался комками, хотя сугробы ещё были высоки. Пройдёт немало времени, прежде чем появятся первые проталины - по всем приметам, быть поздней весне.
Хоть и был Юрий в летах, а и ему весна волновала кровь. Он предвкушал, как воротится домой, как обнимет жену Ирину, как ночью придёт к ней в опочивальню… Но радостные мысли померкли, когда заметил напряжённое лицо Андрея. Старший сын ехал, опустив голову и словно забыв, где он.
- Что невесел, сыне? - окликнул Юрий. - Аль затосковал?
Андрей уже несколько лет был вдов - жена булгарка померла третьими родами, подарив ему сына. Тот был совсем младенцем, матери не помнил. А Андрей после этого и кинулся в битвы, очертя голову. Так и кидался до сих пор. Но, видимо, время любые раны лечит.
- Твоя правда, отец, - промолвил он. - Что-то тягостно мне…
- Вот давно бы так! - обрадовался Юрий. - Что ж молчал так долго? У князя рязанского дочь подрастает. Мы её живо за тебя сговорим… Нечего сыну великого киевского князя и Мономахову внуку вдовцом столько лет ходить!
- Да не о бабах я! - с досадой воскликнул Андрей.
- А о чём же тогда?
- Тягостно мне тут… в Вышгороде! Чужое всё, не моё!
- Как это - «не твоё»? - Юрий даже покачнулся в седле. Тряхнул головой, указывая окрест, на заснеженные поля, на островки леса, на небольшую деревеньку, мимо которой как раз проезжал княжий поезд. - Твоя то земля! Ты - старший! Тебе после меня всем владеть! Прочие князья не в счёт! Ростислав только с его выводком да Ольжичи… Святослава-то я приручил, но у него три сына и сыновцы… Старшему палец в рот не клади. Но я тебя научу, как с ними управляться. Мономахов корень всех переборет!
- Так-то оно так, отче, да только не лежит у меня душа к Киеву, - признался Андрей.
Юрий опешил:
- Как - не лежит? Ведь Киев - наша вотчина! Великое княжение!…
- А в княжении том - разор и запустение! - Андрей вскинул руку, показывая. Неподалёку от деревеньки торчали в снегу остатки изоб - занесённые снегами сугробы на месте бывшей деревни. Та, если верить глазу, была раза в три больше жилой. Да и в жилой домишки были неказисты, кособоки и многие явно слеплены наспех. Такую деревушку, чай, и поганые обойдут стороной, побрезгуют. Жильё как вымерло - ни пёс не тявкнет, ни дверь не скрипнет. Только цепочки следов в сугробах и слабые дымки из-под стрех говорили о том, что под крытыми прелой соломой крышами теплится жизнь.
- Зри, отче, - продолжал Андрей. - Вон та деревня была велика и обильна, а ныне лежит в прахе. А новая мала и скудна всем!… Разве с этих смердов возьмёшь богатой дани? А Городец Остерский вспомни - как четыре года назад Изяслав Мстиславич его пожёг, так на том месте никто и не живёт более. И так по всей Киевской земле. Скудеет она, отче…
- Скудеет потому, что князья ею прежде правили нерадивые, - возразил Юрий. - Изяслав города жёг, Всеволод с братьями народишко обирал безмерно, да и половцы приходили чуть не ежегодно. Но ныне всё переменится! Киев воспрянет ещё краше, чем был! Я новые города в Поросье повелю рубить, по тем городам вас, сыновей, посажу. Смердами сызнова земли заселю, как в Суздале.
- А в Суздале откуда столько смердов? Ты ими и сам Суздаль наполнил, и Кидекшу, и Переяславль-Залесский, и Юрьев, и Дмитров. Откуда столько смердов? - вопросил Андрей и, не дождавшись ответа, сам сказал: - С Киевщины бегут людишки, поелику тут житья не стало! А смерд - это сила. Они бы и Городец Остерский заново заселили, и деревни новые срубили, и пашню взорали бы! Они и ныне свои дела вершат, только в Суздале, в Залесье…
- Так то Залесье, а то - Киев! - упрямо возразил Юрий, начиная сердиться. Впервые старший сын говорил с ним таким тоном. - Киев - мать городов русских! Я к нему столько годов стремился! Жизнь положил, чтоб самому сесть на золотой стол и вас, сыновей, подле посадить. А то бы зачах род мой, как род сыновца Всеволода Мстиславича, как род Святополка Туровского, как роды многих князей. Киев - вот к чему стремиться надо. Утвердись в Киеве - и отсюда зачни собирать землю Русскую и заново её украшать.
- Нет, отец, - покачал головой Андрей, - мне судьба иное велит. Отдай мне Суздальскую волость в вечное владение!
- Что-о? - Долгорукому показалось, что он ослышался. - Да ты что? Глушь залесскую на золотой стол меняешь? Я не для того в Киеве садился, чтобы мой старший сын, мой наследник в болота забивался! Ну скажи, чего в том краю такого?
- Там люди живут, - вздохнул Андрей.
- А тута им, значит, жизни нету?
- Видать, нету… Ты и сам столько трудов в ту землю вложил. Неужто не жаль тебе было её городов, сел и погостов?
- Ха! - подбоченился Долгорукий. - Да я все городки суздальские готов отдать за одну ту деревеньку, потому как деревенька та - под Киевом! А строил их потому, что хотел от ворогов оборониться - лезли на меня булгары и рязанцы, мордва и шальные новгородцы. А попервости и Ольжичи тревожили. От них оборонялся, ждал, силы копил… Дождался! - зло сплюнул он. - В Суздале есть князь - Святослав. Он и правит…
- Младенец он ещё, - стоял на своём Андрей. - Не видит, какая земля ему досталась! Растеряет тобой нажитое…
- И пущай! Всё одно - окраина!
- А ты отдай её мне - и увидишь, как она через годы засияет!
- Краше Киева ей не стать!
- Почём ведаешь? Молода та земля, силы её немерены! - запальчиво воскликнул Андрей.
Отец и сын разом осадили коней, вперяя друг в друга тяжёлые взгляды. Отроки и дружина, сопровождавшие их, ещё в начале ссоры поотстали, и теперь они стояли над высоким берегом Днепра один на один. Грузный Юрий широко и уверенно сидел на любимом соловом жеребце, Андрей подбоченился, расправляя плечи. И с болью Долгорукий вдруг понял - сын прав, как права всякая молодость. Ну пять годов, ну десять он ещё проживёт - и положат его в домовину. А Андрею жить дальше. Старое отмирает, новое возрастает на его костях. Но города - не люди, и княжества - не пыль на сапогах.
Трудно было Юрию Долгорукому, который весь свой век тянулся из Залесья к Киеву, признать сыновнюю правоту. И сейчас он только тряхнул головой:
- Попомни, сыне, не будет тебе удачи в том краю! Уедешь - как в чужой земле пропадёшь!
- Не пропаду, - возразил Андрей, с каждым словом обретая уверенность. - Чай, есть там мудрые советчики…
- Бояре-то суздальские? Они те насоветуют… Дальше свово пуза не видят!
- То-то и оно! Они малого Святослава вовсе с пути истинного собьют, он и загубит сей дивный край. Я же сумею их обуздать. Да и воеводы там твои остались. Помогут.
Воевода там оставался только один - Иван по прозвищу Берладник. Все прочие ушли за Долгоруким к Киеву в надежде на новые богатые угодья. Гордый, заносчивый, но добрый к смердам, Берладник с некоторых пор костью в горле стоял у Юрия. И не потому, что ковал крамолу. Просто всех оделял Юрий угодьями, дарил сёла и целые городки в кормление и держание, а его одного обходил стороной. Держал при себе, как цепного пса, которого мало кормят, но много дразнят, чтоб был злее и лучше стерёг хозяйское добро. Но вдруг подумалось, что ежели Андрей поманит Берладника, пообещает ему городок, тот и перекинется к нему. И забудет прежнюю клятву…
- Нешто ты думаешь, что захотят они тебя принять? - пытаясь остудить сыновний пыл и успокоить самого себя, промолвил Юрий.
- Захотят, - отозвался Андрей. - Я уж гонцов слал… Зовут меня туда. Ждут верные люди.
Зовут… Ждут… Болью захолонуло сердце. Значит, измена! Мало ему было Ростислава, вставшего со всем полком на сторону Изяслава девять лет назад. Неужели всё сызнова?
- Сегодня твои верные люди есть - назавтра их нету!
- Эти не предадут.
Андрей уже почти улыбался, мечтами улетая в Суздаль. Он уже видел неширокие реки, видел Владимир с его соборами и звонницами. Видел древний Ростов и Ярославль, основанный ещё пращуром Ярославом Мудрым. Видел Суздаль, где прошли зрелые годы и где он стал мужем и отцом. Там схоронил он жену… Видел молодые городки, срубленные недавно и ещё пахнущие смолой и лесом. Видел лесные деревушки и сёла на пригорках. Припомнился вдруг Московский холм, где стоял терем боярина Кучки. У Кучки дочь есть - Улита… девчонка совсем… Вот бы и ему срубить в Залесье свой город! И назвать… а был бы град - имя само найдётся!
В молчании подъезжали к Киеву. Князей встречали колокола Печерской лавры. Блестели на солнце позлачёные купола. Где-то за стеной гордо высилась Святая София…
«Вот оно что! - со внезапной ясностью понял Андрей. - Вот почему отцу старый Киев милее Суздальской земли. Он красив! Этими куполами, этими соборами… Ну, так это дело наживное! Вот стану Суздальским князем - я и не так свою землю украшу! Лучших зодчих приглашу со всей земли - и от греков, и от ляхов, и наших не забуду - коли такие сыщутся умельцы… Подниму Залесье так, что не за Киев - за Суздальский стол будут бороться князья!»
Занятый этими мыслями, Андрей не стал долго задерживаться у отца. Накоротке перевидавшись с мачехой и отказавшись трапезничать, он ускакал в Вышгород, чтобы там в тишине предаться мыслям о будущей красоте Суздальских земель.
Юрий Долгорукий мрачно глядел вслед сыну. Мстить ему не поднималась рука - из всех он был лучшим, а что станет из последышей Ирины - Бог весть. Андрею, несмотря ни на что, оставит Долгорукий Киев. А раз так, то надо сделать, чтобы не смог Андрей удержаться в Суздале. И посему надлежит лишить его там союзников и доброхотов.
После поражения тихо зажил Чернигов. Кое-как перетерпели долгую морозную и ветреную зиму, настала сырая и холодная весна. Пришедшая большая вода затопила не только луга, но и многие пашни. Дороги превратились в кашу - ни проехать, ни пройти. Люди затягивали пояса и с тревогой ждали, когда спадёт вода. Из-за половодья пришлось отложить даже самый сев. Когда же вода начала входить в берега - чуть ли не на две седмицы позже обычного, - стало ясно, что озимые вымокли почти везде, а значит, хлеба будет мало.
В такую пору взбунтовался у старого Изяслава Давидича сыновец Святослав Владимирич. Отрок давно уже просился на настоящую охоту - ему хотелось самолично поразить копьём или стрелой тура. Изяслав отговаривал сыновца:
- Да ты погляди, куда теперь ехать? Дороги развезло! В такую пору только тати шатучие по лесам бродят!
- Звери не тати, а тоже бродят, - возражал Святослав.
- У зверей своего дома нет, а человек дом имеет.
- Я тоже человек, - насупливался отрок.
- Знамо дело…
- А дома своего у меня нет как нет!
- Это что такое? - Изяслав был изумлён. - Почему это нет у тебя своего дома?
- А потому, что живу в твоём Березове, а в мой удел ты меня не пущаешь. Может, потому, что нет моего удела?
- Святославе, - Изяслав погладил отрока по голове, - не пускаю я тебя в твои земли потому, что мал ты еси и молод сущ. Рано тебе княжить. Вот подрастёшь…
- Юрий Суздальский отцом своим был восьми лет от роду на княжение ставлен, а мне уж двенадцать! - запальчиво крикнул Святослав. - Вон, Святослав Всеволодич тоже супротив стрыя своего восстал, затребовав себе удела в земле отца своего! Так и мне надлежит!
Про Святослава, старшего сына Всеволода Ольжича, который семнадцатилетним юношей участвовал в последнем бою Ольжичей за Киев и был захвачен в плен, Изяслав знал. Тот, потеряв полученные от Изяслава Мстиславича города и недовольный теми уделами, что выделил ему Юрий Долгорукий, вокняжившись в Киеве, свалил досаду на своего стрыя Святослава Ольжича. Дескать, он мог бы и похлопотать за сыновца! Посему, не обращая внимания на распутицу, стал собирать войска.
- Да ты что? На меня войной пойдёшь? - изумился Изяслав.
- А коли надо, то и пойду! - воскликнул Святослав.
- Вот я тебя накажу хворостиной отстегать, тогда узнаешь! - рассердился Изяслав Давидич. - Молоко на губах не обсохло, а туда же!
- Ничего, стрый-батюшка! Тебе скоро в домовину ложиться - тогда я всё припомню! - юный Святослав выскочил вон.
В начале лета, когда подсохли дороги и всё кругом зазеленело, пришёл от Юрия Долгорукого гонец из Киева - звал великий князь черниговских соседей к Зарубу, на снем с половецкими ханами. После ожидался приезд долгожданного нового митрополита взамен изгнанного на Волынь Климента Смолятича.
Мир половцам был дан - к Зарубу приехали половцы, связанные кровным родством со Святославом Ольжичем, с самим Изяславом Давидичем по его первой, покойной, жене и с Юрием Долгоруким, который в своё время тоже был женат на половчанке. Получив в дар кольчуги и шеломы русской работы, украшения для жён и дочерей и драгоценные северные меха и отдарив князей породистыми конями и пардусами, ханы ещё раз подтвердили мир и отъехали восвояси.
Лишь по пути назад Изяславу Давидичу стало известно, что юный Святослав, пользуясь отсутствием стрыя в Чернигове, тайно бежал из Берёзова, пробрался в верховья Десны, во Вжищ и захватил сгоряча несколько городов - они сами открыли ему ворота, потому как княжич! Потом остыл, понял, что сгоряча натворил, и, боясь стрыя, послал боярина к князю Ростиславу Мстиславичу Смоленскому, отдаваясь под его покровительство. Более того, - к нему вскоре примкнул и другой Святослав - Всеволодич, до сих пор ходивший под рукой Новгород-Северского князя. Примкнул недовольный своим уделом и требуя себе Подесенье.
Это уже было опасно. Святослав Ольжич задержался в Киеве встречать нового митрополита и ничего ещё не знал о том, что творится дома. И поэтому, едва отправив гонца в Киев для двухродного брата, Изяслав Давидич стал готовиться к походу. Тяжко ему было выступать против родного сыновца, коего воспитывал как своего преемника, да делать нечего. Ростислав Мстиславич хоть и стар, но ещё силён.
Полки выступили вверх по реке Снови во второй половине лета. Шли к городу Ропеска, куда должны были прийти в условленный день дружины Святослава Ольжича. Двухродные братья-князья встретились и пошли дальше, направляясь прямиком на Дебрянск и Вжищ. Но на полпути, у Синего Моста, встретили разъезды князя Святослава Всеволодича. Тот был слегка растерян - не ожидал, что стрый пойдёт на него войной, а на Юрия Долгорукого надежды у него не было. Новый Киевский князь занялся своими делами, ясно дав понять, что усобицы Черниговщины - её личное дело. Поэтому Всеволодич лишь делал вид, что обижен, и хотел лишь одного - чтобы стрый Святослав принял его как равного князя и перестал считать несмышлёным отроком.
От отца Всеволода Святослав унаследовал честолюбие - первородство ещё не даёт права быть первым во всём. Главное - твоя сила, уверенность и решительность. Он был старшим сыном старшего сына из племени Ольжичей и рано или поздно должен был возглавить род. А как он заставит себя слушаться, если уже сейчас с ним никто не считается?
Сыновец встретился со стрыями там же, у Стародуба, которым владел ещё со времён первого княжения в Киеве Юрия Долгорукого. Не найдя союзников, предпочёл смириться. Святослав Ольжич, поражённый сходством юноши с его покойным отцом, даже всплакнул и легко согласился со всеми словами сыновца. Отныне Новгород-Северской землёй и Стародубом владели два князя поровну.
От стен Стародуба послали гонцов к Святославу Владимиричу. Долго ждали ответа, наконец он пришёл. Через одного из своих бояр отрок просил оставить ему Вжищ для княжения и утвердить за ним всё Подесенье - от Воробейны до Корачева. Вдохновлённый примером Ольжичей, Изяслав Давидич согласился с сыновцем, после чего полки возвратились восвояси.
Юрий Долгорукий мог бы помочь Святославу Всеволодичу, но сам в те поры был занят. В разгар лета пришла весть - на Владимир-Волынский напал внезапно Мстислав Изяславич, старший сын покойника Изяслава. Во Владимире тогда княжил Владимир Мстиславич, прозванный Мачешичем, потому как мать его приходилась остальным Мстиславичам неродной. Жил он там тихо-мирно, забыв, что Волынь была завещана потомкам Изяслава ещё во времена его отца Мстислава Великого. Мстислав Изяславич изгнал стрыя Владимира в Венгрию, захватив его мать и молодую жену, и сел сам на стол отца.
Прослышав об этом, Юрий Долгорукий стал собираться в поход. Старшие сыновья - Василько, Андрей, Глеб - были рядом. Стоит их кликнуть - все придут со своими полками. Правда, Глеб в Переяславле, сторожит Русь от половцев, но зато на полпути к Волыни Туров, где сидит сын Борис. Сам Борис от природы нрава был тихого, болезненный. Он и сейчас, услышав о начале похода, сказался хворым и послал вместо себя дружину под водительством воеводы Туровского. Вместе с туровцами в поход должны были пойти и галичане - как в прошлом году, когда они ходили на Изяслава Давидича.
В Галиче шли годы. Закричал в колыбельке долгожданный сын, названный Владимиром в честь деда. Ольга заикнулась было, чтобы хоть крестильное имя дали младенцу - Иван, но священник по святцам настоял, чтобы юного княжича крестили именем Якова. А Ярослав, услышав из уст жены имя Ивана, почему-то подумал о Берладнике. Где-то он сейчас?
О Берладнике он вспомнил и в тот летний день, когда прислал ему новый Киевский князь весть, чтобы собрал Ярослав полки и пошёл с ним воевать Волынь. Там сидел Мстислав, сын ненавистного сыновца Изяслава. Мечтая выбить дурное семя вон с Руси, Юрий Долгорукий пообещал Волынь своему другому сыновцу - Владимиру Андреевичу, сыну самого младшего из Мономашичей. С собой звал он всех своих князей-союзников - от Святослава Ольжича до Ярослава Галицкого.
С этой вестью Ярослав зашёл к жене. Не признал бы Иван своей прежней любви. Хотя прошло пять лет, Ольга Юрьевна пополнела, подурнела. Её красота поблекла, и лишь глаза ещё жили на бледном лице. Сын Владимир подрастал, княгиня с тревогой чувствовала под сердцем шевеление второго дитя и тайно молилась - пусть и этот будет мальчиком. Может быть, радуясь второму сыну, Ярослав согласится назвать его Иваном?
Мужа Ольга встретила молча. Встала, опустив руки и выжидательно глядя на него.
- Отец твой прислал мне грамоту - зовёт на войну против старого врага своего, князя Волынского, - сказал Ярослав.
Ни один мускул не дрогнул на лице Ольги. Как стояла, так и осталась стоять.
- Дела мои тебя не волнуют? Ольга молчала.
- Тебя хоть что-нибудь волнует?
- Кто я, чтоб меня здесь спрашивали, - разомкнула она уста.
- Ну и дура! - рассердился Ярослав. - Ты, кажись, молилась? Так помолись, чтоб пошёл я в бой и меня там в битве зарубили. Тебе небось то будет в радость?
Ольга отвернулась. Скорее бы ушёл, постылый! Оставил бы её наедине с мыслями. Ох, и зачем судьба выпала такая бесталанная!
- Ты хоть ведаешь, куда меня твой отец посылает? - продолжал Ярослав. - На Русь. К Ивану твоему!… А что, коли повстречаю я его в битве?
Ольга вздрогнула. Впервые на её окаменевшем лице проступили живые чувства. Не веря своим ушам, она взглянула на мужа, и сердце Ярослава наполнилось злой ревностью - помнит ещё, нелюба. Не забыла!
- Так как? - вопросил он, придвигаясь ближе. - Передать ли привет от жены моей? А может, в гости пригласить? Чай, почти родственник… Женихался тоже… У, подлая! - внезапно вскипел он. - И в кого ты только такая сдалась!
Ярослав уже занёс руку, чтоб ударить жену, но взглянул на её опять погасшее лицо и, отвернувшись, вышел. А Ольга молча опустилась на колени, обхватив голову руками. Голосить она боялась.
В передней горнице Ярослав заметил Степана Хотянича. Шестой год шёл, как воротился сын боярина Хотяна. Сперва таился, прячась в отцовом дому, от гнева Владимирки Володаревича, а как старый князь помер, осмелел. Ярослав был умнее родителя - боярича приветил, стал приглашать на пиры и застолья, выпытывал, где тот бывал. Обласканный князем, Степан рассказал, что эти годы ходил под началом Ивана Ростиславича по прозванью Берладник. Рассказал он Ярославу про его дела и не забыл упомянуть, что в Суздале Иванка часто наезжал на княжий двор, когда ещё жила там в девушках Ольга Юрьевна…
Рассказы эти ещё более растравляли гнев Ярослава. Иван, двухродный брат-изгой, коего ненавидел его отец до самой кончины и нелюбовь к которому сумел передать сыну, обошёл его и тут. Мало того, что он был сыном старшего из братьев Володаревичей и после смерти Владимирки по лествичному праву мог наследовать Червонную Русь. Он ещё и похитил сердце Ольги Юрьевны!
Не то, чтобы Ярослав любил жену - это его отцу был нужен союз с Долгоруким. Он бы сыскал себе жену по любви, но хоть бы она не выказывала так явно холодности и презрения! Заметив Степана Хотянича, Ярослав поманил боярича к себе.
- Прислал мне Юрий Долгорукий, новый князь Киевский, - начал он, - весть с гонцом, чтоб не мешкая я садился на коня и пошёл вместе с ним на врагов его, Изяславичей. Ибо много беспокойства причиняют они Русской земле и на великого князя крамолу куют. Про то назавтра же с боярами толковать стану.
- Как ты порешишь, княже, так всё и станется, - осторожно ответил Степан.
- Ты ведь бывал уже в войске Долгорукого?
- Бывал, - кивнул Степан. - И под началом его в походы ходил.
- А мне сказывал, что началовал тобой Иван Берладник?
- Было такое, - засмущался Степан, не ведая, куда клонит Ярослав. - Пришли мы одной дружиной. Вместе воевали, покамест под Пересопницей судьба нас с галичанами не столкнула… Отца я там встренул…
- А под моим началом пойдёшь ли на войну, коли я прикажу?
- Пойду, княже.
- А если, даст Бог, увидишь там Ивана Берладника? Что сотворишь?
Степан медленно покачал головой:
- Не ведаю, что и сказать тебе, княже. Бог весть, жив ли Иван Ростиславич. Да и сам знаешь - всяко на войне-то бывает…
- Ну, а если встретишь? К нему сызнова пойдёшь в дружину?
- Нет, княже. Здесь у меня дом, отец хворый, жена да чадо. Как нажитое бросать? Тебе я крест целовал, когда ты князем стал, с тобой мне и дальше быть до смертного часа!
- Тогда слушай, - Ярослав взял Степана за локоть, - нужен мне Иван. Крепко нужен, да, вишь, добром он ко мне идти не хочет. Даже не ведаю я, живой он или нет. Вот и думал я, что ты по старому знакомству мог бы вызнать, где он и что с ним. А то и сюда его пригласить.
- А ежели он не пойдёт? - то ли изумляясь, то ли недопонимая, спросил Степан.
- Так ему и передай: не пойдёт добром - поведут неволей, - в голосе Ярослава послышалась тихая угроза. - Он в своё время много воды замутил в Галичине. Рано или поздно, а пришлось бы ответ за свои дела держать! А ежели вспомнить, что отец твой с другими батюшкиными недоброхотами учинил, так и вовсе не отмыться ему от тех грехов. И вам с ним заодно.
Степан невольно бросил взгляд на окно. Там светил яркий летний день, шевелила листвой старая берёза. Раз вспомянул князь старое - теперь ничем не откупишься. Многих бояр десять лет назад показнил Владимирко Галицкий, вернувшись на стол. Отец Степана чудом уцелел, но долгие годы жил в страхе и спину перед князем гнул. А ныне и ему придётся согнуться.
- Верные мы твои слуги, княже, - промолвил он.
- А раз так - достань мне Ивана! Живого или мёртвого, а хочу его зреть! - жёстко приказал Ярослав.
С полком против Изяславичей он решил отправить Константина Серославича. Старый боярин много и верно служил его отцу, выразил он готовность служить и сыну. У него подрастал сын Витан - придёт время, и он станет верным слугой княжича Владимира. Вместе с воеводой напросился в поход и Степан Хотянич.
Готовясь к походу, Юрий послал гонца в Вышгород к сыну Андрею. Тот неожиданно явился сам, с небольшим числом дружинников в охране.
- Ого! - воскликнул Долгорукий, когда сын, раскрасневшийся после скачки, стремительно вошёл в палаты. - Вот ты каков! Я только клич кинул, а ты тут как тут! Дороги встанут - и пойдём на Изяславича. Его отец много мне крови попортил, а ныне сын его уже своему стрыю, Владимиру Мстиславичу, житья не даёт. Вот племя проклятое! И в кого такое семя? Не в Мономаха, уж точно! Мономашичи друг за друга крепко стоят.
- На что тебе Волынь? - остановил отца Андрей. - Изяславову племени эта земля была дана ещё при Мстиславе Великом. Изяславич лишь своё взял.
- Взял, да не по старшинству! Вспомни - Изяслав нарушил родовое право, сев на золотой Киевский стол прежде стрыев своих. А сын его…
- Отче! Князь Юрий! - взмолился Андрей. - Да на что тебе на Волынь-то лезть?
- Я великий князь. Я должен следить, дабы мир на земле не нарушался. Без моего дозволения Изяславич на своего стрыя напал. За то надумал я лишить его волости и отдать её сыновцу своему, а твоему двухродному брату, Владимиру Андреевичу. Андрей помер давно, сын его прозябает в безвестности. Негоже, чтоб лишь недостойные владели богатствами земли. Андрей, мой младший брат, Волынью владел прежде Изяслава Мстиславича - его сыну и быть князем Владимиро-Волынским. А роду Изяславичей за грех отца их и за то, что сами таковыми же оказались, нет удела окромя того, который сам выделю. Так что, сыне, собирай полки. Василько уж дружины готовит. Глеб и Борис обещали помочь, да я рати кликну.
Андрей молча выслушал отца. Когда-то он ходил воевать Волынские земли, сражался под Луцком, был ранен, под ним убили коня, а сам он едва не погиб. Можно было пойти второй раз… Но что-то останавливало.
- Что молчишь? - набычился на сына Юрий. - Аль врагов моих жалеешь? Так вспомни - они же сами тебя…
- Не они, - покачал головой Андрей. - Немчин там был - броня немецкая да и кричал не по-нашему…
- Всё едино! Ты мой сказ слышал…
- Нет!
Юрию показалось, что он ослышался.
- Что ты сказал? - промолвил он.
- Нет, - повторил Андрей. - Прости, отец, но не по нраву мне эта война. Земля обескровлена. Сёла и города стоят пустые. Люди бегут…
- Вот и славно! Пойдём на Волынь, захватим пленных и населим ими окрестности Киева.
- А скольких ратников положим? Изяславичи так просто добра из рук не выпустят. Биться будут отчаянно…
- Одолеем! Я - великий князь. По старшинству и силе нет мне равного на Руси. Ты ли осмелишься со мной спорить?
- Может, и я, - кивнул Андрей.
Внезапно он успокоился. Будучи вторым сыном после Ростислава, Андрей и не слишком вылезал вперёд, уверенный, что ему достанется какой-нибудь удел в Суздальской земле. Суздаль, Владимир, Ростов и все малые города были ему близки и дороги - там прошла вся его жизнь. Там начали жить его сыновья. Он часто бывал во Владимире, знал тамошних бояр…
Юрий замер, не поверив своим ушам. Впервые сын, его надежда и опора, осмеливался выступать против него.
- Да что ты говоришь? - еле выговорил он.
- Прости, отец, - Андрей прижал руку к сердцу, - коли не по нраву придутся тебе мои слова, а только молчать сил нет. Ты великий князь, это верно, но, пытаясь искоренить одних своих врагов, ты наживаешь других. Думаешь, не слышно, как ропщут люди? Рати Изяслава истощили эту землю, а ты ещё больше её обескровливаешь. Ей мир нужен и передышка. Знаешь, как говорят в народе? «Худой мир лучше доброй ссоры!» Так не надо доброй ссоры - радуйся, что в Киевской земле стоит худой мир. Ты укрепил Суздаль, настроил города, населил их людьми…
- И тут населю…
- Не за один год! Пятьдесят лет ты сидел Суздальским князем. А тут сидишь второй год. Послушай моего совета…
- Яйцо курицу учить вздумало! - вспылил Долгорукий. - Да пойми ты, что я ради справедливости на такое дело иду! Мне тоже вдов и сирот жаль, а только я обещался сироту пристроить, Владимира. А заодно и Изяславово племя наказать, чтоб другим неповадно было, чтоб потом таких бедствий Русь не знала. Это не только Изяславичам - всем, кто придёт после нас, наука. Вспомни слова дьячка, что тебя грамоте учил. Говорил он: «Горек корень учения - зато плод его сладок!» Так же и тут…
- Всех людей не переучишь, - стоял на своём Андрей.
- Не спорь со мной, - смиряя гнев, мягче заговорил Юрий. - Не должны видеть враги разлада промеж нас. Вы, сыны мои, должны быть со мной во всём едины, как едины были мы, Мономашичи, подле отца своего. Тогда будет Русь сильна…
Долго длился спор отца и сына. Наконец Андрей попросил Юрия отпустить его в Вышгород.
Вернувшись домой, Андрей долго не мог найти себе места.
Готовилась новая война. Но не принесёт она ничего, кроме бедствий для народа и нового обнищания Киевщины. Как ни короток был путь от Киева до Вышгорода, успел и тут Андрей заметить опустевшие сёла, виднелись тут и там пятна бурьяна на месте брошенных и разрушенных временем жилищ. Возле самого Киева не было так заметно запустение, но чем дальше, тем ярче оно проявлялось.
В Суздале всё было не так. Но как он был далеко, милый Суздаль!
Андрей в раздумье прошёл в храм, преклонил колена перед иконой Богородицы. Её доставили в Киев недавно, привезли с самого Пирогоща, из Царьграда. Юрий, поселившись в княжьем дворце, отдал её Андрею, зная его набожность. Икона стала любимой, и сейчас Андрей именно перед нею горячо шептал вслух, поверяя Деве Марии свои печали и радости.
- Ведомо мне, отец на меня наговаривает, что, ежели уйду я, ослаблю этим великого князя. Васильке ещё молод, он совсем отрок по разуму. Борис далеко и слаб. Глеб силён, но его половцы наседают. А прочие братья… На них нет надежды. А наши враги сильны. Всё я ведаю, но не могу не видеть и того, что отец мой совершает ошибку. Ежели победит он, наживёт новых врагов. А ежели будет разбит, поверят враги в его слабость и придут с новой войной… И так, и эдак плохо. И так, и эдак война. Я же не хочу войны! Научи, что делать! Подскажи! Вразуми, Пречистая!
Строгие, обведённые тёмным, как от бессонных ночей, очи Богородицы смотрели, казалось, в самую душу князя Андрея. Она молчала - иконы не умеют разговаривать. Но всё же молодому князю показалось, что она…
Ей не нравилось здесь. Не для неё был этот маленький тёмный храм, сложенный из дубовых брёвен, с дощатым полом и тёсаной крышей. Здесь терялась её сила, переходила на дерево, подверженное дождям и непогоде. Её бы поставить в каменном соборе, где всяк издалека увидит её глаза - тревоясные, бессонные, полные силы и мысли. В светлый каменный храм. Такой, как на севере. Там эта икона была бы уместна.
Осознание своей ненужности, лишней доли в Киевской земле было так внезапно и велико, что Андрей прервал молитву, встал и попятился к выходу. Уже в дверях он внезапно обернулся.
Что-то словно толкнуло его под руку. Бегом вернувшись, Андрей сорвал со стены икону и выскочил из храма.
На другой день, наскоро собравшись, с дружиной и немногими советниками, кинув большую часть казны, Андрей Юрьевич ускакал в Суздаль, увозя, как святыню, как золотую гривну, дающую пропуск по всем землям, икону Богородицы (будущую Божью Матерь Владимирскую. - Прим. авт.).
Дух перевести смог он только в Москове, в землях боярина Кучки. Но и после, уже переступив порог княжьего дворца в Кидекше, не мог отделаться от мысли, что отец дышит ему в затылок.
Конечно, Юрий Долгорукий сейчас был занят войной. Он пошёл на Владимир-Волынский не только потому, что хотел восстановить справедливость и посадить на местный стол сына брата Андрея. В первую очередь он хотел доказать непокорному Андрею, что его дело правое. Но, вернувшись из похода, он тотчас двинет полки на Суздаль. Тогда на его стороне выступит не только Владимир Андреич, но и его союзник Святослав Ольжич, и галицкие полки. А может, и рязанские князья тоже.
И Андрей стал готовиться к войне с родным отцом.
Но прежде надо было укрепить рубежи.
В своё время Юрий Владимирич построил много городов - то защищаясь от Смоленского князя, то грозя непокорному Новгороду, то обороняясь от воинственных рязанских князей, а то и против булгар. Он и сына Андрея женил на булгарке, чтобы отвратить войну. Так почто теперь не хочет поступать также? Есть же у Мстислава Изяславича юная дочь. А у него сын Василько. Или хотя бы Владимира Андреевича женил, коли хлопочет ради него. Глядишь, в приданое за дочерью Изяславич отдал бы часть городов.
Но, как говорится, свежо предание, а верится с трудом. Не верил Андрей больше отцу. Ждал от него удара в спину. И решил построить собственный город, чтобы встал он на пути низовых полков неприступной стеной.
Такой городок был - Москов, где сидел род боярина Кучки. Идя несколько лет назад на Луцк, не мог его миновать Андрей с полками. И возвращаясь обратно, тоже шёл через Москов. Идёшь с Суздаля в южные земли - через Москов. Идёшь с юга на Суздаль - опять-таки через Москов. Юрий Долгорукий, когда протянет свои загребущие руки в Суздаль, тоже не минет его.
О Москове и следовало позаботиться перво-наперво.
Ясным осенним днём подъезжал Андрей к Москову. Была с ним дружина, были плотники из Суздаля, был зодчий, ставивший ещё дом и двор в Кидекше, позади обоза гнали толпу пленных - идя вятичскими землями, не мог не похватать Андрей тамошних людей. Было их немного - едва сотня мужиков с бабами и зарёванными детьми. Мычала влекомая следом скотина. Сейчас пусть плачут - потом населят новый город.
Правду сказать, городка как такового не было. Был боярский терем, был прилепившийся к нему посад, было несколько небольших деревенек, стоящих одна подле другой. Все они кучковались возле впадения Неглинной в Москву, за что, наверное, и боярина Ивана, отца Степана, прозвали Кучкой. Но не было главного - крепостных стен, земляного вала и сторожевой башни.
Зато стояли вокруг вековые боры. Стройными рядами высились дубы и сосны, темнели вечнозелёные ели, красовались липы и берёзы. Проезжая окрестными лесами, Андрей тихо улыбался - лес был богатый. Добрый город можно срубить из этого леса.
Старый Степан Кучка не ждал Андрея. Когда тот полтора месяца назад проскакал мимо, лишь тревожно покачал головой - чего, мол, князьям неймётся? И не подумал тогда, что это была его большая беда и большое княжье дело.
Сейчас вышел навстречу, долго кланялся и размахивал рукавами долгой шубы, приглашая гостя в терем.
- Уж прости, князюшка, не ждали мы тебя, не готовили сладких яств и дорогих вин не припасли, - хлопотал он, пока слуги торопливо вытаскивали что ни попадя на столы.
- Ничо, - Андрей прошёл на переднее место, - не пиры пировать приехал. Приехал дело делать.
- А что ж за дело? - заглянул в глаза боярин.
- Великое дело. Град задумал срубить.
- Град? Это доброе дело! За новый город не грех поднять чашу… Жаль только, вино не иноземное. Не обессудь…
- Ничего, - Андрей принял двумя руками чашу. Подала ему чашу боярская дочь Улита, и он улыбнулся девушке. - Город здесь будет, так и пить надо здешнее вино.
- Верно говоришь, - закивал было боярин, но опомнился: - Где город-то, говоришь?
- А здесь, - Андрей выпил и принялся за щи с зайчатиной. - Здесь город будет.
- На Москве?
- На Москве.
- Так ведь эта земля моя! Знать, и город будет мой?
- Город будет княжьим. Я - князь этой земли!
- Ан нет! - боярин даже хлопнул по столу. - Земля моя и город мой!
- Я князь!
- А я - боярин! И воля тут моя, боярская! А ты здесь - никто. Гость и не след тебе, гостю, с хозяином спорить!
С отцом бояре не осмеливались вести такие речи. От обиды захолонуло сердце Андрея. Неужто он и впрямь никто? Но ворочаться к отцу побитой собакой? Ни за что!
- Был ты хозяином земли, боярин Кучка, - сказал он, сжимая кулаки от бешенства, - да весь вышел… Эй, кто там! Взять боярина!
Стукнула дверь - на пороге возникло два отрока с мечами наголо. Боярин выкатил глаза.
- Да ты что удумал, паскуда? - уже не вполне владея собой и зверея от одной только мысли, что может оказаться не всесильным, вопросил он. - Ах ты, пёсий сын… Да я тебя…
Кучка замахнулся на молодого князя, хватаясь за первое, что попалось под руку. Но это было последнее, что он успел в жизни. Не снимавший меча Андрей оказался проворнее - он успел выхватить меч из ножен, и ринувшийся боярин напоролся брюхом на остриё! Какое-то время он ещё стоял, не веря случившемуся, а потом завалился набок и, цепляясь пальцами за край камчатой скатерти, упал на пол, увлекая с собой и скатерть, и посуду.
- Зрите, - Андрей стоял над убитым, - что бывает с теми, кто идёт супротив своего князя. Он на меня первым бросился - Бог его и покарал!
Ворвавшись на шум в горницу, заголосили над убитым старая жена и юная дочь Улита.
- Не войте так! - сморщившись от криков и причитаний, сказал Андрей. - Отца вашего не вернуть, но я сумею вам помочь. Обе поедете со мной в Суздаль - там я вас не оставлю! Улите - жениха сыщу, а тебе, старая, вдовью часть выделю… А покамест у меня иные дела есть!
На другой же день повели на Московский холм пригнанных из Суздаля плотников и каменщиков, а с ними и полонённых по дороге мужиков. Следовало до зимних холодов заготовить лес, начать копать ров, чтобы с весною, когда оттает земля, поставить на месте посёлка новый город - Москов.
Споро застучали топоры, закачались верхушками, падая наземь, дубы и сосны. Кирки врезались в землю, пролагая первый, ещё неглубокий, ров. День за днём неспешно рос новый город, вставала на порубежье молодая Москва, которой Андрей готовился отгородиться от Киева и родного отца в придачу.
Самого князя не было на строительстве - два дня спустя он воротился в Суздаль, везя зарёванных, печальных боярыню и боярышню Кучковну. Сейчас он не смотрел на Улиту, которая прятала опухшее от слез лицо под убрусом, но пройдёт несколько лет, и Андрей Юрьевич, прозванный к тому времени Боголюбским, заметит расцветшую красоту молодой боярыни. Не в силах бороться с нахлынувшим поздним чувством, казнит он её мужа, чтобы сделать Кучковну княгиней - и предвестницей его гибели.
Война на Волыни закончилась поражением. Мстислав Изяславич успел привести на помощь угров - король Гейза дал полки, ведь его жена была тёткой Мстислава. Несколько дней без толку простояли галичане и киевляне под стенами Владимира-Волынского. Наконец у юного Владимира Андреевича лопнуло терпение. Он с несколькими отроками выехал к воротам, стал кричать, чтобы отворили и впустили в город своего нового князя, но вместо ответа со стен полетели стрелы. Одна пробила Владимиру горло…
Едва живого его отвезли в стан, где лекари с превеликим трудом извлекли стрелу. Юрий Долгорукий хотел было продолжать осаду и мстить за ранение, но, уверенный, что вот-вот умрёт, Владимир ответил еле слышным шёпотом:
- На что мне мёртвому город сей? Живым в нём княжить…
Десять дней спустя, когда осень уже давала о себе знать, Долгорукий снял осаду и повёл полки вспять. Мстислав Изяславич, выйдя из стен Волыни, пошёл по следам недавних врагов, дойдя до Дорогобужа. Всюду он жёг городки и деревни, захватывал мирных жителей и их добро. Наконец, ополонившись вдосталь, повернул восвояси.
Без чести, усталые, с потерями, возвращались полки по своим городам. Задержались только галичане, но причина этой задержки стала ясна, едва к Юрию Владимиричу попросился воевода Константин Серославич.
На войне он не лез вперёд, был себе на уме и сейчас, встречая в палатах старого боярина, Долгорукий гадал, с чем пришёл тот? С какой просьбой? Будь великий князь похож на отца нравом, он бы подумал, что принёс тот весточку от дочери Ольги. Но Юрию не была важна дочь: уехала - всё равно, что померла. Гораздо больше беспокоил его зять - как бы не отошёл Ярослав Владимиркович к врагам! В своё время его отец больно ловко хитрил с Изяславом Мстиславичем! Да и сам Ярослав не промах! Небось чего худое замыслил?
Юрий оглядел посла настороженно:
- С чем прислал тебя зять мой князь Ярослав?
- Князь мой, Ярослав Владимирович, просил у тебя, дабы ты выдал ему беглого князя Звенигородского, Иванку Ростиславича, Берладником рекомого. Поелику он есть враг Галичины и много смуты посеял.
- Ивана выдать? - усмехнулся Юрий. - С чего вы порешили, что отдам я его?
- С того, что он лжив, двуличен и клятвами играет. Ведомо всем, что соблазнил он галицких бояр, которые подняли супротив законного князя бунт. Потом науськал Всеволода Ольжича, дабы тот огнём и мечом прошёл по Галичине. Когда же не стало Ольжича, переметнулся сперва к Святославу, брату его, а после того кинул и ушёл к князю Смоленскому. От него перебежал к тебе.
- Ну и что? Клятвами не он один играл - Владимирко Галицкий тоже хитрил и изворачивался сверх меры, - возразил Юрий, а про себя добавил: «Да любой из нас готов обмануть и предать, если в том его выгода!»
- Княже, Владимир Володаревич тебе в верности клялся и клятву ту не нарушал, - сказал воевода. - И сын его Ярослав - твой верный слуга. Иванка же предаст тебя, помяни моё слово. Так не лучше ли выдать его, покамест не уязвил тебя предатель в самое сердце? Сыщет он тебе врагов - и расправится с тобой! Оборони себя, княже. Выдай Иванку!
Юрий сделал вид, что задумался. Он чувствовал, что кияне не питают к нему любви. Климента Смолятича тут все любили, а когда покинул он стольный град, многие решили, что из-за князя и его княгини-гречанки, которая не смогла простить, что не грек, а русский митрополит на престоле. Да и остались ещё Изяславовы доброхоты. Взять того же воеводу Шварна! После смерти Мстиславича он поклялся в верности Давидичу и открыто выражает ему свою приязнь. Скрипит зубами Юрий, а сделать ничего не может. И не он один! Но Иван Берладник далеко, остался блюсти Суздаль.
Подумав о Берладнике, Юрий вспомнил о сыне. Если бы Андрей был в войске, всё повернулось бы по-другому. Не было бы позорного поражения, сидел бы на Волыни послушный Владимир Андреич, а теперь…
- Добро, - кивнул он. - Отдам вам Иванку.
Лето в тот год наступило поздно и было прохладным. Но едва на Каменке схлынуло половодье и зазеленели луга, потянулась к рощам на окраине молодёжь - справлять Троицу, а с нею - Ярилин день, Красную Горку и Кукушкины похороны. Девушки плели венки и водили хороводы под старинные песни, кумились, завивая ветки берёзок, устраивали пиры под свежей зеленью деревьев, а молодые парни тайком подсматривали за пригожими девками и, случалось, нарочно наскакивали на их хороводы, чтобы поближе познакомиться.
Томясь бездельем - с осени в Суздале было тихо и сонно, даже булгары не тревожили, - берладники днями торчали на берегу за рощами. Многие были молодые парни, успели обзавестись в Суздале жёнками - до жены ли тут, когда ты княжий дружинник и всякий день могут увлечь тебя на войну. Воротишься ты или нет - бабка надвое сказала. Чего понапрасну сирот и вдов плодить? Дома в Берлади жили только так - еле успевали у плетня потискать девку между набегами. А порой не было и этого.
Бывший боярский холоп Михаила сдружился с коломыйским купцом Бессоном. Оба были из тех, кого тянуло к мирной жизни - купцу подавай товар, верных товарищей, с которыми можно пуститься в дальний путь, в городе лавку с сидельцем, а дома - жену, что ждёт и молится. Михаиле мечталось о своей землице, где можно пахать и сеять, не боясь, что боярин отберёт половину урожая. Поехать бы в тот сказочный Берлад - там, сказывают, ни бояр, ни тиунов, ни князей нету. Сруби дом, раздёрни целину под пашню - и живи! Так мечталось, а пока оба что ни день бегали к роще, подсматривали за девками.
Миновала Пасха, за нею - Красная Горка и Троица, подошёл и прошёл праздник Ивана Купалы. Попы требовали, чтобы люди забыли дедовы обычаи - например, на Троицу навещали родительские могилы, поминали усопших, а на Ивана Крестителя постились и молились, но как раз на Троицу и выпал праздник Кукушкиных похорон. В нарушение нововведённого обряда девушки по-старинному хоронили кукушку, обрядив её чучелко в тёмный вдовий наряд. Кукушка - вдова, ей мужа не досталось. Хороня кукушку, девушки словно заодно хоронили и горькую для женщины долю - остаться вековухой. Парни ежедённо подсматривали за обрядом. Оба - и Михаила, и Бессон - уже лелеяли в мыслях встречи с девками. У каждого завелась зазноба, и каждый думал, что надо будет жениться…
Они уж были на окраине Суздаля, у самых ворот, распахнутых настежь тёплого тихого дня ради. Воротник скучал, сидя на чурбачке и от скуки чертил что-то концом копья в дорожной пыли. Он встрепенулся навстречу парням - хоть какое-то развлечение:
- Куда спешите, молодцы?
- А к девкам, в Ярилину рощу.
- Ныне праздник у них - хотим в гости.
- А не погонят девки-то? - со знанием дела спросил воротник. В молодости и он бегал и пару раз бывал бит за то, что совал нос не в свои дела.
- Да мы учены, - усмехнулся Михаила.
- И звали нас, - уверенно ответил Бессон.
- Ну-ну, идите. А не то стерегитесь - мало ли, чего они там наворожат!
В Суздале почти все были крещены, крестили и детей, но к старым обычаям относились с прежним почтением. Да и как их не почитать, когда жила, сказывают, в овраге Ярилиной Рощи старая волхва. Она гадала девкам, предсказывала погоды и урожаи, вершила всякую ворожбу и тайно приносила требы [19]истукану Ярилы. Поговаривали, что Ярила всё чаще отказывался внимать мольбам старухи, потому, что по нраву ему не её холодная кровь, а молодая горячая, а девки приходили к нему на поклон мало и редко. Да и стоял он в тёмном сыром овраге, а должен бы - на высокой горе, согреваемый солнышком и обвеваемый летним ветерком. Прошли годы - умерла старая волхва, сырость источила деревянный истукан, но, пока будет стоять роща, будут звать её Ярилиной и будут приходить сюда по весне девки - петь старые песни, водить хороводы, плести венки и завивать берёзовые ветви.
До рощи было всего ничего, но Бессон с Михайлой не успели закончить беседы с воротником, как послышался топот копыт. На улице показался небольшой отряд - впереди молодой боярин, за ним - боярские отроки. Бессон с Михайлой не спеша поворотили коней.
- А ну, прочь с дороги! - гаркнул боярин, вздымая плеть. - Неча проезду мешать!
- А ты кто таков, что на княжьих людей орёшь? - воинственно отозвался Бессон. Было их с Михайлой всего двое, но они уже привыкли мнить себя людьми вольными.
- Я вот те покажу - княжьи! - боярин надулся, как лягуха и выпучил глаза, впрямь став на неё похожим. Лицо его налилось гневом.
- Пёс! - заорал он. - Поганый пёс! Вот ты где? Добрался я до тебя!
Михаила вздрогнул. Он признал в боярине сына своего прежнего хозяина Удачи Прокшинича, Андрея, но лелеял смутную надежду, что за прожитыми годами тот его не помнит.
- Напраслину возводишь, боярин, - сказал он. - Почто меня лаешь?
- Пото, что ты, пёс поганый, от хозяина сбег! Да я тебя за то, татя, в чепи велю заковать! До смерти запороть! Вор! Держи вора!
Воротник вскочил, покрепче хватаясь за копье. Случившиеся люди стали собираться поближе, толкали друг друга, спрашивали:
- Чего тут творится?
- Боярин дружинника лает.
- А почто?
- Бает, холоп его беглый.
- А-а… ну, это за дело!
Боярские отроки двинулись было на Михаилу и Бессона, и те вздыбили коней:
- А ну, прочь, черти! Чего удумали? Берладников хватать?
- Ух ты! - заговорили в толпе. - Так то берладники!
Симпатии людей сразу оказались на стороне приятелей - берладскую дружину Ивана Ростиславича успели в Суздале узнать и полюбить, был это единственный князь, который заслужил славу заступника. Как уехал в Киев князь Юрий Владимирич, оставив при малолетнем сынке Святославе Ивана Ростиславича пестуном, совсем бояре распоясались. Чинили произвол и среди купцов, и среди городского населения. Кабы не Иван Берладник и его молодцы, вовсе житья бы не стало. Не раз и не два вступался он за обиженных. Бояре ворчали, но с княжьим пестуном не больно поспоришь. Его, как цепного пса, поставил заместо себя грозный Юрий Долгорукий.
- Понапрасну ты меня лаешь, - расправил плечи Михаила, - знать я тебя, боярин, не знаю. В холопах коли и бывал когда, то не у тебя. А ныне я - княжий дружинник. Коли желаешь суда, так ступай к князю Ивану Ростиславичу - он нас рассудит.
- Да я тебя… Да ты у меня… - от гнева Андрей Удачьевич не знал, что сказать, и только пыхтел и хватал ртом воздух.
- Чисто лягуха на болоте! - воскликнул кто-то в толпе, глядя на онемевшего боярина.
Возглас подхватили, послышался смех. Андрей Удачьевич зафыркал, попытался крикнуть гневное, но вместо злых слов послышалось что-то, напомнившее лягушачье кваканье, и хохот стал громче. Тогда он просто указал отрокам рукой на толпу, и те двинулись на собравшихся, чтобы плетями разогнать насмешников.
Но смешно - не страшно. Одни шарахнулись в стороны, другие кинулись на всадников. Хватали за полы опашеней, за узды коней, за сапоги и вскинутые Руки. Кого-то просто колотили кулаками, у кого-то отняли плеть и охаживали ею в ответ. Бешено заскакал Конь, которому попало плёткой по глазам. Не усидев в седле, отрок сполз набок, и его тут же подхватили, стаскивая наземь.
Это разъярило и боярина, и отроков. Андрей Удачьевич рывком обнажил меч, и люди отпрянули. Только берладники не дрогнули.
- Не срамись, боярин, - громко сказал Бессон. - При всём честном народе кого хочешь рубить? Горожан? То не твои холопы. А прольёшь кровь - гляди, как бы тебе красного петуха не подпустили. Супротив кого ты вышел? Супротив людства!
Андрей Удачьевич оглядел улицу. Многих его отроков успели помять и поцарапать. У кого-то были порваны дорогие опашени, у одного из носа текла кровь. Но и среди горожан были пострадавшие - кого замяли конём, кто-то получил плетью по лицу и зажимал ладонями вспухший рубец. Ещё немного - и народ начнёт выворачивать из заборов колья. Тогда уж - держись…
- Погоди ужо, - с трудом выдохнул сквозь зубы боярин, - встретимся мы с тобой… холоп… Тогда за всё заплатишь!
Он шлёпнул коня ножнами меча по боку и поскакал прочь, увлекая за собой отроков. Осмелевшая толпа проводила его смешками, криками и бранью. Но Бессону и Михаиле было не до смеха.
- Вот те и съездили к девкам на Ярилину Гору!…
Свершившееся переполнило чашу терпения суздальских бояр. Год с малым хозяйничал у них Иванка Берладник, а всем житья не стало. Истинно говорят - пришёл он из диких краёв, где не уважают ни боярина, ни князя, привёл с собой таких же диких людей и стал скликать под своё крыло смутьянов, устанавливая в Суздале свои порядки. Теперь всем было ведомо - как холоп сбег, знать, ищи его на Берладниковом дворе. И не было на него управы. Сперва хоть на княгиню оглядывался, а как она прошлым летом уехала в Киев, так совсем хозяином стал. Надо было что-то делать.
Собираясь вместе, бояре тихо переговаривались за накрытыми столами и просто так, сидя на лавках. Сегодня худое приключилось с Андреем Удачьевичем, а кого поднимут на смех завтра? Народишко осмелеет совсем, перестанет шапки перед боярами ломать, а там и Бога забудет. И ста лет не прошло с тех пор, как ходили в голодный год по городам и весям Залесья волхвы - многих жён и дочерей боярских тогда они зарубили, ища спрятанного в их чревах хлеба. Андрей Удачьевич про то должен знать - мамку его деда, боярина Прокши, зарезал один такой волхв. Была она как раз череваста - вот и пострадала.
- Гонца надо слать в Киев, - рассуждали одни, - пущай князь с ним справляется.
- Князь нас послушает, как же! - сомневались другие. - Нет, бояре, надо самим управиться.
- А как?
- Известно - как!
- Да ты че? Креста на тебе нет? То ж князь!
- Не князь он! Изгой! Ни удела, ни богатства! Одно прозванье…
- А всё-таки супротив Долгорукого идти боязно! Судили и рядили бояре, не ведая, что судьба сама повернулась к ним лицом. Что уже спешат в Суздаль гонцы и ведёт их Юрьев воевода.
Не в силах терпеть, бояре всё-таки решили проучить берладского атамана. Андрей Удачьевич сам вызвался быть заводилой. Его тесть боярин Суеслав снарядил в подмогу своих отроков, но упредил, что чуть чего - он ото всего отрекается…
Иван жил не тужил, хоть и не рад был тому, что в Суздале. Память об Ольге Юрьевне с годами стёрлась и напоминала о себе лишь в те дни, когда он переступал порог княжьего терема. Но это была скорее не печаль, а светлая горечь, как об умершем дорогом человеке, - Ольга уже шестой год как была мужней женой. Небось давно забыла князя-изгоя в богатой новой жизни, а нет - так нашла своё счастье в детях. Самому Ивану судьба отказывала в этом - девки были, вертелись и молодые бабы, и разбитные вдовушки, а такой, чтобы согрела не только постель, но и душу, до сей поры не было.
Жил он не в Суздале, а чуть в стороне от него, на холме срубив себе крепостцу. Там чувствовал себя свободнее - почти самовластным князь. Туда к Ивану стекалась из окрестных деревень и городов беднота - все те, кому не по нраву было житьё на боярских подворьях, кого замучили поборами тиуны, кто спасался от гнева сильных мира сего. Шли в одиночку, а иногда с жёнами и детишками. Заложенный при Юрии Долгоруком пригород стал обрастать избами и становился настоящим городком. Берладники даже порядки в нём завели свои, берладские, и понемногу вернулись к старому ремеслу - озоровать на дорогах. Озоровали, впрочем, осторожно и с оглядкой.
В начале осени ворочался Иван к себе в городец из Кидекши, куда ездил по княжьим делам. В Кидекше стоял загородный дом Юрия Владимирича, ныне жил там Святослав, и Иван часто наезжал к юному княжичу. В тот день, задержавшись, ехал поздно - уже вечерело, на дорогу ложились сизые тени, в роще над Каменкой было тихо.
При Иване было мало людей - взял с собой он только десяток дружинников из числа своих, пришедших ещё со Звенигорода. Первым среди них был Мирон.
Спеша, решили срезать дорогу через рощу. Вблизи Суздаля успели изучить все тропинки и, несмотря на то, что под деревьями было совсем темно, погнали коней ходкой рысью.
Вдруг совсем рядом затрещали ветви - кто-то долился через чащу. Иван осадил коня.
- А ну? - позвал он. - Кто тут ходит? Добрые люди в такую пору по лесам не таятся, но разбойную ватагу встретить вблизи города - редкий случай. Послышался конский топот - подъехали несколько верховых.
- Кто такие? Откудова будете? - спросил Иван.
- Не твоё дело. Бей!
Один метнул копье - и конь под Мироном захрипел, осаживаясь на задние ноги - острый наконечник впился ему как раз меж рёбер. Мирон еле успел высвободить ноги из стремян и отскочить от рухнувшего наземь коня.
- Княжьих людей бить! - Иван рывком обнажил меч.
Ночной бой был короток и жесток. Рубились ожесточённо те и другие. В темноте лишь редкие звёзды освещали перекошенные бородатые лица под низко надвинутыми шлемами, щиты и мечи, оскаленные конские морды. Пешему Мирону сперва пришлось худо - его чуть не затоптали конями. Хорошо, что в самом начале боя один конь лишился всадника - Мирон успел запрыгнуть в седло. Еле разбирая, где свои, а где чужие, берладники спешили прорваться из кольца. Несколько человек упали убитые. Отскакивали в стороны потерявшие седоков кони.
Иван схлестнулся с предводителем нападавших - он запомнил того, кто крикнул: «Бей!» и спешил добраться до него. Тот сам искал встречи. Они сошлись в самой гуще сражающихся, завертелись в схватке на пляшущих кусающихся конях.
Иван успел побывать во многих битвах и не растерял с летами ни боевого пыла, ни отваги. Очертя голову, как против половца, дрался он против незнакомца, и тот не выдержал - дрогнул. Подался щит, открывая плечо. Меч Ивана тяжело опустился на руку врага, и тот стал заваливаться в седле, роняя оружие и хватаясь слабеюще за гриву.
Берладник легко мог добить поверженного, взять его в полон, чтобы потом примерно взыскать за нападение, но из десяти его людей в живых осталось хорошо если четверо. Он закричал, направляя своего коня в чащу:
- Уходи!
Припал к гриве коня, не жалея, погнал его через чащу, слушая за спиной конский топот и затихающий вдали шум боя. О чести не думал - велика ли честь лечь в ночном бою с татями?
Оставшиеся в живых берладники догнали своего князя только у городских ворот. Мирон, косо сидящий в седле и трое ратников. Перепуганный воротник не сразу отпер ворота, боясь, что напоролся на ночных татей.
На другое утро Иван собрался снова в Кидекшу - хоть и мал Святослав, а должен знать, что на его верных слуг ночами нападают безвестные тати. Иван хотел просить позволения учинить следствие - судя по добрым кольчугам, шлемам, мечам и щитам, это были не бродяги. Следы находников должно искать среди бояр. Оставив Мирона хворать на лавке в молодечной, он взял нескольких дружинников и поскакал к княжичу.
Ворота княжьего подворья готовно распахнулись. Стоявший на крыльце дружинник открыл двери:
- Ты уж здесь! А за тобой послать хотели!
- Чего за мной посылать? - Иван прошёл в сени, оттуда в горницы. - Я, чай, князю служу и моё место подле княжича!
Но в горнице Святослава не было. Только воевода князя Юрия и двое бояр с парой отроков расселись на лавках вдоль стен.
- Ох ты! - воевода встал. - На ловца и зверь бежит!
- Не зверь я, - улыбнулся Иван. - Чего меня ловить?
- Не скажи, - прищурился воевода и вдруг хлопнул в ладоши: - Взять!
Распахнулась сбоку дверь - в горницу шагнуло трое отроков. Иван отпрянул, но за спиной послышались шаги, и его схватили за локти. Вывернувшись, он отскочил, забиваясь в угол, чтоб не взяли сзади.
- Что за дела, воевода? - крикнул.
