В том включены романы А. И. Красницкого (Лаврова) «В дали веков» и Г.Ф. Петреченко «Рюрик», рассказывающие о жизни «первого самодержца российского» (Н. М. Карамзин). Написанные в разное время, с разных позиций, романы удачно дополняют друг друга и помогают читателю наиболее полно представить личность Рюрика.
Изд. Брокгауза и Ефрона
т. ХХVIIа, СПб., 1899
В 879 г. он умер, вручив правление и малолетнего сына своего Игоря своему родственнику Олегу. По некоторым известиям, у Рюрика была ещё дочь и пасынок Аскольд. См. в VII томе «Полн. Собр, Лет.» (под 6367 г.) легенду о происхождении Рюрика от Пруса, брата императора Августа. Потомство Рюрика правило в России с лишком 700 лет, до смерти Фёдора Иоанновича (1598). Одни исследователи объясняют имя Рюрика из древненорманнского языка, другие находят аналогичные ему и в славянском языке.
Благословен грядый во имя Господне!
Он умер на кресте плотию, заповедав всему миру кроткую братскую любовь, плату добром за зло, но благая весть об Его святом учении пока хранилась и распространялась в одном только еврейском народе и едва-едва, в виде неясных туманных слухов, достигла до более или менее отдалённых от Палестины народов древнего мира…
Но Божественный Учитель наш ещё до своей крестной смерти заповедал ближайшим своим ученикам разнести эту благую весть повсюду, где только есть люди.
Могли ли они забыть завет Того, за Которым последовали, оставив всё земное, все земные радости, печали, горе, счастье?.. Всё это, всё было принесено в великую жертву служения человечеству, над которым тяготел в то время беспросветный мрак язычества.
И вот святые апостолы разошлись по всему тогдашнему миру, всюду проповедуя слово Божие, и всюду разнося радостную весть кроткой братской любви, всепрощения и тихого мира в сердцах человеческих.
Одни из апостолов избрали для проповеди страны более близкие к Палестине, где протекала жизнь их Божественного Учителя, где Он страданиями Своими искупил грех прародителей. Они пошли в Грецию, в Рим, в Африку. Там уже сам языческий мир своим особым складом мышления приготовил благодатную почву для восприятия нового учения. Предстояла, правда, борьба, тяжёлая борьба с язычеством, но апостолы и их ученики были уверены, что в этой борьбе они победят, рассеяв своим убеждённым словом тяготевший целые века над человечеством мрак.
И они пошли туда, смелые, готовые на все, даже на самые страшные мучения, ради исполнения своего святого долга…
Другие же из них для себя избрали совсем иной путь.
Они пошли в неведомые страны, в земли, на которые даже гордый Рим не находил нужным обращать своё внимание. Среди них был и святой апостол Андрей, который был одним из первых учеников Иоанна Крестителя, а потому и назван Протоклетосом, то есть Первозванным.
Он вместе с братом своим пошёл принести благую весть о спасении совершенно "варварским" народам, обитавшим на южных, восточных и северо-восточных берегах Чёрного моря. Самой плохой славой пользовались эти народы, в древнем мире. Чем-то нечеловеческим отзывалось в представлении даже образованнейших народов того времени - римлян и греков - понятие "скиф"…
Целые легенды сложены были о них. Говорили, что скифы не обыкновенные люди, а ужасные существа, имевшие наполовину туловище человека, наполовину - лошади…
Они, эти скифы, были рассеяны на огромном пространстве земли.
Жили они отдельными племенами, не зная никаких других занятий, кроме охоты. Между ними не было никакой связи, хотя они все говорили на одном языке и молились одним богам. Каждый, даже самый маленький, род управлялся по-своему. Твёрдых начал власти у них не было и в помине. Вечно они вели между собой ожесточённые войны, и никогда между ними не было дружбы и согласия.
К этим-то ужасным скифам и понёс благую весть первозванный святой апостол.
Постепенно он обошёл всё побережье Чёрного моря и, наконец, прибыл со своими спутниками в таинственную, пустынную Скифию.
Напрасно искал апостол людей, которым бы он мог проповедовать благую весть. Их было слишком мало на этих беспредельных пространствах, сплошь покрытых или девственными лесами, или заросшими гигантской травой степями. Однако апостол не был смущён этим. Он смело шёл вперёд по неведомому дикому пути, пока не достиг устья великой реки - Днепра. Совершенно верное предположение, что по берегам этой реки должны были жить люди, заставило апостола скорее идти к её верховьям.
Чудная природа страны также влекла его в эту неведомую даль, где он должен был впервые возвестить её диким Обитателям слова любви и мира. Эта природа не была так пышна, как на его родине - в Галилее. Солнце здесь не палило землю лучами своими, напротив, оно только ласково обогревало её, как бы возвращая к жизни после всемертвящего сна долгой северной зимы. Трава степей, зелёная листва дубрав не была слишком ярка, но в них преобладал нежный оттенок. Сам климат был нежен, воздух не дышал зноем. Ветерок в своих лёгких порывах то и дело приносил отрадную прохладу.
Да и сами обитатели этой не ведомой никому дотоле страны были совсем другие.
Рослые, статные, дышащие физической мощью, с русыми длинными волосами, с открытым доверчивым взглядом голубых, как само небо над ними, глаз, как резко отличались они от соотечественников апостола Андрея, грубых, алчных до наживы, фанатичных до мозга костей израильтян, от хитрых, вероломных, всегда готовых на любое предательство греков, от гордых, презирающих всё на свете, уверенных в своей мировой силе римлян, уже близких тогда к упадку.
Это был новый, свежий народ, в котором на много-много тысячелетий хранился запас великих душевных сил.
Этого народа-младенца пока ещё не коснулось разложение.
Он жил, как дитя, но в этом дитяти свежи и без гнили таились семена правды и любви. Этот народ нелегко отдавался первому своему впечатлению. Он не был способен на эффектное мученичество, но он готов был тихо, незаметно умереть за то, что считалось правым… Он жил по заветам своей страны, был верен этим заветам, но врождённый здравый смысл в то же самое время позволял ему ясно видеть и то хорошее, что могло быть вне преданий его дедов и прадедов.
Этим народом были славяне, наши предки…
К ним-то и явился с вдохновенной проповедью апостол Божий…
Он со своими спутниками шёл вверх по великой реке славянской Днепру. Он шёл, и с каждым его шагом вперёд по этой неведомой стране высшая сила, сила небесная, озаряла вдохновенную душу апостола.
Одарённый высшим разумом, он своим взором, проникавшим чрез завесу будущего, ясно видел, что этой стране предстоит великое дело - стать истинной хранительницей заветов Христа, что придёт время, когда свет истины засияет в ней и многие тысячелетия будет гореть ярким пламенем в сердцах её обитателей.
С такими мыслями дошёл апостол до того места, где берег Днепра отвесной стеной возвышался над гладью реки. Это была целая гора, покрытая в то время лесом у своей подошвы.
Апостол не замедлил взойти на самый верх этой горы.
Чудная картина открылась перед ним.
Синей лентой извивался, идя из неведомой дали, величавый Днепр, а вокруг него, насколько мог видеть глаз, тонули в беспредельном пространстве необозримые зелёные степи…
Сердце апостола забилось. Он чувствовал, что сошла на его душу неземная сила, и, не желая бороться с овладевшим им волнением, он, благословив все, что было перед его глазами, пророчески воскликнул:
- Благословение Господа нашего над землёй этой… Отныне и во веки воссияет здесь благодать Господня!
Прошли века…
Вскоре после посещения Скифии святой провозвестник великой воли небес, апостол Андрей Первозванный[1], призвавший благодать Господню на земли славянские, мученически кончил жизнь свою. Во время проповеди в Патрасе он был схвачен по приказанию римского проконсула Эгея и распят головой вниз на восьмиконечном кресте.
Так закончилось вдохновлённое свыше дело святого провозвестника благого учения Христа на земле.
Но с земной кончиной апостола его великое дело не умерло, не заглохло, а всё росло и укреплялось. За Христом следовали уже целые народы. Ради Него христиане тысячами гибли на арене римского Колизея. Христианство всё более проникало и развивалось в Риме и Греции. Оно вступило в отчаянную борьбу с язычеством, и близко было то время, когда оно должно было победить великим светом любви этого своего врага…
В Скифии, однако, ничто не подтверждало собой пророчества апостола, ничто даже не указывало на его близкое исполнение. Там всё было по-прежнему. По-прежнему ласково, нежно светило с голубых небес солнышко. Так же, как и прежде, голубой лентой извивался среди безграничных степей и непроходимых лесов красавец Днепр…
Изменились только те горы, с которых вдохновенный провозвестник вещал своё пророчество о великом будущем земли славянской.
Поредел дремучий лес на этих горах. Повсюду видны стволы вековых лесных великанов, под корень срубленных острыми топорами, невыкорчеванные пни, слышен весёлый шум голосов, бряцанье железа, крики…
Птицы, привыкшие к недавнему ещё безмолвию этой местности, с испугом улетают прочь. Они понять не могут, что делают здесь эти люди, зачем пришли сюда и разом нарушили царившую целые века мёртвую тишину. Но птицы должны были бы привыкнуть ко всему происходившему теперь на этих высотах.
Не первый уже день, а много-много десятков лет тому назад началось это…
Как это началось и как всё устроилось - рассказать обо всем этом читателям и будет задачей нашего повествования, а для того, чтобы выполнить её, нам необходимо перенестись нашим воображением на берега великого славянского озера Ильменя, вокруг которого жили племена коренных русских славян…
Отраден солнца яркий свет,
Он душу оживляет.
Что за чудный летний день!
Право, давным-давно уже не выдавалось такого денька на суровом севере. Над Ильменем вечно небо хмурится, бродят по нему грозные тучи, каждый миг буря зареветь готова, гром - загрохотать, молния - засверкать…
А тут…
С выси поднебесной ярко, радостно весёлое солнышко смотрит. Рассылает оно свои лучи по поднебесью, заливает светом своим весёлым, радостным и поля, и дубравы, и Волхов старый…
Кто бы мог подумать, что с течением времени не только человек, но и мать-природа сама меняется. И заметно меняется. Многими фактами доказано, что с небольшим тысячу лет тому назад на севере нашей необъятной матушки России климат не таков был, каков он теперь…
В самом деле, в те времена глубокой древности, когда начинается это повествование, климат России был совсем другой. Пока дикие, непроходимые леса покрывали собою всю среднюю и южную полосу от севера и востока климат южной России куда был благостнее нынешнего. На севере же России и в средней полосе между лесами и болотами было значительно холоднее, чем теперь.
Да что древние времена!.. Ещё в XVII веке виноград зрел в Киеве под открытым небом, а в южной России и представить себе никто из её обитателей не мог таких холодов, которые свирепствуют там в настоящее время.
Теперь климат нашей матушки России уравнялся. На юге сделалось холоднее, на севере теплее…
Прежде не то было…
Оттого-то так и радуется народ приильменский весёлому солнечному деньку…
Редки они, деньки-то такие…
Особенно веселятся в роду приильменского старейшины Володислава, занявшего место над самым Новгородом, на левом берегу Ильменя, вблизи Перыни-холма, где стоял, возвышаясь над озером и сушей, гигантский идол грозного славянского бога Перуна-громовержца…
Могуч и богат этот род Володиславов. Немногие роды приильменские сравняются с ним в могуществе, богатстве и многолюдье. Сколько у него пушных одних товаров заготовлено к проезду людей урманских[2] видимо-невидимо! Мехов у него и довольствия разно, на самом деле, обилие такое, какое другим родам и во сне не снилось.
Не только богат и могуч, но и самостоятелен род Володиславов. Ни от кого-то не зависит он. Даже к пятинам Нова-города не приписан, а на что этот последний усилился после того, как перенесли его со старого городища на левый берег да стали в него съезжаться и весь, и меря, и кривичи, и мужи торговые из далёкой Скандинавии, направляясь из-за бурного моря славянского Нево[3] по великому пути своему в далёкую и пышную Византию.
Родовой старейшина Володислав никого не боится, а с ним никого не страшатся и его родичи.
Вот и теперь поёт, играет родовая молодёжь, собравшись на лугу за своим селением. Молодёжь и тысячу лет тому назад была молодёжью, даже, пожалуй, ещё лучшею, чем теперь. Искренности в ней было больше, чувства не притупились ещё, а о "нервах", без которых теперь никто "обойтись не может", и понятия не имели. Оттого-то всем так и отрадно, всем так и весело. Слышен искренний весёлый смех - смех здоровый, раскатистый, видны раскрасневшиеся от удовольствия лица, а нет-нет порой зальётся, зазвенит и рассыплется звонкою трелью весёлая песня.
А солнышко ласково, приветно смотрит на развеселившихся под его лучами молодцов и девиц-красавиц.
Даже старики выползли и греют на солнце свои старые кости. Сам Володислав с ними. Степенно, серьёзно ведёт он беседу, а сам нет-нет да кинет любовный взгляд в сторону веселящейся молодёжи, где с другими резвятся, поют и хоровод водят его дети.
- Слышал ты, - говорит Володиславу седой с выветрившимся лицом старик, - есть из Нова-города вести, да такие, что очень позадуматься приходится.
- О Гостомысле ты?
- О нём, о посаднике новгородском…
- Больно мудрит он да солеварам с Варяжкою мирволит…
- Так ведь у них племянник его, Избор, старшинствует…
- Из-за него и поблажает! Как бы от этих солеваров беды всему Приильменью не было… Большую они силу забирают…
- Много их за море уходит, да не мало и остаётся. Гостомысл с ними такую силу заберёт, что весь Ильмень должен Нову-городу будет кланяться.
- И то уже слухи идут об этом… Беда с нашими варягами, да и только!
Немало споров возбуждено было по поводу этого названия "варяг". Одни толкователи видели в нём какое-то отдельное племя, другие под этим названием подразумевали вообще наёмного воина без различия национальности, третьи же настаивают, что "варяг" - слово русское, корень которого сохранился до настоящего времени в слове "пре-ба-ря-ть". Вообще же, по мнению последних, название "варяг" означало человека смелого, предприимчивого.
Наконец есть указания на производность слова "варяг" от корня вар варить. Есть несколько данных, судя по которым можно заключить, что у славян ильменских были свои собственные варяги. Так назывались отщепенцы и изгнанники разных славянских родов, поселившихся на берегах впадающей в Ильмень речки Варяжки и занимавшиеся там солеварением. Многие из них уходили за Нево к скандинавам и поступали там в дружины викингов, сохраняя, однако, своё славянское наименование. С течением времени у скандинавов так стали называться вообще пришельцы, и так образовались варяжские дружины на скандинавском севере. Очень может быть, что к общему названию для отличия одних пришельцев от других, то есть для различия их по национальностям, прибавлялось ещё какое-нибудь особое прозвище и так образовались в Скандинавии варяго-россы, иначе говоря, выходцы с Руси - с Ильменя, которые потом были призваны для устроения порядка на Ильмени, так легко укоренившиеся там благодаря своему славянскому происхождению.
Мы отвлеклись несколько от нашего повествования, но, на наш взгляд, подобное толкование спорного слова объясняет многое, и его мы примем в дальнейшем…
Теперь возвратимся к той беседе, которую вёл со стариками Володислав.
- Слышал я, отец Витимир, слышал я всё это… - отвечал говорившему старцу старейшина. - Что-то затевает Гостомысл…
- Не без того… Недаром они всех созывают на вече: и из родов приильменских, и весь, и мерю, и кривичей… Что-то надумал он?
- Мудр Гостомысл и любит он родину свою, все свои помыслы направляет на счастье её…
- Да вот, мудр он и разумен… А только не славянщину он любит.
- Что же?
- Новгород свой… Прирождённый новгородец, он об одном только Нове-городе и думает и старается…
Новгород всегда был бельмом на глазу у всех приильменских славян.
Разговор от Гостомысла и намерений мудрого посадника перешёл к этой столице северной славянщины.
- Ох, посмотрите, не сносить нам от него, от Нова-города, своей головы, - толковали оживлённо старики. - Нельзя ему такой силы давать.
- Чего там! Много нас ведь на Ильмене… Да и не один Новгород срублен мужиками славянскими… Забыли, что ли, кроме Нова-города, Киев, Смоленск, Чернигов есть, а кто из них сильнее?
Долго ещё продолжался спор между стариками на эту тему.
Русь сильна единодержавною властью.
С особенным почтением все в кругу не исключая и Володислава, слушали древнего, высохшего от пережитых лет старика.
Это был Радбор, самый старый человек в роде Володиславовом. Долго жили тогда люди; никто из родичей не знал, сколько лет ему. Все, даже старики, помнили его седым и согбенным.
Несмотря на ветхость и древность, память Радбора сохранилась прекрасно. Он живо помнил старину и любил рассказывать про неё. Как только выдавался тёплый денёк, выползал Радбор на солнышко подставлять своё высохшее тело под ласковые лучи его, грелся и нежился, а вокруг него в это время собирались родичи, знавшие, что у Радбора всегда есть в запасе интересные рассказы про старину седую.
Так и теперь, когда повелась общая беседа, взоры всех обратились на Радбора. Все ждали, что он скажет, и всем интересно было знать, каково будет его мнение об ожидавшихся событиях.
Когда в беседу вмешался Радбор, спор шёл о могуществе славян.
- Сколько нас по лицу земли рассеялось! - горячился разговаривавший до того с Володиславом старик Витимир. - Разве по одному только Ильменю сидят роды наши? Куда ни пойди от моря Варяжского[4] и до Сурожского[5] , и до Хвалынского[6] морей, везде однородны наши есть, всюду гомон славянский слышишь, везде одним богам кланяются.
- Так, так! Верно говорит! Много нас, сильны мы, - послышались одобрительные восклицания.
- Что и говорить! Вот наши города хотя бы взять! Чем не велик наш Новгород? Во всех странах, за всеми морями известен.
- Именно везде известен! Мало, что ли, "гостей" с разных стран сюда собирается!
- А Киев-то!
- И Киев тоже! Родной он Новгороду…
- Да один ли Киев да Новгород в славянщине? А Изборск у кривичей, а Смоленск… Сильнее-то народа славянского нет нигде!
- Сильны мы, очень сильны! Что и говорить! - раздался слабый дрожащий голос. - А всякий нас и обидит и под пяту, коли захочет, положить может.
Это говорил Радбор.
Все в кругу с любопытством обратились в его сторону.
- Что же, отец? - послышались спешные вопросы. - Скажи нам, почему это так?
- Да, отец, объясни нам, научи нас! Многое ты на своём веку видал, мудрость твоя известна всему Ильменю, так поведай нам, почему ты говоришь, что при всей силе нашей слабы мы, и всякий, кто ни захочет, покорить нас может? - Нас вот на Ильмени никто не покорял…
- Так на то вы и ильменские!.. Сюда, на Ильмень, и птица не всякая залетает, и зверь не всякий заходит, кто же вас сюда в полон брать придёт!.. Разбежитесь по дубравам - и нет вас… А вот кто посильнее, придут и заберут всех, и данью обложат всех вас - все роды…
- Так мы прогоним их!
- Что ж, что прогоните! Сегодня прогнали, а завтра они опять придут и опять завладеют вами… А потому, что слабы вы, даже и на Ильмене, как все остальные…
Радбор, видимо, устал и остановился, чтобы перевести дыхание.
- Вот живём мы, а как, в самом деле, живём-то? - снова заговорил он. - Правда, много нас на земле живёт, и все мы по одному говорим и одним богам кланяемся, а только беда наша в том, что нет согласия между нами никакого. Не живут в мире постоянном не только племена, но и роды даже… Всегда между нами бой смертный идёт. Древляне с окольными полян, что по Днепру живут, обижают, вятичи на радимичей идут, драговичи кривичей воюют, и всегда где-нибудь бой идёт, кровь льётся… И какая кровь-то? Братская! Ведь и древляне, и поляне, и суличи, и вятичи, и радимичи, и дулебы, и бужане, и полочане, и драговичи, и яутичи, и мы, ильменские, - все родные братья, все от одного корня происходим, а вот от раздоров этих и беды на нас разные идут.
Старик снова остановился.
Его слушали с затаённым дыханием, так как правдивость его слов была очевидна.
- Какие же беды, отец? - послышался робкий вопрос.
- Вот хотя бы с дулебами…
- Что с дулебами? Расскажи!..
- Давно уже это было, а память о ней всё ещё свежа…
- Расскажи, расскажи, отец, что случилось в старинные времена с дулебами, мы же послушаем да поучимся… Опыт разуму учит!
- Слушайте же, если знать хотите… Пусть рассказ мой в прок идёт… Жили дулебы на истоках своего Немана, жили тихо, смирно, по зверя в леса ходили, рыбу ловили, никого они не трогали, только их самих иногда древляне дикие обижали… Братья-то Кий, Щек и Хорив только что с Дуная пришли и на днепровских горах у полян сели. Никто и подумать не мог тогда, что будет здесь город великий и нашему Нову-городу равный. Это он уже потом, спустя много-много времени так вырос…
- А расскажи, отец, как Киев-город построился? - раздался чей-то вопрос.
- Киев-то? Да много слышал я о Киеве разного. Чему и верить, не знаю… Каждый о Киеве по-своему толкует.
- А вот ты сейчас нам сказал, что братья с Дуная пришли.
- Говорили мне так, когда я был в землях полянских. Пришли три брата из далёких стран, что за Дунаем-рекой лежат, пришли они с дружиною сильной и оселись на высотах приднепровских, благо поляне их добром пустили и боем на них не пошли. А оселись они с тем здесь, чтобы с людей торговых, которые за Русское море[7] в Византию ходили, дань собирать. Место-то там удобное! - обе стороны с гор далеко вдаль видно - кто чуть на Днепре появится, сейчас видно, а снизу, если кто пойдёт, так пороги там… иначе как волоком и идти нельзя. Так и начали жить на высотах днепровских три брата с сестрой своей Лыбедью, а с их старшего брата имени и городок Киевом прозван был.
- А городок-то как основался?
- Известно как! Братья тоже ведь не одни пришли - была с ними и дружина. Как оселись они, сейчас к ним и от полян кое-кто присоседился… Вот и городок.
- А по-другому как рассказывают об его основании?
- По другому-то? А говорят, будто Кий, брат из трёх старший, просто перевозчиком был. Перевозил через реку, кому это нужно было, с одного берега на другой, - около этого и кормился, а народу тут переходило много, так много, что братьям и не справиться было. Люди задерживались, подолгу оставались тут, ну и чтоб время не терять, кто товары при себе имел, за торг принялся, а тут мужи свейские, кто из варяг в греки шли, тоже приставать начали, меняться тем, что у кого было, и пришлось осесться у ворот днепровских, оселись и зажились, сперва селенье устроилось, а потом и город огородили…
- Ты бы, отец, про дулебов-то нам досказал, - вернул один из слушателей старика на прежнюю тему.
- Да, про дулебов! Вот ведь они, бедные, какую беду вынесли…
- Какую, отец, какую? - раздались голоса.
- Пришли к ним мужи обрские, пришли с оружием и стали воевать дулебов; те народ мирный, не ратный не могли против них силы выставить, и победили их обры. А были они телом великие и умом гордые.
- Что же, данью обложили их обры?
- Данью одной, это ничего ещё было бы… Не в первый раз племенам славянским дань платить! Привыкли они к этому, а стали обры всячески надругаться над покорёнными… Вот тут и пострадали роды дулебские!
- Мучили их обры?
- И это бывало… А больше всего надругались. Вместо коней и волов они были у них!
Общий крик негодования прервал Радбора. Лица слушателей побледнели, глаза засверкали. Сказалось родственное племенное чувство. Ведь дулебы, как бы далеко они ни жили от Ильменя, но всё-таки они, как выразился Радбор, были братьями им… Всякая обида, нанесённая им, гулко отдавалась во всех сердцах славянских! Тёкшая во всех славянских жилах одна кровь брала своё. Постоянно ссорясь и воюя между собой, славяне никогда этого не забывали и, при всякой дурной вести из славянских племён, готовы были кинуться друг за друга на врага, но, увы, не было между ними объединяющего начала единой власти, которой так сильна стала матушка-Россия в более поздние времена.
- Как куда нужно поехать обрину, - продолжал свой рассказ старый Радбор, - сейчас приказывает он запрячь в телегу свою не волов и не коней, а жён славянских, садится сам, так и едет!
- И возили? - послышался вопрос.
- Повезёшь! Трёх-четырёх впрягали проклятые обрины!
- А мужи дулебские что же?
- Слабы они были… Где же им одним против обров пойти, а древляне, им соседние, по своим лесам рассеялись. Поди, лови их там…
- Как же избавились от обрского ига они?
- Сами боги на помощь им пришли… Пошла ходить по обрам болезнь страшная, кто ни заболеет - всё умирали, и дулебов много здесь погибло, но они всё-таки остались, а обры так и перемерли, так что на земле дулебской ни одного обрина не осталось!
- И теперь на землях днепровских говорят, - заметил внимательно слушавший рассказ Володислав, - "погиб, как обры!".
- Это про тех, кто рода после себя не оставил, - добавил к его замечанию Радбор.
Некоторое время весь круг молчал.
- Вот к чему ведёт несогласие и раздоры, - заговорил опять старик, восстанет в землях славянских род на род, и не будет правды, а тут враг близко, с родами славянскими делает, что только хочет! А они все спорят между собой, кровь свою льют!
- Как же быть-то?
- Сплотиться всем воедино… Выбрать князя, чтобы всеми делами верховодил, на врага водил и от врагов со своими дружинами оборонял… Да чтобы не было ни вятичей, ни радимичей, ни полян, ни древлян, а были бы одни славяне… Вот тогда мы и сильны будем. Не найдется врага, который бы одолел нас! Сами всех и всё сокрушим, как вода из прорвавшейся запруды всё затопим, и не погибнет славянство во веки веков!
- Прав старик, прав! - раздались голоса. Первая мысль об единодержавной, всё сплачивающей власти была заронена.
Славянские ручьи сольются в русском море…
…И стены древние Софии
В возобновлённой Византии
Пусть осенит Христов алтарь!
Пади пред ним, о царь России,
И встань как Всеславянский царь!
Если посмотреть на карту современной Европы, то непременно бросится в глаза огромная площадь, занимаемая нашей матушкой-Россией. В то время, когда начинается наш рассказ, славянские племена жили на большем, пожалуй, ещё пространстве, чем занимаемое Россией ныне.
Они говорили на одном всем им понятном языке, проникнуты были одним духом, образ правления у всех был одинаковый - выборный, а религия за немногими исключениями одна и та же.
Широко во все стороны раскинулись земли, занятые русскими славянами, составлявшими ядро славянщины - то русское море, в котором рано или поздно должны слиться остальные славянские ручьи…
Тысячу с небольшим лет назад, когда только что начало образовываться Русское государство, большая часть страны была покрыта дремучими лесами и болотами. Между ними, как будто на островах, по возможности ближе к рекам и озёрам, жили отдельные славянские общины. Каждая из них управлялась своим старейшиной, но все эти общины составляли особые племена. В свою очередь эти племена придерживались двух главных союзов: северного и южного. Во главе первого стоял Новгород, во главе второго - Киев.
Такое первенствующее положение Нова-города и Киева в союзах славянских племён имело последствием то, что в них ранее, чем в других городах, развились торговля, гражданское устройство, просвещение. Здесь появились первые поэты-летописцы, в них сохранялись народные предания, память о всех делах союза, в них, наконец, творились суд и расправа и сосредотачивалась общеславянская деятельность.
Может быть, по этим соображениям северные саги называют Россию "Гардарикой", то есть страной, подвластной городу, а византийские историки и восточные писатели называют Киев, близкий и более знакомый им, столицею земель славянских,
Первенствующим племенем в северном союзе были славяне новгородские. Они занимали площадь, вдававшуюся клином на север по Волхову, к озеру Нево (Ладожскому), на юг область новгородских славян простиралась не далее реки Межи, на восток примыкала к рекам Тихвинке, Чадогаще, Мологе, за которыми жили финские племена, и, наконец, на западе граничила с Ижорой или Ингерманландией, и Эстляндией - маамиссами (чудью). Другим могучим славянским племенем были кривичи, занимавшие нынешние Витебскую, Псковскую, Тверскую, Смоленскую губернии и часть Могилёвской. Они, кроме того, занимали верховья Днепра, Западной Двины и Волги. Затем шли полочане ветвь кривичей, жившие по берегам реки Полоты; драговичи - между Припятью и Двиной, в нынешней Минской и Витебской губернии, дулебы - в нынешней Гродненской губернии.
В южном славянском союзе главенствующее положение занимали тихие и кроткие поляне, населявшие нынешнюю Киевскую губернию и распространившиеся по Днепру.
Далее в лесах нынешней Волынской губернии жили древляне; по Бугу, впадающему в Вислу, - бужане. За бужанами к югу - волыняне; северяне - на берегах Десны и Семи - в губернии Черниговской; суличи - на Суле, лутичи и тиверцы по Днестру, до Чёрного моря и Дуная; в губернии Подольской, части Галиции, Молдавии, Бессарабии - хорваты или карпаты, одноплемённые с белохрабатами, принадлежавшими к союзу польских славян и жившими в части Галиции, примыкавшей к губерниям Волынской и Подольской; радимичи - в Могилёвской и Смоленской губерниях, по реке Сож; вятичи - по Оке, в губерниях Калужской, Тульской и Орловской.
Так разлилось русское море по лицу земли славянской. Им одним, русским славянам, удалось образоваться в крепкое, мощное государство с первых лет своего основания. Много бед потерпело оно в течение тысячелетней жизни, но не сломилось под ударами их, а, напротив, окрепло верностью и преданностью своим обычаям, заветам старины, установленным по собственной своей воле и почину единодержавной власти.
Живя под влиянием этих начал, Россия достигла между народами исторического мира той степени, на которой с гордостью и любовью видим мы её ныне.
Кроме чисто славянских племён, составлявших ядро славянщины, непосредственную связь с ними имели, а затем целиком вошли в состав образовавшегося Русского государства племена: чудь, обитавшая на пространстве от Лифляндской губернии через Чудское озеро, верховья Плюссы и Луги до Невы и Ладожского озера в северной половине Лифляндской, Эстляндской и северо-западной части нынешней Петербургской губернии; весь, - жившая от верховья Онеги через Белоозеро, Шексну, Мологу, до Тверцы - в южной части Олонецкой, северо-восточной наибольшей части Новгородской, половине Тверской и прилегающей к ней части Ярославской губернии, и меря, обитавшая в остальной, наибольшей части Владимирской и Московской губерний, занимая пространство по обеим сторонам Волги между Мологой и Унжой и простираясь на юг через Клязьму до Москвы-реки и на север до водораздела между верховьями реки Костромы и Унжи и бассейном Северной Двины (Сухоны и Юга).
На юго-востоке ближайшими соседями русских славян были и находились в безусловной тесной связи с их судьбой козары, кочевья которых простирались от Крыма и низовий Днепра чрез нынешнюю Екатеринославскую, юго-восточные части Харьковской и Воронежской губерний, и землю донских казаков до Нижней Волги Саратовской и Астраханской губерний, а на юг до Кубани и Терека.
На западе соседствовали с русскими славянами их соплеменники, славяне вислянские - поляки, и на северо-западе племя литовско-латышское, по всей вероятности, тоже однородное с славянами.
Два главных племени российских славян, новгородское и киевское, стояли даже во времена глубокой древности на гораздо более высоком уровне развития, чем остальные славянские племена. Северные славяне, живя по соседству с враждебной Литвой и финскими племенами, волей-неволей должны были войти с ними в близкие и дружеские отношения, установившиеся, по всей вероятности, после долгих кровопролитных войн, в которых то одно, то другое племя попеременно выходило победителем.
В северном союзе чудь, племя сильное и многочисленное, имело большое влияние в последующие времена; оно было постоянным союзником ильменских или новгородских славян во всех его битвах за независимость и принимало участие в делах государственных. Это впоследствии привело к тому, что чудь слилась с славянами и вошла в общий состав их племён.
Между собой два главных союза славянских жили далеко не мирно. С одной стороны, не было крепкой власти, которая бы накрепко их соединила, с другой - интересы их, и в особенности интересы торговые, постоянно сталкивались. Кажется, именно это соперничество и порождало всегда неприязненные отношения между киевлянами и новгородцами. Все славяне торговали одним товаром, следовательно, встречаться им приходилось как конкурентам, а отсюда возникала и рознь.
Казалось, сама судьба готовила ильменских (северных) славян к той роли, которую потом пришлось им выполнить в общем ходе исторических событий.
Славяне русские, и в особенности северные, всегда любили жить в больших селениях и деревнях. Это способствовало развитию у них начал демократии, усовершенствованию ремёсел и поддержанию духа общительности и соперничества. Малороссийские хутора и тогда, как и теперь, были неизвестны на севере. Вообще, славяне были охочи до многолюдных собраний и терпеть не могли уединения. Нестеровы "игрища" на улицах и за селениями существуют и поныне. Женщины пользовались полною свободою, принимали всегда участие в забавах и играх и даже первенствовали в них. До позднейших времён татарщины - не в обычае было у наших предков запирать своих жён и дочерей в терема, напротив, они пользовались полною свободою.
Пища у наших предков была та же самая, что и теперь у простого народа - мещан, мелкого купечества, но в этом отношении славяне ильменские - северные, - значительно разнились от своих южных сородичей. Кушанья одних были совсем неупотребительны и даже неизвестны другим. На севере любимыми блюдами были щи, каша, пироги, холодное мясо, кисель, квас. На юге - борщ, вареники, пампушки, жареное мясо. На севере не умели и не умеют печь южного хлеба, на юге не знали и не знают северных саек, калачей.
В одном только отношении сходились как будто наши предки: пиво и хмельной мёд варились везде, и на Ильмене, и на Днепре и, как кажется, везде по одному и тому же рецепту: как можно крепче, даже во времена глубочайшей древности.
Одежда северных славян всегда отличалась своим покроем от одежды южных,
Длинная одежда в старину употреблялась только почётными гражданами, одежда простых славян была короткой, до колен: полушубки, полукафтанья и несуровое исподнее платье. Нарядные шапки всегда были высокие. Покрой так называемой "русской рубахи" не употреблялся южными славянами. Русские древние сарафаны, кокошники, кички, повязки неизвестны и теперь на юге. Там женщины обвёртывают голову холстом в виде тюрбанов, а летом ходят в одном белье, надевая только поверх него панёву. Неизвестно, когда южные славяне стали брить бороду и голову, оставляя только чуб, но северные никогда не трогали волос ни на голове, ни на бороде, считая последнюю украшением мужа.
Наконец, даже сами жилища славян северных и южных значительно разнились между собою. В общем смысле жилище одной семьи называлось двором. Дом и все хозяйственные строения и в городах и в селениях на севере носили название избы, на юге - хаты. Курная изба - это необходимая принадлежность севера, но нет никакого сомнения, что более зажиточные люди жили в городе в светлых и чистых покоях.
Занятием северных славян главным образом были звериный и рыбный промысел, пчеловодство и затем уже земледелие. Южные славяне преимущественно занимались скотоводством, земледелием, пчеловодством, а звериной и рыбной ловлей не пренебрегали только в зимнее время.
Таково было "славянское море" в то время, когда начинается наш рассказ. Да простит нам читатель это отступление, но мы надеемся, что, прочтя эти строки, он будет иметь понятие о быте предков…
Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною.
Красив лицом и статен фигурой единственный сын Володислава, молодой Вадим - красивее его, пожалуй, и во всем Приильменье нет. Только не такого сына хотелось иметь Володиславу. Нельзя сказать, чтобы Вадим трусом был, нет, этого не было, а только он характером какой-то странный выдался. Хитры, ох, хитры были наши предки, но вместе с тем и прямодушны. Хитры в охотничьих уловках, в гоньбе за зверями, в борьбе с врагом, зато в сношениях друг с другом, между собою, прямодушнее их и людей не было…
А старейшинский сын совсем каким-то выродком казался.
С малых лет в нём вероломство замечалось. Обмануть хотя бы первого друга, насмеяться над ним, зло ему без всякой причины сделать, на всё это Вадим, как никто, способен был.
И вечно он в каком-то беспокойстве находился.
Чего-то постоянно боялся старейшинский сын, чего-то искал всё и не находил…
Так и теперь. Веселится молодёжь, смеётся, поёт, хороводы водит, а Вадим грустный и задумчивый сидит поодаль и, не обращая ни на что внимания, смотрит, словно бесцельно, вдаль…
Сильно побаивался Вадим ночи, которая должна была последовать за этим днём. Многого для себя ждал он, от неё. Задумал он узнать своё будущее и в эту ночь тихонько от всех своих домашних решился отправиться в чащу дремучего приильменского леса к выходцу из стран болгарских Малу, которого все в Приильменье считали ведуном будущего - кудесником…
Путь предстоял далёкий и трудный. Нужно было обскакать на коне по едва заметным лесным тропинкам чуть не пол-Ильменя, чтобы добраться до той чащобы, где жил старый Мал.
Да ещё и это не все. Старый кудесник не ко всякому выходил на зов. К нему ездили многие - и из приильменских родов, и из Новгорода, но чаще всего возвращались ни с чем. Мал не откликался на зов, а те, кто пробовал искать его, только блуждали напрасно по лесу, и были случаи, что даже пропадали там, не находя выхода…
К этому-то Малу и собрался старейшинский сын Вадим.
Едва только стемнело, он потихоньку вывел за околицу осёдланного коня и, даже не простившись с матерью Богумилой, не замеченный никем, помчался в свой далёкий и опасный путь.