- Взять, чего встали? - рявкнул тот, и отроки, сбившись вместе, двинулись на Ивана. Они выставили перед собой щиты, и хотя меч Ивана был при нём, оказался он бесполезен. В тесноте не больно-то развернёшься. Ткнул он того - другого, рубанул пару раз по стене щитов - в конце концов на него навалились, затёрли в угол, заставили опустить руки. Выбитый меч упал на пол, в следующий миг локти заломили назад и, сорвав пояс, туго затянули.
Связанного Ивана бросили перед воеводой и боярами на колени.
- За что? - только и спросил он.
- Князь знает, - был короткий ответ.
Случившийся боярин Суеслав - прискакал на рассвете с жалобой на Берладника, мол, побил моих людей - с удовольствием плюнул в сторону пленника:
- Отлились кошке мышкины слёзки! Теперя всё припомнишь!
- Заковать в цепи! - воевода кивнул кому-то за спиной Ивана и вышел, не глядя на него.
Пленника подхватили под локти и поволокли прочь.
До обеда на берладском подворье было тихо и сонно. Дружинники занимались своими делами. Кто дремал, кто чинил одежду и упряжь, кто скуки ради схватывался на кулачках и мечах посреди двора. После вчерашнего нападения никто не рисковал высовывать носа за ворота - вот прискачет из Кидекши князь, тогда и езжай, куда хошь. Иные вздыхали - ждали в условленном месте девки-прелестницы, - но слова княжеского нарушить никто не смел.
Без князя сели обедать - такое тоже было привычно. Ивана Ростиславича часто угощали в княжьих хоромах, а там пиры тянутся иной раз по многу часов. Правда, сейчас, по малолетству Святослава, не было нужды засиживаться до ночи, но из-за хорошего княжьего стола не сразу встанешь. Берладники лишь завидовали тем, кто отправился с Иваном в Кидекшу, небось перепало сладких крох с богатого пира.
А потом воротник - свой же берладник - поднял тревогу.
Люди побросали дела и бросились к воротам. Воротник уже распахнул створку, и во двор почти упал усталый человек в пыли, грязи и крови. Его еле успели подхватить, и он воскликнул, обмякая на руках дружины:
- Беда!
Раненого отволокли в гридницу, кликнули бабу - промыть раны. Они были не тяжелы - от таких царапин не умирали, - пугало другое. Все уже узнали в пришельце одного из своих, Колчу, пришедшего с Иваном со Звенигорода. Его и ещё пятерых взял с собой Берладник, отправляясь в Кидекшу.
Колча очнулся, когда с него уже стащили грязную, порванную рубаху и, обмыв и перевязав раны, натягивали чистую одёжу. Вскинулся, отстраняя руки хлопотавшей над ним бабы, и воскликнул:
- Беда! Ивана Ростиславича взяли.
- Как? Кто? Где? - посыпались вопросы. Бабу оттёрли. Мошка, ставший старшим, пока Мирон отлёживался после вчерашнего ночного боя, тряхнул Колчу за плечи:
- Сказывай!
- Прискакали мы в Кидекшу, а там - измена, - торопливо заговорил Колча. - Иван Ростиславич в палаты прошёл, мы внизу ждали. А потом слышим - на заднем дворе шум какой-то и вроде он нас зовёт… Мы туда, а там его в цепи взяли и в поруб спускают. Мы за оружие, да там княжьих да боярских отроков немерено. Всех наших порубили - Грикшу, Вадима, Ермила тож… Один я ушёл. Через забор сиганул… В меня стрелы метали - одна только поцарапала, ещё одну сам вырвал… сюда бежал - упредить хотел…
- Брешешь, - Мошка тряхнул так, что раненый застонал. - Али навет какой на нашего князя?
- Навет не навет, - вспомнил кто-то, - а неспроста на нас вчера на лесной тропе напали. Сдаётся мне, что это одного поля ягодки.
Мошка выпустил Колчины плечи, и тот со стоном откинулся на лежанку. Берладник обвёл глазами столпившихся вокруг дружинников.
- Мы того так не оставим, - спокойно сказал он. - Костьми ляжем, а Ивана Ростиславича из поруба вызволим!…
Но легко сказать - нелегко сделать. Не так-то просто напасть на княжий двор. Пока суд да дело, пока снаряжали охотников в дозор, оглядеть, что да как и нельзя ли силой отнять князя, прошло время. Дозорные ушли уже ближе к вечеру. Отправились пешими, одевшись попроще, дабы не привлекать внимания. Берладникам не впервой было выслеживать купецкие караваны, прикидываясь случайными путниками, рыбаками да поселянами. Иное дело, что торговый обоз в пути не стерегут крепкие стены, да и стражи не так много нагнано. Кидекша - городок небольшой, каждый человек на виду, а к княжьему подворью не вдруг пробьёшься. До ночи крутились без толку, чуть не нарвавшись на стражу. Не высмотрев ничего путного, пристроились ночевать в кустах неподалёку от высокой каменной стены - авось утро придёт, присоветует.
Спали поочерёдно - один дремлет, другой сторожит. Был черёд бдить бывшему холопу Михаиле, когда на рассвете, лишь только небо окрасилось зарей, распахнулись высокие ворота.
Михаила проворно перекатился на живот, прячась за кустами, и толканул в бок Бессона, который храпел подле, подложив под голову кулак:
- Эй!
Приятели навострили уши и вытаращили глаза. На волнах Нерли покачивалась ладья, в которую, как заметили дозорные, ещё вчера складывали какой-то припас. Сейчас к ладье двигался отряд дружинников - все в броне, при оружии. Разбуженные холопы споро принялись готовить ладью к отплытию, и она была почти готова, когда наконец из ворот княжьего двора выехал сам воевода, а за ним на подводе вывез ли закованного в цепи человека…
Михаила даже привстал. Бессон еле успел дёрнут его за полу:
- Куда? Сам пропадёшь и князя погубишь!
Это и впрямь был Иван. Двое дюжих ратников по могли ему выбраться из подводы, ещё один, надсаживаясь, перенёс через борт тяжёлую чушку кричного сырого железа, к которой крепились цепи. Пленнику не дали и мига, чтоб задержаться на борту, - сразу спустили куда-то вниз, и почти тут же отвязанная от причала ладья мощными гребками весел стала выплывать на середину Нерли. Берладники переглянулись.
- В Суздаль! - Выждав малое время, чтоб их не углядели со стены и с ладьи, где ползком, где бегом поспешили в город.
Сборы были недолги - ещё и к полудню время не подошло, а берладское подворье опустело. Даже раненые, кто мог сидеть в сёдлах, упросились в поход. Остался лишь Колча на попечение бабы-соседки - его рана от стрелы ночью воспалилась, и парень метался в жару.
Воевода Андрей по прозвищу Высокий был горд Князевым поручением. Угодья Ивана Ростиславича, прежде принадлежавшие боярину Ослябе, не давали ему покоя, потому как граничили с его землями. Неплохо было бы прирезать к своим пару клиньев доброй пашни, лесок с бортями, заливной лужок да деревню в два десятка дворов. Остальное пущай хоть в казну берет князь, а это, кровное, Андрей Высокий не отдаст никому - ни Богу, ни черту.
Потому так и ревностно относился к поручению боярин, потому и держал пленника все дни в клети под палубой, раз в день лишь спуская ему в корзине хлеб и воду. Потому и не отходили от клети вооружённые ратники. Им был дан строгий наказ - колоть пленника копьями и мечами при первой же попытке побега или нападения на ладью. Лучше пусть будет мёртв, чем сбежит.
Нерль - река неширокая, с берега до берега стрела Долетает. Другое дело, что тут не было ни бродов, ни мелей, ни опасных поворотов. Можно было плыть и плыть до Клязьмы. А там вверх по течению до Владимира и далее до Москвы. Опасных мест два - от верховьев Клязьмы до Москвы-реки и дальше, когда вниз по Москве до Оки, а потом придётся выгребать против окского течения. В верховьях Оки, чуть ниже Мченска, опять придётся выходить на сушу, но там уже пойдут земли Новгород-Северского княжества. А Святослав Ольжич обещался дать дружину в помощь на пути на Десну. Ну а там на широкой реке одно удовольствие плыть вниз по течению - Десна впадает в Днепр и хотя Днепром часть пути придётся плыть по землям враждебного Чернигова, всё-таки не так опасно. Там уже рядом Киев, там совсем другая земля.
Раздумывая, боярин Андрей стоял на носу ладьи. Вторая ладья шла позади. Там были только дружинники - их дело вступать в бой, ежели возникнет какая нужда. На носу - сотник Никита из крещёных булгар. Вернее пса служил он боярину Андрею - коли прикажет боярин, на нож кинется, самого митрополита зарезать может. На отдыхе Андрей Высокий ему доверял охрану пленника.
До Москвы дошли без приключений, правда, ночевали с оглядкой и всё норовили пристать к дальнему берегу, потому как дозорным мерещились всадники на том берегу, а порой чудилось, что и река, и лес начинают переговариваться на тайном птичьем языке. Места в среднем течении Клязьмы дикие - городов мало, всё больше глухие деревеньки, где крещёные селяне по привычке, не имея рядом церкви, ходили в рощи молиться чудом уцелевшим деревянным богам. Иной раз по берегам вставали такие дремучие боры, что дружинники крестились и шептали молитвы-обереги. А один раз дозорный на носу ладьи поднял крик - из прибрежных зарослей будто глядел на реку лесной дикий человек!
Боярин Андрей как раз в это время отдыхал в шатре, поставленном на корме ладьи, но выскочил и бросился к борту.
- Где лесной человек? - тряхнул за плечо дозорного.
- Там, - парень ткнул пальцем в тростник у берега. - Стоял в самой воде, глазищами зыркал. А после исчез, будто растаял…
- Дурак, - боярин ткнул его кулаком в лоб. - Откуда здесь лесному человеку взяться?
- Вот и я думаю, - потирая лоб, ответил парень, - лесовик, он в реку не зайдёт - он водяного старика страшится… Знать, не лесной это был человек…
- А какой? Водяной? - сердито усмехнулся боярин. - Ну так гляди в воду зорче - стерегись, чтоб водяной тебя не уволок…
Парень с опаской глянул на воду и перекрестился. Боярин, конечно, может насмехаться, а только он всё равно видел человека. Белым днём только простые люди являются, а не мороки!…
Иван ничего этого не видел и не слышал. Он полулежал в тесной клети на мокрых досках, дыша спёртым воздухом, в котором смешались запахи кожи, сырого дерева, дёгтя, воска, прелых кож и человечьих нечистот. Ладья была не купеческая, где в таких клетях хранят добро и потому следят за чистотой и порядком. Сюда сваливали дорожный припас в кожаных промасленных мешках или дубовых бочках. Две бочки и сейчас стояли, ограничивая и без того малое пространство. Встать можно было лишь на колени - чтоб распрямиться, нужно было освободить руки, а цепи тянули вниз, к железной чушке. Да и не больно-то постоишь в качающемся трюме.
Заместо постели узнику бросили мешковину - ею он укрывался, потому как осенью ночи уже холодные. От реки тянуло сыростью. Уже на другой день пути у Ивана промокла одёжа, и ночью он дрожал, борясь с холодом. Над головой весь день скрипели в уключинах весла, слышалось шарканье ног, приглушённый говор людей. Сидевшие на вёслах переговаривались мало и неохотно - надо было спешить и времени на беседы не оставалось. Иногда лишь тянули долгую заунывную песню, под которую споро было работать. Под мерный плеск весел и заунывные песни Иван то дремал, то просто лежал, уставясь взглядом в светлые щели в палубе, через которые к нему попадал свет. Иногда их закрывали чьи-то ноги - он не замечал ничего. Забыться, проникнуться безразличием к своей судьбе мешали нрав и молодость. По обрывкам разговоров он угадал, что его везут в Киев. Там князь Юрий Владимирич, которому он верно служил. И, хотя Иван лучше кого бы то ни было знал, как мстительны бывают порой князья, как долга у них память равно на добро и на зло, тешил себя надеждой, что всё ещё образуется. Даже если это правда и сам Юрий Долгорукий приказал посадить его в цепи, есть ещё княгиня, за сыном которой он доглядал. Есть его дружина - не может такого быть, чтоб берладники как один покинули своего князя. Он успел заметить ещё там, в Кидекше, как пятеро взятых с собой парней бросились отбивать его. Двоих порубили сразу, трое других отступили. Но может хоть один из троих спасся и предупредил остальных. А значит, надо ждать и верить.
Человек надеется, пока живёт. Даже когда его уже тащат на казнь, он всё равно верит, что вот-вот князь сменит гнев на милость. И даже когда уже палач занёс топор - всё равно ждёт, что вот-вот раздастся окрик и казнь остановят. Так и Иван - ждал и надеялся. И был готов терпеть и сырость, и затхлый воздух, и скудную пищу, и холод, и натирающее запястья железо. Его везут в Киев - значит, в Киеве всё и решится.
Ночами он почти не спал. Однажды на третьей или четвёртой ночёвке - после того, как дозорный углядел «лесного человека» в кустах, - была поднята тревога. Задремавший было Иван приподнялся на локтях - в трюме темно, хоть глаз коли, и он мог лишь по голосам догадываться, что дозорные заметили врага.
Был короткий ночной бой. Несколько раз мелькнул свет факелов. Потом по палубе над головой простучали тяжёлые быстрые шаги, прямо над головой зазвенели мечи и чьё-то тело рухнуло в воду. За ним послышалось ещё два или три всплеска, слившиеся в один. А малое время спустя, когда ещё не стих шум, со скрипом откинули крышку. Яркий свет факела ткнулся в лицо Ивану. Он вскинул руку, загораживая глаза.
- Сидит, - промолвил голос того самого боярина, что пленил его. - Добро… Никому не спать, оружия не снимать.
Крышку захлопнули.
Вскоре ладьи пристали к берегу в неурочное время. И, судя по говору многих голосов, пристали не к пустому берегу. Владимир проплывали несколько дней назад, и Иван удивился. Удивление его достигло предела, когда час спустя после остановки крышку откинули снова, и к нему спустились двое ратников.
- А ну, выходь!
- Уже Киев? - осторожно спросил Иван.
- Поболтай языком, - оборвал его один. - Торопись. Боярин велел.
Помогли вылезти, и Иван покачнулся, вдыхая отвычный свежий воздух. Пахло рекой, но не речной сыростью, а свежестью и рыбой. С высокого берега долетали запахи травы и человечьего жилья - на холме над рекой стояла деревня. Навстречу ладьям уже спускалось несколько подвод. Мужики-возницы с любопытством смотрели на закованного в цепи человека, не ведая, кто перед ними. Только по богатому, хоть и мокрому и местами грязному платью они могли догадаться, что важная птица.
Не дав размять ноги, Ивана погрузили на подводу, ратники пошли по бокам и, бросив ладьи, дружина двинулась вглубь московских дремучих лесов от Клязьмы до Москвы-реки.
Остановка в лесу принесла воеводе новые тревоги. Лес - это не река, здесь не пристанешь к дальнему берегу, спасаясь от идущих вдоль течения находников, не найдёшь островок или отмель, чтобы в безопасности переждать время, не уйдёшь на середину от метких стрел. Да и засаду устроить легче лёгкого. Лошадей из подводы выпрягли, но Ивана с неё не сняли, не трое - десять дружинников стояли вокруг, не снимая оружия. Да и прочие были настороже - боярин приказал развести костры кольцом, чтобы осветить поляну и сам не спал полночи, сторожа. Своего слугу Никиту усадил на подводу, и булгарин сидел, сгорбившись, рядом с Иваном, касаясь рукой сабли. Напасть на него было невозможно - чтобы пленник невзначай не попытался бежать, его ещё и связали, а рот заткнули тряпкой. Булгарин промолвил, закрепляя за затылке узел:
- Будешь молчать - будешь живой. Слово скажешь - в землю ляжешь.
От верёвок ныли запястья, тряпка во рту пропиталась слюной. Терпя, чтобы не задохнуться, Иван боролся с дремотой и пялил глаза в темноту.
И дождался. На дальнем конце поляны заметались какие-то тени. Послышался сдавленный крик, шорох в кустах, когда в заросли отволокли тело. Иван встрепенулся. Сон слетел, как не бывало, но в этот миг над поляной пронёсся отчаянный крик, и ратники тут же повскакали.
Иван рванулся, забыв о цепях и верёвке. Если бы он мог хотя бы криком подать знак!… Но булгарин был тут как тут. Он навалился всей тяжестью, приставив нож к горлу:
- Только дёрнись!
Иван замер, скосив глаза на хищное оскаленное по-звериному лицо. Совсем рядом рубились в ночи люди, раздавался голос боярина Андрея, сражавшегося наравне со всеми. Всадники, выскочив из леса, атаковали пеших, а те тыкали факелами коням в морды, вспарывали им животы, подсекали жилы. Тех и других было равное число, и Иван долго не мог понять, на чьей стороне перевес. Но вот нападавшие дрогнули и откатились назад. На поляне остались только раненые и убитые.
Булгарин, тяжело дыша и шипя сквозь стиснутые зубы, сполз с Ивана, похлопав пленника по плечу. Подошёл, вытирая меч, боярин Андрей.
- Твои лапотники пытались тебя освободить, - отдуваясь, сказал он. - Да только не скоро они воротятся - бежали, как зайцы, от наших мечей!
Иван промолчал. Он не верил, что его берладники так скоро сдадутся.
Берладская дружина Ивана Ростиславича не бросила своего князя, но отступила перед усиленной охраной. Отроки боярина Кучки охраняли берега - не подойдёшь незамеченным. Так и шли в отдалении и могли только смотреть, как везут их князя на казнь.
Долгой дороги вниз сперва по Десне, а после по Днепру Иван не запомнил. Его не выпускали ни на час, заставляя есть и спать на дне ладьи. Бросили только охапку соломы, но та быстро пропиталась водой, сочащейся из щелей, стала преть, так что к вони нечистот человечьего немытого тела и дёгтя примешивался тяжкий гнилой дух. Иван задыхался, а когда на Днепре ладью качало при сильной волне, его мотало из стороны в сторону.
Однажды в пути застигла гроза. Ветер бил в бок ладьи, поднимал волны, мешая пристать к берегу. Ладья раз или два чуть не перевернулась. Иван успел проститься с жизнью - вот опрокинет Днепр-Словутич ладью, черпанёт она бортом воду, ратники попрыгают с неё, чтобы вплавь добраться до берега, а он обречён будет утонуть. И ещё неведомо, примет ли его днепровский водяной к себе в дружину. А что до спасения души - то оно и вовсе не для утопленников.
Его болтало из стороны в сторону, ударяя о дощатые стенки ладьи. Несколько раз волна всё-таки дохлестнула до палубы - сверху сквозь щели плескалась вода. В конце концов её набралось на дне столько, что солома плавала. Даже если ладья и удержится на плаву, он всё равно может захлебнуться. Боясь конца, Иван попытался подать о себе весть, несколько раз стукнув кулаком в крышку над собой. Но цепь тянулась к неподъёмной железной чурке, стуки получились слабые и вряд ли были услышаны. Во всякий случай, ему никто не отозвался. А крики заглушались плеском волн, рёвом ветра, раскатами грома и шелестом дождя.
На счастье, гроза была коротка - ветер потому и ярился, что спешил увести её в сторону, - а до Киева рукой подать. Поэтому решили не останавливаться и плыть дальше, суша одёжу на себе, поелику стольный град уже вставал впереди. Малое время спустя ладья ткнулась бортом в деревянный причал у Подола. Боярин Андрей Высокий послал гонца сказать князю Долгорукому, что Берладник привезён, а сам, пока дружинники спешно переодевались в сухое, велел искать подводу.
На дно ладьи успело натечь немало воды, так что спустившиеся за Иваном ратники оказались в ней чуть ли не по колено. Ругаясь, они шарили копьями, боясь, что пленник захлебнулся.
Иван отполз к самому носу, который чуть загибался кверху. Здесь воды было мало, и он сидел, прислонясь спиной к доскам. Совершенно выбившийся из сил, уставший, полузадохшийся, он опомнился малость лишь когда его выволокли из-под палубного настила и провели по причалу, бросив на подводу. Грязная вода текла с него ручьями, и возница недовольно морщился - перепачкает бродяга новенькую рогожу! Но вслух выражать недовольство боялся - вскочив на подведённого коня, боярин Андрей громко приказал:
- К княжьему двору!
Подвода затряслась на разбитой дороге, поднимаясь в гору. Иван лежал ничком, уронив лицо в ладони и силясь отдышаться. Потом, когда дорога пошла ровнее, он приподнялся, озираясь по сторонам.
Проезжали улочками Подола. Когда живал в Киеве сперва при Всеволоде Ольжиче, потом навещая его с Ростиславом Мстиславичем, Иван иной раз спускался в нижний город. Знакомый кузнец подковывал ему коня, у друга-скорняка он брал себе сапоги, приятель-оружейник правил ему меч. В Берладе он научился замечать и простых людей, ибо там все были равны. А заметят ли его теперь?
Оказалось, заметили. Ничто не укроется от любопытного взгляда, и боярская дружина, охраняющая подводу, на которой лежал закованный в цепи человек, привлекала внимание. Люди останавливались, провожая её глазами, иные шли рядом, пытаясь разглядеть узника. Женщины качали головами и вздыхали, ребятишки бежали следом. Когда выехали с Подола, люди начали отставать, но и здесь, где дома пошли побогаче - купеческие, бояр средней руки и зажиточных горожан, всё равно на неё оборачивались. Кто-то кричал ратникам, спрашивая, кого везут. Ратники отмалчивались, лишь иногда бросая сквозь зубы: «Княжье дело!»
Проехали Житными Воротами. Покачиваясь на тряской подводе, Иван озирался по сторонам, силясь угадать, куда его везут. Ежели свернут к какому-нибудь монастырю, значит, должен он принять схиму - или мученический конец, как Игорь Ольжич. Если на княжий двор, знать, его судьбой займётся сам Долгорукий. А если ещё куда… В тревоге о своей судьбе он крестился на проплывающие мимо храмы и беззвучно шептал молитвы. Они как-то сразу пришли на ум, но шептало их не сердце - рассудок отказывался смириться с неизбежным и пытался бороться даже так.
Несмотря на старания дружинников боярина Андрея Высокого, толпа, сопровождающая подводу, росла. Кияне - народ буйный, шумный и деятельный. Разве что новгородцы позадиристее их будут. Они шагали обочь дороги, громко переговаривались. Затерявшиеся среди мужиков женщины тихо всхлипывали по извечному бабьему стремлению жалеть всех обиженных и страждущих…
Ещё в Чернигове ватага берладников разделилась - одни во главе с Мошкой замешкались, не рискуя соваться в чужой город, и отстали. И лишь немногие оставшиеся в живых звенигородцы во главе с Мироном неотлучно следовали за ладьёй боярина Андрея. Было их мало - десятка два с небольшим. Напасть на дружину в сотню мечей нечего и думать. Поэтому они таились, пробираясь окольными тропами, добывали себе пропитание разбоем и татьбой, но не отставали. Гроза над Днепром чуть-чуть задержала, но, пока ладья стояла у причала, ватажники успели нагнать её и выследили на улицах Киева.
Проехав во Владимиров город, самый старый, где от века жили князья, подвода неожиданно свернула со знакомого Ивану пути. Прежде он сам езживал этой улицей, направляясь ко Всеволоду Ольжичу. Но то ли Юрий невзлюбил палаты, в которых жили его противники, то ли путь пролегал куда-то ещё.
Недалеко от княжьих палат, на площади, где обычно собирались на вече знатные кияне, было ещё одно вече. На Подоле для простого люда в земле были устроены порубы - глубоко вбитые срубы, у которых торчали только верхние венцы. Чтобы посадить кого в поруб, надо было поднять крышу, а чтобы вытащить узника, эту крышу надлежало сперва разобрать по брёвнышку. Тяжкий труд, если учесть, что сверху наваливали слой земли!…
Ноги отказались нести Мирона на площадь. Спешенный, ведя коня в поводу, он замер у крайнего дома и смутно из-за голов и плеч остальных киян видел, как встала у поруба с раскуроченной крышей подвода, как стащили с неё Ивана Ростиславича, князя Звенигородского и Берладского. Его хотели спихнуть внутрь, но он удержался на краю. Из таких порубов редко выходили на свет, и он последний раз окинул взором яркое летнее небо, крыши теремов, золочёные купола церкви, стаю голубей, вспорхнувших с колокольни, пёстрое людство, мрачных отроков боярина, мявшегося рядом кузнеца и, наложив на себя крестное знамение, сам спрыгнул в яму.
Следом спустился кузнец. Цепи, натёршие запястья и щиколотки, наконец-то сняли, но заменили другими - одна цепь крепилась на ошейник, приковывая узника к стене, другая соединяла руки. Когда кузнец выбрался наружу, плотники старательно уложили крышу, подгоняя брёвна так плотно, словно строили на века. Сверху крышку закидали землёй, оставив лишь малое оконце для свежего воздуха и пищи - единственное отличие от могилы. Когда они закончили работу и возле поруба была выставлена стража, люди начали расходиться.
Мирон ушёл в числе последних. Он бы так и стоял, как вкопанный, - спасибо, приятели увели под руки. Отдав кому-то повод коня, Мирон, покачиваясь, как слепой, шёл по улицам Киева, чувствуя растущее в груди отчаяние. Нечего было и думать вызволить Ивана Берладника из поруба - в сердце Киева, на глазах у всего люда и под носом у князя. Но и бросить его было выше всяких человечьих сил. Оставалось одно - дождаться и принять с ним вместе муку, когда поведут Ивана на казнь.
Во власти этих дум Мирон брёл по улице и не заметил выехавшего из-за поворота дородного немолодого всадника, что скакал по делам впереди своих воев. Крупный соловый конь всхрапнул, осаживаясь на задние ноги, и всадник рявкнул басом, замахнувшись плетью:
- Пошёл с дороги, мужичье!
Он бы вытянул плетью Мирона или натравил бы на него своих отроков, чтоб неповадно было, но тот вскинул голову, взглянул на боярина мутными пустыми глазами идущего на смерть, привычно хватанул себя за бок, где висел меч, и тот не опустил вскинутой руки. Он заметил, что опашень на странном мужике хоть и обтрепался, но всё же добротный, рядом с ним люди, по виду ратники, ведут в поводу коней, у каждого на боку меч. По всему видно, чьи-то дружинники.
- Кто ты таков и почто идёшь, под ноги не глядя? - ещё сурово, но с любопытством спросил боярин.
- Прежде был в княжьей дружине, а кто есть теперь - не ведаю, - тихим голосом ответил Мирон.
- Что же - князь тебя выгнал?
- Не гнал. Его - гнали…
- Да что ты мелешь? Кого выгнали? Когда? Коли пьян - проспись, а невесть что молоть брось!
- Кабы мне так напиться, чтоб горе моё забыть! - не обращая внимания на проходящих мимо, воскликнул Мирон. Прочие дружинники сгрудились возле него плотнее. У всех были одинаковые отчаянно-усталые лица, и боярин понял, что дело свершилось нешуточное.
- Вот чего, - сказал, как отрезал. - Ежели дело твоё таково, то ступай на двор воеводы Шварна. Ко мне, то бишь. Я ныне спешу, а ворочусь и твою повесть выслушаю. Но ежели байки мне сказывать станешь - берегись! Кровавыми слезами заплачешь.
Мирон ничего не ответил - ему было всё равно. Но когда боярин ускакал, ноги сами понесли его в проулок, из которого тот выехал.
Боярин Шварн ехал к Ивану Лазаревичу, боярину, сыну знаменитого Лазаря Саковского. Встречался там с осменником Петрилой, который хотя и был человеком невысокого звания, всё же богатством своим сравнялся со многими именитыми мужами. Был там и воевода Внезд и иные другие мужи. Частенько собирались они вместе - посудачить о князе Юрии, помыслить о судьбе Русской земли.
Не ко двору пришёлся киевским боярам долгорукий суздалец. Был он нравом больно крут, стремился непременно влезть во все дела, да и на свары с многочисленными князьями-родичами тратился много. Сынов посадил по окраинам, а те, лишённые долгое время своих уделов, принялись грабить и насильничать. У многих бояр, кто прежде стоял за Ольжичей и кого не тронул в своё время Изяслав Мстиславич, да у тех, кто служил по доброй воле самому Изяславу, отнял Долгорукий поместья. Вознёсся выше всех князей Русской земли, величал себя наследником Мономаховых дел.
Недавно умер старый Лазарь Саковский. Помнил он ещё Мономаха, с ним вместе мирил под Саковом половцев более полувека назад. С ним ходил в походы и думал думы. Потом был у его сына Мстислава, затем у Всеволода Ольжича, встречал хлебом-солью Изяслава Мстиславича - знал многих и мог сравнивать князей между собой. Его сын Иван последние тридцать лет был посвящён в дела отца, со всеми вместе кричал на вече, когда убили Игоря Ольжича, с Иваном Войтишичем ездил в Переяславль послом к Мстиславичу.
Сегодня поминали сороковины по старому Лазарю и за чаркой крепкого вина вспоминали не только деяния усопшего, но и князей, которым он служил, ибо без князя какие дела у боярина? Те, кто всю жизнь просидел у себя в поместье, не оставят памяти потомкам, а те, кто подле князя обретается, глядишь - и не исчезнут бесследно, как прошлогодний снег. Так, слово за слово, вспомнили про Юрия Долгорукого - про то, как победителем входил он в Киев, как пересилил той весной Изяслава Черниговского, коего звали сами бояре. Как потом посылал воеводу Жирослава на войну с сыновцем Мстиславом Изяславичем. Говорили долго, но ни одно слово не вышло за пределы стен. Ибо самого главного сказано не было - о самом главном и не думали даже.
Ворочался воевода Шварн навеселе, но нерадостен был его хмель. Растравили душу разговоры про князя Юрия да про прежних князей. Шварн сам стоял за Изяслава Давидича - тот был хоть и почти ровесник Долгорукому, а всё же нравом посмирнее. При нём боярам жилось бы, как у Христа за пазухой. Да Долгорукий на пути встал. Как бы его с пути-то убрать?…
Бояре киевские сами могли кликнуть князя, но до нрава новгородской вольницы было им далеко. Долгорукий был слишком силён, надо было выждать время.
В раздумьях подъезжал Шварн к своему терему. Отроки не удивлялись мрачному молчанию - их господин и в трезвой памяти не отличался словоохотливостью. Они также молча проводили его через двор до крыльца, молча помогли спешиться, молча взволокли вверх по резным ступеням.
Дворский встретил на пороге, услужливо распахнул дверь и, провожая боярина в покои, осторожно промолвил:
- Нонче приехали до тебя какие-то люди. Сказывают, ты на улице встретил и велел сюда ехать.
Что за люди - Шварну было всё равно. Он только бросил равнодушно:
- Ежели я велел - пущай ждут. В молодечной.
О нежданных гостях вспомнил только на другое утро, когда дворский осмелился напомнить о засидевшихся незнакомцах. Недовольно морщась, велел позвать их в сени, где и встретил, развалясь. Лицо переднего показалось знакомым.
- Звал ты нас к себе, боярин? - спросил Мирон.
- Звал, - Шварн окинул гостя долгим взором. Вчера показался он ему разбитным парнем, что вежества не ведает, а сейчас видел, что стоит перед ним середович не мужик.
- Кто ты и откудова будешь?
Мирон назвался, не преминув сказать, что в родном Звенигороде был боярином, но судьба лишила его дома и семьи.
- Мог бы я бросить своего князя да воротиться к жене и сынам, - добавил он, - да только сил нет. Ему я от чистой души присягал. Что это будет, если клятву нарушу?
Шварн насупился. Прочие бояре клятвами играли, как скоморохи на пирах потешными булавами. Целовали крест Игорю и Святославу Ольжичам - и тут же звали на стол Изяслава Мстиславича. И даже те, кто остался Ольжичам верен, после победы Мономахова внука начали служить ему: своя земля дороже.
- И все эти годы ты в дружине одного князя был?
- Одного, - подтвердил Мирон, - да и не я один, а все, кто со мною. Иван Ростиславич Звенигородский наш князь, Берладником его ещё звали.
- Берладником? - Шварну показалось, что где-то уже слыхал он это имя. - Не тот ли, ради которого Всеволод Ольжич водил полки на Галичину?
- Тот самый.
Старый воевода нахмурился.
- А ну-ка, - кивнул он, указывая на скамью подле себя, - садись, Мирон, да сказывай по порядку.
И хлопнул в ладоши, веля слугам накрывать на стол.
Ещё через час он тихо радовался, но внешне оставался спокоен и только сочувственно качал головой, поддакивая Мирону. Вот оно, самое главное! Иван Берладник много лет служил Юрию Долгорукому, никуда от него не бегал, никогда князя не предавал и супротив него крамолы не ковал, а вишь ты - сидит в цепях в порубе, брошен ни за что ни про что. Да ежели такое станет известно, от Долгорукого не только бояре - дружина отвернётся! Ибо как служить тому, кто службу твою не ценит и поступает лишь по своей прихоти.
Шила в мешке не утаишь. К вечеру полгорода знали, что в порубе по княжьему слову сидит неведомый узник. И уже на другой день к площади Верхнего города потянулись люди. Стража, приставленная Долгоруким, сперва гоняла их, но пленника кормить-таки полагалось, и вскоре ратники перестали отгонять женщин, приносивших страдальцу пироги и молоко. Что повкуснее, ратники забирали и жевали, прячась от осеннего мелкого дождичка, а прочее, насытившись, спускали в поруб через малое окошечко. Потом их сменили другие, тех - третьи. Каждый раз всё повторялось заново.
Осень шла обычная - то выглядывало нежаркое солнышко, то лили дожди. Но ночи были уже холодны, и за день остывший поруб не успевал прогреться. С каждым днём становилось всё прохладнее, а проливные осенние дожди шли всё сильнее. Иной раз мутные потоки воды бежали по земле и грязными потёками стекали в поруб через низкое окошко, заливая земляной пол.
Потом дожди прекратились, проглянуло солнце, которое больше светило, чем грело. Иван сидел в углу на соломе, запрокинув голову, смотрел на солнечный луч и гадал о своей судьбе. Иногда, заслышав снаружи людские голоса, он вставал на колени и подползал к окошку, но встать вровень не мог - цепь на ошейнике была слишком коротка. Мог лишь вытянуть руки, касаясь края оконца.
Отсюда была видна только часть площади, угол стены какой-то усадьбы и начало улицы. Иногда свет заслоняли ноги - вокруг поруба ходили ратники. Над самым порубом росла толстая берёза, но стояло дерево с другой стороны от оконца, и оба стража то отдыхали под навесом, то, проклиная всё на свете, ходили перед оконцем, отгоняя доброхотов. Сегодня утром пригнали новых охранников. Служба ещё не встала им в тягость, и они ревностно замахивались на проходивших.
Ивану хотелось пить. Но просить он не решался - всякий раз, как просьба была готова сорваться с его уст, он вспоминал, что он князь, а эти Двое - Юрьевы ратники. И гордость и обида замыкали его уста.
Опять послышались голоса. Плаксиво причитали женщины, прося пропустить их к порубу.
- Пошли прочь, - огрызались стражи. - Много вас тут ходит!
- Да хоть хлеба передать! - не отставали женщины. - Ведь мучается, несчастный!
- Да нам-то что! Пущай сидит! Князем то не велено!
- Да сердце-то есть ли у тебя?
- А тебе какое дело?
- То-то и оно, что нету! Ирод! Да чтоб у тебя руки поотсыхали! Да чтоб ты…
- Окстись, неразумная! - вступился новый голос, надтреснутый, мужской, с иноземным выговором. - Почто хулу возводишь? Али не видишь, что подле Божьего храма стоишь?
- Да ты только глянь, отче, - мигом затараторила женщина. - Я только хлеба и водицы принесла. Он ведь там мучается, сердешный…
- Кто? - возле окна задвигались.
- Не твово ума дело, отче, - перебил бас стражника. - Тать сидит. По князеву слову! Проходи себе мимо.
- Господь нам заповедал прощать человекам грехи их, - назидательно молвил священник. - А первейший долг служителя Божья - давать утешение душам страждущим и заблудших просвещать… Дай мне твоё приношение, дочь моя. Я сам передам!
Свет в окошке померк. Иван увидел, как подле присел на корточки инок неопределённых лет. Тёмное узкое лицо, прокалённое нездешним солнцем, черно-карие глаза.
- Кто ты, узник?
- Иван, Ростиславов сын. Берладником кличут.
- За татьбу посажен в поруб?
- Я князю Юрию Владимиричу восемь лет слугой был. Его именем дружины в бой водил. А по весне прогневался он за что-то на меня, велел в цепи заковать и в поруб бросить. Я в те поры даже не подле него обретался - как перешёл он княжить из Суздаля в Киев, меня в Суздале оставил. Туда за мной и приехали в железа ковать. А в чём моя вина - не ведаю!
Иван говорил горячо и искренне, ибо в приходе священника ему почудилось спасение.
- Понапрасну князь ни на кого гневаться не станет, - возразил тот. - Ибо всякая власть на земле - от Бога. И ежели восстаёшь на князя своего, то чрез него - и на Бога восстаёшь. То бес гордыни в тебе говорит…
- Клянусь, что нет моей вины перед князем Юрием, - Иван перекрестился. - Правда, на родине, в Галичине, остались мои вороги. Ныне главный враг мой зять моему князю. Так думаю я - не сговорился ли он, чтоб меня врагу выдать? Ежели так, то пощады мне не видать. А если нет - даже не ведаю, кто мог меня пред князем оговорить и за что!…
Священник покачал головой, протянул завёрнутый в тряпицу хлеб и горшок с прохладной колодезной водой. Иван жадно приник к горлышку.
На другой день случилась новая встреча, которая сразу открыла Ивану глаза на всё, что с ним случилось и что случится дальше.
Гулко и далеко раздался топот копыт - сразу вспомнишь и поверишь в рассказы о живых мертвецах, что встают из могил: при таком-то грохоте над головой любой очнётся!… Угадав всадников, Иван встрепенулся и потянулся было к оконцу, но отпрянул, едва свет закрыла чья-то голова.
- Ага! - послышался довольный голос. - Сидит! Ну-ка, Степан Хотянич, глянь - тот ли самый?
У окошка задвигались.
- Он, - послышался голос, который показался Ивану знакомым. - Как есть он!
- Добро! - заговорил первый. - Эй, Иванка, вот тебя и поймали! Довольно ты бегал по земле. Ныне пришёл тебе конец! Ждёт тебя Ярослав Владимиркович Галицкий. Ждёт не дождётся милого братца… А как встретит - не нарадуется! Скоро уж повидаетесь.
Иван похолодел. Если за ним приехали из Галича, добра не жди. Вряд ли братец Ярослав питает к нему любовь - вместе с отцом тогда чуть не лишил его Берладник Галицкого стола. До чего живуча злоба людская! Ведь сколько воды утекло, а обида всё помнится.
- Кто там с тобой? - окликнул он. - Не Степанко?
- Не твоё дело, - ответил первый голос. - Твоё дело - молиться да к смерти готовиться! На днях едем!
Шаги затихли в стороне от клети, сменившись конским топотом. Иван в бессильной злобе и отчаянии рванулся, как дикий зверь, схватился руками за ошейник. Умирать не хотелось. Но и живым в руки Ярослава попасть тоже не радовало.
Однако прошёл день, за ним другой и третий, а крышу клети ещё не взламывали. Не ведая, что задержало его врагов, Иван маялся в тревоге.
А было дело так.
Степан действительно был подле поруба с Иваном и с первого взгляда узнал своего князя, хотя в грязном, заросшем бородой, осунувшемся человеке не вдруг можно было признать отчаянного предводителя берладников. Но милость князя, поместья и молодая жена с малым дитём перетянули преданность прежнему господину. И лишь позже, когда Константин Серославич отпустил его, сломя голову прискакал Степан в Иринин монастырь и долго каялся в грехе клятвопреступления.
Игумен Анания, принимавший исповедь боярина, сперва в душе возрадовался - дескать, получил сполна за свои грехи и крамольные мысли Берладник. Но после устыдился сих помыслов, сам долго молился, прося Господа вразумить его - и простил Ивана Ростиславича. Был Берладник тогда молод, весел, бесшабашен. А ныне жизнь потрепала и казнит его предательство сильных мира сего. Игумен Анания решил заступиться за узника, воззвав к разуму Юрия Владимирича. А внемлет ли князь служителю Божью - того неведомо. Но хоть совесть будет чиста.
Так и случилось, что на другой день, когда Иван с трепетом ждал, когда за ним придут, и вздрагивал от каждого шага, возок игумена остановился у княжьего крыльца.
Подобно отцу своему, Мономаху, Юрий любил одаривать монастыри. На севере строил храмы, отписывал дикие неухоженные земли монастырской братии, да и жена его, гречанка, тоже, едва поселившись на севере Руси, рьяно взялась за богоугодные дела. Потому игумена встретили с почётом и проводили к князю.
Тот вошёл сразу от боярского совета, мрачный, насупленный, ибо иные из бояр ни с того ни с сего стали с ним спорить. Одного-двух Долгорукий ещё мог бы приструнить, но за этими стояла добрая половина Киева. Сам тысяцкий Шварн встал против него. А за ним сила! Есть в числе его приятелей те, что стоят за Ростислава Смоленского, есть те, кто добрым словом вспоминает Всеволода Ольжича, а есть и вовсе крамольники - они звали на стол Изяслава Мстиславича и в любой час готовы поклониться его сыну Мстиславу. Чуть даст он слабину иль чересчур сильно прижмёт строптивцев - и призовут они другого князя. Также было с его братом Вячеславом Владимиричем.
- Прости, отче, что заставил ждать! - коротко бросил Юрий, входя в палату. - Но советники мои зело упрямы. Будто и не слуги они мне, а лютые вороги!
- У дурного хозяина всегда псы злые, - молвил Анания.
- Ты это про что, отче? - насторожился Юрий. - Аль меня хулишь?
- Хулить князя - не моё дело. Мы - слуги Божьи. Наше дело - обо всей Руси молиться, а мирские дела между мирянами пускай решаются, - смиренно ответил Анания. - Однако же приставлены мы быть пастырями душ человеческих, дабы оберегать их от соблазнов и пороков. Слово Божье пороки врачует, как лекарь врачует раны телесные.
- Мнишь, нездоров я? - угадал Юрий.
- Неведомо мне, что у тебя на сердце, - снова уклонился от ответа игумен. - А только по делам и награды бывают. Сказать ли тебе притчу?
- Не надо, - отмахнулся Юрий. - Прежде наслушался. Ежели имеешь что против меня - скажи. Ты Божий человек, про твою святость молва идёт. Так говори без страха.
Анания улыбнулся - падок был старый игумен на лесть.
- Не диво мне, что бояре, кои должны быть верными слугами твоими, от тебя отворотиться готовы, - заговорил он. - Тяжко быть верным, когда ведаешь наверняка, что за верность тебе не награды, а лютая смерть дожидается.
- Я, если и казнил кого, так не в Киеве.
- Но из Киева верного слугу твоего отдаёшь врагам на растерзание!
- О ком ты?
- Служил тебе Иван Ростиславов сын, прозываемый Берладником?
- Служил, - кивнул Юрий, начиная понимать, куда клонит игумен.
- Служил он тебе много лет, служил верно и крамолы не ковал. Довольствовался тем, что получал от щедрот твоих. По рождению он князь, хоть и изгой и в родстве с Галицким князем, за коим дочь твоя. А значит, и тебе родственник. Ты же родню свою дальнюю не пощадил и верного слугу своего, который тебе крест целовал, в цепи заковал и не просто в нужде держишь, а на смерть отдаёшь! Как можно такое вершить? Ведь ты - отец всем! За всех в ответе! И сей грех клятвопреступления, коли выдашь князя Ивана, ляжет на тебя тяжким бременем!
Юрий молча, пригнув голову и сопя, как бык, слушал.
- Дивно мне слышать от тебя, отче, слова сии, - только и вымолвил он.
- И мне дивно, ибо боюсь за душу твою, княже. Ибо ежели перед смертью взмолится князь Иван о тебе, то мольба невинно убиенного достигнет престола Всевышнего, и не скроешься ты от возмездия. О тебе пекусь, княже. Не даю тебе греха совершить, за который не токмо тебе, но как бы и детям, и внукам твоим расплачиваться не пришлось.
У Юрия было шестеро сыновей, подрастали и внуки - трое Андреевичей да двое Ростиславичей. Дочь Ольга в замужестве уже родила Ярославу Галицкому сына… Тому самому Ярославу…
- Добро, - молвил Юрий. - Ступай, отче. То моё дело, мне за него и ответ держать!
Теряясь в догадках, терзаясь, что уступил совести и вступился за узника вопреки велению разума, покинул княжий двор игумен. И не знал он, что явившийся позже Константин Серославич - боярин хотел знать, когда галичанам можно будет уехать, увозя пленника, - получил отказ: князь Юрий покамест не готов выдать Берладника и просит повременить.
Священник, что подавал Ивану в кувшине воду, впрямь был родом не из Киева. Приехал он этим летом вместе с новым митрополитом Константином. Едва вступил в Киев Юрий Долгорукий, ставленный Изяславом Климент Смолятич покинул митрополичьи палаты и удалился на Волынь к старшему сыну Изяславову, Мстиславу. Юрия обрадовал сей отъезд - жене-гречанке тоже было тягостно, что на митрополичьем столе сидит русич, когда от веку повелось, что Византия - мать православной веры. Ещё из Суздаля писала она отцу, чтобы император прислал на Русь митрополита-грека. И вот мечта сбылась.
Константин Первый был полон решимости искоренить ереси, которые пошли от русского самовольства. О Руси у него были свои представления - дикая, мол, страна. В городах стоят храмы, а в деревнях по-прежнему молятся деревянным идолам и истинного бога не почитают. Да и сами русские зело буйны, подвержены многим порокам - достаточно вспомнить, как порой ведут себя гребцы на судах, пристающих в Константинополе. А поп-расстрига Иван с его ересью об «Ивановом царстве»! Да и сами послы и купцы позволяют себе разговаривать с императором Византии непочтительно. Из истории Константин знал, что ещё недавно был при дворе целый корпус из славян, но те подняли восстание, едва узнали, что князь с Руси, некий Олег (Олег Святославич, коего Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха, заточил в Византии. - Прим. авт.) заключён под стражу. С тех пор славян убрали - а то ещё и самого императора в запале порешат! С этих русских станется! А теперь ещё и ереси!
Поэтому, только сойдя с корабля, новый митрополит предал анафеме и Климента Смолятича, и все дела его, и заодно тех, кто стоял за него. А после углубился в изучение русской жизни, чтоб знать, какими пороками страдает народ и как глубоко они сидят. С тем часто отправлял в город своих слуг - тех, что лучше других разумеют русскую речь, - пускай смотрят, слушают и обо всём доносят. Заодно завёл знакомство с игуменами всех монастырей в окрестностях Киева и начал писать письма в другие города.
Брат Серафим был одним из тех, кого митрополит посылал в город. Воротился он в явной тревоге, и Константин понял - монах что-то разведал.
- Молви, сын мой, что нынче случилось в Киеве? - спросил он, проведя монаха в келью, где обычно братия докладывала митрополиту обо всём увиденном.
- Зрел я казнь лютую, - вздохнул честный Серафим. - Князь Юрий слугу своего верного, не сказав вины его, держит в порубе, мучая жаждой и голодом. Слуга тот, именем Иван Ростиславов сын, Берладник прозвищем, - Серафим с трудом выговорил непривычное отчество и прозвание узника, - восемь годов служил князю, водил его полки в бой, выполнял все приказы, а ныне терпит нужду ни за что ни про что!
- Ни за что князь карать не будет, - назидательно молвил Константин. - Ибо Князева власть - от Бога. Супротив княжьей власти восставать - что супротив Бога идти. Видать, согрешил сей Иван Рати… Расти… - Он отмахнулся, не выговорив отчества и отпустил брата Серафима.
Но через несколько дней пришёл ответ от игумена Анании, который в числе прочего упоминал о Берладнике. Прочитав внимательно немногие строки, касающиеся пленного, и узнав, что тот княжьего рода и дальний родич Юрия, Константин задумался.
Страна Русь была загадочной. Здесь творилось такое, что не приснится другим странам. И, хотя в истории Византии было много примеров клятвопреступлений, тайных казней, заговоров, арестов и переворотов, митрополит задумался. Он решил посетить Выдубицкий монастырь, где ещё со времён Владимиpa Мономаха и его сына Мстислава Великого велось русское летописание. Там, едва взойдя в терем игумена, приказал подать себе летописи, дабы убедиться, что такого на Руси действительно прежде не бывало. Ибо ежели такое сплошь и рядом, то и восставать бессмысленно.
Игумен Гавриил, сменивший Феодора (сменившего Сильвестра, который при Мстиславе и вёл летописание), показал митрополиту «Повести временных лет». Долго вчитывался в малознакомый славянский язык учёный грек Константин, просил переводить трудные слова.
Игумен Гавриил помогал митрополиту, ибо греческий знал в совершенстве. От него не укрылось не только то, что искал Константин, но и причина его изысков. В душе игумен ужаснулся и решил сам действовать, чтобы не допустить сего злодеяния - ибо одно дело, когда совершается сия казнь между своими, и совсем другое - когда об этом становится известно иноземцам. Не теряя времени, игумен Гавриил, будучи исповедником князя Юрия, решил навестить своего духовного сына и наставить его на путь истинный. А самому Берладнику надо послать священника - дабы исповедался тот в грехах, ежели такие за ним водятся.
На другой же день подосланный игуменом отец Иоанн беседовал с князем Юрием. Привиделся Долгорукому дурной сон - будто стоит он на городской стене и видит, как с верховьев Днепра встаёт великая стена воды. И подымается эта вода надо всем Киевом и падает на него, и рушит город. Охота Юрию бежать, а сил нету - только стой и гляди, как катится навстречу смертоносный вал ледяной воды… Очнулся он в тот миг, когда волна готова была накрыть его с головой.
Не в обычае святых отцов заниматься суевериями - разгадывать сны, но тут всё одно к одному легло. Выслушал князя святой отец и покачал головой:
- Сие есть знамение, кое посылает тебе Господь. Воспомни, что за грехи Господь послал человекам потоп. Одного лишь праведного Ноя с семьёй уберёг в ковчеге. Тако же и здесь. Волна сия - тебе упреждение: коли имеешь какой грех, то лучше отвороти от него лик свой. А иначе сбудется сие знамение. Прогневишь Бога дурным делом!
Юрий понял - священник ни словом не обмолвился об Иване Берладнике, но про грехи завёл речи неспроста. Князь отпустил исповедника и задумался.
Оказалось, что сон в руку, когда после обеденной трапезы в княжеский терем приехал игумен Гавриил.
Невысокий, кругленький, с округлой же лысиной и такой же круглой, словно стриженой, бородой, он не вошёл, а вкатился в палаты и, наскоро благословив князя, изрёк высоким, чуть надтреснутым голосом:
- Ты, княже, поставлен Богом землю сию беречь, ты надо всем людом земным отец, аки Христос - глава церкви! Так почто допускаешь, чтобы сыны твои безвинно страдали?
- О ком ты, святой отец? - сдвинул брови Юрий.
- Ведомо мне стало, что слугу своего, Ивана Ростиславича, рекомого Берладником, который крест целовал, держишь ты в нужде и позоре. Безвинно страдает он, а ты ещё боле его муку усугубить хочешь - отдать на убийство? Разве это человечно? Разве это деяние достойно Мономахова сына?
- Иванка Берладник меня предал! - возразил Юрий упрямо.
- А тебе ведома вина его? Слыхал я о нём, посылал своего человека, дабы исповедался он, и признался оный Берладник, что на тебя крамолу не ковал, а ежели в чём провинился, то лишь в том, что волю любил больше тебя. Но да это грех невеликий - известно, что сей Берладник княжьего рода, двухродный брат зятя твоего, а значит, и тебе родич. Так достойно ли за такую малую вину князя, да родича своего, выдавать на убойство?
- Берладник предо мной виновен, - стоял на своём Юрий.
- Вспомни Писание, Отец твой, Владимир Мономах, зело учёный муж был. Бога любил и почитал и наверняка ведал, что сказано было в Евангелии: «Сколько мне прощать брату моему? Не до семи ли раз? - И рече ему Иисус: «Не до семи, но до семижды семи». Ты и едину вину слуги твоего Иванки Берладника простить не мог! И на сие дело нет моего благословения! Запомни, княже!
Не став дожидаться трапезы, отец Гавриил проворно удалился.
До вечера Юрий был тих и задумчив. Из ещё одного монастыря, из самой Киево-Печерской лавры, пришло от тамошнего игумена послание - он осуждал князя за столь неблаговидный поступок. Третье за короткий срок известие грозило разладом с церковью, хотя издавна повелось, что монахи готовы оправдать любой поступок князя - лишь бы одаривал монастыри и храмы со всей щедростью. Однако Юрий был упрям и привык стоять на своём. Назавтра же галичане увезут Берладника. Увезут тайно, а он потом скажет, что свершилось сие без его ведома.
Ободрённый такой мыслью, он прошёл на женскую половину терема к жене.
Там стоял весёлый смех и гомон - под прибаутки девок и мамок катался по дорогим коврам живой комок: меньшой княжич Всеволодушка, или, по-гречески, Димитрий. Ирина упорно называла младшего сынка крестильным именем. Было ему от силы полтора года, жил он ещё на попечении мамок и нянек.
А придёт пора - посадят княжича на коня, приставят к нему пестуна, и будет он учиться науке мужской, ратной. Пока светловолосый пухлый мальчик смеялся заливисто и звонко, но мать что-то не радовалась за сына.
Юрий немного постоял в дверях, глядя на младшего сына. Троих подарила ему гречанка Ирина, ещё восьмерых - половчанка Мария. Частые роды и сгубили её. Двоих уже не было на свете - Ивана и Ростислава, хворым от рождения был Ярослав, да и Борис тоже последнее время что-то болел, а надёжа-Андрей отдалился и дело отцово предал.
Ирина заметила мужа, шумнула девкам, те убрались прочь, унеся с собой и малого княжича. Княгиня встала навстречу князю. Юрий сразу заметил грустинки в её глазах:
- Что-то ты нерадостна, душа моя?
- Весть худая пришла, - ответила Ирина. - Прослышала я, что ты держишь в заточении Ивана?
Юрий сразу догадался, о каком Иване идёт речь.
- Откуда вызнала? - только и спросил он.
- Отец Константин написал, - молвила жена. - Зело удивляется, как в нашей стране возможно такое варварство - ведь он слуга твой верный. И Святослава нашего берег в Суздале. Кто теперь за княжича вступится, коли его рядом нет?
- Ничего ты про Ивана не ведаешь, а судить взялась, - рассердился Юрий. - Нет ему веры!
- Я сына ему доверила! - возразила женщина. - Митрополит за него встал!
Это уже было серьёзно. Если вправду замешан тут Константин Первый, дело осложнялось. На всякий случай Юрий решил выждать. Пришедшим на другое Утро галичанам было сказано, чтобы переждали ещё Немного дней.
Ежечасно Иван ждал смерти. Каждый раз, когда чуткое поневоле ухо доносило топот копыт, он думал, что это едут за ним. Громкие людские голоса означали, что вороги пришли пешими. Грохот подводы напоминал о близкой казни.
После нескольких солнечных дней опять пошёл ливень. Опять потоки грязной, смешанной с пылью воды бежали по улицам, заливались в низкое окошко поруба, и скоро солома, на которой лежал узник, пропиталась водой, как недавно на ладье. Ивану пришлось сидеть в грязной луже, пока вода не впиталась в землю, уйдя через щели в брёвнах.
Однажды он услышал приближающийся грохот подводы, топот копыт и людские негромкие голоса. А потом над головой задвигались шаги и зазвучали глухие удары, от которых замерло сердце - это разбирали, стуча топорами, крышу поруба. По-иному, кроме как выломав брёвна, узника достать было нельзя.
Яркий свет хлынул в поруб. Затем спрыгнули трое молодцов и с ними кузнец. Иван шарахнулся, заслоняясь рукой.
- Давай живее поворачивайся! - прогремел с края ямы незнакомый простуженный голос.
Кузнец старательно сбил с горла Ивана ошейник, молодцы помогли вылезти из ямины. Встав на землю, Иван покачнулся, дыша глубоко и удивлённо. Обернулся на церковку, стоявшую неподалёку, перекрестился, обводя взглядом высокие заборы боярских хором, собравшийся поглазеть на него люд. Дружинники, конные и пешие, мешали, окружив его со всех сторон.
Кузнец вылез. Ивана толкнули к подводе, и он боком упал на солому, дожидаясь, пока его снова закуют.
- Надёжней куй, - велел тот же простуженный голос. На сей раз он показался Ивану знакомым. Он с некоторым изумлением узнал боярина Андрея Высокого, что вёз его сюда из Суздаля.
- Нешто ты меня и в последний путь снаряжаешь? - не удержался от вопроса.
- Великий князь Юрий Владимирич Долгорукий повелел тебя, холопа, в Суздаль воротить и там в порубе держать во всей строгости, покуда не решит, что с тобой делать.
Иван задохнулся. Суздаль не Галич. Быстрая и тяжкая смерть заменена долгим умиранием в подземелье на цепи, если не случится чуда и Долгорукий не переменит своего решения ещё раз.
Подвода затряслась по улицам Киева, направляясь к Подолу, туда, где уже стояла готовая к отплытию ладья.
Один был у Юрия Долгорукого верный союзник - Святослав Ольжич Новгород-Северский, что тихо-мирно доживал свой век, растя детей, в родном городе. Потому и решили идти через его земли, благо, дорога была уже один раз пройдена.
В пути спешили, налегая на весла - был разгар осени, если задержаться, можно попасть в самую распутицу и застрять в каком-нибудь городишке до зимы. А если осень будет затяжной, то в Суздаль доберёшься как раз к Рождеству. Мёрзнуть и мокнуть боярину Андрею не хотелось. Он злился на Долгорукого, Ненавидел княжье поручение и в душе поносил себя за то, что вызвался в первый раз везти Берладника в Киев. Свою злость он срывал на узнике - Иван сидел в тёмной конуре под палубой, куда ему раз в день бросали хлеб. Над головой день-деньской скрипели уключинами весла и слышалась заунывная песня гребцов, стучали шаги по доскам палубного настила, а с боков и снизу плескалась холодная днепровская вода, просачиваясь в щели. Пахло дёгтем, рыбой и человечьими нечистотами - те, кому было невтерпёж, справляли нужды прямо на палубу. Ночами было сыро и холодно, да ещё и темно.
К Чернигову подходили осторожно - хоть и целовал князю Юрию крест Изяслав Давидич Черниговский, а всё же здешним князьям веры не было. Андрей Высокий помнил, как метались они туда-сюда в войне Долгорукого с Изяславом Мстиславичем. Да и сам Давидич в прошлом году хотел захватить Киевский стол, приглашённый киянами. Посему был он ворогом и его следовало опасаться.
Чернигов ещё не показался впереди - он стоял на берегу Десны и должен был наплыть постепенно, возникая из дали. Пока шли широкой Десной, любуясь на заливные луга, леса и небо. Это были места княжеских ловов - тут запрещалось селиться простому люду, рубить лес, собирать ягоду и пасти скот. Лишь раз или два промелькнули небольшие деревушки.
Стоявший на носу боярин Андрей первым заметил всадника, что стоял на дальнем, высоком берегу и всматривался вдаль. Заметив ладью, он встрепенулся и пустил коня шагом, торопясь поравняться с плывущими. Судя по броне и оружию, это был не простой вой, а самое малое княжий дружинник.
- Эгей! Кто такие? - ветер донёс его голос.
- Люди князя Юрия Долгорукого! - крикнул в ответ боярин. - Из Киева в Суздаль плывём!
- Причаливай! - всадник замахал рукой.
- Вот ещё, - боярин велел плыть дальше.
Но всадник не отставал - он скакал берегом, следуя за ладьёй, как привязанный. И это сильно не понравилось Андрею Высокому.
- Видать, случилось чего? - нахмурился он. Меняя коней, из Киева в Переяславль можно было добраться за сутки, путь до Чернигова, ежели очень спешить гонцу, занимал два дня. Они в пути были уже три, четвёртый. Видать, что-то приключилось в Киеве, если их ждут. Андрей велел гребцам придвинуться ближе к берегу. Всадник пустил коня в воду. До ближних деревьев было рукой подать, но, кажется, там не таилось засады.
- Чего ещё случилось? - крикнул боярин, когда ладья встала.
- Ближе подходите.
- Ближе не можем, ибо боимся на мель сести. Сказывай так, с чем послал?
- Послан я от дружины князя Изяслава Давидича вызнать, что вы за люди и с каким делом по Черниговской земле плывёте.
- Люди князя Юрия Долгорукого. Идём из Киева в Суздаль по княжьему делу, - ответил Андрей. - А боле тебе знать не следует.
- А не везёте ли чего? Может, торговать надумали?
- Сказано уже - княжье дело!
- Ну, раз княжье, так плывите! - и ратник хлестнул коня, выезжая из реки.
Ладья пошла дальше. Вскоре показался Чернигов в окружении посадов и пригородов. Город старый и богатый. Но первым в глаза бросился не сам Чернигов, а дружина в несколько десятков всадников, что выскочила невесть откуда и поскакала вдоль берега. Солнце поблескивало на шеломах и бронях, виднелись округлые щиты, трепыхались бунчуки на копьях.
- Поворачивай к берегу! - раздался крик.
- Ну нет, - скривился боярин Андрей. - Когда захотим, тогда и пристанем!
Но всадники не отставали. Они преследовали ладью и было в этом преследовании что-то волчье. Дружинники боярина Андрея с тревогой косились на берег, сам боярин надел брони и велел подать себе меч и щит. К Чернигову приставать уже никому не хотелось.
В то же время все понимали, что бесконечно плыть невозможно. В верховьях уже прошли дожди, Десна полнилась водой и выгребать против течения было трудно. Да и темнело. Гребцы, рассчитывающие вечер провести в Чернигове, с тоской смотрели, как мимо проплывает город.
Верховые отстали - то ли устали гнать ладью, то ли хотели убедиться, что гости не думают причаливать. Это было странно - видать, что-то случилось в самом Чернигове, раз тут так принимают гостей.
Ночевать решили на пологом берегу в нескольких вёрстах от города. Был уже вечер, когда ладья остановилась на мелководье. Бросили в воду обвязанный верёвкой камень, попрыгали с борта в воду, для боярина протянули весло, чтобы прошёл, не замочив ног. На самой ладье оставили стражу. Скоро на берегу запылал костёр. В котле булькал и сладко пах рыбий суп. Можно было пострелять птицу, да времени не было.
Боярин Андрей сидел у огня. Для него уже поставили палатку, но он медлил. Дневная встреча не шла из головы. Предчувствуя неладное, Андрей Высокий решил не спать всю ночь. Сперва он, и правда, сидел, потом устроился поудобнее на подстилке из веток, потом прилёг, опершись на локоть, потом голова его совсем ненадолго склонилась на руку…
Неясные тени возникли ниоткуда. Захрипел часовой и завалился назад, когда метко брошенный нож вошёл ему в грудь. Второй хотел было крикнуть, но на спину пала тяжесть, жёсткая рука легла на рот, и холодное железо полоснуло по горлу. Крик потонул в крови. А мимо скользили неслышные тени.
Тревогу поднял часовой на ладье, когда над бортом стремительно-бесшумно возникла мокрая голова. Он закричал, ткнул в человека копьём, сбил в тёмную воду, но уже лез второй, а за ним и третий - все одинаковые, похожие в темноте на утопленников. Часовому с перепугу показалось, что это утопленники и есть, а с ними тот, первый. Он дико заорал, кинулся было в бой, но был один против многих, и его крик потонул в топоте ног, людских воплях и шуме битвы.
Ночной бой был страшен. Боярские отроки держали оружие при себе, ибо помнили, какую важную птицу везут в Суздаль, но нападавшие кидались, как звери. Их было много - казалось, их рождает сама ночь. Полуголые, выскакивали из реки и кустов, отчаянно напарывались на копья, попадали под мечи, но на место одного срубленного вставали двое других, и часто отрок, сваливший врага, не успевал вынуть меча из тела, как на него бросались и давили числом. Сам боярин Андрей, чья долговязая фигура возвышалась у костра, сперва рубился наравне со своими, но стоило ему отвернуться от спасительного пламени и рискнуть пробиться к ладье, как из тьмы возникла тень. Боярин отмахнулся мечом. Тот нашёл податливое тело, но раненый не упал, не завалился набок, а молча продолжал напирать. И Андрей Высокий дрогнул. Рука, державшая меч, разжалась, он отступил перед этим едва не пронзённым насквозь человеком и увидел, как раненый вынул меч из раны и сам замахнулся на боярина:
- За князя Ивана…
Бой разбудил Ивана. Когда над головой застучали шаги, послышались крики, а после упало что-то тяжёлое и капля крови просочилась на лицо сквозь доски, он понял, что произошло. Жажда жизни проснулась с новой силой, и он, дождавшись, пока шум и крики немного стихнут, сам закричал отчаянно, срывая голос, и принялся колотить кулаками в доски над головой.
Его услышали. Раздались ответные крики, топором вскрыли настил, осветили факелом, и несколько человек, мешая друг другу, попрыгали вниз. Ивана под руки выволокли на воздух. Грязная вода текла с него ручьями, но державшие люди не отстранялись. Они держали его крепко, а потом кто-то примерился и, утвердив цепи на днище перевёрнутого в суматохе котла, рубанул мечом. Удар был такой, что зазвенело в ушах. Иван зажмурился, открывая глаза лишь от голоса:
- Так-то лучше. Приедем до дома - кузнец остатнее сымет.
На плечи набросили тёплый плащ, на голову нахлобучили шапку, поднесли и сапоги. Иван мигом смекнул, откуда вещи - рядом валялся труп боярина Андрея, раздетый до исподнего. Остальных его ратников заканчивали обдирать, забирая всё, что могло пригодиться. Потом тела деловито, за руки-ноги, потащили к воде и побросали в Десну.
Кутаясь в плащ, Иван стоял перед высоким, широким в кости витязем с полуседой бородой. Это он только что рубил на нём цепь.
- Кто вы? Что за люди?
- Имя мне Константин Димитриевич, боярин князя Изяслава Давидича Черниговского, - ответил тот. - Послал нас князь Изяслав, дабы тебя, Иван Берладник, от смерти спасти и у врага отбить.
- Значит, я свободен? - Иван неверяще оглянулся по сторонам.
- Свободен, княже, - ответил кто-то знакомым голосом. Берладник глянул - среди ратников боярина Константина встретилось два-три знакомых лица. Богатырь Мошка, бывший холоп Михаила, Бессон… Но Ивану хотелось более всего увидеть ещё одного человека.
И увидел. И радость освобождения померкла. Ибо Мирон, раненный в грудь, испускал последний вздох. Кровь заливала его исподнюю рубаху - как многие, он шёл в бой, сняв доспех, - но рука ещё сжимала окровавленный меч.
Мутные глаза нашли Ивана, склонившегося над старым другом. Он ещё сумел шевельнуть губами, ещё донёсся еле слышный шёпот: «Моим… Жене и сынам… поклон в Звенигород…» - но на большее сил уже не хватило.
Сжимая холодеющую руку старого друга, Иван стоял на коленях над его телом. А вокруг молча сгрудились вперемешку берладники и черниговцы.
В незапамятные времена встал на берегу Десны город Чернигов. За древность спорил ещё с самим Киевом, и не случайно многие черниговские князья вынашивали честолюбивые планы стать когда-нибудь князьями киевскими. Иным это удавалось, иные погибали.
Над рекой поднимались, окружённые посадами, крепостные стены, за которыми теснились белокаменные хоромы бояр, воевод, тиунов, тысяцких, осменников, родовитых купцов и прочего богатого люда. Среди них золотом посверкивали купола соборов. Одни выстроил ещё Владимир Мономах, другие заложены были при сыне его давнего недруга, Всеволоде Ольжиче, третьи только стояли в лесах - властвовавшие сейчас в Чернигове князья Давидичи тоже хотели оставить свой след на земле. Первые каменные строения появились в Чернигове ещё двести годов назад, к ним успели привыкнуть, и лишь простой люд по старинке строился из дерева, да некоторые из бояр возводили верхние горницы из ровных брёвен дуба да сосны.
По утрам над городом плыл колокольный перезвон - начинали колокола на звоннице Спасо-Преображенекого Собора, за ним подхватывался только-только достроенный Борисоглебский, а уж потом звон разносился и по окраинам. К тому времени уже поднимались ремесленники - кузнецы раздували горны в печах, горшечники и сукноделы спешили к своей незаконченной работе, а хозяйки - к печам, готовить еству или гнать со двора скотину. На богатых подворьях тоже суета начиналась рано - вскакивали холопы и спешили по делам, пока строгий боярский тиун не заметил лености и не наказал.
Княжий двор ничем не отставал от прочих. Разве что сегодня суеты было больше - ночь-полночь приехали на двор и неслышно просочились в приоткрытые ворота две с малым сотни всадников. Они везли нескольких убитых и одного живого. Об этом живом было тотчас доложено князю Изяславу Давидичу и сейчас на рассвете для него готовили баню, а в поварне спешили с достойным обедом.
Распростёртый на полоках, голый Иван лежал лицом вниз, а его с двух сторон охаживали вениками. Справа старался княжий банщик, краснорожий мордатый детина, которому бы подковы гнуть одной левой. Слева был Мошка. То исхлёстанный с двух сторон, то окатываемый водой, Иван постепенно оттаивал, отходил душою, оживал. Банное потение выгоняло и долгую дорогу в трюме ладьи, и поруб в Киеве, и страх близкой смерти, и даже гибель Мирона. Старый друг пал в бою, погиб, защищая своего князя. Не было лучшей доли для берладника, вся жизнь которого проходила в боях и походах. Под ловкими руками княжьего банщика стонали и похрустывали косточки, и сила заново вливалась в суставы. По жилам веселее бежала кровь, хотелось жить, любить и радоваться жизни.
После бани, вымытый, переодетый во всё новое и чистое, с укороченной бородой - только длинные русые волосы так и остались мокрой гривой лежать на плечах, - хлебнув квасу, Иван поднялся в княжьи палаты. Бывал он в палатах Киева, приходилось всходить по красному крыльцу в Суздале и Смоленске, гостевать в Переяславле и Новгород-Северском, а сколько малых городов было за эти годы - не перечесть. Но всякий раз печаль сжимала его грудь - это был не Звенигород и не Галич.
Князь Изяслав Давидич встретил дорогого гостя в палатах. Был он почти ровесником самому Долгорукому - моложе его лет на пять, что, впрочем, при ранней седине Черниговского князя не ощущалось. Перед Иваном стоял старый человек с молодыми порывистыми движениями и сильным голосом.
Стол был накрыт, ломясь от яств, от которых Иван успел отвыкнуть за время сидения в порубе. Кроме него, к столу были приглашены кое-кто из бояр - среди них знакомый Ивану Константин Димитриевич, а также сын умершего Петра Ильича Борис Петрович. Прочих Иван не знал.
Поразило его то, что среди старцев и степенных мужей был отрок лет десяти-двенадцати, стройный, худенький и словно бы светящийся изнутри. Иван принял его за сына Изяславова, тем более что отрок держался спокойно-высокомерно, словно знал, что имеет право тут находиться.
- Рад, - Изяслав Давидич раскрыл объятия, - безмерно рад созерцать тебя, князь Иван!
Он стиснул Ивана сухими жилистыми руками, поцеловал в губы и, отстранясь, залюбовался им.
- Ликует сердце моё, видя тебя здесь, - продолжал он. - Но и страдает безмерно и плачет кровавыми слезами, вспоминая, сколько мук тебе пришлось перенести. Однако отбросим всё. Ты - мой гость. Так негоже томить гостя. Проходи, садись!
Ивану досталось место по левую руку от князя. Справа утвердился отрок-княжич. На Берладника он смотрел с недетским любопытством.
- Зри, княжич, - Изяслав положил руку на плечо Ивана, - се муж доблестями многими украшенный. Столько битв прошёл, сколь ты годов не прожил. Служил многим князьям Русской земли…
- Да нигде долго не задерживался, - добавил Иван негромко.
- Поелику сторонились они тебя, - Изяслав улыбался светло и добро. - Ты - ровня нам, из княжьего рода, а тебя держали за воеводу.
- Так и дружина моя не из боярских сынов, - возразил Иван. - Все люди мои простого народа. Я всех принимаю, никому преград не чиню.
- За то и любят тебя твои вой, - поддакнул Изяслав Давидич. - Сказывали мне, на смерть за тебя шли.
Иван только вздохнул - опять вспомнился Мирон…
Но за едой забылись грустные мысли. Изголодавшись, Иван набросился на неё с жадностью, еле сдерживая себя, чтоб не уронить достоинства рядом с князем Чернигова и этим строгим мальчишкой. Случаем в разговоре он уловил, что это - Святослав, единственный сын погибшего шесть лет назад в бою Владимира Давидича, сыновец Изяслава, сирота, но и сам князь. Его земли лежали где-то по верховьям Десны - возле Сновска и Стародуба, и до недавнего времени жил Святослав в селе Березове, что под Черниговом, под приглядом стрыя-батюшки. Тот на сыновца дыхнуть боялся - ведь рано или поздно, а именно ему наследовать княжество Черниговское, потому как он последний княжич в роду. Избалованный Святослав кривил губы, что-то возражал стрыю на его слова и одним из первых покинул пирующих.
Изяслав Давидич со вздохом отпустил сыновца, но погрустнел и до конца пира и после, когда бояре удалились, пребывал в молчании и задумчивости. Иван, разомлевший от сытного обеда, посматривал на старого князя - чего от него ожидать.
- Сыновца моего Святослава зрел ли? - спросил Изяслав Давидич. - Отрок сущий, а помыслы его не отроческие суть. Предерзок умом и нравом дик. Кабы был родным сыном, а так - сирота. Наследник… Но, боюсь, в трудный час не встанет подле меня. Я его землями правлю, его на стол не пущаю, потому как ведаю - ветер у него в голове. Эх, кому оставляю Чернигов? Неужто пойдёт Ольжичам?
Он поднял глаза на Ивана, и тот улыбнулся:
- Меня пытаешь, княже? Служил я Ольжичам, про то ты ведаешь. Один умер, другого убили, а третьего…
- Помню, - скривился старый князь, - то дело прошлое. А то ты верно углядел, что нет промеж нас мира. Потому и метаемся из стороны в сторону. Сами себе пакостим, а тем более земле. А ей покой нужен - только тогда будет и сила, и достаток. Вот и задумал я объединить землю. Будет она едина - будет сильна. Нужно, чтоб один князь сидел высоко, а другие ходили в его подручниках, каждый в своём уделе, отдавая его сынам и внукам. Один стольный град должен быть на Руси…
- Киев - стольный град! - промолвил Иван.
- Киев - матерь городов русских, - кивнул Изяслав Давидич. - Да только ныне взял его под себя Юрий Долгорукий. Сам сидит в Суздале да Владимире, там сынов бы своих посадил, земли, чай, вдоволь. Ан нет - сюда прилетел, аки коршун.
Иван нахмурился. Восемь лет без малого служил он Долгорукому, и что-то по привычке шевельнулось в душе, когда при нём начали хулить его князя. Но поруб тут же вспомнился и гроза выдать его Галицкому князю для расправы. Вспомнился - и заслонил все восемь лет службы.
- Не силою следует собирать Русскую землю, - меж тем говорил Изяслав. - Едино любовью и клятвами взаимными. Тогда каждый князь ли, боярин ли не будет бояться, что его казнят или лишат милостей. Вот ты служил Долгорукому, а получил от него удел?
- Нет, - признался Иван. - Сам взял городец малый, выше по течению Каменки. Князь помалкивал…
- До поры до времени. А после в поруб бросил. Нет уж, ежели находить себе сторонников, то не пустыми обещаниями и угрозами, а дарами и наградами. Могу я дать тебе удел. Невеликий, но будет он твоим, пока иного не сыщешь.
У Ивана аж сердце дрогнуло при этих словах. Ни Святослав Ольжич, ни Ростислав Мстиславич, ни тем более Долгорукий никогда не говорили ему такого. Да он и сам уже привык добывать себе и дружине пропитание, как волк - набегами. Но чтобы удел. Собственный… Пусть даже под рукой у другого князя…
- На севере Переяславлыцины, в приграничье, есть у меня несколько городов. Вырь, например. Хочешь - Вырь дам в удел?
Не ведая, где в самом деле находится Вырь - между землями Святослава Ольжича и Глеба Юрьича, как между молотом и наковальней, - Иван кивнул.
- Решено, - Изяслав Давидич хлопнул себя рукой по колену. - Даю тебе Вырь с пригородками.
Ивану показалось, что у него замерло сердце. Он даже хватанул за грудь рукою, не смея поверить в это счастье. У него будет свой удел! Пусть невеликий, но свой! А там, как знать - авось улыбнётся счастье и станет он больше. Он уже не мальчишка и не отрок безусый. Помотало его по земле - пора и осесть.
Изяслав Давидич завёл речь о том, чтобы Ивану у него служить. Не дослушав до конца речи Черниговского князя, Берладник согласился…
Дома звали её Олешкой - за то, что карими с поволокой очами, осенёнными длинными ресницами, тонким станом и пугливым сторожким нравом напоминала молодую олениху. Выйдя замуж и став княгиней, Оленя была названа Еленой.
Шесть лет прошло с тех пор, как ввели её, молодую девушку, почти девочку неполных шестнадцати лет, в княжий терем, под венец князю Изяславу Давидичу из семьи старых родовитых бояр. Род её славился ещё во времена Ярослава Мудрого - пращур был послом во время знаменитого посольства княгини Ольги и тогда уже считался мужем передним. Дедов старший брат был тот самый Пётр Ильич, который служил сперва Олегу Святославичу, потом его сыну Всеволоду, а закончил свои дни на службе у Святослава Ольжича. Олена - Елена была не первой княгиней, вышедшей из этого древнего рода - у Мстислава Храброго, брата Ярослава Мудрого, сказывал дед, жена была здешней. Сынка ему родила, Евстафия, да двух дочек, которые тоже пошли замуж за знатных людей. Старшая стала женой полоцкого тогдашнего князя Брячислава, а другую отдали в чужие страны, в землю Ляшскую.
Было, чем гордиться Олене-Елене, да только жила она без радости. Когда снаряжали её ко двору княгиней, пела песни и хвалилась перед меньшими сёстрами и подружками, а когда взглянула на своего суженого, словно холодом обдало сердце. Изяслав Давидич был старше раза в три.
Женат он был дважды. Первая жена была слаба здоровьем, но родила сынка Святослава. Однако мальчонка вскорости помер от морового поветрия. Следом за ним захворала княгиня, выкинув мёртвый плод.
От болезни она оправилась не скоро и долгих шесть лет не было у княжьей четы детей. Наконец, родилась дочь Анастасия. Девочке не было и девяти лет, как княгиня умерла. Переступив порог княжьего терема, где ей надлежало быть госпожой и хозяйкой, Елена нашла там испуганную девчонку, похожую на её меньшую сестрицу. Кое-как сумела стать для неё не просто мачехой, но подружкой и наперстницей и полтора года назад проводила под венец.
С тех пор Елене стало тоскливо в богатом черниговском тереме. Мужняя жена да княгиня - носа без спросу никуда не высунь. Только и можно, что по монастырям ездить - молить Богородицу, чтоб даровала наследника. Понести бы ей - и сразу развеялась бы тоска. Но то ли сама Елена была бесплодна, то ли Изяслав Давидич был уже стар, а только шесть лет уже была она княгиней, а оставалась бездетной.
Сидя в своей светёлке, Елена вышивала полог для церкви. Низала крупным скатным жемчугом узор, прислушиваясь к напевному голосу бабки-сказительницы, что примостилась рядом на лавочке:
Ударялся Волх о сыру землю, обратился Волх ясным соколом, отправлялся в земли сорочинские, подлетал к палатам белокаменным, к тем палатам княжеским, к самому Салтану Ставрульевичу. Присаживался у окошка косящатого, а и буйные ветры по насту тянут, князь с княгиней разговаривают. Говорила княгиня молода Елена Иоановна: «Ай, ты гой еси, славный сорочинский князь, могучий Салтан Ставрульевич, наряжаешься ты на Русь воевать, про то не знаешь, не ведаешь: а и в небе просветлел светлый месяц, а и в Киеве народился могуч хоробр, могуч хоробр Волх Всеславьевич, тебе Салтану супротивничек…»
Былина текла дальше, мысли Елены вильнули в сторону - представилось ей, будто она и есть та самая Елена Иоанновна. И ведь всё сходилось - обе княгини, обе Елены, у обоих мужья старые снаряжаются на войну против Киева.
- Баушка, - прервала сказительницу Елена, - а былина сия - правда?
- Правда истинная, матушка, - сказительница обиделась, что её перебили, но вслух сказать не смела. - Молва людская зря не скажет. Как всё было, так и есть.
Елена отвернулась к окну. Мелькнула шальная мысль: а что, если сидит сейчас на веточке сокол, поводит по сторонам ясным птичьим глазом, а в глазах светится человечий разум!… Выглянула, чуть привстав с лавочки, и обмерла.
Яркое солнце заливало вытоптанный двор, очерчивало чёрным тени от клетей и повалуш. Под этим солнцем, запрокинув голову и жадно вдыхая воздух так, словно только-только выпущен из поруба, стоял витязь в алом корзне. Длинные русые волосы рассыпались по плечам, на губах играет улыбка и весь он светится так, словно только что сбросил птичье оперение. Витязь замер неподвижно, но в его неподвижности было столько силы и красоты, что княгиня замерла, прижимая руку к сердцу и чувствуя, что слабеет.
- Баушка, - прошептала еле слышно, - а кто это? Там, внизу?
Отвернулась, торопя сказительницу взмахом руки, но когда старая подобралась и глянула, внизу никого не было. Словно и впрямь померещился молодец в алом корзне. И яркое солнце померкло.
Осень была обычной - правда, после сухого и жаркого лета казалась необыкновенно мокрой. Те поля, что не выгорели, вымокали. Дня не проходило без ливня, дороги раскисли и превратились в грязь. Хорошо ещё, уцелевшие хлеба успели убрать до дождей, но пахать и сеять озимые приходилось в грязь. Из-под копыт всадников летели в прохожих ошмётки земли, подводы застревали в лужах. На корню мокли лен и греча, отсыревала капуста в огородах. Зато лезли грибы, было их столько, что бабы и девки не успевали носить из леса.
Иван Берладник в последние погожие осенние деньки ускакал из Чернигова - по слову князя отправился в свой новый удел, город Вырь, что стоял на малом притоке реки Семь недалеко от Путивля. Вырь и два соседних города, Вьяхан и Попаш располагались в южной части Посемья на границе между Переяславльским княжеством, Новгород-Северским и Диким Полем. В прошлые годы часто наведывались сюда половцы, потому окрестные земли стояли пустыми. Во многих деревнях сохранилось всего два-три двора вместо десяти-пятнадцати, пашни зарастали терниями и волчцами. Тоскливо было Ивану озирать разорённый удел. Но это была ЕГО земля, и он решил, что будет держаться за неё, пока есть в груди дыхание.
В Выри годами не бывали князья, потому и княжеский терем стоял в забросе. Невеликий размерами, нежилой, с местами прогнившими досками и пустыми клетями, где господствовал стойкий мышиный дух. Вырьский тысяцкий обитал неподалёку - его терем был не в пример богаче, но старый, как и его хозяин.
Оглядевшись, Иван рьяно взялся за дело. Хоть и худой дом, а всё же свой. Даст Бог, и хозяйка появится. А потому стал наводить порядок.
Перво-наперво позвал тиунов, дворского да всех крепких мужиков и снарядил терем привести в надлежащий вид. А сам собрал дружину и поехал на полюдье. Много в Посемье было пустых деревень, но бывали и такие, что отстроились-таки после половецкого разорения - в последние годы редко ходили те на русь. Одних ханов задобрили подарками, другие наведывались лишь по зову враждующих князей. Посемье последний раз испытало половецкий выход ещё в начале правления князя Изяслава Мстиславича, когда зорили по всему Новгород-Северскому княжеству богатые дома и поместья братьев-Ольжичей, а между Курском и Переяславлем метался Глеб Юрьич, в одиночку воюя с Изяславом. Ближе к городам деревни стояли и в десять, и в двадцать дворов, но чем дальше к степи, к берегам тревожно-порубежного Псёла, тем беднее были люди. Иные ютились в землянках, вырытых в оврагах, у некоторых не было вовсе никакой скотины - эти жили охотой и тем, что росло на крошечных клочках пашни. Попадались места и вовсе пустые, где лишь обгоревшие остовы изоб, торчащие под снегом, говорили о том, что когда-то тут жили люди. Всё же какое ни есть полюдье собрали - можно было думать, что зиму пережить удастся.
Наконец-то после зимних холодов с крыш закапала капель, сугробы стали оседать, появились первые проталины, лёд на реке потемнел и вздулся, и Елена в новой лисьей шубке решила проехаться берегом Десны. Изяслав не стал отговаривать жену - он весь был в думах о новых битвах и распрях. Княгине заложили возок, и она выехала из надоевшего города к Десне - сперва мимо городских улиц, храмов и торжищ, посадов, потом через предместья и наконец вот он, берег реки. Ещё сонная, Десна уже сердито ворочалась подо льдом и местами, где по берегам пригрело солнышко, виднелась тёмная ледяная вода. Леса по дальним берегам стояли прозрачные, голые, лишь вербы и орешник оделись первыми пушистыми Побегами. Небо понемногу синело, облака расходились, и солнце проливало тепло на обнажившуюся местами землю.
Елена велела остановить возок на высоком берегу, вышла, несмотря на волнение мамки и двух девок, и встала, придерживая руками полы подбитого собольим мехом корзна и глядя на тянущиеся над рекой птичьи стаи. Ветер трепал её убор, залезал под корзно, холодил, но Елене казалось, что это не ветер - это тоска сжимает сердце. Хотелось лететь в никуда, как те птицы. А может, они потому и кричат так тяжко, что ведают - там, вдалеке, им будет ещё хуже, чем здесь?
Она не помнила, сколько так стояла, забыв обо всём и молча тоскуя. Топот копыт вывел её из задумчивости. Сопровождавшие отроки подобрались, готовые к бою, а девки с тревогой позвали из возка - забывшись, Елена всё-таки отошла от них по берегу.
С сотню всадников намётом шли через поле, но скакали не спеша - выпрямившись в сёдлах, уверенные и гордые. За широкими плечами переднего билось алое корзно - яркое пятно на фоне серо-буро-синих одеяний его спутников.
Он осадил крупного серого в яблоках коня в нескольких шагах от Елены. Княгиня вздрогнула, когда жеребец взрыл влажную землю сразу всеми четырьмя ногами. Всадник спешился легко, как птица слетела, и встал перед нею видением недавнего прошлого.
Это был тот витязь, что померещился ей на подворье ещё осенью. Те же длинные волосы на плечах, то же красивое лицо и серые твёрдые глаза, тот же разворот плеч. Он был уже немолод - явно за тридцать, но от этого ещё более красив. От него веяло мужественностью и спокойной силой - тем, что всегда заставляет биться чаще женское сердце. Будь у него в волосах венок из синих цветов, совсем бы подумалось Елене, что это бог весны Ярила проскакал к Десне.
- Испугалась? - спросил витязь.
И У Елены ноги подогнулись: голос его был под стать красоте - негромкий, волнующий, чуть рокочущий, как рык зверя. Княгиня помотала головой, неосознанно попятившись - впрямь почувствовала в витязе зверя, который может уволочь её в лес. В памяти встали детские сказки о волках-оборотнях, что выходили из чащи и женились на понравившихся девицах, прежде силой умыкнув её у родных. От таких оборотней потом и рождались чудо-храбры, про которых слагали сказки.
Он шагнул к ней порывистым плавным движением сильного зверя.
- Не бойся, - протянул руку. - Мы не видались ли прежде?
- Не ведаю, - слабым голосом пролепетала Елена. - Разве что в Чернигове…
- Я в Чернигове лишь осенью был, когда меня князь Изяслав Давидич освободил и к себе приблизил.
- Ты - Берладник? - вспомнила она случайно услышанный в те поры разговор.
- Берладник и есть, - он опять улыбнулся, и сердце сладко заныло от его улыбки. - А то - мои берладники.
Иван мотнул головой назад, на молчаливых всадников, что ждали, не слезая с коней. Крупного серого жеребца держал за узду молодой ещё безусый парень, рядом обнаружился плечистый витязь, до глаз заросший бородой, и другие, по ним Елена только чуть скользнула взором - глаза её были прикованы к лицу Ивана.
- Почто ты одна тут стоишь на ветру? - нарушил он молчание.
- Стою… просто так…
- Как птица, которой крылья спутали…
Елена вздрогнула, как от удара. Как он мог прочесть её мысли?
- Душно мне в покоях, вот и решила развеяться. А потом на реку загляделась да на птиц. Летом мы на охоты выезжали, наши кречеты лебедей и гусей били. А сейчас никуда не ездим.
- Так война скоро.
- Война, - Елена отвернулась. Ей вдруг стало холодно. С тех пор, как сходил Юрий Долгорукий неудачно на Волынь, нет покоя старому Изяславу Давидичу. Совсем ушёл Черниговский князь в свои дела, только о новой войне и грезит. До молодой ли жены тут!
- Не пугайся так, - сверху вниз глянул на Елену Берладник. - Обойдётся. Идём-ка к возку!
Он подал ей руку, и прохладные пальцы молодой женщины легли в его горячую ладонь. Иван шагал рядом с княгиней широко и уверенно, сейчас как никогда похожий на зверя, одевшего людское обличье. Трудно было поверить, что ещё недавно этого красивого сильного зверя кто-то мог держать на цепи в тёмном и сыром порубе. Но, если такое и случилось, то всё это сейчас было прошедший сон.
Он усадил Елену в возок к явному облегчению мамки и девок, свистнул, подзывая своего отрока с конём, птицей взлетел в седло, и возок с сопровождавшей его дружиной покатил обратно в Чернигов. Иван скакал чуть впереди, и Елена могла беспрепятственно любоваться его стройным станом и спокойным лицом.
Изяслав Давидич не забыл, что уже чуть было не стал Киевским князем - он был самым старшим в роду, его звали сами кияне, он уже ступил в Киев, уже слышал звон колоколов Святой Софии. Тогда сила Долгорукого одолела силу. Изяслав пробовал сопротивляться, но Долгорукий призвал других князей. Все ополчились под знамёна последнего Мономашича - и пришлось уступить.
Но теперь всё переменилось. Отшатнулся от Долгорукого обиженный им Владимир Андреевич, так я оставшийся без своего удела и вынужденный довольствоваться долей в Киевской земле. Враждуют с ним сыновья Изяслава Мстиславича - Мстислав, Ярослав и Ярополк. Обиженный за сыновцев-Изяславичей, раскоротался с Долгоруким Ростислав Мстиславич Смоленский. Даже родной сын Андрей покинул отца и засел в Суздальской земле - крепит, по слухам, пограничные города-крепости, готовится к войне с отцом. Борис, третий Юрьевич, здоровьем слаб, всё хворает. Мстислав далеко, в Новгороде. А от прочих мало толку. Лишь Ярослав Галицкий, Туровские князья да Святослав Ольжич по старой памяти поддерживают его.
Ободрённый этими слухами, Изяслав Давидич всю зиму собирал войска. Потому и Ивана Берладника послал в Вырь, поближе к Глебу Юрьичу и Святославу Ольжичу - эти князья могли бы встать на стороне Юрия Долгорукого и свой глаз был как нельзя более кстати. Но Глеб жил одной заботой - как уберечь свой край от половцев, а Святослав не спешил обнажать меча. Ростислав же Мстиславич, ставший старшим из Мстиславова корня, с готовностью решил поддержать Изяслава и тоже стал собирать полки.
Когда началась весна, о войне уже говорили открыто.
Говорили о ней и в Киеве. В тереме тысяцкого Шварна шёл пир-беседа. Между застольными чарами, упёршись локтями на столы и пачкая дорогие шубы, бояре шептались между собой.
- Суздальцы тута чужие, - убеждённо говорил Шварн. - Они у себя в Залесье привыкли, что ни князя, ни боярина над ними нету. Едят и пьют, на обычаи не глядя. А Киев - он весь стоит на обычае. И рушить его не след. Суздальцы же Юрьевы всё порушили.
- Всё не по нему, - поддакивал Юрий Нестерович, обгладывая гусиную ногу. - Всюду свои долгие руки протянул. Вскорости в кладовые наши заглянет!
- Этого не будет! - возражал третий гость за столом, боярин Николай. - Боярскую волю…
- У себя в Залесье он боярскую волю не слишком-то уважает, - перебил со знанием дела Шварн. - Сам на пирах бывал, сам слушал, как говорил Долгорукий - мол, суздальские бояре у меня все в кулаке. Мол, животы наели и ничего дале пуза свово не видят.
Упитанный сверх меры Николай с беспокойством окинул взглядом своё чрево. Вслед за ним заёрзал на лавке и Петрило - уважаемый в городе осменник. К нему на поклон шли купцы и мелкие бояре, а простой люд зависел от его милостей, ибо лишь он ведал вирами, продажами и штрафами. Двадцать пять кун брал он себе с каждой гривны штрафа, а сколько драл сверх того - никто, кроме него, не считал.
- Это поклёп, - воскликнул Николай. - Да как он смеет так о боярстве-то? За боярством сила!
- Так ведь Киев-то, - попробовал заикнуться Иван Лазаревич, сын покойного Лазаря Саковского.
- Мы и есть Киев! - разошёлся Николай. - За нами - сила! Захотим - скинем князя! А не захотим…
- Вот и я про то же, братья, - проникновенно продолжил Шварн. - В наших руках всё. Юрий не слушает наших голосов - знать, и нам можно не послушать его. Этого князя снимем - пущай идёт в своё Залесье. А поставим нового.
- Скинешь его, как же, - скривился обиженно Николай. - Он вона как в Золотой стол вцепился! Сынами себя окружил, как псами цепными, - не вдруг и подберёшься!
Сказано это было больше в пику Петриле, который, боясь за свои богатства, держал на дворе злых кобелей, готовых порвать всякого, кто подойдёт близко. Не так давно брехучие твари облаяли возок боярина Николая.
- Так ведь и сыны от него отворотились! - обрадованно всплеснул руками Шварн. - Андрей в прошлом году в Суздаль ускакал. Василько в своём Поросье больше пьёт и кутит, нежели о земле думает. Борис в Белгороде хворает. Кинет он клич - и кто отзовётся? Малолетние последыши от гречанки? Новгород? Он далеко. А Чернигов близко…
О Чернигове Шварн сказал просто так, как бы случайно вырвалось. Но, сказав, исподтишка обежал глазами бояр - как услышали, как поняли?
Оказалось, услышали и поняли всё, как надо. В Чернигове сидел князь, что был им по нраву - Изяслав Давидич был и в возрасте, и годами умудрён. А что наследников при нём не было - так это оно даже и лучше: не станет, подобно Долгорукому, сажать всюду своих сынов.
Весной о рати заговорили уже все. Юрий Долгорукий рвал и метал - верные люди говаривали, что вместе с Черниговом поднялись Смоленск, Волынь, где жил преданный анафеме Климент Смолятич, и даже Новгород-Северский.
Спеша проверить, так ли это, Юрий послал гонца к Святославу Ольжичу, спрашивая, верно ли, что сват, свёкор его дочери, решится выступить против родича. Ответ его ошарашил - дочь Юрия днями померла, рожая ребёнка, и сам младенец родился мёртвым. Родственная связь между князьями прервалась, а сам Святослав Ольжич уже сговорил свою младшую дочь, Агафью, за младшего брата Мстислава Изяславича, Ярополка. Девочке было едва десять лет - ждали, пока она войдёт в возраст невесты. Мстислав Волынский одобрил брачный союз. А из Турова пришла весть, что второй брат Мстислава, Ярослав, ладил оженить своего сына Всеволода на Малфриде Юрьевне. И жених, и невеста были ещё детьми, брачный союз должен был состояться лишь через несколько лет, но это означало, что Юрий Ярославич Туровский в новой войне будет держаться в стороне.
Тревожно было в те дни в Киеве. Вторая зима подряд была суровой - если в прошлом году озимые вымокли, то в этом вымерзли, и поселяне с тревогой смотрели на поля. Несмотря на то что весна пришла вовремя, нежданно-негаданно ударили поздние заморозки. Пашни сковало морозом, и те, кто поспешил отсеяться, теперь хватались за голову: а вдруг погибнет зерно? Те же, кто не успел бросить зерно в землю, понимали - чем позже посеешь, тем меньше уберёшь. Лето обещало быть голодным, а за ним вставал призрак такой же голодной зимы. Уже сейчас по улицам слонялись толпы нищих - тех, кто не смог пережить прошлую зиму и знал наверняка, что новый год не принесёт им облегчения. Они толкались на папертях, тянули тощие руки, прося милостыню, робко стояли вблизи богатых теремов, надеясь на. милость бояр и князя.
От Юрия требовали, чтобы он открыл свои кладовые. Но Долгорукий только разводил руками - прошлогодняя война отняла много сил: в боях под Владимиром-Волынским погибли смерды и часть урожая погибла с ними вместе. Кроме того, земли до самого Дорогобужа были разграблены Мстиславом Волынским. Оттуда к Киеву тоже тянулись люди в надежде, что он всех прокормит.
Если бы не Андрей, Юрий снарядил бы обозы в Залесье и привёз оттуда хлеб, став, пусть и на краткое время, спасителем Киева. Но строптивый сын запер все подходы, да и по землям Новгород-Северского княжества, не говоря уж о враждебном Чернигове и Смоленске, нельзя было пройти обозам. Киев был отрезан от Суздальской земли и суздальского хлеба и должен был спасаться сам.
Всё чаще и чаще - с подачи иных бояр и недоброхотов - стали раздаваться на улицах крики против Юрия. Дружина пробовала усмирять крикунов, но это приводило лишь к тому, что недовольство народа вспыхивало с новой силой. «Сперва нас морят голодом, а потом топчут конями!» - ворчали люди. Однако выступить открыто не решались.
Стремясь отвлечься и самому отвлечь людство, Юрий чуть ли не ежедённо устраивал пиры. Он кормил бояр и игуменов, приглашал к себе всех именитых мужей. В такие дни иногда и народу выкатывали бочки с мёдом и вином, но всю весну, лето и осень Киев не накормишь и не напоишь. Большую часть угощения забирали себе княжеская и боярские дружины.
Война стояла у порога - Чернигов ждал только слова Святослава Ольжича, который вдруг замешкался. Спохватившись, Юрий позвал своих сыновей. Из Поросья приехал опухший от пиров Василько. Из Переяславля прискакал Глеб, обрадовав отца, что Анастасия ждёт второго младенца. Долго ждали из Белгорода Бориса. Наконец, и он прибыл. Встретив третьего сына, Юрий воспрял духом. Тиская в объятиях на красном крыльце Бориса, он громко восклицал:
- Вот какие у меня орлы! С такими сынами мне сам черт не страшен!
В честь приезда Бориса закатили пир горой. На пиру было мало бояр - в основном те, кого привезли Глеб, Борис и Василько да несколько киевских тысяцких, в числе которых и Шварн. Поднимая чашу за чашей любимого просяного пива, князь Юрий скоро захмелел и кричал на всю гридницу:
- А на меня тута войной пошли! И кто? Черниговцы да смольяне! Да волыняне! Мало этим в прошлом году задали - так они за добавкой лезут! Ну да ничего! Пущай идут! Мы с вами совокупимся и так им всыпем - до конца дней вспоминать будут! Ведь вы со мной, сыны?
- С тобой! Вестимо, с тобой! - отвечал Василько. Борис, полки которого летом воевали на Волыни и, кроме потерь, ничего не принесли, помалкивал.
- Вот, люблю милого сына! - Юрий лез целоваться. - Ну, а ты чего молчишь, Глеб? Твои переяславльцы воины добры…
- Добры-то они добры, да половцев диких по осени видели по Ворскле, - уклончиво ответил Глеб. - Надобно землю стеречь…
- Ниче! - отмахнулся Долгорукий. - Весной половец не воин. А к лету, как соберём урожаи, вернёшься в Переяславль и будешь землю беречь! Да и тебе ли бояться половцев? Ты сам сын половчанки, половина ханов тебе родичи! Да и до тебя ли им будет? Нам ли поганых бояться? Пущай боятся те, на кого мы их наведём!
- Я своих берендеев и торков подниму, - поддакнул Василько.
- Вот, - Юрий хлопнул по плечу младшего сына. - Да Бориска опять своих белгородцев даст в подмогу… Дашь полки, Борис?
- Дам, - тот опустил глаза, - но, отче, а кияне…
- Что - кияне? - Юрий вперил взгляд в сына.
- Кияне встанут ли за тебя?
- Нешто не встанут? - Долгорукий вскинул глаза на своих тысяцких. Шварн, как самый знатный, сидел ближе всех к князьям. - Встанете ли вы за меня, кияне? Я - ваш князь!
- Княже, - Щварн прижал руку к сердцу, - мы за тебя горой. Только людство как бы не взбунтовалось! Известно же - как народ кликнет, так нам и жить!
По жизни в Суздале Юрий помнил, что не людство, а бояре всему голова. И даже на вече больше кричат их подголоски, а сами горожане лишь поддакивают тому, кто громче гаркнет. Но Золотой киевский стол вскружил бывшему Суздальскому князю голову, и он крикнул через стол:
- Кияне за мной пойдут! Любит меня Киев! А кто не любит - того я заставлю себя любить!…
… И пошли по Киеву пиры и застолья. Что ни день, так в каком-нибудь тереме ломились от яств столы. Хмельные суздальцы, покачиваясь в сёдлах, переезжали из гостей в гости. Всюду лилось рекой вино и пиво, всюду варили, пекли и жарили, слышались крики и споры. Голодающий люд - хлеба пока хватало, но стоил он уже дороже, чем в прошлом году, - с завистью следил за пирами.
Дольше всех гуляли на подворье Василька, названном Раем. Там три дня гудело пиршество, прерываясь лишь на несколько часов - в самую глухую пору ночи. Из Рая Долгорукий, еле держась в седле, поехал к Шварну, где, захмелев, кричал на старого тысяцкого и норовил ухватить за бороду, ругая его изменником.
Юрий пил не от привычки. Он видел, что Киев отшатнулся от него, что на сыновей надежда слабая: Борис против новой войны, Василько просто гуляка и выпивоха, как его брат Ростислав, у Глеба свои заботы, а в Чернигове уже строятся полки. Про войну тут знали все, но, странное дело, считали, что на сей раз она пойдёт во благо - дескать, клин клином вышибают. И князь был тем самым клином, который надо вышибить. Потому и спешил с пира на пир, чтобы за показным весельем, застольными песнями и реками вина и пива обрести мнимый покой и уверенность.
На Юрьев день нежданно-негаданно призвал его к себе в гости осменник Петрило. Юрий принял это как добрый знак - до сих пор лишь его доброхоты и сыны устраивали пиры и застолья. Раз к нему пошёл Киев, стало быть, чаша весов склонилась в его сторону.
Осменник встречал своего князя на пороге добротных белокаменных палат. Князь Юрий с трудом сполз с коня. С ним был только Василько - Борис по слабости здоровья с некоторых пор не принимал участия в застольях, а Глеб отказался под благовидным предлогом. Кроме Петрилы, на крыльце князя встречали и бояре. Вперевалочку поднимаясь по ступеням, Юрий окинул собравшихся мутным взглядом:
- Эге, сколь народа нагнал! Идут, вишь, к тебе… Он дышал с трудом. Сердце ходило в груди неровными толчками - усталость брала своё.
- Так не столько ради меня, грешного, собрались сюда, - развёл руками Петрило, словно досадуя. - Тебя, знатного гостя, уважить и с именинами поздравить!
- А… поздравить, - Юрий прищурился на бояр. - Иное дело…
Пир начался обычно - со здравиц и прибауток чашников, которые не только разливали гостям вино, но и умели вовремя сказать весёлое или поучительное слово. Пили за князя Юрия, за его сынов и внуков, за Киев и киевское боярство, потом снова за князя.
Глотнув в очередной раз вина, Юрий поморщился:
- Эй, Петрило! А ты вор!
- Окстись, княже, - осменник замахал руками так, что сбил со стола собственную чашу. - Господь видит - ничего лишнего не присвоил! Наговор все! Завидно моим врагам, что я тебе верен, вот и хотят…
- Всё равно - вор, - отрезал Долгорукий. - Что за дрянь у тебя вино! Чем князя потчуешь? Не тем ли, что свиньям наливают?
Чашник, прижимавший к груди кувшин с иноземным фряжским вином, испуганно отшатнулся. Сам Петрило даже за голову схватился:
- Христом-Богом клянусь, княже, - вино то же, что и всем подаю! Хошь, у кого желаешь, отпей! Хоть из моей чаши, хоть…
- Вот уж, - скривился Юрий. - Чтобы я, князь, как простой слуга, из чужих чаш опивки подлизывал? Не бывать тому! А ты, Петрило, ежели, правда, мне верный слуга, так почто не поднесёшь мне пива?
- Так ведь, - у осменника забегали глаза, - так ведь прокислое оно…
- Врёшь небось! Доброе пиво не киснет! Отвечай, как на духу - есть у тебя просяное пиво?
Петрило покрылся холодным потом.
- Вот те крест, княже…
- Ежели есть, так вели нести его сюда!
- Но…
Переспорить князя не удалось. Сбиваясь с ног, чашник ринулся в кладовые, крича и торопясь. В тёмных переходах его догнал посланный Петрилой человек. Чашник знал его, потому не стал ни спорить, ни сопротивляться. Только быстро перекрестился…
Петрило жадно глядел, как князь большими глотками пьёт принесённое пиво. Чашник был бледен, как смерть. Не допив, Юрий вдруг швырнул чашу об пол:
- Дрянь у тебя пиво, Петрило!
- Так ведь говорил я, - дрожащим голосом ответил осменник. - Прокислое…
- Дрянь! - повторил Юрий. - И сам ты - дрянь и враг мне первый!… Думаешь, не ведаю я, как ты киян обираешь! Моих киян! Именем моим! Сам богатеешь, а мне, своему князю, доброго пива поднести не можешь! Вот прикажу тебя вздёрнуть над воротами, а на твоё место иного поставлю!
- Опомнись, княже, - вскрикнул Петрило, всплёскивая руками. - Я ли не для тебя…
Но Юрий уже не мог остановиться. Крича, что в доме врага он не останется больше ни часа, князь встал на нетвёрдые ноги и, покачиваясь, направился к дверям. Пьяный Василько попытался было последовать за отцом, но ноги отказались ему служить.
Уже в седле, когда, пошатываясь, ехал он сам не ведая, куда, стало князю дурно. Всё плыло перед глазами, волнами подкатывала дурнота, а в чрево словно насыпали горячих угольев. «Дрянь у осменника пиво, - смутно думалось Юрию. - Так и отравить бы мог, пёсий сын… Ничо, вот я ужо до него доберусь! Не зря меня кличут Долгоруким - дотянусь и до него!»
С этой мыслью Юрий Долгорукий поворотил коня к княжьим палатам. Неловко сполз на руки отрокам и провалился во тьму хмельного беспамятства уже на крыльце.
Проспавшийся у Петрилы Василько воротился поутру в свой Рай, где велел было подать себе обед. Но только приступил к трапезе, угощая своих бояр и воевод, как прискакал человек из княжьих палат.
- Опять тятеньке неймётся, - вздохнул Василько. Вылезать из-за накрытого стола было жаль, но, с другой стороны, нешто родной отец его не накормит?
Однако, оказавшись в сенях белокаменных палат, Василько понял, что что-то произошло. Сомнения рассеял брат Глеб, вышедший навстречу:
- Отцу худо… Вы вчера у Петрилы пировали?
- У него.
- Видать, отравили чем-то отца у осменника.
- Осменник - изменник, - проворчал Василько. - Вздёрнуть его на воротах, как тятенька обещался…
- Как отец скажет, так и будет! - возразил Глеб.
Несколько дней ждали с тревогой, что вот-вот оправится Юрий. На второй день он было окреп, стал подниматься с постели, но стоило ему для поднятия духа глотнуть ещё чуть-чуть своего любимого просяного пива, как болезнь вернулась сызнова. Княжий лекарь пустил кровь, отпаивал каким-то настоем, пробовал сводить в баню, чтобы банным потением выгнать хворь. Но в бане у Юрия неожиданно пошла горлом кровь, посему решили оставить его в покое в надежде, что могучий князь пересилит немочь.
Всю весну союзники - Мстислав Волынский, Ростислав Смоленский и Изяслав Черниговский - пересылались гонцами и наконец уговорились. Святослав Ольжич ответил наконец отказом выступить против Юрия Долгорукого, но его сыновец Святослав Всеволодич привёл свои полки. Ростислав Мстиславич отправил со смольянами старшего сына Романа. Смольяне и черниговцы должны были ударить с севера, в то время как Мстислав готовился выступить через Дорогобуж и Пересопницу, где отлёживался после раны Владимир Андреевич.
Иван Берладник в эти дни не находил себе места. Тревожно-радостные предчувствия не давали ему покоя. Совсем скоро он снова войдёт в Киев. И войдёт не жалким пленником, закованным в цепи, а как приближенный нового великого князя. У него был Вырь с окрестными городками. А там недалеко и до возвращения стола в Звенигороде. Лишившись союзника, Ярослав Галицкий должен будет уступить ему отцово наследие.
Изяслав Давидич полюбил Берладника. Летами он мог бы как раз быть ему отцом, поэтому и с горькой завистью смотрел на молодого Вырьского князя.
Если бы судьба дала ему ещё одну дочь, не раздумывая, выдал бы за Ивана, чтобы всегда иметь его при себе.
До похода оставалось всего несколько дней. Чернигов был полон войсками. Следовало лишь посадить часть на струги и насады, а часть пустить берегом. Ладьи стояли у берега наготове, на подводы уже сложили дорожный припас.
Накануне выхода Изяслав Давидич устроил последний пир. Двое его князей-союзников - Роман Ростиславич и Иван Берладник - пировали вместе с боярами, воеводами и тысяцкими. Здесь же был и Святослав Владимирич, прискакавший из Вжища. Юному сыновцу Изяслав доверял блюсти Чернигов.
Расстались поздно - Роману Ростиславичу следовало воротиться к смольянам, которые стояли станом за городом. Иван тоже не задержался за праздничным столом - привык быть со своими берладниками и спешил к ним.
Он тихо шёл дворцовыми переходами, думая о своём, когда рядом скрипнула дверь. В полумраке показалась тень в белом.
- Кто здесь? - тихо шепнул Иван.
- Я, - ответила тень. Чуть придвинулась, и Иван узнал княгиню Елену. Подивился её одиночеству и наряду - впервые видел княгиню в одной исподней сорочке.
- Что ты здесь делаешь, княгиня? - спросил он, озираясь по сторонам и ожидая увидеть спутников Елены.
- Ждала…
- Кого?
- Тебя.
Она качнулась ближе, едва не падая ему на грудь. От молодой женщины терпко и сладко пахло душистыми травами, притираниями и свежим телом.
- Мочи нету! - жарко зашептала Елена. - Извелась вся. Хоть в омут бросайся…
Княгиня обхватила его шею руками, склонилась головой на грудь, разметав тёмно-русые косы. Ивана пробрала дрожь - соблазнительное женское тело было так близко и так доступно! Как спелый плод, само падало в руки. Но это была жена Изяслава Давидича… И Иван с усилием разомкнул напрягшиеся, сопротивляющиеся руки, заглянул в помутневшие от страсти очи.
- Прости, княгиня, но… мужняя ведь жена!
- От жены до вдовы один шаг! - горько воскликнула она, не вырываясь больше - Иван по-прежнему держал её за запястья. - На войну ведь едете… А там один удар меча или копья…
- Да ты что, - Иван оттолкнул женщину, и та прижалась спиной к стене, раскинув руки, как крылья подбитой птицы, - на убийство меня подстрекаешь?
Он уже развернулся, чтобы идти назад, в покои Изяслава, и поведать ему, что затевает его супруга, но Елена, не помня себя, бросилась к Берладнику и обхватила руками, прижалась всем телом.
- Прости, - заголосила-запричитала, - прости дуру грешную… Не было у меня таких мыслей, Христом-Богом клянусь… Люб ты мне, вот и все! Идёте на битву, там и с тобой всякое может случиться… Как подумаю - так страх меня берет. Вот язык проклятый и не выдержал, сболтнул… Прости.
Она запрокинула голову, взглянула горящими глазами, казалось, в самое сердце. Губы приоткрылись, зовя - поцелуй, хоть единый раз прикоснись, а я этот поцелуй до смертного часа вспоминать буду! Подари радость, лада мой! Иван и сам чувствовал, что его тело отзывается на её близость - всё-таки был он мужчиной, которого обнимала молодая красивая женщина. Тут и мёртвый бы восстал, а Иван с осени, как выпустили его из поруба, каждый день ощущал себя живым. Но сейчас не мог. Поддался искушению лишь в том, что в свой черёд обнял податливый стан.
- Верно ты сказала, княгиня, - на войну идём, а там всякое может случиться. Негоже перед битвой сердце размягчать. Вот ежели будем оба живы - тогда…
Елена не захотела слушать его речей. Дотянулась, коснулась губами обветренных губ под светлыми усами и опрометью бросилась прочь.
Новый день начинался дождём, и старики говорили: «Будет удача!» Издавна на войну уходили, как на пир, провожали, как на свадьбу, говорили о ней, как о большом и важном деле, а дождь в начале большого дела - верный признак удачи. Худо другое - торжественный выход был сорван, ибо стяги намокли, кони понуро встряхивали слипшимися гривами, и из-под копыт летели во все стороны ошмётки грязи, разгоняя зевак. Потому войска собирались почти никем не провожаемые - лишь черниговские жёнки бежали, пригибаясь, под струями дождя, чтобы последний раз взглянуть на своих любимых. Даже княгиня Елена - и то лишь вышла на красное крыльцо, но близко к супругу, уже сидевшему на коне, не подошла - только рукой помахала и прокричала что-то на прощание.
Перед битвой поворотили все князья и воеводы к Спасо-Преображенскому собору, где епископ Никифор служил молебен, благословляя воинство на войну и прося ему победы. Потом крестным ходом все князья, воеводы, тысяцкие и бояре с дружинами двинулись к берегу Десны, где ждали пешие ратники. Там служили молебен второй раз, после чего осталось лишь посадить пешее войско в насады, а конные дружины пустить берегом.
В тот час, когда священники только увлеклись молебном, только запели главный тропарь [20], показался одинокий всадник. Его заметили не сразу. Потом его задержала стража, потому как рвался сразу к князьям. Наконец дознались, что прибыл он из Киева, и сразу провели к Изяславу Давидичу.
Мокрый с головы до ног, словно только что вылез из речки, с забрызганными грязью сапогами и портами, встал перед Изяславом Черниговским молодой ещё парень и с маху грянул шапкой оземь:
- От тысяцкого я, боярина Шварна, из Киева скакал к тебе. Грамоту привёз.
- От Шварна? - прищурил глаза Изяслав.
- От Шварна.
Гонец полез за пазуху, достал свёрнутый в трубку пергамент, подал с поклоном. Изяслав сорвал шёлковый шнурок, на котором крепилась печать, пробежал, близоруко щуря глаза, несколько выписанных строк - и вдруг, воздев глаза к небу, широко перекрестился.
- Сподобила Пресвятая Богородица, - прошептал он срывающимся голосом. - Оборонила от греха тяжкого… - И добавил громче, махнув рукой попам, чтобы перестали голосить: - Сказано в сей грамоте, что третьего дня скончался Юрий Владимирич Долгорукий. Пировал он у осменника Петрилы, а в ночь занемог и, пять дён помучившись, отдал Богу душу… Зовут меня кияне на великокняжеский стол, яко старейшего князя в Русской земле. Господи, благодарю Тебя, Господи! Услышал Ты молитвы мои!
Стоявший тут же Роман Ростиславич, пользуясь тем, что старый князь молится, забыв про грамоту, потихоньку заглянул в пергамент и помрачнел. Юноша мечтал добыть себе славы в бою, а теперь выходит, что зря вёл он войско от самого Смоленска! И ни себе славы, ни отцу Киева не добыл. Где справедливость?
…Весть тем временем от самих князей распространилась до воевод, бояр и тысяцких. От них узнали дружинники, передали дальше. И все, как один, крестились, вздыхая с облегчением, ибо война завершалась победой, даже ещё и не начавшись. И, значит, можно спокойно ворочаться по домам к своим делам, которые для простого человека всегда важнее войны. И когда попы затянули новый гимн, благодарственный, ему внимали с особенным чувством…
Изяслав Давидич вступил в Киев через Золотые Ворота через четыре дня после того, как замерло дыхание Юрия Долгорукого. Горько рыдала княгиня Ирина, голосила по-гречески и по-русски, кляла всех и вся и просила бояр найти отравителя, ибо была уверена, что её князю на пиру подлили яду. Но лекари только разводили руками - не травил никто Юрия Долгорукого, просто на шестьдесят седьмом году жизни не выдержало старое усталое тело. Так и пришлось греческой царевне уезжать из Киева, отправляясь в далёкий Суздаль, с малыми сыновьями Михалкой и Всеволодом под крыло к старшему пасынку Андрею, ещё не ведая, что вскорости проляжет её сынам дорога ещё дальше - прочь из Русской земли, в Византию. Пока же она ехала, утирая слёзы и пряча лицо за вдовьим покрывалом, а Киев бурлил и кипел - люди грабили дворы Юрия и его сына Василька, врывались в терема суздальских бояр и били суздальцев, случайно попавшихся им на пути. Город словно очищался, обновлялся, готовясь встретить нового князя, Изяслава Давидича.
Радостно принял черниговского князя Киев - от суздальцев, далёких и потому чужих, все успели настрадаться. Кроме того, последние два года, года правления Юрия, были неспокойными и голодными - каждое лето войны уносили людские жизни и всё больше пашен оставалось невспаханными. Приглашая черниговца, надеялись, что ближний сосед окажется миролюбивее суздальца, тем более что от Мономашичей и их потомков тут основательно устали. Хотелось перемен, да чтоб сытно елось и сладко пилось. А Изяслав Давидич, как нарочно, привёз с собой обозы с товарами - были тут бочки с вином и пивом, мешки с просом и житом, мёд и хмель, целые стада быков, баранов и свиней. Вступая в город, Изяслав задумал не более не менее как накормить его досыта. А что ещё нужно простому человеку, кроме сытого брюха?
Очутившись в великокняжеских палатах, Изяслав первое время от радости не находил себе места. Мог ли он мечтать о таком? Отцу его, Давиду Святославичу, сие не удалось - в последний момент опередил его Мономах. Старшие братья умерли в ту пору, когда живы и в силе были Мономашичи. Даже неистовый Олег Святославич и молодой Ярослав Святославич - и тех обошла судьба. Двоим улыбнулась она кривой усмешкой - Всеволоду Ольжичу и его несчастному брату Игорю. А он стал третьим… Было, от чего закружиться голове. А пиры, праздники, поздравления бояр, заверения в дружбе, крестные целования… Жизнь превратилась в один большой праздник.
Но после каждого праздника наступают будни. Для одних это привычный круговорот жизни, а других это пугает и застаёт врасплох. Нежданной и странной новостью стала для Изяслава весть из Чернигова.
Отпировав на празднике, его двухродный брат Святослав Ольжич Новгород-Северский, который становился по лествичному праву старшим в роду, выехал с двором, дружиной, казной и товарами в Чернигов - старший город удела. Но там крепко сидел молодой Святослав Владимирич. Оставленный стрыем стеречь город, он затворил ворота и не пустил Ольжича на порог. Более того - вооружил дружину и горожан и приготовился к бою. Удивлённый Ольжич послал к Изяславу гонца, требуя своей доли в наследстве.
Нелегко было новому Киевскому князю впрягаться в дела. Привык он, чтобы всё решалось само собой, а тут требовался догляд, мудрость и знание законов. Делать нечего - пришлось Изяславу садиться на коня и спешить в вотчину, опять мирить дядьёв с племянниками.
Приход киевских ратей под стены Чернигова остановил начинавшиеся было бои. Собравшись вместе, князья поделили землю. Как старший, Святослав Ольжич вошёл в Чернигов, отдав Новгород-Северский сыновцу Святославу, сыну Всеволода Ольжича. Молодой князь был давно уже женат, муж, воин и отец двух малолетних сыновей - Мстислава и Владимира. Ему наследовать Чернигов после стрыя Святослава. Юному Владимиричу старшие определили в княжение Вжищ с пригородами - волость Подесенья, которую он отспорил себе два года назад. Прочим молодым князьям рода Ольжичей выделили малые уделы - кому Путивль, кому Рыльск, кому Курск со Стародубом. Только малый Вырь с Вьяханом и Попашем оставался ничейным - то есть владел этим захудалым уделом Иван Берладник. Но Берладник не был Ольжичем. Он был изгоем.