Скоро после коротких сумерек над землёю славянской спустилась ночная тьма. Все на Ильмене заснуло. Вадима пугала мёртвая тишина. Он затрясся всем телом, когда дорога пошла, наконец, по лесу. Привычный конь, однако, осторожно пробирался по узкой, едва заметной тропинке, храпя и прядя ушами. Вадим бросил на шею коня поводья и отдался инстинкту чуткого животного, заботясь только о том, чтобы не удариться головою о густо переплётшиеся ветви гигантских деревьев.
Лес становился всё гуще, всё мрачнее…
Чем дальше в лесную чащу пробирался конь, тем сильнее сплетались ветви деревьев, и лес высокой стеной вставал перед всадником.
"Что это, никак, я сбился с дороги? - подумал Вадим. - Не может быть, только… Слишком хорошо мне указывали путь к старому Малу… Именно здесь должна стоять его избушка…"
Блеснувшая на небе зарница на мгновение осветила мрачную прогалину, на которой остановился Вадим. Высокие столетние сосны задирали свои зелёные макушки. Старейшинский сын ясно различил три из них, одиноко стоящие среди прогалины.
- Здесь, здесь, вот и сосны, о которых мне говорили, - радостно прошептал он и быстро соскочил с коня.
Привязав скакуна к толстому суку ближайшего дерева, Вадим вышел на середину прогалины и, приложив ко рту руки воронкой, закричал, что только было силы:
- Мал! Старый Мал! Мал, проснись и выйди ко мне, я стою здесь, у трёх сосен, и жду тебя; ты мне нужен, Мал, ты знаешь волю богов, я пришёл к тебе узнать её… Ты должен мне поведать её! Выйди, Мал! Явись, старый Мал!
Но никто не ответил Вадиму на его призыв. Только могучее эхо далеко разнесло громкий крик, вторя ему во всех уголках дремучего леса.
- Мал, приди! - повторил ещё громче Вадим.
Он уже начинал терять терпение. Ему стало казаться, что его обманули, сообщив, что здесь, в этой лесной чащобе, живёт славный кудесник Мал выходец из стран болгарских. Все прибрежные земли Ильменя были полны славою этого кудесника. Мало кто его видал, но те, кому повезло, уходили с полной уверенностью, что Мал - любимец богов и по силе своих прорицателей не уступит, пожалуй, и самому перынскому жрецу Велемиру[10] .
"Только Мал мне и может помочь, - решил однажды Вадим и, разузнав дорогу к хижине болгарского кудесника, при первом же удобном случае помчался туда.
Долго он призывал к себе Мала, но лес по-прежнему оставался безмолвным. Даже разбуженные громкими криками Вадима птицы, попривыкнув к ним, замолкли и перестали летать в ночной тьме…
Вадим, не слыша никакого ответа на свои призывы, пришёл в отчаянье. Больше всего его смущало то, что придуманный им верный план мести и уничтожения врага не удавался - Мал не хотел выйти из своей берлоги.
Начинало уже светать. Сквозь чащу деревьев видно было, как заалел небосклон, послышалось щебетанье ранних птичек, подул холодный лёгкий ветерок, этот первый вестник наступающего утра.
Вадим, постояв в раздумье, решил было уже отправиться восвояси.
- Мал! Выйди! - ещё раз крикнул он. Но вдруг, заметив зашевелившиеся ветви деревьев, Вадим задрожал всем своим телом;
Росший по окраинам лесной прогалины кустарник несколько раздвинулся и пропустил какое-то существо, очень мало походившее на человека…
Оно было согнуто в три погибели и благодаря палке, на которую опиралось, казалось каким-то трёхногим диковинным зверем. Длинная грива седых жидких волос спускалась по плечам и спине почти до самой земли. Лица под высокой, с острым верхом, шапкой и волосами не было видно. Только одни глаза светились почти юношеским блеском.
Это и был Мал - кудесник болгарский.
Вадим перепугался. Появление этого страшного существа, которого он незадолго перед тем так страстно желал видеть, наполняло теперь душу его ужасом. Он весь дрожал, как в лихорадке, а страшный Мал подходил к нему всё ближе и ближе.
- Добро пожаловать, княжич! - прохрипел кудесник. - Заждался ты меня, да ничего это, другие и ещё дольше ждут старого Мала… Только для тебя одного вышел я так скоро… Знаю я, как рвётся на части твоё сердце молодое, знаю, чего ждёшь ты от меня, всё знаю… Не утаишь ты от меня ни одной думушки своей сокровенной… Что же стоишь? Чего дрожишь, как лист древесный осенью?.. На смерть идти не боишься, а тут тебя человек обыкновенный пугает… Эх, эх! Не такие молодцы на родине моей в славном Ателе-городе… Так-то!
Мал в упор смотрел на смущённого и перепуганного Вадима и громко хохотал.
- Кто ты, страшный старик, скажи? - вскричал юноша.
- Кто я? А зачем это тебе знать, гордый старейшинский сын? Сам ты должен был знать это, прежде чем ступить на эту прогалину и вызвать меня… Да, впрочем, скажу я тебе… Далеко-далеко отсюда, на большой реке у моря Хвалынского, стоит славный Атель[11]; чтобы попасть в него, через много племён пройти нужно. Болгары, узы, печенеги путь смельчаку преграждать будут, и, если только не родился под звездой счастливой, забелеют его кости в степях печенежских. Оттуда и я родом. Ханам хазарским я верным слугою был и в их земле постиг я премудрость кудесническую. Всё постиг я, и дорого мне стало это… Видишь теперь, какой я? А ведь когда-то и мой стан был так же прям, как и твой, и моё сердце билось любовью к красным девицам. Ох, давно, давно это было. Согнулся стан мой, крепости нет в руках моих, ноги не держат, без помощи ходить не могу. Умер я телом, в прах, в тлю превратился. Зато духом живу… Умерло тело, проснулся дух. Всё я постиг на белом свете, всё знаю: и ход светил там, на небе, мне известен, и тайна жизни, и смерти, и будущего… Умею и думы читать чужие и знаю, чьё сердце чем бьётся. Знаю, зачем ты пришёл ко мне. Хочешь, скажу, не дожидаясь, что ждёт тебя в грядущем?
Вадим с волнением слушал отрывистую речь кудесника. Оторопь охватила всё его существо. Ему казалось, что какая-то невидимая сила заставляет его слушать Мала, приковывает к месту.
- Хочешь, хочешь? - приставал тот, пристально смотря своими маленькими сверкающими глазами на юношу.
- Скажи, - тихо проговорил тот, не будучи в силах оторвать своего взгляда от страшного старика.
Мал залился тихим смехом, от которого задрожало всё его старое тело.
- Так пойдём же, пойдём ко мне, - схватил он за руку юношу, - пойдём. Но прежде чем нож тебе заговорить, будущее я тебе покажу. Узнай, что ждёт тебя в тумане грядущего. Узнай и помни: того, что увидишь, не избежать тебе. Рано или поздно исполнится оно над тобою.
Он потащил Вадима через кустарник.
Густые заросли отделяли эту прогалину, на которой происходил их разговор, от другой, небольшой. На ней, под низко нависшими ветвями елей и сосен, стояла жалкая лачуга Мала. Ни дверей, ни окон не было. Низкое и узкое отверстие вело внутрь. Даже Мал должен был согнуться, чтобы пройти через него, а высокому Вадиму пришлось пробираться внутрь ползком.
Удушливый запах гари и каких-то трав стоял в лачуге. Вадим чуть не задохнулся, попав в неё. Мал заметил это.
- Не прогневайся, сын старейшинский, - сказал он, - убоги мои палаты, но ты сам, незваный, пришёл в них.
Он раздул едва тлевший посреди лачуги уголёк. Вспыхнул костёр, и тут только Вадим мог разглядеть внутренность странного жилища. Со всех стен глядели на него, разинув беззубые челюсти человеческие черепа.
В одном углу бился чёрный как смоль слепой ворон.
Пол лачуги кишел ужами, ящерицами. Вадим едва смог подавить в себе чувство гадливости, но, взглянув на Мала, он вдруг удивился.
Перед ним был вовсе не дряхлый, согбенный старик. Стан кудесника выпрямился, клюка валялась далеко от него. Он казался сразу помолодевшим на много-много лет.
- Ты хотел знать своё грядущее, я покажу тебе его, не страшись только, - громко проговорил он.
Грядущего годы таятся во мгле…
У Вадима вдруг закружилась голова от внезапно распространившегося по лачуге одуряющего запаха какой-то едкой травы. Огонь в костре разом вспыхнул. Повалил из него густой дым, который, сперва тянулся по потолку, а потом, не находя себе выхода, наполнил всю лачугу. Наконец дым спустился так, что окутал собой совершенно фигуру болгарского кудесника. Теперь Вадим перестал совсем различать окружающее. Слепой ворон отчаянно захлопал крыльями, мечась из угла в угол.
Юноше показалось, что земляной пол лачужки уходит у него из-под ног и сам он проваливается в какую-то бездну. Он широко взмахнул руками, как бы ища точку опоры, и почувствовал, что схватился за чью-то горячую руку.
- Смотри, - раздался у него над самым ухом голос старого кудесника.
Точно какая-то завеса упала разом, и перед Вадимом открылась страшная картина.
Обширное поле, всё сплошь устланное трупами.
Куда ни взглядывал юноша, всюду была Кровь и кровь.
Видны были похожие по костюму на славян ильменских ратники. Кто обезглавлен, у кого из широких ран на груди ручьём льётся горячая кровь, некоторые только ранены; одни вздрагивают ещё в предсмертной агонии, другие корчатся в страшных муках, а над полем так и реют, так и реют хищные птицы. Вдали видно зарево разгорающегося пожара… Что это? Местность как будто Вадиму очень знаковая, много-много раз виденная.
Юноша напряжённо стал вглядываться в открывшуюся перед ним картину, стараясь припомнить, где он видел её. Нет, такою, разорённою, опустошённою, он её никогда не видел, а, напротив, видел цветущею, весёлою… Вадим узнал, наконец, и это покрытое трупами поле, и эти останки погорелого селения. Это - его родные места!..
Вот и бесконечная гладь Ильменя чернеет сквозь просвет просеки. Но кто же пришёл на неё войной, кто выжег цветущее селение Володислава, кто усеял это поле трупами? - Старик, старик, покажи мне виновника этого, судорожно сжимая руку Мала, прошептал Вадим. - Погоди, сейчас увидишь, отвечал кудесник, - смотри внимательно, он немедленно явится пред твоими очами!
Густой клуб дыма застлал и поле, покрытое трупами, и останки сгоревшего селенья. Когда дым несколько рассеялся, Вадиму представилось новое видение.
То же поле, но только с другой стороны. Зарева пожара не видно, только тела убитых навалены грудою… В этом месте, очевидно, происходила самая жаркая сеча… Видит Вадим, что здесь не все ещё умерли, есть и живые, и вот один, лежавший дотоле неподвижно, человек с широкой зияющей раной на груди, приподнялся и мутным взором обвёл вокруг всё поле, как бы умоляя о помощи…
Вадим вгляделся в него и вдруг задрожал… В этом несчастном, оставленном на поле битвы, он узнал самого себя!..
Неужели такая участь ждёт его? Неужели он именно так погибнет, не успев отомстить врагам?
Ещё пристальнее, ещё напряжённее стал вглядываться юноша в эту рисовавшуюся в дыму картину, и вдруг его внимание было привлечено как бы отдалённым лязгом оружия, доносившимся до его слуха. Он видел, как беспомощный двойник его тоже повернул окровавленную голову в том направлении, откуда доносился звон.
По полю шли несколько закованных с ног до головы в железо людей.
Такое вооружение Вадим видел и раньше, поэтому легко узнал в этих людях грозных норманнов. Один из них, шедший впереди, высокий, рослый и богато вооружённый, судя по тому почтению, с которым относились к нему остальные, - главный начальник, откинул забрало шлема, и Вадим узнал в нём своего заклятого врага, Избора.
- Вот виновник всего, всего и твоей гибели, - раздался прямо над ухом его шёпот Мала.
- Так никуда же не уйдёт он от меня! - громко воскликнул обезумевший юноша и, вырвавшись из рук кудесника, кинулся вперёд, на своего воображаемого врага.
Дым разом охватил его. У юноши подкосились ноги, и он без чувств рухнул на пол лачуги.
Очнулся Вадим уже на свежем воздухе. Утро совсем наступило. Солнце ярко сияло на небе, кидая с небесной выси свои золотые лучи на лесную прогалину.
Лёгкий ветерок с приятным шелестом пробегал по деревьям, разнося повсюду утреннюю прохладу.
Юноша с усилием поднял голову - она была тяжела и нестерпимо болела, как после сильного угара, в висках жгло, в глазах ходили зелёные круги, всё тело было как будто свинцом налито…
- Что со мной? Где я? - прошептал Вадим и огляделся вокруг.
Невдалеке от него стоял, опершись о клюку, кудесник Мал.
- О! - простонал старейшинский сын.- Зачем, зачем ты, кудесник, показал мне всё это? К чему лишние муки, лишние страдания?
- Ты сам пожелал, сам и вини себя, - коротко ответил Мал, - я не мог изменить ничего.
- Неужели же я кончу так, как видел это в дыму?
- Такова воля богов!
- Нет, нет, не хочу… Я не за тем к тебе пришёл, чтобы смущать себя разными твоими колдовствами, слышишь, не затем… Ты должен был заговорить мне нож на моего врага! Исполнил ли ты это?
- Увы, нет…
- Как, старик! - вскричал в неистовстве Вадим. - Презренный обманщик… Как ты смел ослушаться меня?..
- Я повинуюсь только высшей воле, человеческая же для меня ничто, совершенно спокойно сказал Мал, - ты мне приказывать не можешь!..
- Так я заставлю тебя, иначе ты не доживёшь до того времени, когда тень этой сосны прямо падёт на землю…
- Попробуй!
Вадим, забыв себя от бешенства, кинулся было на старика, но вдруг точно какая-то неведомая сила оттолкнула его назад. Мал стоял покойный и недвижимый, только взгляд его живых проницательных глаз пристально был устремлён на старейшинского сына. В этом взгляде было что-то такое, что невольно заставило Вадима опомниться и в бессилии опустить руки.
Так прошло какое-то время.
- Что же ты, гордый старейшинский сын, не заставляешь старого Мала выполнять твои приказания? - заговорил, наконец, кудесник. - Чего ты испугался? Начинай… Видишь, здесь никого нет, кроме нас двоих… Ты можешь быть уверен, что за смерть старого Мала отомстить будет некому.
- Прости! - чуть не с рыданием вымолвил Вадим.
- Теперь ты чувствуешь, что не всё в воле человека и не везде поможет сила… Знай же, есть и нечто другое, более могущественное, чем сила богатырей… Это таинственная сила, немногие владеют ею, и я в числе этих немногих.
- Отец, отец, молю тебя, исполни, что я прошу, - упал Вадим на колена пред Малом, - заговори мне нож, я увидел своё будущее и уверен, что если я уничтожу врага, то не погибну так, как я видел это там…
Мал отрицательно покачал головой.
- Я уже сказал тебе, юноша, что есть иная, таинственная сила, против которой не человеку бороться… Избранники её, силой судьбы, всегда останутся целы и невредимы… Ничто не может повредить им. Твой враг принадлежит к числу их… Напрасно я пытался исполнить твою просьбу, - нет, мои чары бессильны… Я не могу заговорить твой нож на Избора, его бережёт сама судьба!
- Так нет же! - вскочил на ноги Вадим. - Я и без заговоров сумею обойтись! Напрасно я послушался лживых советов и обратился к тебе, жалкий старик, ничему из твоих волхвований не верю я, слышишь, не верю, и ты, может быть, скоро услышишь, что твой избранник судьбы будет лежать бездыханным у моих ног.
Он быстро вскочил на отдохнувшего коня и, кинув злобный взгляд на Мала, быстро умчался с лесной прогалины.
Старый кудесник, глядя ему вслед, качал головой.
Лихой конь быстро вынес Вадима из чащи и, чувствуя, что его всадник бросил повод, помчался вперёд по едва заметной тропинке.
Вадим совсем не замечал, куда несёт его конь. В сердце его кипела злоба, отчаянье, ужас за будущее-То, что он видел в избушке чаровника Мала, казалось ему невероятным. Ему в первую минуту пришла мысль, что всё это ужасный, тяжёлый сон, но и эта мысль нисколько не успокоила юношу: совсем независимо от самого себя, от своего сознания, Вадим в глубине души всё-таки верил этому сну…
А лихой конь мчался во весь опор. Среди деревьев показался просвет. Ещё несколько мгновений, и чаща осталась позади. Тут только Вадим пришёл в себя.
Юноша огляделся вокруг. Позади шумел и покачивал своими зелёными макушками дремучий лес, а впереди, совсем близко, расстилалась гладь великого озера славянского - Ильменя.
Почувствовав свободу, конь понёс старейшинского сына в сторону, совсем противоположную той, с которой въехал в лес Вадим, отыскивая логовище болгарского кудесника.
Ильмень был довольно спокоен. Изредка всплёскивались на его всё-таки покрытой рябью поверхности зелёные гребешки, но он показался Вадиму таким необъятно великим, что юноша невольно пришёл в отчаяние.
Действительно, положение его стало тяжёлым. Нечего было и думать вернуться обратно в лес, потеряна была тропа, да и сторона эта совсем незнакома старейшинскому сыну.
Он рисковал заблудиться, если бы решил отыскивать дорогу обратно через лес. Ехать вдоль озера со стороны Новгорода было неудобно - мешали деревья, подступавшие к самой воде. Оставалось одно: объезжать Ильмень с противоположной стороны, то есть воспользоваться путём долгим, но достаточно лёгким.
А между тем Вадим чувствовал, что силы его были на исходе. Голова страшно кружилась, в висках стучало, он едва держался на ногах.
"Что же, погибать, что ли?" - промелькнула страшная мысль, и Вадим тут же почувствовал, что его всего как бы холодом обдало.
Мысли путались в голове юноши, как будто какой-то туман окутывал его. Вдруг что-то как бы ударило его в темя; Вадим почувствовал, что ему не хватает дыхания, он покачнулся и тяжело рухнул с коня на расстилавшийся у его ног зелёный ковёр травы.
Солнце яркими живительными лучами светило с безоблачного неба…
Когда Вадим несколько пришёл в себя, он смутно расслышал совсем близко шум голосов. Много людей говорило разом. Слышались смех, брань, бряцанье железа, лай псов. Порой среди этого хаоса звуков вдруг прорывалась звонкая весёлая песня.
"Где я? Что со мной?" - подумал Вадим и попробовал открыть глаза. Но веки его были необыкновенно тяжелы, а во всем теле чувствовалась гнетущая вялость.
- Лежи, лежи уж, - послышался над ним грубый мужской голос, отлежишься, сам встанешь.
- Да не голоден ли он? - раздался другой голос.
- А вот встанет, тогда и накормим.
Вадим сделал над собой усилие и открыл глаза;
- Пить, - простонал он чуть слышно. Несколько рук тотчас потянулись к нему с ковшами, полными холодной чистой воды.
- Где я? - прошептал Вадим, утолив жажду и приподнимаясь на локтях.
С удивлением огляделся он вокруг. Впереди, как и перед тем, когда он потерял сознание, расстилалась неоглядная ширь Ильменя. Только вокруг него теперь суетились и копошились люди. Все они были молоды, крепки, сильны. Одежды их были в лохмотьях, лица загорелые, зато каждый имел оружие, какое и в Новгороде являлось редкостью: тяжёлые секиры, мечи, луки с полными стрел колчанами виднелись у всех. Очевидно, это оружие было не новгородское, а выменянное у заезжих норманнов.
Вадим заметил, что находится он на отлогом берегу неширокой, но быстрой речки. На песке разложены были рыболовные снасти, далее у шалашей дымились костры, на которых что-то варилось в огромных, самодельной работы посудинах.
"Да где же это я? Неужели на Варяжке?" - уже про себя подумал Вадим и тут же убедился, что он находится именно среди тех, кого глубоко ненавидел и презирал, - среди славянских варягов.
Он вспомнил, что упал с коня где-то там, у дубравы, и понял, что истома, волнение, усталость, перенесённый в избушке Мала ужас так повлияли на него, что он вторично за это утро потерял сознание.
Теперь снова непонятный страх овладел Вадимом.
Он действительно находился на Варяжке.
Юноше было известно, что здесь очень и очень недолюбливали его род.
- А мы думали было, что ты и не отдышишься, - громко смеясь неизвестно чему, проговорил рослый варяг, принимая из рук Вадима ковш. Пласт пластом лежал ты…
- Кабы остался там, так на самом деле бы не отдышался, - подтвердил другой, - благодари Перуна, что мы отдохнуть задумали вон там, на бережку.
Говоривший указал в ту сторону, где чернел дремучий лес, в глубине которого жил болгарский кудесник.
- Ты как попал-то туда? Не из здешних ведь сам! Поди, к нашему Малу колдовать ездил? - посыпались со всех сторон вопросы.
- Нет, так просто, в лесу заблудился, - неизвестно для чего скрыл истинную причину своего появления здесь Вадим.
- А то много новгородских к Малу ездят! А ты также из Нова-города?
- Нет! Не новгородский я!
- Так из какого же рода?
Эти расспросы были Вадиму очень неприятны, но на этот раз он не счёл нужным скрывать и ответил прямо:
- Из Володиславова!
И тотчас же раскаялся в своей откровенности. Лишь только он назвал свой род, как среди окружавших его молодцов послышались далеко не дружелюбные выкрики.
- Из Володиславова? - покачал головой говоривший С Вадимом варяг, Не любят нас в этом роду! Сильно не любят! Что только мы им такое сделали? Своих не трогаем, а так бы нас, кажется, со света и сжили ваши…
- Не знаю я… Я ничего, - пролепетал не на шутку перепугавшийся Вадим, - мне вы не мешаете…
- А уж кабы знали мы, что он из Володиславовых, так и подбирать бы не стали, - довольно громко сказали двое молодцов, в которых Вадим по этому признал принёсших его на Варяжку рыболовов.
- Мы вот здесь живём мирно, - продолжал первый варяг, - ловим рыбу, зверя бьём, а что мы ушли из родов наших, так до этого никому дела нет… Мы все сами по себе… Здесь поживём, соберётся ватага, и уйдём мы за Нево, к северным людям, вот у вас и спокойно будет…
- Добрые люди, окажите мне милость, - перебил говорившего Вадим, - не держите меня здесь, перевезите меня через Ильмень к родичам!
- Нет, и не проси об этом! - послышались голоса. - Вон какие тучи над Ильменем собираются, гроза будет…
Вадим в изнеможении снова опустился на землю. Он ушёл тайком и предчувствовал, какой переполох может произвести в доме отца его исчезновение.
Старейшинский сын в эту минуту забыл и о мрачном предсказании Мала, и о собственной слабости.
- Как, неужели же никого не найдется среди вас, кто бы перевёз меня? - с отчаянием в голосе воскликнул он, оглядывая мрачные лица варягов, окружавших его плотной стеной.
- Если тебе угодно, княжич, так я могу услужить тебе, - раздался вдруг звучный, голос.
Говоривший был статный юноша. Все отличительные черты славянского племени ясно в нём выразились. Густые русые волосы рассыпались по богатырским плечам. Смуглое от загара лицо с голубыми, как летнее небо, глазами, смотревшими кротко, добродушно, но вместе с тем несколько хитро, обрамляла небольшая, также русая бородка с мягкими как шёлк волосами.
Он был очень молод, но физическая мощь так и сказывалась во всей его крупной богатырской фигуре. Мускулы на его руках так и вздувались при каждом напряжении, а через весь лоб проходила синяя жила, ясно видная даже под загаром.
Одет он был неряшливо: прямо на рубаху накинута шкура козы, ноги обёрнуты тоже в кожу. Очевидно, этому юноше, как большинству наших предков, некогда было заботиться особенно о своей внешности. Главной красотой его были здоровье, мощь, лёгкость, а до всего остального ему не было вовсе никакого дела. Казалось даже, что и мылся-то он ещё всего один раз в жизни[13].
- Избор! - воскликнул чуть не с ужасом Вадим.
- Да, я, княжич, неужели ты боишься мне довериться?
- Нет, нет, я готов идти с тобой! - теперь уже с радостью воскликнул Вадим. - Пойдём… Я вполне готов в путь…
- Ведь это сын Володислава! - угрожающим тоном произнёс один из варягов. - Оставь его, Избор, не стоит он того, чтобы ты ради него не щадил своей жизни. Гляди, какие тучи на небе…
- Ничего, я знаю Ильмень! - возразил ему Избор. - Я не боюсь грозы!..
Он сам спешил на тот берег Ильменя, в надежде повидать свою возлюбленную…
Никакое мрачное чувство не шевельнулось в его душе.
Он знал, что Вадим не особенно расположен к нему, но всё-таки был далёк от мысли, что оказывает услугу своему заклятому врагу.
Необъятной водной пустыней раскинулся среди своих низких берегов старый Ильмень. Со средины его зоркий глаз ещё кое-как заметит далеко-далеко на горизонте тоненькую чёрточку - берег, но с одного края на другой ничего не видно. Плещут только мутные валы с зеленоватыми гребешками, и постоянно плещут - бурливее Ильменя и озера, пожалуй, нет…
Так, по крайней мере, думали в то время.
Действительно, морем казался местным славянам их старый Ильмень - он ведь и тогда был таким же старым, как и сама земля. Залёг он в низкие свои берега, среди лесов дремучих, залёг и бурлит день и ночь, пока суровый мороз не наложит на него свои ледяные оковы.
И тогда он, особенно ближе к весне, нет-нет, да и разбушуется. Недаром не одни только реки да речонки в него свои воды несут, есть и подземные ключи, что славное озеро славянское питают. Напоят они его своей водой досыта, почует старик свою силу, встрепенётся, взломает лёд; но хитёр и силен мороз, не даёт до весны разгуляться ему, снова сокрушит его порыв могучий и уложит силу молодецкую под покров ледяной…
А как подойдёт весна-красна - ну, тут уже никому не справиться с Ильменем-молодцом. Разбушуется он, разбурлится, переломает лёд рыхлый и снова, как феникс из пепла, встанет грозный, величавый, могучий…
Страшен Ильмень в бурю.
Нет почти у него высоких берегов. Нечему защитить его от порыва ветра. Весь он как на ладони. Ветер - гуляй не хочу.
И ветер гуляет…
Налетит - разом зеленоватыми гребешками вся поверхность Ильменя покроется, валы, один другого выше, так и вздымаются и брызжут пеной, со дна же песок, трава так и поднимаются, потому что не глубок Ильмень, и волны легко песок на поверхность выносят.
Горе неопытному пловцу, что в бурю рискнёт на озеро выйти. Не миновать ему гибели. Где же слабому человеку с разъярённой стихией справиться! Закрутят его валы грозные, опрокинут утлое судёнышко, захлещут его водой - нет спасения…
Вот и теперь, нависли над Ильменем тучи чёрные, грозовые, низко, низко совсем плывут они по поднебесью.
День они затуманили, солнце скрыли. Однако всё кругом тихо, зловеще тихо. Даже Ильмень сам затаился, как будто готовится к нападению грозного, могучего врага, с которым вот-вот в бой вступить придётся. Только всё больше и больше зеленоватых гребешков на его поверхности взбивается-Зеленеет старик от злости, что ли?..
Но что это за едва заметная точка среди озера чернеется?
Ведь она как будто даже движется? Уж не челнок ли какой спешит к берегу до бури добраться?
Так и есть - челнок…
Двое смельчаков на нём…
Это Вадим и варяг Избор…
Их челнок, на котором они осмелились выйти в озеро, был самой первобытной конструкции - просто выдолбленный и обожжённый потом ствол гигантского дуба. Однако это неуклюжее судно всё-таки легко скользило по поверхности всё ещё зловеще спокойного Ильменя.
Оба пловца с тревогой посматривали на покрывшееся тучами небо.
- Не уйти до бури, - произнёс наконец один из них, сидевший на корме челнока. - Сейчас поднимется ветер…
- Почём знать, Вадим, - отозвался другой, - теперь и до берега недалеко, как-нибудь да доберёмся…
- Нет, Избор, смотри…
Как раз в эту минуту налетел шквал. Ильмень как будто только этого и ждал. Сразу загуляли по нему валы, догоняя друг друга. Сильный порыв ветра рассеял было тучи, но потом они снова сомкнулись - и стало над озером ещё мрачнее и темнее.
- Держись! - крикнул опять Вадим.
Новый шквал, за ним другой, третий… И вдруг со всей своей страшной силой заревела буря…
Один другого выше вздымаются валы. Челнок то с быстротой молнии взлетает на самый гребень их, то опять опускается в водную бездну. Нечего и думать о сопротивлении разбушевавшейся водной стихии, у погибающих и не мелькала даже мысль о спасении, они только старались отдалить страшную минуту, нисколько не сомневаясь, что сама по себе она близка и неизбежна…
Несмотря на весь ужас положения, злобно по-прежнему глядит на Избора старейшинский сын. Его чёрные глаза так и мечут молнии.
Он как будто позабыл о грозившей опасности и только и думает, что о своём враге… Вспоминается ему предсказание Мала.
- Князь Вадим, - прервало размышления молодого человека радостное восклицание Избора, - гляди, берег близко!
- Где? - быстро поднялся с сиденья на корме Вадим.
Действительно, совсем близко от них, за валами, виднелся окутанный туманом берег. Слышен был даже шум деревьев в дубраве.
- Слава Перуну! - воскликнул снова Избор и вдруг громко, тревожно закричал: - Держи челнок!
Не успел Вадим осознать всей грозившей им опасности, как громадный вал, что лёгкое пёрышко, поднял челнок сбоку, ударил в его борт, и вслед затем среди рёва бури раздались два отчаянных крика…
Опрокинутый челнок нёсся к берегу.
Он был пуст…
На берегу Ильменя, недалеко от того места, где из него вытекает Волхов, на много-много вёрст кругом раскинулась заповедная жрецами роща.
Вековые могучие дубы, прямые как стрелы сосны, раскидистые ели разрослись в ней на свободе. Рука человека не касалась их, а своих ли постоянных обитателей - лёгкой векши[14], хитрой лисицы, неуклюжего медведя страшиться дремучему бору?
А человек, это самое слабое и вместе с тем самое могущественное из созданий, сюда, в эту глушь, зайти не решится.
Свято хранят свои тайны служители Перуна, не допустят они сюда, в эту рощу, грозному богу посвящённую, ни князя родового, ни воина славного, ни человека простого.
Нет никому доступа в заповеданную ими рощу - кто бы ни был он, лютая смерть ждёт ослушника. Грозен Перун, требует крови он человеческой, и горе тому роду или племени, которое призыва жрецов не послушает и намеченную жертву не выдаст.
Вот у самого истока Волхова, на холме высоком, стоит идол грозного бога. Из дерева истукан сделан, и сделан-то как! Грубо, неуклюже, и подобия человеческого не узнать в нём, а чтят его все славяне приильменские, и свято чтят - высшим из богов его считают, и за всякое своё прегрешение кары тяжкой от него ждут.
Когда появился этот истукан на холме, никто не помнит.
А служители Перуна молчат, ни одним словом не обмолвятся, только для жертвоприношений время от времени созывают они народ славянский и пред истуканом приносят свои кровавые жертвы.
Но Перун велик и ужасен только для славян. Только они одни почитают своего грозного бога, страшатся проникнуть в заповеданную рощу, подойти без разрешения его служителей к холму, на котором высится его истукан.
В самой глуши рощи, на берегу вечно шумящего бурного Ильменя, в чаще, куда даже и жрецы Перуна не заходят, поселился человек…
Лесные великаны сплелись своими могучими ветвями над его шалашом. Их листва совсем закрывает убежище смельчака, кругом высокая трава по пояс, не кошенная веками, также скрывает его в те моменты, когда он выходит на вольный воздух.
Стар с виду этот одинокий обитатель заповеданной рощи. Высок он ростом, широк в плечах, лицо его, посеревшее от палящего зноя и холодных ветров, покрыто глубокими шрамами, длинные седые усы как бы двумя змеями свешиваются на богатырскую грудь, а серые глаза смотрят весело и задорно.
Лишь только над Ильменем разразилась буря, старик вышел из своего шалаша. Мрачно и тихо в лесу.
Там где-то грохочут, далеко-далеко, несмолкаемые раскаты грома, разрывает покрытое чёрными тучами небо молния, воет без устали ветер, а здесь же всё спокойно.
Птички только приумолкли да попрятались в гущину листвы, а лесные великаны при каждом новом порыве ветра только слегка покачивают своими зелёными макушками, не пропуская вниз на землю крупных капель ливня.
В эту бурю странный обитатель заповеданной рощи чувствовал себя гораздо безопаснее, чем в самый яркий летний день. В бурю сюда не забредёт никто. Там, на Перыни, жрецы заняты у своего истукана и им не до того вовсе, чтобы забираться в эту глушь, а никто другой, кроме жрецов, сюда и шагу не сделает.
Старик, продравшись сквозь чащу сросшихся кустов, выбрался на самый берег разбушевавшегося озера.
Стоит он и смотрит в покрытую пенящимися волнами водную даль, С наслаждением вдыхает он полной грудью сырой воздух, прислушивается к раскатам грома, с блаженной улыбкой смотрит на прорезывающую тучи молнию, и вспоминается старику другая, более близкая, более дорогая его сердцу картина…
- Войте, ветры, грохочи ты без умолку, грозный Тор[15] , старый, норманн не раз лицом к лицу, грудь с грудью встречался с вами! - воскликнул он, наконец.
Знаю я вас, много, много я видел вас на своём веку и не на такой жалкой лужице, а в грозном, могучем море… Сколько я раз с моими викингами ходил в набеги, - знают про то меч норманнский и далёкая Британия… Короли франков дрожат перед нами… Нет никого равного по силе и храбрости сынам светлого Одина[16]… Сама смерть для них не страшна… Ждёт их светлая Валгалла[17], убежище храбрых…
Старик скрестил могучие руки, поник головою на грудь и, глядя на разбушевавшееся озеро, снова заговорил сам с собой:
- Думал ли старый Рулав, что ему, храброму витязю, придётся на склоне своих дней скрываться в земле этих трусливых, шума битвы не слыхавших народцев, знающих не меч, а песни? Видно, недостоин я светлой Валгаллы, видно, прогневал Одина… Но нет, я спас свою жизнь не для того, чтобы умереть здесь, в этой лесной глуши! Нет, старый Рулав услышит ещё шум кровавой битвы, победный клик товарищей, много ещё врагов уложит его секира, надо только выбраться из этих проклятых лесов… Но как выбраться? Одному? Нет, этого нельзя… Ни одна ладья сюда не заходит… Да и, пока доберусь я до родимых фиордов, много раз меня убить могут, остаётся ждать только счастливого случая. Старый норманн погрузился в глубокую думу.
Вдруг он приподнял голову, весь выпрямился и напряжённо устремил свой взор на озеро.
Отчаянный человеческий крик, смешавшись с рёвом бури, дико прозвучал и тотчас же замолк, заглушённый воем ветра.
Рулав отскочил назад и скрылся в чаще прибрежного кустарника.
Прошло немного времени; норманн, не покидая своего поста, продолжал следить за озером. С шумом обрушился и расхлестнулся по прибрежному песку один, другой, третий вал, рассыпался и откатил назад, оставив на отмели два человеческих тела.
"Э-э, да я, кажется, знаю этих молодчиков, - подумал Рулав, - этот высокий, чёрный, кажется, сын родового старейшины, Вадим, а другой, который его, как милого друга, в своих могучих объятиях держит, - Избор с Варяжки… Так и есть… Как он попал сюда?"
Снова налетел вал и обдал обоих молодых людей, лежавших на отмели, своими брызгами.
"Живы они или нет? - думал Рулав. - Жаль и того и другого, оба молодцы, особенно этот Избор… Он мне давно уже нравится, этот мальчик… Будь он в наших дружинах, давно бы уже близким лицом к викингу стал, а здесь что он? Все на него смотрят с пренебрежением… Варяг он, и только…"
Рулав вышел из своей засады и, осторожно ступая по мокрому песку, подошёл к лежавшим без движения юношам.
- Вот как схватились, - бормотал он,- Избор этого княжича держит так, что и живому не удержать… Вот молодец!..
Налетевший пенистый вал заставил старого норманна несколько отступить назад.
- Что же с ними делать, - рассуждал Рулав, - опять в озеро спустить, что ли? Ведь если здесь их тела найдут, то и до моего шалаша доберутся… Мне тогда несдобровать… Ищут эти проклятые жрецы меня… Жизнь им моя понадобилась… Вот какие… Старого норманна в жертву Перуну принести хотели, да нет, не из тех я… Так я в руки не дамся… Родился свободным и в Валгаллу не рабом войду!..
Говоря это, Рулав не спускал глаз с юношей. Он попеременно, как бы сравнивая их, взглядывал то на одного, то на другого. На Изборе глаза его останавливались гораздо чаще, чем на Вадиме. Старика привлекали могучие формы юноши, державшего в крепких объятиях своего товарища по несчастью…
- Ну, довольно, однако, - воскликнул Рулав, - ступайте откуда пришли, пусть вас Ильмень вынесет в другое место, где найдут вас ваши родичи, а здесь вы только мне мешаете.
Он поднял было тело Избора, но в то же мгновение опустил его на песок.
Из крепко сжатых губ юноши вырвался слабый стон, ресницы зашевелились, губы задёргались нервно.