В своё отсутствие именно Ивану доверил Изяслав Давидич стеречь Киев и оставшуюся в городе княгиню. Крепко держал он Ивана подле себя - уже несколько раз подходил тот с просьбой отпустить его в Вырь, но князь всякий раз находил причину задержать Берладника возле себя. Ему любо было видеть молодого красивого князя своим слугой. Втихомолку он вынашивал планы объединить русские земли. Киевщина и Чернигов уже под одной рукой. Рязань, где княжат Святославичи, внуки-правнуки младшего из них, Ярослава, тоже на их стороне. В Турове, изгнав Бориса Юрьевича, сидит Юрий Ярославич и во всём слушается великого князя. Осталось прибрать к рукам Галичину - поелику остальные земли под пятой Мономашичей. Откололась Полоцкая земля, Новгород, Волынь и далёкое Залесье, куда перебрались понемногу все потомки Юрия Долгорукого, кроме Глеба, крепко засевшего в Переяславле. Перебрались и зажили в небольших городах все, кроме Бориса. Бывший Туровский князь приехал в Суздаль, чтобы умереть - он потому и уступил Туров, что был хвор, и из города его вывезли в возке. Справиться с Волынью и Залесьем сил у Изяслава не было. А вот подмять под себя Галичину - другое дело. И Иван Берладник из рода галицких князей был под рукой как нельзя более кстати.
Он напомнил о себе через несколько дней после возвращения Изяслава Давидича из-под Чернигова. Пришёл белым днём, когда князь, склонившись, читал письма своего старшего брата Николы Святоши. Ещё молодым, потеряв жену, постригся Святослав Давидич в монахи и скоро открыл в себе дар письменного слова. Он писал письма, записывал притчи и мудрые мысли, комментировал священные книги иноземных мудрецов, вступал в полемику с другими писателями того времени. (Большинство произведений Николы Святоши сгорело в 1238 году, когда монголы сожгли Чернигов. - Прим. авт.) Иные его письма были переписаны в отдельные книги, и одну такую как раз читал Изяслав.
- Внимай, как сказано, - обрадовался он слушателю и зачитал, водя пальцем по строчкам: «Гол и сир человек на земле. Нагим приходит в этот мир, нагим и суждено ему оставить жизнь сию. Так почему же иные украшают себя без меры златом и серебром, мехами и паволоками? Ведь ни того, ни другого не возьмёшь с собой в могилу. И для счастья человеку надо много меньше - лишь хлеба кусок да земля, на которой можно жить, да труд, к которому приложишь руки…» Как красиво сказано! Понял ли ты сии словеса?
- Понял, - кивнул Иван. - Человеку для счастья земля нужна. Своя земля, на которой можно жить. Без этого нет человеку счастья. А ещё человеку нужна воля.
- Воля? - Изяслав даже опустил глаза на строки - нет ли там, у брата, каких-либо мудрых слов об этом. Но не нашёл. - На что тебе воля?
- Чтобы жить, как я хочу, - ответил Иван. - Отпусти меня, княже Изяслав!
- Куда это? - забеспокоился князь. Ему показалось, что, ежели уйдёт Берладник, так и рухнет всё задуманное.
- Хочу счастья попытать и землю себе добыть.
- А разве нет у тебя земли? Вырь и…
- Хочу свою землю добыть, - упрямо нагнул голову Иван. - Я Галицкий князь, мне в Галичине и княжить.
- Ой, - не поверил ушам Изяслав. - А полки?
- Сыщу. Коли надо, половцев приведу. Да и в Берлади, чай, ещё остались люди.
Изяслав пустился отговаривать Ивана, обещая, что по осени сам хотел кинуть клич и идти на Галич войной. Но тот был как кремень. Это его земля и добыть он её должен своими руками.
Берладнику надоело прятаться за чужими спинами. Служил он многим князьям - и Ольжичам, и Мстиславичам, и Мономашичам. Теперь служит Давидичу, а толку нет. Как был безземельным двадцать лет назад, так безземельным и остался. Малый захолустный Вырь не в счёт. Это не земля, а так - огрызок, подачка голодному псу. Двадцать два года тому назад зелёным юнцом покинул он Звенигород, с тех пор только однажды стоял под его стенами. И, чувствуя, что жизнь подошла к середине, мечтал хоть издали опять увидеть родную землю. Неверно говорил Никола Святоша - можно и голодать, и маяться без дела, но без родины не прожить. Будет родина - будет всё. И хлеб, и труд, и любовь…
О любви Ивану вспомнилось нежданно-негаданно, когда, проходя пару дней спустя по княжьему двору, случайно глянул вверх и увидел в окне молодую княгиню. В Киеве жила она затворницей - ото всех прятал красавицу жену старый Изяслав. Даже на пирах явилась лишь раз или два, а уж со двора и вовсе носа не казала.
На Ивана часто оборачивались девушки. Когда сидел в порубе, многие жёнки жалели его именно из-за красы. Став свободным, он то и дело ловил на себе зазывные девичьи взгляды и при случае не упускал возможности полакомиться запретным сладким плодом. Но после Ольги Юрьевны сердце как-то захолодело. Оттаивало оно медленно, с трудом.
Княгиня увидела, что Иван смотрит на неё, но не отвернулась, а кивнула головой и махнула ручкой - мол, поди ближе. Потом отвернулась, что-то сказала другой женщине, невидимой, и снова обратилась к окну, указывая на крыльцо рядом. Было это крыльцо женским, по нему сходила княгиня в зелёный сад, по нему шла молиться в княжескую церковь или проведать птичий двор. Для прочих выходов существовало тайное чёрное крыльцо или красное, парадное.
С крыльца сейчас спускалась боярыня: - Поди, поди, молодец. Княгинюшка тебя кличет!
Боярыня недовольно поджимала губы - не нравилось ей, что княгиня принимает постороннего молодца. Но, с другой стороны, был он красив, молод и горд, её сердце само таяло - такому она сама бы бросилась на шею. Жаль, что посмеётся молодой красавец над её летами - было боярыне под пятьдесят.
Елена встретила Ивана в светёлке, откуда выгнала всех девушек и боярынь. Стояла у окошка, опустив руки.
- Зачем звала, княгиня? - вежливо спросил он.
- Сказывают, уезжаешь ты, - нарушила молчание Елена.
- Уезжаю, - кивнул Иван.
- Далеко?
- Далеко. Земля зовёт. Еду в Галичину.
- Воротишься?
- Кто ж о возвращении думает, на родину едучи? Елена закусила губу. Вот он уезжает, красивый, сильный, молодой. Едет в далёкую Галичину навсегда, а она остаётся здесь.
- У тебя там… невеста? - спросила, чтобы растравить себя.
- Нет, - Иван улыбнулся, но сердце резанула старая боль. Там, в Галиче, живёт Ольга Юрьевна. Какой она стала, семь-то годов спустя? Вспомнит ли? Узнает ли? Ведь её муж хотел Ивановой смерти.
- И никого… у тебя нет? - голос задрожал от предчувствия. Вот сейчас скажет: «Да…»
- Никого. Один я.
Елена всхлипнула-вздохнула.
- Перед отъездом… зайди проститься, - почти умоляюще промолвила она. - Придёшь?
Иван опасливо стрельнул глазами на боковую дверку - туда шмыгнули девки. Слушают ли снаружи? Если да, то опасно всё, что он скажет, ибо главное слово уже сорвалось с уст княгини.
- Ты мужняя жена, - попробовал он сказать, - должна мужнюю честь блюсти.
- А муж, - она стронулась с места, шагнула к нему навстречу, - должен жену любить. А я князя седмицами не вижу. Забыла, каков он на вид! А когда на ложе моё приходил последний раз, и вовсе запамятовала. А я молода, жить хочу!
Иван отступил, сражённый этим порывом. Девки и молодые бабы, случалось, не давали ему прохода, но чтобы княгиня…
А Елена, забыв стыд, уже схватилась за него руками, запрокинула голову, зашептала жарко-исступлённо:
- Мне свет не мил. Без тебя - хоть в омут. Ты мимо окна пройдёшь - я глаз отвести не могу. Всё для тебя. Хочешь - бери меня! Всё отдам!
- Елена Васильевна, - Иван попробовал отстранить от себя женщину, - опомнись! Изяслав Давидич мне жизнь спас…
- А на что жизнь без любви? На муку она дадена! Мне такая жизнь не в радость! И ты, вижу, маешься…
- Заметят… услышат…
- Всё одно!
- Нет.
Поникли ослабевшие руки, погас свет в глазах. Молча отступила Елена, опустилась на скамеечку, глядя в пол и жмуря ресницы, чтобы сдержать слёзы. Но те всё равно бежали по щекам.
Не из камня сделан человек. Долгий миг Иван смотрел на безмолвные слёзы, потом шагнул к Елене и опустился перед нею на колени. Взял в ладони её горячие пальцы. Она открыла глаза. От слез ресницы слиплись стрелами, веки покраснели.
- Хоть поцеловал бы… на прощание… Продолжая удерживать обе её руки в одной своей.
Иван другой коснулся тёплой женской щеки. Стер мокрую дорожку, провёл большим пальцем по губе и, подавшись вперёд, поцеловал солено-сладкие мягкие губы.
Она всё-таки высвободила руки, всё-таки обвила его шею, прижалась истосковавшимся по ласке телом. Оба уже задышали часто и прерывисто, уже готовы были сжать друг друга в страстных объятиях, но тут где-то в переходах княжьего терема послышались шаги и голоса - и Иван отпрянул. Елена осталась сидеть, приоткрыв, как для поцелуя, рот.
- Прощай, княгиня, - Иван поклонился и быстро вышел.
Когда возвращаешься, дорога сама летит под копыта коня. Соловый жеребец пожирал версты, ветер трепал гриву и ерошил волосы всадника, крыльями вздувал за плечами княжеское алое корзно. Скакавшая позади дружина грохотала копытами, как единое целое.
Незаметно промелькнули города Киевщины - Белгород, Василёв, Торческ. Переправились через Рось и углубились в степи.
Позади осталась последняя застава, где испокон веков жили ратники, бережа Русь от нашествий половцев. Малые крепостцы не могли сдержать натиска кочевых орд, но успевали подать знак в города. Многие из них лежали в запустении - не хватало людей, чтобы сызнова заселить эти земли. А пахота тут была бы хороша - буйно разрастались травы, под ними, чуть копнёшь, вставал такой чернозём, что те из берладников, чьи отцы и деды были хлебопашцами, только завистливо вздыхали. Когда же придёт такое время, что распашут эти дикие нивы?
Но до того времени должны были пройти века, ибо южными степями владели половцы. Каждая орда кочевала по своим пастбищам, объединяясь с соседями для набега на Русь.
По берегам Южного Буга и Днестра жили «дикие» половцы. Когда-то Володарь Ростиславич взял в жены половчанку и старшему сыну своему, Ростиславу, нашёл невесту в диких степях. Но с тех пор прошло много лет. Сын князя Ростислава и внук князя Володаря не знал, какое из половецких колен приходится ему дальней родней. Он поехал наудачу - свернул, едва увидел вдалеке тёмные пятна пасущихся стад.
Пастухи - простые половцы и рабы-русичи - издалека заметили дружину в три сотни мечей и копий. Сперва они было подняли тревогу - приход урусов для кипчаков означал войну, но, когда навстречу берладникам выскочил отряд в несколько сотен сабель, Иван приказал остановиться и положить на траву собольи и лисьи меха, свиток дорогой ткани и лётные рукавицы в знак мира.
- Не с боем пришли! - крикнул он, с трудом припоминая слышанные от матери половецкие слова. - Говорить хотим! Мира хотим!
К оставленным на земле дарам подъехал всадник. С коня оглядел меха и ткань, поцокал языком и, велев своим, чтобы подобрали дары, махнул русичам рукой - мол, езжайте следом.
Гостей провожали, взяв в кольцо. Берладники тихо поварчивали за спиной Ивана, поглядывая на половцев:
- Ишь, как буркалами своими зыркают! Чисто волки голодные. Того и гляди - вцепятся!
- Держи, братья, ухо востро. Как бы не случилось чего!
- С нашим-то князем? - усмехались старые берладники, шедшие с Иваном ещё от Звенигорода и Берлади.
- А им всё едино - князь или простой людин. Захватят в полон - и поминай, как звали!
- Ничо! Обойдётся…
Возле белого ханского шатра Иван спешился. Ждал, стоя, пока проводник переговорит с кем-то, кого уже предупредили высланные вперёд гонцы. Потом полог шатра откинулся, и Берладника пригласили внутрь.
На расшитых подушках, откинувшись и выставив объёмистое чрево, возлежал хан. Был он ещё не стар, но уже заплывал жиром. Смуглое лицо пересекал старый сабельный шрам. Он не спеша макал пальцы в плов, набирал щепоть и ел, облизываясь. Двое нойонов и рабыня, наливавшая вина в пиалу, были рядом. Приведший Ивана устроился рядом.
- Садись, урус, - сказал хан. - Ешь с нами. Пей с нами. Говори с нами.
- Благодарствую, хан, - по-половецки ответил Иван. - После дальней дороги что может быть милее сердцу путника, чем радушный приём. И конь без травы не может, а человек - не конь, ему больше надо.
- Язык наш знаешь? - из-под прищуренного от шрама века стрельнул взгляд.
- Мать из ваших была, мать научила…
- Какого рода была мать?
- Из Бурчевичей, - больше наугад, чем вспомнив, ответил Иван.
- Ай-ай! - хан зацокал языком, вслед за ним зацокали остальные. - Бурчевичей нет! Далеко Бурчевичи. Мало-мало их осталось. Совсем почти нет!
- Знаю, - кивнул Иван, протягивая руку к пиале, которую подала рабыня. - Потому к тебе приехал. Ты силён и смел. У тебя много воинов. Вся степь подчиняется тебе! Не объехать твои стада и за десять дней.
Грубая лесть всегда милее сердцу человека, когда её не ждёшь. Хан довольно закивал:
- Да, я силён. Моя мать из рода Шаруканидов! Мой отец ходил на Киев. Мой дед и прадед жгли города урусов… Зачем урус пришёл ко мне?
- Я пришёл звать великого хана на войну, - честно ответил Иван.
- Вай! Якши! - хан оглядел собравшихся. - Война - якши! Хорошо - война. Все урусы воюют.
- Но кипчаки воюют лучше, - польстил Иван. - Потому пришёл я к тебе, великий хан, за подмогой.
- Разве на Русской земле не осталось воинов? - хан насторожился.
Иван вовремя ощутил подвох. Скажешь - да, решат, что ослабела Русь, и кинут клич. Пойдут половецкие орды по земле, сея смерть и разрушение. А в памяти прочно сидели обезлюдевшие окрестности Выря… Скажешь - нет, удивятся, почему тогда прибегает он к силе иноземной.
- Много на Русской земле воинов, - кивнул Иван, - только у меня их нет. Выгнал меня мой родной брат с земли, лишил удела и силы. Есть у него друзья среди русских князей - у меня таких друзей нет. Ему князья дадут войско - мне не дадут. А я хочу вернуть себе то, что утрачено. Со мной же только те ратники, что пришли сюда. Вели их накормить, светлый хан!
- Ай, ай! Урус Иван! Зачем торопишься? - хан опять набрал плова рукой. - Кормят только гостя. А ты пока не гость. Пока не решил я, кто ты!
- Разве в степи не чтут закона гостеприимства?
- А разве не слышал ты от матери своей кипчакской пословицы: «Больно моим глазам, когда вижу я вдали чужие шатры»? - вопросом ответил хан. - Здесь моё слово - закон!
Иван уже ждал, что вот-вот хан хлопнет в ладоши и ворвутся нукеры, скрутят ему руки за спиной, сорвут дорогую одежду, отнимут оружие… Но в этот миг его провожатый наклонился к хану и что-то шепнул ему на ухо.
- Брат мой хан Отрок, - качнулся туда-сюда хан, устраиваясь поудобнее, - сказал, что ты привёз дары?
- Привёз, великий хан, - кивнул Иван.
Меха, ткани и ларец с дорогими украшениями внесли в шатёр. Мехов было много - нарочно посылал за ними в Вырь. Иван опустошил все кладовые, что не мог достать в Выри, то купил в Киеве или выпросил у Изяслава Давидича из казны.
Хан долго придирчиво осматривал подношение. Его заинтересовали меха и украшения, а также кольчуга киевской работы. На ткани он даже не взглянул, но когда дары унесли, поднял на Ивана заметно подобревший взор.
- Это лишь малая часть того, чем готов я расплатиться с тобой, великий хан, - ответил Иван. - Каждый твой нукер получит столько же, а ты сам и твой брат - впятеро больше.
- Зовёшь нас на Киев?
- Нет. На Галич.
Хан хлопнул в ладоши, зовя слуг:
- Несите мяса и вина. Да жгите костры - гостей кормить будем… А ты садись ближе, урус Иван. Ешь, пей. Разговор долгим будет!
Однако в тот день хан Сартак не сказал ни «да», ни «нет». Пир затянулся до глубокой ночи, наутро Ивана опять призвали в ханский шатёр, где потребовали даров - теперь уже для Отрока. Пришлось опять дарить - благо, запас мехов и украшений имелся. На третий день зашёл разговор о том, звать ли других ханов - к каждому надо было послать гонца с дарами и ждать ответа: понравятся ли дары, согласятся ли ханы прийти. Сартак отговаривался тем, что Галич далеко, туда половцы ходят редко, дорог не знают, а порубежье стерегут берладники, которые в прошлом часто бивали и самого Сартака, и Отрока, и кочующего рядом хана Бегича. Значит, надо было хорошо всё обдумать, созвать совет ханов, а до тех пор урусы должны жить гостями и делать бесконечные подарки.
Берладники по-разному воспринимали задержку. В Бессоне проснулась купеческая жилка, и он ворчал над каждым соболем и каждой серебряной цепочкой:
- Вот утробы ненасытные! И куда им столько? Кажется, всю орду уже в меха закутали, а им всё мало! И хоть бы кувшин ихнего кумыса в подарок прислали, нехристи!
- Скоро последнюю рубаху велят отдать, - поддерживал его Михаила.
- Без ихних сабель нам не выстоять, - говорили старые Звенигородцы.
Мошка ворчал:
- Не выстоять? Накося, выкуси! Да ежели повсему Берладу кинуть клич - столько бравых молодцев поднимется! Да мы степь по травинке разнесём, не то, что Галич.
Иван редко бывал среди своих - его, что ни день, звали на пир к ханам. Но если случалось слышать такие речи, то встревал:
- Галичан надо брать не умением, а числом. Если они сядут в городе, мы их оттуда не выкурим. Будем стоять до зимы, а к тому времени Ярослав успеет помощи допроситься. Половцы наскоком быстры - они налетят так, что галичане не успеют затвориться. Да и у княжеской дружины Ярослава не в пример нам и брони лучше, и оружие новее, и кони ячменём кормлены, а наши круглый год на траве да соломе.
Берладники озирали себя, почёсывая затылки, и нехотя признавали:
- Да, от поганых мы не шибко разнимся… Когда хоть настанут добрые деньки?
Дни шли за днями. Лето перевалило за вторую половину. В такую пору половцы начинают посматривать на север - на Руси собирают урожаи, так что можно разжиться добром. А кони успели отъесться за лето и набрать силу. Самое время собираться в поход.
В один из дней для засидевшихся русичей устроили охоту. Сам хан Сатрак, его младший брат Отрок и двое малолетних сыновей - одному двенадцать, другому четырнадцать лет - в окружении нойонов, нукеров и приближенных пышной кавалькадой выехали в степь. Берладники старались нарядиться, кто как мог, и пестротой одеяний почти сравнялись с половцами. Многие тайно надели под яркие рубахи и свиты кольчуги - чем черт не шутит?
Вскоре подняли небольшую стаю толстых пёстрых дроф. Крупные птицы, взмахивая крыльями, разбегались и спешили взлететь. Их били на лету стрелами. Особой ловкостью было поймать взлетающую дрофу арканом. Заглядевшись на то, как ловко метают половцы арканы, Иван тоже сгоряча схватил волосяную верёвку и, погнавшись за крупным самцом, кинул петлю…
Аркан скользнул по распахнутым крыльям, упал в траву и зацепился там за конский череп. Этот череп и выдернул Иван.
Звонкий смех раздался рядом:
- Ой, урус-урус! А говорил - мать твоя половчанка! Дай!
Молодой безусый всадник, из-под войлочной шапки которого на грудь спускались две чёрные косы, а на щеках играли весёлые ямочки, требовательно протянул руку. Иван послушно отдал аркан. Девушка ловкими движениями смотала его, гикнула, поднимая свою кобылу в галоп, и ринулась на удравшую дрофу. Та успела сесть на землю, а взлететь ей было не суждено - волосяная петля охватила шею.
- Ловка ты, - похвалил Иван. - От тебя никто не уйдёт!
- И ты? - половчанка стрельнула глазами.
- А я не дрофа, чтоб на меня охотились!
- Ой ли?
Девушка снова принялась раскручивать петлю, и Иван, вовремя сообразив, чем это грозит, поспешил пригнуть голову, спасаясь. Аркан упал ему на плечи - князь не успевал сбросить его, но схватился за верёвку, натягивая и не давая половчанке затянуть петлю.
Они боролись несколько минут. Кони топтались на траве, храпя и мотая мордами. Ловкость дочери степей против силы взрослого русского князя. Ни один не желал поддаваться. На глазах половчанки уже блестели слёзы. Она зло кусала губу, но упрямо тянула аркан. Но, сжимая коленями конские бока, Иван раз за разом перехватывал верёвку, подтягивая девушку ближе.
Обоих так захватила эта борьба-игра, что они не заметили, как подъехали Сартак с Отроком и остальными охотниками.
- Что, урус Иван, словила тебя моя дочь? - крикнул Сартак.
- Кто кого словил, - бережа дыхание, коротко ответил Иван. - Пока не одолею, не пущу. А сама она не убежит.
- Против моей дочери никто не устоит! - похвалился хан. - Турча с десяти лет на коне скачет и аркан мечет. Была бы отроком - цены бы не было!
- На всякую силу есть сила большая, - пропыхтел Иван. Девушка, гибкая и сильная, как дикая кошка, проигрывала борьбу, но не хотела признать поражения.
- То-то и оно, что ты лишь силой силён! - поняв, что ещё немного и её вместе с конём подтянут вплотную, выкрикнула она. - А кроме силы, ещё и разум надобен!
С этими словами она выпустила аркан. Не ожидавший такого Иван покачнулся, чуть не упав с седла. Вцепился руками в конскую гриву, помогая себе выпрямиться.
- Эх, ты! - засмеялась степнячка. - И на коне-то сидеть не умеешь!
- Упасть с коня - для мужчины не позор, - крикнул в ответ Иван. - Позор - не оседлать жены в брачную ночь!
Девушка презрительно фыркнула и так мотнула головой, отворачиваясь, что косы взлетели в воздух. Толкнула пятками свою кобылу, прокричала что-то задорное и ускакала - ветром, бьющим в лицо, усмирять гнев и досаду.
Иван смотрел ей вслед, сбросив-таки аркан.
- Великий хан, - произнёс он, - отдай за меня свою дочь! В Галиче сяду - княгиней её сделаю. Богатый выкуп дам.
Сартак ничего не ответил. Но уже на третий день после охоты призвал к себе Ивана и, кивая головой, сказал:
- Я и брат мой пойдём с тобой на Галич. А станешь князем - засылай сватов. За князя отдам Турчу.
Возвращаясь в берладницкий стан - он раскинулся рядом, такой же, как и половецкий, если не считать того, что большинство ратников спали на земле, подстелив кошмы, - Иван едва не пел от счастья. Топот копыт отвлёк его от радостных дум - мимо скакала Турча. Обликом совсем отрок - разве что длинные косы развеваются за спиной да грудь подпрыгивает под рубашкой. Заметив берладников, придержала коня, и Иван поравнялся со степнячкой.
- Отдаёт твой отец тебя мне в жены, - похвастался он. - Осенью сватов зашлю. Готовься!
- Вот ещё, - фыркнула девушка. - Ты и на коне-то усидеть не можешь - где тебе со мной сладить!
- А вот когда станешь моей женой, тогда и посмотрим, сумею ли я укротить такую дикую кобылицу.
- Кобылицу ещё поймать надо! - крикнула Турча и, гикнув, поскакала прочь.
Уговорившись с ханами, где и когда ждать их орды, ибо половецкий стан, со стадами, жёнами и детьми с места не сдвинешь, значит, надо заранее отобрать мужчин-воинов, берладники через несколько дней покидали кочевье. Путь их лежал к Пруту и Серету, туда, где стоял на берегу реки вольный город Добруджа и лежали исконные берладницкие земли.
Уже отъехали от стана и ветер больше не нёс запахи выделанных шкур, дыма и навоза, когда в стороне замелькали всадники. Они проскакали совсем немного и остановились, лишь один, невысокий, стройный, отделился ото всех. Он загнал коня на небольшой холмик и замер там, глядя русичам вслед.
- Эге, - заметил зоркий Мошка, - да ведь это баба!
- Турча, - узнал Иван. - Провожать, что ли, вышла?
- Чем ты её приворожил, княже? - с доброй усмешкой спросил Мошка.
Иван не ответил. Навстречу опять летел вольный ветер, впереди лежали долгие дороги и трудные походы. Он вспомнил эту девушку - когда стал князем. Потом. Позже.
Не доезжая Прута, встретился дозорный разъезд берладников - верные своей привычке, они объезжали окрестности, высматривая, нет ли купеческого каравана да не показались ли половцы. Первые были желанной добычей, а вторые - исконными врагами. В лицо они Ивана не признали, но, стоило назваться, как тут же его вспомнили.
Была радостная короткая встреча и был путь дальше, в Добруджу. Впереди, как на крыльях, летела весть, и всюду, где ни появлялась дружина Ивана, князя встречали, как дорогого гостя. Люди радовались - видать, по нраву пришлась ему вольная воля, раз столько лет спустя решил воротиться.
Вот наконец и Добруджа. Память Ивана хранила невысокие деревянные и каменные стены, массивные ворота и неглубокий ров с валом, за которыми начинались берладницкие дома - длинные хоромины, где было два входа один напротив другого, на земляном полу горело несколько очагов для тепла и света, а вдоль стен стояли лавки и полати для сна. Между ними теснилось малое число домов, где жили семейные берладники, старейшины и просто люд, который прибился сюда со своими семьями. Большинство таких переселенцев всё же предпочитало селиться за стенами Добруджи - там и земли побольше, и пахать можно по старой привычке.
Всё осталось таким же - узкие улочки, длинные дома и почти неотличимые от них конюшни и скотные дворы. Деревянная церковка, правда, была новой. Она стояла сбоку майдана, между двумя домами старейшин и большой избой, где собирались воеводы для бесед. Сам же майдан, где днём и ночью кто-то чем-то торговал, и вечевая ступень остались неизменны.
Гонец за два дня привёз весть о возвращении Ивана Берладника, и на улицы высыпал весь город. Немногочисленные женщины затерялись в толпе мужчин, но голоса детей звучали над рёвом толпы. Мальчишки висли на плетнях, карабкались на крыши низких скотниц, протискивались между ногами взрослых, не обращая внимания на пинки и затрещины. Многие родились уже после отъезда Ивана, и он для них был диковиной, басней - был, дескать, такой князь, что ходил берегом Прута и брал дань с проезжего и прохожего. Наш князь, берладский. Басня неожиданно стала явью.
Дом воеводы Домажира остался таким же, как и был, разве что плетень стоял новый да яблони разрослись, сгибаясь под тяжестью плодов. У плетня стояла женщина лет тридцати с небольшим. Возле неё - отрок годов семнадцати, ещё по-юношески костистый и нескладный, но уже начавший мужать. Иван придержал коня - женщина была знакома. Очень знакома…
- Оляндра? - имя вдовой снохи воеводы Домажира с трудом всплыло в памяти. - Не признала?
- Как не признать, Иван Ростиславич, - женщина склонила голову. - Не переменился ты совсем.
- А ты… - он запнулся.
- Годы никого не красят, - улыбнулась Оляндра.
- Как жила-то, скажи?
- А как все. Сына старшего вот вырастила, - она кивнула на парня. - Других родила. Тут только Иван заметил, что снаружи калитки приостановилось ещё двое мальцов. Одному лет десять, другой совсем дитя - и шести годов не будет.
- Сколько же у тебя детей, Оляндра?
- Три сына да дочь. Желаной звать. Такая она у меня бедовая - ну чисто парнем бы ей родиться. И красавицей скоро станет - очи тёмные, а сама русая… Только её с утра дома нету - не иначе, как убежала куда-то, коза-дереза. Ей уж двенадцать скоро минет.
Двенадцать. Что-то кольнуло Ивана. Двенадцать лет назад он был здесь и как-то ночью целовал Оляндру, воротясь из очередного похода. Было ли что-то в ту ночь? Ежели и было, не вспомнишь, принесла ли та ночь свои плоды. Ведь не один он был у Оляндры. Но иначе - зачем так подробно рассказала о дочери?
- Спасибо на добром слове, Оляндра, - кивнул он с седла. - Счастья тебе и твоим детям.
На майдане уже ждали старейшины. Впереди выделялся плечистый витязь, заросший полуседой бородой, коренастый, с такими крепкими руками, что, казалось, мог быка пополам разорвать.
- Ого! - загрохотал над толпой его бас. - Воротился, стало быть?
- Тимофей? Тимоха Попович? - Иван слез с коня и очутился в могучих объятиях берладника.
- Он самый и есть. А ты постарел, князь-брат. Седина уж мелькает…
- Чужбина никого не красит, - отозвался Иван.
- Потянуло, стало быть, в родные места?
- Сильнее смерти потянуло. Иду добывать родительский стол. Хватит по земле шататься.
- Где ж ты так долго был? Да и знаешь ли ты, кто ныне в Галиче князем?
- Как не знать? Брат мой двухродный. В прошлом году просил он меня на смерть выдать. Я тогда в Киеве у самого Долгорукого служил…
- И тот выдал? - не поверил Тимоха.
- Выдал бы, кабы не вступились за меня. А иначе срубили бы голову ещё той осенью.
- Вот они, князья-то! - опять громыхнул Тимофеев бас. - Нету им веры ни в чём! Ни князю, ни боярину! Только свободные люди друг дружке верят! Потому как скрывать им нечего и все перед всеми равны! У нас так заведено.
- Помню я берладские обычаи, - улыбнулся Иван. - Все годы старался так жить - ив Киеве, и в Новгороде-Северском, и в Смоленске, и в Суздале, и в Чернигове.
- Ишь ты, куда тебя занесло, - уважительно покачал головой Тимоха. - Никак, по всей земле носило?
- До самого Великого Новгорода доходил не раз!
- А всё равно сюда воротился!
…В тот вечер пировала вся Добруджа. Костры горели на майдане, на улочках, в длинных домах. Там жарили, варили, пекли мясо, рыбу и птицу. Выкатывали бочки с вином и пивом, женщины тащили хлебы и блины. Всего было вдоволь. Напиваясь, берладники орали песни. Кто-то наладился складывать песню про Ивана, князя Берладского - как ловили его бояре и князья, а он взял да и ушёл у них из-под носа. Песня путалась и рвалась в нескладных хриплых голосах, дробилась на выкрики и задорный припев: «Гей-го! Гей!» Те, кто не мог или не умел петь, слушали рассказы пришельцев о чужих городах. Про Суздаль и Новгород слушали так, как слушают, наверное, сказки о жарких странах. Дивились - нешто правда там по полгода лежит снег, а реки промерзают льдом так, что санный обоз выдерживают? А правда, что леса там сплошь из деревьев, которые колючие и на зиму колючки не сбрасывают? И водятся там соболя - те самые, до которых больно охочи боярские жены в городах… Разошедшиеся пришельцы к правде примешивали байки - князья их сажали за свои столы, поили-кормили с золотых блюд, а в венцы их жён вделаны каменья с кулак величиной. А в соборах всё сплошь из золота и на попах в праздничный день рясы тоже золотые. А уж как княгини одеваются - тут ни в сказке сказать, ни пером описать.
Иван пировал со старейшинами. Сперва только ели и пили, разговоры пошли потом, когда куски лезли в глотку неохотно, а вино развязало языки. Как и его дружина, Иван тоже сказывал о своём житьё-бытьё на службе у разных князей, но правду с выдумкой не мешал - не для того он воротился, чтобы басни сочинять. Обстоятельно рассказывал о каменном Суздале и княжьем дворе в Кидекше, говорил и про малые городки, затерянные в глуби вятичских земель, где до сих пор кое-где высятся изваяния языческих богов. Расписывал богатый Чернигов и его старшего брата, Киев, не забыл маленький Вырь на берегу неприметной речушки. Не щадя себя, вспоминал о победах и поражениях. Говорил, как и где жил, кого и что видел.
- Забедно мне стало, отцы-воеводы, - говорил он, прикладывая руку к сердцу. - У каждого князя там есть свой удел, а коли удела нету, так пойди к отцу или стрыю и попроси…
- И вот так запросто дают землю? С городами и сёлами? - не верили старейшины.
- Не за просто так. Иной стрый даст сыновцу волость, а иной шишок под носок - мол, самому мало. Тогда обиженный войну начинает, чтобы у соседа кусок оттяпать. То и дело идут там войны - чуть одна закончится, как сразу другая начинается. Одним хорошо, а другим - худо. Я сам видел земли, где половцы что ни год лютуют. Худо там жить - земля обезлюдела, поля стоят пустые, заместо домов - пожарища.
- Все беды от князей, - качали головами берладники. - Вот у нас князей нету… окромя тебя, Иван Ростиславич, - и живём, не тужим. На золоте не едим, но и голодных нету. Кажный старается, как может, все промеж себя равны.
- Не все, - мотнул головой Иван. - Я князь, мне свой удел надобен. Вот я и хочу свою долю в Галицкой земле воротить…
- На войну, стало быть, нас кличешь? - угадал Тимофей.
- На войну.
- Ну, - воевода почесал затылок мощной пятерней, - это дело просто так не решишь. Тут сход нужен. Вот погодь до утра - как народ проспится, так и ударим в било. И сам у берладников спросишь - хотят ли они идти.
Тревожным предчувствием повеяло от слов Тимохи Поповича. Иван, чтобы разогнать тягостные думы, приник к кубку с вином. Тут его тихо окликнули.
- Чего там? - сквозь гул голосов рявкнул Тимофей.
- Баба тут твоя. До князя Ивана пришла. Ивана толкнули в плечо. Он обернулся и увидел Оляндру, которая смотрела на него тревожно и смущённо. Уже собираясь выйти из-за стола, Иван заметил, как глядит на неё Тимофей.
- Оляндра… твоя? - прошептал Иван.
- А то нет, - поповский сын глаз не опустил, взглянул дерзко, как на ровню. - Как ты в Киев подался, она всё убивалась, ждала. Потом за меня пошла, потому как я воеводу Домажира близко знавал и был ему вроде друга. Двух сынов мне родила.
Двух сынов… Значит, дочь Оляндры не от него. Женщина поманила его рукой. Иван неуверенно встал, чуть пошатываясь от выпитого, вышел вслед за нею в полутёмные сени.
Она пришла не одна. В сенях обнаружилась худенькая девочка лет двенадцати, куталась в платок - только глаза блестели в полутьме.
- Желана это, - сказала Оляндра. - Дочь…
И больше ничего не сказала, только попятилась, а Иван остался стоять, сверху вниз глядя на девочку и от удивления не понимая, чего от него хотят. Девчушка тоже молчала, разглядывая его тёмными глазами. Потом ей надоело стоять и молчать, и она покосилась на мать.
- Зябко мне стоять тута, - пожаловалась тонким голосом. - Пойду я.
- Иди, - вместо Оляндры ответил Иван.
Девчонка убежала в темноту, затерялась где-то среди гуляющих по майдану. Мать вздохнула, смерив князя понимающим взглядом, и тоже ушла.
На другой день на майдане собралась мало не вся Добруджа, и Тимофей Попович громовым басом поведал миру: воротился Иван Ростиславич Берладник, чтобы набрать охочих молодцов для похода на Галич. Хочет он добывать родительский стол, ищет своей доли в Червонной Руси и зовёт за собой Берладь.
Майдан зашумел. Смешавшиеся с толпой Ивановы берладники орали, что идти надо. Их осаживали, но нашлись среди местных и такие, кто с восторгом подхватил клич о походе. Постепенно таких становилось всё больше и больше, а после того, как слово дали самому Ивану, в его поддержку кричала половина собравшихся. Берладники испокон веков жили грабежами и разбоями. Для них поход на Галич был ещё одним набегом - только не на купеческие караваны, а на боярские терема. Раза два или три ходили они на малые приграничные городки, но чаще удирали оттуда, разбитые в пух и прах, нежели с богатой добычей. Беглецы из Галича, Теребовля, Белза, Перемышля и Владимира-Волынского кричали громче всех, перечисляя имена бояр и тиунов, кому они отвернут головы, едва доберутся.
Среди воевод таких, кто сразу и бесповоротно согласился идти на Галич, нашлось мало. Разве что Тимофей Попович по старой памяти поддержал Ивана да ещё двое-трое, среди них Витан Юрьич и Держикрай Володиславич. Последнего Иван помнил ещё по прошлой жизни. Держикрай был самым старшим из охочих воевод, уже почти весь седой, но бойкий. Уже в конце, когда стали расходиться, Тимофей привёл к Ивану своего пасынка:
- Вот, Юрко Домажирич тоже пойдёт. Семнадцать годов парубку - пора к ратному делу приставлять.
Всего охочих набралось видимо-невидимо, и Ивану пришлось попотеть, отбирая самых достойных. Он оставил в Добрудже молодых безусых парней, у которых не было боевого опыта, а только задор и горячая кровь. Завернул назад и седых стариков, которые ходили в походы ещё с Домажиром Старым. Из оставшихся отбирал лишь тех, у кого был конь покрепче, броня поновее и оружие посправнее. Негоже идти в бой в одной рубахе, размахивая дубиной. Впрочем, мало у кого нашлась добрая кольчуга, настоящий боевой конь и меч из крепкой стали.
Большинству берладников, привыкших полгода проводить в седле, как кочевникам, и даже дома не имевших лишнего имущества, собраться было просто - уже через день-два были сколочены первые ватаги, которые не желали сидеть без дела. Собираясь большими отрядами, по двести-триста мечей, они стали нападать на торговые и рыбацкие суда.
Конец лета - самая торговая пора: вниз по Днестру и Пруту шли караваны с русским хлебом в Византию, оттуда спешили к осенним торговищам доставить иноземные ткани, узорочье, золото, серебро, церковную утварь, пряности. Запасали на долгую зиму рыбу. Но после того, как берладники стали готовиться к войне, ни одна ладья больше не могла пробраться ни вверх по течению, ни вниз. Купцов и рыбаков подкарауливали на привалах, перегораживали реки сетями, выплывали навстречу в насадах и брали приступом. В первые же дни были остановлены и разграблены две большие ладьи, идущие вниз по течению. Скакавшую берегом дружину перебили, а самих купцов загнали на мель.
Берладники со смехом и прибаутками потрошили битком набитые товарами трюмы, перетаскивали в закрома мешки с житом и меха, корабельщики, оставшиеся в живых, с бессильной злобой следили за грабежом.
- Вот вам ужо, - хрипел раненный в схватке старшой каравана, - это товары самого боярина Серослава. Из Галича шли!
- Эва! Какая удача! - случившийся тут же Бессон с улыбкой потрепал старшого по плечу. - Мы как раз туда и собираемся!…
А Мошка, кивая на Ивана, что стоял в стороне и не принимал видимого участия в разграблении ладей, добавил:
- Были товары боярские, станут княжеские!
В самом Галиче скоро узнали о потерях. Не всех корабельщиков взяли в плен, не всю охрану перебили. Кому-то удалось бежать, кого-то отпустили по доброте душевной, красуясь своей силой и уверенные в удаче. Не только у старого Серослава пропали товары - не дождался своих ладей, посланных в Олешье, боярин Хотян, отец Степана, приторговывавший рыбой боярин Избигнев Ивачевич готовился считать убытки. А Илье Щепановичу было ещё хуже - он нанимал работников вольных, большинство из них легли под мечами и копьями берладников или пошли на дно, и теперь надо было как-то рассчитаться с семьями погибших. Да что бояре - у самого князя Ярослава, который ждал товаров из Византии, лихие люди потопили два судна. Забрали дорогие шелка и бархаты, иноземные книги, которые он вёз в дар монастырю, пряности, до которых был князь большой охотник, и самое ценное - подарки от тётки, отцовой сестры, царицы Марии.
Последнее было горше всего - дружбу с Византией Ярослав Галицкий считал самым главным в жизни. Мало кто из русских князей мог похвастаться таким родством - разве что покойник Долгорукий. Но да помер он, что теперь говорить, а старшие сыны его, говорят, мачеху-гречанку знать не хотят. Выделили городок, где Андрей Юрьич приказал ей жить вместе с малолетними сынами Михалкой да Всеволодом. И горше всего было то, что виновником потери был воскресший из мёртвых Иванка Ростиславич, Берладник прозвищем.
До этого больше по привычке и от досады желал Ярослав ему смерти. Берладник был не только законным соправителем Галиции - он осмелился похитить у него любовь жены. Ольга Юрьевна сторонилась мужа. Не так давно родила ему дочь, названную Евфросиньей. Ярослав, довольный тем, что у него уже есть сын, даже не взглянул на новорождённую - разве что посетил обряд крестин. А так и не помнил, как девочку звать.
В прошлом году, казалось, улыбнулась судьба - согласился Юрий Долгорукий выдать ненавистного Берладника. Того уже привезли окованного в цепях в Киев, уже бросили в поруб, уже посланные Ярославом Избигнев Ивачевич и Степан Хотянич были готовы везти его в Галич на казнь, уже и гонца выслали - мол, встречайте! - но Юрию не иначе как вожжа под хвост попала. Послушался каких-то попов, которые в междукняжеских отношениях не смыслят ничего, и отправил Берладника обратно в Суздаль. До Суздаля изгой не доехал - пропал где-то под Черниговом. И - нате вам! - объявился живой и здоровый в Берлади!
Получив от своих людей сведения, что на Подунавье снова гуляет лихой князь, собирая под руку всех подряд, Избигнев Ивачевич пришёл с этой вестью к Ярославу Владимировичу. Тот выслушал боярина, сидя на стольце, хмуря светлые брови и щуря бледно-голубые глаза.
- Истинно ли сие? - спросил он, когда боярин договорил. - Берладник ли то есть?
- Истинный Бог, княже! - Избигнев перекрестился. - Холоп мой, Ерошка, самого его живого зрел. Тот хотел моих воев к себе переманить. Одни согласились, да и Ерошка для виду тоже. А потом коня увёл ночью и ко мне прискакал. Я приказал его в батоги за то, что товары не устерёг.
- Что в батоги - это хорошо, - задумался Ярослав. - Холоп должен знать своё место.
- И, княже, не у одного меня Иванка этот товары похитил. Спроси у кого хошь из своих думцев - и Щепан Хотянич пострадал, и Серослав, и Хотян Старый…
На другой день всё подтвердилось. Не только думцы, как сговорившись, стали жаловаться князю на убытки - пришла и для самого Ярослава горькая весть о потерянных товарах из Византии.
Услышав о последнем, Ярослав впал в ярость. Не обращая внимания на случившихся тут же бояр, закричал, затопал на гонца ногами:
- Это как же ты, пёс поганый, княжьих товаров не уберёг? Да куда же ты смотрел?
Десятник охранной дружины виновато моргал глазами, стоя на коленях:
- Да смотрели мы, княже! В оба глаза смотрели!… Они налетели, как туча чёрная! Стрелы мечут, как половцы, не укроешься от них. Сотника Кольцо сразу убили. Мы с ними секлись до смерти…
- Чего ж ты жив? - заорал князь. - В полон сдался?
- Мёртвым меня сочли, - десятник коснулся повязки на голове. - По шелому мне вдарили - я упал с коня. Как в бою насмерть не затоптали - сам не ведаю…
- Да лучше бы тебе, нехристь, и погибнуть тамо! - крикнул Ярослав. - Жизнь свою никчёмную спас, а товары мои! А дары византийские… Чего будет-то теперь!
- Теперя они Берладнику достанутся, - себе под нос сказал кто-то из бояр. Ярослав услышал негромкие слова. Он побагровел, глаза налились кровью. Вскочив с места, князь затопал ногами:
- Вон! Все вон! Этого убрать! На конюшню! Запороть! В поруб бросить!
- Да как же это, княже? - воскликнул десятник, когда ворвавшиеся гридни подхватили его под локти, заламывая руки назад. - Я ж тебе верой и правдой…
- Кабы верой и правдой, так лучше бы ты там насмерть сгиб, а товары мои сберёг! Берладнику ты продался, пёс! Пёс! Пёс!… Все вы псы! Только и ждёте, как бы меня предать!
- Да, княже, мы за тебя… Да мы завсегда с тобой… Да только прикажи, - забубнили бояре. - Сами убытки понесли… По миру нас пустил проклятый Иванка…
- Слышать не хочу этого имени! - вскочив, Ярослав запустил в бояр посохом. - Убирайтесь прочь! И чтоб духу вашего тут не было!
Тучный Щепан Хотянич еле успел увернуться от летящего в него посоха, и бояре, толкаясь, ринулись к дверям.
Оставшись один, Ярослав некоторое время ещё бушевал и кричал, брызгая слюной. Потом выдохся, но сидеть просто так не мог. Злость и досаду надо было на ком-то выместить.
Девичьи голоса со двора подсказали ему, что делать. Сорвавшись с места, Ярослав бросился в женскую половину.
Ольга Юрьевна уже много месяцев жила в забросе. Если бы не желание Ярослава время от времени мстить жене за её нелюбовь, она бы и вовсе забыла, каков на лицо муж.
Она сидела в своей светёлке, вышивала полог для церкви. Забросив жену, Ярослав запретил ей и выходить из терема, оставив лишь походы в домовую княжескую церковь, где княгиня проводила по полдня в молитвах. Две боярыни сидели рядышком - одна тоже вышивала, другая, сложив руки на груди, тихонько тянула песню-былину.
Песня оборвалась на полуслове, когда без стука, распахнув дверь, в светлицу ворвался князь Ярослав. Боярыни вскочили, сгибаясь пополам. Ольга застыла, вытаращив на мужа глаза.
- Вот ты где, - прохрипел Ярослав.
- А где же мне ещё быть? - пролепетала Ольга.
- Мужу перечить?… Обе пошли вон, - цыкнул князь на боярынь. Те поспешили убраться, забыв на лавках вышивание.
- Чего смеёшься, дура? - рыкнул Ярослав. - Всё уже ведаешь?
- Да про что ты? - покачала головой Ольга. - Я днями отсюда не выхожу…
- Не перечь мне! Ты-то сидишь, а курицы твои всюду шастают, носы свои длинные суют… Вынюхивают, сплетни разносят…
- Да о чём ты? В толк не возьму…
- Не лги! Про Иванку весть слыхала?
- Про какого Иванку?
- Ах ты, дура! Про Берладника твово проклятого! Как пограбил он меня на Днестре!
Иван! Не сдержавшись, Ольга вздрогнула, прижимая руки к груди. Искра живого чувства промелькнула в её погасших до срока глазах, и Ярославу этого было достаточно. Вскипев, он размахнулся и ударил жену. Ольга повалилась боком на лавку, и второй удар попал по плечу. Она вскрикнула:
- За что?
- За Ивана твово!
- Да рази ж он мой? - Ольга вскинулась навстречу и получила кулаком по лицу.
- Он на Галич идёт, чтоб меня скинуть и на моё место сесть! А тебя княгиней небось сделать хочет! Ты небось и пересылалась с ним?
- Нет! - Ольга истово перекрестилась. - Христом-Богом молюсь!
- Цыц, дура! Лучше кайся, с кем сговаривалась, чтоб Берладника сюда призвать?
- Да ни с кем! Детьми тебе клянусь!
- Детьми? Да мои ли это дети?
От возмущения Ольга утратила страх. Выпрямившись, она расправила плечи и твёрдо взглянула на мужа.
- Это твои дети! - крикнула она. - Твои! И если ты мне не веришь…
Растрёпанная, сжав кулаки, она пошла на мужа.
- Всю жизнь ты мне испоганил, ирод проклятый! Вздохнуть не даёшь! Каждым куском попрекаешь! И так живу с оглядкой! А ты ещё детьми меня попрекаешь? Да после такого… Поди вон! Видеть тебя не желаю! Будь ты проклят!
Ни разу ещё безответная жена не давала ему отпора, ни разу не гнала прочь, ни разу не повышала голоса. Сражённый её гневом, Ярослав попятился к дверям.
- Но-но! Забылась, баба, кто ты есть!
- Забылась? Помню! Всё я помню! Я - дочь Юрия Долгой Руки! И отец мой, и дед мой, и прадед великими князьями были! А твои все со времён Ярослава Мудрого - изгои! Еле-еле Червонную Русь себе отхватили… Да ты должен мне ноги целовать за то, что живу с тобой, что сына тебе родила. А ты… Будь ты проклят! И сам ты! И семя твоё проклятое! И весь род твой! Да прокляты будьте! Да сгиньте все!
Схватившись за голову, Ольга разразилась рыданиями.
Ярослав не мог на это смотреть. Ругнувшись сквозь зубы, он бегом бросился прочь. А княгиня осела на пол и, раскачиваясь из стороны в сторону, тихо заголосила.
Отрыдав, она подползла на коленях к иконам и, подняв на лик Богородицы залитое слезами лицо, перекрестилась.
- Матушка, пресвятая Богородица, Дева Мария пречистая, яко Спаса родила! - зашептала в исступлении. - Спаси и сохрани Ивана Ростиславича! Не дай ему погибнуть! Сбереги! Мою жизнь возьми, а его не тронь! Умоляю тебя! Сбереги его! Сбереги!…
Меж тем тревожные вести летели впереди войска берладников. С каждым днём они буянили всё больше и больше, нападая уже не только на корабли, но и на пешие купеческие караваны. Никому нельзя было проехать ни к Русскому морю, ни от него. На торговищах Галича, Теребовля, Перемышля, Василёва исчезла рыба. Тут настал Успенский пост, когда мясного нельзя. Речная костлявая рыбка, что ловили в верховьях, шла втридорога. Не стало и иноземных товаров. В довершение ко всем бедам зашевелились половцы, стали подтягиваться к южным окраинам Червонной Руси.
Ярослав ходил чернее тучи. Ему уже мерещились под стенами Галича стяги Берладника, слышался его голос. Двухродный брат, которого он последний раз видел мельком ещё в те поры, когда тот незаконно владел Галичем тринадцать лет назад, вставал перед глазами, как живой.
Те дни, как наяву, были в памяти. Они с отцом только на несколько дней отъехали из Галича на ловища, а бояре взяли и посадили на его место Берладника, тогда ещё неизвестного никому Звенигородского князя. Теперь за Иваном идёт большая сила - не только неукротимые берладники, но и половцы. Хватит ли у него сил, чтобы выстоять против них? А вдруг в решительный момент бояре предадут? Вдруг переметнутся к сильнейшему? Он, князь Ярослав, не смог защитить их товары и богатства - значит, долой князя Ярослава!…
Мрачный, злой на весь мир, бродил он по переходам дворца. Вздрагивал от каждого шороха и звука - казалось, что это прискакали посланные от его брата кричать, чтоб оставил Галич и удалился в Перемышль или Звенигород на веки вечные.
Ярослав даже вскрикнул, когда навстречу попалась массивная осанистая тень. В полутьме переходов он узнал незнакомца не сразу:
- Дозволь слово молвить, княже? - прогудела тень, и Ярослав распознал Избигнева Ивачевича. Высокий ростом, могутный, он намного превосходил хилого телом, в детстве много болевшего и потому до сих пор слабого Ярослава.
- Ты, - князь перевёл дух. Сразу вспомнилось, что Избигнев, как его отец Ивач, стоял за отца и его самого. - Что делаешь тут?
- Хотелось спросить, княже, нет ли каких приказов. Мы готовы.
- Вы? Кто - вы?
- Я, боярин Чарг, да Володислав, сын кормилицы твоей, да Халдеич. Все мы за тебя крепко стоим. Ты только прикажи, княже. Всё исполним!
Он назвал имена тех, в ком ещё ни разу не пришлось усомниться ни его отцу Владимирке, ни ему самому за столько лет. И Ярослав немного успокоился.
- А что тут прикажешь? - князь сердито засопел. - Берладник на меня силу ведёт немалую…
- На всякую силу найдётся сила большая, - осторожно молвил боярин.
- Сила! А где её взять? Был бы жив Долгорукий, у тестя бы попросил полки, чтоб разгромить Берладника и погубить раз и навсегда. А ныне сам Долгорукий в могиле, сыны его в Залесье подались, старший среди них, говорят, с родней в ссоре… А новый великий князь стоит за Иванку крепко.
- Да великого князя и поменять недолго…
- Да ты чего? - Ярослав оторопел. - Супротив Киева меня подговариваешь идти? У меня беда у порога, а ты, изменник, в дальний поход меня соблазняешь? А ежели я уйду, не ты ли первый Иванке ворота отопрёшь?
- Господь с тобой, - Избигнев перекрестился. - По скудоумию молвилось. Князь-то - ещё не вся земля. И ежели вся земля против великого князя подымется - не усидит он на месте. И не будет силы у Иванки…
Ярослав нахмурился. В словах боярина было что-то дельное. В самом деле - как всё просто! Если один великий князь стоит за его врага, то другой великий князь встанет против. А среди князей нет любви и вечного мира. Как верно сказано - мир стоит до рати, а рать до мира. Нынче на Руси мир - так не пора ли припугнуть Русь новой ратью?
Не зря потомки назовут Ярослава Осмомыслом - начав думать, он уже через несколько минут знал, что делать, и покровительственно похлопал Избигнева по широкому плечу.
- Ступай, боярин. Мысль твоя дельная. Обмозгую на досуге… А тебя, коли и дальше так же верно будешь мне служить, ждёт награда.
Он воротился к себе и вскоре приказал подать перо, чернила и пергаменты. Склонившись над столом, Ярослав начал писать…
А ещё через несколько дней, пока в Галиче спешно собирались дружины для похода, во все стороны помчались гонцы. Одни скакали на Волынь - к братьям Изяславичам Мстиславу и Ярополку. Другие - в Смоленск, к Ростиславу Мстиславичу. Третьи - в далёкий Новгород-Северский и Чернигов, к Святославу Ольжичу и его сыновцам. Ещё одного послал князь в Туров, к Юрию Ярославичу. А самых надёжных, с самыми богатыми дарами, отправил к старому королю Гейзе Угорскому и королю Владиславу Ляшскому. И стал ждать ответа.
Досыта пограбили в то лето берладники. Набили закрома боярской и княжеской пшеницей, рожью, овсом и житом. Запасли рыбу, меха и пряности. Жены и дочери оделись в узорочья, которых не дождались богатые галичанки. Всё Подунавье ждала сытая зима, и берладники хвалили князя:
- Орёл у нас Иван Ростиславич! И себе чести добудет, и нам прибытка! Наш князь! О народе радеет! За такого не жаль и голову сложить!
Ждали прихода половцев. На них была у Ивана надежда - среди берладников не так уж много было прирождённых воинов. Большинство бежало на Дунай от сохи на боярской ниве, от гончарного круга, ткацкого стана, кузнечного горна, а то и из конюшни или прямиком из боярских покоев, где служили стольниками и постельничими. Только здесь учились они владеть мечом, копьём и луком. И почти никто не приносил с собой доспехов или оружия. Иные воевали вовсе дубинами и заматывались в звериные шкуры, как далёкие пращуры.
Половцы же рождались для войны, войной жили и на войне умирали. Дожить до старости и встретить последний час на тёплой кошме в юрте считалось позором, потому даже самые старые ханы, что без помощи на коня влезть не могли, - и те ходили в походы, чтоб родичи не могли сказать о них дурного слова. Берладники поварчивали, коря Ивана за союз с погаными, но спорить не хотели.
Наконец, дозорные донесли, что в степи показались половецкие разъезды. Можно было выступать в поход.
Перед самым отъездом Иван в первый и последний раз навестил Оляндру. Женщина не ждала - лицо её вспыхнуло от радости, когда он переступил порог. Стоявший рядом Юрко Домажирич был горд - князь Иван не только брал его в свою дружину, но и почтил мать прощанием.
- Желана дома ли? - помявшись, спросил Иван.
- Доченька, - задрожавшим голосом позвала Оляндра.
Девчушка высунула нос из-за печки.
- Поди, поди сюда, - мать выдернула её за плечи, поставила подле. При дневном свете стало видно, что у девчушки русые волосы и синие глаза, прямые губы и чуть горбатый нос. Прихмурив брови, она взглянула на князя.
- Расти большая, - сказал Иван. - А я ворочусь - гостинцев привезу.
- Привози, - вдруг сказала девочка без смущения и страха.
Будь они одни, у Ивана нашлись бы ещё слова, но сейчас он только кивнул, улыбнулся и вышел…
Войско берладников сильно растянулось - не все были на конях. Да и обоз с припасами и оружием не давал двигаться быстро. Потому дружина Ивана вырвалась вперёд и смешалась с головным отрядом половцев.
Хан Сартак с братом Отроком и старшим сыном ехал рядом с князем урусов. Кроме нескольких нойонов, возле них держался ещё один всадник, стройный и гибкий, безусый, как мальчишка, и только длинные косы выдавали его…
Иван загляделся на Турчу.
- Что, по нраву пришлась моя дочь? - усмехнулся хан Сартак. - Только гляди - дикая она у меня! Женское дело дома сидеть и мужа с победой ждать, а она даже отца родного не послушалась - с нами в поход пошла!
- Бабка моя тоже с дедом, случалось, в походы ходила, - вспомнил Иван старую семейную быль. Жена Володаря Ростиславича была половчанкой и старшего сына, Ростислава, родила в походе, на одном из привалов. После муж запрещал жене ездить за собой, но сей запрет гордая степнячка выполняла не всегда.
Турча услышала его слова и насмешливо фыркнула - мол, рано меня своей назвал. Иван ответил ей дерзким взглядом. В мечтах он уже звал её княгиней.
Малый городец Кучелмин вскоре встал на пути войска. Защищал он дороги вглубь Галицких земель и пал под первым же натиском. Не смогли сдержать берладников крепостные стены. Половецкие стрелы падали так густо, что защитники носа не смели высунуть наружу. Им осталось лишь наблюдать, как берладники лезут через стены. Схватились лишь с теми, кто пытался отпереть ворота.
Воевода Климята был возле ворот. Ставлен был он сюда ещё князем Владимирком, службу нёс денно и нощно и готов был положить жизнь за князя. Невысокий, круглый, как колобок, почти не видный за щитом, он сражался в первых рядах и остался почти один из всей дружины, когда ворота наконец распахнулись. Конница плотной стеной ворвалась в город, стуча копытами по дощатому настилу.
Климята встал у неё на пути. Высунувшись из-за щита, он увидел, что впереди скачет витязь в алом корзне, подняв меч и припав к гриве коня. Это был достойный противник, но воевода замешкался самую малость - и соловый конь сбил его грудью. Воевода рухнул, роняя щит и топор.
Иван впереди своих воев проскакал улицами до главной площади, несколько раз лишь отмахнувшись от тех немногих, кто пытался встать на его пути. На торговище, где стоял единственный на весь Кучелмин храм, он осадил коня. Где-то наверху отчаянно колотилось било, и Иван послал людей стащить звонаря наземь. Мошка, Бессон и Тимофей Попович тем временем рассыпались по городским улицам и посаду, сминая последних защитников города и сгоняя их толпой к торговищу.
Набат смолк. Перед княжьим конём поставили звонаря. Им оказался местный священник - ещё молодой, он был крепко связан и смотрел со злостью.
- Почто святого отца скрутили, яко татя? - Иван сверху вниз оглядел и священника, и своих молодцов.
- Так ведь он драться зачал, - Юрко Домажирич сплюнул. На его щеке расплывался синяк. - Как пошёл кулаками-то махать…
- Не дело это, святой отец, - Иван оперся локтями на луку седла. - Ты есть служитель Божий, а дерёшься… Христос не тому учил!
- Христос учил не врываться в Божьи храмы и не разорять землю, на которой живёшь! - с достоинством ответил тот. - А по твоему виду разумею я, что ты из наших, из русичей.
- Ты прав, я русский князь.
- Русский князь, а нерусским делом занимаешься - грабежом и насилием! Ну чисто половец…
- Половцы! - Иван оглянулся.
Невысокие всадники на гривастых лошадках с гиканьем носились по небольшому посаду, хватая всё, что подвернётся под руку. Иные пускали горящие стрелы, поджигая дома и овины, другие волочили скотину, вязали верёвками женщин и детей, третьи врывались в дома и шарили по сундукам. Сам город уже пал, но в посаде и на окраинах начинался грабёж - самая страшная часть войны для тех, кто выжил в бою.
Боевой клич берладников не сразу был услышан, и лишь когда замелькало княжеское алое корзно, они стали один за другим присоединяться к дружине князя, оттесняя половцев от Кучелмина. Те огрызались, хватались за сабли и луки. Кое-где уже вспыхнули схватки. Ещё немного - и под стенами начнётся новое побоище, когда враги делят добычу.