- Жив, - проговорил норманн, - он жив… Нет, не решусь я в таком положении поднять руку на слабого, беззащитного. Норманны с беззащитными не воюют… Но как же быть? Оставить их тут - тогда их захлестнёт волна, разве оттащить подальше? А что, как вдруг они очнутся? Ведь они могут выдать меня? Ну, да будь что будет… Из-за Вадима я стараться не стал бы…
Знаю я их, этих старейшинских сыновей… Если бы он один был, не задумался бы я его назад в озеро спустить, Избора жалко… Ради него только и оттащу их, а там пусть что угодно с ними случится.
Рулав, напрягая все силы, отволок по отмели тела обоих юношей и положил их на такое место, куда не достигал прибой.
Потом он, ещё раз взглянув на Избора, поспешно скрылся в гуще кустарника.
Просите и дастся вам.
Разразившаяся внезапно буря так же внезапно и стихла.
Ветер перестал завывать, рваные тучи быстро уплыли вдаль, выглянуло солнышко и залило ярким, весёлым светом и успокоившееся озеро, и прибрежный кустарник заповеданной рощи.
Роща в мгновенье оживилась и наполнилась массою звуков. Затрещали в воздухе стрекозы, защебетали выпорхнувшие из густой листвы птички, дятел принялся за свою бесконечную работу, словом, всё как будто воскресло, ожило; только два тела, оттащенные Рулавом в купу кустарника, по-прежнему были неподвижны.
Уж не ошибся ли старый норманн, заметив признаки жизни в Изборе? Может быть, огляделись его старые очи? Не ослышался ли он, приняв слабое завывание ветра за стон, вырвавшийся из груди юноши?..
Нет, не ошибся он… Ни очи, ни слух не изменили ещё старику…
Всем телом вздрогнул вдруг Избор и открыл глаза… Первые мгновенья юноша не мог даже сообразить, где он находится, жив ли он или на другой, замогильный, мир смотрят его очи? Как странно кружится у него голова, какая тяжесть чувствуется во всем теле…
Нет, он жив, кругом все знакомые места - вот плещет Ильмень в своих низких берегах, вот и чайки носятся над его успокоившейся поверхностью.
Жив, слава Перуну!
Взор Избора остановился на безжизненном теле его товарища. Новая забота! Старейшинский сын доверился ему, не побоялся вместе с ним пуститься в челноке по бурному озеру, и вдруг теперь он мёртв… Что скажет его род? Что скажет старик отец Вадима? Никто из них не поверит, что Избор сделал все, что мог, только бы спасти Вадима от неминучей смерти. Погибая сам в волнах разбушевавшегося Ильменя, он, захлёбываясь мутной, грязной водой, нырнул вслед за опускавшимся на дно Вадимом, поймал его, лишившегося уже чувств, крепко-крепко схватил и не выпустил из своих могучих объятий даже тогда, когда и сам потерял сознание…
Никто не поверит этому… Вот он - труп Вадима…
Но, может быть, он ещё жив? Может быть, и он только потерял сознание и ещё можно его вернуть к жизни?
Эта мысль озарила Избора, придала ему силы и заставила забыть свою собственную слабость. Он быстро вскочил на ноги, наклонился над Вадимом и, поспешно разорвав одежду на груди, приник ухом к сердцу. Прошло несколько томительных минут. Как ни чуток был Избор, как ни привык он различать каждый шорох, биения сердца всё-таки не было слышно.
Он уже стал терять надежду…
Что про него подумают, что скажут про него, когда он вернётся один и передаст в род Володислава страшную весть о гибели единственного сына родового старейшины? Как будет убиваться его старуха мать!..
Да и никто не поверит, что он, спасшись сам, не мог спасти товарища, которого сам же вызвался перевезти через озеро…
Не поверят, скажут, что бросил Избор Вадима на погибель…
Он ли не старался?
Ведь он вплоть до последней минуты не выпускал его. Только уже на суше разжались его руки, но поверит ли этому кто?
Неужели на всю жизнь оставаться опозоренным?
И как он решился, зная седой, грозный Ильмень, пуститься по нему перед бурей?..
Избор с тоской взглянул на распростёртое тело старейшинского сына. Он уже не сомневался, что Вадим мёртв, и, придя к этому убеждению, в первый раз огляделся вокруг.
Где это он?
Да, никак, он в заповеданной роще, в роще, посвящённой громовержцу Перуну!
Так и есть… Как же они сюда попали? Ведь каждому, кто в эту священную рощу ступит, смерть грозит. Горе дерзкому! Служители Перуна такого поругания их святых не допустят. Ничья нога по священному лесу ступать не должна, иначе разгневается грозный бог и нашлёт страшные бедствия на все племена славянские…
Потому так строго и охраняют служители Перуна священную рощу.
А что такое Перун-то в самом деле?
Знает Избор, что у норманнов не Перун вовсе, а Один. Он куда могущественнее славянского бога. А то вот ещё что рассказывали: есть народы, которые в неведомого Бога веруют. Сходил на землю Единый Сын этого Бога. Он совсем не то, что Перун или Один, - заповедал любить всех. Он наказывал и за" каждое зло добром платить. А как это сделать? Нельзя этого совсем… Меня обидели, и я за это отомстить должен; на мести весь свет держится; дай только обидчикам волю, житья от них не будет, кто сильнее, тот и прав. А Тот Единый Сын неведомого Бога убить себя Сам дал злым людям и, когда Его эти злые убивали, Свою смерть им простил.
Добрый Он, кроткий, говорят, был, никого никогда не обидел. Одним словом Своим мёртвых воскресал, а славянский Перун этого сделать не может.
Разве попросить Его, чтобы вот он теперь в беде помог? Про воскресших по Его слову мёртвых верные люди сказывали. Быть может, Он Избору и окажет милость Свою.
Долго задумываться Избор не любил.
- Единый Сын неведомого Бога! воскликнул он, опустясь около Вадима на колени. - Я слышал о Тебе, Ты был добр и милостив, окажи теперь милость Свою бедному варягу. Говорят, что Ты велел прощать обиды врагам своим; обещаю Тебе простить зло врагу моему заклятому, сделай только, чтобы Вадим, сын старейшины, воскрес!
В благоговейном ожидании поник молодой варяг головою. Он ждал чуда и в то же время сомневался в нём.
Вдруг он выпрямился, глаза его широко раскрылись от изумления, он глядел на Вадима и не верил себе.
Потом он жадно приник к левой стороне его груди.
Казалось ему, что Единый Сын неведомого Избору Бога совершил чудо.
Молодой варяг ясно слышал, как билось сердце старейшинского сына.
Бойся друзей, а враги не страшны.
Вадим находился в глубоком обмороке…
Он долго ещё не приходил в себя, но теперь Избор был счастлив, бесконечно счастлив. Возвращение к жизни старейшинского сына снимало с него всякое подозрение. Он мог смело явиться в селение, мог смело глядеть всем в глаза, не боясь никакого укора.
Юноша приписывал случившееся исключительно Тому Богу добра и прощения" к Которому он прибегнул в своём несчастии.
"Верь мне, Сын неведомого Бога, я сдержу свой обет, - думал он, с восторгом глядя на небо. - Я знаю теперь, что ты сильнее, милостивее нашего Перуна, и если бы я был тогда, тогда Тебя убивали злые люди, я бы сумел заступиться за Тебя".
Потом он занялся Вадимом и, что было силы, стал растирать его закоченевшие члены. Труды его увенчались успехом. Вадим скоро открыл глаза. Однако он был настолько слаб, что идти ещё не мог.
- А ведь придётся переночевать здесь, куда же тебе идти? - заметил Избор, передав ему все подробности их почти чудесного спасения из бездны бушующего Ильменя.
Вадим слушал его рассеянно; казалось, преданность Избора его нисколько не тронула. Он даже позабыл поблагодарить его за своё спасение. Только последние слова несколько расшевелили его.
- Как, здесь оставаться? - воскликнул он.
- А то что же?
- Но ведь ты знаешь, какое это место?
- Знаю, да только пока жрецы Перуна здесь нас не найдут, а ты тем временем оправишься, и мы благополучно выберемся отсюда.
- Нет, нет, этого нельзя, никак нельзя.
- Да почему же? Ведь я же тебе говорю; мы спрячемся так, что никто нас не увидит здесь.
- Да ты знаешь ли, почему это место так строго охраняется? Знаешь ли, почему этот лес считается заповедным?
- Нет, не знаю. А почему?
- Этот лес - жилище страшного волхва…
- Я что-то слыхал про него, - задумчиво произнёс Избор, - но что именно - не помню теперь, пожалуй…
- Много-много лет тому назад, ещё мой покойный дед совсем мальчиком был… Он мне о волхве и рассказывал… Поселился в этом лесу волхв, разные чудеса он делал: и зверем лесным, и птицей оборачивался; колдовал он сперва, а потом всех, кого в лесу ни находил, пожирал… В бурю на самой лёгкой ладье на Ильмень он спускался, и все, кого он в бурю на Ильмене заставал, его добычей делались… Много страху на окрестные роды он нагнал - все его боялись и в реку из Ильменя идти не смели… Вот и поставили наши жрецы кумир Перуна на холме; с тех пор волхв удалился от истока реки и поселился где-то здесь, в лесу…
- Что же, он и теперь жив? - перебил Вадима Избор.
- Говорят, и теперь… Многие, особенно в бурю, видали, что иногда вот около этого места, над лесом, заметен дым… Сидит, верно, проклятый, и жертв своих ждёт.
- Так его ты и боишься?
- Я ничего не боюсь… Страх мне неизвестен, - хвастливо сказал Вадим, - только всё-таки я здесь не останусь.
- Твоё дело! Но как же мы выберемся отсюда?
- Придумай как. Ты эти места лучше меня знаешь… Только бы поскорее уйти отсюда… - Но ты совсем идти не можешь!
- Нет, я пойду, я ничего, - попробовал было приподняться Вадим, но тотчас же, обессилевший, опустился на траву.
Тут сказались и слабость, и перенесённое волнение.
- Вот видишь, куда же ты пойдёшь? - сказал Избор. - Останемся здесь пока до вечера, а волхва своего ты не бойся… Право, его страшиться не надо, и он и Перун бессильны, они простые деревянные истуканы, и ничего больше!
- Что ты говоришь! - с ужасом воскликнул Вадим. - Ты богохульствуешь, ты перестал верить в могущество Перуна!..
- Сознаться тебе, не перестал, а перестаю… Вот с тобой я убедился, что все наши боги - ничто пред тем Богом, в которого веруют некоторые народы…
- Что же это за Бог?
- Великий Бог! - с убеждением произнёс Избор и рассказал Вадиму все, что ему было известно о воле Единого неведомого Бога, поведал ему и о своём обращении к Нему, и о чуде, которое, по его мнению, совершил этот Бог, воскресив Вадима…
Старейшинский сын слушал рассказ Избора о христианах, но отец его так близко стоял к жрецам Перуна и Вадиму так часто приходилось беседовать с ними, что ко всем иным верованиям он относился с большой неприязнью.
- Э, полно! - отозвался он на рассказ своего товарища. - Зачем нам искать другого бога, когда у нас есть свой, мы должны поклоняться тому чему поклонялись отцы наши… Лучше подумай, как нам выбраться отсюда, мне во что бы то ни стало надо быть дома…
Вадим угрюмо молчал. В мозгу его чёрные мысли роились. Гневом кипел он на спасшего его варяга, вспомнив предсказание Мала. Гнев этот и чёрные мысли породил.
Страшное дело замыслил Вадим…
Оттого-то он прямо в глаза Избору глядеть не может и свои очи от его очей отводит…
Мрачный вид Вадима обеспокоил его спутника. Он приписывал его усталости, только что перенесённому волнению, но далёк был от каких бы то ни было подозрений.
Вдруг взгляд Избора упал на мокрый песок, где ясно отпечатались человеческие следы.
- Гляди-ка, князь, это что такое? Мы здесь не одни, кажется, показал он следы Вадиму.
Тот же взглянул и вздрогнул всем телом.
- Мы пропали! - воскликнул он с испугом. - Никто не смеет, кроме жрецов, ступать сюда… И следы оставил не кто иной, как страшный волхв…
- Волхв? - побледнел в свою очередь и Избор. - Ты так думаешь, княже? Но откуда же взялся он? Ведь о нём, сколько уже лет, ничего в наших краях не слышно…
- Ничего не значит! Он живёт в этом лесу, это говорил мне старый Велемир, жрец Перуна… Да и кому же более здесь быть, как не ему, этому страшному волхву… Надо бежать, бежать…
Забыв о своей слабости, Вадим вскочил на ноги.
- Веди, веди меня вон из этого проклятого леса, - закричал он Избору, тоже заметно взволнованному и испуганному, - это ты нарочно завёл меня сюда, проклятый варяг… Ты хочешь во что бы то ни стало погубить меня.
Избор с нескрываемым изумлением устремил взор на старейшинского сына.
- Что ты, Вадим? Зачем мне желать твоей погибели? На что мне нужна твоя жизнь? Я погибал вместе с тобой и в страшную смертную минуту не оставил тебя… А ты… Подумай сам…
- Ты должен стать виновником моей гибели! Так нет же! Не ты меня, а я тебя сотру с лица земли… Сам виноват, не становись мне поперёк дороги.
Избор не переставал удивляться. Он слушал бессвязную речь Вадима и не сразу понял её. Он недолюбливал Вадима за гордость, за заносчивость, но никогда его не считал неблагодарным или вероломным.
- Ты не веришь нашему Перуну, ты преступаешь его заветы, потому ты и не побоялся ступить в это страшное место! - задыхаясь от волнения, говорил Вадим. - Ты послушный раб страшного волхва, - потому-то ты и не страшишься его… Ты завёл меня сюда, чтобы отдать ему на растерзание… Нет, не удастся тебе это, презренный варяг… Умри прежде сам!
И прежде чем Избор успел опомниться, его вероломный спутник выхватил из-за пазухи острый нож и как зверь кинулся к нему…
Молодой варяг инстинктивно вытянул вперёд обе руки, но не успел оборониться, и Вадим с диким яростным воплем вонзил нож в левую сторону его груди.
Как подкошенный рухнул Избор на траву…
Удар был рассчитан верно… Вадим, вытащив нож из раны, поднял руку, чтобы поразить ещё раз своего соперника.
- Умри, умри! - говорил он. - Вот, кто теперь погубит меня?
Он уже хотел опустить руку, вооружённую ножом, как вдруг сам дико вскрикнул…
Прямо на него, озарённая яркими лучами заходящего солнца, двигалась фантастическая человеческая фигура.
Поражённому испугом вероломному убийце казалось, что две змеи выползают изо рта странной фигуры, что глаза её блещут, как раскалённые уголья, а распростёртые руки готовы принять и задушить его в своих объятиях.
- Волхв, перынский волхв! - в ужасе воскликнул Вадим и, выпустив из рук нож, кинулся бежать в лес…
Вадим долго-долго бежал без оглядки… Ему казалось, что этот страшный волхв, так неожиданно появившийся перед ним в тот самый миг, когда он обагрил свои руки кровью спасшего его человека, гонится за ним по пятам.
Ветви густо разросшихся деревьев задевали Вадима, и ему чудилось, что это чьи-то цепкие руки хватают его…
Ветер шелестел листвой, и в этом шелесте убийце ясно слышались роковые голоса и лес ему казался весь наполненным ими.
Вадим бежал всё дальше и дальше, ели и сосны своими ветвями кололи его лицо, но он не чувствовал боли, не замечал, что по лицу его струится из ран тёплая кровь…
Наконец юноша почувствовал, что он задыхается и бежать он больше не в силах. Как подкошенный рухнул он на траву, ожидая, что вот-вот страшный волхв настигнет его и разорвёт на клочки.
Вдруг ему послышались невдалеке человеческие голоса.
"Всё, всё кончено, - мелькнула мысль в голове старейшинского сына, гибель моя неизбежна, старый кровожадный волхв настиг меня…"
А голоса раздавались всё ближе и ближе…
- Ясно слышен был чей-то крик здесь поблизости, - различил знакомый голос Вадим. - Крик этот был не криком дикого зверя, а поражённого насмерть человека…
- Вот и трава здесь помята… Сучья на елях поломаны.
- Значит, я не ошибся…
- Ищите, все ищите, обойдите всю рощу из края в край, - различил Вадим старческий голосок, который одновременно заставил и задрожать его, и обрадовал, - найдите ослушника велений нашего бога и приведите его к нам… Мы посмотрим, кто этот дерзкий, осмелившийся нарушить заветы Перуна… Ступайте, ищите… Я буду ждать вас на этом месте…
Прошло несколько томительных, показавшихся необыкновенно долгими Вадиму мгновений. Он ещё глубже забился в траву в надежде, что люди, голоса которых он так ясно слышал, пройдут мимо, не заметив его.
По голосам Вадим узнал служителей Перуна, а в распоряжавшемся поисками старике он признал верховного жреца Велемира.
Юноша знал, что его ждёт, и потому появление жрецов перепугало его не менее, чем преследование страшного волхва. Как ни дружен с его семьёй Велемир, как ни уважает его отца, старейшину, всё-таки он не преступит заветов и жестоко, может быть даже смертельно накажет ослушника.
Вдруг Вадим услышал совсем близко от себя шорох. Чья-то нетвёрдая нога ступала по сухим сучьям, с треском подламывающимся. Вот уже кто-то остановился рядом с ним, и Вадим почувствовал, как чья-то рука коснулась его плеча.
- Кто бы ты ни был, приказываю тебе встать, - услыхал он над собою голос Велемира, - покажи лицо своё и дай увидеть того, кто осмелился нарушить волю Перуна и попрать дерзкою ногою священную рощу…
- Велемир, прости! - не своим голосом воскликнул юноша, приподнимаясь с земли.
Пред ним стоял высокий, весь седой старец. На груди его, покрытой белыми как снег одеждами, лежала длинная седая борода. Лицо его, изборождённое множеством морщин, было грозно. Глаза из-под нависших седых бровей метали молнии.
Стар, очень стар был Велемир, верховный жрец Перуна - главного и грозного божества приильменских славян! Сколько вёсен он встретил, сколько зим пережил! Старики приильменских родов совсем детьми ещё были, а Велемир, такой же древний, такой же грозно-важный, служил уже Перуну-громовержцу.
Когда он был молод и был ли он когда-либо молод - никто не знал.
Ильменским славянам казалось даже, что он и явился на свет Божий старым, седым.
Про него ходили в родах чудные рассказы. Говорили, что Перун всё делает по слову его, ни в чём не ослушивается грозный бог своего любимого служителя.
Захочет Велемир, и нашлёт Перун на роды славянские бедствия тяжёлые: голод, смерть лютую, и ничто от них, кроме просьб Велемира, народ не избавит.
Оттого и боятся и уважают верховного жреца Перуна все роды славянские…
Теперь этот грозный старец, гневный, раздражённый, стоял пред перепуганным старейшинским сыном, не смевшим поднять на него глаз.
Несколько мгновений старец, казалось, не узнавал юноши.
- Вадим, сын старейшины, уважаемого всеми ильменскими родами Володислава! - воскликнул он. - Так это ты осмелился, дерзкий, вступить в это священное место?
- Выслушай, отец, умоляю тебя, - робко вымолвил Вадим, - я скажу тебе всю правду…
- Нечего мне слушать… Я сейчас созову всех верных Перуну, и мы поступим с тобой, как приказывает закон… Ты осмелился нарушить завет, и грех твой падает на твою голову.
Суровый старик поднёс руки ко рту, готовясь закричать что было сил, но Вадим ухватил его за край одежды и заговорил просительно:
- Не зови, отец, дай мне сказать тебе правду, при других я не скажу… Помедли… Ты всегда успеешь осудить меня!..
- Ну, говори, - согласился наконец Велемир, - горе тебе, если ты солжёшь… Перун покарает и тебя, и род твой. Говори скорей, пока не пришли сюда служители Перуна.
- Я с варягом Избором переплывал озеро, - начал торопливый рассказ Вадим, - ты знаешь, отец, какая разразилась буря, мы выбивались из сил, борясь с волнами… Вдруг огромный вал опрокинул наш чёлн и затем выбросил нас на песчаную отмель этого берега.
- Если это было так, то вы и должны были оставаться на ней, призывая к себе на помощь, а не забираться сюда, где скрыты сокровенные тайны божества…
- Я так и поступил, отец…
- Однако ты здесь… Где же этот дерзкий варяг?
- Выслушай дальше… Собравшись с силами, я хотел сделать так, как говоришь ты, хотел даже устроить плот, чтобы перебраться на нём по Ильменю в другое место, но этот Избор… Знаешь ли, он отказался от Перуна, он не верит более в его силу, могущество и долго мне говорил о каком-то другом, неведомом Боге…
- Отступник! Смерть его ждёт за это преступление! - с гневом воскликнул Велемир. - Где он, где? Не скрывай его. Горе тебе, если ты его осмелишься укрыть.
- Он уже наказан за своё отступничество… В тот миг, когда он произносил хулы на великого Перуна, вдруг явился из чащи страшный перынский волхв, о котором ты столько раз нам рассказывал…
- Волхв, ты говоришь? - с видимым недоверием произнёс жрец. - Ты сам его видел?
- Да, отец, сам… Страшен он на вид… Ростом он не меньше молодой сосны… Всё тело его обросло густыми волосами, вместо глаз у него раскалённые угли, а из уст вились змеи… Он с воплем кинулся на нас…
- И что же? - спросил Велемир.
- Он схватил на моих глазах отступника Избора и разорвал его на несколько частей… Я в страхе бежал сюда, пока не упал на этом месте. Теперь тебе известно все, суди меня как знаешь.
Вадим замолчал, с тревогой глядя на служителя Перуна; тот стоял, с видимым смущением ударяя о землю своим жезлом…
- Волхв, волхв, - повторял он, - кто же это может быть? Кто проник в это охраняемое место?
И затем, спохватившись, что сказал слишком многое, чего не должны бы слушать ничьи посторонние уши, он взглянул на Вадима и произнёс:
- Если всё правда, что ты говоришь, Перун помилует тебя… Если тебе удалось избегнуть страшного волхва, ты достоин жизни… Но горе тебе, если это не подтвердится… Где ты видел перынского волхва?
- Пусть идут по оставленным мною следам, и достигнут слуги Перуна того страшного места!
В это время стали один за другим собираться младшие жрецы, с удивлением глядевшие на хорошо им знакомого старейшинского сына.
Велемир заставил Вадима повторить свой рассказ.
- Пойдёмте же туда и посмотрим, прав ли этот юноша, - сказал жрец, когда Вадим закончил. - Веди нас.
Они тронулись и вскоре достигли той отмели, на которую выбросила буря двух юношей.
- Вот, вот, глядите, тут что-то есть! - раздались в толпе младших жрецов восклицания.
Велемир жестом остановил их и подошёл сам к тому месту, где на песке валялась какая-то груда.
- Это одежда Избора! - воскликнул Вадим.
На песке были видны отпечатки ног, кое-где он был пропитан кровью, трава кругом была помята, грубая одежда Избора также была вся в крови.
- Нет более сомнения! - воскликнул жрец, - Этот юноша прав, страшный перынский волхв снова появился в наших местах!
Он приказал осмотреть весь прибрежный кустарник - там никого не было.
Ничто в лесу не напоминало о присутствии человека…
Весть, что в перынской роще снова появился страшный волхв, быстро пронеслась по всем родам, жившим на берегах Ильменя.
Память об этом чудовище была ещё жива в народе. Целые легенды ходили среди ильменских славян о волхве. Засел он у истока большой многоводной реки, вытекающей из Ильменя, и много-много лет сидел там, не пропуская никакого судёнышка из озера в реку.
Только это давно было… Ничего не слыхать уже сколько времени о перынском чудовище…
И вот теперь этот страшный волхв и на суше появился… Что-то будет? Уж не грозит ли родам славянским какая беда?
Первую весть о появлении волхва разнесли перынские жрецы.
- Пойдите и возвестите всем родам славянским о том, как наказывает наш Перун отступников, - приказал им Велемир. - Усомнился Избор в его силе, в его могуществе, и вот как он грозно покарал его… Так будет и со всяким, и пусть память об этом не изгладится вовеки… Подите и передайте повсюду рассказ Вадима, бывшего свидетелем этого чуда.
И жрецы разошлись по всему прибрежью Ильменя, передавая рассказ старейшинского сына, причём, конечно, каждый из них разукрашивал его так, как подсказывала ему его фантазия.
В род, где старейшинствовал Володислав, отец Вадима, Велемир решил отправиться вместе с юношей.
- Только уважение к твоему отцу избавляет тебя от наказания за дерзость, - объявил старый жрец Вадиму, - но ты должен принести очистительные жертвы.
Юноша с почтением приложился к его высохшей руке и удалился во внутренние покои, отведённые ему Велемиром для отдыха. Никакое чувство сожаления к Избору не шевельнулось в его душе. Он считал себя и раньше правым, а теперь, когда даже сам старый жрец Перуна уверился в том, что молодой варяг сделался жертвой чудовища, Вадим забыл окончательно и думать о судьбе соперника…
Переменив наскоро перепачканные и вымокшие одежды, кинулся Вадим на ложе и скоро заснул… Старый жрец Велемир между тем бодрствовал.
"Что это всё значить может, - думал он, расхаживая по светёлке, какого там волхва мог видеть Вадим? Правда, жил когда-то в этих местах дерзкий смелый разбойник, грабил он всех без разбору, кто только из Ильменя в Волхов спускался, да ведь это когда было? Я уже давно своим годам счёт потерял, а этого разбойника мой дед, тоже жрец Перуна, своими руками убил… И с тех пор о нём ничего не слышно… Это ведь мы его в кудесники да волхвы произвели, чтобы нам победу Перуна над ним прославить, а на самом деле он простой человек был, ни больше, ни меньше. Так кого же это там Вадим видел, и кто этого солевара убил - уж не сам ли Вадим? Ведь он на это способен. Надо узнать всё подробно".
Велемир призвал нескольких жрецов и приказал самым тщательным образом обыскать ещё раз весь лес.
"Хорошо ещё, что Вадим такую сказку придумал, а то бы мне, да и всем нам плохо было бы… Володислав - старейшина богатый, вся Перынь наша чуть ли не одними его жертвами держится… Как казнить его сына? Ведь он всех нас сокрушить мог… Весь род его слепо ему повинуется, и Перынь разнесли бы, прикажи он только… А не казнить Вадима нельзя было бы, не придумай он такой истории… Тогда другие бы роды поднялись… Слава нашего Перуна пошатнулась бы, вместе с тем и нам, жрецам, нечего было бы делать… И Избора жаль… Всё-таки он Гостомыслу племянник, и хотя невелик человек, посадник буйного Нова-города, а всё-таки и с ним ссориться нельзя, и у него свои приверженцы есть… Впрочем, с Избором всё уже кончено… Жалей не жалей, а его к жизни не вернёшь… Кто с ним покончил, Вадим или тот, кого он за волхва принял, всё равно, теперь надо подумать, как Гостомыслу горестную весть передать".
Размышляя так, Велемир приказал уведомить новгородского посадника о несчастии с его племянником.
Весть о гибели Избора, однако, опередила посланного. Когда он явился в Новгород, там все уже знали о случившемся.
Знал об этом и Гостомысл.
Он любил Избора, но был настолько умён, что не дал .посланному заметить волновавших его чувств.
Тот передавал рассказ о гибели Избора и о чудесном спасении Вадима от ужасного вновь появившегося в перынском лесу свирепого волхва, украшая его всевозможными подробностями, отчасти внушёнными ему самим Велемиром, отчасти и выдуманными во время дороги от Перынского холма до Нова-города. Фантазия посланца была богатая, и он так разошёлся, что Избор уже оказался прямо-таки поглощённым на глазах всех служителей Перуна свирепым волхвом… Гостомысл не поверил сразу тому, что сообщили ему о гибели его племянника.
- Это всё жрецы с Перыни народ мутят, - вскричал он, выслушав известие, - ну какой там в самом деле волхв появиться мог, просто они схватили Избора и, если я не поспею к нему на помощь, они убьют его!
Он приказал подавать ладью и, быстро собравшись, выехал из Нова-города вверх по Волхову в то место, где близ истока на высоком холме стоял идол Перуна.
Наступала уже ночь, когда он добрался до Перыни. Здесь он, к большой досаде своей, узнал, что жрец Велемир вместе с Вадимом и несколькими жрецами уехали в Володиславов род.
Гостомысл стал расспрашивать служителей и рабов Велемира о своём племяннике. Все они в один голос подтвердили ему рассказ, которому он было не поверил.
Один из младших жрецов, знавший хорошо Избора, сказал ему, что узнал окровавленную одежду его племянника. Это передавалось с такими подробностями, что в гибели Избора и сомнения быть не могло…
Более в Перыни Гостомыслу нечего было делать, и он, опечаленный, взволнованный, вышел из жилища жрецов, направляясь к пристани, где ждала его ладья.
Двое жрецов провожали новгородского старейшину. Оба они видели его грусть и глубоко сочувствовали ему.
Вдруг в нескольких шагах от пристани какая-то фигура перерезала дорогу Гостомыслу, и, прежде чем он опомнился, рядом с ним появился человек.
Гостомысл отшатнулся было, но подошедший быстро наклонился к его уху и прошептал что-то, заставившее старейшину вздрогнуть.
Между тем сопровождавшие его жрецы заметили человека около старейшины и, думая, что ему грозит опасность, быстро кинулись ему на помощь. Но когда они подбежали, человек уже исчез.
Кто это был такой, Гостомысл жрецам не сказал, не сказал также, что сообщил ему этот, так внезапно появившийся вестник.
В род Володиславов известие о всем происшедшем с Вадимом пришло прежде, чем юноша успел вернуться под родимый кров. Слова жреца, явившегося сюда по приказанию Велемира, произвели смятение. Из всех хижин повысыпали люди. Мужчины, которые в этот день не были в лесах на охоте, побросали чинить невода, готовить стрелы и толпой собрались около хором Володислава, куда прошёл посланный Велемира. Женщины сбежались сюда ещё ранее, обсуждая на разные лады возвещённый случай.
В хоромах тем временем жрец, перед которым уже поставлено было обильное угощение, передавал свой рассказ матери Вадима. Сам старый Володислав, серьёзный и важный, сидел на гладко оструганной лавке, второй раз слушая с большим вниманием эту историю.
Богумила, мать Вадима, плакала от изумления.
- Один он, один из семерых остался, - говорила она сквозь слезы. Шестерых уже нет, одного медведь заломал, двух злые люди загубили, трое без вести пропали, он только, соколик мой, надежда моя, остался.
- Надо благодарить Перуна, - важно ответил жрец, - это он совершил чудо, защитив твоего сына от свирепого волхва.
- Его только, его, батюшку, благодарить приходится. Он Вадима моего милого от смерти неминучей избавил. Да что же ты, Володислав, проси служителя Перуна откушать нашего угощения.
- Только откуда этот волхв появиться мог, - высказал своё мнение Володислав, - никто о нём не слыхивал.
- Как не слыхали? - вступился жрец. - Сколько раз тебе наш отец, Велемир, об нём говорил.
- Так ведь он говорил о том, что было…
- А то, что было и вперёд быть может, - с авторитетом заявил жрец. Но, что это за шум под окном?
Действительно, собравшаяся у хором Володислава толпа настоятельно требовала, чтобы жрец Перуна вышел и повторил снова свой рассказ.
- Родичи собрались, тебя зовут, - пояснил жрецу Володислав.
Тот с видимым неудовольствием выбрался из-за уставленного яствами стола и пошёл на крыльцо.
- Говори, - раздались сотни голосов,- что случилось, как явился волхв, где наш Вадим?
Жрец откашлялся и начал рассказ. Говорил он медленно, растягивая слова, но все слушали, затаив дыхание.
- А отступника Избора в мелкие клочья изорвал волхв, вот и одежда его, в крови его смоченная, - говорил служитель Перуна. - Только всего и нашли мы на том месте, куда нас Володиславов сын, Вадим, привёл.
- Да, может, им пригрезилось! - послышалось восклицание.
- Эй, замолчи, - нашёл нужным вмешаться жрец в последние слова сомневающегося, - не смей произносить хулы на Перуна. Вот если бы отец Велемир услыхал!.. Ох, последние дни наступают, слабеет вера, падает, а вместе с ней и народ погибает.
Никто не обратил особенного внимания на эти слова.
Вся молодёжь в роду Володислава была на стороне Избора.
Старики же и пожилые были взволнованы той частью известия, которая относилась к появлению перынского волхва.
Все они чувствовали в нём какую-то ложь, понимали, что рассказ о гибели Избора далёк от истины, но высказать этого не решались. Велемир всё-таки был сила. Но как бы то ни было, Избора жалели.
Вдруг толпа заволновалась вся сразу, как один человек. Все обернули головы по направлению к лесу и напряжённо глядели туда.
На опушке леса один за другим показались несколько всадников.
- Кто-то едет к нам, - произнёс старейшина Володислав, тоже обративший внимание на эту группу.
- А я скажу тебе кто, - вмешался примолкший было жрец, - едет к тебе, княже, отец Велемир, служители Перуна с ним и среди них сын твой, Вадим. Встретить готовься гостей дорогих.
- Сын, Вадим, ненаглядный мой! - воскликнула Богумила и кинулась с крыльца навстречу всадникам.
С глубоким почтением расступился народ пред старым жрецом Перуна в то время, как обрадованная мать со слезами радости на глазах обнимала дорогого ей сына.
- Привет вам, - важно и степенно проговорил Велемир, когда с помощью нескольких жрецов ему удалось сойти с коня, - привет и радость, старейшина славянский, дому твоему, и вы радуйтесь.
Он простёр над благоговейно склонившей головы толпой свои руки…
- Милость великого Перуна посетила этот род! - воскликнул Велемир. До сих пор никто не выходил целым из заповедной рощи, но если Вадиму удалось покинуть её невредимым, стало быть, он угоден богам! Нечестивец же, бывший с ним, погиб, потому что осмелился произнести хулы на Перуна… Да будет так со всяким, кто осмеливается нарушать заветы старины… Разойдитесь же мирно по домам и помните, что всякий будет наказан, как Избор!..
Теперь Вадим мог быть совершенно спокоен. Сам верховный жрец Перуна признал его невиновность, и никто не осмелится после этого назвать его ослушником богов… Вадим был вполне уверен в гибели Избора, хотя в то же самое время никак не мог понять, что за чудовище такое видел он в заповедном лесу.
Но это скоро перестало занимать его. Мало-помалу он начал забывать об Изборе; никакие угрызения совести не мучили Вадима. Он чувствовал себя вполне правым. Мал посредством своих чар показал ему его врага, правда, врага только в далёком будущем, но ведь нет человека, который не стал бы в настоящем заботиться именно об этом будущем. И Вадим позаботился. Он уничтожил опасного человека и был вполне уверен, что так, а не иначе должен был поступить на его месте всякий…
Варяжка между тем готовилась опустеть.
Удальцы с берегов её собирались в дальний путь. В Новгороде у Гостомысла были скандинавские гости-купцы, возвращавшиеся из Византии в свою страну холодных скал и фиордов, и славянские варяги уходили с ними.
Сам Гостомысл много содействовал этому. Он даже помог им собрать ладьи и дал оружие, без которого был бы немыслим дальний поход.
Это было уже не первое отправление удальцов с Ильменя за Нево, и поэтому ни в Новгороде, ни в приильменских родах никто особенно не интересовался уходящими.
В назначенный день драхи скандинавов подняли паруса и стали один за другим отваливать от берега. Ладьи варягов ждали уже их, чтобы в некотором отдалении следовать за ними.
Из какого-то странного любопытства Вадим явился в Новгород посмотреть на проводы.
Вот ладьи и драхи подняли паруса, убрали весла и быстро пошли вперёд.
Когда первая ладья проходила мимо Вадима, из груди его вырвался невольно крик…
Среди ильменских варягов он увидал того, кого считал уже мёртвым, Избора…
Вадиму показалось, что видит сон… Он кинулся было к лодке, чтобы нагнать уходящих, но ладьи шли так быстро, что об этом и думать было нечего…
"Неужели Избор жив? - думал Вадим. - Ведь это его я видел на первой ладье…"
Ужас объял старейшинского сына…
Да, это был действительно Избор… Вадим не ошибался…
Он был бледен, лицо его осунулось, под глазами были видны тёмные круги, но всё-таки он был жив…
В этом никто не мог сомневаться!..
Как же он спасся?
Старый Рулав, оттащив тела обоих юношей от отмели, где их захлестнули бы волны, сам спрятался в гущу кустарника. Любопытство подстрекнуло старого норманна посмотреть потайно, что будет с юношами, когда они очнутся и увидят себя в роще Перынского холма.
К тому же Рулав был в некотором роде философ и в данном случае рассуждал так:
"Вот не суждено погибнуть этим молодцам и не погибли… Орудием же их спасения Один выбрал меня. Я оказал им немалую услугу, стало быть, со временем когда-нибудь и они мне окажут… Почём знать, на что они мне могут пригодиться? Этот Вадим может укрыть меня от жрецов, а с Избором можно набрать дружину из его товарищей и вместе с ними уплыть к берегам родной Скандинавии. Судьбы Одина неисповедимы… Может быть, он и послал мне сегодня такой случай, чтобы я воспользовался им".
Размышляя так, старик внимательно наблюдал за всем происходившим на берегу.
Он видел, как очнулся Избор и с каким вниманием ухаживал он за Вадимом.
"Славный мальчик! - думал норманн. - В рядах наших дружин он был бы могучим и храбрым берсекером[18] , а здесь его никто и замечать, беднягу, не хочет!"
Рулав заметил, как горевал Избор, отчаиваясь в спасении своего товарища, и довольно отчётливо расслышал его смиренную просьбу к Единому Сыну неведомого ему Бога…
"Гм! Ведь и я про этого Бога де раз слыхал… Это Бог христиан! рассуждал сам с собою старик, - Что же? Он хороший, милостивый; только вот не понимаю совсем, как это Он завещает любить своих врагов? Я знаю, что многие христиане так именно и поступают… Помню одного… Забрёл он к нам в наши родные фиорды, долго и кротко говорил он нам, и хорошо так говорил, а мы, собравшись вокруг, слушали… И так хорошо говорил нам тогда этот христианин, что многие седые берсекеры прослезились, когда он начал рассказывать про мучения на кресте их Бога… После просил нас уверовать в него… Только зачем нам это, когда у нас есть и Один, и громящий Жар, и злобный Локки, и светлый Бальдер…[19] С ними мы родились, с ними и умереть должны! Жаль только, что наш друид[20] - недоглядели мы - убил этого христианина, а то бы мы ещё послушали его в часы отдыха…"
В таких размышлениях время летело незаметно. Рулав не покидал своего наблюдательного поста и скоро увидел, как очнулся Вадим. Последовавший затем разговор и ссора заинтересовали его ещё больше.
"Что теперь будет?" - подумал он.
Заметив, что Вадим кинулся с ножом на своего спасителя, Рулав позабыл даже о собственной своей безопасности и кинулся на помощь жертве старейшинского сына, но было уже поздно - нож Вадима поразил молодого варяга…
- Преступный убийца, - загремел норманн и выскочил из своей засады.
Он-то и показался Вадиму страшным перынским волхвом.
Его длинные усы в расстроенном воображении убийцы представились двумя змеями, а изорванная шкура козы, наброшенная на плечи шерстью вверх, придала ему так перепугавший старейшинского сына вид…
- Беги, подлый трус! - гремел вслед Вадиму Рулав. - Беги, трусливая коза, иначе старый норманн расправится с тобою по-своему.
Подгонять Вадима не приходилось. Он и без того бежал, как перепуганная мышь… Рулав, нагнувшись к Избору, прежде всего постарался остановить кровотечение.
- Это ничего, пустяки! Старый Рулав знает толк в ранах и всегда сумеет отличить рану, за которой следует смерть, от пустой царапины… Нож не глубоко вонзился… Пустяки! Всё пройдёт, только бы кровь унять…
Ему действительно удалось довольно скоро остановить кровотечение и даже наложить повязку на рану, для чего он должен был разорвать часть одежды Избора…
"Теперь самое главное, как его укрыть и самому укрыться, - подумал Рулав. - Этот негодник поднимет тревогу, и мы попадём в руки жрецов… Не знаю, как ему, а мне несдобровать!"
Оглядевшись вокруг, старик радостно воскликнул: он увидел прибитый волнами к берегу челнок - тот самый, на котором переплывали Ильмень Вадим и Избор…
- Вот и средство найдено! - весело восклицал он.
Есть теперь на чём выбраться из этой проклятой чащобы…
Быстро перевернув опрокинувшийся челнок, Рулав вычерпал из него воду, а потом со всей осторожностью, на какую он только был способен, перенёс и уложил на дно его всё ещё не пришедшего в себя Избора.
Затем он поспешно отплыл, правя к истоку Волхова. Здесь он приютился у правого безлюдного берега, желая дождаться ночной темноты.
Между тем Избор пришёл в себя.
- Что это? Сон я вижу? - простонал он.
- Какое там сон! Не во сне, а наяву твой Вадим ножом тебя пырнул! отозвался норманн.
- Рулав! - воскликнул Избор, узнавая старика.
- Конечно, он!.. Будь мне благодарен… Только пока лежи спокойно… Молчи, а там придумаем, что нам делать… Не шевелись, а то ещё опять кровь пойдёт…
- Но что случилось?
Рулав рассказал Избору коротко обо всем происшедшем.
- За какого-то там вашего волхва меня этот негодник принял, - сообщил он в конце, - где только укрыться нам?
- Свези меня в Новгород, к Гостомыслу, - чуть слышно от слабости пролепетал Избор, - у него теперь гости из вашей Скандинавии…
- Клянусь Тором, - крикнул Рулав, - ты это хорошо придумал, мой милый мальчик! У Гостомысла мы будем в полной безопасности, а если там ещё есть мои земляки, так нам всё ваше Приильменье не страшно.
Лишь только стемнело, он перевёз лишившегося чувств Избора в Новгород, сообщил о всём случившемся Гостомыслу, а тот укрыл раненого в своих хоромах. Здесь Избор и Рулав в самом деле были в полной безопасности.
Никто, даже сам Велемир, не осмелился бы, несмотря на всю свою власть над приильменскими славянами, искать беглецов в посадничьем доме, где они, кроме того, были под охраной сильной дружины.
В самом деле, отряд норманнов возвращался по великому пути из далёкой Византии в свои холодные фиорды и на пути остановился отдохнуть да попировать у гостеприимного новгородского посадника.
Во главе норманнов стояли старые друзья и соратники Рулава - Стемид, Фарлаф, Инглот.
Радостна была встреча друзей! Сперва Рулав и Стемид всеми силами старались сохранить равнодушную важность, но это не удалось им и в конце концов старики, как молодые пылкие влюблённые, кинулись друг другу в объятия, а когда разошлись, на глазах у того и другого была заметна влажность…
На радостях даже о Велемире оба позабыли.
Только когда прошли первые восторги, на голову старого жреца так и посыпались проклятия, причём в этом никто из норманнов не уступал друг другу.
Нечего говорить, что и остальные дружинники примкнули к ликованию старых друзей а вместе со Стемидом радовались возвращению Рулава, которого все они давно уже считали погибшим.
За общим ликованием они и не заметили озабоченного лица Гостомысла.
Новгородский посадник прекрасно понимал, что ему придётся повести из-за Избора с Велемиром борьбу не на живот, а на смерть.
Трудно было предположить, чтобы хищный жрец Перуна легко отказался от своей жертвы. Уже ради сохранения одного только своего достоинства должен был он потребовать казни Избора как оскорбителя грозного божества. Гостомысл прекрасно понимал, что рано или поздно о спасении Избора будет известно всем, и тогда-то Велемир, пользуясь своей неограниченной властью, начнёт немедленно борьбу с ним.
Всею душою любил новгородский посадник своего племянника, но было ещё нечто другое, что для него являлось, пожалуй, самым дорогим на свете.
Это "нечто" была власть.
Не для себя берег он её, не для себя жаждал её он…
Нет, мудрый Гостомысл готовил будущее для своей родины, подготовлял почву для насаждения на ней того, в чём он полагал её будущее счастье…
Ради этого он готов был пожертвовать всем на свете…
Но всё-таки родственное чувство заставляло его искать средства для спасения племянника. Гостомысл изощрял весь свой ум, чтобы отыскать такое средство, и наконец ему показалось, что он нашёл его.
"И чего лучше! Норманны скоро уходят… Старый Биорн, конунг Сингтуны, всегда был моим другом. Он не откажется приютить Избора! А там будет видно, что покажет грядущее!"
"Мгновенно составился план, и Гостомысл сейчас же приступил к его исполнению.
Прежде всего, он сообщил его Стемиду, и тот пришёл в восторг, когда услыхал предложение Гостомысла.
- Клянусь Тором, твой Избор скоро прославит у нас своё имя! воскликнул он. - Медлить нечего! Двух его братьев оставь пока у себя, подрастут - присылай и их в Сингтуну, а Избор, как только немного поправится, пусть идёт с нами!
Избор вполне был согласен с предложением дяди…
Таким путём очутился он на ладье скандинавов, где его увидал бессильный теперь против него Вадим…
Вместе с Избором с варягами уходили и его друзья…
Погадай-ка мне, старушка!
Все, даже ветер, как будто благоприятствовало смелой ватаге приильменских выходцев, направлявшейся к холодным берегам Скандинавии.
Ладьи у них были лёгкие, ветер попутный, так что и на весла редко приходилось садиться…
Ещё не оправившийся от раны Избор находился на ладье Стемида.
Старый Рулав, как самая заботливая нянька, ухаживал за больным юношей. Полюбил он Избора и души в нём просто не чаял, что сын родной стал юноша старику…
Одинок был старый норманн - никого у него не было на белом свете, а может ли сердце человека без привязанности быть?
Конечно же нет!
Когда Рулав увидал Избора, сражённого его вероломным товарищем, после того как им обоим пришлось избегнуть ужасной опасности, счастливо убежав из перынской заповеданной рощи, - старый норманн почувствовал, что его сердце сильно забилось. Жаль ему стало этого стройного юношу с таким открытым и мужественным лицом. Вспомнил Рулав и себя в юности и невольно подумал;
"Вот ведь и я такой же когда-то был! Не хочется умирать, когда жизнь только ещё расцветает. Жаль его!"
Скандинавы были безумно храбры в битвах, беспощадно истребляли врагов, но в сердцах их всегда жила жалость к слабым, и им суровые норманны никогда не отказывали в возможной помощи.
Общая опасность, кроме того, ещё более сблизила Рулава с Избором, и теперь старый норманн ревниво поглядывал на Стемида, когда юноша, грустно улыбаясь, заговаривал с тем.
Но ревность сейчас же проходила, как только Рулав вспоминал о всем происшедшем в той роще.
Раскаты его хохота гулко разносились по пустынным берегам Волхова, когда он представлял себе Велемира, узнавшего, что его жертва ускользнула от него…
Избор долго не мог прийти в себя…
Когда он несколько оправился, страшное заклятье произнёс он на свою оставленную родину.
- Всего ты меня лишила! - воскликнул он. - Не матерью мне была, а злою мачехой. Сама прогоняешь ты меня от себя… Сама отнимаешь меня от себя… Так клянусь я вернуться к тебе, если только жив останусь. Клянусь из края в край пройти по тебе с огнём и мечом, и вспомнишь ты тогда тобой отвергнутого сына. Отомщу я тебе, и будут плач и мольбы, да поздно! Пока не натешусь вдоволь, не опущу меча своего… Не изгнанником вернусь к тебе, а господином…
- Мсти! Месть - сладкий дар богов, - поддержал Рулав. - Верь, у нас в Скандинавии ты скоро будешь берсекером…
- Да, отомщу! - произнёс в ответ Избор и угрюмо замолчал.
Отъехав порядочно от Новгорода, ватага выходцев из Приильменья сделала привал. Ладьи были причалены к берегу, люди сошли с них и прежде всего решили выбрать себе предводителя.
Спору и крику у них было немного. Вождь у славянских выходцев был давно уже намечен. Почти в один голос все они пожелали, чтобы "верховодил" у них их общий любимец Избор.
Избор долго отказывался от этой чести, но просьбы были так упорны, что, в конце концов, он должен был согласиться…
На самой маленькой ладье идёт он по Волхову во главе небольшой флотилии. Далеко впереди белеют паруса драхов, на которых были скандинавы. Из них только один Рулав остался с Избором, решив никогда более не разлучаться с ним. Весел старый норманн. Скоро-скоро и дорогая родина, и милые фиорды - весел так, что даже распелся…
поёт весёлый Рулав сагу про героя фиордов Олофа Тригвасона…
Настроение Рулава заразительно действовало на всех его спутников, среди которых преобладали молодые люди, и без того всегда склонные к веселью…
Не было на славянских ладьях грустных задумчивых лиц, несмотря на то, что все они шли в далёкую, чужую им страну искать неведомого счастья.
Даже Избор, чем ближе подходили к Нево, становился всё менее и менее мрачным.
Он с большой охотой слушал рассказы Рулава о тех местах, мимо которых проходили ладьи.
- А вот тут в земле славянской был посланец христианского Бога, показал Избору Рулав на покрытую горами местность правого берега Волхова.
- Христианский Бог, - вспомнил свою мольбу юноша, - Он всемогущ!
Однако сейчас же ему пришло на память злодеяние Вадима, и снова, как в мощных тисках, сжалось его молодое сердце, и мрачные думы овладели им…
Время между тем летело незаметно.
Драхи скандинавов давно уже скрылись из виду, когда ладьи славянских выходцев только подходили к волховским порогам.
Издалека ещё донёсся до слуха путников неясный гул; течение становилось всё быстрее и быстрее, идти по реке было опасно…
В то время волховские пороги были совершенно непроходимы. Даже скандинавы, безусловно искусные в мореплавании, не рисковали пускаться через них на своих судах. Славянские же выходцы, очутившиеся в этих местах впервые, и подавно не решились на такую попытку.
Ладьи пристали к берегу, скоро составился совет, и на нём решено было пройти пороги "волоком", перетаскивая суда берегом в тех местах, где река представляла опасность.
Начинать "волок", однако, сразу после остановки не пришлось.
Наступила ночь. Волей-неволей приходилось заночевать на берегу.
Запылали костры.
Около одного из них расположился по-прежнему грустный Избор, безучастно смотревший, как хлопотал над приготовлением ужина его друг Рулав.
Невдалеке от привала шумел лес. Он чернел в сумраке наступившей ночи своею мрачною массою. Рулав, занятый хлопотами, нет-нет да и кидал взгляд в сторону этого леса.
Сильно озабочивала старика эта постоянная грусть его молодого любимца, и он всё это время думал, как бы развлечь Избора.
Между тем отдохнувшие варяги принялись за работу. Они суетились около того места, где пристали ладьи, и уже стали готовиться к трудному путешествию посуху.
- Знаешь что? - сказал Избору старый Рулав. - Здесь в лесу есть избушка, пойдём туда!
- Зачем?
- Там живёт прорицательница, и никто из проходящих здесь волоком вождей не минует её… Все заходят узнать своё будущее.
Избор, уступая просьбам Рулава, пошёл. Идти пришлось не особенно далеко. Действительно, как и говорил старик, у опушки леса приютилась ветхая хижина…
- Зачем пожаловали? - встретила их её обитательница. - Или грядущее своё узнать хотите?
Прорицательница была дряхлая старуха и имела такой вид, что смело могла бы внушить ужас людям даже не робкого десятка.
- Именно, грядущее узнать, матушка! - и за себя, и за Избора отвечал норманн.
- Многих молодцов я видала здесь, и все туда, за Нево, идут… Мало только кто возвращается оттуда, - было ответом старухи. - И тебя я видала, - обратилась она к Рулаву, - что же, исполнилось то, что я тебе предсказала?
- А ты помнишь, матушка, что предсказала?
- Стара и слаба я стала, да и многим из вас я уже ворожила, где же всё запомнить!
- Так я тебе напомню! Ты, матушка, предсказала мне, что я умру от дружеской руки и хотя и на поле брани, но не в битве… Ты мне говорила, что меня поразит ближайший и любимейший мой друг!
- Так, так, - закивала головой старуха, - теперь вспоминаю… Ещё отговаривала я тебя ходить в земли славянские.
- Да, отговаривала! Ты предсказала мне, что умру я от руки друга-славянина… А видишь, я живым и невредимым возвращаюсь обратно… Там же, - кивнул в сторону Ильменя Рулав, - друзей-славян не было… Были и остались одни враги только. Видишь, не всегда ты верно гадаешь. Целым и невредимым стою я пред тобою. Не сбылось на мне твоё предсказание!
Старуха взглянула на Рулава и покачала своею косматой головой.
После минутного молчания в хижине зазвучал её хриплый голос:
- Не сбылось моё предсказание, стало быть, сбудется, и гадать тебе нечего!
- Так вот товарищу моему погадай! - попросил Рулав.
- Хорошо, - согласилась старуха.
Она подошла к Избору, взяла его за руку и, как бы желая проникнуть в тайники его души, устремила в его глаза свой проницательный взор.
Юноше вдруг стало жутко, но в то же время он чувствовал, что какая-то непостижимая сила не позволяет ему опустить глаз.
Наконец старуха отошла от него и, взяв углей, кинула их в костёр, разложенный на земляном полу её хижины.
Костер разом вспыхнул, яркое пламя озарило хижину. Багровый его сноп взвился к отверстию в потолке, и вслед затем густой дым окутал на мгновение все. Избор и Рулав невольно отшатнулись, так как пламя разгоралось всё сильнее и сильнее и ярко-жёлтые языки его, раздуваемые ветром, высоко поднимались к небу.
Пламя озаряло фигуру прорицательницы, как бы застывшей над костром. Она, ни разу не моргнув, глядела на пламя, причём лицо её принимало то страдальческое, то радостное выражение…
Наконец дым рассеялся.
- Видела, всё видела! - прошептала она и вдруг, будто приподнятая какою-то невидимою силой, быстро подошла к Избору.
Юноша с изумлением смотрел на неё.
Он даже и не подумал отшатнуться, когда старуха опустила свои костлявые руки ему на плечи, и с вниманием стал прислушиваться к её отрывистому шёпоту.
- Видела я в дыму будущего страну великую. Много городов в ней крепких и сильных. Богата и могуча та страна, славнее всех она, сильнее всех она между остальными странами мира… И все, населяющие её города и веси, довольны и счастливы!
Старуха остановилась, сняла руки с плеч Избора и, выпрямившись, громко воскликнула:
- Великое будущее у тебя, юноша! Такого никогда ещё ни у кого не было и не будет! Слава, почести, власть ждут. Ты будешь повелителем той огромной страны, которую я видела… Солнце никогда не будет заходить в твоих владениях и из рода в род будет увеличиваться твоя страна. Сотни лет будут править ею твои потомки, вооружаемые вечною славою, а имя твоё перейдёт в память всех городов во веки веков! Приветствую тебя, владыка полумира!
И она с этими словами низко-низко поклонилась Избору.
- Когда же это будет, матушка? - спросил юноша, поражённый этими загадочными словами.
- Когда ты будешь соколом! - ответила старуха и смолкла.
Точно волны морские по песчаной отмели разлились дружины скандинавские по лицу земли славянской. Запылали ярким полымем жалкие селенья. Где проходили скандинавы, там уже и следа жизни не оставалось всё стирали они с лица земли… Много было среди скандинавских дружин славянских варягов, шедших теперь с огнём и мечом на родину свою. Знали они все её леса и дубравы, и по таким дебрям, где, казалось, не было проходу ни конному, ни пешему, теперь совершенно свободно проходили целые отряды. Напрасно прятались в леса жители выжженных селений, напрасно закапывали они в землю все свои богатства - всё находили скандинавы.
Славяне звали их варягами, потому что это наименование более им было знакомо и известно, и нашествие варягов было для них ужасным бедствием. Гневу богов приписывали они успехи чужеземцев, не подозревая даже, что главная их причина заключалась в тех славянских выходцах, прекрасно знавших край, которые шли вместе со скандинавами, да ещё в той розни, какая царила на Ильмене не только что между отдельными племенами, но даже и родами.
Как ни храбры были отдельные славяне, их храбрость не могла отразить натиска грозного врага.
Ни один старшина с берегов Ильменя не хотел покориться другому, каждый хотел идти во главе других, быть старшим; не было и тени согласия, царила рознь, и следствием этого были постоянные поражения. Норманнские дружины слишком хорошо были организованы, да и вооружение скандинавов было гораздо лучше славянского.
Было и ещё одно обстоятельство, которое как нельзя более способствовало успеху варягов…
Вёл их в приильменскую страну не кто иной, как Избор.
На берегах Ильменя никто и не вспоминал о нём… Забыли его совсем, да и кто бы мог подумать, что во главе варяжских дружин стоит изгнанник, столь жестоко отвергнутый родиной…
Избор не потерял в Скандинавии даром времени. Он в Упсале радушно был принят королём Биорном и скоро сумел показать себя таким храбрецом, что его имя с уважением стало произноситься в фиордах. Мало того, выходцы из славянщины, поселившиеся на полуострове Рослагене и называвшиеся в отличие от других варяго-россами, скоро признали его своим вождём. Избор таким образом стал по положению своему равным всем конунгам Скандинавии, а когда престарелый Биорн выдал за него дочь свою Эфанду, многие думали, что славянский выходец будет наследником конунга.
Но не того жаждал Избор.
Он не забыл своей клятвы и, лишь только укрепил своё положение, поднял норманнов и варягов к походу на Приильменье.
Поход обещал богатую добычу.
Пикты и саксы и даже франки были истощены частыми набегами норманнов, Приильменье же никогда не видело их у себя иначе, как с самыми дружелюбными намерениями…
Вот теперь и пришлось встретить приильменцам "гостей"…
Наступил 850-й год - первый, отмеченный на скрижалях нашей истории.
Быстро достигли победоносные варяжские дружины Ильменя. Пал под их натиском Новгород. Овладев им, рассылались варяги по берегам великого славянского озера, грабя прибрежные селения и выжигая их.
Вадим, ставший после смерти отца старейшиной своего рода, храбро защищался на берегах Ильменя, но, конечно, не мог сдержать натиск северных удальцов.
День быстро близился к вечеру. Красные, как зарево, облака стояли на небе. Густой дым столбом поднимался над тем местом, где ещё недавно стояло цветущее селение наследника Володислава, его любимого сына Вадима!.. Груды пепла да обгорелых брёвен остались от него… С горстью последних защитников родного угла бьётся против варягов потерявший уже всякую надежду не только на победу, но даже на спасение. Вадим. Отчаянная храбрость его вызывает удивление врагов. Он как будто изменился в тот миг, который сам посчитал последним в его жизни. Спасения нет и быть не может - нечего и дорожить собою. Но силы оставляют Вадима… Он видит кругом груды трупов… Вся его дружина, делившая с ним и разгульные пиры, и кровавые потехи, костьми легла на этом поле смерти…
Теперь и за ним очередь.
Смутно, словно через дымку тумана видит Вадим, как взметнул тяжёлой палицей над его головой гигант варяг… Мгновение… Глухой удар… Тупая боль разлилась от головы по всему телу несчастного… Вся кровь будто хлынула вверх к темени… В глазах закружили зелёные, красные огоньки. Вадим зашатался и с глухим стоном рухнул на груду мертвецов-товарищей…
И в этот последний свой миг он услышал громкий победный клич врагов и нашёл в себе силы открыть глаза.
Прямо к нему подходил небольшой отряд прекрасно вооружённых варягов, очевидно, главных начальников дружин.
Они подходят ближе и ближе…
Вот один из них, почтительно склоняясь к другому, говорит:
- Здесь, конунг, лежит последний из сопротивлявшихся нам славян… Вот он!
Вадим видит, что варяг, поднимая забрало, наклоняется, чтобы взглянуть на него, и сразу же узнает в нём Избора… - Мал, ты был прав! шепчет Вадим.
Глаза его закрылись, он тяжело вздохнул.
- Не стоит добивать, - сказал один из скандинавов и вложил меч в ножны.
Избор - это был он - тоже узнал Вадима… Грустный, печальный возвратился он в свой шатёр… Мрачные думы так и роились в его голове…
- Вот и исполнил я клятву! - шепчет он. - Ужасна была моя месть отвергнувшей меня родине, но отчего же у меня так тяжело на сердце?
В самом деле не удовлетворила, а ещё более нагнала на Избора тоски так желанная им месть… Имя его прославляется скальдами. У него новое отечество, у него в Скандинавии семья. Даже здесь с ним брат его жены Олоф, конунг Урманский, один из храбрейших викингов Скандинавии, здесь его братья Сигур и Триар, которых послал к нему Гостомысл, как только они подросли.
И нет ему облегчения в гнетущей его тоске…
Он видит свою родимую страну в море огня, родная кровь - кровь его братьев, лилась рекою, и всему этому главною причиною был только он - один он…
Он привёл в родную страну толпы свирепых чужеземцев, он пролил потоки родимой крови. И всё он, он… За что?
Разве виноваты в чём-либо эти несчастные, погибшие в пламени или под мечами свирепых скандинавов? Разве они изгоняли его из родимой страны? Как он мог мстить многим неповинным за преступления немногих виновных?
Угрызения совести жестоко мучили Избора. С этим врагом не мог справиться храбрый берсекер, отбрасывавший далеко от себя щит в пылу самой отчаянной сечи!
А кругом гремели победные кличи норманнов, торжествовавших свою окончательную победу над приильменской страной…
Размышления Избора были прерваны как раз тогда, когда тоска совсем овладела им…
Под сень шатра с весёлым смехом вбежал Олоф Урманский.
- Поздравляю, поздравляю тебя, наш славный вождь! - громко восклицал он. - Теперь, когда наши храбрецы сломили отчаянное сопротивление последних славянских дружин, славу твою скальды разнесут по всему миру…
Никакие тревожные думы не мучили Олофа. Да и что ему? Ведь он был чужеземцем в этой несчастной стране. Её беды были ему совершенно чужды. Кровь её сынов была ему не родной. Победа доставила ему только славу… Чего же более желать было удалому викингу!..
- Перестань грустить, вождь, - говорил он, обнимая Избора, - я сообщу тебе весть, которая наполнит радостью твоё сердце…
- Весть? Какую? - спросил Избор, грустно улыбаясь другу.
- Ты не раз говорил в фиордах, что хочешь переменить своё имя - что прежняя вполне заслуженная слава перестала удовлетворять тебя… Так вот теперь и это твоё желание исполнилось!
- Нет, мой Олоф, не говори так, не терзай моего сердца… Если я и приобрёл новое имя, то это имя полно позора, оно - имя предателя.
Олоф с изумлением поглядел на своего друга, закрывшего в тоске лицо руками…
- Не могу понять, почему ты считаешь себя предателем?.. - пробормотал он.
- Разве не я привёл вас на ту землю, которая была моею родиной?
- А, вот что! Ну, забудь об этом… Прошлого всё равно не вернёшь, будущее же наше… Не горюй! Кто знает, может быть, для блага этой страны привели нас сюда светлые асы[21] . Храбр этот твой народ, но дик он… Может быть, нам удастся заставить его позабыть свою дикость. Но перестанем говорить об этом. Хочешь знать, как зовут тебя побеждённые, как произносится среди них твоё имя?..
Олоф несколько мгновений помолчал и затем, таинственно нагнувшись к вождю, произнёс!
- Рюрик!
- Что? - воскликнул тот. - Рюрик - сокол! Не может быть!
- Да, да, - подтвердил Олоф. - ты сам знаешь: "рюрик" на языке скандинавов и "сокол" на языке славян - одно и то же… "Ваш вождь хищным соколом налетел на Ильмень", - говорят пленные. Даже и в песнях их ты так называешься! Вот тебе и желаемое тобою имя! Доволен ли ты, мой вождь?
При последних словах он с тревогой взглянул на предводителя варягов, словно в забытьи шептавшего:
- Что же? Неужели же исполняется предсказание? Я стал соколом. Да, соколом… Рюрик я! - И ты непременно должен принять это имя! - серьёзно сказал Олоф. - Помни, что ты добыл его на полях битв, что сами побеждённые так называют тебя… Повторяю тебе, ты должен назваться Рюриком.
- Так и будет! - пылко воскликнул предводитель варягов. - Всё кончено? Велика и всесильна воля богов!.. Нет более на белом свете Избора! Я Рюрик! Так зови ты меня, Олоф, так пусть отныне зовут меня все мои храбрые товарищи.
Весь словно преобразившийся, с пылающим лицом вышел он, сопровождаемый Олофом, из шатра…
Их встретили громкие приветственные клики собравшихся у своего вождя храбрецов…
- Да здравствует наш храбрый Рюрик! - пронёсся по полям славянским восторженный крик. Скандинавы и варяги подняли вождя на щиты и с громкими восклицаниями обнесли его вокруг лагеря.
Мысли Рюрика (так и мы будем теперь называть Избора) были далеко.
"Я стал Соколом! - размышлял он. - Что предсказала мне старая ведунья - исполнилось… Кто знает, может быть, исполнится и остальное…" И какой-то невидимый голос так и шептал у него над ухом:
"Владыкою полумира будешь ты!"
Посмотрел - тряхнул главою…
Ахнул дерзкий - и упал!
Малого стоили селения славянские, сгорели одни, сейчас же и другие поставить можно. Меха же, которые награбили пришельцы, тоже добыть не трудно - много зверья в лесах приильменских, но было другое…
Варяги не за одной добычей пришли на Ильмень. Выл у них и иной план. Они смотрели на приильменские земли как на начало своего великого пути "из варяг в греки" и полагали, что если они будут в их руках, то и конец его, выход в Понт Эвксинский (Чёрное, или Русское, море) будет также свободен для них, а стало быть, и пышная Византия со всеми её сказочными богатствами, собранными со всего мира, будет для них всегда доступна.
Таким образом, пришельцы старались не столько о добыче, сколько о том, чтобы овладеть и укрепиться на Волхове и Ильмене.
Но и между варягами, в особенности между варягами славянского происхождения, царила рознь, так же, как и между славянами. Отдельные вожди действовали каждый по-своему. План завоевания задуман был хорошо и обличал в своих составителях большую политическую мудрость, но приведён был в исполнение далеко не так, как того ожидали вожди пришельцев. Вся страна приильменская очутилась во власти варяжских дружин, но варяги, вопреки плану пославшего их в этот набег синг-тинга[23] , не заботились об упрочении власти, а спешили, покончив с грабежом, уйти скорее; в далёкую Византию, где их ждала новая добыча и куда их влекло любопытство.
Но многих из них тянуло и домой, в дорогие шхеры и фиорды Скандинавии…
Когда варяжские ладьи нагружены были обильной добычей, многие начальники этих дружин не шутя стали поговаривать, что пора бы возвратиться в родные края.
- Нигде так долго мы не засиживались, - толковали в стане варягов незадолго до возвращения на родину, - не с пустыми руками домой придём…
Только главный вождь набега, назначенный синг-тингом, если и не был против этого, то всё-таки хотел выполнить принятый на синг-тинге план.
- Други, - говорил он, посоветовавшись с начальниками дружин, нельзя нам выпустить из рук то, что мы приобрели мечом. Подумайте сами: из Нево по Волхову идут наши ладьи в далёкую Византию, а если мы оставим эту страну, не удержав её в руках своих, то окрепнут роды славянские и не будут пропускать наших дружин за Ильмень…
- Правда, правда, - послышались голоса в ответ на эту речь…
- Вот и должны мы владеть всей этой землёй, чтобы проход к эллинам всегда был нам свободен, - так и синг-тинг решил…
- Знаем, что синг-тинг так решил, но как это сделать?
- Пусть некоторые из нас с дружинами останутся в землях приильменских, одни в Новгороде, другие по Ильменю, а третьи пусть сбирают дань с племён окрестных. Обложим мы племена и роды славянские данью тяжёлой, только для того, чтобы знали, что есть над ними власть, и не осмеливались бы выйти у нас из повиновения…
- Верно! Обложить их данью!.. Взять с "носа", как у нас в Скандинавии.
- С носа нельзя - где их всех сосчитаешь!.. Будем брать с "дыму" по шкурке куничьей…
Так и было решено.
Впрочем, в этом случае Рюрик действовал не совсем самостоятельно. Главную роль тут играл новгородский посадник Гостомысл, признанный всеми без исключения в северном славянском союзе мудрецом. Он-то главным образом и советовал Рюрику обложить приильменских славян данью. Мало того, что советовал, настаивал даже… Только последствия показали, к чему в этом случае стремился мудрый старец.
"Пусть на себе узнают, как тяжело ярмо иноплеменника, - думал славный посадник, - сдавят, стиснут их варяги, поймут тогда они, что не в них сила, а в одной крепкой власти, которая всеми бы делами правила, всё в порядке держала, от врагов защищала и суд правый творила".
С этим именно расчётом он и уговаривал варяжского вождя обложить приильменцев данью.
- Пока всё ещё ничего, - предупредил, однако, Гостомысла Рюрик, - но я знаю своих удальцов, не стерпят они и будут двойною данью обирать, затяготят они роды славянские…
Гостомысл в ответ хитро улыбался.
- В их же пользу это будет, - говорил он. Рюрик верил мудрости Гостомысла безусловно и потому не замедлил исполнить его желание: все славяне, включая весей, мерю, кривичей, были обложены варягами данью…
Но опасения его всё-таки оправдались… Лишь только главные силы скандинавов ушли с Ильменя, оставшиеся вожди дружин почувствовали себя полными хозяевами покорённой страны.
Пока оставался здесь Рюрик, положение побеждённых всё-таки было ещё сносно.
- Гостомысл! Ты раскаиваешься теперь в том, что просил меня наложить дань на славян? - спрашивал Рюрик при прощании.
- Нет, раскаиваться не в чем… Каждая беда хорошая наука для будущего. Пусть усилится ещё более ярмо рабства над ними, и тогда… Тогда я, может быть, умру, достигнув для своего народа того, о чём мечтал всю жизнь.
Варяги стали уходить. Одна за другой спешили за Нево их дружины; лишь некоторые остались и принялись по-своему хозяйничать в покорённой ими богатой стране.
Тяжело и постыдно было для никогда не знавших над собой ничьего господства славян это иго чужеземцев…
Варяги не церемонились с ними. Как и предвидел Рюрик, они не только стали собирать двойную и даже тройную дань с покорённого народа, но всеми силами старались унизить его нравственное чувство, оскорбить его достоинство, показать, что с тех пор, как нога северных пришельцев ступила на славянскую землю, все славяне стали не свободными, а рабами… Увидели ильменцы, что плохо их дело…
- Прогнать бы за моря проклятых варягов, - толковали в приильменских родах, - снова зажили бы прежнею жизнью…
Но те, кто помнил эту "прежнюю жизнь" приильменских родов, в ответ на эти речи печально покачивали головами только…
- Ох, не будет толку… - говорили они. - Снова не станет правды между нами!
Гостомысл между тем не дремал. В его хоромах в Новгороде собирались родовые старейшины, велись долгие беседы о том, как поправить дела, как восстановить в блеске и могуществе родную страну приильменскую…
Никогда мудрый новгородский посадник, одряхлевший телом, но юношески бодрый умом, не выражал собеседникам своей заветной мысли о необходимости крепкой единодержавной власти для всех без исключения славянских родов. Знал он, что всегда найдутся среди старейшин поборники прежних, приведших к тяжким бедствиям вольностей, люди, которые ни за что не решились бы даже ради блага своей родины поступиться ими… Зато, не говоря об единой власти прямо, Гостомысл рассказом, побасёнкой, метким словом постоянно втолковывал им свою заветную мысль…
Первая искра - единодержавная власть, - заронённая уже в славянский народ на тех же берегах Ильменя старым Радбором, разгоралась мало-помалу в яркое пламя. - Но время шло…
Гнёт варягов становился всё тяжелее и тяжелее… Изнывали под ним славяне… Всё больше и больше выбирали с них дани пришельцы, били смертным боем непокорных, не разбирая при этом ни правых, ни виноватых.
И вот зашумела, заволновалась, наконец, вся страна приильменская. Годы неволи не пропали для неё без пользы. Нагляделась славянская молодёжь на пришельцев с дальнего севера, их ратное дело изучила, оружие себе научилась ковать по их образцам, обычаи их многие переняла, и вдруг почувствовала земля славянская великие в себе силы…
Проснулся мощный богатырь…
Проснулся-потянулся по славянской привычке, глянул кругом и встал…
Встал на горе врагам…
Поднялась, как один человек, вся страна приильменская, зазвенели мечи, застучали щиты, огласили всю её стоны раненых и умирающих, осветило её зарево пожаров…
Горе врагам…
Как ни отчаянно храбры были пришельцы, но мало их было, не по силам им было противиться пробудившемуся чудо-богатырю - народу славянскому…
Гонят пришельцев славяне из всех мест и местечек, где осели они, эти дерзкие варяги, жгут их крепостцы, в полон никого не берут - всем чужеземцам за долгие годы неволи народной одно наказание - лютая смерть…
Недолго продолжался неравный бой.
Обсидевшиеся, обленившиеся в годы покоя варяги не противились славянам и толпами побежали за Нево на свою неприветливую родину…
А оттуда им помощи никакой не могли подать.
Рюрик, возвратившись к своей Эфанде, недолго оставался под родной кровлей…
Не любили засиживаться дома скандинавские мужи. Сладки чары любви, отрадна прелесть домашнего очага, но едва прозвучал по фиордам рог призывный - зашумели ратным шумом и города и селения, со всех сторон стали собираться на синг-тинг люди…
Морской конунг Старвард созывал дружины для набега на страну пиктов, где царствовал Этельред, его давнишний противник.
Как ни страстно хотелось Рюрику побыть с молодой женой под кровлей родимой, но ни на миг он не допустил мысли остаться дома и отказаться от участия в набеге.
Поднял он свои варяго-росские дружины, покинул Эфанду и во главе своих воинов явился к Старварду…
Нечего и говорить, что варяги, да ещё под начальством их славного вождя, с радостью были приняты конунгом…
Ни одной слезинки не проронила Эфанда, провожая супруга в полный всяких случайных и явных опасностей поход, но если бы кто мог заглянуть в её сердце, то увидал, что оно разрывалось на части от тяжёлого горя…
Но скандинавские женщины умели владеть собою, и Эфанда ничем не выдала своей печали.
Только когда скрылись за горизонтом белые паруса уплывших драхов, тяжело вздохнула она, и на её голубых, что весеннее небо, глазах, заблестели слезинки…
В жарких сечах с врагами прошло два года. В битве забыли берсекеры об оставленной ими родине, а об Ильмене и само собою уже не вспоминали…
А там уже, на берегах великого славянского озера, ни одного пришельца не осталось…
Снова стал свободен народ славянский…
В месте с ним сбросили чужеземное иго и чудь, и весь, и меря, и кривичи, и дреговичи, и все другие маленькие племена, названия которых не сохранились.
Освободились, вздохнули… Но надолго ли?