Появление Ивана предотвратило сечу. Злой, оскаленный хан Отрок выскочил ему навстречу:
- Что творишь, урус-коназ? Зачем мешаешь?
- Затем, что вы город грабите, - отрезал Иван.
- Твой город, что ли?
- А хотя бы и мой. Я этой земли князь и не дам её грабить! И приказываю всё награбленное воротить и полон отпустить тоже!
- Вай-вай! Зачем тогда нас звал? Как платить за помощь будешь?
- Плата будет потом. Мы не ради одного малого города в Галичину пришли. Мне вся земля надобна, а не один городец. И пока своего не ворочу, не дам вам ни тряпицы унести, ни овцы угнать! Воротить всё сей же час!
Половцы злобно ворчали, ругались, грозили издалека, но вынуждены были смириться. В самом деле, если впереди будет много других городов, будет богатая добыча. Да и потом ханы рассчитывали взять своё на обратном пути, когда, сев на княжеский стол, Берладник отпустит их восвояси. Они пройдут по нетронутой земле и тогда…
Покамест пришлось расставаться с добром. Вернулись уже попрощавшиеся с родиной полоняники, на своё место в стойлах встала скотина, лишь часть вещей так навсегда и осела в перемётных сумах кочевников. Но главное - жизнь и свобода были спасены. Люди с удивлением и тревогой два дня спустя собрались на торговище Кучелмина, внимая речам нового князя.
Иван говорил с людом, не слезая с коня. Перед ним, поддерживаемый двумя отроками, стоял воевода Климята. Его отыскали уже ночью, когда разбирали убитых и раненых. Климята кое-как отлежался, но на ногах стоял с трудом и всё мотал головой, словно отгоняя невидимых мух. Местный поп, тоже освобождённый из-под стражи, стоял на пороге своего храма.
- Люд кучелминский! - начал Иван. - Я князь земли вашей. Брат мой, Ярослав Владимиркович Галицкий, неправедным путём согнал меня с моего стола, заставил скитаться без дома, как простому нищему. Но Бог и правда на моей стороне. Ныне я воротился, но не для того, чтобы зорить землю. Желаю я лишь взять то, что принадлежит мне по праву. И мне не надобны опустевшие города и разорённая земля. Потому говорю сейчас - желаете иметь меня своим князем, значит, будете жить в довольстве и добре, как и прежде жили… И тебя, воевода, я не трону. Ты сражался храбро и до конца. Мне такие люди надобны. Коли будет твоя воля, оставайся воеводой Кучелмина и далее. А в том, что слово моё твёрдо, готов я целовать крест.
Иван повернулся на луковицу храма и перекрестился. Те берладники, кто стоял ближе, тоже стали креститься, за ними - дальние, а там - уже и все горожане. В конце Иван достал из-под рубахи нательный крест и коснулся его губами:
- А ежели солгу, то пускай покарает меня Пресвятая Богородица!… Любо ли вам моё слово, люд кучелминский?
- Любо, любо! - первыми закричали те, кто жил в посаде и кого князь не дал грабить половцам.
- Любо, - подхватили остальные, сообразив, что никто не тронет их дома.
- Любо, - выдавил и воевода Климята, который сейчас готов был присягнуть самому черту, лишь бы отпустили отлёживаться дальше.
Добрая слава лежит, а худая бежит. На сей раз всё случилось не так. Полки берладников и половцев ещё не показались вдалеке, а город Ушица на Днестре уже волновался. От Ушицы открывался прямой путь на Галич - пройдёшь Бакоту и Василёв, а там рукой подать.
Первую весть принесла дружина, примчавшаяся в Ушицу из Галича. Привёл её боярин Святополк, войну любивший и не упускавший случая выслужиться перед князем Ярославом. В роду его, говорят, были настоящие князья - может, и правда, была у Рюрика Ростиславича, старшего брата знаменитых Володаря и Василька, дочь, которая пошла за боярина, оставшись сиротой после смерти отца. Как бы то ни было, Святополк держался, как настоящий князь и за оборону города взялся так крепко, что местный воевода Сновид только качал головой и разводил руками.
На вече было решено биться и города врагу не сдавать. Но, расходясь с площади, люди толковали по иному:
- Слыхали? Сказывают, сам Иван Берладник сюда идёт!
- Какой-такой Берладник?
- Да ты чего, вчера родился? Князь с Берлади! Наш он, народный!
- С народа, что ли, вышел?
- Не, сказывали, как все, княжьего рода. Да только стоит за простой народ. Его берладники сами своим князем выбрали. А князья на него за то ополчились.
- Брешешь?
- Пёс брешет! Не по нраву князьям пришлось, что он за простой люд стоит. А пуще всего бояре супротив него лютовать зачали. Мол, он людей защищает, с ними за одним столом ест-пьёт и дружбу водит.
- Вот это уж точно - брехня! Чтоб князь - и за одним столом…
- Побожусь! Вот пойдём на двор боярина Истомы, спросим там Улана Хромого. Он Берладника этого живым видал!
Улан Хромой - торк родом. Был взят в полон во время одного из набегов и стал холопом. Чтоб не сбежал, ему по половецкому обычаю подрезали жилы на ноге, и он ходил с трудом. У торка загорелись глаза, когда он услышал имя Берладника.
- Иван с Берлади? - переспросил, привставая и опираясь на костыль. - Княжьего рода? Знавал я его, как же! Со Звенигорода он. Там вотчина его княжеская. Мать его там жила. Отец - Ярославу-князю стрый. Двенадцать годов назад видал я его на Дунае - с нами в походы ходил, правил по всем нашим законам. Как мы постановили, так он и правил, супротив народа ни шагу не сделал! После ушёл справедливости искать. Да, видать, не нашёл… Нету её, справедливости, для честных людей.
- А он честный был?
- Честный, богом клянусь! Таких, как он, боле не сыщешь. Он, когда на Русь уходил, охотников за собой звал. Я не пошёл. Теперь жалею. Может, и погиб бы где в бою - всё лучше, нежели жить калекой у этого…
Улан злобно покосился на терем боярина Истомы, первого на всю Ушицу богатея.
- А каков он из себя? - слушатели не отставали.
- Князь! Настоящий. А в делах и речах прост. В рубахе ходил, пиво пил, песни пел. Как все был. Человеком был… Эх, повидать бы его! Я бы к нему и хромым побежал. С ним берладникам была удача.
- А вот ежели он князем станет, тогда что?
- Тогда, - Улан мечтательно закатил глаза, - тогда всем будет вольготно жить. Он ведь тоже бояр не шибко любит. Он народ простой любит. К нему приди - он всегда тебя приветит, выслушает, а коли голоден - за стол с собой посадит…
Может, Улан и врал, но так, что сам верил, и слушатели расходились с разинутыми ртами. А когда стяги берладников показались под стенами города, многие с волнением затаили дыхание - где там их князь, что пришёл спасти простой народ от засилья бояр и тиунов?
Его углядели под стягом и скорее угадали распахнутыми сердцами, чем услышали крик Улана, который не утерпел и тоже приковылял на стену:
- Вон он! Вон!
Алое княжье корзно трепетало на ветру, задуваемом с реки. Всадник сидел, расправив плечи, и казался таким величественным и красивым, что у многих тревожно-сладко замирали сердца. Он дал знак, подняв руку, и вместе с десятком ратников подскакал к стене.
- Ты кто таков, что с ратью под стены княжьего города пришёл? - гаркнул с заборол боярин Святополк.
- Князь земли сей, - донёсся звучный голос, - Иван Ростиславич прозвищем Берладник. Пришёл на отчич и дедич стол сесть. Коли не хотите битыми быть, отворите ворота добром да отдайте от города ключи. Я же землю зорить не хочу!
- Вота тебе, а не город, - Святополк сложил дулю, высунул в щель и покрутил.
Берладник переглянулся со своими - по правую руку высился витязь роста саженного с чёрной бородищей до самых глаз, по левую - отрок безусый, а неподалёку придержали коней несколько половцев. Вздохнул и перекрестился:
- Что ж, воля ваша. Сами судьбу свою избрали - потом меня не вините!
И уже повернул коня, чтобы отъехать и дать знак к приступу, когда со стены, чуть в стороне от того места, где столпились бояре с воеводами, раздался клич:
- Княже! Княже Иван!
Берладник оглянулся. На заборолах возникло движение - размахивая руками и бессвязно крича, какие-то люди карабкались в щели и бесстрашно сигали прямо в неглубокий ров. Плескалась тёмная осенняя вода, орал и топал ногами воевода, ругая непокорных смердов на чем свет стоит, спешили дружинники оттереть народ от стены, а сверху сыпались и сыпались люди. И, выбираясь из воды, бежали к князю, так и застывшему под стягом. Одни были с оружием, другие с голыми руками.
Добежав, какой-то парень замер с разинутым ртом, во все глаза глядя на князя.
- Ты? Ты - Берладник? - только и смог вымолвить он.
Иван кивнул, усмехаясь в усы:
- Других князей тут нету, стало быть - я.
- Ух ты! - парень расцвёл в улыбке, как маков цвет.
- Как звать?
- Епишкой…
Подбегали другие. Большинство были торками, попалось несколько половцев - эти сразу спешили к своим. Чуть ли не последним приковылял Улан Хромой.
- Помнишь ли меня, Иванка? - издали, боясь, что не поспеет на изуродованных ногах, закричал он. - Как в походы с тобой ходили, как греков грабили и ладьи потрошили? Улан я!
- Вспомнил! - крикнул Иван, вскидывая руку. Сказать по правде, много промелькнуло перед ним соратников, с которыми двенадцать лет назад воевал, большинство позабылось, но иначе ответить он не мог.
- Дозволь, князь Иванка, с тобой воевать, тебе служить! - воскликнул Улан.
Иван поднял глаза на стену Ушицы, где дружинники уже оттёрли от заборол смердов. Ещё несколько человек прорвались сквозь заслоны и прыгали со стены - по ним стреляли из луков. Ветер доносил крики и ругань.
- Дозволяю.
Странное создание - человек. Иной всю жизнь живёт, хлеб жуёт, небо коптит, а помрёт - и не вспомнит о нём никто, кроме жены и детей. А другой раз только промелькнёт в толпе - а разговоров о нём и на год, и на два, и на десять лет хватает. Да и после его исчезновения, стоит кому-то случайно упомянуть знакомое имя, как все отзываются: «А, тот самый, который…» И не всегда для этого надо быть великим - достаточно быть не таким, как все. И неверно, что имя вершит судьбу - немало было Святополков на Руси, но только один стал Окаянным. Были и Владимиры, но лишь двое, Мономах и Красное Солнышко, запомнились. Живут-поживают Ярославы, но все помнят того, кого современники-летописцы прозвали Мудрым. А сколько на Руси Иванов - от Ивана-крестьянского сына до Ивана-не-помнящего-родства? Но был один - князь Иван, которому суждено было остаться в памяти.
Промелькнул он на небосклоне Руси, как хвостатая звезда-комета, появление которой предвещает мор и глад, и вроде как сгинул. Но не забылся, и когда услышали это имя те, кто когда-то встречался с ним, сиживал за одним столом, бился с общим врагом, сразу вспомнили. «Князь Иван… Иван Ростиславич… Берладник… Тот самый?»
- Тот самый… - сказал себе Святослав Ольжич и вспомнил заснеженный городец Лопасню, затерянный в вятичских дремучих лесах, и воина в дверях.
- Тот самый? - удивился его сыновец Святослав Всеволодич и вспомнил воеводу, который недолго служил его отцу. Вместе стояли они под стенами Киева, встречая рать Изяслава Мстиславича, вместе бились, а потом поворотил Берладник коня, бросил юного тогда Всеволодича одного, и пришлось княжичу прятаться в монастыре, а после пережить позорный плен у своего врага - плен, который вынудил к службе Мономашичам и пятном лёг на всю его дальнейшую жизнь…
- Тот самый! - В далёком Смоленске всплеснул руками стареющий Ростислав Мстиславич, вспомнив перебежчика, который с таким усердием грабил суздальцев, а после пропал неизвестно куда и лишь много позже стало известно, что он переметнулся к Долгорукому и воевал под его рукой.
- Неужто тот самый? - недоверчиво, изумлённо, презрительно качали головами остальные князья - и Изяславичи на Волыни, и изгой Ярославич в Турове, и все прочие, к кому попали грамоты Ярослава Владимирковича Галицкого. Одни лично встречались с Берладником, другие слышали о нём от друзей и врагов. Были и третьи - те, кто Берладника в глаза не видел, слыхом о нём не слыхал, но удивлялся рассказам и байкам - неужто правда это? Неужто может жить такой человек?
А потом вспоминали, будто бы сталкивался с этим человеком в Киеве Владислав Ляшский в горькую пору своего изгойства, когда прибежал ко Всеволоду Ольжичу просить подмоги против младших братьев. Как знать - ежели б не отвлёкся тогда Всеволод Ольжич на помощь галицкому изгою, на год или два раньше вернул бы себе Владислав польский трон и не прилипла бы к нему до старости кличка Изгнанник.
Словом, отозвалось имя, прокатилось по Руси, оседая не только в сердцах простого люда, видевшего в Берладнике народного князя, но и среди его родичей-врагов, для которых Иван Ростиславич был напоминанием о прошлом. А оно редко у кого безупречно и всегда в прошлом есть такие дела, за которые готов ты упрекнуть кого угодно, только не себя самого. Отозвалось имя, как камень, брошенный в тихий пруд, и пошли по воде круги, дошли до берегов и качнулись обратно, к середине пруда, ибо таков закон природы - чем громче крикнешь, тем дольше эхо.
И только до Залесской Руси, до Владимира и Суздаля не докатился крик-клич. Ибо слишком далеко было глухое Залесье, да и новый князь, Андрей Юрьич порвал связи с Киевом и отрешился ото всех его дел. Он строил храмы, укреплял города, поднимал сыновей и знать не хотел о том, что творится на юге.
Изяслав Давидич Киевский, кажется, один не подозревал, сколь прогремело по Руси имя Берладника. Потому и удивился несказанно, когда пожаловали к нему послы из Чернигова и Новгород-Северского. Своего нарочитого боярина Жирослава Иванковича прислал к двухродному брату Святослав Ольжич. Молодой Новгород-Северский князь Святослав Всеволодич отправил к великому князю мужа, чей отец служил его отцу ещё с Киева, потому и звали боярина без затей Пётр Киянин.
Отец Жирослава Иванковича служил Святополку Изяславичу, потом перешёл в Туров, откуда вышел на службу сперва Мстиславу Мономашичу Великому, а после Ярополку. Сыны его воевали уже под началом Всеволода Ольжича. Он шёл навстречу удивлённому нежданным визитом Изяславу, уверенно топоча ногами. Пётр Киянин, высокий, сухощавый, терялся на фоне его тучности.
- С чем пожаловали, мужи черниговские? - Изяслав не чуял подвоха. Жирослава Иванковича знал он ещё с Чернигова - тот был одним из его думцев и остался на месте после того, как князь перешёл в Киев. Уж коли послал Ольжич старого боярина - знать, дело простое, семейное.
- Здоров ли брат мой, князь Святослав Ольжич Черниговский?
- Князь здоров, чего и тебе желает. Всё у него благополучно, - степенно ответил Жирослав. Пётр Киянин, дождавшись, пока взгляд князя упадёт на него, добавил, что и молодой Всеволодич тоже благополучен, как его жена и малые дети.
- Радостно слышать мне сие, мужи черниговские, - улыбнулся не без горечи Изяслав - упоминание о чужих детях ему, бездетному, было несладко. - С каким делом послали вас братья мои?
- Прислал тебе брат твой Святослав Ольжич грамоту, прося, дабы выдал ты бывшего слугу его, Иванку по прозвищу Берладника, - прогудел Жирослав Иванкович. - Ибо означенный Берладник в бытность слугой князя Святослава в трудный час его бросил и двести гривен серебром силой отобрал.
Изяслав присвистнул - за пятьдесят гривен серебром ещё совсем недавно можно было в Польше нанять полки. А двести гривен был выкуп князю за бесчестье, когда изгоняли Давыда Игоревича, виновного в ослеплении Василька Теребовльского, откупились от него двумястами гривен.
- Неужто, двести? - усмехнулся Изяслав.
- Двести гривен серебром и двенадцать гривен золотом, - кивнул боярин Жирослав.
К чести Киевского князя соображал он недолго.
- И что же ныне - мой брат желает долг с Ивана Берладника получить или, яко жидовин, резы с него взять? - прищурился он. - Изумляюсь я терпению брата Святослава - сколь годов ждать, покамест долг вырастет! Небось теперь не двести - две тысячи серебряных гривен желает получить! (В ту пору «резы» - проценты - составляли после реформы Владимира Мономаха минимум тридцать процентов годовых. То есть за двенадцать лет могла скопиться немалая сумма. - Прим. авт.) Не дело творит брат мой Святослав Черниговский. Не своим делом занялся - яко жидовину, резы взыскивать. Или доходишки с черниговских волостей так малы, что брату моему крайняя нужда вышла?
Жирослав Иванкович смутился. Передать такой ответ князю означало впасть в немилость.
- Князь мой хотел, дабы ты над Иванкой Берладником суд учинил, - наконец пробубнил он.
- Над Иванкой? - нахмурился Изяслав. - Передо мной он ни в чём не виновен! Мне его судить не за что. Он мой воевода, под моей рукой ходит, а что прежде у других князей служил, так то дело прошлое…
- Но он господина своего в трудный час кинул! - вступил в спор Пётр Киянин. - Мой князь Святослав Всеволодич стоял с ним вместе. Иванка Берладник с поля убежал, бросил княжича одного…
- Для князя не бесчестье с поля бегать, - сказал, как отрезал, Изяслав Давидич. - Бесчестье к врагам в полон попасть.
Пётр Киянин вспыхнул, как сухой трут. Услышит такие слова Всеволодич - не миновать вражды до смертного часа.
- Все с поля бегали, даже я, - примирительно добавил Изяслав. - Вины его в том нет. А коли какой другой грех есть за Берладником, так о том после поговорим, когда сие обнаружится. Покуда же пусть братья мои знают - Иван Берладник под моей рукой ходит, мне его и судить. А на чужой суд, неправедный, я его не выдам.
С этим послы удалились. В Киеве, на Горе, были у них терема ещё с той поры, когда княжил тут Всеволод Ольжич. Там и остановились, раздумывая, как донести до своих князей отказ.
И, как оказалось, задержались не зря. Ибо седмицы не миновало, как явились в Киев послы из Смоленска. А следом за ними - и волынские мужи, посланные братьями Изяславичами.
У смоленского посла Жидислава Нежировича был в Киеве свой дом. Там он остановился, туда и пригласил посланца с Волыни Жирослава Васильевича и луцкого боярина Онофрия. И уже оттуда отправился к Изяславу Давидичу.
Уже в пути их нагнал Избигнев Ивачевич. Долго наставлял его Ярослав Галицкий, десять раз кряду повторяя, как и что должен говорить боярин, уговаривая отдать Берладника.
Избигнев приехал не один. По пути он завернул в Дорогобуж, где сидел без стола, одинокий и всеми забытый Владимир Андреевич. Ему пытались добыть и Волынь, и Туров, но все эти попытки оканчивались неудачами. Занятый только собой и своими бедами, он не отозвался на грамоту Ярослава Галицкого. Неизвестно, что ему наплёл Избигнев, но Владимир Андреевич отпустил с ним своего боярина Гаврилу Васильевича.
Вступая в Киев, каждый посол спешил уведомить Изяслава Давидича, с чем приехал, по какому делу. Великий князь с удивлением и некоторым страхом выслушивал очередной доклад. Мало не вся Русь поднялась против Ивана Берладника! А от дальних границ уже скакали гонцы с вестями, что король Владислав Ляшский и Гейза Венгерский тоже отправили в Киев своих нарочитых мужей…
Прежде, чем принять послов, Изяслав Давидич кликнул своих бояр. Многих из них он знал и прежде, чем стал великим князем. Так, давним его соратником был воевода Шварн, уже стареющий, с пегой бородой, но важный и гордый, бывший воеводой ещё при Юрии Долгоруком и немало сделавший для вокняжения Изяслава. Также киянином был Глеб Ракошич, а братья Милятичи, Спепан и Якун, пришли с Изяславом из Чернигова. Уже став великим князем, Изяслав призвал в думу ещё одного нарочитого мужа - Нажира Переславича, который при Долгоруком жил в уединении и забросе, не признав власти суздальского Мономашича.
- Ну, мужи мои, - обратился к ним Изяслав, - задали мне князья русские задачу. Чуть не вся Русь отправила ко мне своих послов, дабы выдал я Ивана Ростиславича, прозванного Берладником. В грамотах, что послы передали, сказано, что он и роты нарушал, и с поля бегал, и грабил без меры, и смуту сеял. Мне же сей Иван был верным слугой, я про него слова худого сказать не могу. Так как же поступить? Отдать ли слугу своего на суд или нет?
- Да верно ли сие, что про него сказано? - осторожно спросил Нажир Переславич. При Долгоруком он носа из своего поместья не казал и про то, что случилось с Берладником в Киеве, слыхал лишь краем уха.
- Что верно, не ведаю, ручаться не могу, - развёл руками Изяслав. - Кабы был тут Иван, у него бы самого спросили. А раз его нет…
- То и суда нету, княже! - воскликнул Шварн. - Как же ты судить будешь человека, когда он на суд не явился?
- Так ведь и огульно осудить можно. Вспомни Правду, боярин, коль вина доказана, то всех делов-то - виновника изловить да наказать.
- Так пока его отыщешь… Берладник-то уже небось на Дунае, а там ищи ветра в поле! - возразил боярин.
- Не на Дунае он, - покачал головой Изяслав Давидич. - В Галиции он, тамошние города воюет. В грамоте Ярослава Владимирковича всё о том прописано.
- Так пущай Ярослав Галицкий сам с ним и разбирается, - загомонили бояре. - Иль он так слаб, что сам за себя заступиться не может, что прочих князей поднял? Да и кому он вздумал указывать? Кто он и кто ты? Ты - великий князь Киевский, всем прочим князьям заместо отца. Так нешто не уважают твои братья и дети твоей власти?
Изяслав задумался. Думцы были правы - Ярослав в родстве с Юрьевичами, но от Юрьевичей ни одного посла не прибыло. Откликнулись только те, кто поближе. Кто прежде Долгорукого встречался с Берладником или те, кого сумел обольстить Ярослав Галицкий. М-да, каков! Каждому нашёл, что сказать, что посулить… Вот ведь интересно - чего он Мстиславу Изяславичу-то наплёл? Ведь тот рядом с Берладником даже не стоял! А поди ж ты - послал двух бояр, одного от себя, а другого от младшего брата Ярослава Луцкого! Тем более угры - Владимирко Володаревич с ними всю жизнь враждовал, а сын его сумел добиться их помощи. Золото посулил или знает что-то такое, о чём он, великий князь, не догадывается?
- Стало быть, слово моё таково, - раздельно выговорил он, по очереди озирая своих бояр, - послам отказать, ибо я покамест великий князь и над ними поставлен, моё слово закон. И коли решил я кого защитить, так тому и быть.
- Истинно так, княже, истинно, - закивали бояре головами. - Призови послов, скажи им своё золотое слово!
- Так тому и быть! - хлопнул по подлокотнику Изяслав.
Он чувствовал в себе прилив сил и бодрости и, когда на другой день пришли к нему в палаты послы, взирал на них чуть ли не весело, что заставляло некоторых бояр удивляться и заранее радоваться - коли князь так улыбчив, значит, уже всё продумал.
- Призвал я вас к себе, бояре, дабы решить дело, с которым вы все прибыли в Киев от своих князей, братьев моих, - начал речь Изяслав. - В грамотах, что мне были переданы, сказано, что просят братья мои отдать князя Ивана Ростиславича, прозвищем Берладника. Вины его называют - дескать, серебро и золото он брал за службу, а самой службы не правил, с поля бегал и господина своего предавал, грабежом и насилием занимался сверх меры и смуту сеял. И так ли я понял, что, дабы мир на Руси сохранить, надо сего смутьяна судить и примерно наказать?
- Так, - кивнул боярин Избигнев. - Ибо сей Иванка Берладник пределы галицкие повоевал, не гнушаясь и поганых половцев привести на Русскую землю…
- Ив том его вина перед князем Ярославом? Многие среди нас половцев на Русь приводили. Святослав Ольжич, брат мой, воюя с Изяславом Мстиславичем, водил половцев, которые ему родня по матери. Юрий Долгорукий тоже половцев водил, да и не раз. Мне самому приходилось стоять в одном строю с погаными…
С ними Русь накрепко повязана и ежели за такую малую вину судить, то всех нас казнить надобно!
- Сей Иванка смуту чинит! Волости князя мово воюет! - не сдавался Избигнев, в то время как Жиро-слав Иванкович присмирел, поняв, что не может дальше возражать.
- Так ведь князь твой ему брат двухродный, - тут же подхватил Изяслав. - По роду-племени часть Червонной Руси - его отчина, а он доли своей там не имеет. Отец его в Перемышле княжил, сам он в Звенигороде сидел. А после изгнал его Владимирко Галицкий, лишил стола…
Теперь заволновались сразу двое послов - от Владимира Андреевича и Юрия Ярославича Туровского. У них тоже то отбирали, то вновь ворочали столы, а Владимир до сей поры своего удела не имел и сидел в Дорогобуже милостью и попущением остальных сородичей.
- Лишил стола не просто так, а потому, что изменники его обманом хотели в Галич посадить! - не сдавался Избигнев. - Он смуту в Галиче посеял, против князя народ поднялся…
- Как и всюду на Руси, - подхватил Изяслав Давидич. - И меня кияне призывали - в первый раз после смерти Изяслава Мстиславича, а Юрий Долгорукий меня согнал. Мы, князья, все тако живём - пока нас народ терпит. Одно дело, когда вотчина наследственная, как Смоленск. А совсем другое - когда народ сам волен решать, кто ими будет править. Князь Иван по воле народной пошёл, а Владимирко Галицкий с тем спорил. Вона, Великий Новгород князей меняет - так что ж, того князя, что на новгородском столе прежнего сменил, всякий раз судить? Так давайте призовём на суд и Мстислава Юрьевича! И меня заодно, и Ростислава Смоленского - за то, что на Киев ходили и в нём сидеть желали…
- Так то Киев, - попробовал вступиться за своего князя Жидислав Васильевич Смоленский. - Мать городов русских…
- А там Галич, - отмахнулся Изяслав. - Вот коли ударит народ в вечевое било, изгонит меня, како уже бывало с потомством Изяслава Мстиславича, так и я не усижу, ежели супротив люд пойду.
Это был удар, и Жирослав Васильевич Волынский да Онофрий Луцкий насупились. Ну что поделаешь - ведь всё так и было. И во Владимире-Волынском не просто так удержался Мстислав Изяславич - сам народ решил, что именно он, а не Владимир Мачешич или тем более Владимир Андреевич будет их князем. А тут, выходит, такое же дело.
…Нет нужды думать, что все князья заботились только о своей выгоде. Владимир Мономах был не один такой, что болел душой за смердов. Многие его потомки понимали, что без мужиков они не устоят. Ибо кто рубит города, кто сеет хлеб, кто составляет ополчение, наконец? Смерды! Простые горожане! Не удерживались на столах те князья, до кого не долетал крик людских толп. Потому и затихали один за другим послы.
Не сдавались двое - сам Избигнев Ивачевич и посол смоленский Жидислав Васильевич.
- Верно ты, княже, глаголешь, - заговорил боярин Жидислав. - Князей народ призывает. Ныне призвали тебя. А подумал ли ты, что также тебя и согнать со стола могут?
Остальные бояре оборотились на смоленского посла. Изяслав нахмурился:
- Уж не хочет ли князь твой на меня войной пойти за Берладника? Да где такое видано, чтобы из-за такой малости братья мир нарушали? Сказано не нами: «Худой мир лучше доброй ссоры». Так неужто будем ссориться?
- Так ведь Берладник войну завёл! Галицию воюет!
- Он за вотчину свою борется! Одолеет брата Ярослава - сядет на своём столе, а коли не одолеет…
- Тогда и судить его! - крикнул Избигнев Ивачевич.
- Когда его судить, только мне решать! - Изяслав тоже повысил голос. - Иль напомнить мне братьям-князьям, какого Берладник рода? Иль забыли они, как шестьдесят лет назад князя из рода его, Василька Теребовльского, по наговору ослепили? Великий князь Святополк Изяславич выдал его на расправу Давыду Игоревичу. Все князья тогда поднялись, вся Русь и отец ваш, Мономах Владимир, первым осудил это злодеяние. Мой отец, Давид Святославич, с ним заодно стоял. Так неужто хотите вы, чтобы я стал вторым Святополком, чтобы слугу своего верного на гибель выдал? Берладника уж предавали единожды - в позапрошлом годе Юрий Долгорукий едва не отправил его на казнь в Галич, роту нарушив. Я же крестным целованием дорожу и от слова своего не отступлюсь!
Отповедь великого князя смутила уже всех бояр. И лишь Избигнев Ивачевич продолжал упорствовать:
- Княже, Иванка Берладник - ворог нашей земли… Покоя на Руси не будет, пока он будет жив!
- Покоя Ярославу Галицкому, хочешь ты сказать? Вот пущай он сам с ним и управляется. Ибо когда Юрий Долгорукий искал волостей своим сынам и сыновцам, чужие не вмешивались. Когда он зорил Волынь и Луцк, желая посадить Владимира Мачешича во Владимире, Чернигов в стороне стоял. И ныне я, как великий князь, приговариваю: Берладник - мой слуга и я своего верного вам не выдам, покуда жив!
- Но ведь ты великий князь! - уже более в отчаянии, чем в праведном негодовании возопил Избигнев Ивачевич. - Тебе надлежит следить за миром на Руси. А Берладник…
- А Берладнику я сам пойду и волости добуду, ежели такое дело!
Это уже было прямое объявление войны, и послы поспешили удалиться, чтобы донести эти вести до своих князей.
Изяслав тяжело перевёл дух. Но впереди его ждали послы ляшские и венгерские. С ними, он предчувствовал, говорить будет труднее.
Ни с чем воротился Избигнев Ивачевич в Галич. Бледнел и исходил потом, переступая порог думной палаты. Ярослав Владимиркович только с виду хилый да бледный, словно растение, выросшее в тени, - разум у него дай Бог всякому, словно не одна, а сразу восемь мыслей рождаются в его голове. Вот сидит на золотом столе, длинными тонкими пальцами в подлокотники вцепился, вытаращил немигающие глаза, смотрит, кажется, прямо в душу… И на вид вроде спокоен, а внутри буря бушует. И не ведаешь, чего лучше - под эту бурю попасть или под спокойный немигающий взгляд.
К облегчению боярина, Ярослав Галицкий спокойно выслушал весть о том, что посольство вернулось ни с чем. Спросил только:
- А что прочие князья? Неужто никто не отозвался?
- Отзывались, княже. Все своих мужей прислали, все грамоты отправили. А как я уезжал, так и ляшские послы прибыли…
- И неужто всем отказал князь Изяслав?
- Всем, княже. Ни с чем и уехали.
- Быть того не может! Неужели встал один против всех? И ради кого? Ради Берладника? Изгоя? Виданное ли дело?
Избигнев только развёл руками - мол, так всё и было.
- И ведь никто он ему! Ни кум, ни сват, ни брат, ни сын!
- Князь Изяслав сказал - крест он ему, мол, целовал и крестного целования нарушать не желает.
Ярослав задохнулся. Его отец всю жизнь играл клятвами так и эдак. Став князем, Ярослав применил недюжинный ум, чтобы примирить меж собой отцовых недоброхотов. За умение думать сразу за двоих-троих, за навык предугадывать, что и как ему скажут, и прозван он был Осмомыслом. В первый раз не удалась хитрая задумка. Мнилось - перед лицом всех остальных князей дрогнет Изяслав, зная, что нет у него сынов и непрочен под ним стол. Ради спокойствия и власти откажется от Берладника - ан нет. И сам на месте усидел, и изгоя не выдал.
- Поди. Думу думать буду.
Боярин Избигнев не смог скрыть улыбки, выходя из палат, и его нечаянная радость не ускользнула от Ярослава. Чему радовался боярин? Не тому ли, что остался Иванка на свободе? Небось поспешит донести эту весть до своих дружков… Наверняка ведь остались в Галиче Ивановы доброхоты. Теперь, когда стало ясно, что за ним стоит великий князь, как они поведут себя? За него, Ярослава, никто не вступится - не ответил же на его грамоты Андрей Юрьич! Да и Глеб Юрьич, женатый на дочери Изяслава, тоже отстранился от дел. А прочие союзники после такого посольства десять раз подумают прежде, чем помочь вторично. Выходит, он остался один? Один, в окружении врагов?
Ну да ничего! Он им ещё покажет! Пусть хоть десять великих князей встанет на сторону Берладника - в Галиче ему не на кого будет опереться!
Чёрные тучи сгустились над галицким боярством. Кого изгнали из думы, кого перестали звать на пиры, а кого упредили, чтоб ехал в свою вотчину и носа оттуда не казал, если хочет жить. Первым пострадал Степан Хотянич - вспомнив, что был он когда-то в числе Ивановых ратников, боярина бросили в поруб, а земли его отобрали. Старый Хотян от горя слег и в одночасье помер, а молодая жена Степанова, дочь могущественного Юрия Молибоговича, оказалась почти без приюта.
Молибожичи - род старинный и уважаемый. Почти половина всех бояр Галича связана с ними родством. Боярство издавна крепко двумя корнями - родством и землёй. И после того, как пострадал ещё один их родич, Зеремей, братья Молибожичи поняли, что больше сидеть сложа руки не могут.
Все обиженные князем Ярославом собрались в богатом тереме Молибожичей. Был тут Избигнев Ивачевич, был Тудор Елчич, был молодой Константин Серославич, в самый последний час из-под Ушицы прискакал боярин Святополк. Был Василий, брат сидевшего в порубе Зеремея.
- Тяжкие времена настают, бояре, - говорил старший Молибожич. - Ополчился князь Ярослав на старое боярство. Приблизил к себе Владислава, сына своей кормилицы да этих Чагровичей. А они родом худы. Боярин Чагр - так тот и вовсе не русич родом, а крещёный торк. Окружили тройным кольцом, нас не допускают. А ведь на нас, на старых родах, что старый дуб на корнях, держится земля. Не будет нас - и как земле жить?
- Истину глаголешь, Василий, - поддакнул Тудор Елчич, - мы - княжеству опора и сила. Без нас князь - никуда…
- А вот решил, что без нас может!
- Ну, коли он может без нас, то и мы без него не пропадём, - вставил слово Константин Серославич.
Старшие бояре в удивлении воззрились на него. Совсем недавно вместе с ними заседал его отец, многомудрый Серослав. Потом одолела хворь, и старик, уйдя в монастырь, оставил дела сыну. Недолго здесь был Серославич, не успели ещё привыкнуть к его речам.
- Неразумные речи молвишь, Кснятин Серославич, - насупил седые брови Молибожич. - Князь - он земле нужен. Аки защитник сирых и убогих да добытчик славы воинской…
«И для боярства наград и привилегий», - мысленно добавил каждый.
- Это я ведаю, - согласно кивнул Константин. - А токмо помыслите, бояре, ежели князь земле неугоден, ежели передних мужей не уважает, родовитых и знатных в поруба бросает, то не надобен земле такой князь. Иного надо на его место ставить!…
- Скажешь тоже - иного, - фыркнул Тудор Елчич и полез обеими руками в блюдо, где были горкой навалены перепела. - Кого ставить-то? Малолетнего Владимира? Так ему едва шестой годок пошёл…
- А Ростиславича забыли?
- Берладника, что ль?
Бояре разом перестали жевать, подтянулись, переглядываясь. Каждый хотел, чтобы сосед выдал себя. Нелегко было решиться на такое дело. Звали уже однажды Ивана, тогда ещё Звенигородского князя. Живы тогда были Скородум Глебович, Судислав Давидич да Станислав Кузьмич. Не глядел в домовину Елга Зереме-евич, был в силе Давид Ивачевич. Ныне из прошлых, кто звал Ивана Ростиславича, в живых остался лишь старый Молибог Петрилыч да Домажир с Избигневом. Бояре привыкли к Владимирке и Ярославу, пригрелись. Но уж коли сам Избигнев из княжеских палат сюда перебежал, значит, дело отлагательств не терпит.
- Ивана Ростиславича? - наконец нарушил молчание Молибожич.
- А чего? Он недалече стоит, сразу с полками, дойти ему просто. А по роду-племени он двухродный брат Ярославу-то. И отец его был старшим братом Владимирке Володаричу. Стало быть, ему по лествичному-то праву и сидеть в Галиче, - степенно промолвил Избигнев Ивачевич. - Он и летами старше…
- И витязь добрый, - кивнул Святополк, вспомнив недавнее стояние под Ушицей. - И с погаными у него дружба, силу привести может великую, а рука твёрдая.
- И кресту он верен, - вспомнил Тудор Елчич.
Перечисляя достоинства Берладника, бояре упускали из виду остальное - и его дружбу с берладниками, которые летом пограбили тех же самых бояр, и то, что он уже ходил на Галицкий стол, а после многие пострадали за то, что призывали звенигородца. Святополк промолчал о том, чем закончилась оборона Ушицы. Главное другое - при новом князе должна пойти другая, новая жизнь. А что она станет лучше - об этом уж бояре позаботятся.
- Всё это добро, - продолжал сомневаться Василий Молибожич, - да токмо не след забывать, что у Ярослава нашего жена из суздальских князей. А суздальцы, хоть и далече, а противники серьёзные. Долгорукого, отца их, в живых нету, да сыны его подросли - что Глеб, что Андрей, что Мстислав. Как бы к ним не побежал Ярослав подмоги искать.
- Побежит, ежели жена надоумит, - поддакнули бояре.
- Княгиню не троньте, - снова подал голос Константин Серославич. - Ольга Юрьевна с нами!… Она, ежели Ярослава скинем, первая Берладнику обрадуется. Аль не ведаете, каково ей живётся?
Об этом бояре если не знали сами, то слышали от жён. Некоторые из них были ближними княгинины-ми боярынями и насмотрелись в терему такого, что мужьям шёпотом под одеялом пересказывать опасались - как целыми днями плакала княгиня, сидя взаперти одна-одинёшенька, как, случалось, поколачивал её муж, глумился и лишний раз норовил обидеть. Многие бояре жили со своими жёнами не лучше, но сейчас вдруг все разом встали на сторону княгини.
Вот так и получилось, что уже на другой день нелёгкая занесла Константина Серославича в княжеский терем. Самого Ярослава в палатах не случилось - пировал он у Чагровичей, отмечал чьи-то крестины или родины. Чагровичи - род захудалый, в думе их место последнее, возле самой двери. Не гнушаются дочерей своих не то что за попов - за купцов замуж отдавать, лишь бы как-то продержаться. У старого Чагра было восемь детей, да у тех по пять-шесть ртов. Одни покамест малы, другие уже на возрасте. А бабы у них все плодовитые - что ни год, то приплод. Так бы и прозябать Чагровичам в бедности, да сумели подольститься к Ярославу - редкими книгами, заморскими диковинами соблазнили князя-мыслителя, вот и приблизил он к себе сперва одного, потом другого, третьего… А после и сам к ним в гости зачастил…
Впрочем, это Константину было на руку - не будет никто мешаться. И он прошёл на женскую половину.
Ольга Юрьевна жила одиноко, почти ни с кем не встречаясь. Хорошо, попалась на глаза ближняя княгинина боярыня - согласилась проводить к госпоже.
С первого взгляда Ольга Юрьевна поразила Константина в самое сердце. Её красота поблекла, но в глазах, в повороте головы, в тихом голосе ещё чувствовалась прежняя красавица. Суздальские боярышни и княгини все как на подбор хороши - русоволосы, сероглазы, круглолицы. Несмотря на то, что матерью её была половчанка, пошла Ольга в отцову породу. И сейчас взглянула из-под пушистых ресниц на боярина Константина прежним огненным взором.
- Почто видеть желал? - промолвила негромко.
- Княгиня… - Слова замерли у Константина на губах. Знал он, что не любит своей жены князь Ярослав, мало не в чёрном теле содержит - про то бабы судачили.
- От мужа вести принёс? - пришла ему на помощь Ольга.
- Не до мужа мне твово, - вдруг как прорвало Константина. - Нет его - и ладно. К тебе я…
- А что я? - Княгиня не смотрела на него - взгляд её был обращён внутрь, в свои нелёгкие думы.
- Ведомо всем, как нелегко тебе живётся, - Константин шагнул ближе. - Тремя стенами окружил тебя князь Ярослав, да только нет таких запоров, чтоб горе удержали. Всем про твою тяжкую долю ведомо. Сил нет глядеть, как ты мучаешься…
Губы княгини задрожали. Она крепилась изо всех сил, но как давно не слыхала слов утешения!… Как давно никто не говорил с нею так…
- Поди, боярин, - прошептала еле слышно. - Сердце ты мне рвёшь.
- Князь не щадит тебя. Ты ведь суздальского рода, внучка Мономахова. Братья твои…
- Братьям до меня дела нету, - задыхаясь, еле выговорила Ольга. - Уехала на чужую сторону - всё равно, что отрезанный ломоть. Нет мне защитника…
- А ежели сыщется? Ежели будет защитник тебе и детям твоим? Тогда - что?
Ольга как проснулась. Сквозь слипшиеся от непрошеных слез ресницы увидела, что Константин стоит совсем близко. Только руку протяни - и окажешься в его объятиях.
- Где же он, защитник-то? - пролепетала, боясь услышать ответ.
- А хоть и перед тобой, - Константин осмелел, взял её безвольно опущенную руку в свои. - Да я ради тебя и детей твоих…
- Ярославово то племя…
Не было в голосе Ольги холодности. Дети - они всегда дети. Мать любит своё дитя, и не важно, кто его отец. Выношенное под сердцем, выстраданное - любое дитя матери дорого.
- Племя старых князей, Ростиславичей, - уточнил Константин.
Он уже смело держался за её руку, уже касался другой её стана.
- Ты, княгиня, не бойся, - шептал чуть ли не на ухо, - в обиду не дадим! И защитим тебя, и от Ярослава избавим - только прикажи. Вот только кликнем на стол его брата…
- Ивана Ростиславича? - встрепенулась Ольга.
- Да, Берладника. Он по роду старший - ему и началовать. И тогда… - Константин не договорил - от волнения, радости и облегчения Ольга Юрьевна сомлела и почти повисла на его руках. И смогла только слабо сопротивляться, когда, не в силах устоять перед искусом, Константин обнял её и попытался поцеловать.
Неизвестно, кто донёс - может, ближняя боярыня не выдержала и подслушала, о чём говорила с Константином Серославичем княгиня, усадив его на скамеечку и держа его ладони в своих, - а только на другой же день ворвался Ярослав в покои жены. Не утруждая себя тем, чтобы разогнать боярынь, тряхнул её за плечи:
- Признавайся, стервь! Что задумала? Погубить меня желаешь?
Ольга лепетала что-то, не отпираясь, но и не спеша соглашаться.
- Кайся, паскуда, а не то помрёшь без покаяния! - рычал князь. - Полюбовника свово, Иванку, на моё место ладишь? У-у, сукина дочь…
- Не смей так со мной, - слабо возмутилась Ольга. - Я княжьего рода…
- Княгиня… С берладником беглым спуталась… Ну так знай - ноги его тут не будет! Пущай хоть земля перевернётся!
Оттолкнув жену, Ярослав выскочил вон. Ольга без сил обмякла на лавке, не замечая, как хлопочут вокруг неё боярыни. Одна мысль билась в голове: что теперь будет?
К удивлению всех, Ярослав не стал карать бояр-ослушников, а спокойно, деловито стал готовиться к войне. Полки должны были выступить уже через пару месяцев, едва минет распутица.
Долго стояли полки половцев и берладников под Ушицей. Можно обойти непокорную крепость, но опасно оставлять за спиной такого врага. Пускай городская дружина невелика - выскочив из-за стен, она могла ударить в спину. Вот и торчал под стенами Иван, каждодневно гонял на приступ берладников и половцев.
Батырам хана Сартака вскоре наскучили бесконечные приступы. Половцы привыкли воевать в чистом поле, а если и брали города, то больше благодаря своей численности - телами расстрелянных из луков устилая крепостной ров. Застаиваясь, они стали удирать от города, совершая набеги на окрестности. По берегам Днестра, выше и ниже по течению реки, было много сел и деревень, а недалеко, в одном дневном переходе, стоял город Бакота, посад которого было ой как хорошо пограбить.
С каждым днём всё больше половцев отъезжали от стен Ушицы, спеша набить торока добром и пригнать в свой стан скотину и рабов. Иван не сразу заметил это, но когда до него дошли слухи о грабежах, чинимых русским селениям, как-то вечером прибыл в ставку Сартака.
Там он застал пир - на кострах жарили целые бычьи и бараньи туши, где-то визжали девки и бабы. Стлался едко пахнущий дым, из шатров слышалась музыка и заунывные степные песни. Сартаку доложили о приезде князя урусов, и тот принял Ивана в своей юрте, где собрались все нукеры.
- Вай, коназ Иван! - всплеснул руками хан Сартак. - Молодец, что пришёл! Садись, ешь, пей с нами! Налить другу моему вина!
Сидевший по правую руку от старшего брата хан Отрок со скалозубой улыбкой указал Ивану место подле себя. Раб-виночерпий поспешил наполнить вином пиалу.
Иван только в руки взял расписную чашу - по запаху понял, что это не просяная буза, которую любят степняки и тем более не кумыс, поднесли ему настоящего русского мёда, настоянного на травах.
- Отколь мёд сей? - спросил Иван, не спеша делать глотка.
- Боги послали. Садись, ешь, пей!
- А что празднуете? Грабёж земли русской? Её меды пьёте, её хлеб едите!
- Вай, коназ Иван, - Сартак прищурил глаза, - зачем кричишь? Зачем злишься? Батыры мои удачу себе добыли…
- Удача сия - русские слёзы и кровь!
- Война! - хан развёл руками. - Не обойтись без того…
- Добро, на чужой земле. Но это - моя вотчина! Свою землю грабить не дам!
- А пусть она сперва твоей станет! - сказал Отрок.
- Она уже моя! - повысил голос Иван. - Я родился тут. Тут отец мой погиб, мать живёт. Здесь детям моим жить и внукам, а вы её зорите! Не дело это!
- Вай, коназ Иван! Сам посуди - ты нас сюда привёл? Привёл! - Сартак улыбался, но в улыбке этой сквозил волчий оскал. - Плату обещал? Обещал! А где плата?
- Вот возьмём Галич…
- Возьмём ли - нет ли, а живём один раз! Это судьба - сегодня ты жив, а завтра нет тебя. Все под небом ходим, никто от судьбы не уйдёт. Ждать обещанного - можно не дождаться.
- Своё берём, коназ Иван, - вставил слово Отрок.
Он говорил правильно, поэтому Сартак терпел, что младший брат встревает в разговор.
- Нет, вы не своё берете! - Иван еле сдерживался. - Вы меня грабите! Меня осиротить хотите! Вот вам мой сказ - или вы сей же день ворочаете всё, что награбили, или прочь с моей земли!
Он распахнул рукой полог шатра, указывая на розовеющий вдалеке закат, не заметив, что сгоряча выплеснул из чаши мёд наземь. В шатёр ворвались запахи костров, шум и крики. Отчаянно вопила женщина…
Глаза у обоих братьев-ханов сверкнули.
- Ты своё слово сказал, коназ Иван? - медленно промолвил Сартак.
- Сказал. И слово то последнее! Братья-ханы переглянулись.
- И мы своё скажем, - произнёс Сартак. - Потом. А сейчас надо есть, пить и веселиться!
Иван развернулся и вышел из шатра, швырнув наземь пустую пиалу.
На другое утро ушичане с удивлением следили за тем, что творится в стане осаждающих. Берладники не на шутку сцепились с половцами, отнимая полон и уцелевшую скотину. Шум, гам, неразбериха стояли такие, что ушичане не знали, радоваться или печалиться. Вроде бы хорошо - враги перессорились и оставили их в покое. А с другой, худо - как бы не озлились поганые, как бы не прошлись огнём и мечом по земле, вымещая злобу и досаду!
Половцы зубами и когтями вцепились в награбленное. Но многим пришлось расстаться с чужим добром. Третьего хана, пошедшего с ними, крещённого именем Данила, не было в шатре - он ещё вчера отправился в дальний поход в зажитье и подоспел с полоном как раз в разгар спора. Без лишних слов берладники налетели на половцев и отобрали весь полон и добро до последней нитки.
Это разозлило степняков, и на рассвете следующего дня их стан весь, как один человек, пришёл в движение. Всадники собирали шатры, затаптывали костры, сгоняли в кучу уцелевшую скотину и немногочисленных пленников, которых не сумел отбить вчера Иван, навьючивали на повозки ханские юрты и спешили покинуть окрестности Ушицы.
Не обращая внимания на предостерегающие крики, Иван с малым числом ратников выскочил наперерез головному отряду, где под своим бунчуком скакал хан Сартак с дочерью и старшим сыном.
- Что это, хан? - спросил Иван, осаживая коня. - Куда вы идёте?
Сартак хищно оскалился, наклоняясь вперёд:
- Не по пути нам, коназ Иван! Расходятся наши дороги. Степь велика. Молись, чтобы не пересеклись наши пути!
- Ты бросаешь меня? А наш уговор?
- Ты сам первым его нарушил. Кипчаки не могут больше оставаться и воевать за тебя, потому что ты не даёшь нам воевать…
- Не даю грабить, - начал Иван. Но хан лишь махнул рукой, показывая, что разговор окончен.
Князь обернулся к Турче. Девушка сидела в седле, гордо глядя вдаль, поверх головы Ивана.
- Турча, а как же обещание… Я тебя княгиней сделаю.
- Ты? - скривилась степнячка, на миг опустив взгляд. - Ты не сумеешь. Ты не воин, а трус!
- Турча!
- Пошёл прочь! - она выхватила камчу. - А не то захлестну арканом и уволоку в степь!
Она двинулась прямо на него, и Иван повернул коня. Половцы шли мимо широкой рысью, пригибаясь к сёдлам, и лица у всех были, как у голодных зверей. Несколько рук потянулись к арканам, и Иван, хоть и чувствовал за собой ряды своих берладников, поспешил отъехать в сторону. Добра не будет, если он по-глупому сейчас попадёт в полон. Добра не будет, даже если его и отобьют.
Мрачнее тучи воротился он в свой стан. Тимофей Попович и Мошка с Бессоном, ближние соратники, встретили вопросительными взглядами.
- Чего теперь будет, княже? - первым не выдержал Бессон.
- Не ведаю, - Иван обернулся на стены Ушицы. - Попытаемся взять град сей.
Но ни первый, ни второй приступ удачи не принесли. Не было у берладников прикрытия из дождя половецких стрел, десятками падали они под стенами города. А тут ещё пошёл дождь, ознаменовав конец бабьего лета, и надежды поджечь крепость растаяли как дым.
В один из осенних мокрых дней в стан к берладникам пробился гонец. Сгоряча его чуть не пристрелили, приняв за вражеского лазутчика, но он успел назваться, и его провели к Ивану.
Увидев гонца, Берладник чуть со стольца не свалился. Перед ним стоял сотник боярина Шварна - тот самый, который когда-то отбил его под Черниговом у людей Долгорукого. Осунувшийся, заляпанный грязью, шатаясь от усталости, он шагнул к князю и поклонился:
- Здрав будь, Иван сын Ростиславович.
- И ты здрав будь, Бермята, - с трудом вспомнил имя сотника Иван. - С чем пожаловал?
- Весть до тебя недобрая, княже. Послал мя сам князь Изяслав Давидич с наказом, дабы ты сей же час поворотил коней и поспешал в Киев, ибо великая до тебя нужда.
- Как - в Киев? - Ивану показалось, что он ослышался. - Да на что?
- А на то, что дошли до нас вести, что Ярослав Владимиркович, братец твой, собирает полки, желая идти на Киев войной. Он уже послал гонцов к уграм и ляхам, заручился помощью Волыни и готов выступить, едва начнётся зима. Ворочайся в Киев, княже. Изяслав Давидич тебя кличет!
- А тут как же? - Иван обернулся на Ушицу. Как близка и далека она была! С опалёнными кое-где стенами, с трупами во рву, уставшая, но непокорная. Ключ к Галичу…
- Дозволь слово молвить, Иван? - Тимофей шагнул вперёд. - Правду бает гонец - ворочайся в Киев. Без подмоги нам Ушицу не взять - крепок орешек попался. А коли простоим тут ещё - вдруг подойдёт помощь из Галича? Как тогда быть?
- Всенепременно подойдёт, - добавил Бермята. - Ярослав на коня вот-вот сядет. Скачи в Киев.
Кошки скребли на душе Ивана. Ему казалось, что он предаст не просто своих товарищей - тех, кто хочет сражаться, стоит объявить о решении снять осаду. Он предаёт и свою мечту, своё будущее - себя самого, наконец. И, конечно, тех простых горожан, которые с замиранием сердца ждали, что вот-вот распахнутся перед ним городские ворота. К нему через стены прыгали смерды. Один из них, веснушчатый парень Гаврилка, маячил поблизости. Казалось, он молча укорял: «Как же так, княже? Мы ради тебя жизнью рисковали, все бросили - лишь бы с тобой быть, а ты вона как? Почто?»
Нелегко было принять решение. Даже старые, верные соратники колебались и разделились надвое, но были и такие, кто предоставил всё решать самому князю. Иван несколько дней метался меж двух огней. Но дожди не прекращались, и в конце концов он согласился снять осаду и вернуться в Киев.
К Подольским Воротам подъезжали перед самым Михайловым днём - немного пришлось задержаться в Берлади, да и обратный путь выбрали окольный, дабы не напороться на половцев. После ссоры с ханом Сартаком Иван не надеялся получить в степи радушный приём.
В Киеве Иван хотел было остановиться на подворье какого-нибудь монастыря, но сотник Бермята стоял на своём. Разместив дружину, Иван проехал в княжеские палаты, где тут же был проведён к Изяславу.
Великий князь ждал его с нетерпением. Тотчас велел подавать на стол угощение и, пока Иван торопливо ел, скороговоркой сказывал последние новости.
С тех пор, как летом ускакал Берладник в степи, многое переменилось на Руси. Выпроводив послов - последними уехали угры, злые и раздосадованные ещё и потому, что их король в результате провала посольской миссии лишался обещанной Ярославом выгоды, - Изяслав Давидич решил примерно наказать галичанина и велел собирать полки. С кличем поддержать его против смутьяна, который чуть было не посеял на Руси новую усобицу, во все города полетели гонцы. Но мало кому из князей захотелось воевать. Отказом ответили Смоленск и Туров. Мало не спустили с лестницы посла во Владимире-Волынском, а в Дорогобуже и вовсе не допустили до князя. Более того, воротясь из Владимира-Волынского, посол рассказал, что Мстислав Изяславич сам собирает рать, хочет идти на Киев, чтобы сесть на столе отца и деда.
Это обеспокоило Изяслава больше, чем взбунтовавшийся Галич, и он послал гонцов к своим родичам. Святослав Всеволодич отозвался сразу - он по молодости лет привык слушаться старших, а вот Святослав Ольжич долго отнекивался. Чтобы брат быстрее решился, Изяслав пообещал ему два города - Мозырь и Чечерск.
В Киев прибыл для переговоров ближний боярин Святослава, Григорий Иванович. Сам будучи из половцев - отец его был братом Святославовой матери, - он принял крещение и даже жену взял русскую. По-русски говорил чисто, платье носил русское, даже бороду отрастил. Его младший брат Шарукан оставался язычником и жил в степи, но всегда был готов поддержать брата.
- Князь мой, Святослав Ольгович, - начал посол свою речь, - огорчён, что ты, княже Изяслав, не дал ему всей Черниговской волости, как то положено ему по старшинству. Но лиха он тебе не хочет. И коли вправду хотят на тебя идти, то грех помогать тебе из корысти. Он тебе брат, будет он жить с тобой в добре и на рать идти готов.
- Радостно мне слышать сие, - покивал головой Изяслав Давидич. - Радуется сердце моё, слыша такие слова. Передай брату Святославу поклон и приглашение на снем.
Снем, и правда, состоялся в Лутаве, недалеко от Осётра. Собрались все Святославичи - и Изяслав Давидич с сыновцем Святославом Владимиричем, коему шёл уже четырнадцатый год, и Святослав Ольжич со старшим сыном Олегом, и Святослав Всеволодович, приехавший с братом Ярославом. Три дня простояли братья и сыновцы, пировали, обменивались дарами и строили планы походов. А потом воротились каждый восвояси и послали гонцов в Галич и на Волынь - сказать, что к отпору готовы. Ответ не замедлил прийти - и Ярослав Галицкий, и Мстислав отложили поход…
- Ну, теперя, коль ты вернулся, - Изяслав отечески похлопал Ивана по плечу, закончив рассказ, - можно начинать всё сызнова. Теперь ты со мной, и Бог нам в помощь. Ольжичи со мной, прочие князья усмирены - пришла пора искать тебе волости.
- Для того и призвал меня? - не поверил ушам Иван.
- Для того и призвал.
Голова закружилась у Ивана - то ли от выпитого, то ли от восторга.
- Сегодня отдыхай, а назавтра у нас дел много, - напутствовал его Изяслав Давидич, прощаясь. - Будь моим гостем - живи в моём тереме!
Разгоняя тьму свечой, провёл постельничий Ивана по переходам княжьего терема в отведённые гостю покои. Помог раздеться на пышной постели. Утомившись спать на жёстких подстилках - а в походе и вовсе за счастье было отдохнуть на лавке в избе смерда, - Иван растянулся на ложе.
Сквозь сон почудилось ему, что скрипнула дверь. Белая тень со свечой в руке, как испуганный ангел, подкралась к изголовью. Всё ещё во власти сна, Иван смог только приоткрыть глаза. Женские очи смотрели совсем близко. Было в них что-то знакомое, родное… И Иван почти уверился в этом, когда горячие губы коснулись его губ.
Дрёма слетела мигом. Поцелуй был настоящим, как и тепло женского тела под руками. Девушка прильнула к нему, подчиняясь властным рукам, покорно скользнула под меховую полсть, торопясь высвободиться из белой льняной сорочки. Свеча, поставленная подле на лавку, колебалась и бросала на её лицо золотые отсветы, но Иван никак не мог признать незнакомку, да и некогда было всматриваться в её лик.
Всё свершалось молча, в полутьме и духоте ложницы. Сплетая тела, любовники только сопели и вздыхали. Она кусала губы, чтобы не кричать - он глухо мычал, уткнувшись ей в шею. Потом так и лежали - он сверху, она под ним, раздавленная его тяжестью. И только лёгкая рука гладила его плечо, словно успокаивала разгорячённого скакуна.
После она зашевелилась, мягко, но настойчиво высвободилась из объятий, отвела жадные руки, которыми Иван ловил податливое тело, скользнула обратно в сорочку и подняла свечу. Золотистый огонёк ярко осветил лицо незнакомки - ив этот миг Иван узнал княгиню Елену…
Он рванулся вскочить, что-то молвить, но тонкие пальцы легли ему на губы. Она покачала головой, пятясь к дверям, и столько было в её прощальном взгляде любви и горькой нежности, что князь так и замер на ложе, ещё хранящем тепло женского тела.
Зима только встала, выпал снег и замёрзли реки. Даже ещё не вздохнули на Введение родители (у славян оттепель так и называлась - «родители - т. е.умершие предки - вздохнули». - Прим. авт.), как прискакал в Киев посол. Да не откуда-нибудь, а из самого Галича.
Иван с Изяславом Давидичем тогда были на охоте - тешились в лесах под Вышгородом ловами. Загонщики подняли нескольких туров. Двух удалось добыть - одного взял Иван, другого - сам Изяслав. Набили и мелкой дичины - княгине подаренный Святославом Ольжичем пардус задавил двух лисиц, отроки развлеклись тем, что долго гоняли вёрткого зайца. Косой в конце концов ушёл, скрывшись где-то в зарослях, куда на коне не проскачешь, зато молодёжь повеселилась от души. Потом был пир под корнями старого дуба, потешные схватки на мечах и в кулачки. На обратном пути завернули в боры, где Иванов отрок Гаврилка стрелой сбил в полете глухаря.
Ворочались в Вышгород усталые и весёлые. Пир продолжили в терему, где и нагнала весть о гонцах с Поднестровья.
Предчувствие шевельнулось в душе Ивана. Неужто всё сызнова? Неужто опять братец Ярослав ищет его головы? Но Изяслав и ухом не повёл, хоть и подумал о том же самом.
- Ничо, - успокоил он Ивана, отечески положив руку ему на плечо, - с Ярославом у меня ныне мир. Коли желает он его порушить, так нечего уважать посла - пущай живёт, мучается ожиданиями. А коли с добрыми вестями прибыли - что ж, тем более спешить грех. Живи! Радуйся!
Но радость охоты и новая облава, теперь уже на кабанов, не веселила Иванова сердца. Тайком он послал в Киев Мошку с несколькими приятелями, и тот, воротясь на другой день к вечеру, тайно доложил - послов двое, оба бояре, незнакомые. Не скрывают, что прибыли по душу Ивана Ростиславича Берладника с вестями для него!
Тут уж Иван потерял покой. Проведя ночь без сна, наутро он убедил Изяслава Давидича бросить всё и скакать в Киев.
Не очень-то хотелось снова впрягаться Изяславу в галицкие дела - жил он по правилу: делу время, а потехе - час. Сейчас был час потехи и менять его на дела у старого князя желания не было. Но ради Ивана, который был ему душевно близок, чего не сделаешь!
Приглашённые во дворец бояре были Ивану незнакомы. Один назвался Константином Серославичем, другой Молибоговичем, Петрилой. Оба были ещё молоды - Константин едва ли не ровесник Ивану, Петрила чуть старше, но с ранней сединой в окладистой бороде. Константин, много проживший в Венгрии - отец женил его на тамошней боярышне, - бороду и усы стриг на венгерский манер. И даже кафтан его был чем-то похож на венгерский кунтуш.
- Здравы будьте, князь Изяслав Давидич Киевский и Иван Ростиславич Звенигородский, - как старший, повёл речь Петрила Молибожич. - Прислал нас к вам Галич с городами и пригородами, велев передать слово горожан и нарочитых мужей для князя Ивана!
Иван, сидевший по правую руку от Изяслава - там, где должен был бы сидеть старший сын-наследник, - напрягся, подавшись вперёд.
- Верно ли услышано нами, - ответил Изяслав, - что Галич, а не князь Ярослав Владимиркович прислал вас?
- Галич, княже, - степенно кивнули послы. - Ибо не любим народом нашим князь Ярослав. Зело много обижает он людство, не уважает нарочитых мужей и веча городского не слушает. Живёт не по законам, сам всем правит. Окружил себя худородными, а именитых бояр не слушает.
- Яко же и отец его, - добавил Петрила Молибожич, - крестным грамотам веры не имеет. Слова княжеского не держит и судит не по всей Правде.
- Княгиню свою не почитает, как мать детей своих, - заговорил Константин. - Слух прошёл, будто завёл он себе полюбовницу, да не из родовитых, а чужую жену. Своей же жены законной знать не желает и детей ея тоже…
Иван прикрыл глаза, чтобы бояре не догадались о нахлынувших воспоминаниях.
- Истинно ли так? - молвил глухим голосом.
- Истинно, княже, - кивнул Константин. - Ближние княгинины боярыни, среди коих и жена моя, сказывали, как худо живётся княгине, как при ней похваляется князь, что любая девка на сеновале милее ему.
- Не чтит князь Ярослав законов ни божеских, ни человечьих, - снова повёл речь Петрила Молибожич, - потому и порешили мужи Галича с пригородами гнать его от себя. А звать на княжение тебя, Иван Ростиславич. Потому как ты старше Ярослава и по праву тебе после Владимирки Володаревича надлежит княжить. Ты и клятвам верен, и витязь добрый. Да и Киев за тебя…
- А точно ли вся земля галицкая за меня стоит? - Иван взглянул в глаза боярам.
- Истинный крест, - замахали оба руками. - Ты только выйди в чисто поле, только выставь свои стяги - мы все тут как тут будем. И ключи от города тебе вынесем! Только приходи! Стань нашим главой!
Иван сидел, окаменев. Не ему, а Изяславу передали галичане грамоты. Не он, а Изяслав отпускал послов, обещая дать ответ вскорости. Сидел, откинувшись на стольце и уйдя мыслями в себя. Давнее прошлое живо вставало в памяти. Точно так же пятнадцать лет назад пришли послы в Звенигород точно такие же речи вели перед ним, уговаривая стать во главе Галича и править всей Червонной Русью. Тогда он пришёл, принял приглашение, целовал городу крест - и две седмицы спустя оказался в осаде. И пережил бои и провал, и позорное бегство, и скитание без приюта, и встречу с берладниками… Пятнадцать лет минуло, а словно вчера всё было. Кажется, даже те самые бояре стояли только что перед ним.
Изяслав Давидич тем временем прочёл грамоту.
- Как мнишь, Иване? - позвал он молодого князя. - Здесь прописано, что только покажутся твои знамёна, как все тотчас отступятся от Ярослава.
- Не ведаю, - помолчав, сознался Иван. - Пятнадцать лет назад силы были. Сейчас их мало совсем…
- А я так думаю, что сейчас самое время! - возразил Изяслав. - В те годы ты спорил с Владимиркой, и была это усобица. Дело внутреннее, и никто из князей не должен был вмешиваться. А ныне всё переменилось. У Ярослава, Владимиркова сына, в союзниках Волынь. Там до сей поры сидит Климент Смолятич, который митрополита Константина на дух не переносит. Он мутит воду, подбивая Мстислава Изяславича на моё место сесть. Вот уговорятся они с Ярославом, кликнут в помощь угров и ляхов и по весне пойдут на Киев. Что тогда? Новая война? А ежели вместо Ярослава на Галицком столе будешь ты, то не станет у Изяславичей союзников, и оба мы будем довольны. Ты - в Галиче, я в Киеве…
В Галиче… Где Ольга Юрьевна… Жена Ярослава, мать его детей… Что будет с нею? Как всё будет, когда встретятся? Вернётся ли любовь или всё в прошлом и принуждён он будет отправить жену брата в монастырь, ибо есть уже у неё от Ярослава дети, а значит, его собственному сыну достанется в наследство вражда…
- Решено! - прервал его мысли Изяслав. - Собираем полки! Я Ольжича кликну, сыновцев подниму. Владимир Мачешич тоже со мной - пообещаем ему кое-какие городки на окраине, он и рад будет, а то без приюта шатается… Тоже изгой…
Последнее слово прозвучало Ивану, как пощёчина. Изгой… Хотя нет. Есть у него княжество. Маленькое, захудалое, на самой окраине, половцами разорённое, но своё - зовётся Вырь. Менять ли захолустный Вырь на стольный Галич? Менять ли богатую родину на бедную чужбину?
Когда Иван об этом подумал, выбора у него не осталось.
Зима началась в суете сбора полков. В тот же день Изяслав отправил гонцов во все концы Руси - звать на войну с Галичем Владимира Мачешича, Владимира Андреевича (этому опять обещали удел на Волыни) и родичей Ольжичей. Иван послал Мошку на Дунай поднимать берладников.
Обе княжьи дружины уже были готовы, собирали ополчение и ждали ответов князей. Первым откликнулся Святослав Ольжич. В грамоте, которую привёз его боярин Григорий Иванович, было сказано: «Брате! Кому ты ищешь волости? Иване не сын тебе, не брат и не сват. Лучше бы тебе не начинать первому, а ежели пойдут на тебя с похвальбою, то и бог с тобою, и я с сыновьями и сыновцами».
Это означало, что из Ольжичей никто не тронется с места. Разве что Святослав Владимирович из Вжища мог подойти с небольшими дружинами, да в самый последний момент придёт на подмогу старший Всеволодич, Святослав из Новгорода-Северского. Но и он может остаться на месте, если ему прикажет отцов брат, Святослав Ольжич Черниговский. Торопясь как можно скорее уломать брата, Изяслав пообещал ему в вечное владение семь городов в черниговской земле.
Ответ Ольжича был ещё короче: «Ты не верил мне, что не желаю я занять Чернигова навечно. Ныне не нужны мне города черниговские, населённые одними половцами и псарями. Не ходи, брате, спокойствия Руси ради».
Этот ответ застал Изяслава в Василёве, куда он перебрался, уже находясь в предчувствии похода. Здесь ждал он полки от сыновцев, здесь уже принял Владимира Мачешича. Прочтя грамоту, он поднял глаза на спокойно стоявшего перед ним Григория Иваныча:
- И это всё, что может сказать мне брат мой Святослав?
- Всё, - кивнул боярин. - А на словах велено передать, чтобы ты возвратился в Киев и никуда не ходил.
- Вот как? - Изяслав не спеша скатал пергаментную грамоту и поднёс её к свече. - Тогда ворочайся в Чернигов и передай брату моему Святославу такие слова - не возвращусь, когда уже пошёл. А ему скажи, что, коли сам нейдёт и сына со мной не пускает, то когда возвернусь, пускай не жалуется на меня. Станет он ползти обратно из Чернигова к Нов городу-Северскому.
- Неужто изгонишь с удела, княже? - не поверил Григорий Иваныч.
- Не токмо из удела, но и в Русской земле доли не дам, - отрезал Изяслав. - А ныне поди прочь, коли сказать больше нечего!
У Василёва задержались на несколько дней - ждали, когда Всеволод Ольжич приведёт половцев. Иван изводился в бездействии. Чуть не каждый день выезжал он из ворот с малой дружиной и без устали, как волк, кружил в заснеженном поле, высматривая, не идут ли полки. И именно он заметил одинокого всадника, что, отчаянно нахлёстывая коня, мчался к городу по обочине дороги.
Дорога уже у самого Василёва делала поворот, огибая овраг. Иван бы не обратил внимания на всадника, но тот скакал со стороны Киева и, спеша сократить расстояние, погнал коня напрямик.
- Ух ты! Буерака не страшится, - ахнул Гаврилка, успевший познакомиться с занесённым снегом оврагом.
В этот миг конь доскакал до края оврага, сделал последний прыжок и вместе со снежным оползнем рухнул вниз.
- Что встали? Скачите в помочь, - приказал Иван своим людям.
Дружинники подлетели, осторожно спешились на краю, помогли выбраться гонцу. Конь его, по счастью, не пострадал и ног не сломал, но сильно хромал.
- Княже? - гонец подбежал к Ивану. - Из Киева я! С недоброй вестью!
- Что такое?
- Пока князь Изяслав полки здесь собирает, к Белгороду рать движется! Тысяцкий гонца послал.
- Что за рать?
- Я почём ведаю. Не то волынцы, не то галичане…
И Галич, и Волынь - всё было плохо. Оставив гонца со своими ратниками, Иван погнал коня обратно в Василёв.
Когда Изяслав Давидич подошёл к Белгороду, его уже взяли полки Мстислава Изяславича. Галичане Ярослава Владимирковича стояли под стенами города - внутрь крепости вошли и луцкие дружины Ярослава Изяславича.
В пути Изяслава нагнал Святослав Всеволодич с половцами и берендеями, которых прихватил в Поросье. Соединившись с новгород-северцами, киянами и немногочисленными дружинами вжищевцев, они образовали грозную силу. Кабы сошлись эти две силы в чистом поле - с половецкой конницей легко бы войска Изяслава опрокинули Изяславичеи и галичан. Но Изяславичи успели занять Белгород, а его кручи над берегом Ирпени обложил Ярослав Галицкий. Грозная сила стояла в десятке вёрст от Киева, угрожая взять сам стольный град.
«Откуда они взялись?» - терялся в догадках Изяслав Давидич, вместе со Святославами, Иваном и Владимиром Мачешичем объезжая вражий стан.
Дело было во Владимире Андреиче. К нему тоже посылали гонцов с призывом идти на войну, обещая долю на Волыни. Но Дорогобужский князь решил по-своему и послал гонцов в Галич и к сыновцу Мстиславу. Хоть и был ненамного старше его, почитал за главного именно Изяславича и, едва тот кинул клич, встал под его знамёна. Сейчас дорогобужские полки тоже стояли в Белгороде.
На двенадцатый день Мстиславу Изяславичу доложили, что к нему пришли послы от берендеев. Эти торкские наёмники стояли за Изяслава Давидича, ибо жили в пределах Киевской земли. Волынский князь долго думал, прежде чем согласиться на встречу, тем более что посол пришёл ночью, в самую глухую её пору и князя подняли со сна. Но в конце концов приказал провести послов в терем тысяцкого, где жил вместе с братом Ярославом.
Послом оказался русский боярин, один из приближенных князя Изяслава, Кузьма Сновидич. Он вошёл осторожно, словно боясь, что его ударят в спину. Посол с любопытством смотрел на невысокого ростом, как все в роду Изяславичей, но широкого в кости и потому кажущегося массивным Мстислава, кутающегося в корзно.
- Кто ты и зачем пожаловал? Кузьма Сновидич откашлялся:
- Послали мя к тебе, княже, ханы берендеев - Тудор Сатмазович, Каракозь Мнюзович, Карась да Кокби и велели тако передать: «От нас тебе будет и добро, и зло. Но ежели дашь нам в награду по городу каждому, то отступим от Изяслава и в степи уйдём».
Мстислав переглянулся с братом Ярославом. Потом перевёл взгляд на Владимира Андреевича. Тот был ещё во власти сна и смотрел на Изяславичей мутным взором. Поняв, что от трёхродного стрыя ничего не добьёшься, Мстислав снова обратился к брату:
- Ну, Ярославе, како мыслишь?
- А чего мыслить? - хмыкнул тот. - Жареного вепря едят по кускам, врага бьют поодиночке.
- Так тому и быть, - хлопнул широкой сильной ладонью Мстислав по подлокотнику. - Ступай, Кузьма Сновидич, к ханам и передай - коли отойдут от Изяслава, то слово своё сдержу. Стану великим князем Киевским - оделю их городами, какие сами пожелают взять!
Удивлённый такой речью, Владимир Андреевич даже пробудился и захлопал глазами - а ежели, к примеру, захотят взять его Дорогобуж? Но Мстислав даже не покосился на стрыя. Он нашарил глазами одного из немногих своих приближенных, которые одолели сон и пришли в палату.
- Олбырь Шерошевич, - позвал он, - езжай с послами да проследи, чтоб слова своего берендеи не нарушили.
Перед рассветом Изяслава разбудили крики и шум. Князь вскочил, путаясь в меховой полсти, в одном исподнем сунулся наружу:
- Чего там? Кто кричит?
- Беда, княже! - отрок бросился к нему. - Берендеи обоз наш жгут, а торки снялись и в степь уходят!
В оконцах терема, где ночевал князь, полыхало зарево, виднелись тёмные тени мечущихся людей. В сенях громко хлопнула дверь:
- Стрый!
Изяслав узнал голос сыновца Святослава Владимирича.
- Измена, стрый! - кричал юноша. - Берендеи и торки…
- Княже, они уходят! Уходят к Белгороду! - добавил голос Ивана Берладника.
При свете пожарища Изяслав торопливо одевался, путаясь в рукавах и портах. Кое-как набросив корзно, выскочил наружу, в зимнюю ночь, в крики, топот копыт и суету. Дружинники уже выводили коней, спешно тащили княжью казну, но большая часть обозов с припасами и оружием для ополчения была охвачена пламенем. Торки и берендеи грабили догорающие возы и спешно отходили к городским стенам.
- Коня мне! Уходим! - закричал Изяслав. Он первым взлетел в седло, взмахнул рукой. - За мной!
- Куда? - из мрака вынырнуло лицо Ивана.
- Подальше отсюда…
- А Киев?
- Киев? - Изяслав беспомощно огляделся. - Киева нам не удержать. Самим бы спастись, а там… За мной! - и хлестнул коня плетью.
Не приняв боя, княжеские дружины Изяслава и Ивана вместе с небольшим полком Святослава Владимирича умчались в ночь, в обход Киева направляясь в Вышгород. Киевское ополчение было рассеяно и пробиралось восвояси кто куда.
Проводив Изяслава и Ивана, княгиня Елена не находила себе места. Она то молилась, то садилась за вышивание, то бесцельно бродила по терему. Молодой женщине было страшно и скучно. И зачем только мужчины выдумали эти войны! На войне убивают!
Сколько раз бывало: молодой красивый витязь, что перед походом улыбается девушкам и целует свою суженую, не возвращается с поля боя. В лучшем случае его привозят, положив поперёк седла, а в худшем - хоронят в братской могиле. И такая судьба не минует ни князя, ни боярина, ни простого смерда.
А самое страшное, что на эту войну Елена провожала двоих. Изяслав Давидич был её муж перед Богом и людьми, но Иван… После той ночи она боялась смотреть ему в глаза, боялась заговаривать и даже видеться - всё ждала, что он скажет о её появлении. Но Берладник молчал, и сердце Елены с каждым днём всё больше полнилось любовью.
Перед выходом в Василёв она не сдержалась - приказала холопке позвать Ивана. Когда Берладник переступил порог светлицы, уже одетый в полушубок для похода, Елена встала ему навстречу. Глаза её горели, на ресницах дрожали слёзы. Оба молчали, глядя друг на друга.
- Уезжаешь? - наконец прошептала она.
- В поход иду.
Слеза сорвалась с ресницы, побежала по щеке. Не помня себя, Елена бросилась к Ивану, обхватила руками, зарыла лицо в волчий мех на груди.
- Прости, прости, - повторяла она, как в бреду.
- Княгиня, - он тихо коснулся её стана.
Елена вскинула мокрое зарёванное лицо, вцепилась ему в уши, притягивая гордую голову к себе, стала исступлённо целовать щёки, губы, нос, усы и глаза.
- Прости, - шептала бессвязно, - прости… я молиться за тебя стану… только ты… прости, мне ничего не надо… Прости…
В светлицу могли войти. Да и любопытная холопка наверняка слушала под дверью, поэтому Иван оторвал от себя женщину, коротко поклонился, пробормотав слова прощания, и вышел вон.
Оставшись одна, Елена ушла в себя. Все думали, что горюет она по мужу, и лишь немногие шептались по углам о кратком свидании. Впрочем, мало кто из сильных мира сего прислушивается к болтовне холопов.
Полки ушли. Киев притих, ожидая конца войны. Жил он спокойно - ведь война не должна была коснуться стольного града. Ждали и тревожились лишь те, чьи мужья, отцы, сыновья и братья отправились с ополчением.
А потом дошли страшные слухи.
Разгромленная княжеская дружина не вернулась в Киев - Изяслав Давидич слишком торопился в Вышгород затвориться за его крепкими стенами, при случае отсидеться в Михайловском монастыре. Весть принесли ополченцы, прибежавшие с поля боя. Но простые ремесленники и смерды не могли внятно рассказать, что произошло. Торки взбунтовались, князья разбежались, Киев без защиты, а на него идут полчища врагов - вот что узнавал народ из рассказов, щедро сдобренных воспалённым воображением.
Елена стояла на обедне, когда в терем ворвался гонец. Поскольку княгиня была на молитве, её решили не тревожить, но едва она переступила порог домовой церкви, навстречу бросилась ближняя боярыня:
- Беда, матушка княгиня!
- Что случилось? Князь убит? - Елена схватилась за сердце. Смерть Изяслава многое для неё значила…
- Князюшка, хвала Господу, живой! - успокоила боярыня. - Разбили нашего князя супротивники! Сам-друг едва спасся, спешит уйти прочь от Киева. А тебе велел передать, чтоб не мешкая бежала прочь. Не то придут сюда вороги, захватят тебя, ягодку…
Для воспитанной в уединении, холе и неге Елены враги всегда были лютее половцев. Даже свои, русские, жгут дома, грабят, насилуют женщин и девушек, гонят целые семьи в полон - разве что не убивают всех без разбора и не продают на чужбину. Но чтобы сюда ворвались чужие люди, чтобы её схватили и потащили на ложе к победителю…
Елена схватилась за голову, но голосить побоялась. Враг ещё не у стен Киева, ещё можно бежать.
- Ключницу зови, - опамятовав, распорядилась она. - Девок подымай. Вели добро собирать да возки закладывать.
- Куда же едешь, матушка? Неужто в Чернигов? Елена только отмахнулась. Об этом она подумает позже, когда покинет Киев.
Возки княгини вырвались из Киева и помчались вниз, по Подолу, мелькая по улицам, до моста через Днепр и дальше, вдоль берега реки вниз по течению. Откинувшись в глубину возка, запахнувшись в шубу, молодая княгиня тревожным взором провожала сперва домики Киевского посада, потом покатившие справа и слева поля, холмы, перелески и редкие деревушки. В стороне осталось село Берестово, дальше пошли княжеские сёла. В любом из них можно было переночевать, но рано было думать об отдыхе.
Путь до Чернигова был не близок, да и сидел там обиженный на Изяслава Святослав Ольжич. Кто знает, что сделает он с женой недруга, узнав, что тот больше не является великим князем? Гораздо ближе был Переяславль - там в счастливом замужестве жила падчерица Елены, Анастасия. В прошлом они были подругами, и там, думалось Елене, сможет она переждать беду.
Всадник на хорошем коне домчит за сутки - выехав на рассвете из Киева, на закате постучит в ворота Переяславля. Но возки с добром движутся медленнее - только на исходе второго дня впереди показались крепостные стены старинного города, стоявшего над рекою Трубежем.
Вперёд вырвался княжий отрок - упредить Глеба Юрьича и его супругу о нежданной гостье. Когда возки подкатили к княжьему терему, ворота были распахнуты, и Глеб Юрьич, худощавый, жилистый, мало похожий на тучного отца, проворно сбежал по резным ступеням.
Анастасия, которую Елена не видела со дня свадьбы, раздобрела, стала статной и какой-то сонной. Куда девалась та испуганная предстоящим замужеством девчонка? Глеб подвёл Елену к женщине, в которой лишь черты лица были прежними. Анастасия подплыла, важно взяла приёмную мать за руки, улыбнулась, но улыбка получилась холодной, словно намалёванной.
- Матушка, - промолвила она, - какими судьбами? Вот уж не ждали, не гадали? Как же тебя батюшка-то отпустил?
- А я не сказалась, куда поехала, - ответила Елена.
- Это не добро, когда жена от мужа бегает, - заметил Глеб Юрьич, подходя к женщинам.
- Так меня и не добро из Киева выгнало, - призналась Елена.
В честь приезда княгини затопили баню, а пока две девки парили молодую женщину, в палатах устроили в честь гостьи пир. Когда Елена, посвежевшая, смывшая в бане тревогу последних дней, появилась в светлице, Анастасия вывела ей показать внука - маленького Владимира. Он родился недавно, при жизни Юрия Долгорукого, но тот так и не успел повидать мальчонку. Сейчас Анастасия ждала второго ребёнка, который должен был родиться в скором времени.
- Вот радость-то! - всплеснула руками Елена, стараясь, чтобы падчерица не заметила её зависти к чужим младенцам. - Я поживу покамест у тебя - с родинами помогу, да и Владимира маленького понянчу.
- Ты к нам надолго, матушка? - поинтересовалась Анастасия.
- Не ведаю, - призналась Елена.
Княгиня приехала в Переяславль как раз накануне Рождества, поэтому праздничный ужин в её честь слился в одно с Сочельником. Пировали вдвойне весело, но в разгар пира Елена вдруг вспомнила о муже и Иване. Где они сейчас? То ли в Вышгороде, то ли умчались подальше… И кто сейчас в Киеве?
- Как же дела в Киеве? - словно прочёл её мысли Глеб Юрьич. - Слух доходил - на войну с Галичем Изяслав Давидич собрался?
- Да, - Елена опустила глаза. Сказать или нет? - Побили его. Ушёл Изяслав Давидич из Киева… Мне гонца прислал, чтоб тоже бежала, не мешкая…
За столом повисло тягостное молчание. Анастасия бросила вопросительный взгляд на мужа.
- И кто ж его одолел? - спросил Глеб.
- Откуда я-то ведаю? - всплеснула руками Елена и расплакалась.
- Ладно, - Глеб положил кулаки на стол. - Заутра пошлю в Киев гонца - есть у меня тамо свои люди. Коль какая новость - всё мне доложат.
Гонец воротился через три дня - два дня пути и день потолкаться среди киян, послушать байки и самому попытаться кое-куда пробраться. Всё, что вызнал, доложил князю, и Глеб в тот же день навестил Елену в её светлице.
- Вишь, какое дело, матушка, - молвил он с порога, - в Киеве сейчас сидит Мстислав Изяславич с братом Ярославом. Послали они гонца к стрыю своему Ростиславу Мстиславичу в Смоленск - зовут его идти на великое княжение. Ростислав Мстиславич должен принять его - он старший среди потомков Мономаховых, кто живой остался. И, коли так будет, должен я буду целовать ему крест, потому как Мономашич он. Ты же из дома Святославичей. И, хоть жена моя будет против, но прошу я тебя - не мешкай, уезжай.
Елена с белым, как мел, лицом выслушала слова Глеба.
- Куда же мне ехать? - только и спросила она.
- Чаю, у мужа твоего есть какой удел? Вот туда и собирайся.
- Гонишь?
- Прости, княгиня. Видит Бог, желаю я, чтобы ты и далее была моей гостьей. Но кто знает, какие счёты у Мстислава с твоим мужем. Коль дознаются, что ты тут, вдруг захотят, чтоб я тебя выдал? Я же не только о себе забочусь, но и о дочери твоей, о внуках! Подумай о них и уезжай.
- Куда же? - беспомощно повторила Елена, уже понимая, что это не спор, а вопрос - куда в самом деле ей лучше отправиться?
- Почём я знаю, - развёл руками Глеб. - Сей же час не гоню, подумай - может, что на ум придёт.
По всему было видно, как ему не хочется распрей, как он мучается от своего решения и как отчаянно хочет казаться твёрдым.
Два дня спустя Елена снова пустилась в путь.
Разумная мысль посетила княгиню - а что, если в самом деле, сразу надо было поехать в Вышгород? Ведь сказали же ей, что туда хотел скакать Изяслав Давидич. Почто же она метнулась в далёкий Переяславль? И не ратной помочи просила - сама спешила укрыться. Вот и укрылась.
Городец стоял недалеко от Киева - в том месте, где река Сновь впадает в Днепр. От сновского устья в ясную погоду уже видны были блестящие на солнце купола храмов, а ветер с юга, случалось, доносил в тишине и эхо колокольного перезвона. До Вышгорода отсю: да было версты три-четыре, не больше, и Елена послала отрока Ерошку узнать, там ли ещё князь Изяслав. А если нет, то куда поехал?
Ерошка ускакал, а Елена вышла на сновскую кручу. День был морозный, лёгкий ветерок ерошил волоски на её шубе, трепал выбившуюся из-под убора прядку волос. Возок стоял чуть в стороне, рядом замерли отроки. Княгиня ждала, торопясь в каждом всаднике узнать посланца.
Вот он показался - гнал во весь опор по льду реки. Приставив рукавичку к глазам, Елена зорко следила - Ерошка, нет ли?
Он был уже у самого берега и, нахлёстывая коня, в лоб брал кручу, когда на том берегу показались другие точки. Ещё десятка два всадников торопились пересечь устье Снови.
- Матушка княгинюшка! - заорал Ерошка, едва показавшись над кручей. - Беда!
- Что? Князь? - покачнулась Елена.
- Нету Изяслав Давидича в Вышгороде. Наместник тамо княжеский, а сам князь перед Рождеством ещё отъехал в вятичские леса. Наместник, как меня узрел, сразу повелел своим отрокам меня хватать. Бона, скачут!
Погоня! Елена бросила быстрый взгляд на реку. Они были ещё далеко, но если стоять и ждать…
- Скорее! Едем! - она бегом бросилась к возку.
- Куда? - Возница, сидевший на коне верхом, обернулся, одновременно ударяя пятками.
- Вперёд, - Елена откинулась в глубь возка. - Прочь отсюда. Куда угодно! Прочь!
На её счастье, погоня свернула к самому Городцу, не обратив внимания на одинокий возок над кручей.
Потеряла время, добираясь до тиуна и выясняя, что княгиня уже с час как его покинула, а куда отъехала - не сказалась.
По всему выходило, что держит она путь вверх по Снови, в глубину Вятичских земель, до бывшего Остерского Городка и далее, к Чернигову. Туда погоня и поскакала.
По льду Снови добрались быстро, но, хотя спрашивали всех встречных-поперечных, вламывались во все деревни и погосты, засылали дозоры в окрестные леса, нигде не было следа княжеского поезда - трёх возков и десятка отроков верховых. Даже погорельцы Остерского Городка, сожжённого семь лет назад Изяславом Мстиславичем - на месте двух с малым сотен изоб едва набралось полтора десятка, - ничего не видели и не слышали. Не было следов в Лутаве на правом берегу Снови и в Моровийске, что в десятке вёрст к северу. Княгиня Изяславова как в воду канула.
А Елена нескольких ратников отправила гонцами и дозорными во все стороны и, не спеша пробираясь прочь от Днепра, каждодневно ждала вестей - что происходит на Руси. Она отчаянно искала спокойный уголок, где можно было переждать, пока всё уляжется. Ей почему-то казалось, что она ещё вернётся в Киев.
Одно такое укромное местечко вдруг вспомнилось - удельное княжество Вырь, выделенное мужем Ивану. Дом её Ивана! Его терем, где он прожил конец осени и большую часть зимы, куда несколько раз ненадолго наезжал после того, как Изяслав Давидич стал великим князем. Дом, где всё будет напоминать ей о любви… Только туда, и как можно скорее!
Но уже в пути пришла в голову иная мысль - от Выря недалеко до других уделов - Путивля и Рыльска. После раздела Черниговской земли эти города достались сыновьям Святослава Ольжича - в одном сидел его старший Олег, а другой он обещал среднему Всеволоду. Меньшой Святославич, Игорь, по малолетству пока жил подле отца. Были свои уделы и у сыновцев Ольжича, сыновей его старшего брата Всеволода, и у сына рано умершего Глеба Ольжича, Ростислава. Кто из них сейчас стоит за Святослава Ольжича, а кто против, Елена не знала. Знала одно - бывшая родня в любой час может обернуться смертельными врагами.
Она остановилась на полпути к Вырю, в городке Глебле. Был он основан Олегом Святославичем в честь сына Глеба, когда тот рубил по Остру города, чтобы защитить только-только отвоёванное Черниговское княжество и Новгород-Северский от Переяславля, где сидел ненавистный Владимир Мономах. Один город был назван Всеволожем в честь старшего сына, Всеволода, другие получили имена от местных примет - Белавежа, Уненеж, Бахмач… От Глебля до Попаша и Выря было рукой подать - полдня пути по хорошей погоде. Жаль только, что дорога не везде была.
Но и здесь ждала Елену неудача. Путь дальше на восток был заказан, ибо её отроки напоролись на дозоры из Путивля и едва унесли ноги. Пришлось снова сниматься с места…
Хороборь был одним из городов, принадлежавших прежде Изяславу Давидичу. Во время своего недолгого замужества Елена успела посетить соседний с ним городок, Блестовит и, не раздумывая, свернула туда. Здесь она рассчитывала пожить некоторое время.
Но, хотя тиун встретил её приветливо, рассыпался в улыбках и поклонах, сразу приказал затопить баню и выставил на столы дорогое угощение, покой Елены длился недолго. На третий день отдыха, когда ещё не воротились посланные в дозор отроки, в ворота Хороборя постучали.
- Отворяй ворота, а не то высадим! - орали снаружи закутанные в тулупы ратники. Было их числом около сотни, если не больше. Впереди глыбой возвышался боярин.
- Почто шумство? - высунул нос воротник.
- От князя Святослава Ольжича! Живо отворяй, сукин сын!
Воротник засуетился, распахивая створки, и лавина ратников ворвалась в городок. Не задерживаясь нигде, прямиком прошли на княжье подворье.
Елену встревожили шум и крики во дворе. Накинув шубейку, она выскочила на крыльцо и увидела, что двор заполонён чужими ратниками, незнакомый боярин орёт на тиуна, а его люди хватают всех, кто осмеливается сопротивляться, и запирают в клетях, как скотину.
- Что происходит? - закричала она срывающимся голосом.
- Матушка княгиня! - тиун бросился к ней за помощью. - Пришли невесть какие люди, хватают все! Грабят!
- Не грабители мы, - боярин затопал на крыльцо следом. - Посланы от князя Святослава Ольжича забирать под него богатства Изяслава Давидича. Поелику тот часть свою в Черниговской земле утратил. И всё здесь отныне принадлежит ему.
- То есть как? - Елена беспомощно всплеснула руками. - А как же я? Я же княгиня!
- С тобой, княгиня, разговор особый, - боярин рассматривал её пристально, уперев руки в бока. - Велено доставить тебя в Чернигов. А уж тамо Святослав Ольжич решит твою судьбу.
- Что же он меня - в монастырь упечёт?
- Может, и в монастырь. А может, ещё куда. Боярин вдруг схватил её за локоть, подтаскивая ближе. Елена упёрлась руками в его широкую грудь:
- Пусти!
- Не гоношись, - зашептал боярин. - Ты молодая. Будешь со мной ласкова, упрошу князя, чтоб оставил тебе твоё добро…
- Пусти, - забилась Елена. Но боярин толкнул локтем дверь, затаскивая молодую женщину в тёмные сени, где навалился всем весом, шаря руками по её телу.
Елена закричала. На шум вбежали люди. Боярин не стал спорить с толпой, теряя своё лицо, оттолкнул испуганную женщину, промолвил, тяжело дыша:
- Сроку решиться тебе до утра. Наутро в Чернигов едем!
До вечера прорыдала Елена, запёршись в своей светёлке. Жизнь казалась ей так страшна, что и смерть была милее. И грех наложить на себя руки не пугал посмертными муками. Она одна, её никто не защитит… Женщина вскрикнула, когда в дверь постучали.
- Матушка? - послышался хриплый шёпот тиуна. - То я, Маркуха… Бежать тебе надоть, голубушка!
- Бежать? А куда? И как? - Елена бросилась к двери.
- Куда - не ведаю. А возок я заложил. Спеши, матушка… Боярин спит, вином упился.
Сама - некогда было звать девку - Елена оделась и выскочила в ночную темень. Мела метель, завывал ветер, позёмка крутилась по двору. Запряжённые в возок кони храпели и мотали мордами. Несколько всадников ёжились в сёдлах. Две зарёванные девки жались друг к дружке в санях. Туда же были как попало свалены некоторые пожитки княгини - два сундука с добром, ларчик с украшениями. Тиун сам распахнул ворота, и возок вырвался в неизвестность.
Путь лежал прочь от больших городов, в сторону и от Чернигова, и от Новгорода-Северского. Мчались по бездорожью, то застревая в сугробах, то выскакивая на лёд небольших речушек, пока не достигли Снови. Но по широкой реке легче было двигаться не только беглецам, но и погоне, потому свернули на первую попавшуюся притоку.
Это была река Ирпа, на которой стоял городок Ропеск. Десятник отряда, Фёдор, склонился к возку, где сидела княгиня:
- Велишь сразу к городу править или сперва пусть на вороп кто съездит? (На вороп - в разведку. -
- Делай, как хочешь, - подняла на него усталые глаза Елена.
Фёдор ускакал к Ропеску сам. А воротился не один. Вместе с ним были ещё десятка три всадников, а впереди гарцевал на сером в яблоках жеребце молодой витязь в княжеском корзне.
Ещё издалека Фёдор махнул шапкой своим - мол, стойте на месте. Елена молча выбралась из возка. Она слишком устала, чтобы бороться дальше. Даже если это и ловушка, она готова на всё.
- Елена Васильевна, - молодой всадник лихо спешился, - здравствуй! Как услышал я, что ты приехала, так и поспешил навстречу. Ропеск мой - городок малый, да Чернигов нам, Всеволодичам, не указ. Будь гостьей моей, отдохни с дороги!
- Всеволодичам? - пролепетала Елена.
- Ярослав я, брат Святослава Всеволодича Новгород-Северского, - ответил юноша.
Он с улыбкой протянул руку, и Елена, заплакав от облегчения, бросилась к молодому князю и обняла его.
А ещё через седмицу обнимала уже мужа в Гомеле, куда её с бережением и под присмотром проводил Ярослав.
Забрав жену, казну и верных соратников, Изяслав Давидич ушёл в вятичские леса, где затаился, прислушиваясь к тому, что происходит на Руси.
Всё то время, что Елена моталась по Черниговщине, в Киеве не было князя. Поступив осмотрительнее своего отца, Мстислав Изяславич пригласил на золотой стол стрыя Ростислава Мстиславича. Тот с радостью принял приглашение, но поставил условием, чтобы и ноги Климента Смолятича не было в окрестностях Киева. Митрополит Константин же уехал в Чернигов, когда туда вошёл Мстислав, и отказывался возвращаться. Сам Мстислав неожиданно упёрся (Константин проклинал его отца и его самого с братьями, его не признала половина земель), он не хотел, чтобы сварливый грек снова стал главой Русской церкви. Ростислав стоял на своём:
- Климента Смолятича не благословил в Царьграде патриарх, он не имеет права быть пастырем Всея Руси.
Так рядили и спорили большую часть зимы, пока не догадались встретиться в Вышгороде. На этом снеме решили, что Руси нужен новый митрополит, некто третий. Постановили послать за оным в Царьград. Довольный решением Ростислав Мстиславич въехал-таки в Киев и назвался великим князем. Вскоре из Константинополя прислали нового митрополита, Феодора, и он венчал Ростислава на княжение.
Вскоре после этого Ростислав встретился в Моровийске со Святославом Ольжичем, который с удовольствием целовал ему крест. На радостях, что всё устроилось, князья три дня пировали, говорили друг другу много ласковых и весёлых слов. Договорились до того, что сговорили Святославова первенца Олега женить вторым браком на младшей дочери Ростислава Софье - первая жена Олега, дочь Юрия Долгорукого, после нескольких лет бесплодного брака умерла, пытаясь разрешиться от бремени. Девочка, названная Варварой, осталась жива, но была слаба и болезненна. Свадьба должна была состояться через три года, когда невеста достигнет брачного возраста.
С тем и разъехались, уговорившись в дальнейшем действовать заодно, особливо если возникнет угроза со стороны Изяслава Давидича.
Но недолго продержался мир после вокняжения Ростислава Мстиславича. Не прошло и двух месяцев, как из Олешья пришли худые вести - на торговый город напали берладники…
Трудно расставался с бывшими соратниками князь Иван. Берладские воеводы уговаривали его переждать, собраться с силами и атаковать галицкие города с другой стороны, предлагали заключить союз с торками и берендеями - эти всё-таки были ближе, чем половцы. Но Иван был непреклонен.
- Изяслав Давидич - мой благодетель, - отвечал он. - Как могу его бросить? А вдруг война? Вдруг моя помощь ему понадобится?
Воротившись на Русь и узнав, что произошло, пока он воевал Ушицу и Кучелмин, Иван послал Мошку с десятком верных соратников в Берлад, дабы уговориться о совместных действиях. Переждав зиму, берладники сколотили большую ватагу и на захваченных прошлым летом ладьях пошли вниз по Серету и Дунаю, наводя ужас одним своим появлением. Задержались в Малом Галиче, где собрали ещё дружину добровольцев и через устье Дуная вышли в Русское море.
Часто берладники на лёгких ладьях-однодревках выходили в море для торговли и набегов. На сей раз всё было, как раньше, только шли они не торговать, да и цель их лежала дальше обычного. Без задержки миновали Белгород Днестровский, не тронув ни одного корабля, заходящего в его гавани. Оставили позади устье Южного Буга с вымирающими греческими колониями и ясным летним днём показались в виду Олешья.
Днём и ночью не смолкал портовый город. Сюда стекались товары со всей Руси и из Дикой Степи. Половцы пригоняли русских пленников, свозили нехитрые товары, сгоняли скот и коней, которых скупали греки. Эти везли из Византии дорогие ткани, благовония, приправы, украшения. Смуглые персияне тоже вносили свою лепту - оружием, конями, но больше покупали - русское зерно, русские кожи, русскую рыбу, русский лен, русские меха, а также драгоценный рыбий зуб и янтарь, который доставляли сюда новгородские купцы вместе со свеями - потомки викингов торговлей получали то, что ещё сто-двести лет назад предпочитали добывать силой.
Олешье одновременно было воротами и устьем. Оно открывало для иноземцев Русь - и накрепко запирало все дороги вглубь её. Каждый караван торговых судов, пришедших по Днепру, приводил с собой вооружённую дружину, дабы отбиваться в пути от половцев. А то часто случалось - пошёл купец на свой страх и риск торговать, но повстречал степняков - и вот уже сам стал товаром.
Летом торговля в разгаре. До самой глубокой осени будут шуметь ярмарки, на причале тесно от кораблей, звенит воздух от иноземной речи. Зимой торговище стихнет, большая часть купцов отправится восвояси, откочуют на зимние становища половцы, и город притихнет, ожидая, когда всё опять начнётся сначала.
Новый день только начался, когда у причалов показались насады берладников. Они шли на всех парусах, разогнавшись так, что казалось - вот-вот врежутся в стоящие на приколе византийские корабли. Корабельщики на них засуетились - одни спешили приготовиться к отплытию, другие принялись прятать товары, третьи вооружались.
Но было поздно. Сразу две передние ладьи врезались в борта византийских кораблей. Послышался треск дерева, крики. Другие насады только-только приставали к берегу, а с передних уже прыгали через борта и кидались в битву бородачи - иные без доспехов, в нательных рубахах, другие в кожаных нагрудниках половцев, третьи в чешуйчатых панцирях греков, четвёртые в русских кольчугах, на некоторых были пластинчатые доспехи венгерских конных рыцарей. Кто с луком и стрелами, кто с мечом, кто с топором или вовсе дубиной, они лавиной ринулись на торговище.
Те, кто не успел выхватить оружие, погибли сразу - берладники не щадили никого из тех, кто мог быть опасен. Вооружённые прожили немногим дольше, ибо малому числу ратников трудно выстоять против оголтелой толпы. Дикий крик повис над пристанью, порой он заглушался стуком мечей и топоров о щиты, топотом ног о дощатые настилы. Вскоре к нему стал примешиваться запах дыма - кто-то из стрелков огненной стрелой подпалил склады пеньки и кожи.
И пошло катиться по улицам Олешья, поднимаясь всё выше и выше к кварталам, где жили бедняки, раскатистое: «Берла-ад!»
Город заметался. Предместья, что располагались возле берега, в несколько часов были захвачены. На улицах всюду валялись ещё тёплые тела, лилась кровь, бегали обезумевшие жители. Берладники спешили ободрать трупы, снимая украшения, срезая калиты, сдирая одёжу получше. Другие врывались в дома, где хватали всё, на что падал глаз. Третьи хозяйничали на кораблях, вороша в трюмах сложенный товар.
Но бой ещё продолжался. Ибо из верхнего города, где останавливались самые именитые купцы, где жило местное боярство и градоправитель, уже мчались закованные в железо ратники.
Впрочем, им вскоре нашлось дело и на стороне. Ибо пришедшие торговать половцы, что стояли станом за окраиной, прознав о беспорядках в городе, тоже решили нагреть руки на грабеже и ворвались в предместья, грабя и убивая. Так что городской гарнизон вместе с уцелевшей охраной купеческих караванов вскоре был принуждён сражаться с двумя противниками…
В ту пору в Олешье задержался, ожидая корабля в Царьград, боярин Гюрата Семкович, коего послал Ростислав Мстиславич к императору по делам церковным. Боярин мог бы отплыть ещё третьего дня, но в дороге через днепровские пороги его укачало и он хотел выждать время, чтобы забылись страх и дурнота.
Жил он на дворе олешского наместника Никодима и как раз готовился трапезничать, когда послышался далёкий шум со стороны моря.
- Епишка! - кликнул доверенного слугу. - Поди-ка узнай, почто шумство?
Парень зайцем метнулся за ворота, но воротился неожиданно скоро. Вместе с ним в палаты вошёл чернобородый смуглый грек Серафионис, с которым Гюрата Семкович должен был отплывать. Выглядывавший из-за его плеча Епишка округлял глаза и делал боярину знаки, указывая на грека.
- Вот не ждал, не гадал, друг Серапион, - приветствовал его боярин, на свой лад переделывая имя. - Что так поспешно взошёл? Аль весть какая?
- Весть, друг Гюрата, нерадостная, - грек прошёл к столу. - Город в огне.
- Как так? - Гюрата Семкович вскочил: - Кто ж посмел?
- Презирающие смерть…
Так греки называли берладников за их воинственность и отчаянную смелость.
- Их тьмы. Пришли они на кораблях и уже захватили порт и нижний город, - продолжал Серафионис. - Мой товар пропал, мои люди либо перебиты, либо захвачены в плен. Мой корабль… Боюсь, что не скоро мы поплывём в Константинополь!
Боярин отмахнулся от грека. Иные мысли вихрем проносились в его мозгу. Что княжье поручение он выполнит не сейчас, так позже - это само собой разумелось. Не Серапион - так другой грек подвернётся. А вот берладники - это неотложно и опасно, ибо ежели они возьмут город и доберутся сюда…
- Эй! Маркуха! Кирька! Усата! - заорал боярин, созывая своих людей. - Упредить наместника, запереть ворота, раздать всем копья и дубьё. Ежели кто из чужих сунется - сечь нещадно…
Ратники разбежались. Но не миновало и минуты, как дверь опять хлопнула - ворвался Андрей, сын киевского тысяцкого Жирослава Иванковича, недавно поставленного князем Ростиславом, ибо прежний, Шварн, отказывался принять его власть. Боярича сам князь просил взять в посольство - пущай приучается.
- Слыхали, что деется? - воскликнул он с порога. - Бают, берладники пришли!
- Пришли, и путь нам из Олешья заперли, - зло кивнул Гюрата Семкович. - Ты, вот чего, Андрей Жирославич, бери-ка коней да своих людей и скачи в Киев. Птицей лети, доложи князю Ростиславу - пущай помощь пришлёт. Ну или хоть пущай отомстит лиходеям.
В юности Гюрата Семкович не раз был свидетелем половецких набегов. Ходил сам в степь и стоял на городской стене, отбиваясь от орды степняков. Потому, снарядив молодого Жирославича в Киев, стал готовиться к обороне спокойно, как у себя дома.
Не он один не потерял головы. Торговому городу нельзя без дружины, а наместник не зря ел свой хлеб. Поэтому, легко и быстро захватив окраины и подол, берладники столкнулись с сопротивлением, которое оказал им верхний город.
Ратились долго. Когда же отшумели битвы и стали решать, что делать дальше, не было единого мнения. Напрасно убеждали воевод Тимоха Попович и Мошка:
- Надоть идти на Киев, помогать нашему Ивану Ростиславичу! - говорили они. - Так ещё по осени было говорено!
- Вот вы, ежели хотите, и отправляйтесь, - отвечали им воеводы. - Сыщете охотников - скатертью вам дорога. А только мало найдётся тех, кто готов в путь. Да и с кем вы пойдёте?
- Подмогу надо звать из Малого Галича, - не сдавался Тимоха.
- Так зовите! А мы не идём. Виданное ли дело - берладникам Киев брать! Тут силища, чай, нужна немалая!
Не помог и большой сход - среди рядовых берладников было много таких, кто считал, что дело сделано и пора, прихватив полон и добычу, отправляться восвояси. Про поход на Киев и слышать не хотели - мол, не наше это дело.
Тимоха и Мошка не сдавались. Пока одни берладники готовились вернуться в Берлад, а другие залечивали раны, они собрали несколько сотен охотников и послали в Малый Галич гонцов - пускай все, кто желает попытать воинского счастья, не мешкая идут в Олешье. А оттуда - вверх по Днепру.
Гонцы ушли. Но прежде, чем Малый Галич прислал подмогу, дозорные донесли, что с реки движется целый караван ладей - насад было десятка три, не меньше. Берегом же идёт конная дружина в бронях и при оружии.
- Дождались! - зло сплёвывали сквозь зубы воеводы. - Не иначе, как по наши души!
Это было так. Андрей Жирославич вовремя поспел в Киев и донёс до князя Ростислава весть о берладском нападении. Великий князь по матери помянул Ивана, без коего, по его разумению, тут не обошлось, и послал двух своих воевод, Якуна и Юрия Нежировича, разогнать находников. Они погрузили полки в насады и, спеша изо всех сил, свалились на берладников, как снег на голову.
Те засуетились, перетаскивая в свои ладьи награбленное добро и сгоняя полон, но успели-таки отвалить от пристаней прежде, чем киевские войска настигли их в Олешье.
Погоня была долгой. Тяжелогружёные берладские насады не могли похвастаться скоростью, а кидать в море добычу - об этом никто не мог и помыслить. Киевские ладьи легко обогнали берладские насады, отрезав им путь в устье Дуная, где те могли затеряться среди бесчисленных островов и проток, и вынудили грести дальше к югу. С большим трудом, не бросая весел всю ночь, берладники кое-как сумели обойти погоню и пристать к берегу.
Усталые, многие с застарелыми ранами, берладники побросали ладьи и пешим ходом, гоня полон и волоча в обозе добро, двинулись к Серету. Судьба забросила их на земли Болгарского Царства, куда ватаги часто ходили в набег. Поэтому остатки войска могли надеяться на то, что успеют добраться до своих.
Кияне настигли их недалеко от города Дорогичина. Две конные дружины стали обходить берладников с боков, отрезая от ближайшей реки и города, где те могли бы укрыться за стенами, и находникам пришлось принять бой.
Бились крепко - одни пришли мстить и стремились как можно скорее покончить с врагом, другие отстаивали свою жизнь. Сцеплялись намертво, чуть ли не зубами вгрызались, но выстоять против закованной в броню княжеской дружины берладники не смогли. Слишком у многих не было доспехов, слишком многие сражались самодельными копьями, а то и носили бесполезные в сече луки.
Тимоха Попович с рычанием рубился топором в самой гуще. Он стоял в первых рядах, и не один уже киянин нашёл свою смерть от его ударов. Высокий, плечистый, с горящими глазами и звериным рыком на устах, он пугал одним своим видом. Подле него собрались немногие ратники из его ватаги - те, кто оставался в живых. Справа - Юрко Домажирич, слева, чуть в стороне, - Мошка. Из десятка дружинников, которых отпустил в Берлад князь Иван, рядом с Мошкой оставалось всего трое.
Рать берладников была рассеяна ещё в начале боя, ибо, когда крепко прижало, каждый воевода стал сам за себя. Киянам оставалось лишь окружить и разбить ватаги поодиночке. Тимоха продолжал сражаться, не зная и не видя, что творится вокруг, пока Юрко не заорал ему в ухо:
- Уходить! Уходить надоть! Не то все поляжем!
- Беги… Ты, - на двух замахах, стоивших жизни двум киянам, ответил Тимоха.
Но всё же повернул остатки своей ватаги прочь из гущи схватки. И, возможно, им удалось бы уйти, но на пути встали закованные в броню ратники и впереди - витязь на соловом коне.
Якуна вынесла в середину боя горячка сечи. Рядом шла верная дружина, и боярин не боялся ничего. Он не дрогнул, когда перед ним вырос мужик с топором - на щит принял первый, самый страшный удар топора, отмахнулся мечом, сводя второй удар на нет, и ткнул лезвием.
Тимоха не сразу заметил рану - ударил топором ещё дважды, пока руки не дрогнули, сами собой разжимаясь от внезапно подкатившей слабости. Не веря себе, глянул вниз, увидел, что в животе, там, где чуть-чуть разошлись пластинки чешуйчатого греческого панциря, зияет дыра, откуда хлещет кровь, вскинул изумлённый взгляд - и осел.
Юрко Домажирич еле успел подхватить тело ватажного атамана, прогибаясь под его тяжестью. Ещё в начале боя он добыл себе коня и сейчас, не обращая внимания на то, что творилось вокруг, хлестнул его по крупу, спеша выскочить из сечи.
Бежал не он один. Бежали многие берладники, спасая свою жизнь. Большинство из них были зарублены погнавшимися за беглецами дружинниками. Лишь сотни две успели спрятаться в зарослях и под покровом ночи, бросив добро, пустились в бесславный обратный путь - в Берлад.
Далеко в вятичских дремучих лесах затерялся городок Козельск. Стоял он на высоком обрывистом берегу речки, небольшой посад - в отдалении, ибо вблизи городских стен не было места для изоб. Вилась по круче узкая дорога, влезая на крепостной холм.
Несколько седмиц назад сюда, в самую распутицу, добрались остатки дружины бывшего Киевского князя Изяслава Давидича с берладниками Ивана. Встретив в Гомеле княгиню, Изяслав пошёл в Козельск, бывший родиной Елены, которая происходила из старых вятичских князей.
Долго держалась у вятичей своя знать. Все прочие мелкие князьки давно забыли о своём достоинстве и служили Рюриковичам боярами и воеводами, и только в малых городках Вятичей оставались ещё те, кто звал себя князьями старого времени. Одним из таких был князь Ходота, правивший в Рязани. Но его вместе с сыном казнил Владимир Мономах. С тех пор вятичские князьки жили тихо-мирно, в дела большой Руси не совались и помаленьку мельчали.
Елену приняли в Козельске радушно. Старый отец обрадовался встрече с дочерью и её мужем. Ради Изяслава Давидича решили устроить охоту на кабанов, но бывший великий князь отказался. К чему это веселье, когда свербит в душе боль о потерянном княжении. Потому от забавы он отказался.
Что до Ивана, то князь-изгой, в очередной раз всё потеряв, впал в какое-то спокойное удовлетворение жизнью. Он радовался всему - и малому городцу на высоком крутом берегу, который с налёту не взять даже огромному числу воинов, и охоте на кабанов, и даже тому, что они сидят здесь уже несколько дней и можно забыть труды и походы.
На самом деле он ждал. Не будь тут Изяслава Давидича, с коим связала его судьба и коий единственный на всей Руси, кажется, относился к нему с добром - сыновья Юрия Долгорукого не в счёт, ибо Андрей слишком занят своими делами, как и Глеб, Борис недавно помер, Ярослав болен, а у Мстислава полно хлопот с непокорным Новгородом, - будь он один, давно бы подался в Берлад или куда ещё прочь с Руси. Но пока Изяслав Давидич не принял решения, Иван жил в своё удовольствие, отлично понимая, что рано или поздно сытому спокойному житью настанет конец. И он охотился, пировал с дружиной, пел мужицкие песни и пил брагу, не гнушаясь заходить и в дома простых жителей Козельска.
Тем временем Изяслав Давидич осаждал старого князя Василия Козелю:
- Подмога нам требуется! Вороги меня с родной земли согнали, дочерь твою счастья лишили. Ей ли, красавице, скитаться без приюта? Мы, воины, нам такое привычно. А как она? Должен я свой удел воротить, ибо без земли какой же я князь?
- Худо без угла, понимаю, - кивал князь Василий. - А только мёртвому в земле ещё хуже. Ежели охота, оставайся тут. Не в Козельске, так в соседнем граде сядешь. Глушь у нас тут, это верно. Но и тишина. А как придёт пора, на моё место переберёшься. Я уже стар…
«Я тоже стар!» - хотел было крикнуть князь Изяслав, но вовремя прикусил язык. У него молодая жена. О старости говорить нельзя.
- Не по мне это, - покачал он вместо того головой. - Вон Иванко может остаться - ему тут по нраву пришлось.
- Да, Ивана Ростиславича, кажется, простой люд полюбить успел… А верно ли сказывали, что он тоже княжьего рода?
- Верно. Ярослав Владимиркович Галицкий ему брат двухродный. Владимирко отца его убил, а потом и на сына охоту устроил. И сыну завещал Ивана хоть на дне моря достать и изничтожить. Он тоже изгой, как и я. Но давно уже по свету шатается. Поди забыл, каково это - к уделу своему прикипеть…
- Да, - соглашался князь Василий. - Уж ежели душа человеку дана беспокойная и судьба лихая, то не видать ему спокойной старости на своей одрине…
- А я того всем сердцем желаю. Чернигов - моя вотчина. У сыновца моего юного есть своя земля, у брата двухродного - тоже есть. У прочих князей нашего рода города с пригородками и только я один… Помоги, кинь клич по Вятичской земле. Авось соберём войско да и…
- Клич я кинуть могу, - пожал плечами князь Василий. - Да только вряд ли кто отзовётся. Мы, вятичи, народ упрямый и вольностями своими дорожим. А встать на чью-то сторону - значит, утратить вольность. Мы вам, князьям, дань платим - большего от нас не ждите!
Он отвернулся, умолк. Изяслав Давидич вдруг вспомнил, как четырнадцать лет назад он с братом Владимиром собирал вятичских князей, как вручал им дары и просил выследить и убить двухродного брата Святослава Ольжича. Вятичи тогда отказались наотрез - дескать, тут наша земля и ваши законы нам не писаны. Охота его ловить - сами бродите по нашим лесам. А мы пальцем не шевельнём. Вспомнилось и ещё более давнее - изгнанный из Чернигова Мономахом, именно в вятичских непроходимых лесах нашёл приют Олег Святославич…
Нет, не добиться ему помощи от племени вятичей. Мудрый совет неожиданно дал Иван Берладник.
- Княже, - сказал он как-то вечером, когда после трапезы все сидели в палате и смотрели на огонь свечи. - А чего, в самом деле, мы тут забыли? Что сидим в чужом углу, чужой хлеб едим, когда есть у меня вотчина, тобой дарённая? Вырь! Аль запамятовал?
Вырь! Это было то, о чём Изяслав Давидич и мечтать не мог. Конечно, этот крошечный уголок Посемья не шёл ни в какое сравнение даже с близлежащим Путивлем и Рыльском, но всё-таки это было удельное княжество, где их никто не тронет. Они будут на своей земле, а имея землю, можно свершить многое.
И беглецы стали собираться в дорогу.
Вятичские проводники провели их болотистыми местностями до реки Дон, откуда двинулись берегом вначале лесистым, а потом всё больше степным вниз по течению. От Дона хотели свернуть к Остру, оттуда - к Северному Донцу, а там до Выря уже рукой подать.
Двигались быстро - всего несколько возков везли княжескую казну, немногочисленное княгинино добро, припасы и оружие. У Изяслава Давидича оставалось сотни три-четыре воинов да сотни две-три шли за Иваном Берладником. Достаточно, чтобы отбиться от случайно налетевшего удельного князька, но слишком мало, чтобы воротить себе Чернигов или сразиться с половцами.
И надо же было такому случиться, что на третий день пути вниз по течению Дона дозорные вдалеке увидели тёмную тучу пыли. Она не спеша двигалась с севера на юг - пастухи гнали табуны половецких коней на новые пастбища.
- Поганые. - Оба князя, Изяслав и Иван, переглянулись.
- Что? - послышался тревожный голос Елены. - Половцы? Идут на нас?
Места здесь были дикие - окраина степей. Последнюю русскую заставу, ограждающую рязанские земли от набегов с юга, миновали позавчера и с тех пор не встречали вовсе никакого людского жилья. Поворотить бы далее, в место истока сразу нескольких русских рек - Псёла, Северного Донца, Ворсклы и Сейма, да не поздно ли?
- Половцы, - повторил Иван. - Что делать будем, княже?
Для него поганые были если не врагами, то людьми, которым не вдруг доверишься. В молодости защищал он от них юго-западное порубежье Русской Земли, Поднестровье да Берлад. Потом была осада Ушицы, где эти хищники волочили в свой обоз всё подряд. Но у прочих русских князей давно уже сложились иные отношения с обитателями диких степей.
- Вот наша удача! - обрадовался Изяслав Давидич. - Вот наше войско. И казны для этого надо совсем мало… - Он обернулся на растянувшийся строй всадников и протяжно крикнул: - Стой! Отдыхать! Ключаря ко мне!
Упреждённые о том, что рядом половцы, всадники не спешили растягиваться на травке - только чуть распустили коням подпруги, чтобы те смогли попастись. А оба князя вместе с ключарём засели над добром, перебирая меха, дорогое оружие, узорочье и украшения. Надо было решить, чем одарить местного хана, дабы уговорить его идти на Русь походом.
Малое время спустя вперёд поскакал десяток добровольцев во главе с княжьим сотником Тихоном. По их следам, надлежаще убранный, гордый и властный, сразу как-то помолодевший, двигался с возом добра Изяслав Давидич. Ехал он один - Иван впервые выказал норов, отказавшись начинать переговоры с половцами. Он был уверен, что поганые только и ждут, чтобы обмануть доверчивых русичей. Изяслав не больно противился. Он сам понимал, что на слабых половцы смотрят как на свою законную добычу. Сам он был немолод, несмотря на крепость сложения и природную ловкость, всё же не выглядел юнцом, а значит, вздумай здешний хан взять его и дружину в полон, зарубят князя при первой же возможности. Ибо кому нужен старик, тем более изгнанный с Руси! Поэтому и разрешил Ивану остаться подле княгини Елены, а отъезжая в половецкий стан, строго наказал:
- Буде не ворочусь к сроку иль знак какой придёт, что взяли меня поганые, - не мешкая поворачивай коней и спеши на Русь. Хоть в Вырь, хоть в Козельск, а Елену мне спаси!