И пошёл род на род, и не стало правды…
Освободился народ славянский от чужеземного ига, но горький опыт не научил его ничему.
Сказалась славянская натура, и, лишь только на Ильмене не осталось ни одного варяга, всё там пошло по-старому.
Снова начались бесконечные раздоры… Дух своеволия остался на ильменских берегах.
Даже Новгорода перестали бояться роды славянские.
- Что нам Нов-город! - толковали на Ильмене - Засел на истоке и важничает…
- Не таких мы видали! На что грозны варяги, и тех не испугались, а то - Нов-город!
- Эх, сложил Вадим буйную голову… Будь он с нами, показали бы мы себя Нову-городу!..
Когда более благоразумные спрашивали крикунов, чем им так досадил Нов-город, те с важностью отвечали:
- Не по старине живёт! Больно богатеет… Это он на Ильмень и варягов-то приманил!
Раздоры постоянно шли на берегах великого славянского озера… Где-нибудь да стучали мечи, лилась братская кровь; никто не хотел знать над собой никакой власти, все сами желали властвовать и быть над другими старшими.
С удивлением смотрели на приильменцев наезжавшие по торговые делам в Нов-город кривичи и люди из веси и мери.
Они также попали было под власть варягов, но, стряхнув с себя чужеземное иго, не ссорились между собой и жили тихо и спокойно.
- Из-за чего у вас на Ильмене такие пошли раздоры? - спрашивали они у новгородских мужей.
- Побыли с варягами, - отвечали те, не скрывая даже своего горя, посмотрели на них, да от них такому озорству и научились… Что теперь и делать, не знаем…
- Страшные дела на Ильмене творятся… Что и говорить, последние времена для народа славянского пришли… Стыдно молвить: при варягах куда лучше да и спокойнее жилось…
- Да, если так пойдёт, - слышалось другое мнение, - снова придут к нам варяги или другие какие чужеземцы, верьте слову, голыми руками нас перехватают.
- А теперь, после того, как прогнали мы их, не дадут уже никому пощады… Пропадёт земля славянская…
Так говорили в Нове-городе, где ясно видели печальные последствия раздоров, но не так думали в родах.
Действительно, наглядевшиеся на пришельцев родичи вдруг набрались храбрости.
Никого, кроме своих, на беспредельных пространствах земли славянской не было, не с кем было схватиться - силами помериться, и вот, за недостатком чужих, роды боролись и бились друг с другом.
Наконец мало показалось им страны приильменской.
Стали всё чаще и чаще повторяться разбойничьи нападения на соседних кривичей, весь, мерю да чудь голубоглазую.
Те как могли, отражали эти нападения… Кровь лилась рекой.
Но так не могло долго продолжаться…
После долгих советов между собой отправились в Нов-город послы и старейшины от кривичей, веси, мери.
К ним присоединились и дреговичи, тоже немало терпевшие от нападений приильменских разбойников.
Не суда, не управы отправились искать они по прежнему примеру; знали все, что и Нов-город бессилен был в этой борьбе с ужасным злом. Но одно уже имя славного центра всего северного союза славян было по-прежнему для них обаятельно. Если не ратной силы, так разумного совета ждали они от новгородцев.
Издавна это повелось. И теперь, в последний раз, решились так поступить обиженные соседние племена.
- Что скажут в Нове-городе, тому и быть; силой помочь не могут, пусть совет мудрый дадут, - толковали послы. - А нет, так и без них управу найдём… Хоть к ханам козарским обратимся, а себя в обиду не дадим…
Узнав, за каким делом пришли в Нов-город послы кривичей, веси и мери, явились туда и старейшины приильменских родов.
Их, собственно говоря, нельзя было строго винить за всё происходившее на берегах великого славянского озера.
Почти все они были почтенные старики, ясно видевшие, к каким печальным последствиям должны были привести постоянные раздоры родичей. Но что они могли поделать с буйной, вышедшей из повиновения молодёжью?..
Нов-город, несмотря на своё бессилие, в их глазах пользовался прежним обаянием, да, кроме того, в нём жил ещё тот, кто пользовался уважением всех без исключения приильменских и соседних с ними славян - старец Гостомысл.
И только новгородцы недовольны были своим посадником, и давно уже зрело среди них это недовольство. Им всё казалось, что умный посадник слишком уж много забрал себе воли, когда ещё не был так дряхл, соединил власть в одних своих руках, а этого новгородцы вынести не могли. Не в их нравах было лишиться каких бы то ни было своих прав и преимуществ. Мужи новгородские отлично сознавали всё значение Нова-города в северном славянском союзе, знали, что Новгород всегда был средоточием, центром торговым всех окрестных племён, знали, наконец, что далеко-далеко за морями всё представление о славянстве складывалось только по Новгороду…
А тут вдруг один человек, поставленный ими на самую высокую ступень веча, как им казалось, замышлял захватить всю власть, присвоить себе всю славу, которая составляла их гордость.
- Нет! Не бывать этому! Пусть лучше один Гостомысл погибнет, чем вся вольность новгородская! - кричали на вечах.
Пока были варяги, за Гостомысла держались крепко, но как только прогнали пришельцев, его ссадили с посадничества яко бы "за ветхостью"…
Но он не потерял прежнего уважения и прежней любви.
Славяне привыкли его считать мудрее всех на Ильмене, и, отстранённый от власти, Гостомысл правил всеми делами по-прежнему…
Как бы то ни было, он был единственным человеком, от кого собравшиеся на решительное вече представители племён могли ждать мудрого совета.
Новгород - отец городов русских.
Вечевой колокол в Нове-городе громко и мерно, а, вместе с тем тоскливо звонил, созывая всех новгородцев, на площадь в Детинце.
Звон его гулко разносился ветром во все концы[24] новгородские, будя заспавшихся, отрывая от дел заработавшихся.
Уже в то время своей планировкой Новгород резко отличался от других городов и селений славянских. В нём были довольно правильные улицы, и сам он в административном отношении разделён был на пять "концов".
Уже по одному этому названию частей древнего города можно судить, что если были "концы", то был и центр - средина, куда они сходились. В этой средине находился сам город, по нынешним понятиям, крепость, защищающая и господствующая над всей остальной местностью. В случае нападения в город собиралось всё население концов - женщины, дети, старики, спасалось имущество. Там затворившиеся жители-мужи или "отсиживались" от дерзкого врага, или под предводительством своих тысяцких, сотников и десятников выходили на бой.
Управлялся Новгород и вся принадлежащая к нему область посадником, выбиравшимся на вечевом собрании обыкновенно из наиболее почётных и уважаемых граждан.
Пусть не думают, что новгородский посадник был нечто вроде бургомистра вольных городов Запада. Если это и не был неограниченный повелитель,- власть свою новгородский посадник разделял с вечем, - то, во всяком случае, в тех делах, где не требовалось вмешательства веча, он мог распоряжаться безотчётно. Словом, тогдашний новгородский посадник, первый муж в Нове-городе, был кем-то наподобие президента современной республики, только с гораздо большими правами и полномочиями.
После посадника самыми важными людьми в городе были управлявшие "концами" "старосты городового конца", из которых каждый имел своих помощников - подстарост, или "уличных старост", наблюдавших за порядком.
К каждому из новгородских концов была приписана ещё пятина - пятая часть новгородской области, разделённой по числу концов на пять пятин. Пятина управлялась своими старостами, но эти последние были подчинены старостам городовых концов, которые и управляли ими, отчитываясь за свои действия только посаднику да вечу.
При посаднике, старосте конца и старосте пятины были советы из наиболее уважаемых мужей. Все дела в них решались после всестороннего рассмотрения большинством голосов. Пятинный совет, обсудив дело, представлял его на решение "малому вечу", или сходке, после этого дело переходило к старосте городового конца, а если оно касалось общих выгод, то через посадника шло на "большое вече", право участия в котором имели все свободные новгородцы.
Мир, война, казнь свободного гражданина, изгнание его, новые налоги, обязанности службы - всё это бесповоротно решалось вечем. Этот образ правления для небольшого города был самый естественный. Для изобретения его нашим предкам не надобно было прибегать к опыту чужеземцев. Местные потребности и свойства самих славян подсказали его и утвердили в течение многих веков.
Высшим сословием в народе были "мужи степенные", занимавшие обыкновенно важные должности. Посадник всегда избирался вечем из числа мужей. Кто хоть раз был посадником Нова-города, тот уже на всю свою жизнь получал титул старшего посадника, тогда как находившийся в должности посадник назывался "степенным".
Мы думаем, читателю небезынтересно узнать происхождение этого слова, тем более что оно до сих пор существует в нашем родном языке. И теперь "степенный" значит важный, порядочный. Это эпитет человека, на которого всегда можно положиться. Несомненно, что слово "степенный" происходит от "степени". Но откуда же произошло слово "степень"? По всей вероятности, от "ступень". На всех вообще славянских вечах устраивалось посредине площади возвышение, на которое всходили представители власти. На первой ступени помещались старосты, на следующей, выше старост, совет посадника, состоявший из степенных бояр, и, наконец, на самой высшей ступени, или степени, стоял сам посадник, управляя собранием.
Так как на ступенях вечевого возвышения стояли мужи, облечённые народным доверием, то ничего нет удивительного, что управляемый ими народ стал звать их "ступенными", а когда ступень стала указанием на повышающееся качество, то мало-помалу слово это изменилось в "степень". Таким образом, и за людьми, призванными к делам правления, осталось прозвание "степенных".
Степенными назывались, как мы видим, бояре, составлявшие совет посадника. Бывшие степенные бояре, уже удалившиеся от дел правления, назывались старшими боярами.
Богатые земледельцы, купцы и вообще те, кто теперь носит название зажиточных, в те времена назывались "житыми людьми", а сам народ разделялся, в свою очередь, на мужей и людей, или "людинов".
Мужами назывались вообще люди свободные, имевшие свою недвижимую собственность, собственные участки земли. Людины были тоже свободные, но недвижимой собственности у них не было, и они, платя известную подать или оброк, а иногда, выполняя при мужах ту или другую обязанность, жили на землях последних.
Но иногда людины имели и свою собственность, и в этом случае они брали чужие земли на откуп на правах известной подчинённости.
Последнее сословие составляли рабы - купленные или пленённые люди. Рабство всегда процветало между славянами. Во времена глубокой древности полуварварские племена наших предков ходили на лов людей так же, как на весёлую охоту. Эти пленённые люди и становились рабами - обыкновенно иноплеменники.
По древнейшим законам наших предков, славянин не мог быть рабом славянина. Однако отдельные славянские племена редко жили между собой дружно. Между ними шли постоянные распри. Племя нападало на племя, победители уводили с собой побеждённых, заставляя их в течение того или другого срока обрабатывать землю, выполнять тяжёлые работы. Но всё-таки эти пленные единоплеменники - мы уже видели, что племенная связь была между всеми славянами, - никогда не были рабами. По истечении известного срока им давали свободу, в плену же они пользовались правами членов семьи своего хозяина. Выйдя на свободу, эти пленники, в большинстве случаев, оставались свободными и получали название "чёрных" людей, которых впоследствии стали называть смердами.
Но смерды были вполне свободное сословие. Они имели право переходить от одного землехозяина к другому, однако права участия в общественных делах не имели, точно так же, как не имели права занимать какие-либо общественные должности.
Наконец, у северных полян было ещё одно свободное сословие огнищане. К ним относились все свободные граждане, не имевшие особого звания, но жившие в своих хижинах на пустой земле. Это сословие соответствовало нынешним мещанам, а если принять во внимание, что при собирании податей семейства считались по домам, по числу огнищ, то станет вполне понятным и название "огнищане".
Все прочие подразделения сословий вышли в славянский быт гораздо позже, когда сформировалась единодержавная власть. В древности же у наших предков всё должно было быть по возможности просто, соответственно патриархальному быту народа.
Время пролетело,
Слава прожита,
Вече опустело,
Сила отнята…
Под звуки вечевого колокола сошлись старейшины и весь народ новгородский на площадь.
На этот раз с первого взгляда было видно, что вече собиралось какое-то совсем особенное… Оно не носило своего обычного бурного характера. Не слышно было задорного звона вечевого колокола. Он прозвонил уныло, тоскливо, грусть наводя на новгородские сердца, и смолк. Все были смущены, растерянны, каждый из вечевиков угрюмо молчал.
Вот раздался обычный пред началом каждого веча оклик глашатая:
- Слушайте, вы, мужи новгородские, и вы, людины, сюда собравшиеся! Слушайте - и распри свои забудьте… Посадник со степенными боярами идут сюда дела решать вместе с вами…
Действительно, в народе со стороны хором, стоявших за стенами Детинца, в некотором отдалении от вечевого помоста, произошло движение. Стоявшая там толпа разом сдвинулась, стесняясь, расступаясь перед рослыми молодцами-воинами, открывавшими шествие посадника на вече.
Дружина, провожавшая важнейших людей союза, была невелика. Не более шести-семи пар прекрасно вооружённых воинов шло впереди, молодцевато опираясь на высокие копья. Головы их, вопреки тогдашнему обычаю, были не покрыты, а по моде, перенятой у варягов, выбриты так, что спереди оставалась одна длинная прядь волос - чуб. Бороды у некоторых также были выбриты, но большинство всё же оставалось бородатыми. К поясу каждого на широкой перевязи подтянут был большой меч, за рукоятки которых дружинники держались с самым бесстрашным видом.
За дружинниками шли старосты всех концов Нова-города. Они были разодеты по-праздничному. На каждого поверх лёгкой тканой рубашки накинуты были богатые парчовые кафтаны, привезённые сюда заезжими гостями из далёкой Византии. Концевые старосты имели важный вид и свысока оглядывали расступавшуюся перед ними толпу.
Далее среди старшин и степенных бояр шёл сменивший Гостомысла посадник, казавшийся каким-то растерянным.
Все поглядывали в молчании на это шествие, словно ожидая увидать ещё кого-то…
Ожидания не оправдывались…
Не вышел на тоскливый звон вечевого колокола тот, кого давно уже привык Нов-город, да и все его соседи считать мудрейшим из мудрецов.
Совсем одряхлел славный Гостомысл, тлеет ещё искра жизни в его разрушившемся теле, но силы окончательно оставили его…
А давно ли ещё, всего только до варягов, видели вечевики своего посадника, вот так же шествовавшего на вече, где он всегда был готов на всякую борьбу с легко воспламеняющимися страстями буйных и своевольных сограждан. Тогда это был высокий, представительный старик. Внешность его невольно внушала почтение. Он на полголовы был выше других степенных и старших бояр, так что в толпе их всегда был хорошо заметен. В ясных голубых глазах светились редкий ум и энергия. Движения его были плавны и властны, а резкий, несколько отрывистый голос указывал на привычку повелевать…
Теперь его не было видно на вечевом помосте, и вече без него было не вече.
Это ещё более смутило вечевиков…
Прежде речью мудрой, советом разумным вызволял посадник своих сограждан из всякой опасности, а теперь кто их из беды вызволит, кто доброе слово им скажет?..
При всеобщем смущении началось вече.
- Мужи новгородские и людины, - начал старейшина одного из сильнейших соседних племён кривичей, - от лиц всех родов наших держу я речь к вам: нельзя жить так, как живём мы!.. Посмотрите, что творится на Ильмене!.. Восстал род на род, не стало правды.
- Верно! - раздались отдельные восклицания. - Пропала правда с Ильменя!
- Совсем житья не стало… При варягах куда лучше жилось… Все управу знали у кого искать…
- Так вот, вы и рассудите, как быть нам, - продолжал кривич. - Пока вы там у себя на Ильмене спорили, да ссорились, да кровью родною землю свою поливали, ничего не говорили мы, а вот нынче и нам от вас терпеть приходится… Не дают нам спокойной жизни ваши буяны… Приходят с мечом и огнём в нашу землю, терпенья не стало совсем… Страдаем тяжко мы…
- И нам тяжко, и мы! - подхватили старейшины веси, мери и дреговичей. - К вам управы пришли искать… Уймите вы своих на Ильмене.
Мужья новгородские смущённо молчали, не зная что и отвечать на эти вполне справедливые укоры.
- Почтенные старейшины, что и сказать вам, не ведаем мы, - потупив глаза, заговорил заменявший Гостомысла посадник из степенных бояр. - Стыдно нам, ой, как стыдно, а что поделать с нашей вольницей - не знаем. Слабы мы после варяжского нашествия, сами вы видите; как гнали мы варягов, полегли наши силы ратные на поле бранном, да и до этого ещё варяги как пришли, многих побили, вот теперь никто и знать не хочет господина великого Нова-города.
- Большое спасибо вам за слово это, за признание честное! - крикнул старейшина кривичей. - Не потаили вы от нас правды, хотя и горька она, вот и мы теперь вам тоже скажем, что решено у нас на нашем вече… Тоже правдиво скажем. Хотите ли выслушать нас?
- Говори! Говори! Слушаем!.. - раздалось со всех сторон.
- Решили мы сами от вашей вольницы обороняться огнём и мечом, решили разорить гнезда разбойничьи на Ильмене, и прямо говорю: идём на вас войною.
- И мы с кривичами пристанем! - выступил посланец мери. - Скажи своим: и меря вместе с кривичами на Ильмень боем идёт!
Выступил старшина дреговичей.
- Правду сказал посланец кривичей, - заговорил он, - и нам, дреговичам, не остаётся ничего другого делать, как взяться за оружие и всем вместе идти на вас войною! Знайте же это…
- Война так война! Бой так бой! - закричали более молодые и горячие из собравшихся на вече, - Ишь чем пугать вздумали. Не таких мы видали… На что варягов - и тех прогнали! А варяги не чета вам! Суньтесь только - всех повырежем…
- Не без нас вы и с варягами справились! - возразил кривич.- А вот что я скажу вам, если отвернётся от нас ратное счастье, так порешили мы обратиться за помощью к ханам козарским…
Как громом поразила эта весть новгородцев…
- Опять польётся кровь славянская! - с горем воскликнули бояре. Прогневали, видно, Перуна мы, ослепляет он нас! Брат на брата смертным боем идёт и чужаков на брата ведёт… Страшное дело!.. Грозное дело!..
Вдруг всё вече как-то странно заволновалось… В толпе раздались крики изумления и восторга, почти все обнажили головы.
- Что случилось, что там? - послышались тревожные вопросы с вечевого помоста.
- Гостомысл! Гостомысл! - раздались им в ответ громкие, радостные крики.
Страха не страшусь,
Смерти не боюсь!
Лягу за царя, за Русь!..
Действительно, Гостомысл захотел присутствовать на этом последнем в его жизни вече… Дряхлый старец не мог идти сам. Ноги давно уже не держали его ветхого тела, он приказал нести его на носилках… Было что-то торжественно-трогательное в этом шествии… Четверо рослых здоровых молодцов, на лицах которых ясно выражалась глубокая скорбь, высоко несли лёгкие носилки, где полулежал-полусидел ветхий старец с поникшей на грудь головой.
Длинные седые волосы его развевались на ветру" руки беспомощно повисли, лицо приняло землистый оттенок, только глаза одни по-прежнему сияли почти Юношеским блеском.
Окружавшая вечевой помост толпа с почтением расступилась, пропуская вперёд носилки. Сердца всех забились надеждой - все предвидели, что Гостомысл, много раз выручавший народ славянский своим Мудрым словом, и теперь найдёт выход из того положения, в которое поставили приильменцев их раздоры.
Носилки с Гостомыслом внесли и поставили на площадку вечевого помоста у самого колокола.
Сразу затихло всё кругом.
- Знаю я, что собрались вы толковать о важных делах, - заговорил Гостомысл, - как степенный муж новгородский и посадник старший, пришёл и я принять участие в вече… Поведайте мне, о чём говорите…
Гостомыслу передали слова кривичей, передали также пожелания других соседних племён примкнуть к ним и вместе идти войною на приильменцев и Новгород.
- Не страшны нам они. Что кривичи? Что меря и остальные? - говорили Гостомыслу. - Они грозят нам козарскими ханами; не бывать этому… Мы истребим их до единого, не оставим даже и на племя.
Гостомысл в ответ на эти слова покачал головой.
- Слушайте, мужи новгородские, скажу вам правдивое слово. Слушайте вы, старейшины кривичей, и мери, и веси, и дреговичей, всех вас одинаково касается это дело. Побьёте вы, мужи новгородские и старейшины ильменские, всех их, - кивнул Гостомысл в сторону старейшин соседних племён, - что же из этого? Вспомните, какую кровь вы прольёте? Своих же ведь. И кривичи, и другие - те же славяне. А разве мало в Нове-городе семей, где матери, жены у соседей взяты, разве мало и дев приильменских к соседям ушло? Вспомните вы и подумайте, что вы затеяли.
Гробовая тишина стояла кругом. Вечевики затаили дыхание, боясь пропустить хоть одно слово из речи своего старого посадника, а он воодушевлялся всё более и более.
- Напитается братскою кровью славянская земля, - продолжал Гостомысл, - так легче ли будет? Всё на Ильмене пойдёт по-старому и всякий чужеземец, как варяги, придёт и захватит нас, в рабов обратит.
- Так что же делать? - раздались голоса. - Как поступить, как? Не стало меж нами правды!
- И не будет её вовек, если сами вы не образумитесь. Знаю я, восстал на Ильмене род на род. Не виню я старейшин ни в чём, каждый из них себе и своему роду добра и правды ищет, да в том-то и дело, что у каждого из нас правда-то своя. Один думает так, а другой - по-другому. И никогда на Ильмене кровь и раздоры не прекратятся, если только во всей земле славянской не будет одной только правды, правды равной для всех.
- Где же нам искать её, скажи, Гостомысл? Справедливо ты говоришь, что нужно нам одну только правду, только где она? - заговорили кругом.
- Где? Слушайте, скажу я вам сейчас. Между кем идут раздоры у нас? Между родами. А родича если родич обидит, у кого он правды и суда ищет? У старейшины. И знаю я, что находит он свою правду! Родич на родича смертным боем не идёт, а род на род, чуть что, с мечом поднимается. Отчего так? Оттого все, что не у кого родам в их несогласиях между собой правды искать. Не к кому за судом скорым и милостивым обратиться, вот что. Что с семьёю бывает без хозяина? Брат с братом враждовать начинает, если старшего не остаётся, так и у нас на Ильмене. Вот подумайте над моими словами да догадайтесь сами, что мы должны делать.
- Старейшину над старейшинами надо поставить, чтобы суд творил и обидчиков наказывал! - закричало несколько голосов.
- Верно, верно, Гостомысл прав! - раздались со всех сторон восклицания не только приильменских старейшин, но и старейшин соседних племён.
Вече воодушевлено было мыслью о прекращении, наконец, тягостных междоусобиц и, как утопающий за соломинку, ухватилось за совет своего мудреца.
- Выберем сейчас же старейшину над старейшинами, пусть он судит нас! - крикнули с нижней ступени веча.
- Постойте, - остановил их Гостомысл. - Дослушайте, мужи и старейшины. Выберем мы старейшину над старейшинами, и думаете вы, что прекратятся раздоры? Нет, никогда этого не будет, всё по-прежнему пойдёт.
На этот раз вече пришло в недоумение.
- Будет ли кто слушаться выбранного вами же мужа, будет ли кто исполнять его решения? В споре ведь всегда одна сторона недовольна, а кто её принудит выполнять, что старейшина верховный присудит? Никто… Вот и будет недовольных уже две стороны. Одна за то, что её принудили, а другая за то, что принуждённого не исполнили; опять раздоры, опять несогласие… Опять кровь польётся.
- Так как же нам быть, Гостомысл? Вразуми, научи нас… Мы верим твоей мудрости, скажи, как быть?
Гостомысл вдруг сделал такое усилие, на которое казалось неспособным его дряхлое тело, - приподнялся на носилках.
- Не старейшину надо нам, а князя, слышите, князя, который бы правил нами, не спрашивал нас, чего мы хотим и что по-нашему правда, который бы силой заставлял виновников выполнять присуждённое, который бы со своей дружиной нас от врагов оборонял, в обиду не давал. Вот что нам надо.
Гостомысл затих. Несколько мгновений после него и вече хранило гробовое молчание.
- Что же, мужи, прав наш посадник, - заговорили некоторые, - нужен нам всем один князь полновластный.
- Вспомним варягов, и не князья они были, а хорошо при них жилось нам! - воскликнул старейшина кривичей.- Знали, где на злого человека управу найти…
- Верно, справедливо! Князя, выберем князя! - заволновалось вече. Пусть он нами правит, только кого вот?
Все с надеждой обратились к Гостомыслу.
- Кого выбрать? - заговорил тот. - Да кого же? Родовые старейшины все здесь равные… Выберете одного, другой обидится, не захочет повиноваться ему, да и нельзя нам своего выбрать… Сейчас же он свой род на первое место поставит и другие роды угнетать начнёт. Стерпят ли они? Опять несогласие да раздоры пойдут. Так?
- Так, так! Кто же своему не друг!
- Вот, если нельзя своего выбрать, выберите чужого.
- Как чужого? Что ты говоришь, старик, ты из ума выжил! заволновалось вече.
- Долго вы меня слушали, дослушайте до конца, - не обращая внимания на шум, продолжал Гостомысл. Голос его с каждым словом всё крепчал и крепчал. Он уже не дряхлым стариком казался в эти мгновения. Порыв восстановил его силы. Гостомысл приподнялся, сел и громко, так что слышали все собравшиеся вокруг, начал:
- Добра вы ищете, добра себе хотите, так слушайте же, где оно! Сами вы решили, что нужен нам князь, только при его единой воле прекратятся наши раздоры… Сами же вы сознались, что своего князя нельзя выбрать потому, что не будет к нему от родов славянских должного почтения и уважения… Сказал я вам, что нужно избрать чужого… Так вот, есть у меня, например, такой чужой, который в то же время и свой, для всех нас - свой родной.
- Слушайте, слушайте, что говорит Гостомысл, - послышалось кругом…
Толпа сомкнулась ещё теснее около помоста, воцарилась тишина.
- Есть за морем[26], в той стране, откуда приходили не раз к нам гости норманнские, славное племя россов; всё оно состоит из выходцев с нашего родного Ильменя, и есть в этом племени три брата витязя: Рюрик, Сигур и Триар; пойдите к ним, умолите их, чтобы пришли они княжить и владеть землями славянскими, творить в них суд милостивый и правый, виновных наказывать, от врагов защищать… Согласятся они, придут к вам - благо всему народу славянскому…
Старик на мгновение остановился и затем продолжал с новой силой:
- Пусть и племя своё возьмут они с собой, не чужие нам россы. Ильмень им родиной был. Вот где добро для всех славянских родов, вот где и правда великая, могучая… Послушайте меня, приведите к себе братьев-витязей, мир и согласие воцарятся между вами…
Гостомысл умолк и, тяжело дыша, почти без чувств опустился на носилки. Невообразимый шум поднялся на вече.
- Как, призвать россов, варягов? Давно ли мы сами их прогнали? кричала одна сторона.
- С варягами лучше жилось, порядок был, - отвечали другие, - что же, что тогда прогнали? Теперь сами зовём…
Отдельные голоса слились в общий гул. Вече шумело, кричало, но многим, очень многим пришёлся по сердцу совет Гостомысла.
- Князя нужно, а призвать чужого - никому своим не обидно. Да и какие нам варяги чужие? Сами от нас счастья искать ушли!..
Такое мнение преобладало…
Наконец, после долгого горячего спора, едва не дошедшего до рукопашной, решение было принято…
Вече согласилось с Гостомыслом… Призвать князей из-за моря, от варягов-россов, решено было окончательно…
Вмиг весь помост был облеплен нашедшими наконец выход из тяжёлого положения старейшинами всех приильменских и соседних с ними племён.
Мудрец славянский, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами, лежал на носилках.
- Гостомысл, Гостомысл, - наклонились к нему старейшины, - слышишь ли: весь народ славянский последует твоему совету!
Гостомысл открыл глаза, радостная улыбка озарила его лицо, тихое счастье засияло в снова загоревшихся глазах.
- Принял, принял, - прошептал он.
- Да, за море, к Рюрику, Сигуру и Триару, будут отправлены послы…
- О, счастье, счастье! - воскликнул старец. - Мужи новгородские и вы, старейшины, подойдите… Дайте мне умереть спокойно… Клянитесь, что князь будет призван…
Желание Гостомысла было исполнено. Тут же, на вечевом помосте, дали клятву возможно скорее призвать князей из скандинавского племени варяго-россов все приильменские старейшины, а с ними старейшины кривичей, веси, мери и дреговичей…
- Теперь я умру спокойно! - в порыве счастья воскликнул Гостомысл. Родная страна! Великое будущее открывается перед тобой! Крепкая властью своего единого вождя из века в век будешь процветать ты… Прекратятся в тебе раздоры, и, сильная, могучая, будешь ты расти, расти на славу нам и страх врагам… Все беды твои прекратятся, сильны славяне будут единой властью, и падут пред их великой страной в изумлении все народы…
В несказанном восторге, как бы видя пред собой какое-то чудное зрелище, Гостомысл протянул вперёд обе руки и продолжил прерывающимся голосом:
- Вижу в тумане многих веков, на севере дальнем, город великий… Вижу в тумане родную страну могучей и сильной, вижу державных вождей… Прежних раздоров как не бывало… Мирным трудом поселяне свой хлеб добывают… Воинов рать от врага их хранит… Счастье, довольство в славянском народе… Боги! Вам слава…
Голос Гостомысла слабел и перешёл, наконец, в чуть слышный шёпот. Окружавшие носилки старейшины с тревогой глядели на него… Вдруг старец вздрогнул всем телом и тихо опустился на ложе. Глаза его закрылись, но по лицу блуждала прежняя радостная, счастливая улыбка…
- Тише, заснул Гостомысл, - послышался шёпот. Но Гостомысл не спал. Дело его на земле было кончено, и душа оставила его дряхлое тело - он умер.
День клонился к вечеру. Последние лучи заходящего солнца озарили своим светом славян, в гробовом молчании окруживших смертный одр своего мудреца…
Воин от колыбели,
Я жизнь обрёк свою!
Между тем тот, имя которого у всех на Ильмене было на устах, ничего не знал об этом и даже предполагал созвать новый поход на славянщину…
Многое случилось с Рюриком перед возвращением на родину.
Когда конунг Старвард достаточно похозяйничал в стране пиктов, тут же решён был новый поход на страну франков… Мало добычи было у храбрецов, не хотелось им Чуть не с пустыми руками домой возвращаться, вот и решились они навестить богатые берега франков, где уже - уверены они в том были недостатка в добыче Не будет…
Весело режут волны морские лёгкие драхи, с парусами, полными ветром.
Впереди всех идёт драх Рюрика, а за ним несётся с других драхов громкая песня берсекеров, подвиги которых уже успел воспеть скальд:
И радостно, радостно на сердце у Рюрика. Идёт он добывать славу, и лучшие друзья с ним… Вот драх его названого брата, урманского конунга Олофа, с ним и братья Рюрика, Сигур и Триар, вон драх кротких названых братьев ярлов Освальда и Деара, а вот рядом с ним его неразлучный спутник Рулав, храбрый берсекер, с лицом, покрытым бесчисленными шрамами - следами бесконечных битв…
Однако у франков храбрецы решились не задерживаться. Дошли до них слухи, что на Ильмене, который они считали своим, не всё спокойно…
Да кроме этого подумывал Рюрик о другом.
Нужно, чтобы весь великий путь из варяг в греки в их руках был, Волхов да Ильмень покорены, так и Днепр не мешает своим сделать.
Он уже делился своими планами с конунгами. Те одобряли.
- На Ильмене все звероловы живут,- говорили они, - и в землях полянских и у древлян тоже немало нашлось бы для вас мехов дорогих.
- Поляне что! - презрительно произнёс Рулав. - Знаю я их!.. На мужей не похожи, наши женщины их храбрее…
- Что так?
- Да так! Не меч у них главное, а свирель да гусли.
- Ну?
- Верно!
- Верно, верно! - поддержал Рулава присутствовавший при этом разговоре старый, везде, во всех морях побывавший викинг Ингелот. - Вот послушайте, что византийцы про славян рассказывают.
- Говори! Говори!
Ингелот крякнул, отпил из чаши крепкого вина и начал свой рассказ:
- Поймали как-то раз, - давно это было, ещё, пожалуй, и дедушки наши не вспомнят, а просто так рассказ из уст в уста идёт, - поймали они трёх каких-то чужеземцев в земле своей… Верно, думали, что это соглядатаи пришли слабые места вызнать… В то время хан аварский на Византию шёл. Народу с ним видимо-невидимо было, так и те, думали византийцы, к его дружине принадлежали. Забрали их византийские воины, привели к своему военачальнику, оглядывают там их, - что за диво! Ни мечей, ни секир нет у них. Сами они все трое народ здоровый, плечистый, а ничего в них нет такого, что бы воинов напоминало. Думали, что где-нибудь спрятано у них оружие, стали досматривать, так рассказывают, что даже византийцы чуть со смеху не померли… Вот так воины грозного хана аварского! Вместо мечей у них гусли, вместо секир кифары… Таким воинам разве на женщин только под окна воевать ходить, песнями да прибаутками тешить их, а не в ратном поле с врагом биться!
Ингелот, а с ним и все другие норманны разразились дружным смехом.
- Что же с ними потом было? - раздались кругом нетерпеливые вопросы.
- Отвели их, как чудо какое, к самому императору, продолжил воодушевлённый общим вниманием Ингелот, - тот спрашивает: "Кто вы?" Отвечают: "Мы - славяне, живём на самом конце западного океана!" - "Как сюда попали?" Не стали они таиться пред византийским императором и прямо ответили: "Прислал к нашим старейшинам хан аварский дары разные и потребовал от нас людей ратных, чтобы примкнули к его дружинам и вместе шли с ними на вашу Византию войной. А мы люди тихие, с оружием мы управляться не умеем, никогда войны не знали, и нет железа в стране нашей. Играем мы на гуслях и ведём жизнь спокойную, мирную, без ссор и кровопролитий! Так и не могли мы дать хану аварскому людей ратных. Наши старейшины послали нас передать такой ответ, он же нас стал держать как пленников. Ушли мы от него к вам, зная вашу доброту и миролюбие!.."
- Это византийцев-то доброту, - добавил уже от себя рассказчик и снова приложился к кубку.
- Как же византийский император поступил с ними? - спрашивали Ингелота заинтересованные его рассказом слушатели.
- Что ж ему с ними делать было? Подивился на их силу, рост, крепость, угостил и отправил восвояси!
- Что же, и поляне такие же?
- Конечно, такие!
- Не то что соседи их, древляне.
- Те - зверь-народ… С зверями живут, и сами зверям ничем не уступают…
- Постойте-ка! - остановил их Ингелот. - Когда ходил я в Византию, там я вот что слышал.
- Расскажи, послушаем!
В ожидании повествования все смолкли.
- Мы вот, норманны, веруем в Одина, славяне поклоняются Перуну, а другие, которые называют себя христианами, веруют в невидимого Бога, который сотворил единым словом Своим небо, землю и людей всех…
- И нас тоже? - послышался наивный вопрос.
- Христиане говорят - всех, - важно ответил Ингелот и затем рассказал о посещении святым апостолом Андреем Первозванным киевских высот.
Рассказ этот был выслушан с интересом. Слушал его и Рюрик. Много уже раз ему приходилось слышать об этом неведомом ему Боге христиан, и каждый раз его сердце воспламенялось чувством почтения и любви к Нему и негодованием на тех, кто распял Его на кресте…
Между тем неожиданно разразившаяся буря раскидала лёгкие драхи, и Рюрику удалось высадиться в устье Секваны[27] только с небольшим отрядом, к которому, однако, примкнул маленький отряд ярлов Освальда и Деара.
Много зла наделают они моим
преемникам и подданным!
Викингам жалко было разбитых ладей, но их славный вождь весело ободрял товарищей.
- Путь к отступлению отрезан, - говорил Рюрик, - чтобы попасть на родину, мы должны достать новые ладьи. И мы достанем их, нагрузим их богатою добычею или все поляжем костьми.
- Мало нас! - замечали более осторожные.
- Как мало? Что же, варяги считали когда-нибудь своих врагов? Тут есть город, и мы, взяв его, укрепимся в нём…
- Так пойдём туда, и всё добро будет нашим! - раздались восклицания.
Оживление было полное. В каждом варяге сказался хищник. Они, не видя ещё врагов, ликовали уже победу, делили золото и драгоценности того городка, на который хотели напасть с дружинами своими.
Между тем весть о высадке варяжской дружины разнеслась уже по всему побережью. На прибрежных высотах пылали костры. Население деревень, лежавших по пути, торопливо покидало свои жилища и, уходя, поджигало их. Они, уже не раз видавшие подобные нападения и считавшие норманнов "бичом Божиим", знали, что пощады ждать не приходится - так или иначе, а всё равно они опустошат край и огнём и мечом. Путь варягов, как и всегда при их набегах, был освещён заревом пожаров…
Варяги шли бодро, особенно переход, остававшийся им последним до обречённого на гибель городка.
Около полудня дружина Рюрика вышла на обширную поляну, и перед варягами стал неприступной твердынею величественный, мощно укреплённый замок.
Вокруг него, у самого подножия скал, раскинулся утонувший в зелени весёлый городок. Он со всех сторон был окружён садами. Из-за них блестел купол церкви, озарённый яркими лучами полуденного солнца.
В городке, очевидно, точно знали о времени приближения хищников. Ворота городской стены были заперты, мост через окружавший его ров поднят, из-за стены доносился до варягов протяжный звон - били в набат.
Рюрик оглядел высившуюся перед ним твердыню и тут только пожалел, что не дождался на морском берегу, пока соберутся все дружины. Слишком мало было варягов для штурма прекрасно укреплённого замка. Для осады же варяги были и малочисленны, и неопытны. В открытом поле они не знали себе равных, но брать укреплённые города было не их дело.
Однако медлить не стоило.
Рюриковы варяги были далеки от соображений своего вождя. Перед ними лежал лакомый кусок - богатая добыча, следовательно, во что бы то ни стало они должны были овладеть замком. Они знали, что в этот укреплённый город собрались со всех окрестных мест жители, снесли сюда все свои богатства и чувствуют себя в полной безопасности за толстыми стенами. Жажда богатой добычи распаляла хищников, а о том, что ждёт их в неравной борьбе, никто и не думал.
Рюрик вполне понимал нетерпение своих дружинников.
- Друзья! - воскликнул он, выстроив их в боевой порядок. - Слушайте меня!
При этом обращении любимого вождя всё разом смолкло в рядах.
- Неравный бой ждёт нас, - говорил Рюрик, - за укреплённой стеной укрылись наши враги, но что значат стены перед храбростью варягов! Мы возьмём этот замок и сотрём его с лица земли. Все богатства там накоплены для нас, и они должны быть нашими… В бой, друзья! Славная смерть ждёт тех, кто должен пасть в сече. Вечную славу разнесут по всему миру вдохновенные скальды, с гордостью норманнские девы будут вспоминать имена павших храбрецов, светлая Валгалла ждёт их. Прочь щиты! Храбрые берсекеры не нуждаются в них… Сами боги защитят тех, кому пожелают сохранить они жизнь. Если суждено умереть, то умрём, как следует храбрым. Кто берсекер те прочь щиты!
И он первый далеко отбросил от себя щит, который до того держал в левой руке. Его примеру последовали все варяги. Они были воодушевлены и готовы на все. Чтобы завладеть богатой добычей, - об отступлении никто и не думал.
А заунывный звук набата звучал всё сильнее и сильнее…
Вдруг городские ворота распахнулись. Мост опустился. По нему из ворот тесными рядами выехало несколько закованных в железо рыцарей - защитников замка, защитников городка; за ними потянулись латники; туча стрел зажужжала в воздухе.
Без сомнения, в городке заметили малочисленность нападавших, и защитники города рискнули выйти на битву против них, как на весёлый турнир. Они не позаботились даже принять какие-либо меры предосторожности на случай несчастного для них исхода сражения. Ворота остались растворенными, и мост через ров не был поднят. На городских стенах толпились жители, собравшиеся смотреть на битву как на весёлое зрелище.
Рюрик решил воспользоваться подобным легкомыслием врага. Он тотчас же разделил свою дружину на две части. Одну, большую, он отдал под начальство Рулава и приказал ему кинуться в бой тогда, когда победа будет клониться на сторону неприятеля. Рюрик рассчитал, что в подобный критический момент свежие воины, не утомлённые пылом сечи, будут особенно полезны. С другой, меньшею, частью воинов он двинулся на врага.
Защитники города стояли спокойно, ожидая натиска варягов… Совсем уже близко от них Рюрик взмахнул своей секирою.
Господь моё прибежище и сила.
С диким, напоминающим рёв бури криком устремились скандинавы на врага. Это не был стройный натиск смелых воинов. Как снежная лавина, неслись смельчаки на закованных в железо рыцарей, противопоставивших им свои копья. Жужжали стрелы, звенели мечи. Крики, стоны, звуки рогов - всё это сливалось в громкий хаос звуков.
Франки стойко встретили нападавших. Они знали, что в случае поражения пощады не будет ни им, ни их семьям. Но, видя, как мало нападавших, они вовсе не посчитали серьёзным начавшегося дела. Тем не менее бой закипел не на живот, а на смерть.
Впереди ватаги варягов, высоко взмахивая своей секирой, бежал Рюрик. Вокруг него падали навзничь поверженные, но варяги, воодушевлённые смелостью своего вождя, не отступая ни на шаг, шли за ним.
Вдруг передние ряды латников расступились, и варяги очутились лицом к лицу с отборным отрядом рыцарей. Грудь с грудью сошлись враги, слышен был только лязг железа.
Сам не замечая того, Рюрик оказался в стороне от товарищей. Он был окружён врагами. Несколько копий было направлено уже в него. Гибель отважного вождя варяжских дружин казалась неминуемой. С усилием взмахнул он, уже уставший, своею тяжёлой секирой и опустил её на голову ближайшего латника. Тот отчаянно взмахнул руками и опрокинулся наземь. Голова его была рассечена надвое вместе с тяжёлым, прикрывавшим её шлемом, но в ту же секунду Рюрик почувствовал, как холодное острие коснулось его груди. Ещё миг, и оно вонзилось бы в сердце вождя варягов, но вдруг раздался треск, и переломленное копье выпало из рук нападавшего воина.
Рюрик, как сквозь дымку тумана, увидал около себя гигантскую фигуру и испещрённое шрамами лицо Рулава.
Старый норманн спас своего вождя и друга…
Тут же ряды латников дрогнули и подались назад. Как ни стойки были защитники городка, а всё-таки они не смогли выдержать бурного натиска пришельцев. Да и не много их оставалось на поле брани. Везде виднелись груды тел, там и тут блестели на высохшей под лучами солнца земле лужи крови…
Ещё один натиск, и франки врассыпную бежали, преследуемые варягами…
Городок оставался беззащитным, даже ворота его были распахнуты…
Рюрик, услыхав победные клики товарищей, пришёл в себя. Он видел, что победа осталась за ними. Теперь нужно было докончить начатое, стереть с лица земли этот несчастный город…
С победными криками ворвались варяги в его стены. К шуму битвы как раз в это время присоединился и протяжный звук колокола. Это звонили в церкви городка, призывая несчастных, обречённых на гибель жителей обратиться с последнею мольбой о помощи к Тому, на Кого в этот ужасный миг оставалась одна только надежда.
С толпой товарищей одним из первых очутился на узкой улице несчастного городка ослеплённый своим успехом вождь. В ожесточении сыпал он своей секирой удары направо и налево. Ненасытная жажда крови овладела варягом. Он не разбирал, куда и на кого падают его удары - женщина ли, ребёнок подвёртывались под секиру - ему было всё равно.
Вдруг унылый звук набата раздался совсем близко от него. В тот же момент грустное протяжное пение донеслось до него. Рюрик невольно поднял голову. Ослепительно яркий свет ударил откуда-то прямо ему в глаза. Свет этот был настолько резок, что варяг невольно прикрылся рукой. Когда он отнял её, то увидел прямо пред собой несказанно удивившую его картину.
На ступенях, впереди собравшихся в беспорядочную толпу женщин и детей, стоял седой старик в светлой длинной одежде. В одной руке он держал небольшую чашу, другой высоко поднял золотой крест. Лучи солнца так и горели на нём, разбрасываясь и отражаясь во все стороны. Рельефно выделялась фигура Распятого. Грустное лицо Богочеловека как бы с укоризной было обращено в сторону свирепых окровавленных людей, окружавших его храм. Прошло несколько мгновений, а Рюрик всё не мог оторвать глаз от Распятия. Он стоял ошеломлённый, сдерживая свободной рукой напиравших на него товарищей. Те рвались вперёд, но всё-таки остановились, видя, что с их вождём творится что-то необычайное, и не понимая, что именно случилось с ним.
Лицо старика священника составляло резкий контраст с бледными дрожащими лицами его перепуганной паствы, совсем оцепеневшей в ожидании неминуемой гибели. Оно было бесстрастно, спокойно, только глаза сверкали каким-то вдохновенным нечеловеческим блеском да губы чуть шевелились, шепча последнюю молитву…
"Это Он!.. Он… Распятый Сын неведомого мне Бога!" - вихрем пронеслось в голове Рюрика.
Сколько раз слыхал про Него вождь варягов, видел не раз и изображение Распятого, но теперь, в этот ужасный момент, оно особенно поразило его. Рюрик хотел было преодолеть возникшее в нём чувство и приподнял секиру, чтобы поразить ею этого слабого, но вместе с тем и дерзкого старика, выступившего без всякого оружия на защиту несчастных против рассвирепевших, жаждущих крови людей. Но вдруг снова блеснул луч солнца и, отразившись в золоте креста, сверкнул прямо в лицо варяга. Рюрик почувствовал, что рука его бессильно опускается, и сделал шаг назад.
Послышались свирепые крики. Это варяги, пришли в себя, и их охватило негодование на своего вождя, так позорно, по их мнению, отступавшего перед стариком, когда весь уже город был в их власти.
- Прочь! - раздались голоса. - Это наша добыча, Несколько варягов кинулись вперёд.
- Убью, кто хоть шаг ещё сделает! - перекрывая шум, закричал Рюрик и взмахнул своей тяжёлой секирой.
Он был охвачен внезапным порывом жалости, неизъяснимого сострадания к этой толпе беззащитных женщин и детей, искавших помощи у Того, Кого, не зная, суровый вождь любил и уважал. На этот раз секира его легко, как пёрышко, взметнулась в воздух.
Толпа товарищей, поражённая неожиданным для неё восклицанием вождя, на мгновение остановилась и с изумлением смотрела на него…
Рюрик в этот момент был прекрасен….
Между тем наступила критическая минута. Первое изумление прошло, и не понимавшие в чём дело варяги кинулись вперёд. В тот же миг тяжёлая секира Рюрика опустилась. Послышался стон, и чьё-то тело тяжело рухнуло на землю.
- Рулава положил, смерть ему! - заревела толпа. - Изменник, предатель - своих бьёт!..
Рюрик ничего не слышал. Он мельком кинул взгляд и увидел около себя ярлов Освальда и Деара. Лица юношей горели восторгом. Они, очевидно, вполне разделяли взгляды своего вождя.
- Не с женщинами и не с беспомощными стариками воюем мы! - зазвенели их молодые голоса. - Прекратите резню!
И среди варягов произошло смятение.
- Бегите, бегите! - послышались вдруг тревожные оклики. - Рыцари!
Действительно, рыцари успели прийти в себя, построились по правилам тогдашнего военного искусства и двигались на варягов.
Из нападавших те обратились в обороняющихся. Всё происшедшее в течение последних минут было забыто. Только что грозившие своему вождю смертью варяги снова сплотились вокруг него, готовясь встретить новую опасность. Закованные в железо защитники городка в грозном молчании подходили всё ближе и ближе. Старик священник, так мужественно выступивший на защиту несчастных, пошатнулся. Он наверное упал бы, если бы не поддержали его. На узкой улице разгорелся ожесточённый бой. Из церкви же до слуха сражавшихся доносилось величественное пение, среди которого выделялся старческий слабый голос, особенно выразительно певший:
"Те, Deum, laudamus!"[28]
А жестокая битва на улицах несчастного городка всё кипела…
Скорей встречайте, асы, сына,
Он умер с смехом на лице!
Счастье на этот раз изменило варягам… Не помогли им ни храбрость, ни ожесточение, с которыми они защищали свою жизнь. К защитникам городка прибыло подкрепление, и они одолели варягов.
Рюрик бился в первых рядах своих товарищей, чувствуя, однако, что от усталости силы его всё убывают. Он уже не так легко взмахивал своей секирой, всё более и более наседали на него враги. Наконец тяжёлый удар меча свалил его с ног. Он лишился чувств и рухнул на землю.
Когда Рюрик очнулся, битва уже кончилась. Потерявшие вождя варяги кинулись в беспорядочное бегство. Но франки и не думали их преследовать. Слишком они были утомлены и ограничились только тем, что выпустили вслед беглецам тучу стрел.
В первое мгновение после того, как вернулось к нему сознание, Рюрик не мог дать себе отчёта, где он и что с ним. Кругом раздавались стоны раненых. Кто-то наклонился над ним. Рюрик приподнял голову и увидел над собой доброе старческое лицо и горевшие юношеским блеском глаза.
Рюрик узнал его. Это был тот самый старичок-священник, который так поразил его своим вдохновенным видом там, возле храма.
- Лежи спокойно, сын мой, ты ослабел от потери крови! - услышал Рюрик кроткий голос. - Тебе вредны движения.
Рюрик немного понимал язык франков. Кротость, с которой говорил старик, несказанно поразила его.
- Как! Ты, старик, ухаживаешь за мной, за мной - твоим врагом?! - с изумлением воскликнул варяг - Ты заботишься о моей жизни, когда я приходил убить тебя.
- Господь наш, Иисус Христос, заповедал нам любить врагов, - раздался ответ, - а ты теперь не враг мой, а жалкий беспомощный человек, и страдания твои отзываются страшной болью в моём сердце. Дочь моя, - обратился старик к женщине, помогавшей ему ухаживать за ранеными, - принеси этому несчастному воды, я вижу, он мучается жаждой, уста его запеклись.
- Кто ты, старик? - спросил отрывисто Рюрик.
- Я скромный служитель алтаря…
- Ты жрец?
- Если хочешь - да! Я жрец Бога живого, распятого за грехи наши.
- Я слышал про этого Бога, - пробормотал Рюрик. - Он не похож ни на Одина, ни на Перуна. Это Он помог сегодня вам…
- Для Него все одинаковы. Он помогает всем, кто обращается к Нему с верою.
Посланная священником женщина принесла раненому воды. Рюрик жадно приник к чаше и, не отрываясь, выпил её до дна.
- Я в плену? - спросил он.
- Увы, да! Но надейся, что плен не будет для тебя тяжёлым. Ведь мы все обязаны спасением тебе. Если бы ты не остановил своих товарищей, мы все погибли бы под их мечами.
- А мои товарищи?
- Здесь, кроме тебя, ещё несколько человек.
- Старик, умоляю тебя, отведи меня к ним.
- Ты потерял много крови, сын мой, я говорю тебе, что всякое движение тебе вредно… Твоя жизнь…
- Ах, что моя жизнь! - с отчаянием воскликнул пленный вождь и сделал резкое движение, чтобы приподняться. Но силы ему изменили, и он снова тяжело опустился на своё ложе.
- Видишь сам, сын мой, что ты слишком ещё слаб! - проговорил священник, ласково поддерживая его.
Рюрик уныло молчал. Ему казалось, что эта неудача наложила на него не смываемый ничем позор. Вдруг до его слуха донёсся хотя и слабый, но хорошо знакомый ему голос:
- Клянусь Одином! Здесь мой Рюрик!
- Рулав, Рулав здесь! - воскликнул вождь и, забывая слабость и боль, поднялся на ноги и шатаясь пошёл в ту сторону, откуда слышен был этот знакомый ему голос.
Смутно, очень смутно припоминал он громкие крики; "Рулава положил!" Тогда он не отдавал себе отчёта, что они значили, но теперь ужасная истина разом открылась ему. Рюрик понял, что стал невольным убийцей своего преданного друга, всего за несколько минут до того с опасностью для себя спасшего ему жизнь. Теперь, услышав его призыв, пленный вождь забыл всё на свете и спешил к нему.
Движения раненого были так быстры, что священник не успел удержать его. Со свойственной всем старикам проницательностью он понял, что в душе Рюрика происходит тяжёлая борьба.
- Рулав! Где ты? - с тоской звал своего друга пленный вождь.
- Сюда, мой конунг, сюда! Спеши ко мне! - отозвался старый норманн. Я вижу, двери Валгаллы открыты передо мной. Ещё несколько мгновений, и я там… Валькирии уже готовятся встретить меня… Спеши, спеши ко мне, мой Рюрик, мой конунг, мой любимец… Я хочу умереть на твоих руках!
В углу тускло освещённого покоя Рюрик увидел своего друга. Рулав лежал на связках соломы. Лицо его было мертвенно-бледно. Бесчисленные шрамы ещё более выделялись на нём. Он тяжело хрипел.
- Прощай, прощай! - протягивал умирающий руки другу. - Прощай, иду в чертоги Одина.
- Рулав! Как это Могло случиться! - со слезами в голосе воскликнул Рюрик. - Как у меня поднялась рука на тебя!
- Я сам подвернулся… Они могли убить тебя… Я кинулся, чтобы защитить тебя ещё раз, но ты уже опустил секиру… Ты не видел меня… Так мне суждено…
- О, лучше бы меня поразили товарищи… Мне было бы легче!
- Зачем, зачем? Ты молод! У тебя впереди жизнь… Кто знает, что случится впереди. Я рад умереть за тебя…
- Рулав! Зачем ты мучаешь меня, зачем ты говоришь мне это?
Голос старика всё слабел и слабел, грудь его высоко вздымалась - не хватало воздуха.
- Прощай, друг! - хрипел старик. - Прощай, живи, забудь это… Ты будешь спасён… Олоф с твоими братьями не покинут тебя… Будь счастлив и вспоминай старика, любившего тебя, как сына.
- Рулав, Рулав! - стонал Рюрик.
- Ты плачешь, дитя? Зачем? Что эта жизнь? Я умираю счастливым, в бою… И там, в Валгалле, буду продолжать жизнь… Там хорошо… Там ждут меня высшие наслаждения, которые на земле невозможны… Валькирии[29] служат там… Вместе с асами я стану пить мёд после битв и охот в полях Асгарда[30] , буду есть чудного вепря, и раны мои заживут. Один любит храбрых, и никто не посмеет сказать, что старый Рулав был когда-нибудь трусом.
Умирающий закрыл глаза.
- Пойдём, сын мой, - раздался над ухом Рюрика голос священника, - он умирает… Тяжела смерть грешника…
- Смерть тяжела? - вдруг приподнимаясь всем корпусом, воскликнул Рулав. - Ошибаешься, старик! Для норманна никогда не страшно умирать! Гляди!
Быстрым движением руки сорвал он повязку, положенную на глубокую рану на левой стороне груди. Волной хлынула кровь, и Рулав, радостно улыбаясь, запел!
Докончить песни Рулав не смог. Он опрокинулся навзничь. На лице его так и осталась прежняя радостная улыбка… Он видел Валгаллу, асов, валькирий и пировавших с ними своих старых товарищей, прежде него погибших в боях… Ещё несколько судорожных движений, и для старого норманна всё было кончено.
Чему быть, того не миновать.
Однообразно потянулись для Рюрика дни плена. Одного за другим уводили из темницы его товарищей - уводили их, и они более не возвращались. Какая судьба ждала их за стенами угрюмой тюрьмы, остававшиеся пленники, конечно, не знали, но догадывались и с некоторой тревогой ожидали решения своей участи. Не смерти боялись они - нет, смерть никогда не страшила этих храбрецов, ужасал их позор рабства - рабства неизбежного, если только оставят их в живых.
Наконец, в мрачной темнице осталось только трое пленных: Рюрик, Освальд и Деар. Они угрюмо ждали своей очереди, но эта очередь не наступала. Вероятно, в городке помнили, что эти трое людей спасли беззащитную толпу и храм. Поэтому их и не трогали. Их даже как будто забыли. Только один старик священник часто навещал пленников. Он подолгу беседовал с ними о своём Боге, рассказывал им о нём, о Его земной жизни, об Его учении. Варяги внимательно слушали эти совершенно новые для них слова любви и всепрощения. Беседы эти производили особенно сильное впечатление на молодых и чрезвычайно впечатлительных ярлов. Каким блеском загорались их глаза, когда начинал старик говорить о Богочеловеке, принёсшем себя в жертву за грехи мира!
- Ах, если бы мы только тогда были там, - шептали наивно молодые люди, - мы бы заступились за Него… Мы не позволили бы распять Его… Своими мечами и грудью отстояли бы мы Его…
- Нет, нет, не то вы говорите,- с улыбкой кивая головой, отвечал им священник, - не удалось бы вам спасти Его… Это было бы не в ваших силах…
- Мы подняли бы за Него всю Скандинавию! Все конунги и викинги, а с ними и все ярлы пошли бы туда… Мы бы справились и не отдали бы Его на смерть!..
- Он Сам отдал Себя врагам ради общего искупления… Тьма тем небесных сил у Отца Его, а они сильнее всех сил человеческих… Поймите вы, что Он, всемилостивый, отдал Себя в жертву за грехи людей…
Ни Рюрик, ни оба молодых ярла никак не могли понять той любви, о которой говорил им священник. В таких беседах с милым стариком шло время… Однажды священник пришёл расстроенный.
- Дети мои, - дрожащим от слез голосом заговорил он, - мы должны будем расстаться…
- Что же? Мы готовы умереть! - твёрдо отвечал Рюрик за себя и за товарищей.
- Нет, пока вы не умрёте… Городской совет решил оставить вас заложниками, так как стало известным, что на наш город готовится новое нападение свирепых норманнов, поэтому вы будете переведены отсюда в темницу замка и я уже лишусь возможности навещать вас и вести с вами беседы… А я успел от души полюбить вас… Вы мне стали дороги, как самые близкие мои люди…
- Спасибо, отец, спасибо тебе! - с чувством сказал Рюрик. - И мы полюбили тебя.
- Неужели никогда мы не будем беседовать более? - с огорчением молвил Деар.
- Отчего? Просветитесь светом истины! Познайте Иисуса! Креститесь…
- Нет! Это невозможно! Этого никогда не будет, - раздался в ответ на это предложение голос Рюрика. - Мы любим твоего Бога, но и своим Одину и асам останемся верны.
- Но почему?
- Подумай сам, как бы ты назвал человека, который отказался бы от твоего Иисуса? Разве не стал бы ты его презирать?
Священник поник головой.
- Придёт время, и вы просветитесь, - грустно сказал он.
Но пленных не успели даже перевести из этой тюрьмы…
Нагрянул Олоф с Сигуром и Триаром… Теперь варягов было много. Нападение произошло неожиданно. Победа была полная. Ожесточившиеся воины никому не давали пощады, ворвавшись в городок. Часть их тотчас же разбежалась грабить, остальные избивали последних немногих защитников. Везде пылал огонь…
Целых два дня хозяйничали свирепые скандинавы. Камня на камне не осталось в городке. Огонь и меч истребили все, и только история сохранила на своих страницах свидетельство об этом ужасном нашествии "Божьего бича".
Покрытые славой, с огромной добычей возвратились воины в свои родные фиорды.
Возвратились, а там уже были получены вести об окончательном изгнании варягов из стран приильменских.
Узнал это Рюрик и с совета короля Биорна, своего тестя, решил созвать синг-тинг, на котором он хотел объявить новый поход на славян, чтобы захватить и Приднепровье, и весь конец великого пути из варяг в греки.
Слишком памятна была всем удача первого похода. Ещё до синг-тинга заволновались скандинавы, готовые к новому набегу на страну, которая казалась им сказочно богатой…
Новая гроза собиралась над славянщиной…
Между тем на Ильмене в Новгороде состоялось уже знаменитое вече, на котором принят был вечевиками совет мудрого Гостомысла…
Неустройства упреди советом.
Пока на Ильмене происходили эти события, Рюрик почти закончил приготовления к новому походу на славянские земли.
Оставалось только созвать синг-тинг, в решении которого ни Биорн, ни Рюрик не сомневались.
- Ты опять уходишь от меня, мой милый, - говорила Эфанда, нежно ласкаясь к супругу, - уходишь надолго!
- Мы должны наказать дерзких… Они возмутились и пусть понесут за это кару, - отвечал Рюрик.
- Я не удерживаю тебя… Но знай, что я буду томиться ожиданием; ты ещё так недавно вернулся от берегов Британии.
- Мужчина должен вести жизнь воина… Но что это? Посмотри, Эфанда, какие-то чужие ладьи подходят к нашим берегам?
Рюрик и Эфанда находились на возвышенном крыльце своего дома, разве только этим отличавшегося от всех других построек города.
С этого возвышения прекрасно был виден залив. Скандинавские корабли, с убранными парусами, мирно стояли в гавани. Подходившие ладьи по характеру своей постройки нисколько не походили на драхи викингов: они были неуклюжи и неповоротливы, даже их паруса совсем были не похожи на паруса скандинавских драх.
Сердце Рюрика усиленно забилось: он узнал в этих судах ильменские ладьи…
"Зачем они, какую несут весть?" - думал он, продолжая упорно глядеть на залив.
Ладьи, наконец, пристали к берегу, люди с них высадились.
Тотчас же их окружили горожане.
Рюрик видел, как растерянно оглядывались приезжие среди этой незнакомой им толпы. По одежде вождь варягов сразу же признал в них славян, и притом не одного племени, а разных.
Наконец вся группа двинулась вперёд.
- Посмотри, они, эти пришельцы, идут сюда! - воскликнула Эфанда. Кто они? Откуда? Да, да, они приближаются к твоему чертогу!..
Рюрик терялся в догадках, не зная, как объяснить появление в этих местах своих соплеменников, а толпа, ведшая славян, подходила всё ближе и ближе.
Наконец она остановилась у самого дома Рюрика.
Привлечённые шумом Сигур и Триар вышли на крыльцо и встали около брата.
- Рюрик! С Ильменя пришли послы, ищут тебя, - быстро поднялся на крыльцо Олоф, - они говорят, что пришли по важному делу и хотят тебя сейчас же видеть!
- Пусть войдут сюда, - сказал Рюрик, и его сердце как-то странно забилось.
Вскоре слуги ввели богато одетых послов, смиренно приветствовавших братьев и Олофа.
- Кто вы и чего вам? - спросил Рюрик, ответив на привет.
- Мы посланники всех родов, живущих на Ильмене, а с нами вместе старейшины соплеменных нам кривичей, веси, мери, чуди и дреговичей, заговорил старший из пришельцев. - С великим важным делом присланы мы к тебе и твоим братьям, храбрый витязь, всем народом славянским; пришли мы и не уйдём, пока не согласишься ты исполнить нашей просьбы; хочешь, на коленях будем молить тебя?
- В чём ваша просьба? - спросил Рюрик.
- Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет… Восстал на Ильмене род на род, и не стало между нами правды… Придите вы, братья, к нам княжить и владеть нами!..
- Как, что вы говорите? - воскликнул Рюрик.
- Мы говорим то, что приказал нам сказать тебе весь народ славянский… Отец наш Гостомысл перед смертью взял с нас клятву, что призовём мы тебя, твоих братьев и твоё племя к нам, отдадим тебе и власть, и суд наш, добровольно покоримся тебе, только дай нам правду, прекрати зло и междоусобие между нами. Будь нам всем единым правителем и согласись княжить у нас… Молим тебя!
Послы опустились на колени. Все поражены были их предложением, так оно было неожиданно.
- Действительно, с важным делом явились вы, мужи славянские, - сказал Рюрик. - Сразу такие дела не решаются… Пойдёмте в дом мой, отдохните с пути, утолите свой голод и жажду, а потом мы поговорим ещё об этом.
Он отпустил послов.
- Привет тебе, конунг славянский! - радостно воскликнул Олоф, обнимая своего названого брата. - Я радуюсь за тебя. Никто из скандинавов не удостаивался подобной чести, все дрожали при одном имени варягов, а тут нашлись люди, которые сами зовут нас к себе княжить и владеть ими. Ещё раз приветствую тебя, славный конунг!
- Погоди, Олоф, я никак не могу собраться с мыслями, не могу прийти в себя, - отвечал Рюрик. - Прежде всего я должен уведомить отца Биорна.
Старому конунгу было известно, зачем явились к Рюрику послы славян.
Доброй, ласковой улыбкой встретил он супруга своей любимой дочери.
- Скажу тебе, о мой Рюрик, - заговорил старик, когда вождь варягов попросил его совета, - жаль мне расстаться с тобой и Эфандой, но ты должен принять предложение послов… Как ты ни храбр, как ни славно твоё имя, а среди скандинавов ты всё-таки чужой, пришелец, вспомни это… Никогда не стать тебе конунгом на суше, а жизнь на море вовсе не благоприятствует семейной жизни. Да и тесно стало в Скандинавии. Всё чаще и чаще приходят неурожайные годы и асы не принимают наших жертв… И теперь уже коренные жители с большим неудовольствием поглядывают на пришельцев. Кто поручится, что, мучимые голодом, не возьмутся они за оружие и не прогонят варяго-россов? Ещё вот что. Второй поход готовился на Ильмень для того, чтобы завладеть началом и концом пути от нас в Византию. То, что готовились взять мы мечом, через тебя возьмём мирно, имя твоё дважды будет славно и как имя воина, и как имя правителя…
С волнением слушал Рюрик эти слова старого Биорна. Он отлично понимал, что они справедливы… Тут же в душе он решил принять предложение славянских послов…
Надежда - мать радости.
С большим нетерпением ожидал весь Ильмень возвращения своих послов из далёкой Скандинавии. Что они скажут, какой ответ принесут народу? Жизнь или смерть? Спасение от неурядиц или ещё более ожесточённые междоусобицы? Родовые старейшины не выходили из Нова-города, ожидая там возвращения послов.
Нов-город тоже волновался, но чувства, вызывавшие в нём эти волнения, были совсем не те, что в родах. Понимал народ новгородский, что с прибытием единого правителя всех родов приильменских - конец его вольности. Должен он будет подчиниться иной воле, кроме собственной, придётся каждому в Нове-городе склонить свою гордую голову пред мощной властью пришельца…
Однако новгородцы видели, что не им одним идти против всех, не им охладить необычайное воодушевление, охватившее весь народ приильменский.
- Беда нам всем будет! - шушукались в Нове-городе значительно притихшие вечевики. - Ведь князь единый не то, что посадник выборный.
- Известное дело, не то! Его, коли не люб, не ссадишь…
- Нажили мы заботу на свою голову!
- Да, теперь уже ничего не поделаешь, призвали, так терпи…
Но недовольных всё-таки было меньшинство.
Устали и новгородцы от постоянных кровопролитных распрей, да и у всех ещё живы были в памяти слова Гостомысла. Обаяние славянского мудреца не исчезло и после его смерти. Он жил в сердцах людей, все наизусть знали его пророческие слова, помнили свою клятву, произнесённую у одра умирающего, и не решались преступить её…
В томительном ожидании прошло много дней. Неизвестность томила и новгородцев, и старейшин, и даже родичей, то и дело наведывавшихся в Нов-город и ожидавших каких-нибудь вестей из далёкой Скандинавии.
Наконец пришли эти желанные вести.
Громко звонил в Нове-городе вечевой колокол, собирая на этот раз не одну новгородскую вольницу, а весь народ приильменский на совет о делах важных, касающихся избрания одного правителя над всей обширной дикой страной. Молчаливые, сумрачные, сошлись вокруг помоста вечевики. На их лицах была скрытая тоска, недоумение. Всем им казалось, что даже самый колокол звучал каким-то грусть наводящим, заунывным звоном, а не прежним весёлым, радостным.
После Гостомысла никого не хотели иметь новгородцы своим посадником, если не навсегда, то по крайней мере до тех пор, пока жива ещё память об усопшем мудреце. Поэтому вечевой помост заняли все находившиеся в Нове-городе старшие и степенные бояре, посланные от соседних племён старейшины родов, концевые и пятинные старосты.
- О чём речь-то пойдёт на вече? - слышались вопросы в толпе.
- Если послы вернулись, пусть рассказывают!
- Да, верно, пусть скажут, как на самом деле было.
- Мужи и люди новгородские, - громко заговорил старший из бояр, действительно, пришёл посланец от старейшин наших и будет вести речь к вам от имени тех, кого послали вы к варяго-россам.
- Слушаем! Слушаем! - раздалось со всех сторон. Бояре и старейшины расступились, пропуская вперёд величавого старика, одного из бывших в посольстве славян к варяго-росским князьям.
Он заговорил не сразу. Сперва он дал затихнуть шуму веча и только тогда повёл свою речь.
- Слушайте, мужи новгородские и людины, слушайте и запоминайте слова мои, - заговорил он зычно и твёрдо, - по указанию мудрого посадника Гостомысла и по воле веча, пошли мы за Нево к племени варяго-росскому, к трём князьям, Рюрику, Синеусу и Трувору[31] . Труден наш путь был по бурному Нево и опасным фиордам, но Перун хранил нас от всех бед в пути и напастей. Невредимыми достигли мы стран, откуда не раз приходили к нам "гости", и везде принимали нас с великой честью. Зла не ведали мы ни на пути, ни в городах прибрежных, волос не упал с нашей головы!
Вече замерло в ожидании, что скажут дальше послы.
- И нашли мы, по слову Гостомысла, трёх князей варяго-росских. Знаете вы их всех, были они здесь, в наших местах, когда войной на нас шли. Нашли мы их и низко-низко поклонились им.
- Ну, зачем же очень-то низко! - крикнул один из вечевиков.
- Так повелело нам вече, - возразил ему посланец и продолжал: Чувства, которые испытали мы тогда, словами нельзя передать. Грозным, могучим, но и милостивым показался нам этот великий воин. Нет у нас на Ильмене таких! Высок он ростом и строен станом. Белы, как первый снег, его одежды, и, как солнечный луч, блестит рукоять его меча. Осанка Рюрика величественно важна, высоко он носит свою голову, и твёрдая воля видна в его взгляде. Счастлив будет народ приильменский под его рукой, получит он правду свою, и сокрушены будут все виновники бед наших.
- Так говори же, согласились ли братья княжить и владеть нами! загремело вече.
- Послы умолили Рюрика, он стал нашим князем и скоро будет среди нас со своими дружинами. Готовьтесь, роды ильменские, встретить своего повелителя-князя, носителя правды, защитника угнетённых и грозного судью всех…
Посол замолчал, молчало и вече. Все были готовы выслушать это известие, все предчувствовали, что так и должно быть, но вместе с тем. Каждому участнику веча вдруг стало жалко утрачиваемой вольности. До этой минуты каждый и на Ильмене, и в соседних племенах был сам себе господин и другой воли, кроме своей, да разве изредка воли своего старейшины, и знать не хотел.
Теперь, с призванием князя, всё это рушилось. Вечевики понимали, что часть воли, которой они так гордились, так дорожили, отходит от них. Князь ведь не то, что старейшина, выборный староста, или посадник. Он шутить с собой, прекословить себе не позволит, чуть что, прикажет дружине своей расправиться с ослушником. Не послушаешься добром - силой заставят.
Но это смущение продолжалось очень недолго.
Помянули былую волю, пожалели её, да поздно уже! Пролитое полным не бывает, так нечего и думать о потерянном.
Впрочем, и думать долго не приходилось.
- Слушайте, люди новгородские и приильменские! - зычно закричал посланец, заглушая своим голосом гомон толпы. - Слушайте, что приказывает вам князь ваш, готовьтесь исполнить волю его. Будет отныне защита у вас надёжная: враг ли дерзкий нападёт на дома ваши, прогонит его княжеская дружина; да только вот что: нужно князю дружину свою, кровь за вас и за пожитки ваши пролить готовую, и поить, и кормить, и Оружие давать ей, а потому должны вы от избытков ваших: от мехов, улова рыбного, сбора с полей - отделить десятую часть и принести князю вашему. Слушайте и исполняйте это.
- Что же, можно десятую часть отдать, только пусть защищает нас, творит нам суд и милость! - загремело вече.
- Это первый приказ князя, вами избранного, а второй таков будет. Приказывает вам Рюрик: его в отличие от всех других князей родовых именовать великим князем, отдавать ему всегда почёт и зла на него не мыслить, а кто ослушается, того постигнет гнев его. Пусть на вечные времена будет для вас великий князь наш, что солнце на небе. Как на солнце, глаза не щуря, смотреть вы не можете, так и на князя вашего взоров злых не подымайте. А теперь разойдитесь по домам и весям вашим, расскажите о всём, что здесь слышали, в родах ваших, готовьтесь встретить великого князя своего с молодой княгиней и на поклон к ним с дарами явиться.
Посланец поклонился вечу и скрылся в толпе бояр.
- Что же? Это ничего! Не тяжело, если десятую часть только, говорили вечевики, расходясь в разные стороны по Нову-городу.
- Вестимо, ничего! Вот как варяги были, так всё целиком отбирали, да ещё сверх того требовали…
- А насчёт того, как величать его, так нам всё едино.
- Ещё бы! Только бы справедлив да милостив был! В общем, вечевики разошлись все очень довольные. Томительное ожидание кончилось. Они знали теперь, что их ждёт впереди, знали и были вполне спокойны за будущее. Оно не могло быть худшим, чем то, что недавно ещё миновало.
Да и побаивались они уже теперь этого избранного ими же "великого князя". Известно им было, что не один он идёт в земли приильменские, что сопровождает его смелая, отважная дружина, которая не даёте обиду своего вождя. Тяжёл меч норманнский - по опыту знали это на Ильмене, а потому и решили в родах встретить своего избранника с великими почестями.
Весь Ильмень заговорил о Рюрике, об его жене молодой, о братьях его Синеусе и Труворе, но никто, решительно никто не вспоминал, что этот избранник когда-то оставил эти же родные ему места, гонимый и презираемый всеми.
Родовые старейшины только и толковали со своими родичами, что про нового князя, они восхваляли его доблесть, мужество, красоту, как будто сами его видели…
- Только бы богов он наших не трогал, Перуна не обижал, - толковали в родах.
- Не тронет! Сам ему поклоняться будет!
- То-то! А нет, так мы за своих богов вступимся и опять за море прогоним!
Всё-таки на Ильмене царило полное воодушевление. Все ждали от будущего только хорошего, доброго. Избранника, не зная, уже начинали любить. Вспоминали, что, пока он был на земле славянской, не смели обижать народ грубые норманны, и тяготы пошли только после того, как ушёл Рюрик с главными дружинами за море.
С нетерпением ждали своего владыку ильменские славяне. Шло время, приходили и из-за моря, и с устья Волхова разные вести: скоро должен был прибыть Рюрик на берега родного ему озера.
Страна, где мы впервые
Вкусили радость бытия.