Елена стояла тут же, бледная, с закушенной губой. Изяслав крепко обнял жену, целуя в губы и заплаканные глаза, потом ласково провёл ладонью по щеке и вскочил в седло.
Иван остался стоять перед всадником, и Елена бросилась к нему, обхватила руками, пряча лицо у него на груди. Берладник мимодумно обнял княгиню - глядя вслед отъезжающим, он мучительно раздумывал, не совершает ли ошибки, оставшись с обозом и дружиной. Потом медленно, как во сне, перевёл взгляд на прильнувшую к нему женщину… и застыл, засмотревшись в её глаза, ибо прочёл там слишком многое.
Изяслав Давидич отчаянно трусил, подъезжая к половецкому стану. Сотник Тихон успел упредить хана, что к нему будут гости, и кипчаки столпились возле белого шатра, глазея на старого князя. Двое слуг распахнули расшитый полог, приглашая Изяслава Давидича войти.
В шатре сидел и ждал хан Сартуз. Он с особым чувством встречал русского князя - не так давно, в начале лета, ходил на Русь походом, ходил как раз в Курские и Новгород-Северские земли. Прослышав о неустройстве на Руси, захотел хан Сартуз поживиться богатой добычей, да не вышло. Молодой Олег Святославич, сын нового Черниговского князя Святослава Ольжича, взяв в подмогу дружины двухродных братьев, побил и самого хана, и двух его дальних родичей, которых тот взял с собой. Одного хана вовсе убили, под самим Сартузом смертельно ранили коня. Верный скакун пал, вынеся господина из сечи, и Сартуз до сих пор скорбел.
Половец холодно принял русского князя - ни кумыса не поднёс, ни плова, ни холодного мяса. Так и сидели - хан в глубине шатра, поджав ноги, а урус ближе к входу, неловко подогнув колени. Толмач стоял рядом и, закрывая рот ладонью из почтения к хану, переводил слова русского.
- Так ли я расслышал? - наконец соизволил заговорить Сартуз. - Зовёшь ты нас в поход на Чернигов?
- Великий хан понял меня правильно, - закивал Изяслав. - В Чернигове правит мой родич, коий обманом и силой захватил мой стол и выгнал меня вон с Руси. Он подговорил прочую родню, и та ополчилась против меня.
- Когда урусы вместе, они сильны, - проговорил хан. Многие половцы усвоили - если в боевой поход вышло сразу несколько князей, значит, ждёт кипчаков поражение. Урусов надо бить поодиночке.
- Не все, однако, молодые князья стоят за Черниговского князя, - покачал головой Изяслав. - Мой родной сыновец против, как и другой сыновец, Святослав Всеволодович Новгород-Северский. Если ты, великий хан, пойдёшь вместе со мной на Русь, эти двое не только не помогут Чернигову, но и выставят полки на моей стороне. Вместе мы освободим город…
- Город? Город пойдёт тебе, конязь, - ответил хан. - А что пойдёт нам?
- Богатства земли Русской. Она всем обильна. Даже я, изгнанник, могу похвастаться кое-чем.
- Докажи!
Изяслав хлопнул в ладоши, и в шатёр вошли его дружинники, неся связки мехов, ларцы и оружие. Обливалось кровью сердце Изяслава, когда раскладывали они всё это перед беспристрастным лицом хана Сартуза. Степняк подался вперёд и даже соизволил дотронуться рукой до меха северной лисы-песца - серебристо-голубого с тёмной подпушью.
- Якши, - наконец сказал он. - Но от долгих речей у меня пересохло в горле.
И в свой черёд хлопнул в ладоши.
Тут только в шатёр вошли слуги, неся на блюдах и подносах мясо, плов, засахаренные фрукты и кувшины с дорогим вином и бурдюки с кумысом. Изяслав приободрился - если хан выставляет на ковёр яства, значит, с ним можно договориться.
Два дня шли переговоры, наконец хан Сартуз дал согласие. Не терпелось отомстить урусам за своё поражение, и он надеялся, что с новым походом повезёт больше. Уговорились встретиться в конце лета недалеко от истоков Сулы. После чего новые союзники распрощались и отправились каждый восвояси.
Продолжая себя казнить за малодушие, Иван спешил в Вырь. Только там, на своей земле, сможет он отдохнуть и почувствовать себя кем-то.
На подъезде к Вырю приметливый глаз нашёл, что здесь многое изменилось. Городской посад был частично порушен, и жители отчаянно стучали топорами, возводя новые клети, избы и заборы. У церкви прибавилось свежих могил. Проезжая воротами, Иван кликнул воротника:
- Чего случилось? Аль пожар был?
- И пожар тоже, - закивал воротник. - Надысь приходили по наши души ратники. Кричали со стены, чтоб мы ворота отперли. А мы их не пустили. Повоевали они, пожгли, чего успели, да и подались восвояси.
- Как же это? Русских - русские и не пустили?
- А зачем? - простодушно улыбнулся воротник. - Они хотели чужого князя сюда посадить, а у нас уже есть свой - ты, Иван Ростиславич!
Иван улыбнулся в бороду, взмахнул рукой, приветствуя народ, что уже сбегался отовсюду, прослышав о возвращении законного господина.
- Рад я, что выревцы столь мне преданны! - крикнул он в толпу. - Благодарю за верность! Нынче же велю выставить вам мёда из моих погребов!
Тем же вечером был пир. Стремясь угодить своим подданным, а также показать себя в выгодном свете, Иван не жалел ничего, почти опустошив погреба. Но пир удался.
Половцы пришли вовремя - не миновало и трёх седмиц после того, как воротился в свою вотчину Иван, а с заставы донесли о том, что недалече встала орда степняков. Вместе с заставным гонцом прибыл вестник от хана Сартуза - тот велел передать, что сей же час готов выступить в поход.
Русские стали спешно собираться. Выревский тысяцкий собрал с города и двух его пригородов, Вьяхана и Попаша, ополчение. Всего набралось вместе с княжескими дружинниками почти полторы тысячи пешцев и конников. Сила малая, но за нею стояли половцы. Да была надежда на простой люд - часто бывало, что из тех деревень и городков, мимо которых проходил Берладник, к нему бежали смерды и ремесленники. Если пойти через всю Черниговщину, можно было надеяться, что русское ополчение перевалит за две тысячи.
Елена те дни не находила себе места. Она была в гостях у Ивана, жила в хоромах, где жила бы его законная жена, если бы князь-изгой был женат. Ей прислуживали холопки, вертелись вокруг боярыни так, как если бы она была здесь владычицей. Она и впрямь в первые же дни взяла в свои руки ведение хозяйства, и одно только тревожило молодую женщину - над сердцем Ивана у неё не было власти. Берладник словно забыл о ней, а встречаясь, приветствовал так холодно-любезно, как любую боярыню. Ах, если бы она знала, что скрывается за его холодностью!
Перед самым отъездом в тереме царила суета и толкотня. Изяслав Давидич волновался - он отправлялся в поход, чтобы вернуть себе власть. Иван уходил, свой город оставляя. Елене ничего не говорили, и она терялась в догадках. Пробовала подойти с вопросами к мужу, но Изяслав только приобнял, поцеловал в губы и сказал: «Верь мне и молись!» А Иван…
Повезло, когда она сама этого не ждала. Поднимаясь к себе из поварни, где проверяла, всё ли готово к завтрашнему, она в тёмных тесных переходах терема столкнулась с Иваном. От неожиданности Елена отпрянула и запнулась ногой о приступочку. Иван успел подхватить её за локоть.
- Почто не спишь, Елена Васильевна? - мягко упрекнул, помогая выпрямиться. - Почто бродишь, да ещё в потёмках?
- Покоя мне нет, - призналась она, в полутьме силясь разглядеть лицо и моля Бога, чтоб он подольше держал её за локоть.
- Что ж беспокоишься?
- Так как же! На войну ведь идёшь!
- Князь Изяслав зовёт. Я у него воеводой и должен идти…
- А я? - она вцепилась в него. - А со мной как же?
- Ты в Выри переждёшь. Места здесь тихие. Хоть и близка степь, а всё же половцы сейчас с нами заодно, тебя не потревожат.
- Да пусть бы и тревожили! Как мне жить, когда тебя не будет рядом?
Иван наклонил голову, всматриваясь в лицо Елены. Не померещились ли ему слёзы в её голосе?
- Да что ты, Елена Васильевна? Что ты?
- А что? - чуть не в голос всхлипнула она. - Нет моих сил больше! Люб ты мне, Иване! Больше жизни люб! Тебя убьют - и мне не жить…
- И думать забудь! - натянуто рассмеялся Иван. - Я заговорённый. В скольких боях бывал, а даже ранен ни разу не был. Уцелею и на этот раз!
- Ты смеёшься, - Елена приникла к нему. - А я о тебе молиться стану… Ждать буду…
- Ты Изяслава Давидича жди.
- Не надобен он мне! Только ты! Давно уже только ты! Али сам не чуешь? Али не понимаешь?
Она сорвалась на крик, и Иван, сторожко оглянувшись, увлёк Елену в боковую каморку. Здесь мрак разгоняло только крошечное оконце, стояли вдоль стен какие-то сундуки, что-то висело на стенах - то ли меха, то ли шубы, то ли ковры. В тесноте не повернуться, и они невольно прижались друг к другу.
- Понимаю, Оленя, - голос дрогнул, произнося её имя, и Елена задохнулась от промелькнувшей в нём нежности. - Не слепой я и не глухой. Всё вижу. А только Изяслав Давидич твой муж. Как же ты от мужа-то?…
- Сердцу не прикажешь, Иванушка, - пролепетала она, слабея в его объятиях. - Ты мне люб. За тобой - хоть на край света! И Чернигова мне не нужно, коли тебя не будет рядом, да и самого Киева.
- Негоже так говорить-то, - попытался возразить Иван. Разум боролся с чувствами - молодое сильное женское тело было так сладко ощущать в объятиях, что сердце спорило с языком и голос звучал неубедительно. - Не должны мы… Изяслав Давидич - благодетель мой. Без него не было бы у меня ни Выря, ни жизни самой… ни тебя…
Слово вырвалось - и все речи тут же забылись. Губы потянулись к губам, руки обвились вокруг шеи, совсем рядом с сердцем застучало другое сердце, и Иван ощупью сорвал со стены то ли шубу, то ли шкуру, опуская на пол свою драгоценную ношу.
Они прощались на другое утро. Денёк выдался пасмурный, несколько раз принимался и переставал дождик, старики по приметам говорили, что дело может кончиться удачей, а может и провалом.
Изяслав и Иван уже сидели в сёдлах, когда на крыльцо вышла Елена. Она оделась скромно, словно уже была вдовою, и лишь отсутствие траурного корзна говорило, что её муж ещё жив. Но глаза княгини покраснели от слез, и она беспрестанно кусала припухшие губы. Ломая пальцы, Елена не сводила глаз с отъезжающих.
Изяслав Давидич, зная, что его жена сейчас разрыдается - на рассвете она вбежала к нему в ложницу, выла и каталась по полу, - только махнул ей рукой и крикнул что-то бодрое. Елена кивнула. Горящие глаза её уже нашли другого всадника - и не отрывались от него больше ни на миг.
Изяслав обернулся, ища, кого высматривает княгиня, - и увидел взгляд Берладника. Иван смотрел на его жену. Смотрел так, что старый князь всё понял… Понял, но не захотел верить. Ибо впереди ждали бои и походы и негоже перед таким важным делом отягощать голову и сердце лишними мыслями.
Шли к Чернигову прямым путём - сперва до Десны, потом по её противоположному берегу. Ещё когда полки проходили мимо Путивля, княживший в Новгороде-Северском Святослав Всеволодич, оставив в городе большую часть дружины, прискакал к стрыю с вестью о половецком выходе.
Святослав Ольжич забеспокоился и стал просить подмоги. Всеволодович отправил в Киев своего старшего сына, Владимира. Отроку едва исполнилось тринадцать, это было его первое княжеское поручение. В Вышгороде его встретил второй Ростиславич - Рюрик. Уверенный, что Владимир готов остаться у него в заложниках верности черниговских князей, Ростислав Мстиславич тут же снарядил полки в помощь Ольжичам. Киевскую дружину послал с воеводой Ярославом Заставичем, из князей отправил Владимира Андреевича, до сих пор болезненно переживающего свою неудачу под Вырем, и галицкую дружину во главе с Тудором Елчичем. Галичане с некоторых пор были в ополчении великого князя, ибо Ростислав Мстиславич был в числе тех, кто стоял против Ивана Берладника, и Ярослав Галицкий, раскинув мозгами, решил, что, пока звенигородский изгой жив и на свободе, галичане будут за ним охотиться.
Без особых сложностей дойдя до Стенянич, где переправились через Десну, полки Изяслава Давидича задержались в пригородах Чернигова, ибо, пройдя столько вёрст, половцы не смогли отказать себе в удовольствии поживиться русским добром. Небольшими отрядами в сто-двести сабель они рассыпались по окрестностям, жгли, разрушали и грабили. Выревцы не отставали, мстя за летний разгром. В довершение ко всему пошли дожди, и всё равно пришлось бы задержаться. Но эта задержка дорого обошлась. Ибо когда половцев наконец собрали и двинулись на Чернигов, внезапно стало ясно, что под городом собраны немалые силы, а с низовьев Десны, от её устья, движутся ещё полки на подмогу.
- С таким врагом биться мы не можем, - покачал головой Изяслав Давидич. - Надо уходить, пока не поздно.
- Как - уходить? - не выдержал Иван. - После того, как столько пройдено? После того, как уже показались стены Чернигова?
- Да, уходить, ибо молод ты ещё, чтобы спорить! Да и в походе сем я главный и моё слово - закон. Или ты уже забыл, кто я и кто ты? - сверкнул глазами Изяслав.
- Не забыл, - помрачнел Иван.
- Я здесь князь, - гнул своё Давидич. - А ты - воевода мой, хоть и тоже княжьего рода. И раз я решаю уходить, значит, надо уходить!
Это была их первая размолвка, и оба чувствовали себя не в своей тарелке, когда на другой день, едва соединённые полки черниговцев, северцев и дорогобужцев с киянами двинулись в атаку, стали отступать.
Половцы шли спокойно - в их обозе мычали коровы, блеяли овцы, ржали кони, кучами были свалены шкуры и прочее добро, а за повозками брели связанные русские пленники. Даже если князь Изяслав сейчас отпустит их, на обратном пути можно ещё кое-чего прихватить. Поход хан Сартуз считал удачным и мог собой гордиться.
Совсем иные чувства владели русскими полками. Настоящего боя не было, а они откатывались прочь, как побитые псы. И так - вплоть до Игорева брода, названного ещё в честь Игоря Старого, сына Рюрика. Сюда свернули из-за половцев - почти никто из степняков не умел плавать и они опасались реки. Даже сейчас, уверенные в своей силе, переходили реку осторожно, стараясь даже не замочить полы халатов. Только скотину и полон загоняли в воду без опаски.
Русские дружины медлили, ожидая, пока перейдут союзники. И здесь их нагнал гонец из Чернигова.
Когда молодого боярича подвели к Изяславу Давидичу и тот услышал, какую весть ему принесли, не поверил своим ушам. Оказывается, Святослав Ольжич узнав о слабости противника, на радостях отпустил союзников по домам. Более того, уехал даже Святослав Всеволодович со своими полками, а сам Ольжич, провожая сыновца и пируя в поле, застудил грудь и сейчас хворает.
- Услышал Господь мои молитвы, - истово перекрестился Изяслав Давидич на эти слова и победно взглянул на Ивана. - А ты не верил! Всегда надобно верить! Эй! Поворачиваем! Идём на Чернигов!
Черниговские посады были не в пример богаче, чем те сёла и деревушки, мимо которых проходили прежде, да и урусский хан был уверен, что город защищать некому, поэтому большинство половцев сразу занялись любимым делом - стали жечь и разрушать. На сей раз от них не отставали и русские - как бы то ни было, посады надобно было разрушить, чтобы ослабить осаждённых. Серо-чёрные дымы застлали небо над Черниговом. В городе забухали колокола, поднимая народ. Ворота затворились, дабы даже случайно не пустить в город врага.
Но затворились они и для Святослава Ольжича, который накануне выехал из города. Он собирался в свой загородный терем, взяв с собой семью - княгиню с малыми детьми, девятилетним Игорем и пятилетним Всеволодом. Оказавшись отрезан от городских стен, князь спешно послал вдогон ушедшим союзникам гонцов, первым среди которых был его старший сын Олег.
Вернувшиеся с полдороги галичане и дорогобужцы свалились на половцев, как снег на голову. Только что не было - и вдруг…
- Ништо! - отмахнулся Изяслав Давидич. - Господь за нас! Мы их разобьём! Иван! Бери полки и скачи вперёд!
- А ты, княже?
- Я в засаде побуду, дабы вам в спину не зашли. Взгляды князей встретились. Старик и молодой смотрели друг на друга, и каждый прочёл в глазах другого вызов. Изяслав не зря бросал Ивана в бой - помнил взгляд Елены, когда она провожала их в Выри. Не хотел верить, приказывал забыть - но не мог. И Иван тоже понял, какие помыслы владеют старым князем. Но ничего не сказал и только усмехнулся, выходя из походного шатра.
Плотным строем, стремя к стремени, берладники устремились в бой. За ними помчались, улюлюкая и размахивая саблями, половцы. Многие пускали на скаку стрелы и, домчавшись до пеших русских, сразу кидались в сечу. Дружина князя Изяслава осталась в засаде в стороне.
Всматриваясь в бой из-под руки, в какой-то миг Изяслав захотел послать своих ратников на бой и даже подозвал сотника Тихона, приказывая выступать и усилить правое крыло рати, но тут отворились ворота Чернигова, и городское ополчение хлынуло из них, соединяясь с галичанами и дорогобужцами. В первых рядах скакали княжеские дружинники - часть дружины оставалась в городе. Они накинулись на правое крыло, и исход боя был решён.
Первыми дрогнули половцы. Они не были такими отчаянными рубаками, как русские. Налететь, ударить и откатиться в сторону, заманивая врага ложным отступлением, чтобы потом развернуться и атаковать сбоку - вот как они привыкли сражаться. Стоя на месте, половец терял преимущество, и когда их стали зажимать с двух сторон, воины хана Сартуза стали отступать. Не помня себя, они ринулись, кто куда. Многие бросились в Десну, забыв, что до брода тут далеко. И в первые же минуты одни стали тонуть, а другие, те, кто испугался воды, десятками сдавались в плен.
Иван и его берладники вместе с частью Изяславовых полков остались одни. Пока дорогобужцы и черниговцы добивали половцев, они сцепились с галичанами…
Тудор Елчич был опытным воеводой и добрым витязем. В молодости любил поиграть в сече булавой, и не было ему равных в сём деле. Он и сейчас рвался вперёд, особенно яростно прокладывал себе путь, узрев впереди княжье алое корзно. Лица всадника под шеломом углядеть было трудно, но стяг, реявший над ним, не оставлял сомнений - это был Иван Берладник. Отбить его от своих, полонить и привезти в Галич в цепях - это была удача, о которой Тудор не мог и мечтать.
Осанистый невысокий Тудор Елчич крепко сидел в седле - его ничто не могло поколебать, а сила в руках была как прежде, велика. С первого удара левая рука Ивана онемела до локтя. Он уронил её, непослушными пальцами ловя повод и спеша отвести правой второй удар. Меч зазвенел, булава скользнула по лезвию и косо, упав опять на левое плечо, задела шелом.
На миг всё потемнело у Ивана в глазах. Плечо болело так, словно руку отсекли напрочь, всю левую сторону скособочило. Ещё один удар - и он падёт с коня. Смерть в бою или плен - всё едино, жизнь для него будет кончена. Булава уже падала на него, чтобы окончательно погрузить в беспамятство, но тут сбоку вынырнула рука со щитом.
Бессон, державшийся всё время рядом, успел вовремя. Второй удар Тудоровой булавы выбил берладника из седла, но дал его князю время собраться с силами. И он поднырнул под опускающуюся руку, рубя сплеча, куда достанет.
Прочная, ещё дедовская, кольчуга выдержала удар, но старого воеводу шатнуло в седле. Удар пропал зря, а Иван уже снова заносил меч. С ужасом Тудор понял, что не успеет защититься. Он вскинул-таки булаву, но меч скользнул по руке, разрубая её до кости - и галичанин покачнулся, падая в седле. Отроки еле успели подхватить боярина.
Путь был свободен. Не оглядываясь, рядом ли спасший ему жизнь Бессон, Иван крикнул, зовя за собой уцелевших, и стал прорываться прочь.
О поражении Изяслав узнал от половцев. Много их утонуло при переправе через Десну, другие попали в плен, третьи рассеялись небольшими отрядами и до ставки князя добрались единицы. Из разрозненных криков, но ещё более из самого зрелища бегства поняв, что всё кончено, Давидич приказал отступать. С остатками дружины - половину всё-таки пришлось послать с Тихоном в сечу, - он помчался прочь и со страха забился в ближний лесок, где просидел до ночи.
Уже стемнело, когда его нашёл Иван Берладник. Он косо держался в седле - болел отбитый Тудором Елчичем бок, - но самостоятельно спешился и поклонился Изяславу Давидичу:
- Разбили нас…
- Ведаю, - одними губами отозвался тот. - Чего теперь думаешь делать? Половцы нас бросили…
- Уходить надо. Ворочаться в Вырь. Княгиня Елена Васильевна там…
Князья взглянули друг другу в глаза…
- О Елене и думать забудь, - тихо молвил Изяслав Давидич и добавил громче: - По коням! В Вырь!
К Вырю пробирались тайными тропами - слишком мало их было, а вокруг лежали земли врагов. Одни путивльцы, не говоря уже о рати Новгород-Северского, могли довершить разгром. Поэтому таились, высылали во все стороны дозоры, нарочно обходили большие сёла и вышли к Вырю, когда под стенами города уже хозяйничали дорогобужцы.
Не было терпения у Владимира Андреевича. Он, внук Мономаха, вынужден жить в милости у великих князей, кормиться с малого Дорогобужа и с того, что даст ему война, в то время как у всеми гонимого изгоя своя волость. Более того - летом этот городец не покорился ему. Владимир жаждал овладеть Вырем. Не отдохнув после победы, он скорым ходом отправился вверх по течению Десны и поспел под городские стены на два дня раньше Изяслава и Ивана. Подъезжая берегом реки, издалека увидели они столбы дыма, а затаившись в леске, с опушки наблюдали, как идут на приступ Выря чужие дружины. Только-только отстроенный посад был почти весь порушен - остальное доедал огонь. Пламя лизало и городские стены, да прошедшие дожди пропитали дерево водой, и сырые брёвна горели плохо.
- Мой Вырь, - тихо ахнул Иван.
- Елена, - эхом отозвался Изяслав Давидич. - И казна… И добро…
- Елена,- повторил Иван.
Оба замерли, каждый по-своему переживая. «Казна - Елена… Елена - казна», - неотвязно билось в мозгу бывшего великого князя. Теряя добро, серебро, золото и меха, терял старый князь последние шансы когда-то где-либо найти соратников, ибо всем надо платить за воинскую службу. Потеряв княгиню, терял ещё большее, ибо, если не хочет прослыть выродком, должен будет выкупить взятую вместе с Вырем жену. А где взять выкуп? Терялся старый князь, не мог решить, как поступить.
Для Ивана всё было решено, едва взглянул он на город. Ни Выря, ни - как внезапно понял - Елены Васильевны потерять он не мог. И, едва услышал рядом горестное восклицание, стремительно обернулся на Изяслава Давидича.
- Что ж это деется! - шёпотом причитал тот. - Повсюду враги! Совсем меня осиротили! Что же делать?
- Пробиваться, - коротко ответил Иван. - За городскими стенами отсидимся.
- Как? Видал, какая рать согнана?
- Я пробьюсь, - упрямо сдвинул брови Иван. Они опять сцепились взглядами. Изяславу очень не хотелось пускать Берладника в бой. Ежели постигнет его удача, он затворится во граде с Еленой. А ежели будет разбит, Изяслав потеряет не только богатство, не только жену, не только уважение - он потеряет и последнюю ратную силу, что ещё оставалась у него.
- Я пробьюсь, - повторил Иван, и Изяслав Давидич с горечью понял, что молодой изгой скорее сложит здесь голову, чем переменит решение.
- Иди, - молвил он. - Я сзади тебе помогу. А коли постигнет тебя неудача - отходи… к Зарытою хотя бы.
Зарытый был небольшой крепостью недалеко отсюда, приграничной, служащей больше для того, чтобы сдерживать орды степняков, когда те идут на Путивль и Рыльск.
Иван кивнул и ударил коня под бока, вырываясь вперёд.
- За мной, други! - зычно гаркнул он, вздымая из ножен меч. - Берлад! Берлад!
- Берлад! - отозвалось несколько сотен глоток.
Они набросились на дорогобужцев Владимира Андреевича сбоку, ударили, отрезая от городских стен, схлестнулись в отчаянной сече, мстя за отступление от Чернигова, за разгром, за бегство через леса и болота, за сидение в вятичских лесах, за своё изгойство, за то, что сейчас им не дают вернуться домой.
Сперва дорогобужцы опешили - не ждали столь внезапного и бешеного натиска. Потому берладникам сопутствовала удача. Владимир Андреевич опомнился поздно - когда уже часть посада была очищена от его ратников и битва пошла среди горелых останков изоб и клетей. Он сам бросился в бой, увлекая за собой остальных и уже почти оттеснил берладников от ворот, но тут одновременно вмешались две силы.
Увидев, что к ним прорывается подмога, выревцы растворили ворота, выпуская своё ополчение, которое, хоть и было в большинстве своём пешим, всё же привыкло в стычках с половцами держать в руках оружие и с маху ударило во фланг дорогобужской коннице, остановив правое крыло Владимировых полков. И сразу после этого из-за леса показалась ещё одна рать. Если ударят и они, это могло означать разгром, ибо трудно было издалека оценить, сколько там мечей и копий.
И Владимир Андреевич дрогнул. Несмотря на то что был Мономашичем, он слишком молод, привык, чтобы в бою началовал другой, и поспешил сгоряча отдать приказ отходить. Дорогобужцы ослабили натиск, отступили от стен - и конница Берладника, смешавшись с городским ополчением, прорвалась к воротам.
- Князь! Князь! Слава князю Ивану! - орали так, что было слышно даже осаждающим. Город ликовал. Даже воины на стенах махали руками и потрясали копьями и мечами. Это была удача. Воинское счастье, ибо рядом с князем всегда сражаться сподручнее.
- Князь Иван? - обернулся Владимир к своему боярину Гавриле Васильевичу. - Какой князь Иван?
- Берладник, - ответил тот.
- Берладник? Изгой Берладник? А разве у него есть удел? - не поверил Владимир.
- Выходит, есть…
Владимир Андреевич помрачнел. Если тут объявился Берладник, то жди Изяслава Давидича. Потерявший всё бывший великий князь может стереть его в порошок - загнанная в угол лисица справится с медведем. Тем более покоя не давала та дружина, что стояла в леске… Значит, придётся отходить, пока не зажали с двух сторон.
Дорогобужский князь напрасно волновался - Изяслав Давидич и не собирался вступать в бой. Он выдвинул свою дружину единственно для того, чтобы под шумок кратчайшим путём добраться до Зарытоя и затвориться за его стенами.
…Иван не думал сейчас ни о чём. Окружённый толпами ликующих горожан, во главе своей рати он ехал по городу. Осада спадёт не через час, ещё день-два враги проторчат под стенами, проверяя горожан на крепость, но с князем выревцы были готовы сидеть в осаде до зимы. Они были счастливы, и Иван был счастлив вместе с ними. Он почти любил этот город.
И когда он въехал на княжий двор и с крыльца навстречу с отчаянным криком кинулась Елена - в простом платье, сбившемся уборе, заплаканная и счастливая, он подхватил её на лету, усадил перед собой на коня и, обняв, жадно поцеловал в губы.
- Иванушка! Лада мой!
- Оленя…
- Вернулся…
Она спрятала лицо на его широкой груди. Иван спешился и на руках внёс драгоценную ношу по ступеням в свой терем.
За разгром орд хана Сартуза надо было отомстить, и половецкие орды осенью второй раз пришли на призыв Изяслава Давидича. Оказавшись во главе многих орд, бывший великий князь пошёл прямиком к Воробеиню и Росуси, а оттуда, по пути разоряя все города и волости, скорым ходом двинулся во Вжищ, где притаился, пережидая лихолетье, его сыновец Святослав Владимирич. Шестнадцатилетний юноша ежедённо ждал, что на него пойдут войной и обрадовался стрыю, хотя прежде особой любви между ними не было. Собрав полки, они вдвоём на исходе осени вторглись в южные пределы Смоленских земель, где сидел старший Ростиславич, женатый на дочери Святослава Ольжича и имевший от неё уже двух сыновей. Под натиском половецких орд пали Зарой и Изяславль, погорели посады вокруг Пацыня, на севере дошли почти до Облови, а на закате - до Прупоя и Кричева. Помешали холода и распутица, грязь и ранняя зима с необычно обильными снегопадами. Опасаясь, что на обратном пути измотаются кони, да и большинство полоняников не выдержат перегона, половецкие ханы один за другим стали откатываться обратно в степь. Изяслав с сыновцем, боясь мести Романа Рюриковича, затворился во Вжище.
Уже оттуда он послал гонца во Владимир, к Андрею Юрьичу, который единственный не вмешивался в южные свары, для себя раз и навсегда зачеркнув и Киев, и притязания на великое княжение. У него были свои заботы, и он бы не ответил даже послам юного Святослава Владимирича, если бы тот не просил в жены его дочку.
Софья Андреевна была меньшой дочерью Андрея и самой любимой. Он согласился, не раздумывая. Собрал полки и, доверив вести их старшему сыну Изяслава, отправил ко Вжищу.
Желая мести за разорение Черниговщины и части Смоленщины, тем временем Вжищ обступили полки всех союзных князей - пришли почти все Ольжичи, примчался Владимир Андреевич, великий князь Ростислав прислал сына Рюрика с полками. Даже галицкая помощь, ведомая Константином Серославичем - и то прибыла. Девять недель длилась осада, пока не пришла весть о том, что с Ростова движется рать Андрея Юрьевича - полки ростово-суздальские с муромлянами. Боясь новой свары, князья Ольжичи дали Изяславу Давидичу мир, воротив часть городов со Стародубом и Брянском, и откатились восвояси. А Изяслав Давидич выехал с сыновцем в Волок Ламской, куда вскорости доставили юную Софью Андреевну - играть свадьбу.
Но, видать, такой был год, что мир держался недолго. Не прошло и месяца, как дошли до Изяслава Давидича вести - рассорившись с отцом, бежал в Курск Олег, старший сын Святослава Черниговского. Молодого князя чуть было не взяли в полон в Киеве, и он, злой на отца за то, что готов был отдать его на расправу великому князю, отъехал от него.
Это была удача. Не теряя времени, Изяслав послал в Курск Ивана Берладника. Даже скорее не послал, а сослал, ибо видеть подле себя выревского князя с недавних пор было ему в тягость. Не сумел Изяслав Давидич подавить в себе подозрения: непрестанно вспоминал, как прощалась княгиня, когда шли они на Чернигов - прощалась с Иваном, а не с законным супругом! - потом на ум приходило стояние под Вырем. Вроде Иван показал себя молодцом - спас и княгиню, и казну, - а всё-таки глодало что-то в глубине души. Ведь несколько дней после того провели наедине. Мало ли что могло приключиться… От всех этих измышлений у старого князя пропадали сон и аппетит, он сделался раздражительным и мнительным. Отправив Берладника в Курск, он поспешил к молодой жене в изложню.
Елена встретила мужа с удивлением - давно уже между супругами не было ничего, кроме бесед и встреч в горницах. Она даже вначале испугалась, когда тот в одном исподнем и накинутом на плечи корзне переступил порог её опочивальни. Отшатнулась к стене, закрывая лицо руками…
- Еленушка? Чего ты? - воскликнул шёпотом Изяслав. - То ведь я! Не признала?
- Прости, свет мой, - княгиня кое-как справилась с собой и даже сумела улыбнуться. - Не ждала никого, заснула… А тут сон привиделся - будто ломятся сюда тати, хотят меня яти… Прости.
- Сон - это пустое, - Изяслав присел на ложе, погладил жену по волосам. - Придёт утро - и всё минет. Худо, что одна ты спишь - вот и мерещится всякое…
- Так ведь…
- Сегодня я с тобой. И нечего тебе бояться… Наоборот - будет тебе радость…
В разрезе сорочки белело смутно женское тело. Изяслав провёл рукой по выпуклости жениной груди, скользнул пальцами до бедра, подтягивая её к себе, задышал чаще, потянулся поцеловать… Елена молча терпела, послушно положив руки ему на плечи. Ждала, когда руки мужа задерут сорочку, молча откинулась на подушки, зажмурившись, чтобы не видеть его тела - худого, жилистого, местами уже дряблого…
Изяслав так торопился овладеть женой, что запутался в завязках портов и с досады оборвал шнурок. Взлез наконец на жену, покорно раздвинувшую ноги, завозился… Долго сопел и ёрзал, всё никак не мог утвердиться на ней. Потом глянул…
Елена лежала, закусив губу, такая безучастная к тому, что он проделывал с её телом, такая равнодушная и отрешённая, что у Изяслава пропало всё желание. Разочарованный, уставший, злой от бесплодности попыток, он сполз с одрины, но уходить просто так не мог. Полежал рядом, ожидая, что мужская сила вот-вот вернётся, но ожидание было напрасным. Раздосадованный ещё больше, он наконец натянул порты, запахнулся в корзно и, пробормотав пожелание спокойной ночи, удалился…
А вести из Курска шли одна радостнее другой. Олег Святославич согласился выслушать Берладника и обещал задуматься над предложением мира. Масла в огонь подлил Святослав Всеволодич, спешно примчавшись из Новгород-Северского. Три князя ездили на охоты, пировали и вели беседы. И в конце концов договорились не просто стать союзниками Изяславу Давидичу против козней Ростислава Мстиславича, но и послать гонцов к Святославу Ольжичу, дабы переманить на свою сторону и его.
Получив из Курска сыновнюю грамоту, Святослав Ольжич рассердился на неслуха, но тут вмешались бояре, которым тоже не по нраву были распри внутри семейства. В оба уха они начали внушать Ольжичу: «Правда на стороне Изяслава Давидича, а Ростислав враг тебе и детям твоим - хотел же в Киеве яти твово старшего сына! Он лжёт всем, блюдя свою выгоду, и уже посылал попа к Изяславу, предрекая отдать ему Чернигов. Ты же, Святославе, волость свою погубишь, коли станешь держаться за Ростислава».
И боярам удалось убедить своего князя - незадолго до Рождества Изяслав Давидич и Святослав Ольжич встретились в Старо дубе, куда прискакали и Святослав Всеволодич и причина всех споров молодой Олег Святославич. Последнего сопровождал Берладник, неотлучно находившийся при молодом князе.
Старшие князья встретились перед пиром в палатах. Раз город был во владениях Изяслава, гостей принимал он, но встал со стольца, когда старший Святослав показался в дверях:
- Рад видеть тебя, брате мой, в добром здравии!
- А ещё более ты был бы рад, коли лежал я на смертном одре, как было осенью? - не сдержался от колкости Святослав.
- Помилуй Бог, о чём ты? Всё прошло и быльём поросло, - отмахнулся Изяслав.
- То-то и оно, что быльём - не скоро ещё после половецкого выхода отдохнёт земля!
- Так ведь не корысти ради поганых я привёл! Токмо хотел свою волость назад получить…
- Да не вышло!
- Не вышло, - согласился Изяслав. Хлопнул в ладоши, чтобы подали вина и сладких заедков. - Ныне всё переменилось, брате Святославе. Месяц назад были мы врагами, а ныне пришла нам пора объединиться и забыть прежние раздоры.
- Чего ради, скажи на милость? - Святослав взял кубок с вином и даже сделал глоток, но смотрел недоверчиво.
- А того ради, что общий враг у нас, Святославичей, объявился и негоже нам пред его лицом ссориться. Ибо разъединены, суть мы слабы. А в единстве - сила!
Святослав хотел было напомнить, что давно уже нет единого рода Святославичей - есть Давидичи, Ольжичи и Ярославичи, что на Рязанщине, - но смолчал. Спросил только:
- Уж не Ростислава ли Мстиславича врагом называешь?
- Знамо дело, его. Сам посуди, брате, како ловко он нас поссорил - и опомниться не успели, как оказались в разных станах. А ведь Ростислав нам чужой. Он - Мономашич, а Мономахово племя издавна к нашему роду зло таит. Пошло то ещё со времён дедовых и длится до сей поры. Уже и до наших сынов добрались. Один Юрий Долгорукий чего стоил! А Изяслав Мстиславич, старший брат Ростислава? И сын его в отца пошёл! Все они против нас! Все мы от них пострадали…
- Да не только от них! Кто жёг Игоревы дома? Кто меня крова лишал? У меня в этих скитаниях сын новорождённый помер, застудившись! - воскликнул Святослав.
- Кто старое помянет, тому глаз вон! - решительно отрубил Изяслав. - Я у тебя, а ты у меня - вот мы и квиты. А кто всему причина? Не Мономашичи ли? Рассуди - не Изяслав ли Мстиславич тебя и брата твово Игоря разгромил? И не его ли брат ныне нас ссорит?
Он замолчал, сверху вниз глядя на двухродного брата. Святослав Ольжич нахмурился, раздумывая. Но он не был бы сыном Олега, коему жизнь поломал Владимир Мономах, если бы продолжал упорствовать и не понял бы правоты Изяслава.
Князья целовали крест действовать сообща и мстить всем Мономашичам в лице Ростислава Мстиславича за обиды Ольгова племени. Оттуда же, из Стародуба, послали гонцов в половецкие степи. Григорий Иваныч сам поскакал убеждать брата Шаруканя выступить на стороне родственников. Тот, будучи одним из самых влиятельных ханов донских колен половцев, не только согласился на поход, но и привёл с собой всех подвластных ему ханов.
Вместе с половцами, как один, встала вся Черниговская земля. Ради такого дела оторвался от молодой жены даже Святослав Владимирович, благо жена ему досталась совсем девочка, от силы четырнадцати лет. Свои полки присылали Новгород-Северский и Курск, Путивль и Рыльск, Сновск и Стародуб, Козельск и Брянск. Даже трепанный-перетрепанный этим летом Вырь выставил несколько сотен ополчения.
Иван задержался в Выри на несколько дней. Надо было дождаться половцев, чтобы проводить их до места сбора союзных войск, а заодно отправить гонца в Переяславль-Русский, где сидел Изяславов зять Глеб Юрьич.
Тот уже несколько лет никуда не выезжал - покинул Переяславль, лишь когда на Киевский стол взошёл Ростислав Мстиславич. Молодой переяславльский князь целовал ему крест, соглашаясь жить по всей его воле, и отбыл восвояси, но более ни разу не покидал своего удела. Тесть звал зятя присоединиться к его походу - Глеб Юрьич должен был ударить на Киев с юга, от Днепра, чтобы отрезать Ростислава от его союзников торков и берендеев.
Две седмицы ждали ответа от Глеба. Две седмицы томились в сёдлах всадники. Наконец пришёл короткий ответ - Глеб Юрьич, ссылаясь на крестное целование, отказывается идти на великого князя войной, но и помогать ему против тестя тоже не станет, он остаётся блюсти свою волость.
- Наплодил Долгорукий сынов много, да кровь жидка, - только и сказал на это Изяслав Давидич. - Знал бы, что за эдакого тюфяка дочерь отдаю, - вовек не пошёл бы на мировую!
Но всадники засиделись в сёдлах, да и пешцы проедали казённые хлеба, а половцам вообще без дела хотелось разбойничать. Полки Ольжичей скорым шагом двинулись на Киев.
Двухнедельное ожидание Глебова ответа не прошло даром. Юрьич не просто так тянул время - он в тот же день тайком послал в Киев гонца, и Ростислав не только вовремя сведал о нападении, но и успел приготовиться и даже выступить навстречу. Изяслав Давидич, почуяв неладное, сперва отступил, но половцы и брат с сыновцами дышали в спину, подталкивали к бою, и в первых числах лютеня-месяца он всё-таки добрался до Киева, перешёл Днепр возле Вышгорода и встал на замёрзшем берегу возле Дорогичина.
С этой стороны от Днепра до самого Подола шёл частокол, за которым и был взбудораженный нежданным явлением противника Ростислав. Здесь и столкнулись.
Пока русские полки - черниговцы, новгородцы и куряне сражались с киянами и вышегородцами, половцы прорвались к городу. С наскоку они сожгли Лихачёв Попов Двор и Радиславль, боярское поместье. Чёрный дым пожарища потёк над Подолом. Горожане, боясь, что степняки уже в городе, ринулись спасаться, кто куда, но у Угорских Ворот их встретили берендеи, а половецкие шапки внезапно появились у самых Золотых Ворот…
- Беда, княже! - к Ростиславу пробрался воевода Якун. - Поганые уже в Киеве!
- Брешешь! - рявкнул князь.
- Да оглянись ты! - боярин силком поворотил за повод морду княжьего коня.
Ростислав глянул - Подол был в огне. Метались люди. Горело в нескольких местах, и враги напирали, оттесняя его ратников. Ветер носил чёрные дымные клубы, где-то надрывался набат. Но потом он смолк и сквозь стук и лязг мечей и топот копыт прорвались визгливые вопли половцев - сыны степей шли в победную атаку.
- Уходить надо! - орал в самое ухо застывшему, как камень, князю боярин.
- Куда? - Ростислав был готов плакать от злости. - Неужели всё зря?
- В Белгород, княже! Там стены крепкие - отсидишься. Весть подашь о помочи…
Да, Белгород! Ключ к Киеву. Тот, у кого сей город, в любой день и час сможет оттуда нанести удар. Два года назад Мстислав Изяславич с союзниками именно оттуда нанёс Изяславу Давидичу удар, освободив для стрыя Ростислава Золотой стол. Пришла пора повторить то давнее деяние.
- За мной! - закричал Ростислав Мстиславич, вздымая руку с мечом. - В Белгород!
- За князем! - подхватили бояре, пришпоривая коней. Сомкнувшись плотным строем, прорубая себе дорогу, княжеская рать поспешила уйти с поля боя.
Их преследовали, но недолго - полки Изяслава Давидича уже входили в Киев.
Старый Изяслав готов был плакать от счастья. Почти два года не был он на Золотом столе - и вот свершилось. Он снова великий князь Киевский! Снова в его честь звонят колокола Святой Софии, его приветствует митрополит Феодор, выписанный из Константинополя. Ему подносят ключи от города старые, проверенные бояре, и тысяцкий Шварн не скрывает радостных слез. Какое счастье! Какой праздник души!
Бояре и союзники настаивали на немедленном венчании на княжение, на раздачу милостей, пиры и празднества. Но прошлые поражения сделали Изяслава Давидича мудрее. В Белгороде, как донесли, Ростислав Мстиславич затворился и шлёт гонцов во все стороны. Он не успокоится, пока не вернёт себе Киева. Надо было сперва разобраться с ним, прогнать обратно в Смоленск, а там уж и праздновать.
На радостях Изяслав Давидич простил даже Ивана Берладника. Выревский князь в бою держался стойко, сражался, не пытаясь перейти на другую сторону, как говорят, был даже легко ранен. Он и впрямь вошёл в палату чуть скособочась, и Изяслав, который уже несколько дней находился в светлом расположении духа, тепло окликнул его:
- Что-то ты бледен, Иван! Али недужится? Присядь вот тут, на лавочку. Сейчас вина подадут…
- Здоров я, княже, - сдержанно ответил тот. - А за заботу спасибо.
Отбитый Тудором Елчичем бок в последнем бою дал о себе знать - видимо, было сломано ребро, да срослось неправильно, а может, потянул что. Но в сече натрудил он левую половину тела и сейчас рукой двигал с трудом.
- Больно ты смурен, - пожурил Изяслав. - Я победил, Киев себе вернул, а ты будто не рад?
- Радуюсь я, княже, - ответил Иван и раздвинул губы в улыбке.
- А раз радуешься, то нечего дуться! - Изяслав встал ему навстречу. - Коль обиду затаил, так я тебя давно простил. Вижу - верный ты мне слуга! А я своих верных не забываю… Ну, а кто старое помянет, тому и глаз вон!
- Спасибо на добром слове, княже, - поклонился Иван.
- Ой, да полно! - Изяслав положил руку ему на плечо, усадил на крытую бархатом лавочку, присел рядом. - Помнишь ли наши труды, как вместе бегали от врага? Как чуть ли не одним корзном на ночлеге укрывались?
- Помню.
- Так отринь от сердца всё пустое! Я люблю тебя по-прежнему и готов помочь тебе. Какой город хочешь? Галич? Перемышль? Волынь?
- Я князь Выря…
- Брось! - тряхнул его Изяслав за плечи. - Тебе ли княжить в захудалом Выре? Ты орёл-князь! Слава о тебе по всей Руси гремит! Где ни скажи: «Берладник!» - тут же тебя поминают. Вот расправимся с Ростиславом, его союзников прижмём к ногтю, и выбирай себе удел по сердцу. А я для тебя что хошь сделаю… Хошь, зятем своим назову? - вдруг заговорщически подмигнул Изяслав. - У сыновца мово, Святослава Владимировича, сестрица малая подрастает. Девчонке тринадцать годков, невеста почти. Отдам тебе её, голубушку Доброславу…
- Благодарствую за честь, княже, - пробормотал Иван.
- Вот и славно! Стало быть, опосля Велика Поста и свадебку!… Только о Елене моей думать забудь, - внезапно совсем другим, холодным и чужим, голосом шепнул Изяслав прямо в ухо Ивану и, как клещами, сдавил левую онемелую руку. - Со свету сживу…
- Княже, я! - растерянно воскликнул тот.
- Перемоги себя! Думаешь, коли ты изгой, то и жить должен по-своему? Нет, брат, шалишь! Ты тоже князь! Станешь мужем Доброславы Владимировны - и весь сказ! И чтоб в Киев, как на столе своём сядешь, - ни ногой, пока я жив! Всё понял?
Холодными, злыми стали светлые глаза, и Иван, высвободившись из княжеских объятий, сполз на пол, вставая на колени.
- Прости, княже, - промолвил, глядя в пол, - крест тебе целую, что до самой кончины из воли твоей не выйду. До гроба я верный твой слуга…
- Вот и добро, вот и славно, - снова добрея, Изяслав Давидич потрепал Берладника по ссутулившемуся плечу. - Ну, ступай пока. Вечером на пиру свидимся!
Как ни спешил Изяслав Давидич, лишь через месяц сумел собрать новые полки и двинуться на Белгород. Он легко подступил к городу, пожёг и пограбил посады, но его буквально ошеломила весть о том, что к Киеву и Белгороду со всех сторон подходят призванные Ростиславом Мстиславичем союзники.
Из Волыни первым привёл своих ратников Мстислав Изяславич, приведя заодно и дружину брата Ярослава Луцкого. От Дорогобужа примчался неугомонный Владимир Андреевич. В пути того и другого нагнали галичане - Ярослав Владимиркович, раскинув мозгами, отправил в поход вместо Тудора Елчича Избигнева Ивачевича. Младший Ростиславич, Рюрик, вёл из Поросья торков, а от Василёва торопился Василько Юрьич, меньшой Глебов брат с берендеями и ковуями.
Войска у врага набиралось несметное число. А половцы ушли в степи, ибо в конце зимы их кони тощали и уже не могли выдержать скачки и сечи. У Изяслава оставались только кияне, черниговцы, новгород-северцы и куряне.
Старый князь отступил, решив отсидеться за крепкими киевскими стенами. Но, как он ни спешил, его настигли уже возле Булича. Налетая, как птицы, берендеи и торки с ковуями секли отступающие рати и удирали прежде, чем им давали отпор. Возле Желани Изяслав Давидич был вынужден принять бой.
На его рати навалились со всех сторон, даже не дав выстроиться в боевые порядки. Ковуи с берендеями сразу порушили строй, и с первых же минут бой смешался. Княжеские стяги метались тут и там. Потом исчез Изяславов шитый золотом стяг, и бой превратился в бойню.
Старый князь видел, как упал его стяг - молодого знаменошу насадил на копье здоровенный торк и по-половецки поднял, вынося из седла. Самого князя оттёрли от большей части его дружины, оставили с горсткой ратников. Не видя, как идёт бой, где брат Святослав, коему он хотел доверить правое крыло, и жив ли Иван Берладник, Изяслав Давидич не замечал, как один за другим падают замертво его дружинники.
Он сам не заметил, как остался один, и только тогда словно прозрел и со страхом огляделся по сторонам. Кругом только били и добивали, и кто-то из чужих ратников уже нацелился на него с хищным криком: «Это мой!» Изяслав успел отбить летящий в голову замах, кого-то зацепил мечом, но подскочил второй всадник. Меч князя встретил выставленный вперёд щит, застопорился, скользя по окрашенному алым дереву, - и тяжкий удар обрушился на его бок.
В горячке боя Изяслав сперва не почувствовал этой раны. Он ещё дважды отмахнулся от нападавшего, попытался дотянуться и вонзить меч ему в живот, но внезапно подкатила слабость. Рука беспомощно мотанулась в воздухе, и меч противника беспрепятственно опустился на голову князя…
Только после боя смогли наконец встретиться Ростислав Мстиславич с сыновцем. Оба были в сече, оба тяжело дышали. У Мстислава был посечен доспех, он ещё не отошёл от горячки боя. Вместе поехали по полю, где весенний талый снег был перемешан с землёй, кровью и грязью. Убитые лежали вповалку, не поймёшь, кто чей, и всех сваливали хоронить вперемешку. Отдельно складывали лишь тех, кого отыскали родичи или приятели. Мстислав негромким голосом перечислял, кого из киевских бояр взяли в полон:
- Тысяцкого Шварна на аркане какой-то берендей приволок… Якуна и Нажира Пересветовича… Слыхал, что ещё двое назвались братьями Милятичами…
- Все Изяславовы доброхоты, - кивал Ростислав.
- Где же сам-то он? Нешто утёк?
- Послать бы людей - пускай поищут…
Словно Бог услышал последние слова князя - только послали по полю отыскивать тело, как увидели - на холмике какой-то берендей хозяйским жестом отвалил в сторону одно тело, другое и принялся стаскивать с третьего дорогую броню. Сорвал шелом, обнажив страшную рану на голове, и вдруг ахнул:
- Живой ещё!
Откинулась в сторону холёная рука - на пальце блеснул перстень с изумрудом…
- Не может быть!
Ростислав Мстиславич спрыгнул с коня. Он слишком хорошо знал этот перстень и, встав на колени, склонился над поверженным. Это был Изяслав Давидович. Шелом от страшного удара слетел с его головы, обнажая рану с содранной до кости кожей - лоскутом висел скальп с седыми волосами. Бок над краем кольчуги тоже был пробит, и снег окрасился алым.
- Это я его, - берендей указал на рану на голове. - Шибко крепкий был. В бок ранен, а отбивался…
- Как звать тебя? - Мстислав оставался на коне.
- Воибор. Воибор Негечевич. Сотник я.
- Добро, сотник, - кивнул, не глядя на него, Ростислав Мстиславич.
- После напомнись - награду получишь… Эй, люди! - кликнул он отроков. От шевеления и голосов умирающий пришёл в себя, с трудом разлепил веки и поднял на князей мутный взор.
- Где я? - пролепетал еле слышно.
- На ратном поле, - ответил князь Ростислав. Отроки уже мастерили из копий и щитов носилки, а он стоял на коленях, поддерживая умирающего.
- Видишь, к чему привела твоя несправедливость? Тебе мало было Чернигова, да и самого Киева - ты пожелал отнять у меня Белгород…
«Чтобы ты, сидя в нём, мог мне грозить ежечасно!» - мог бы сказать Изяслав Давидич, но только застонал, когда его стали укладывать на носилки, и выдавил:
- Господь меня… Господь покарал… тяжко… воды!…
- Скорее! - крикнул князь Ростислав. Воды сыскать не удалось - принесли вина. Великий князь сам поднёс умирающему кубок. Тот пригубил, поблагодарил одними глазами - сил говорить не осталось…
Его перенесли в Семенов монастырь, где монахи захлопотали вокруг умирающего, пытаясь остановить обильно льющуюся кровь и облегчить его муки. Но к ночи Изяславу стало совсем худо. Перед закатом он повелел послать за своими людьми - знал уже, что многие захвачены в плен, другие убежали, а третьи убиты. Полки Ольжичей тоже были разгромлены, и оба князя, Святослав Ольжич и Святослав Всеволодич, целовали крест Ростиславу Мстиславичу. Еле дождался посланных - в глазах темнело, руки холодели, а ног не чуял давно.
- Свезите меня, - шептал еле слышно, не ведая, что за люди склонились над ним, - в Чернигов… в родной земле лежать хочу… Брату Святославу поклон… сыновцу Святославу Владимиричу - благословение… родительское… А жену мою, Елену Васильевну… пущай Иванка Берладник не оставит… пущай обережёт… от всякого лиха… ежели сама… чего не надумает… А прочее…
О прочем сказать не успел.
Тяжким было возвращение разбитых черниговских полков на родину. Святослав Ольжич, заметив, что его теснят со всех сторон, отступил к Днепру, где его едва не опрокинули в воду налетевшие торки. Позже к нему пробился Иван Берладник с остатками своей дружины - из страшной сечи вырвалась едва половина ратников. Святослав Всеволодич не стал медлить - сразу переправился через Днепр и ускакал. Олега Святославича еле сыскали в ближнем леске с горсткой верных людей.
Пока собирались вместе, стало известно о победе Мономашичей и пришлось уцелевшим князьям присягать недавним врагам на верность. Ростислав Мстиславич на радостях быстро всех простил - вину на усобицу возложили на умершего Изяслава Давидича, благо, он был единственным, кто не мог возразить. На другой же день его тело, омытое и обряженное монахами, отдали черниговцам, и те повезли его на родину.
Ещё в пути Иван узнал о последней воле покойного, душа его обливалась кровью и слезами. Неожиданно для себя он понял, что привязался к Изяславу Давидичу, который летами годился ему в отцы, да при случае так себя с ним и вёл. Что теперь ждало князя-изгоя? Как поглядят на него остальные Рюриковичи, когда последний покровитель и друг вот-вот ляжет в могилу? Святослав Ольжич помалкивал, и Иван терялся в догадках.
Впрочем, лишних слов не надо было - обоих связала скорбь по Изяславу. В дни, когда с небес уже по-весеннему тепло и ясно светило солнце, на припёке весело орали почуявшие перемены воробьи, а снег начал подтаивать, оба то ли от горя, то ли от облегчения, что самые страшные труды позади, то ли в силу прошедших лет, не чувствовали друг к другу ненависти.
Хоронили Изяслава Давидича седмицу спустя, в храме Бориса и Глеба. Святослав Ольжич плакал, не таясь. Иван крепился, кусая губы, жмурил глаза, загоняя слёзы внутрь, и не замечал, что они сами бегут по щекам.
На другой стороне храма в окружении боярынь, прислужниц, поддерживаемая княгиней Святославовой, как каменная, замерла Елена. Глаза её лихорадочно блестели, она тоже кусала губы, едва не лишаясь чувств. Пока тело мужа было в терему, она голосила, падала на гроб и клялась лишить себя жизни, а тут вдруг замерла. Святославова княгиня даже тормошила её - дескать, поплачь, легче станет. Всё напрасно.
Отходить стали только через несколько дней после похорон. В один такой день Иван сам пришёл к Святославу Ольжичу. Тот встретил бывшего подручного холодно, без приязни.
- С чем пожаловал? - приветствовал с порога.
- Князя Изяслава Давидича, коему я служил, нет на свете, - глядя в пол, начал Иван. - Потому и решил я, что не место мне в Чернигове.
- Уезжаешь, стало быть? - Нечаянная радость шевельнулась в душе Святослава - уж больно непоседлив был изгой, с таким держи ухо востро.
- Уезжаю, коли есть, куда ехать. Князь Изяслав удел мне дал - городец Вырь с Вьяханем и Попашем в придачу. Далече сие, на самом рубеже половецкой степи, в Посемье…
- Знаю я эти места, - кивнул Святослав. - И ты, что же, туда подашься?
Он подумал, что сыновья его как раз в тех землях владеют уделами - Олег в Курске, а младшим Игорю и Всеволоду, когда подрастут, - Рыльск да Путивль. Это совсем близко от владений изгоя…
- Поеду… ежели пустят меня туда! - Иван вскинул на Святослава глаза.
Голос его чуть дрогнул, и черниговский князь вяло отмахнулся - ступай, мол, на все четыре стороны! Правда, на миг в душе шевельнулось подленькое - схватить бы тебя сейчас, заковать в цепи и бросить в поруб. А за что? За какие провинности? И какая в том выгода? Посему счёл за благо отпустить.
- А Елену Васильевну? - снова подал голос Берладник. - Изяслав Давидич мне завещал о ней печься…
- Вот и пекись! Я-то при чём? - дёрнул щекой Святослав, про себя опять подумав: хорошо, что княгиня бездетна - не надо будет сирот кормить. Уйдёт в монастырь - одна ей теперь дорога!
В тот же день Иван переступил порог княгининой светлицы. Не ожидавшая его Елена вскочила навстречу, как ужаленная. В тёмном вдовьем уборе, в глухом платье без шитья и украшений, спавшая с лица, бледная, с горящими глазами, она показалась Ивану неожиданно юной и хрупкой, словно не двадцатишестилетняя женщина стояла перед ним, а девочка лет пятнадцати.
- Оленюшка, - промолвил, протягивая к ней руки.
- Пришёл, - выдохнула она. - Поди… поди… Он шагнул, стискивая её локти, привлекая к себе. Она извернулась в его объятиях:
- Пусти!
- Оленя. Свет мой…
- Пусти, окаянный!
- Да почему же?
- Грех ведь какой! - она тихо зарыдала.
Иван бережно отнял от её лица ладони, сжал в своих горячих руках. Потом взял в руки её мокрое от слез лицо, стал целовать глаза, щёки, припухшие губы, шепча между поцелуями:
- Утешься, не рви сердца. Я с тобой, не оставлю тебя… С тобой отныне и навек. Изяслав Давидич нас перед кончиной благословил… Моя ты теперь, Оленя-Елена! Навсегда моя!
Она сперва терпела, молча снося ласку, потом не выдержала, припала к Ивановой груди, зарыдала в голос, цепляясь за его свиту и что-то бессвязно лепеча. Берладник молча слушал, не мешая её горю, и только обнимал податливые плечи и гладил по спине. Пока жив был князь Изяслав, была меж ними страсть - огненная, сильная ещё и потому, что запретна. Теперь первый огонь поутих - осталась горькая нежность и боль от того, что лишь сейчас, пройдя жизнь до половины, испытав тревоги и горести, перенеся столько потерь, обрёл Иван наконец любовь.
- Уедем со мной, - зашептал он ласково, но твёрдо, как уговаривают необъезженного коня. - Вырь-город за мной остаётся… Обвенчаемся, жить будем.
Сына мне родишь… А про монастырь, - добавил властно, заглядывая в лицо княгине, - и думать забудь. Одна ты у меня осталась на всём свете. Не отпущу от себя! Богом клянусь!
И она оттаяла от его горячих речей, успокоилась и сама подставила губы для поцелуя. А ещё через седмицу, собрав княгинино добро, Иван Берладник вернулся в свой Вырь.
Поспели как раз в самую распутицу и в разгар Великого Поста, но сороковины по Изяславу Давидичу ещё не подошли, поэтому сперва жили поврозь. Но, встречая Елену в трапезной, видя даже мельком в переходах терема и замечая, как она иногда смотрит с крыльца на него, навещающего своих дружинников, Иван еле сдерживал себя. И однажды после вечерней трапезы, когда Елена встала, чтобы, поклонившись, уйти к себе, задержал её руку:
- Побудь ещё. Сядь.
И без лишних слов усадил к себе на колени.
- Грех это, - спокойно сказала Елена. - Не венчаны мы, подождать ещё надо.
- Я жду, Оленя, жду, - вздохнул Иван. - Да только не каменный я. Сил моих нет. Ты так близка…
- Потерпи, - уговаривала она, - ведь Пост… нельзя…
- Наши пращуры постов не блюли, а Русь создали, - грубовато ответил Иван и привлёк Елену к себе. - Нешто мы хуже? Не мальчишка я - и без того долго жду.
Сладость почти насильно вырванного поцелуя опьянила и Елену, и она перестала вырываться. И ни слова не сказала, когда Иван увлёк её в одрину.
А потом миновал Великий Пост, отзвенел на Пасху единственный на весь Вырь колокол, и в первый же удобный день молодых обвенчали. И первая их брачная ночь была такой же страстной, как и та, уже забытая тайная ночь в Киеве два года назад.