Пока народ приильменский переживал томительные дни ожидания, его избранник был уже на пути к великому северному центру славянщины.
Тяжело было покидать Рюрику свою вторую родину.
Эти угрюмые скалы, вечно бушующее море, низко повисшие тучи так стали милы и дороги его сердцу, что много, много стоило усилий храброму берсекеру сдержать себя и не выказать своих чувств при расставании с нею.
Кругом все: и Биорн, и его старые соратники, и ярлы - радовались внезапному обороту дел и предсказывали Рюрику блестящее будущее. Для них очень важно было, что Ильменем станет править их витязь. Целые страны, дотоле неведомые им, как бы входят теперь в состав Скандинавии, сливаются с нею благодаря владычеству Рюрика на берегах Ильменя.
Более всех восторгался впечатлительный Олоф.
- О мой конунг, - восклицал он, - ты должен торопиться с отправлением! Твой народ ждёт тебя…
- Мой народ! - грустно улыбался в ответ Рюрик. - Ты не знаешь, Олоф, этого народа… Правда, он добр и храбр, но и свободолюбив… Всякая власть для него то же, что путы никогда не знавшему седока коню…
- Ну, мы сумеем оседлать его, - смеялся Олоф. - Посмотри на своих варягов! Они тебе преданы, каждый готов отдать за тебя жизнь… С ними ли ты боишься этих дикарей?
- Я никого не боюсь!
- Верю этому! Знаю, что сердце твоё не ведает страха, но ты должен начать своё великое дело и спешить туда, на берега Ильменя.
Обыкновенно после подобного напоминания пылкий, впечатлительный Олоф принимался мечтать о будущих подвигах в неведомой до тех пор стране. Между назваными братьями было решено, что они не расстанутся.
Вместе с Рюриком отправлялся на Ильмень и Олоф, решивший также покинуть свою угрюмую родину. Синеус и Трувор, как назвали братьев Рюрика славянские послы, само собой, шли вместе с ним. Многое множество ярлов, которым тесно было среди гранитных скал своей родины, также примкнули к Рюрику. Освальд и Деар, ставшие, после похода на франков ещё более неразлучными, чем прежде, были в числе сопровождавших Рюрика ярлов.
Рюрик понимал всю трудность той задачи, выполнение которой он на себя принял. Понимал он также, что только страх пред вооружённой силой может держать в повиновении буйный народ, не знавший ничьей воли, кроме своей собственной. Поэтому он несколько медлил с отправлением на берега Ильменя, подбирая надёжную дружину. На варяго-россов, огромное большинство которых, как уже известно, составляли выходцы из земель славянских, он вполне мог надеяться. Эти закалённые в битвах воины, бесконечно преданные своему вождю, явились для добровольно избранного славянами князя верным оплотом в его новом государстве. Кровных норманнов Рюрик старался не допускать в свою дружину, понимая отлично, что их постоянно будет тянуть на родимые фиорды, и на Ильмене они всегда будут чувствовать себя чужими, пришельцами…
Были у Рюрика и другие затаённые замыслы.
Пусть там, кругом, говорят, что при его посредстве Ильмень войдёт в состав Скандинавии, что земли славянские сольются с землями суровых норманнов. Нет, не бывать этому! Если угодно богам было поставить Рюрика во главе великого могущественного народа, то вовсе не для того, чтобы подчинить этот народ угрюмому северу. Когда удастся Рюрику собрать воедино племена славянские, сплотить их между собой общей единой властью, одной целью, тогда этот чудо-народ, этот сказочный богатырь сам поспорит и с севером дальним, да и со всеми народами, которые кругом на земле живут. Не задрожит он, как эти трусливые бритты при одном упоминании о норманнах, грудью встретит врага, отразит его напор и, ещё более могущественный, встанет из пепла разрушения…
Чудо-народ!
Мысли о полной самостоятельности, о независимости от Скандинавии всё больше и больше овладевали Рюриком, и Эфанда с тревогой замечала печать грусти на его лице.
Подолгу беседовал перед отправлением Рюрик со старым Биордом. Ему одному молодой вождь не затруднялся открывать свои мысли, зная, что искренне расположенный к нему старик не покривит душой, а даст такой совет, какой более всего поможет делу.
Старый Биорн вполне одобрял намерения Рюрика.
С мудростью, выработанной годами личного опыта, он советовал, как поступить на первых порах княжения.
- Будь справедлив прежде всего, - говорил он своему любимцу, - помни: ничто так, как справедливость, не привлекает сердца народа к правителю. Все должны быть равны пред судом твоим: и сильный, и слабый, и богатый, и бедный, и могучий старейшина, и ничтожный родич. Будешь поступать так, приобретёшь себе любовь народную… Потом укрощай гнев свой, вспомни, что поют саги о герое Гарольде Гарфагере, который, прежде чем принимать решение, давал всегда успокоиться своему сердцу, - так поступай и ты, но больше всего старайся, чтобы исполнялось каждое твоё слово, чтобы каждый твой приговор приводился в исполнение; дай почувствовать подвластным тебе, что есть над ними высшая воля, которой нельзя противиться. Береги свою дружину и, пока не укрепишься в землях славянских, никуда не ходи в походы. Постоянно принимай в дружину свою славянских юношей, пусть они братаются с варягами, чем больше их будет около тебя, тем прочнее укрепишься ты в земле своей!
Рюрик внимательно слушал своего названого отца.
Наконец назначено было отбытие варяго-россов на Ильмень. Горько было расставаться Эфанде со старым отцом, с родимой страной, где прошло её детство, где впервые познала она сладкое чувство любви, но тягость разлуки с родиной скрашивалась для Эфанды сознанием того, что не расстанется она больше со своим Рюриком, не уйдёт он от неё в опасный поход, а, напротив, самой ей предстояла завидная участь - участь, дотоле не выпадавшая на долю скандинавских женщин, - разделить с супругом все его труды и заботы по управлению вновь приобретённым краем…
С великими почестями отправил старый Биорн варяго-россов на Ильмень.
Рюрик много думал, прежде чем, приступить к снаряжению своей флотилии. Не брал он с собой ни путевого довольствия, кроме того, которого хватило бы для переезда через бурное Нево, ни драгоценностей, зато запасся оружием воинским. Низко сидят в воде ладьи, доверху нагруженные разными доспехами. Всего много припасено на них: и мечей, и секир, и луков тугих, и стрел калёных. Есть полные наборы панцирей, кольчуг, тяжёлых шлемов. Всё это везёт с собой великий князь в дар избравшей его стране. Знает он, что без угрозы военной трудно поладить с буйным племенем ильменским и водворить среди него единую могучую правду.
Быстро плывут ладьи знакомой уже дорогой через Нево. Сами Грозные боги, казалось, покровительствовали избраннику славян. Утихло бурное озеро. Едва заметная рябь бороздит его поверхность, а между тем паруса ладей полны попутного ветра…
Вот тёмной громадой зачернел слева мрачный скалистый остров, покрытый густым лесом. Это Валамомо[33] , приют жрецов жестокого, постоянно крови жаждущего Велеса. Никого не видать на острове, только над прибрежным лесом высоким столбом клубится чёрный дым - приносят, верно, жрецы мрачному божеству свои таинственные жертвы.
Рюриком овладело было страшное желание повернуть ладьи, пристать к этим угрюмым скалам и узнать от жрецов, занимавшихся гаданьями и предсказыванием будущего, что ждёт его впереди.
- Милый, зачем нам знать грядущее, - нежно склоняя свою русую голову на плечо супруга, произнесла Эфанда, когда Рюрик сказал ей о своём намерении, - зачем нам пытать богов? Разве наше грядущее не в наших руках? Разве сама судьба не избрала тебе путь, по которому ты должен идти, уверенный в благоволении к тебе небожителей?
- Ты права, Эфанда! - воскликнул Рюрик. - Мы сами властелины своего будущего!
Он с нежностью взглянул на подругу своей жизни.
Она стояла, устремив на него полный беззаветной любви и ласки взор. Последние лучи заходящего солнца заливали её ярким светом, играли на золотых подвесках её головного убора. Чудно была хороша Эфанда в эту минуту… Рюрик, глядя на неё, чувствовал себя счастливым, бесконечно счастливым…
Весёлое пение доносилось до слуха вождя с других ладей. Там Олоф, Синеус и Трувор, в кругу своих молодцов, убивали скучное время пути. Им неизвестны были радости семейной жизни. Шум битв, грозный Натиск врага заменяли им нежную ласку любящей жены, кубки с крепким мёдом веселили их душу, и они тоже были счастливы, по-своему счастливы…
Ещё несколько дней пути, и Рюрик с своей дружиной уже вступил в пределы своей страны - той страны, которую он много лет тому назад оставил жалким изгнанником.
Не доходя до первых ильменских порогов, Рюрик отдал приказание причалить к берегу.
Он быстро понял важность этого места для новой страны. Отсюда начинался с одной стороны и кончался с другой трудный, тяжёлый волок. Никто из проходящих со стороны Нова-города или с Нево не мог миновать его, и Рюрик решил воспользоваться этим. В несколько дней срубил он здесь город, который назвал в честь весёлого славянского божества Ладогой.
Оставив в Ладоге небольшую часть дружины, Рюрик с остальными пошёл к Нову-городу.
Волнуется приильменский край, ожидая своего избранника. Пришла, наконец, весть, когда, в какой именно день прибудет великий князь Рюрик в Нов-город.
Пока не приходило этой вести, ещё надеялись на Ильмене, что всё, может быть, пойдёт по-старому, как и прежде велось, что разговоры всё это только пустые, поговорят, поговорят, да и бросят. Не будет никакого князя, не узнает народ приильменский чужой воли.
Но роковая весть пришла…
В пределах земли славянской он уже, плывут его ладьи по старому, седому Волхову, а кто видал их, так говорит, что дружины ратной на них видимо-невидимо.
В тот день, когда должен был прибыть Рюрик, Новгород был необыкновенно оживлён. Со всего Ильменя собрались сюда славяне вслед за своими родовыми старейшинами. Кипят концы новгородские собравшимся народом. Все в нарядных одеждах, словно на праздник какой собрались.
Говор во всех углах слышится. Но все сосредоточенно важны. Лица серьёзны. Да, как и не быть серьёзными? Кто знает, какое будущее ждёт ильменских славян? Поэтому не слышно в народной толпе ни смеха весёлого, ни песен, даже в обычные препирания друг с другом ильменцы не вступают, чувствуют все, что не время теперь для этого… Последние минуты разнузданная вольность славянская доживает…
По всему это заметно.
За три дня до прибытия в Нов-город Рюрика пришла сюда часть его дружины. Пришла и прежде всего, заняла укреплённую часть города. Одни так в Нове-городе и остались, другие же отправились на тот островок, где старый город был. Согнали туда людей великое множество, и тотчас же закипела там спешная работа. Быстро "рубили город". Со всех сторон ограда крепкая явилась, прежде всего, внутри неё великолепный шатёр был раскинут, и узнал тогда народ приильменский, что будет жить его избранник не в Нове-городе, а на старом его городище. Здесь он будет править суд свой, отсюда будет и дружины посылать для наказания непокорных.
- И зачем ему на старое городище, когда и в Нове-городе хорошо, удивлялись в народе.
Не могли сообразить приильменцы, что старое городище являлось, сообразно с тогдашним военным искусством, почти неприступной крепостью, в которой владыка своевольного народа, не знавшего доселе ничьей власти, кроме власти своих старейшин, был в полной безопасности, тогда как ничего подобного не могло быть среди буйных новгородцев.
Когда показались паруса ладей, в великое волнение пришёл весь народ. Никто не знал, как встречать князя, как величать его.
Впрочем, старейшины догадались.
Они на своих ладьях выехали навстречу Рюрику и остановились ждать его верстах в двух от Нова-города, вниз по течению Волхова. Диву все они дались при виде своего избранника - таким великолепием окружён был в этот момент Рюрик.
Разубранная драгоценными тканями ладья, даже не покачиваясь, скользила по Волхову. Паруса были спущены, шли на вёслах. На корме, на самом возвышенном месте ладьи, на троне, раскрашенном причудливой резьбой, искусно позолоченном, весь одетый в блестящие доспехи, восседал первый славянский князь со своей супругой.
Взгляд его был строг и добр одновременно, осанка величественна, движения серьёзно-важны. Он не был угрюм, но в то же время и не был весел. Позади трона правителя стояли, опершись на копья и секиры, его закованные в железо соратники. В первом ряду их стоял названый брат Рюрика, Олоф. Рядом с ним, в гордых, величавых позах, видны были Синеус и Трувор, Аскольд и Дир.
А дальше, за этой первой ладьёй, как птицы хищные, скользили по тёмно-зелёным волнам великой реки славянской бесчисленные ладьи с суровыми пришельцами далёкого севера.
На никогда не видавших такого великолепия приильменцев эта картина произвела неотразимое впечатление. Их избранник казался им и на самом деле каким-то посланником богов. Так не вязалась представившаяся их глазам картина с обычной простотой их жизни.
Наконец они стали приходить в себя…
- Привет тебе, князь наш великий! - пронеслось над высокими берегами Волхова приветствие прибывшему в пределы земли славянской первому и единому её вождю. - Привет тебе, здравствуй на многие лета, надёжа наша, красное солнышко!..
Искренне было это приветствие, неподделен был восторг народных масс. От всей души называл он своего нового вождя и "надёжей", справедливо ожидая от него единой незыблемой правды, и "красным солнышком", каким показался ему в первый момент этот призванный чужеземец…
Рюрик милостиво кивал головой в ответ на радостные крики народных толп, заполнивших собой оба волховских берега.
Около самого Нова-города ладью Рюрика окружили ладьи со старейшинами всех приильменских родов.
- Бьём тебе челом, князь наш, свободным вечем избранный! - начал самый старый из них. - Пусть хранит тебя Перун многие лета! От лица всего народа славянского приветствуем мы и тебя, и жену твою! Сделай нам милость: явись на вече, покажи лицо народу твоему и прими от нас смиренные дары наши!
- Благодарю тебя, старик, - громко заговорил Рюрик, - принимаю за истину я речь твою и верю, что через тебя говорит со мной весь народ… Буду я сейчас на вече вашем и приму там дары, вами приготовленные!
Всё это было произнесено таким властным тоном, что старейшины не нашли сразу ответа. Они только низко кланялись князю, не смея даже сесть в его присутствии на скамьи своих ладей. Каждый из них нутром чуял в Рюрике грозную несокрушимую силу, с которой бороться было уже теперь невозможно.
Сам же Рюрик после того, как ответил на приветствие послов, не сказал им более ни одного слова. Они как будто перестали существовать для него. Теперь князь ласково говорил с окружавшими его начальниками отдельных дружин.
Тем временем несколько ладей с вооружёнными дружинниками обогнали ладью Рюрика и первыми пристали к пологому берегу Волхова, откуда можно было войти прямо в Нов-город. Легко поднялись они в гору, не совсем вежливо расталкивая толпившийся народ. Сначала это не понравилось новгородцам, но вид закованных в железо варягов сразу же успокоил чересчур вспыльчивых…
Наконец наступил самый торжественный миг…
Первый русский князь сошёл со скандинавской ладьи на ставшую ему вторично родной землю.
И Рюрик преобразился… Лицо его запылало восторгом, в глазах заблестел огонь радости.
- Родная страна, - воскликнул он вдохновенно, - приветствую тебя! Снова вступаю я на родимую землю… Не прежним изгнанником, не враждебным пришельцем прихожу я к тебе, а полновластным властелином твоего народа и верным твоим сыном… О, всемогущие боги! Снова примите мою клятву, как некогда принимали вы другую… Клянусь я все силы свои употребить для блага ильменской страны… Клянусь возвысить её на славу векам… И служить буду ей, насколько сил моих хватит… Не будет неправды при мне в родах славянских, и засияет в них правда ярче солнца… Всё, всё тебе, родная страна… Отныне не варяг я, не норманн, не пришелец я тебе, а твой верный и первый слуга, преданный сын!.. Горе тем, кто осмелится обидеть тебя, есть отныне у тебя защитник…
С изумлением слушали окружающие эту несколько беспорядочную речь; но более всего поразило всех горевшее восторгом и воодушевлением лицо Рюрика и крупные капли слез, навернувшиеся на его глаза…
- А теперь - на вече! - громко сказал, подавив в себе волнение, Рюрик. - Пойдём, покажем лицо своё нашему народу.
Он бодро шагнул вперёд.
Двое слуг расстилали перед ним богатый ковёр, а вокруг, как гул морских волн, неслись восторженные клики:
- Привет тебе, солнышко наше красное, надежда наш, князь наш великий!..
Прибытие князя, его первое появление пред народом, обращение к вечу обращение гордое, надменное, какого вечевики и вообразить себе не могли, произвели невыразимо сильное впечатление на народ приильменский и в особенности на новгородцев.
Они до последней минуты воображали, что князь будет для Нова-города тем же, чем были до тех пор его посадники, и вдруг пришлось жестоко ошибиться…
- Да он на вече-то и внимания не обращает, как будто и нет его совсем, - толковали и в самом Нове-городе, и в родах.
- Верно, что знать его не хочет!
Но и это вскоре обратилось в пользу Рюрика.
- Одно слово - князь самодержавный, кого призывали мы и кого нужно было нам. С ним много шутить не будешь! - стали отвечать на замечания о надменности князя.
- А зато как шёл-то он к нам! - восторгалось большинство. - Именно, что солнышко красное!.. Какие ковры пред ним расстилали, чтобы ножек своих не запачкал.
- Так и быть должно. Не подобает князю нашему прямо по земле ступать сырой…
- А на вече-то? Ведь он один на помосте стоял.
- Верно, что один, у самого колокола!
- Наши старейшины на самой нижней ступени сбились и голоса подать не посмели…
- Где тут подать! Головой кивнул бы на виновного, и как не бывало его на свете белом!
- На то он и князь самодержавный! Никто ему перечить не смеет!
Этим последним доводом заканчивались обыкновенно все разговоры о новом князе. Новгородцы, а за ними и остальные ильменские славяне прониклись сразу же мыслью о неизбежной покорности единоличной власти. А так как это, по мнению большинства, могло вести только к общему благу, то особого неудовольствия в народе не было…
Но наибольшее впечатление произвёл поклон Рюрика собравшимся славянам, а затем и то, что произошло после этого поклона…
В пояс поклонился князь своему народу.
- Народы приильменские, - сказал он, - к вам обращаюсь я со своею речью… Добровольно, без всякого понуждения избрали вы меня своим князем, обещаю я послужить на пользу вам, но знать вы должны, что ни с кем никогда отныне, ни я, ни преемники мои не разделят данной вами же власти… Только единой властью силен будет народ славянский. Только в ней одной его могущество, поколебать которое никто не может… Да исчезнет с приходом моим рознь между вами, и да будете вы все как один, а один - как все… Сплочённые, скреплённые, будете вы расти и усиливаться на свою славу, во веки веков…
Слова эти произнесены были с особым выражением.
- Что он говорит-то такое, как это все - что один?
- Что же, и в родах наших старшего не будет?
- Всё это совсем непорядок! - загалдело вече…
- Хотим жить по-старому, как отцы и деды наши жили!
- Князь над старейшинами только! Пусть их судит, а мы по-прежнему… К нему только на суд идти будем.
- Пусть нас на войну только водит да от врагов со своей дружиной обороняет, вот его дело…
- А в роды мы его не пустим!
- Не по-нашему - так и ссадим… Не таких выпроваживали.
- Сам Гостомысл нас уважал!..
Вече забылось… Может быть, это была просто попытка крикунов заявить о себе, как это бывало раньше при посадниках, может быть, и на самом деле вечевикам захотелось показать, что и они не последние спицы в колеснице нового управления, что они заставят князя разделить свою власть с вечем.
Но что произошло после этого, надолго осталось в памяти крикунов и послужило им хорошим уроком на будущее.
Рюрик, заслышав угрожающий гул голосов, выпрямился во весь рост, чело его нахмурилось, в глазах засверкал гнев.
Он властно протянул перед собой руку и указал на толпу…
В тот же миг добрая сотня прекрасно вооружённых дружинников бросилась туда, куда указал им вождь. Бряцая оружием, вклинились они в толпу. Натиск их был совершенно неожиданным. Вечевики растерялись и свободно пропустили их к тем, кто громче других выкрикивал угрозы князю. В одно мгновение крикуны были повязаны и подведены к помосту, где их ожидал уже Рюрик.
Их было около десяти. Они дрожали всем телом, ожидая, что вот-вот услышат роковое для них приказание из уст того, против которого они только что подняли угрожающий крик.
- Чего вы хотите? Чего вам надо? - возвысив голос, заговорил Рюрик. Или вы не желаете подчиняться моей власти?
- Ничего, батюшка князь, так мы это, спроста, - нашёл в себе силы, наконец, проговорить один из приведённых.
- Чего им! Известно чего! - загудело вече. - Думают они, что как прежде горланить можно… Теперь ведь князь, а не посадник…
- Так слушайте же вы все! ~- загремел Рюрик. - Прошлому более нет возврата… Не будет своевольства в земле славянской - не допущу я этого; сами вы меня выбрали, сами пожелали иметь меня своим князем, так и знайте теперь, что нет в народе славянском другой воли, кроме моей.
- Истинно так, батюшка князь, - снова загудело вече. - И нам всем эти буяны надоели… Они-то всегда и смуту затевали, благо горло у них широкое… Накажи их в пример другим.
Всё вече было буквально ошеломлено быстрым натиском княжеской дружины. Да и среди вечевиков находилось много сторонников нового князя, даже довольных таким исходом дела.
- Ишь, сразу смуту затевать начали,- неслось со всех сторон, - поучи их, батюшка-князь, поучи, чтобы и вперёд не поваживались.
Рюрик снова сделал величественный жест рукой, и вече разом замолкло.
- Слушайте, вы!.. Должен наказать я примерно этих людей, но хочу я с милости начать своё правление, чтобы знали, прежде всего, что милостив князь ваш. На этот раз отпускаю я этих людей, дарую им жизнь, хотя они заслуживают смерти! Пусть идут они в роды свои и возвестят там о новом князе своём, пусть скажут они, что отныне всякий, осмеливающийся с осуждением выступать против него, лютой смерти будет предан, - а теперь я докончу то, что говорить вам начал… Нет и не будет отныне на Ильмене родов, каждый и все должны одним законом управляться, одной воле покорными быть, а поэтому приказываю я называть все роды, что окрест по ильменским берегам живут, одним именем, - Русью… Нет более родов приильменских, есть одна на Ильмене Русь, как есть на Руси одна только правда и милость моя великокняжеская… Так знайте и помните это всегда…
Вече смущённо молчало. Старики недоумевающе переглядывались друг с другом. Приказание князя произвело на них удручающее впечатление.
- Что же, Русь так Русь, это всё едино, - раздались сперва робкие, неуверенные восклицания.
- А и в самом деле, будем Русью, если так князь наш, батюшка, хочет!
- Только бы правда одна на Руси была.
- Вестимо, так!
Крики эти были прерваны появлением около помоста нескольких старейшин. Это были почтенные старики, убелённые сединами. Вид их был торжественно-важен…
Они смотрели на князя гордо и смело.
Рюрик величавым взором глядел на них в ожидании того, какую они речь поведут.
- Как сказал ты, батюшка-князь, - заговорил, поклонившись князю в пояс, самый старый из них, - так пусть и будет… Видим мы, что ты действительно пользы желаешь народу славянскому и положишь конец неурядицам нашим. Ты один сумеешь сдержать нашу вольницу, верим мы этому, верим и надеемся, что светлое будущее ждёт народ приильменский, чувствуем и верим мы, что и оборонишь ты беззащитных от нападок вражеских, и правого оправдаешь, и виновного покараешь… Потому и кланяемся мы тебе, клятву даём быть тебе верными, беспрекословными слугами, идти за тобой всюду, куда поведёшь ты нас… Сами, своей волей, своим выбором свободным призвали мы тебя, так теперь не от добра же нам добра искать… Что здесь мы говорим, то и в родах наших думают; итак, прими ты привет наш, князь русский великий, бьём тебе челом; княжи и владей нами со всем родом твоим во веки веков.
Лицо Рюрика прояснилось при этих словах.
- Добро говорите вы, старейшины, - сказал он, - и речь ваша мне приятна, вижу я, что искренни речи ваши, а потому пусть и от меня примет народ мой русский поклон приветливый…
Князь низко при громких приветственных криках поклонился вечу.
- А теперь пойдём, принесём жертвы Перуну и весёлым пиром отпразднуем прибытие моё, - заключил Рюрик.
Обо всем этом долго-долго говорили на Ильмене, вспоминая первые шаги вновь избранного князя.
Едино солнце на Небе - Божие,
Едина правда на Руси - княжая.
Сразу же почувствовал народ славянский, что как будто и дышать стало легче на Ильмене…
Точно другое солнце взошло над великим озером славянским… Взошло и озарило всё своим благодатным живительным светом…
Князь с супругой своей и ближайшими людьми поселился в старом городище. Здесь быстро срубили крепостцу, обнесли весь небольшой остров стенами, а для княжьей семьи и близких людей возвели хоромы.
Всякий, имевший нужду, - будь то простой родич, старейшина или боярин, - свободно допускался к князю, и каждый уходил удовлетворённый, довольный… Для всех находилось у Рюрика и слово ласковое, и взор приветливый.
Были, конечно, на Ильмене и недовольные. Рюрик старался быть по возможности справедливым ко всем; но в споре, в тяжбе одна из сторон даже и вполне справедливым решением оставалась недовольна. Так уж всегда бывает, так было на первых порах и на Ильмене.
Вздумал было какой-то род не подчиниться княжьему приговору по тяжбе, не в его пользу кончившейся. Вздумал и отказался выдать обидчика из числа своих же родичей.
- Что он с нами поделает! Мы сами за себя постоять сумеем. Пусть-ка попробует заставить нас! - говорили в непокорном роду.
Послы князя были оскорблены, а тут обиженный снова ударил князю челом.
- Коли ты не справишься, за меня не заступишься, так мой род сам управу найдёт, - говорил челобитчик. Положение было затруднительное. Не удовлетворить обиженного - значило снова дать возникнуть на Ильмене разным неурядицам, но Рюрик быстро нашёл выход.
Он решил пожертвовать одним непокорным родом, чтобы спасти остальные от всех ужасов нового междоусобия.
Послан был князем сильный отряд, отданы были распоряжения наказать, как можно строже, непокорных.
Во главе отряда поставлен был даже брат великого князя - Трувор.
Трувор был молодец решительный, медлить он не любил, все окрестные леса и трущобы знал превосходно. Как снег на голову, явился варяжский отряд в непокорное селенье; прежде чем родичи успели вооружиться и дать отпор, их хижины уже запылали…
Кое-кто из мужчин кинулся на варягов, но тех было много, вооружены они были прекрасно, и варяги подавили вмиг сопротивление…
Не удалось спастись и тем, кто попытался укрыться в дремучих окрестных лесах. Трувор послал за ними погоню, состоявшую из воинов, которым каждая тропа была известна. Всех настигли, всех истребили княжеские дружинники, никому они пощады не дали, самое селение с лица земли стёрли и, обременённые богатой добычей, вернулись в старое городище…
Так был приведён в исполнение княжеский приговор.
Добычу Рюрик частью разделил между всеми варягами, частью отдал обиженному, а женщины непокорного рода стали жёнами молодых варягов.
Этот пример подействовал.
Увидали в родах, как тяжко карает князь непокорных, и никто уже более не осмеливался противиться его приговорам. Поняли родичи, что и в самом деле единая правда воцарилась на Руси, и, волей-неволей, приходилось ей подчиняться…
Впрочем, все этим были довольны… Ясно увидали люди, что и слабому есть на кого надеяться, есть у кого от сильного защиты искать…
Сила на Ильмене перестала быть правом…
Знал обо всех толках и Рюрик, знал и радовался. Понимал он, что доволен им и его правдой народ славянский.
Но, однако, нашлись и недовольные.
Однажды Рюрику сообщили, что к нему идёт большое посольство от кривичей, веси, мери и дреговичей.
Слух оказался верным: посольство явилось и принесло князю обильные дары. Рюрик встретил его с возможной пышностью, ласково и милостиво.
- Бьём тебе челом, княже великий! - повели свою речь послы, когда Рюрик допустил их к себе.
- Буду вас слушать, - ответил князь, - смело говорите все, чего ищете, и уверены будьте, что поступлю с вами по справедливости… Неправды ищете - вас покараю, за правдой пришли - за вас заступлюсь.
- Правды ищем мы, княже, твоей правды, за ней и пришли к тебе…
- В чём же ваше дело?
- Слушай нас, князь! От лица племён наших говорим мы с тобой… Забыл ты нас, всё с одними ильменцами занят… А не одни они на Руси твоей…
- Знаю, что не одни… Знаю и об вас… Только чего вы от меня хотите?
- Когда уговорил новгородцев Гостомысл направить послов к тебе, и наши старейшины вместе с ильменцами клятву тебе давали, и наши старейшины вместе с их старейшинами на поклон к тебе ходили, стало быть, и нам ты князь, а нет у нас твоей единой правды… Прежние смуты творятся в родах наших, а ты далеко от нас, некому виновных покарать, некому и суд между нами творить… Бьём тебе челом, - дай и нам твою правду!
Рюрик надолго погрузился в глубокую задумчивость, Просьба посланников не удивила его, но заставила искать выход из нового тяжёлого положения. Не удовлетворить посланцев четырёх могучих племён, оставить их без "княжеской правды" было опасно. Если бы эти племена возмутились, они легко увлекли бы за собой ещё не вполне успокоившихся ильменцев.
- Вижу теперь, в чём у вас дело, - заговорил, наконец, князь, - вижу, что и впрямь вы правды ищете. Только вот, как быть с вами, не знаю…
- Раздумай за нас, надежда наша… Слёзно молим.
- Вот я и думаю… Сам бы я к вам пошёл, да не могу быть среди вас… Лучше вы ко мне приходите…
- Далеко к тебе, княже, и не посмеем мы беспокоить тебя из-за всякой малости…
- И это верно вы говорите! Согласен с вами… Чувствую я, что должен дать вам правду, но как я вам дам её, об этом узнаете после… А теперь покуда пойдите, отдохните с дороги и спокойно ждите моего решения…
Князь приказал возможно радушно принять и угостить послов, что и было исполнено. Старого меду для послов не жалели. Они опоражнивали кубок за кубком, славя при этом князя - "солнышко красное"…
А пока пировали послы, в советной княжеской собрались вокруг Рюрика: его названый брат Олег, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир и другие ближние советники. Думали они глубокую думу, как им быть с делом посланцев, какую им правду дать…
- Вот что я тебе скажу, мой Рюрик, - говорил Олоф, - и знаю я, что ты примешь совет мой… Одни ли кривичи, одни ли весь, меря, дреговичи под твоей властью? Вспомни ты, что есть, кроме них, и ещё другие племена…
- Я понимаю, что хотел сказать ты, мой Олоф. Знаю, есть ещё поляне, дулебы, древляне, но те не клялись мне в верности и не ищут моей правды…
- Так надо заставить их искать её, - пылко воскликнул норманн, пусть наши ярлы Аскольд и Дир идут к ним и покорят их под власть твою…
- Но лучше ты сам, Олоф! - воскликнул Дир.
- Я - нет! Я останусь с Рюриком, так как дал клятву никогда не разлучаться с ним… А вы, ярлы, такой клятвы не давали… Идите и исполните важное дело…
Долго говорили о предложении Олофа, и, наконец, решено было, что пойдут к полянам Аскольд и Дир, займут Киев и объявят все приднепровские славянские племена во власти великого князя русского Рюрика.
Надумали, как дать правду и кривичам с весью, мерью и дреговичами.
На другой день призвал послов к себе Рюрик.
- Исполню я желание ваше, - сказал он им, - дам я вам свою правду! Сами понимаете, нельзя мне самому постоянно быть среди вас, так вот и посылаю я к вам братьев своих Синеуса и Трувора… Синеус пусть сядет в Изборске, а Трувор в Белоозере… И будут они править вами именем моим. Если же ими в чём будете недовольны, тогда мне на них челом ударите…
Послы остались как нельзя более довольны таким ответом.
Спустя немного времени с Ильменя отправились в дальний путь две сильных варяжских дружины. Одна из них сопровождала Синеуса и Трувора к кривичам, другая с Аскольдом и Диром пошла на берега Днепра покорять под власть великого русского князя новые славянские племена.
Однако не всё ещё испытания кончились для Приильменья… Волею судьбы суждено было только что образовавшемуся княжеству ещё одно, последнее, но зато и самое тяжёлое…
Вадим, сын Володислава, храбро защищавшийся при набеге варягов, не умер на поле битвы. Он обессилел от ран, лишился чувств, видя своего врага победителем. Обморок был так силен, что подошедшие к нему скандинавы приняли его за мёртвого.
Вадим же был жив и когда очнулся, то увидал себя в лачуге болгарского кудесника Мала…
С поля битвы вынес Мал Вадима. Трудно было бы даже и предположить такую силу, какую выказал при этом дряхлый старик. Словно малого ребёнка почти на руках нёс он Вадима до берега Ильменя, где у него припасён был лёгкий челнок. Вадим всё ещё не приходил в себя. Безжизненным пластом лежал он на дне челнока, беспомощный, бесчувственный…
Мал, легко управляя веслом, гнал челнок через озеро к дремучему лесу, где ютилась его берлога.
- Зачем я спасаю его? - тихо бормотал загадочный старик. - Какая сила заставляет меня делать то, что я теперь делаю? На что ещё нужна его жизнь высшим существам, управляющим всем в этом мире? Судьба бережёт его… На что?
Вадим не приходил в себя даже тогда, когда Мал уложил его в своей лачуге. Как ни крепка была его натура, не выдержала она всё-таки перенесённых потрясений и надломилась. Молодой старейшина в беспамятстве метался, стонал, и только снадобья, которые давал больному старый Мал, несколько успокаивали его.
Долго он был между жизнью и смертью.
Но крепкая натура наконец взяла своё и одолела недуг. Мало-помалу Вадим стал приходить в себя.
Мал без устали ухаживал за ним.
- Вставай, вставай! - говорил он, когда Вадим несколько окреп. Собери свои силы, тебе предстоит далёкий путь!
- Путь! Куда? Я хочу остаться здесь, старик, я хочу умереть на родимых берегах…
- Нельзя! Здесь жизнь твоя подвергается опасности!
- Какой? Разве не всё ещё миновало для меня! Разве новые удары готовит для меня в грядущем судьба?
- Почём знать!
- О, старик! Я верю тебе! - вскричал в волнении Вадим. - Что ты сказал мне, исполнилось! Умоляю тебя, скажи ещё раз, что ждёт меня в грядущем? Молю тебя…
Мал усмехнулся и загадочно покачал головою.
- Пожалуй, я могу сказать тебе это! - отвечал он.
- О, скорее, не томи меня!
- Мне не надо даже спрашивать судьбу, чтобы ответить тебе на этот вопрос. Всё ясно и так… В грядущем ждёт тебя то же самое, что и всех других…
- Но что?
- Смерть!
Ответ был прост, но на Вадима он произвёл ужасное впечатление. Со стоном опрокинулся он на своё ложе, бешенство отразилось на его лице.
- Или ты хочешь быть вечным? - спросил, заметив его волнение, Мал. Напрасно! На земле всё смертно!
- Не то, Мал, не то! - закричал Вадим. - Совсем не то! Но скажи мне, неужели я погибну от руки заклятого моего врага?
Старик снова покачал головой.
- Нет, высшие существа не судили тебе этого! Твой враг будет неповинен в твоей смерти.
Вздох облегчения вырвался из груди Вадима.
- О, тогда я не страшусь умереть! - произнёс он. - Тогда я уверен, что найду случай отплатить врагу за всё и насладиться его предсмертными мучениями.
- Не надейся на это! Не забывай, что я уже однажды сказал тебе. Твой враг - любимец судьбы, и она свято будет хранить его от всех несчастий. Не удастся тронуть волоса на голове его… Но перестанем говорить об" этом… Помни, ты должен уйти отсюда, потому что жизнь твоя здесь не в безопасности…
В самом деле, Вадим прекрасно понимал, что оставаться на Ильмене для него не было ни малейшей возможности. Господствовавшие тогда в Приильменье норманны не оставили бы в живых прославившегося своей храбростью князя…
Едва поправился он, сейчас же ушёл с ватагой удальцов, которых собрал для него Мал, на Днепр, где и оставался до тех пор, пока туда не прибыли с своими дружинами Аскольд и Дир…
Опять явились ненавистные враги, и Вадим теперь спешил вернуться в Приильменье. Он слышал, что свободное вече призвало из-за моря какого-то Рюрика с двумя братьями на княжение, но кто это был - он даже и не подозревал.
Пришёл он как раз в то время, когда ильменская вольница воспрянула духом… Тяжела показалась ильменцам власть княжеская, и вспомнили о Вадиме.
- Эх, когда бы был Вадим! - говорили в родах. - Справились бы мы с князем…
- Только Вадим против него и мог бы пойти!
- Не мало бы народу за ним последовало!
- Воскресла бы вольность славянская!
Кое-где в родах прислушивались к этим разговорам, но пока что они велись втихомолку, шёпотом, а потому и не достигали Рюрикова городища.
Очутившись в родимых местах, Вадим прежде всего позаботился о разведке. Он решил пока никому не объявлять о своём возвращении, а разузнать, кто такой Рюрик, какое положение занял он, велика ли его охрана и как можно было бы вести с ним борьбу…
Однажды, одолеваемый мрачными думами, Вадим на лёгком челноке подплыл к Рюрикову городищу и заметил, что около княжеских хором стояли толпы людей и по Волхову у берега островка зачалены были челноки и ладьи. Среди них одна особенно выделялась убранством.