Весна пришла запоздало, но выдалась такой тёплой и дружной, что невольно забылись все тревоги минувшей зимы. Жизнь начиналась сначала, и, верный своей задумке жить отныне тихо и мирно, Иван с головой ушёл в налаживание пошатнувшегося за год войны хозяйства. Он то целыми днями разъезжал вдоль крепостных стен, надзирая, как идёт восстановление обгорелых в прошлой осаде заборол, то самолично лазил в подновляемый ров проверять его глубину. Его можно было встретить и в посаде, где он знакомился с мастеровыми и ремесленниками, и в сёлах, и на погостах, где он выезжал на пашню, и на дальних заставах, где вместе с дозорными ратниками с тревогой всматривался в зеленеющую степь - не пылит ли дорога, не скачут ли половцы. Навестил Попаш и Вьяхан, сменив там тиунов. В Попаше тиуном поставил Бессона - бывший коломыйский купец с трудом оправился от раны, полученной осенью прошлого года в битве с полками Тудора Елчича, - окривел на один глаз, сделался кособок, а перебитая правая рука висела плетью. Но смёткой и сноровкой Бог не обделил, и Бессон с рвением принялся за дела.
Однажды Иван отсутствовал больше седмицы, лишь единожды послав гонца с докладом княгине - мол, жив-здоров, дела задержали. Наконец воротился - чёрный от грязи, пыли и раннего загара, с выгоревшим чубом, усталый и голодный и лишь улыбка сверкала по-прежнему. Елена, последние дни не смыкавшая в тревоге глаз, выскочила ему навстречу, обхватила за шею, смеясь и плача одновременно. Иван подхватил её на руки, как уже повелось между ними и, внося на крыльцо, полушутливо-полустеснительно стал оправдываться:
- Да всё спокойно, Оленя! Вдоль Выри ездили, смотрели, как пашут. Добро отсеялись, да и озимые взошли, что моя щетина - можно ждать хорошего урожая.
- Отсеялись, - смутилась Елена и выскользнула из его объятий. - Ты тоже… отсеялся…
- О чём ты?
Вместо ответа Елена взяла его ладонь и положила себе на живот.
- Вот, - промолвила она гордо, - твоё семя… Посеяно…
Тихо ахнув, Иван обнял жену, прижимая её к себе и словно стараясь укрыть ото всего остального мира. Нежность, которой он доселе не знал и о которой не подозревал, затопила всё его существо. Совсем скоро должно сравняться ему сорок лет. И впервые судьба расщедрилась и подарила ему столько счастья!
Сын родился в самый разгар зимы, едва отбушевали метели и крещенские морозы. Выходило, что младенец был зачат как раз в Великий Пост, и местный священник отказался крестить новорождённого, предрекая всяческие кары и родителям-отступникам, и самому младенцу. Рассвирепев, Иван ринулся в ближнее село, где за обещание подарить церкви новые подсвечники бедный попик окрестил младенца. По-церковному он стал Михаилом, а по-княжьему - Ростиславом.
Рождение ребёнка многое переменило в мыслях и чувствах Ивана Берладника. Вдруг вспомнилось, что по наследству он - владыка половины Галичины, что отец его из рода Ростиславичей, что Ярослав Владимирович Осмомысл ему двухродный брат, что он в дальнем родстве со многими сильными мира сего - от Мономашичей до императора Византии Мануила Комнина. И будет просто несправедливо, если он всю жизнь проживёт на окраине Руси, погрязнув в мелких хозяйственных хлопотах, а если и будет воевать, то лишь под началом других князей. Почти двадцать лет Ивановой жизни прошли в изгойстве, и он не хотел сыну такой же судьбы.
Тем более на Руси за год произошли кое-какие перемены. Мстислав Волынский, вторично посадив в Киеве Ростислава Мстиславича, стал требовать платы за свои услуги. Это привело к ссоре между князьями, да такой крупной, что Давид Ростиславич схватил в Торческе Мстиславова посадника, а в Белгороде уселся младший Ростиславич - тоже Мстислав, дабы стращать своего старшего тёзку. Обиженный Мстислав Изяславич собрал было войско и хотел пойти войной на Владимира Андреевича, но тот не пожелал покинуть Дорогобужа, и Волынский князь был принуждён вернуться восвояси. В довершение ко всему великий князь окончательно примирился и с половцами, женив сына Рюрика на дочери хана Беглука, а также упрочил мир с Ольжичами. Летом Мономашичи сдали свои позиции, когда Юрий Ярославич силком утвердился в Турове. Бывший союзник Изяслава Давидича, Владимир Мстиславич, последний князь, остававшийся безземельным после того, как братья Изяславичи изгнали его с Волыни, внезапным наскоком овладел Слуцком. Это уже было сверх всякой меры, и опять пошли слухи о новой войне.
Ольжичи и Мономашичи, ссорясь и мирясь, отбирая и возвращая друг другу города, забыли о Выревском князе, и Иван решил попытать счастья в Поднестровье. Ежели собрать под своим началом берладников, можно попытаться отбить у Ярослава Осмомысла Малый Галич, распространив власть на Текуч, Берлад и Романов Торг. Став там князем, он обменяет Вырь на помощь со стороны Ольжичей. Оставшийся без союзников, Ярослав Галицкий будет вынужден примириться с двухродным братом. В душе Иван обещал себе даже пойти на мировую - лишь бы Галицкий князь позволил ему жить на родине. Он бы по примеру прадеда Володаря и его брата Василька начал укреплять Подунавье, населил бы его половцами, торками, пленными болгарами и русскими и присоединил эти земли к Руси. В Берладе он не чужой, ему должны помочь.
К весне, когда зазвенела капель, стали заполошно орать птицы, а на припёке появились первые проталины, замысел созрел окончательно. Ивану казалось, что всё продумано до мелочей.
Елена, узнав о походе мужа, выплакала все глаза. Ей уже мнились годы тихого семейного счастья, рождение ещё одного сына и дочери, свадьбы детей, спокойные хлопоты и уют. Она полюбила и Вырь, и речку Вирю, каждый кустик в маленьком саду казался ей родным. Зачем куда-то уезжать, бросая с таким трудом обретённое?
- Ну почто тебе дома не сидится? - шёпотом убеждала она мужа в темноте и тесноте ложницы. - Жил бы, как все…
- Не могу, как все, - мотал головой по подушке Иван. - Сегодня Ольжичи меня не трогают, а после вспомнят - Вырь-то на их земле стоит! Святослав Ольжич покамест за меня, но каковы станут его сыновья? Курский Олег Святославич не возжелает ли властвовать надо всем Посемьем? Куда тогда нам подаваться? Опять без конца бродить от князя к князю? Один я бы пошёл, а ты? А Ростиславка? А если новый младенец народится?
- Как-нибудь бы прожили, - вздыхала Елена. - А коли что с нами случится, пока ты будешь в своём Берладе?
- Отправь весть к Бессону - он сыщет способ послать мне гонца. А сама тогда ворочайся к родителю. Я вас там достану… Да всё продумано у меня! Не бойся!
- Как же не бояться! - Елена припала к его груди, целуя и лаская жёсткие светлые завитки волос. - Сердце беду чует. Коли расстанемся - больше уж не свидимся!
- Ничо, - усмехнулся Иван. - Я заговорённый. Мы с тобой ещё трёх сынов породим! Одного назовём Володарем, другого Изяславом, а третьего… Третьего тоже Иваном, последнего.
Его тёплые губы и руки заставили Елену забыть о тревогах и предчувствиях…
Они дали о себе знать с новой силой лишь несколько дней спустя, когда, отгуляв Масленицу, Иван на другой же день попрощался с женой и сыном, наказав горожанам и дружине беречь его семейство, и ускакал с малым числом соратников. Елена долго стояла на крыльце, прижимая к себе Ростислава, и отчаянно не хотела верить предчувствиям…
Дорога в Берлад оказалась труднее, чем представлялось Ивану. Готовящийся к войне со Слуцком Киев встретил его неласково. Не ведая, помнит ли его великий князь, и не желая задерживаться в чужом для него городе, Иван под другим именем нанялся с дружиной сопровождать купцов до Олешья. Взял плату самую большую, купцы даже изумлялись такой дороговизне, но списывали всё на позапрошлогодний набег берладников на Олешье - дескать, времена нынче другие, и воины не хотят зря рисковать жизнью.
В Олешье потолкались несколько дней, прислушиваясь к тому, что говорят на улицах, у причалов и на торгу. Много ходило слухов о том, что императору Мануилу надоели постоянные набеги берладников, да и болгары его беспокоят, посему скорее всего будет война. С Русью пока вроде бы сохранялся мир, но больше стараниями вдовствующей принцессы-императрицы Ирины Володаревны, тётки Мануила Комнина. Меньшая Мануйлова сестра, тоже Ирина, отданная почти двадцать лет назад за Юрия Долгорукого, после смерти мужа перестала играть роль в отношениях Руси и Византии. Более того - ходили слухи, что она хочет вернуться на родину. В этом случае жди неприятностей.
Выслушав всё это, Иван понял, что пора спешить. Всё серебро, полученное за плату охранникам, отдали в оплату перевоза до Белгорода Днестровского, откуда скорым шагом вдоль берега моря двинулись к Дунаю.
Но в Берладе Ивана ждали разочарования. После позапрошлогоднего набега берладников на Олешье слишком многих порубили дружинники Якуна и Нажира Пересветовича. Несколько сотен попало в плен и было продано в Царьград и к болгарам, а те, осмелев, стали чаще тревожить окрестности Малого Галича и однажды вышли к самому Романову Торгу. Много бывших соратников Ивана Ростиславича полегло в боях, другие постарели и нежили свои раны дома, а подросшие и возмужавшие юнцы сами стали воинами и воеводами и жили своим умом. Из прежних соратников в силе был лишь Держикрай Володиславич, но и он уже не всегда мог переспорить прочих воевод. А Тимоху Поповича убили под Дорогочином, и в доме всем заправлял Юрко Домажирич. Оляндра прошлой осенью оженила сына и вся ушла в хозяйственные дела. Тем не менее она согласилась по старой памяти приютить Ивана на несколько дней и даже дала увидеться с дочерью.
Желану Берладник не видел три года. Девушке уже шёл шестнадцатый год, она расцвела и стояла перед ним красивая, с задорными чёртиками в глазах. Если бы её увидел Ярослав Осмомысл, он бы ахнул - девушка была так похожа на его сына Владимира, что все сомнения в её происхождении отпадали сами собой.
- Как живёшь? - спросил Берладник.
- Хорошо живу, - улыбнулась та белозубо.
- Невеста она уже, - похвалилась Оляндра. - Скоро свадьба.
- Вот как? Когда же? - Иван перевёл взгляд с бывшей любовницы на дочь.
- А по осени. Мне летом шестнадцать минет, а там и сватов ждать, - ответила девушка.
- Не бывать сему, - решительно отрезал Иван. - Она не простого рода. И мужа ей надобно сыскать достойного.
Желана бросила испуганный взгляд на мать. Та указала на дверь, и девушка выскочила вон. А женщина, уперев руки в бока, пошла на Берладника.
- А кто ты таков, чтоб указывать? - зашипела она сквозь зубы. - Ты её растил? Ты её кормил? Она Тимофея тятькой звала! И другого не ведает! Я тебе по доброте душевной открылась, потому как любила тебя, дурня. А он тут свои порядки устанавливает! Всё уже сговорено, и любят они друг друга! Так что ты мне не перечь! Своих детей заведи, их и воспитывай. А к чужим не лезь!
Иван сник. Вспомнился сын Ростиславка, коего бросил он трёхмесячным младенцем. Вспомнились бабы и девки, с коими миловался за всю свою долгую и непутёвую в общем-то жизнь. Сколько из них девять месяцев спустя рожали ему сыновей и дочерей, он не знал. Сколько таких княжичей, не признанных, не узнанных настоящими отцами, бродят по Руси. Что теперь гадать! И что жалеть!
- Прости, Оляндра, - сказал Иван. - Права ты. Женат я. Сын у меня. Ради него, ради его будущего сюда приехал.
Отдохнув с дороги, стал Иван созывать берладников в новый поход. Пришедшие с ним дружинники яркими красками расписывали житьё за Берладником, но из местных мало кто поддавался на посулы. Кое-как, с великими трудами сколотил Иван Ростиславич ватагу в пять сотен мечей и уже подумывал о том, не начать ли сызнова грабить купцов, чтобы на добытое серебро привести наёмников, как донесли с окраин весть о византийском нападении. Война, о которой болтали в Олешье, всё-таки началась.
Берлад поднялся, загудел встревоженным муравейником. Среди его разношёрстного люда попадались даже греки - в основном беглые рабы, тати, убийцы, воры и конокрады, которым за возвращение домой грозила смерть и каторга. Они были готовы драться хоть с чёртом. Прислали гонцов местные торки и остатки племени печенегов, которые осели на Нижнем Дунае после того, как владычество в степи перешло к половцам. На майдане в Берладе день и ночь не смолкали споры. Слали гонцов по другим городам и заставам, выбирали воевод, раздумывали, звать ли кого-нибудь на подмогу.
Иван был в числе тех, кого чаще других видели в те дни на майдане. Тут он смог как следует переговорить с Держикраем Володиславичем. Ставший совсем белым, воевода сказал ему:
- Не пори горячки, княже Иване! Сходи со всеми вместе на византийцев, оборони Берлад, Малый Галич освободи - а там, гляди, за тобой сами побегут!
И так вышло, что Иван стал одним из воевод, которые повели берладников на войну. Гордо реял над полками, большею частью пешими, его княжеский стяг. Берладник представлял, как через несколько лет будет развеваться он над настоящими дружинами. Это будут золотые времена!
Вооружённые ватаги берладников, собравшись в большие полки, двинулись в глубь Болгарии, проходя по землям валахов и направляясь напрямик к городу Доростолу. Это был форпост Византийской империи на западном порубежье. Потеряв влияние в Болгарии и сопредельных странах, чувствуя, как уплывает из рук Сербия и Македония и лишь Греция покамест остаётся их провинцией, императоры крепко цеплялись за Дунай. Последний раз так тревожиться за свои границы им пришлось сорок четыре года назад, когда незадолго до рождения Ивана Берладника Владимир Мономах посылал на Дунай своего воеводу Ивана Войтишича, дабы тот продолжил дело князя Святослава, мечтавшего, чтобы стольным градом всей Русской земли был Преслав в Болгарии. У всех были свои замыслы, свои виды на Подунавье - Византия хотела расширить свои границы дальше к северу, до Серета и Прута, Болгария мечтала наконец-то закрепиться на этих берегах, то же самое желала и Галицкая Русь, в кипящем котле войн и интриг рождалась страна валахов, ещё не знающая, что через много лет её назовут Румынией. В будущих румынах слилась кровь осевших на землю торков и половцев, бежавших русских, болгар и византийцев, много лет споривших за Валахию. Бог знает, как бы всё было, повернись история чуть по-другому!…
Берладники немного не дошли до Доростола - вёрстах в десяти от города навстречу им вышли легионы. Среди них почти не было собственно личных легионов императора Мануила - большинство составляли наёмники, среди которых немалое число оказалось болгар и валахов, а также были греки, критяне и обитатели Антиохии. Тяжёлая пехота, императорские легионы выступали посредине, а конница и лучники-наёмники окружали их с боков.
Перед боем Иван попробовал созвать совет атаманов. Он предлагал поставить пеших воинов в единый полк, а конных разделить на два крыла и бросить их в сечу, выделив несколько сотен для засады, но его мало кто слушал. Остальные воеводы были слишком уверены в численном превосходстве своего разношёрстного войска - мол, бивали мы греков в прошлом, побьём и ныне.
Лишь воевода Держикрай Владиславич ободряюще хлопнул Ивана Ростиславича по плечу:
- Держись, княже! И молись, чтоб судьба повернулась к тебе ликом. На твоих конников будет вся надежда. А опосля битвы напомни воеводам, чего ты баял. Даст Бог - прислушаются…
Не было у Ивана под рукой человека, которому он доверил бы второе крыло своей дружины. Кривой Бессон остался в Выри, подле княгини и сына, Мошка сгинул при осаде Олешья, погиб Тимофей Попович. Остался лишь Михаила, но у того не было дара вести за собой народ. Потому и дружину, скрепя сердце, делить надвое не стал - встал с нею чуть в отдалении, подняв княжеский стяг, чтобы напасть сбоку. Пусть все тогда видят, кто скачет!
Пока шла перестрелка из луков, силы были равны - среди берладников нашлось немало умелых стрелков, а луки у многих были даже лучше греческих. Но когда столкнулись полки, греческая пехота - с ополчением берладников, а македонская конница сдавила с боков, стало ясно - силы неравны.
- Вперёд! - Иван не стал ждать перелома в битве - и так было ясно, что будет он в сторону византийцев. - Берлад и Вырь!
- Берлад и Вырь! - гаркнули у него за спиной несколько сотен глоток.
Их натиск в первые минуты был страшен - греки дрогнули и попятились. Но потом два конных полка развернулись навстречу Ивановым ратникам, и те увязли в сече, ничего не видя и не замечая того, что творится вокруг, и сосредоточившись только на тех, кто был ближе.
Иван дрался в первых рядах. Справа был верный Михаила, слева - молодой меченоша Ермилка, паренёк неполных семнадцати годов. Он пришёл в княжескую дружину, пока Иван княжил в Выри, и, несмотря на молодость, рискнул навсегда покинуть родные места. Ермилка словно родился с мечом в руках, хоть и был сыном простого смерда.
За спиной Ивана колыхался княжеский стяг, за плечами билось алое корзно, словно два крыла. Пригнувшись к гриве коня, он рвался в гущу чужих всадников, пластал их мечом направо-налево и не думал ни о чём - о чём ещё думать в бою, когда мысли пропадают и ты сам становишься мечом и чувствуешь, как он, и живёшь его жизнью. Рука становится зрячей, тело движется само, единым комком мышц, костей и…
Родившаяся где-то в левом подреберье боль жила уже несколько минут, постепенно усиливаясь, и в один момент, когда Иван извернулся в седле, отбивая нацеленный сбоку меч, она пронзила его насквозь, да так, что потемнело в глазах.
Рука чисто по привычке отбила удар, но последовавший за этим вздох родил новую волну боли. И сбился чёткий ритм боя, и перехватило дыхание, ибо только задержав вдох можно было унять боль. И рука, занесённая уже для нового удара, чтобы добить противника-грека, бессильно повисла в воздухе.
Михаила первым догадался, что с князем что-то не то. Пригнувшись к гриве коня, Иван отчаянно боролся с болью. Сквозь кровавый туман всплывало давнее сражение под Черниговом и Тудор Елчич, лезущий на него - и булава, с маху опустившаяся на левый бок.
Чей-то меч взвился, чтобы пасть на княжеский шелом, но Михаила успел закрыть Ивана собой. Заорал что-то Ермилке, принимая бой сразу с двумя противниками, но юноша был слишком занят и не услышал. Зато меченоша, забыв про стяг, устремился на подмогу. Он успел подхватить Ивана, подставил ему плечо. Князь глянул на ратника сквозь прорезь в шлеме:
- Куда прёшь?
- Ранен, княже? - выдохнул тот.
- Поди… прочь, - с усилием вытолкнул Иван сквозь стиснутые зубы. Знал, что это не рана, что ему надо лишь ослабить усилия, поберечь себя, но уже падал раненный в грудь и живот Михаила, из последних сил цепляясь… нет, не за гриву коня, а всё стараясь достать мечом того грека, что всадил ему меч в живот как раз под кольчугой. Ермилка наконец-то опомнился, огляделся шальными глазами. И ещё двое-трое берладников устремились на помощь князю, но и греки заметили заминку возле стяга и бросили туда свои силы.
Иван, стиснув зубы, выпрямился в седле. Кругом был враг - и даже не свой русич, а чужак, которому стыдно показывать спину. Оттолкнул меченошу и Ермилку, поднял меч и снова ринулся в бой, сжимая зубы и лишь иногда коротко вскрикивая от боли в натруженном боку.
Бок всё-таки подвёл его, но когда и как это случилось, Иван не заметил. Просто опущенная рука чуть опоздала подняться в очередной раз, отражая нацеленный удар. Просто сам замах вышел чуть-чуть короче, чем надо, и на миг раньше дрогнул напряжённый локоть, а воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые до хруста зубы - и тяжесть пала на шлем. И, падая, он ещё успел услышать над собой горестный крик Ермилки…
Пришёл в себя Иван, когда уже всё кончилось. Кругом были только остывающие тела, втоптанные в грязь. Мародёры бродили по полю боя, обдирая павших врагов, добивая тяжелораненых и сволакивая в кучу своих мёртвых. Дорогая броня работы черниговских оружейников пришлась по вкусу двум византийцам, как и новые яловые сапоги и алое корзно. Когда с него стали сдирать одежду, он попробовал сопротивляться и получил за это кулаком по голове, чуть опять не лишившись чувств. Один из византийцев уже потянулся за мечом, чтобы добить поверженного, но второй удержал его:
- Погоди, Амос! У него дорогое одеяние - наверное, это их предводитель…
- У этого сброда не может быть предводителей. Наверняка он снял её с какого-нибудь трупа у себя на севере…
- И всё равно. Мы должны отвести его к командующему. А вдруг этот человек что-то знает? Нас ещё и наградят за то, что взяли в плен такую важную персону!
- Раз мы взяли его в плен, нам и принадлежит то, что на нём! - упёрся Амос.
Его товарищ не стал спорить. Вдвоём они сумели одолеть оглушённого русича, содрали с него и броню, и верхнее платье, и сапоги. Раздев до исподнего, скрутили ему руки за спиной и пинками погнали туда, где уже под охраной стояли или лежали на земле несколько десятков пленных берладников.
Не привыкший ходить со связанными руками, Иван споткнулся у загородки, упал и ударился больным боком оземь. Дыхание опять перехватило, и он еле отдышался, кое-как выпрямляясь.
Он ещё не осмотрелся, не опомнился, не сообразил, что надо делать и стоит ли себя выдавать, когда к согнанным в кучу пленным подъехал на соловом жеребце командующий византийскими полками. Был он не один - его сопровождал болгарский князь Борис, который с высокомерным видом стал переводить русским речь грека:
- Вы, русские свиньи, осмелились покуситься на самую Империю. Император сурово карает за такие дела. Вы все будете проданы на рынках Константинополя, Антиохии и Кипра и своим трудом искупите вину перед Империей. А того, кто попытается бежать, мы искалечим или убьём.
Командующий ударил плетью коня, он развернулся и поскакал прочь. За его спиной захлопали кнуты, раздались гортанные крики - охранники сбивали пленных в кучу.
Впрочем, Ивану недолго пришлось идти в караване пленников, меся босыми ногами пыль и грязь дорог, а потом задыхаться в душном тесном трюме торгового судна. На одной из стоянок, когда пленные повалились наземь для короткого отдыха, он окликнул одного из своих сторожей по-гречески. Немало удивлённый тем, что ему пришлось услышать, солдат доложил начальству, тот осмелился побеспокоить командующего, и тем же днём странного русского отвели к палатке номарха.
Хрисанф Стефанопулос был одним из многих военачальников обширной империи. У него не было протекции в Вуколеоне, он мало с кем был знаком из числа приближенных к императору и потому был вынужден довольствоваться тем, что судьба сама посылает ему, замешкавшись или промахнувшись в желании оделить других. Он скептически оглядел грязного, но тем не менее гордого, с широкими плечами и сильными руками русского, что стоял перед ним вызывающе и властно, хотя был одет в одно исподнее. Из-под спутанных волос сверкали серые глаза. Черты лица указывали на непростое происхождение.
- Назови ещё раз своё имя, - потребовал Стефанопулос.
- Иван Ростиславов сын по прозванию Берладник, - ответил тот. - Князь Малого Галича и Берлада.
- Князь? Русский князь?
- Князь Берлади. Ты вошёл в мою землю с войной. Я защищал свой край.
- Это теперь земли Империи. Ты потерял свой Берлад вместе со свободой, Иоанн Берладник, - скривился номарх.
- Но я князь…
- Хорошо, - подумав, согласился Стефанопулос, - если ты вправду князь, ты будешь моим гостем. Однако не я решаю твою дальнейшую судьбу. Я донесу о тебе императору - он решит, что с тобой делать!
Иван опустил голову. Несмотря на обещание командующего, будущее было туманно.
После гибели Изяслава Давидича покой опустился на Русь. Мелкие усобицы не в счёт - пока два княжества грызлись между собой, третье жило не тужило. Так и Галиция - сейчас, когда на столе в Киеве утвердился благосклонный к Ярославу Владимирковичу Ростислав Мстиславич, князь наконец-то смог отдохнуть и от интриг, и от ратных дел. Совсем другие дела увлекли его в то лето.
На Масленицу, посещая ближних бояр и пируя с ними то в своём тереме, то у кого-нибудь из них, приехав как-то раз в усадьбу старого Чарга, Ярослав заметил среди других женщин молодую красавицу с карими очами. Лицо её показалось князю знакомым. Прищурившись - с возрастом у него стало слабеть зрение, - Ярослав поманил старшего Чарговича:
- Кто такая?
- Не признал, князь-батюшка? - искренне удивился тот. - То сыновница моя, Настасья Григорьевна. Зимою выдали её за попа замуж…
- Эдакую красавицу? И за попа? - изумился Ярослав. - Да её не только за боярина - её бы князю впору…
- И, куда нам, сирым, до княжества! - притворно огорчился старший Чаргович. - И не всякий боярин возьмёт - ныне за невестой богатое приданое требуется, а у моего брата дочерей ажио шесть! Где на каждую приданое напасёшься?
- Я бы не пожалел… - возразил Ярослав, мечтательно глядя на Анастасию, которая скромно восседала рядом со своим мужем. Тот был, как все священники, громогласен, долговолос, осанист, с красным мясистым носом и влажными губами. Вёл себя так важно, словно все прочие были у него в гостях.
Во время пира Ярослав не спускал глаз с Настасьи. Ему хотелось услышать её голос, мечталось, чтобы она хоть раз подняла на него взгляд… И когда это случилось, не мог опомниться от того огня, что горел в её взоре.
Воротившись в терем после пира, он долго ворочался в ложнице, скрипя зубами и вспоминая Настасьины глаза. Истомившись, едва не бросился к забытой и заброшенной жене, ибо желание сводило с ума. Отрезвило только одно - Настасья Григорьевна сейчас лежала рядом с мужем и, наверное, он ласкал её упругое ладное тело. И целовал… И обнимал… Да разве Ольга Юрьевна сравнится с нею?
Наутро начал узнавать, кто таков Настасьин муж. Выяснилось - священник одной из окраинных церквей Галича, отец Василий. Недавно он овдовел, оставшись с тремя малыми детками, и женился вторично, ибо малышам нужна была мать. Одна из самых младших дочерей Чарговича, Настасья Григорьевна не сопротивлялась, выходя замуж, но о любви речи не было.
Похлопотав, Ярослав перевёл отца Василия поближе, сделав своим домовым священником. Теперь он мог видеть Настасью каждодневно, и страсть разгоралась в его сердце с силой, которой сам от себя не ожидал. Ещё недавно он думал, что судьба вот так и прожить всю жизнь одиноким, дожидаясь, пока вырастет сын, чтобы передать ему престол. И вот теперь…
Как-то раз Ярослав встретил Настасью совсем близко от женской половины терема и немало тому удивился.
- Что ты делаешь здесь, Настасья Григорьевна? - опомнившись от смущения, воскликнул он.
- Княгиня Ольга Юрьевна меня зазывала, - та взглянула на князя и обожгла огнём своих очей. - Скучает она, так я развлекла её беседой…
- Какая может быть беседа? - усмехнулся Ярослав. - Ольга Юрьевна лишь плачет да молится… Небось на меня плакалась - дескать, забижаю её?
- Не смею сказать, княже, - потупилась Настасья.
- Да я и без того знаю, - отмахнулся князь. - Может, я и плохой муж, да только женили нас без любви, по расчёту наших отцов. Нас не спросили, заставили век мучиться. Ведаю наверняка, что до меня у неё была на стороне присуха, я же к тому времени ещё не успел испытать любви… И как теперь испытаю, ежели судьба привязала меня к такой жене?
- Жена Богом дадена, - осторожно ответила Настасья. - Жену надобно любить… Это судьба такая…
- И ты, - князь подошёл ближе, не сводя жадных глаз с её лица, - любишь своего мужа?
Настасья Григорьевна отвернулась, то ли стесняясь, то ли не в силах выносить прямого взгляда.
- Каков ни есть, он муж, - наконец вымолвила она.
- Но ты его любишь?
- К чему такие речи, свет мой князь?
- К тому, что вижу наверняка - не люб он тебе! В твоих глазах огонь зрю, от коего пожар может случиться. Грех таким глазам плакать…
- А я и не плачу вовсе! - улыбнулась она, и от улыбки Ярослав потерял голову. Не помня себя, он схватил Настасью за руку, сжал её пальцы, прижимая к груди.
- Что ты? Что ты, княже? - она попыталась высвободиться, пугливо озираясь по сторонам.
- Не спеши, Настасья. Побудь со мной. Дай насмотреться на тебя, - шептал, как влюблённый отрок, Ярослав. - Всех ты краше…
- Грех такое говорить, княже.
- Да какой же грех, ежели наглядеться на тебя не могу?
- Мужняя я жена, а ты женатый…
- Не женатый я. С княгиней меня ничего не связывает уже давно. Что женатый, что вдовец - для меня всё едино…
- Муж у меня…
- А люб ли тебе твой муж? Болит ли сердце о нём? Тоскуешь ли в разлуке? Счастлива ли с ним?
- Не надо, княже… Сердца не рви…
Она вырвала руку и убежала прочь. Ярослав не стал её преследовать - последние слова Настасьи убедили в том, что она несчастлива в супружестве. А значит, рано или поздно, она будет его.
С тех пор они видались несколько раз. Настасья Григорьевна всякий раз вспыхивала до корней волос, смущалась, лепетала что-то невнятное, а Ярослав становился всё смелее. Робость молодой женщины разжигала в нём пламень страсти. Он мечтал об обладании ею и не желал знать, что это - дьявольское наваждение или подлинная любовь. А если в ночи в одиночестве и приходили подобные мысли, отгонял их прочь и неистово молился, загадывая лишь об одном - чтоб Настя не была ведьмой, приворожившей его колдовством.
Судьба улыбнулась ему вскоре после Рождества Иоанна Предтечи. Отмечая праздник, отец Василий перебрал и расхворался. Несколько дней он не вставал с постели, и Ярослав воспользовался этим, чтобы сблизиться с Настасьей.
Он увидал её в церкви, куда она пришла и встала в сторонке, ибо много там было родовитых бояр. Были и её родичи, Чарговичи, но женщина держалась от них в стороне - зазорно замужней женщине куда-либо ходить без мужа. Она вела себя тише воды, ниже травы, придя молиться за здоровье мужа, но Ярослав почувствовал её присутствие и не выдержал - обернулся. И даже вздрогнул, когда она случайно вскинула на него карие тёплые глаза.
Больше служба его не интересовала. Одна мысль билась в голове - подойти, заговорить, назначить встречу. И не выдержал - кивком головы подозвал ближнего боярина:
- Попадье Анастасии передай весть - княгиня её велела разыскать, чтобы она непременно сегодня была в терему. Зашла бы до вечерни. Скажи!
Боярин кивнул, стал осторожно проталкиваться к Настасье. Краем глаза Ярослав следил, как она выслушала речь боярина, как кивнула и закрестилась, глядя на иконостас, ибо в этот миг священник провозгласил здравицу. И сердце Ярослава запело вместе с хором - придёт, придёт!
Долго потом он не находил себе места - мерил шагами горницу в терему, прислушиваясь к шагам за дверями. Угадал её лёгкие быстрые шажки и замер, прижимая руку к сердцу.
Она вошла живо, не ожидая увидеть здесь князя, и смутилась, очевидно, решив, что повернула не туда. Поклонилась, складывая руки на груди:
- Прощения прошу, свет мой княже!
- Нет-нет, погоди, постой! - воскликнул Ярослав, шагнув к ней. - Не спеши…
- Княгиня меня кликала…
- То не княгиня - то я велел тебя позвать. Прости, что солгал, но сил моих более нет!
Настасья удивлённо захлопала ресницами.
- Сил моих нет, - Ярослав быстро подошёл вплотную, любуясь её лицом. - Ночами мне снишься. А сегодня в церкви, как ты вошла, - я сразу почуял. Люба ты мне, Анастасия Григорьевна…
Больше всего на свете боялся князь, что вот-вот она развернётся и уйдёт или бросит в лицо что-нибудь о верности княгине, данной пред алтарём и о нарушении заповедей Господних. Торопясь, пока не сказала и слова, зачастил:
- Ведаю, что законы нарушаю, но ведь сердцу не прикажешь. И, ежели можно было, давно бы с Ольгой Юрьевной расстался, ибо даже дети нас не связывают боле. Подле неё сердце изболелось, а ты для меня - как лучик солнца. Душою возле тебя оттаиваю, веришь, нет ли? И, коли не люб, так и скажи - я ни словом, ни делом не обижу. Только молви - не противен ли я тебе?
Не поднимая глаз, Настасья тихо покачала головой. Ярослав, осмелев, коснулся её плечей, стиснул, за локти притягивая к себе.
- Так, может, - севшим внезапно голосом промолвил он, - скажешь хоть слово?
Женщина подняла голову, бросила взгляд на окно. На миг Ярослава поразила тоска, что сверкнула в её глазах, но потом Настасья вздохнула и еле слышно молвила:
- Увидят… греха не оберёшься…
- Не увидят, - Ярослав решительно накинул крюк на щеколду. - А пусть бы и увидели. Я не молвы боюсь, а того, что ты мне откажешь…
- Князю-то отказать…
- Не князю! Я как человек тебя спрашиваю!
- Как человеку и отвечаю - кто ж откажет?…
Она наконец подняла глаза - спокойные, послушные, и Ярослав потерял голову. Обхватив женщину руками, прижался к её сильному податливому телу, потянулся губами к губам. Она сперва слабо сопротивлялась, пыталась оттолкнуть, лепетала бессвязно: «Как же можно? Что ты делаешь-то?… Я мужняя жена, а ты…» Но голос срывался, стремясь удержать равновесие, она вцепилась в плечи князя, а тот отклонил её так, что голова беспомощно запрокинулась, убрус слетел с волос, открыв сложенные венцом косы, и стал исступлённо целовать шею и ключицы. Настасья слабела под его поцелуями, теряла голову от жарких слов, что он шептал в полубреду. Ноги её подгибались, она уступала…
Князь овладел ею тут же, бросив на устланный ковром пол, как победитель законную добычу. Торопился насладиться победой, и Настасья утратила скованность, прося не останавливаться, и ещё, и ещё…
Потом они долго лежали, отдыхая. Настасья тихо гладила встрёпанные волосы Ярослава, тот с удовольствием дышал запахом её вспотевшей кожи.
Наконец женщина пошевелилась, пытаясь выбраться из-под тела любовника.
- Куда ты? Почто?
- Негоже так-то, - она всё-таки освободилась, стала приводить себя в порядок. - Услышали небось.
- Я всех нарочно отослал. А кто слово скажет - поплатится за длинный язык!
- Всё одно - негоже так! - вздохнула женщина. - Пойду я?
- Погоди! Ты у меня свет в окошке! Единственная моя! - Ярослав, привстав, схватил её за подол. - Лишь тебя люблю!
- А княгиня? Ей ли не больно от того?
- Больно? Она мне больнее сделала! Первая изменила данному слову. В монастырь ей давно пора. Тягостно мне с нею. Ложе супружеское наше холодно и пустует давно. Не уходи!
Он смотрел так моляще, снизу вверх, что Настасья снова опустилась на колени, взяла в ладони его лицо и поцеловала первая.
Нескольких дней не прошло, как постучал в ворота княжьего терема гонец. Изумлённый Ярослав глазам своим не поверил, когда увидал императорскую печать - Мануил Комнин никогда никому не писал просто так, а его приближенные тем более. Ещё невероятнее была сама весть. Но строки греческого письма, на которые он уставился, не в силах поверить написанному, извещали, что на границе с Империей недавно было разгромлено большое войско берладников. В числе пленных оказался некто, назвавшийся Иваном Ростиславичем Берладником, князем Звенигорода и Малого Галича и дальним сродственником Ярослава Владимировича, известного под прозванием Осмомысл. Император Мануил Комнин - извещало письмо - заинтересован в землях Нижнего Подунавья. Князь же Иван есть владетель сих земель. И, ежели Ярославу Осмомыслу будет угодно, то с сими землями и их князем император желает поступить к обоюдному согласию. И либо забрать их под себя, либо…
- Ишь ты, Иванка, - Ярослав нервно скомкал пергамент. - Где обосновался! Князь Малого Галича и всего Нижнего Подунавья! Да у этого бродяги за душой и десяти гривен не наберётся, а туда же - князем именоваться! Бродяга, тать и душегубец! И мне никакой не сродственник! Самозванец!
- А ежели и так? - случившийся тут же Избигнев Ивачевич вопросительно заглянул в глаза князю. - Мёртвым Иванку Берладника никто не видел…
- Так надобно, чтоб увидели! Пусть не я, но хотя бы кто-то, кому можно верить. Вот хотя бы ты!
- Я? Как возможно сие?
- А вот и возможно. Вели подать пергамент и чернила!
Решение пришло мгновенно. Не было времени задуматься, праведно ли поступает. Где бы ни был, живым Иван Берладник был опасен. Вот ведь - назвался князем Нижнего Подунавья! Ежели подтвердить его права, получит Ярослав под бок неугомонного и грозного соседа, а его строптивые бояре - орудие супротив него. Вот соберёт он своих берладников, призовёт на подмогу кого-нибудь из князей, поднимет недовольных бояр и пойдёт на Галич. И не устоит Ярослав, пусть он хоть трижды будет Осмомыслом. И в плену держать его опасно - помнил Ярослав, как ускользнул Берладник из длинных рук Юрия Долгорукого. Ускользнёт и на этот раз, ежели его не остановить.
- Избигнев! Где ты там? - закончив писать, крикнул Ярослав.
Боярин появился в дверях.
- Немедля собирайся в путь. Спеши к тётке моей, Елене Володаревне. Передай сей пергамент и на словах скажи, что Иван Берладник - самозванец и должно его убрать, покамест худа не было. А ежели она сама не сможет, на тебя возлагаю сие дело!
- Как так - на меня? - боярин с опаской воззрился на пергамент.
- На кого ж ещё? Ты для меня не сумел Берладника из Киева привезти? Так расстарайся хоть сейчас!
Избигнев Ивачевич переменился в лице, но пергамент взял и низко поклонился и, пятясь задом, вышел.
Оставшись один, Ярослав довольно потёр руки. Что бы ни случилось, он более не выпустит двухродного брата из рук. От этой родни одни неприятности - взять хотя бы братьев самой Ольги Юрьевны. А что говорить про Русь, где братья-князья, многочисленные сыновцы-стрыи намертво сцепились ради власти и богатства. Что ни год, усобица. То ли дело Галиция - один князь Владимирко Володаревич, один сын Ярослав Осмомысл, у него самого один наследник - Владимир Ярославич. Ни тебе усобиц, ни тебе раздоров. И, выходит, чем меньше родственников, тем лучше. А скоро их станет ещё меньше.
Он снова стоял на высоком скалистом берегу, глядя вдаль. Ветер трепал длинные волосы с первой проседью, серые глаза жадно впивались в окоём. Где-то там далёкая Русь, родные просторы, привычная речь, последние летние грозы, тенистые берега рек, деревянные города, девичьи песни в рощах, хлебные нивы и петушиный крик на рассвете. Там жена и сын, к которым стремилась душа.
В отдалении стояла стража - как почётный пленник, Иван жил в греческом городе Фессалоники, или просто Солуни, в собственном доме. Мог ездить, куда заблагорассудится, но его всюду сопровождала охрана из числа городских ратников. Им не нравилась служба при этом странном русском - то кутил напропалую, и тогда рекой лилось вино, то впадал в тоску и мог по нескольку часов простоять на берегу моря. А то ему хотелось скакать на коне, рискуя обломать тому ноги на холмах и в предгорьях. Им приходилось скакать следом, не спуская с бешеного подопечного глаз. А ведь далеко не каждый солдат мечтает закончить жизнь, сломав шею на скачках!
Сзади раздался предупредительный кашель. Почтительный голос окликнул негромко, и Иван с неохотой повернулся. Подъехавший всадник поклонился в седле, прижимая руку к сердцу:
- Светлейший эпарх Фессалоник Теодор Скиф просит вашу светлость к нему на обед.
Опять! Эпарх взял себе за правило чуть ли не ежедневно посылать за русским пленником, ибо Иван находился под его личным надзором. А для Берладника каждое такое посещение богатой виллы на окраине Салоник было как соль в рану. Всё же он кивнул и протянул руку, чтобы ему подали коня. Не касаясь стремян, вскочил в седло и поскакал к узкой тропинке, ведущей с горы в сторону городских окраин.
Теодор Скиф был невысокий плотный человечек, вечно потеющий, слегка суетливый, говоривший скороговоркой и привыкший ничего не принимать близко к сердцу. В юности мечтал о карьере, но потом застрял в Фессалониках, обзавёлся многочисленным семейством - семеро детей, это не шутка! - и начал смотреть на жизнь философски. Он вскочил навстречу русскому, замахал короткими ручками:
- Наконец-то! Я так соскучился! Проходи, дорогой гость!
Рядом с низеньким плотным Теодором Иван казался выше и массивнее, чем был барс рядом с сусликом. Подметив это сходство, солдаты всегда тихо прыскали, когда их видели вместе.
- Проходи, Иоанн, садись! Я ради тебя приказал зажарить барана. Вы, русские, говорят, любите баранину - вот такую, с соком, приправами и рисом?
Баранина действительно источала аромат, но Иван покачал головой:
- Не мы, а половцы любят баранину с рисом и называют это пловом.
Эпарх удивлённо похлопал глазами:
- Как? А разве это не любимое блюдо русских?
- Любимое блюдо русских - хлеб. И щи. И уха.
- Что такое «уха»?
- Рыбный суп.
- Ой, - эпарх всплеснул пухлыми ручками. - Я прикажу назавтра приготовить тебе суп из рыбы. Здесь много рыбы. Есть даже угри!
Иван про себя застонал - он уже понял, что у эпарха Салоник свои понятия о том, как живут русские.
Они выпили разбавленного виноградного вина, отведали «русскую баранину», после чего перешли к остальным блюдам. Ивану кусок в горло не шёл. Суетливость эпарха давно раздражала. Хозяин подметил сумрачность гостя.
- Скажи, в чём твоя печаль, Иоанн? - спросил он.
- Сам ведаешь, эпарх, - ответил тот по-гречески. - Тоскливо мне здесь. Как птице в клетке…
- О, эту беду легко поправить! - Теодор Скиф взмахнул руками. - Сам понимаю, что эта жизнь не для тебя. Императору нужны такие люди, как ты. Стоит тебе поклясться в верности Мануилу Комнину, как он тут же даст тебе под начало легионы и пошлёт воевать. А там, глядишь, станешь, как я, правителем целой провинции…
- Лучше бы он отпустил меня на Русь, - Иван отвернулся к окнам. - Не могу я здесь жить! Скажи, ты послал гонца в Константинополь?
- Послал, - недовольно поджал губы эпарх. - Ответа до сей поры нет.
- Пошли ещё. Я готов отслужить императору за возможность вернуться домой. Там у меня семья - жена и сын. Там мой дом.
- Понимаю, понимаю, - замахал руками эпарх. - Но пойми и ты! У императора и без того много дел. Он не в состоянии ответить всем просителям…
- Значит, надо просить снова и снова! Рано или поздно, а он заметит мои просьбы! - настаивал Иван. - Пошли гонца ещё раз!
- Да пошлю я, пошлю, раз ты так хочешь! - отмахивался эпарх. Сказать по правде, он ещё ни одного гонца не отправил в столицу, ибо ещё до приезда высланного на поселение русского получил чёткий приказ - что бы ни случилось, отсюда князь-изгой уедет либо верноподданным империи, либо не уедет никогда.
Однако Иван сумел настоять на своём, и гонец в Константинополь всё-таки отправился. В ожидании ответа князь чаще стал ездить к побережью. Права была Елена - Вырь, хоть и малый удел, а всё же свой. Чего не хватало ему дома, подле жены и сына? Захотел большей доли… А в чём она, эта доля? В том, что рискнул и проиграл? Или в том, что ему предоставляется возможность послужить Империи, побывать в землях, где не всякий князь бывал, повидать мир так, как никто из его соотечественников? А что потом? Смерть в бою на чужой земле, ради чужих людей? И безвестная могила в затерянных пустынях?
Чёрные мысли теснились в душе. Чтобы не давать им над собой власти, Иван часто спускался в город. Глядя на людскую суету, ещё больше тянулся домой, но, пока был в городе и ездил по его грязным узким улочкам, отвлекался на простую суетливую жизнь жителей Салоник.
Бывал он и на пристанях - там можно было услышать последние новости и сплетни из большого мира. Корабельщики знали, кажется, всё, а что не знали, то с удовольствием выдумывали - были бы слушатели. Обо всём - от войн, ведущихся в далёкой Европе, до имени очередной императорской наложницы - можно было узнать у приплывающих в Фессалоники торговцев.
Иван ехал вдоль бревенчатых причалов, не замечая поклонов, которыми его награждали мореходы и купцы. Он смотрел поверх голов, не внимая гулу голосов…
И вдруг вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна. Одеяние только что сошедшего с корабля человека показалось ему знакомым… Ну да! И речь! Русская речь!
- Эй, человече!
Иван кубарем скатился с коня, едва ли не бегом бросился к сходящим на берег людям.
- Вы откуда? С Руси?
- Вестимо, русские мы, - приятным бархатным голосом ответил сошедший первым. - Из Киева приплыли. Спешим на Афон, поклониться святым угодникам и помолиться за землю Русскую. А ты кто, человече?
- Я тоже с Руси. Из Галиции… Галичан ли среди вас нету?
- Галичан нет, - отвечали паломники, среди них были и старцы, и мужи средних лет, и двое юнцов с горящими глазами. - Из Киева тут люди, из Чернигова, есть со Смоленска двое…
- Как там, на Руси? - Иван, как мальчишка, вертелся среди своих, заглядывал в глаза, с наслаждением дышал запахами кожи и овчины, всматривался в лица. Какие они открытые, красивые, полные внутреннего огня и силы! Не то, что греки - эти словно навек уснули или пребывают в мире своих нерадостных мыслей. Как он соскучился по русским людям! Он спрашивал то одного, то другого и с жадностью внимал ответам. Ему в радость было всё - войны с половцами, ссоры между князьями, рождения и смерти, всё-всё.
- Помолитесь и за меня, - попросил он. - Душа на чужбине изболелась. Птицей бы полетел, в трюме вашей ладьи бы тайком поплыл - так домой охота. На что угодно бы решился! Передайте Богородице мои мольбы - пущай отпустят меня домой. Хоть умереть на Руси!
- Да кто ты такой?
- Князь я, Иван Ростиславов сын. Вырь, что в Посемье, моя вотчина. Там жена и сын.
- Как же тебя сюда занесло?
- С греками воевал, да в плен попал. Живу тут не то, как гость, не то, как пленник… Император на службу к себе зазывает, а я домой прошусь. Тоска здесь.
- Терпи, - наставительно заметил старший паломников. - Ежели такое испытание тебе Господь посылает, знать, надобно нести крест свой, как он нёс.
- Я терплю. Да только сердце изболелось… Помолитесь за меня, отцы, ибо сам я не могу - душа мятётся, покоя нет.
- Помолимся, - утешил старший паломник. - Уповай на милость Господа. Авось, всё устроится…
До самого отплытия на Афон Иван пробыл с русскими - дышал с ними одним воздухом, беседовал о Руси, вспоминал свои похождения, даже исповедовался, каясь во всех ошибках. Верилось - чем откровеннее будет он, тем точнее донесут его просьбу богомольцы до святого места и тем вернее судьба соблаговолит ему. И, когда они отплыли до Святой Горы, долго глядел им вслед, ощущая, как растёт в груди пустота и боль. Словно сердце отпускал с ними в дорогу.
Но когда ладья, отчалив от берега, скрылась из вида, Иван словно проснулся. Господь помогает смелым. Может быть, молитвы паломников помогут ему в осуществлении его замысла - но и сам он не будет сидеть, сложа руки.
Как почётному пленнику, Ивану полагалось денежное содержание - на дом, вина, прислугу и женщин для утех. Предполагалось, что, став на службу императору, он отработает все вложенные в него средства. Этими деньгами Иван сумел подкупить свою стражу, и те стали сквозь пальцы смотреть на то, куда и зачем ездит странный русский. Всё же главного он не раскрывал - как ни велико было вознаграждение, любой солдат мог получить награду, если выдаст план побега. А состоял он в том, чтобы, когда русские паломники поплывут обратно, тайком пробраться на их судно и в трюме покинуть ненавистные Салоники.
Уже всё было готово, и русская ладья должна была со дня на день пристать к берегу, дабы пополнить для обратного пути запас воды и пищи. Иван опять пошёл на высокий скалистый берег, откуда были видны почти все Салоники, причалы и залив. Стоял пасмурный день, видно было плохо, но он до рези в глазах всматривался вдаль - не мелькнёт ли бело-полосатый парус? Если бы мог, полетел, как на крыльях, навстречу ему.
Топот копыт он услышал не сразу и вздрогнул, когда окликнули по имени:
- Архонт Иоанн! Перед ним стоял гонец:
- Архонт Иоанн, вас приглашает к себе эпарх Фессалоник, благородный Теодор Скиф.
- Не пойду, - ответил Иван, опять оборачиваясь на море.
- Но у него для вас важные вести. Прибыли гонцы с Руси!
Русь! Не может такого быть, чтобы всё было так легко и просто. Он строил планы, готовился рискнуть жизнью и честью, а судьба подкидывает странный дар. Что это? Ловушка?
- Что за гонцы? - спросил, стараясь не выдать дрожи в голосе.
- Из Галисии…
…Нет, он не скакал - летел, как на крыльях. Гонцы из Галича? Возможно ли сие? Но почему бы нет? А вдруг заболел и умер братец Ярослав? Вдруг что-то переменилось на Руси и о нём вспомнили? Вдруг…
Иван был готов к любому развитию событий, но, взбежав по широким ступеням в просторный дом эпарха и увидев его гостя, почувствовал, что радостное нетерпение покидает его - словно его выдуло ледяным ветром.
Подле эпарха стоял Избигнев Ивачевич.
- Ну, здравствуй, княже Иван Ростиславич, - радушно улыбнулся тот в седые усы и шагнул, раскрывая руки для объятий.
- Откуда? - Иван отшатнулся. - Как? Какими судьбами?
. - Ведомо, что не доверяешь ты мне, - покачал толовой боярин. - Я и сам не хотел ехать, да уломали меня.
- Кто? Ярославка?
- Почто он? - Избигнев вроде как обиделся. - Он не ведает ничего. И, ежели прознает, худо мне придётся. Головы могу не сносить за то, что стою и с тобой разговариваю… Бояре меня до тебя послали. Дескать, ты среди нас самый именитый, вот и езжай, поклонись Ростиславичу в ноги. Галич тебя зовёт на княжение.
- Что? - Иван подался вперёд. Ему показалось, что он ослышался. - Как - зовёт?
- Ярослав Осмомысл последний разум потерял. Жену законную, Ольгу Юрьевну, в монастырь грозится упечь, а сам спутался с попадьёй. Живёт с нею на глазах законной жены. Наши боярские вольности сызнова ущемлять начал, едва ему на сию связь намекнули. Вот и порешили мы, что пора скидывать Осмомысла, а на его место тебя сажать. За тем и приехал - або не надобен нам более Ярослав-князь, а ежели ты отрекаешься, то сажаем на стол его юного сына, Владимира Ярославича. Он, хоша и отрок сущий, четырнадцати годов, а…
- Не допущу, - вскинул руку Иван. - У меня тоже сын есть. И, коли скидывать Ярослава, то мой черёд княжить.
- Знал я, что не откажешься ты, Ростиславич, - голос старого боярина чуть дрогнул. - Ты прости меня за то, давнее, ведь не своей волей я тебя тогда ять хотел… А коли не только на словах простишь, верным тебе слугой буду.
- Прощу, прощу, - покивал Иван. - Дай на Русь воротиться. Только как отсюда вырваться?
Они оба обернулись на эпарха. Тот вскинул пухлые руки, снизу вверх глядя на громадных, возвышающихся над ним русских.
- О чём разговоры! - воскликнул он. - Я уверен - император Мануил согласится предоставить свободу князю Галичины! Он не желает испортить отношения с Русью Великой! Я сегодня же пошлю ему гонца. Завтра отходит корабль в Константинополь - на нём твоя грамота и поплывёт, Иоанн!
Словно камень свалился с души. Видимо, поистине святые люди плыли в паломничество на Гору Афон, и молитвы их легко дошли до Престола Господня. Иван перекрестился, горячо благодаря Богородицу за заступничество и помощь и с лёгким сердцем проследовал за эпархом в трапезную, где тот радушно наливал гостям вина, предлагал редкостные яства, больше потчуя Избигнева Ивачевича, ибо сам Иван уже привык к чревоугодию хозяина.
Прощались через несколько часов. Иван поехал первым, а Избигнев, хотя и обещался сопровождать князя до выделенного ему домика, подзадержался на пороге эпархова дома.
- Мой князь может быть уверен? - негромко спросил Избигнев Ивачевич.
- Уверен. Господин может уже сегодня ночью послать гонца сказать, что дело сделано. Но сдержит ли слово архонт Галисии?
- Князь Ярослав верен слову. Нет князя - нет и княжества. Император Мануил может считать Подунавье своим.
Из оливковой рощи, которая окружала дом эпарха, раздался нетерпеливый голос Ивана:
- Избигнев Ивачевич! Чего ты там застрял? Я тебя жду!
Боярин вздрогнул и суеверно перекрестился. Так страшно и странно было слышать слова «Я тебя жду» от того, кто, сам того не подозревая, был уже мёртв…
Сила всегда вызывала зависть - даже если он не сильнее тебя, даже если он тебе ровня или слабее всего на йоту. Двум сильным всегда тесно вместе. Где бы ни были, на каком краю земли ни обретались, а взаимная сила-ненависть рано или поздно столкнёт их в смертельном поединке. И зачастую так бывает, что сила уступает перед хитростью, обманом, коварством, да и простой ловкостью, ибо сила всегда прямодушна и верит правде, а правда всегда одна.
…Он уже не мог сам стоять, но слабеющим голосом приказал, чтобы его вынесли на берег моря. Свежий морской воздух ненадолго вернул силы. Он сам смог выпрямиться, отстранив руки слуг, и широко распахнул глаза. Дали расплывались в тумане, он не видел бело-полосатого паруса, что стремительно приближался к причалу, не видел очертаний ладьи, которую Сам же и провожал месяц, тому назад. Тьма заливала глаза, во тьму отходила душа, но ещё хотелось верить в жизнь и чудо. Ещё упрямо цеплялось за жизнь крепкое тело, хотя разум уже понимал - спасения нет. И он продолжал смотреть вдаль, не видя спешащих к нему людей, не слыша раздающихся над ним голосов, не чувствуя прикосновений рук, и не воспротивился, когда пахнущая афонским ладаном рука легла ему на веки, закрывая глаза. И не возмутился, когда над ним прозвучало слово «смерть».
Но кто подтвердит, что жизнь кончается вместе со смертью тела? Не есть ли память людская лучшим продолжением жизни? Человек живёт, пока его помнят. А хорош ли он был или плох, будет ли осуждён потомками или оправдан и облачён в одежды праведника - разве так уж важно? История - слова, написанные под диктовку тех, кто остался в живых. Мёртвые ничего не могут сказать или возразить. Всё, что осталось мёртвым, - память. Ибо только память истинно вечна.
1120-1122 гг. - У князя Ростислава Володаревича рождается сын Иван.
1143 г. - Ростислав Володаревич умирает (отравлен?). Иван отправлен Владимиркой Володаревичем княжить в Звенигород.
1144 г., март - неудачная попытка захватить Галич и свергнуть Владимирку Володаревича.
1145 г. - Иван в Берлади.
1146 г. - Иван в Киеве, служит Всеволоду Ольжичу. Неудачная попытка вернуть Звенигород.
13 авг. 1146 г. - смена власти в Киеве. Великим князем становится Изяслав Мстиславич. Иван Берладник служит Святославу Ольжичу.
1147 г., зима - Иван Берладник бросает Святослава Ольжича и уходит в Смоленск, служить Ростиславу Мстиславичу.
1148 г. - Иван Берладник уходит в Суздаль к Юрию Владимиричу Долгорукому. Тот посылает его в Новгородские земли нападать на местных сборщиков дани.
1149-1150 гг. - Иван Берладник участвует в междоусобных войнах на стороне Юрия Долгорукого.
1150 г. - свадьба Ярослава Владимировича Осмомысла и Ольги Юрьевны.
1151-1154 гг. - Юрий Долгорукий основывает города: Переяславль-Залесский, Юрьев, Дмитров, участвует в междоусобных войнах. Иван Берладник сражается на его стороне.
1155 г. - после усобицы Юрий Долгорукий становится великим князем в третий и последний раз (до этого в 1148 г. и в 1149-1150 г.)
1156 г. - новая усобица во Владимиро-Волынском княжестве. Андрей Боголюбский ссорится с отцом и сбегает в Суздаль, украв икону будущей Владимирской Богоматери. Осенью того же года рубит «град Москов» для защиты от родного отца. (В 1147 г. Москва была ещё поместьем боярина Кучки.)
1156-1157 гг. - Юрий Долгорукий без суда и следствия сажает Ивана Берладника в поруб с намерением выдать его на расправу Ярославу Осмомыслу. Духовенство не позволяет этого. От тюрьмы Ивана спасает Изяслав Давидич Черниговский, выделяя ему удел в Выри (на границе с Переяславльским княжеством и Диким Полем).
1158-1159 гг. - Изяслав Давидич становится великим князем Киевским. Иван Берладник в его свите. Очередная неудачная попытка вернуть Ивану власть в Галицкой земле. В результате Изяслав Давидич теряет власть, новым Киевским князем становится Ростислав Мстиславич Смоленский.
1160 г. - нападение берладников на Олешье. Продолжение усобицы. 1161 г. 6 марта - Изяслав Давидич убит в бою у Желани. 13 марта похоронен в Чернигове. Иван Берладник уезжает княжить в Вырь.
1162 г. - у Ивана Ростиславича Берладника и вдовы Изяслава Давидича рождается сын Ростислав. Иван уезжает в Берлад, чтобы в четвёртый раз начать борьбу за Галич. Попадает в плен в Византию. В том же 1162 году он отравлен в Салониках (Фессалоники) по приказу Ярослава Осмомысла.
Червонная Русь - историческое название Галиции в XVI-XIX вв.
Выжлятники - в псовой охоте: охотник, ведающий гончими.
Ногата - денежная единица Древней Руси (X-XV вв.).
Резана - мелкая денежная единица Древней Руси (X-XV вв.).
Русская Правда - свод древнерусского права. Защита жизни и имущества, положение зависимых людей, наследственное право и т. д.
Валахия - историческая область на юге Румынии, между Карпатами и Дунаем.
Торки - тюркское кочевое племя. С середины XI в. - в южно-русских степях. Совершали набеги на Русь и Византию.
Берендеи - тюркское кочевое племя в южно-русских степях в XI-XII вв.
Братина - русский шаровидный сосуд XVI-XVII вв. для питья на пирах из дерева, меди, серебра, золота.
Бирюч (бирич) - в Древней Руси глашатай, объявлявший на площадях волю князя, помощник князя по судебным и дипломатическим делам.
Пажить (устар.) - луг, пастбище, на котором пасётся скот.
Чёрные клобуки - племенной союз остатков тюркских кочевых племён - печенегов, тюрков, около середины XII в. Защищали южные границы Руси.
Пардус (устар.) - гепард.
Трока - ремни у задней луки седла для привязывания чего-либо.
Соловый - о масти лошадей: желтоватый (в сочетании со светлым хвостом и светлой гривой).
Свеи (свевы) - группа германских племён (квады, семноныи др.).
Явор - дерево рода кленовых.
Дреговичи - союз восточно-славянских племён по р. Припяти и её левым притоком. С X в. в Киевской Руси.
Требник - богослужебная книга, содержащая тексты церковных служб и изложение порядка совершения треб - частных молитв и церковных обрядов, совершающихся по требованию (отсюда - название) отдельных верующих (молебны, панихиды и т.п.).
Тропарь - молитвенные стихи и песнопения православной церкви в честь какого-либо праздника или святого.