- Здесь кого-то ждут? - спросил Вадим у старика, сидевшего на корме лодки, к которой подтянулся он на своём челноке.
- Князя нашего, солнышко красное ждём, - последовал ответ, - в Новгород на вече он отправляется пред отъездом своим к кривичам, так вот мы и собрались приветствовать его.
Вадим остался ждать появления князя.
Громкие радостные крики заставили его приподняться в лодке.
Из ворот городка, окружённый толпой дружинников, приветствуемый громкими восторженными криками народа, выходил тот, кого он считал своим заклятым врагом…
Кровь ударила в голову Вадима…
Да! Это он - он, заклятый его враг! Как он статен, величав, могуч, как радуется при виде его народ… Но недолго! Вадим вернулся, и теперь между ними начнётся последняя решительная борьба…
Крепко стиснув зубы, отчалил Вадим свой челнок…
А Рюрик, не подозревая, что его кровный враг так близко, садился в свою ладью. Нехорошие вести принесли ему из земли кривичей. Нежданно умер в Изборске брат его Синеус, и кривичи звали к себе князя, опасаясь, что, оставшись без правителя, они снова станут жертвами своих родовых раздоров…
Рюрик решил не медлить и отправился в путь, объявив о своём отъезде новгородскому вечу.
Вадим видел, как поплыли по Волхову ладьи с князем и его дружиною, и скрежетал зубами, слыша громкие клики провожавшего своего князя народа.
"Вадим вернулся", - эта весть с быстротою молнии пронеслась по всему Ильменю.
Такого известия было вполне достаточно, чтобы поселить надежду в сердцах недовольных…
- Будет дело мечам! Сумеет он отстоять страну родную! - говорили в приильменских селениях.
- Много за ним пойдёт народу! Храбрый он вождь!
- Свой, настоящий, не чужой!
- Только бы Нов-город подался, в родах удальцы найдутся.
- Ладно ли только? Ведь снова польётся кровь, - пытались вразумить крикунов более благоразумные.
- Польётся в последний раз… Прогоним Рюрика и возьмём себе князем Вадима! Выберем его, как того выбрали.
- И он нам правду даст!
- Да какую ещё правду-то, - свою, а не варяжскую…
Заволновался, зашумел Ильмень, зазвенели мечи в родах славянских.
И время для возмущения было как нельзя более удобное. Князь отсутствовал, уехал он с дружинами своими к кривичам. Горе нежданно подкралось к Рюрику. Узнал он теперь, что умер почти одновременно с братом Синеусом и другой его брат - Трувор; волей-неволей пришлось князю покинуть Ильмень…
Отправившись в далёкий путь, Рюрик сделал ошибку, взяв с собой и единственного своего друга, который бы мог его заменить, - Олофа. Впрочем, мог ли предвидеть он, что опасность для молодого государства была так близка?..
Во главе оставшейся небольшой дружины был поставлен храбрый на поле битвы, но малоопытный в делах правления воин по имени Руар. По его мнению, всё было спокойно на Ильмене, опасаться было нечего, а петому Руар с дружиной после отбытия князя повёл довольно беспечный образ жизни.
Вадим между тем делал своё дело. Один, без дружины, без всякого подготовления являлся он в роды и повсюду говорил так убедительно, что не только юноши, но и старики заслушивались его.
Заслушивались и вспоминали прежнее…
Как прежде-то жилось привольно! Каждый сам себе старший был и знать ничего не хотел, а теперь вот прислушивайся к тому, что на Рюриковом городище скажут…
Поэтому-то и находили себе отклик и сочувствие в сердцах славянских пылкие речи Вадима.
- Веди нас! Все за тобой пойдём, - слышались восторженные возгласы.
- Будь нам князем, дай нам правду не варяжскую, а родную, ильменскую…
Вадим, конечно, знал цену этим словам. Понимал он, что, свергнув одного князя, ильменцы не задумаются прогнать и другого, но какое ему было до этого дело?
Он чувствовал, что идёт на отчаянное дело, что очень и очень у него мало средств для борьбы, но всё-таки шёл, шёл напролом.
А в Рюриковом городище шли беспечные пиры. Руар окончательно позабыл, что он не на родимых ему скандинавских берегах, а среди буйного, не смирившегося ещё окончательно народа.
Эфанда более сознавала всю опасность положения, чем беспечный воин. До неё дошли уже слухи, что на Ильмене далеко не всё спокойно… Те самые женщины, которым она всегда оказывала милость, и принесли первые тревожные вести.
Они сами были перепуганы за своих сыновей, служивших в варяжской дружине.
Что, как придётся им идти смертным боем по приказанию князя на родимые селенья? Проливать кровь своих отцов и братьев? Ведь все они пойдут за князем, потому что преданы они ему, не оставят они его в дни тяжёлого испытания.
- Мутит всех Вадим! Снова на Ильмень вернулся, проклятый! передавали Эфанде. - Как бы какого греха не вышло, ты бы князю-батюшке весточку послала.
Эфанда припомнила рассказы своего супруга о том, какую роль играл Вадим в судьбе Рюрика, и поняла, что опасность действительно существует…
Она пробовала говорить Руару, но тот только рукой махнул…
- Да разве посмеют они вздохнуть громко? - говорил он в ответ на все доводы княгини. - Узнал я их довольно! Трусы они, и больше ничего!.. Чуть что - пятерых наших воинов достаточно, чтобы весь Ильмень с лица земли стереть!
Жестоко ошибался беспечный норманн. Волнения на Ильмене принимали очень опасный для князя вид…
Вадим был настолько дерзок, что не задумался явиться даже в Нов-город и ударил в вечевой колокол…
В Нове-городе, конечно, знали об его появлении, поняли, зачем он и вече собирает. Горожане были всегда народом более благоразумным, чем полудикие обитатели берегов старого славянского озера, а потому хотя и являлись на вече, но с опаской, в очень небольшом количестве.
Самому Нову-городу, как торговому центру, новое правление доставляло такие выгоды, о которых раньше новгородцы и мечтать не могли. Прежде всего, благодаря сильной дружине Рюрика и прекратившимся неурядицам отовсюду стали собираться в Новгород люди торговые. Приходили часто и норманнские гости, теперь уже не опасавшиеся вероломного нападения. Происходивший при этом обмен товаров был очень выгоден новгородцам, а потому они с большим неудовольствием узнали о возвращении Вадима. Кроме того, новгородцы прекрасно понимали, что сила всё-таки остаётся на стороне их князя.
Дружина Рюрика не уменьшилась, а, напротив, возросла; благоразумных людей, сочувствовавших князю и новой власти, всё-таки было много, и люди эти смотрели на затею Вадима как на новую попытку завести распри…
Поэтому и мало собралось новгородцев на собранное Вадимом вече. Пришли только отчаянные крикуны, которым любы были смуты да распри, и которым терять в них было нечего…
Но Вадим явился не один в Нов-город; вместе с ним пришла толпа его единомышленников, готовых теперь следовать за ним, куда бы он их ни повёл.
Его отряд был очень плохо вооружён, совсем не дисциплинирован, и не под силу ему была борьба со стройными варяжскими дружинами. Но Вадиму и не нужен был успех, он по-прежнему жаждал только одного - отомстить своему врагу…
Он заговорил с новгородцами так, как прежде говорил с ними с вечевого помоста: вкрадчиво, несколько униженно, с поклонами. Это понравилось, но особого впечатления не произвело… Новгородцы начали уже забывать такие речи, а привыкли к другим, более твёрдым, более внушительным.
Кроме того, они понимали, что говорил с вечем не властный величавый человек, наделённый всеми знаками княжеской высшей власти, человек, по одному только слову которого двинулась, куда бы ей ни указали, могучая дружина, а бедняк, изгнанник, жизнь которого ровно ничего не стоила, мало того, враг правителя.
Среди благоразумных всё-таки нашлись и такие, на которых не действовали никакие доводы, кроме показной силы. Поэтому и в Нове-городе Вадим всё-таки имел некоторый успех.
Беспорядочная толпа его приверженцев увеличилась прекрасно вооружённой новгородской молодёжью, а это что-нибудь да значило…
Стоило подняться Нову-городу, за ним пошли бы и другие…
На Рюриково городище немедленно пришли вести обо всем происходившем в Нове-городе.
Теперь встрепенулся и беспечный Руар…
Встрепенулся, но было уже поздно…
Рюрик ничего не знал о том, что происходило на Ильмене. Он был далёк от мысли о возможности мятежа и спокойно устраивал дела кривичей, пришедшие в беспорядок после смерти Синеуса. У веси и мери всё было хорошо, и кончина Трувора не вызвала среди них никаких волнений.
Сам Рюрик был очень огорчён кончиной братьев. В их преданности он никогда не сомневался, теперь же у него оставался один Олоф, а Олоф нужен был ему и на Ильмене.
Как ни удачно начал своё правление Рюрик, но было нечто такое, что мучило его и заставляло тревожиться за дальнейшую участь избравшего его народа. Эфанда была бездетна, и в будущем некому было передать великого дела объединения всех славян…
Некому, кроме Олофа…
Поэтому-то Рюрик не отпускал от себя своего названого брата, желая приучить ильменцев к мысли, что после него их правителем явится Олоф, а никто другой.
Молодой викинг знал о намерениях своего князя, понимал их значение для славянского народа, а потому и готов был принять на себя трудное дело правления.
Весть о возникшей на Ильмене смуте как громом поразила и Рюрика и Олофа. Это Эфанда, потерявшая всякую надежду на благоразумие Руара, решила самостоятельно отправить гонца к своему супругу.
Снова пришлось Рюрику услышать о Вадиме.
То, что он всеми силами старался забыть, изгнать навсегда из своей памяти, снова встало как неумолимый упрёк минувшему…
- Вадим, Вадим! Опять он встал на моём пути! - воскликнул Рюрик, получив весть от Эфанды.
Рюрик и Олоф поспешно собрали дружину. Они даже взяли с собой тех, кто должен был бы оставаться с наместниками князя, но дело было настолько серьёзно, что мог пригодиться каждый человек.
Действительно, Ильмень взволновался не на шутку…
Возликовал бывший старейшина. Он не сомневался, что теперь исполнится задуманный план, тем более что среди его сторонников царило полное воодушевление.
- Прогоним князя, не бывать над нами ничьей воли, кроме нашей! кричали сторонники Вадима.
- Пусть Вадим будет нашим князем, его хотим!
Но главной целью Вадима был не Нов-город, а Рюриково городище. Там жила Эфанда, ставшая недавно предметом всех его мечтаний. Никто в толпах мятежников и не подозревал о затаённой цели своего вождя.
Для всех он являлся поборником прежних вольностей. За ним шли не только те, кому терять было нечего, но также люди, действительно помнившие старый порядок и дорожившие им…
Собралось достаточное количество воинов, и Вадим решил начать мятеж.
- Чего мы будем делать, братья, - говорил он, - пойдём и прежде всего разорим гнездо хищного сокола, не оставим там камня на камне, а тогда уже легче будет докончить остальное.
- Идём! Идём, все за тобой!
Мятеж вспыхнул.
Руар понял теперь, что дело нешуточное. Приходилось уже думать не о том, чтобы подавить восстание, а как бы сохранить свою жизнь и продержаться до прибытия свежих дружин во главе с князем.
Рюриково городище, по тем понятиям, было хорошо укреплённой крепостью, и взять её трудно было, но охраняла её лишь небольшая дружина, а вольница Вадима была многочисленна и воодушевлена жаждой норманнской крови и грабежа.
Медлить Вадим не любил. Он быстро окружил Рюриково городище. Руар, Эфанда и все варяги были отрезаны от Нова-города, где они могли бы искать защиты.
А Нов-город повёл себя странно, что, впрочем, вполне объяснимо. Он не примкнул к мятежникам, но и не пошёл против них. Это был достаточно ловкий ход: победит Вадим - и горожане ничтоже сумняшеся переходят на его сторону, одолеет его князь - они вроде бы и ни при чём…
Таким образом, осаждённым неоткуда было ждать помощи…
Положение их было почти критическое. Съестных припасов осталось очень мало, и нечего было думать о том, чтобы отсидеться за крепкими стенами городища…
Да и осаждающие не ждали. Вадим понимал, что борьба с княжескими дружинами ему не под силу, и торопился кончить своё дело до прибытия Рюрика.
Тёмной ночью повёл он своих людей на приступ. Один за другим гибли защитники крепости.
Вадим вышел из боя победителем. С несколькими самыми отчаянными из своих воинов ворвался он в княжеские хоромы. Там, окружённая толпой беззащитных женщин и детей, ждала врага Эфанда.
Она готова была умереть. Смерть не пугала её, а на случай позора в складках одежд припасён был острый кинжал.
Но Вадим так быстро кинулся на неё, что она не успела выхватить своё оружие. Один миг, и обезумевший старейшина подхватил несчастную женщину и с диким рёвом выскочил с ней из княжеских хором.
Отчаянный крик Эфанды на мгновение заглушил вопли других несчастных…
Предчувствие чего-то ужасного не оставляло Рюрика во всё время обратного пути. Как он жалел теперь, что не оставил на Ильмене Олофа, но сделанной ошибки уже нельзя было исправить…
Но ещё более он был перепуган, перепуган первый раз в жизни, когда, совсем уже близко от Нова-города, узнал он о дерзком нападении Вадима на его городище.
Некогда было раздумывать о том, виноваты или не виноваты новгородцы в этом мятеже, а приходилось спешить туда, где необходима была его помощь.
Появление князя со свежими отборными силами сразу же нагнало ужас на мятежников. С громкими криками кинулись они было к Волхову, ища на его волнах спасения, но оттуда подоспели ладьи с остальной дружиной князя.
Никому не было пощады, всех истребили ожесточённые дружинники. Как раненый лев, со стонами и проклятьями Рюрик искал Эфанду… Искал - и не находил…
- Эфанда, Эфанда, откликнись! - напрасно звал он её.
Наконец от одного из мятежников удалось узнать, что их вождь с лишившейся чувств княгинею переправился через Волховец и на лихом коне умчался по направлению к дремучему бору.
- Он увёз её к Малу, - воскликнул Олоф, - там живёт этот проклятый чаровник! Скорей туда!
Рюрик и Олоф, не дожидаясь даже дружинников, вихрем помчались туда, где надеялись найти Эфанду.
Олоф не ошибся. Вадим действительно увёз похищенную им княгиню в лачугу Мала. Там он рассчитывал быть в полной безопасности.
Мал как будто ожидал его.
- Видишь ты, старик, - кричал ему Вадим, - судьба ещё не совсем оставила меня! Победа на моей стороне и в моих руках то, что заставит моего врага смириться предо мной.
- Да, ты быстро идёшь к своему концу?..
- Скажи - к моей мести! - захохотал Вадим и направился по направлению к Эфанде.
Но та как будто ожидала этого и быстро отскочила в сторону.
- Прочь от меня, презренный убийца! - воскликнула она. - Погляди, на тебе кровь беззащитных женщин и детей… Будь проклят!
- Пусть так! Но всё-таки я отомщу на тебе врагу!
- Никогда - гляди!
Перед глазами Вадима сверкнуло лезвие кинжала. Он не успел удержать руки Эфанды, и она ударила им себя в грудь.
- Я в самом деле проклят! - дико закричал Вадим. - Судьба и тут помешала моей мести…
Он кинулся к телу Эфанды и как малое дитя разрыдался.
- Проклят, проклят! - говорил он. - О, хотя бы смерть теперь!
- Ты зовёшь смерть, сейчас она придёт к тебе, - прохрипел над ухом безумца Мал, - слышишь?..
Конский топот и бряцание оружия раздались совсем близко.
- Кто это? - с ужасом вскричал Вадим.
- Это орёл спешит на помощь к своей орлице,- отвечал Мал. - Готовься, настало твоё время, ты сейчас умрёшь…
- Да, да! Я умру, но умру не от руки его! - исступлённо закричал Вадим и, схватив кинжал, которым ранила себя Эфанда, высоко взмахнул им.
В этот миг двое всадников вихрем внеслись на прогалину.
- Вот она! - закричал Рюрик и, забыв о Вадиме, кинулся к Эфанде.
- А я к тебе, ты не уйдёшь теперь от меня, презренный убийца! бросился с поднятым мечом Олоф на мятежного старейшину.
- Поздно - крикнул тот и что было сил ударил себя ножом в левую сторону груди. - Ты на самом деле опоздал, проклятый варяг, я умираю не от чужой руки…
Удар нанесён был верно…
- Прав ты, Мал, - произнёс Вадим, - они сильнее.
- Добро всегда сильнее зла, - сказал Мал и обратился к Олофу: Оставь его, витязь, для него всё кончено на этом свете. Он был злом для народа славянского и заслужил свой конец.
- Собаке собачья и смерть! - закричал Олоф.
- Всё-таки он умер как храбрец, - возразил Мал, - но вместе с ним кончено и моё дело! Высшие существа связали его судьбу с моей судьбой… Он умер, теперь и я могу отдохнуть. Прощай, Вадим! Воля судьбы свершилась.
Мал наклонился над трепетавшим телом Вадима и нежно поцеловал его. Потом он поднял голову и с радостной улыбкой устремил свой взор на небо.
- Да, да, сладкий миг наступает… И для меня всё кончается здесь… Все, все… Как хороша смерть, как отрадна после стольких лет!..
Он снова взглянул на Вадима.
Тот в последний раз вздрогнул всем телом и вытянулся…
- Всё кончено, - прошептал Мал и опустился, уже бездыханный, на труп последнего поборника ильменской вольности.
Рюрик между тем пришёл в себя. Рана Эфанды оказалась не опасною. Молодая княгиня пришла в себя и открыла глаза.
Быстро соорудили носилки, на которые положили раненую.
Перед уходом Рюрик подошёл к трупу своего врага и долго-долго глядел на него.
- Оба умерли и пусть гниют здесь, - сказал Олоф, - пусть их тела станут добычей воронов.
- Нет, Вадим был храбр, - ответил Рюрик.
Со смертью Вадима мятеж потерял свою прежнюю силу. Подавить восстание не представляло никакого труда.
Полное, ничем не нарушаемое спокойствие воцарилось на берегах великого славянского озера…
Рюрик до конца своей жизни не мог понять, о каком владычестве над полумиром говорила ему ворожея.
Если бы он мог встать теперь из-под своего кургана и оглядеться вокруг, то убедился бы, что ворожея была права. Страна, первым единодержавным правителем которой он был, действительно, занимает полмира, и солнце никогда не заходит в её пределах…
Да, рароги-русичи! Да, пираты-фризы! Непонятная идёт нынче борьба между вашими ратниками и вашими стругами! Слишком явным, очевидным был первый рывок сероватых с ярко-красными парусами стругов рарогов-русичей, шедших под предводительством своего молодого, светловолосого князя Рюрика, который всем своим видом говорил об одном: "Хоть и гости вы, пираты-фризы, но победы вам в день наших птицевидных судов не уступлю!"
Струги пиратов-фризов с бело-синими, полосатыми парусами шли вслед за вояжем Рюрика ровными, мощными бросками и грозили не только достичь русичей, но и оставить их позади. Лихость поз и ярость жестов рук гребцов-состязателей, весла которых с жадной аккуратностью вонзались в тёплые воды Рарожского залива и стремительно продвигали свои утконосые судна к заветной цели, были так заразительно-увлекательны, что, казалось, приворожили взгляды всех зрителей бухты к своим магическим действиям и не позволяли никому из присутствующих отвлекать своего внимания на какие бы то ни было события или явления. А событие или явление вот-вот должно было произойти. В самом центре Рарожского залива был огромный серый валун под названием Камень Одина[38] который своей огромной массой делил залив на равные две части и состязательную дистанцию тоже мог бы поделить на те же равные доли, если бы соперники пожелали прекратить своё противоборство в заплыве стругов сразу же за второй половиной залива, исходящей от самого Варяжского моря.
Камень Одина, существующий в Рарожском заливе со времён самого Одина, магически взирал своими мощными впадинами, как глазницами, на соревнующихся в быстроте заплыва ладей и ждал стругов с алыми Парусами возле своих "щёк" первыми. Казалось, он едва дышал, и те каменные расщелинки, что находились под междуглазьем и которые ветер и влага превратили в чёткие выемки "ноздрей", обычно выглядевшие слегка опущенными и поэтому равнодушными, нынче смотрелись почему-то напряжённо-приподнятыми, слегка вздутыми и оттого гневными.
- "Ну, рароги-русичи, добавьте рьяна! Не уступайте фризам!" - казалось, требовал Камень Одина от своих подопечных и недоумённо вгляделся в первую ладью русичей.
Первая ладья рарогов-русичей, отличавшаяся более широкими бортами, расписанными попеременно то профилем птицы Сокола, широко расправившего крылья и стремительно падавшего на свою добычу, то ярко-оранжевым солнцем с доброжелательной улыбкой во весь лик, быстро шедшая впереди всех стругов, не расписанных и низкорослых, смело вошла во фьордовую волну и, казалось, вот-вот подойдёт к заветной отметке - Камню Одина - Камню-прорицателю. Всего один миг до удачи! Ну?! Ну!..
"Что с тобой, смелый Сокол? Твой дух недостаточно закалён? Ты не ведаешь, что упускать миг победы никогда нельзя?! Как же ты мог родиться сыном князя?!" - казалось, недоумевал Камень Одина, и ему громко вторило всё побережье Рарожья. Дух соперничества, беспокойно витавший над одной из самых удобных и хорошо укреплённых бухт юго-западного побережья Варяжского моря, словно угадав тайное желание Камня Одина, подхватил вопль недоумения рарогов-русичей и взвился с ним высоко в Небо, чтобы потом обрушить его с новой силой на головы поселенцев Золотого Песочья бывшего германского землячества.
Но дух соперничества торжествовал недолго. Дух мудрости, свойственный всем земледельческим и рыболовецким поселениям, неожиданно широко расправил крылья и не позволил духу соперничества обрушиться на рарожцев со своим запалом задора.
Струги пиратов-фризов неожиданно первыми миновали Камень Одина, и глава их, вождь Юббе, сверкнув на солнце своей яркой, рыжеволосой шевелюрой, озорно пригрозил Рюрику крепким кулаком.
- Знатный русич! Ты хочешь выставить меня перед своими соплеменниками лесной завирушкой?[39] - смеясь, спросил на славянском языке раскрасневшийся фриз, когда его струг обгонял ладью князя рарогов.
Рюрик весело расхохотался над шуткой именитого пирата и залюбовался его статью.
- Нет, Юббе! Голубоголовая птаха тебе к лицу только в качестве украшения на твоём алом плаще! - громко проговорил он в ответ пирату и проследил, чтобы ладьи рарогов нигде не задели вёслами струги фризов.
Вождь пиратов отметил про себя эту цепкую вежливость хозяина Рарожья и снова шутливо пригрозил Рюрику кулаком.
- Не люблю, когда мне уступают победу, яко младенцу! - проворчал Юббе.
- Тебе показалось! - стараясь быть серьёзным, ответил Рюрик и не отвёл глаза от хмурого взгляда вождя пиратов. - А ну, русичи, покажем фризам, чего стоит их победа! - озорно приказал Рюрик своим гребцам, и те быстрее заработали вёслами.
Ладьи с красными парусами резко подались вперёд, и пират, покачнувшись на волне вместе со своим судном, заметил, как его струги стали отставать от струг русичей.
- Фризы! Придём первыми к берегу рарогов! - азартно призвал Юббе своих соплеменников к новому этапу состязаний, и гребцы-фризы откликнулись на боевой зов своего вождя.
Снова замелькали взмахи весел над зеленоватой водой Рарожского залива, и снова дух соперничества завитал над головами болельщиков Рарожской бухты. Снова стали раздаваться лихие замечания и пожелания своим соплеменникам, и на Золотом Песочье русичей конца не было бы весёлым шуткам и задорному смеху, если бы на заливном лугу, примыкающем к Рарожской бухте, не появился высокий, полный, с властным выражением лица, верховный жрец рарогов-русичей Бэрин в своей парадной обрядовой одежде, расписанной сложными многоугольниками в замысловатый рисунок, изображающий солнце, звезды и колесницу великого и безжалостного бога времени Хроноса.
Медленной, важной поступью шёл верховный жрец в окружении пестро разодетых молодых наложниц-красавиц, принадлежащих князю рарогов-русичей, и на их руках покоились яркие цветочные венки, сплетённые специально для чествования победителей в дружественном состязательном заплыве стругов.
Восторженный гул пронёсся над Рарожской бухтой, когда верховный жрец русичей остановился на самой высокой части прибрежного холма - холма жрецов - и поприветствовал присутствующих жестом своих рук, олицетворяющих солнечный круг и жаркое сияние лучей дневного светила. В это время струги с полосатыми парусами первыми достигли причального помоста и своими вёслами, поднятыми вверх, приветствовали подходившие ладьи русичей.
- Фризы победили! - звонко кричали босоногие, загорелые мальчишки, одетые в короткие красные полотняные штаны, и указывали на туго натянутые сине-белые паруса стругов соседнего племени.
Пять стругов, стоявшие ровным рядом возле причального помоста рарогов, напоминали стайку гагар, хлопочущих о своей лучшей доле, ибо, оказавшись в почётном, тройном, окружении стругов с красными парусами, не знали, как переправить своего предводителя, отважного, зрелого красавца Юббе, на берег. Но вот тройное кружение ладей рарогов вокруг стругов фризов завершилось, и Рюрик дал команду освободить для гостей доступ к причалу, на котором уже верховный жрец рарогов в своём белом, торжественном одеянии и в сопровождении княжеских красавиц наложниц готов был совершить обряд чествования победителей в состязании стругов.
Солнце вышло из-за холма жреца и осветило победителя. Юббе, взволнованный, но явно неуверенный в честности своей победы, медленно подошёл к верховному жрецу рарогов и хотел было заявить всем присутствующим на Рарожском побережье о своём сомнении, но, вглядевшись в суровое выражение его лица, понял тщетность своего намерения и смиренно склонил голову перед грозным хранителем древних традиций родственного народа.
Праздник стругов морских викингов на Рарожском побережье начинал вступать во вторую фазу…
Жаркий летний день наконец-то уступил место вечерней прохладе. Из углов гридни[40] княжеского дома сумерки выползали как бы нехотя, медленно преображая её. Рюрик, скрывшийся в тишину и торжественность этой комнаты от шумных гостей, пристально всматривался в её убранство. Внимание его, прежде всего, привлёк металлический подсвечник, который широко раскинул свои ветви в центральной части большого деревянного стола и, казалось, сочувственно, внимал душевному беспокойству рарожского рикса. Все семь массивных свечей, что удобно устроились в бронзовых, мастерски изготовленных ажурных чашечках, сначала будто бы с насмешкой смотрели в глаза молодого конунга, но затем пламя их отклонилось в сторону своего владельца, как бы сознавая трудность и безысходность его положения, а потому - жалея его.
Князь воспринял это странное сочувствие бронзового гостя, заметив лёгкий кивок пламени его мягких толстых свечей, и хмуро улыбнулся. Как часто в последнее время он ловил себя на мысли, что хочет поговорить с глазу на глаз с этим странствующим символом мудрости великих иудеев. Но князю рарогов так редко удаётся побыть одному…
Вот сейчас выдалась свободная минута, и он ушёл от шумных гостей, от этих неумных пиратов-фризов, которые отдыхают после торжественного обхода рарожского селения и состязательного заплыва стругов по заливу, и князь пристально и с восхищением (в который раз!) рассматривает детали искусно изготовленного подсвечника, месяц назад подаренного ему христианскими миссионерами. Вот сейчас что-то откроется ему, может быть, ужасное, а может быть… Рюрик подошёл к столу, медленно и ласково провёл рукой по мощной цепкой лапе подсвечника и горько прошептал:
"Паллад написал поэму "О поверженной Статуе Геракла" около четырёхсот лет назад, - думал Рюрик. - И уже тогда он пытался разрешить тот же вопрос, которым озадачили меня ирландские миссионеры сейчас… Неужели близится время, когда мы "повергнем во прах" тех, кто даёт нам силы для выращивания хлебов, помогает строить жилье и разводить скот?.. Неужели к концу идёт время нашего Святовита? Неужели я должен отвергнуть Сварога и Перуна?..[41] Неужели и мы должны следовать "Апостольским наставлениям" ещё четвёртого столетия, которые гласят: "Удаляйся от всех языческих книг и полностью отвращайся от всего чуждого и измышленного дьяволом?"
Князь скользнул рукой вниз по холодному бронзовому стволу подсвечника и передёрнул плечами. "Неужели хризмы[42] и крест Христа будут всюду сопровождать меня?" - с горечью подумал он и, услышав шум в коридоре, с досадой отпрянул от стола, погасив свечи.
Шум в коридоре нарастал, быстро приближался к двери, и вот уже гридня заполнилась хохочущей, гомонящей толпой.
- Ну, вотати и он! Коварный обманщик! Устроил на ристалище[43] моё венчание на героя заплыва стругов, а сам сбежал? - громко, азартно выкрикивал предводитель фризских пиратов Юббе и широко прошагал к Рюрику. Когда ж ты успел скрыться? - весело спросил фриз знатного рарога и пристально посмотрел на него.
- Когда ты на мою наложницу Аггу загляделся! - с усмешкой ответил Рюрик и обнял своего шумного гостя. - Прости, что оставил тебя с Бэрином, - тихо попросил он.
- Уже простил. А почему ты сумерничаешь? И почему ты один?.. - уже спокойнее, но всё ещё настороженно спросил знатный пират и, кивнув густоволосой головой в сторону бронзового подсвечника, заметил: - Вон на твоём столе какой зверь красуется! Ты что, боишься его зажечь?
- Старик, слышишь? - любуясь возбуждённым гостем, позвал князь своего слугу, и тот покорно подошёл с зажжённой лучиной к подсвечнику.
Медленно вспыхивали и разгорались одна за другой свечи, слабо освещая большую комнату. Гости на минуту вдруг стихли, но тут же, подталкивая друг друга, стали занимать места на широких беседах за столом.
Слуга, понаблюдав за огнём и окинув оценивающим взглядом затаившуюся по углам гридни темноту, решительно направился к незажжённому факелу, закреплённому железной дужкой на западной стене гридни, но вдруг услышал сердитый окрик Рюрика: "Незачем!" - и сразу остановился.
Князь фризов зашуршал пурпурной накидкой, скреплённой драгоценной фибулой[44] на правом плече, повернул голову в сторону слуги и удивился: который раз нынче Рюрик лютится, а тот в ответ покорно молчит, и все! И это когда среди старых словен-рарогов говорливых слуг - хоть отбавляй, а непокорных и буйных - и того больше. А ежели учесть смешанную кровь старика - мать его была кельтянкой[45], то остаётся только гадать, почему так покорен нынче управитель княжеского дома.
Да, недовольство князя не возмутило слугу: уж очень хорошо он понимал причину его нынешнего беспокойства.
- И сколь ещё будем ждать? - тихо спросил Юббе князя рарогов, не желая пока втягивать своих соплеменников в тяжёлый разговор.
Слуга вытянул морщинистую загорелую шею и насторожился: князья говорят при нём - ранее такого не бывало. Видно, дела совсем плохи, коль перестали стесняться даже его. Он одёрнул под поясом длинную до колен красную рубаху, выпущенную поверх красных же полотняных штанов, и направился к выходу из гридни, но вдруг услышал:
- Руги, а как ты думаешь?
Слуга вздрогнул всем телом: редко за свои пятьдесят лет службы князьям этого рода он слышал имя, которым когда-то его называла только мать.
- Руги, я спрашиваю тебя, за сколько дней ты в молодости добирался до волохов?[46] - с лёгкой горделивостью проговорил Рюрик, восседавший за столом, как и полагалось хозяину, на отдельном широком табурете. Он внимательно наблюдал и за гостями, которые почуяли вдруг всю сложность положения князя рарогов, который так долго ждёт кого-то, а кого - нельзя спрашивать, и за слугой, который прикрыл свои выцветшие от времени глаза и склонил к плечу седую голову, что-то вспоминая. Но управитель знал, что князь действительно обеспокоен и отвечать своему хозяину надо не медля.
Рюрик совсем молод. Ему недавно исполнилось двадцать лет. Узкое скуластое лицо его с прямым носом, тёмно-серыми глазами и чистым высоким лбом было сосредоточенным и чуть ли не хмурым. Но пухлые яркие губы и мягкая улыбка выдавали в нём натуру добрую. Густые пшеничного цвета волосы обрамляли лицо, в котором намётанный глаз Юббе угадывал твёрдость и непоколебимую решительность. Решительность исходила и от той пока ещё юношеской порывистости, которая сопровождала каждый жест и каждый взгляд молодого рарожского князя.
- Ну? - не без тревоги переспросил Рюрик старого кельта, слегка бренча тяжёлой цепочкой с символическим изображением сокола на овальной бляшке, висевшей на груди поверх тонкой кожаной сустуги[47]. Отец, умирая, передал единственному сыну эту серебряную цепь как символ княжеской власти.
- Ты дал послам мало дён для первого пути, - негромко ответил слуга и что-то пробормотал себе под нос. Гости засмеялись.
- Это почему же? - удивился Рюрик. - Я учёл все. Волок им дадут сразу, - важно заметил он, как человек, за плечами которого большой жизненный опыт, и горделиво добавил: - Волочане со всеми одинаково приветливы, иначе им и не выжить…
- Да! Но ты забыл про вешнее половодье, а из-за него путь всегда труднее, - решительно напомнил старик и с сожалением глянул на своего повелителя.
Рюрик нахмурился: "Слуга прав. Весна шла глухая, затяжная. Это и понятно: зима была сырая и снежная. Воды и поныне много везде, хотя и цветёт месяц травень".
Юббе нетерпеливо заёрзал на широкой скамье: наконец-то минуло мучительное молчание, и все говорят, словно отходя душой, откровенно, открыто.
- Ну, хорошо, - тихо согласился Рюрик, - так сколь же дён надо прибавить ещё? - передразнив слугу, но уже спокойнее, спросил он.
- Ещё… дён пять! - нерешительно предположил старый кельт, забавно сморщив и без того сплющенный нос. - Так будеве вернее, - добавил он смущённо и почему-то по-словенски.
- Вернее… - проворчал Рюрик. - Тебе дай волюты и месяц готов будешь ждать!
Гости снова засмеялись.
- Ну, тогда хоть дня два подождать надо… не гневаясь, - тихо проговорил слуга и развёл руками. - Не хотите верить, - и он выразительно посмотрел на князя бойких фризов, - как хотите. Что вам слушать советы стариков!.. Что с вас возьмёшь?.. - проворчал он.
Юббе выпрямился, словно принимая вызов старого слуги.
- Я спрошу его? - обратился он к Рюрику, медленно выговаривая тяжёлые рарожские слова.
- Конечно, - разрешил тот.
- Как часто ты бывал у волохов? Ведь путь туда очень труден!
Руги вспыхнул и с обидой и гордостью доложил:
- В молодости, с торгом - каждую весну… Потом, как ранили в ногу, реже.
- И… в какой же ты срок справлялся? - продолжал задавать ему вопросы знатный фриз.
- А это - какой дорогой добираться… - бесхитростно протянул слуга.
Юббе мягко улыбнулся: он бывал у волохов, приходилось справляться разными дорогами, но больше двадцати дней, считая и время торга, на это не уходило. А с тех пор, как Рюрик послал солбу[48] к волохам, истекал уже двадцать второй день, а надобе[49] послы ещё не вернулись.
- Да, - соглашаясь с князем фризов, проговорил хромоногий Руги, - дён двадцать на это уходило. Юббе утвердительно кивнул головой:
- Вот именно!
- Так я же говорю, - дорога нонче плоха, - удручённо вздохнул Руги.
- Это верно, - в тон ему сказал знаменитый пират и перевёл взгляд на Рюрика.
- Хорошо, Руги, два дня я жду и не буду гневаться, как ты советуешь, но если они не прибудут наутро третьего дня… - в сердцах проговорил Рюрик и, взмахнув рукой, продолжал: - Я не знаю, что со мной будет!
Он сжал кулак и с силой стукнул им по столу. Огромный семисвечник дрогнул от удара. Пламя свечей колыхнулось, затрепетало, как бы негодуя, но через мгновенье успокоилось.
Юббе и Руги беспокойно переглянулись. Рюрик смутился.
- Руги, вели подавать ужин, - справившись с волнением, охрипшим вдруг голосом попросил он.
Старый кельт охотно повиновался: хромая, он быстро пересёк гридню, открыл дверь и крикнул вглубь коридора:
- Подавать князю ужин на десять людей!
Затем и сам вышел из гридни.
Тяжёлая дверь гридни через некоторое время отворилась, и двое дворовых втащили объёмистую деревянную кадь с водой. Ловко поставили её на скамью, стоящую вдоль глухой стены, и проворно вышли. Руги вошёл так же быстро, как и вышел. На правом его плече белело льняное полотенце. В левой руке управитель держал небольшой тёмный убрус, по краям которого были вывязаны узоры, состоящие из углов и продольных линий, чередующихся попеременно и означающих количество живших и погибших членов когда-то большого рода русичских князей-соколов. Это был платок, который требовал особого, почтительного отношения к себе, ибо он хранил в себе дух целого рода рарожских витязей-полководцев. Полотенце слуга аккуратно положил возле кади с водой, а с убрусом осторожно и с явным почтением подошёл к котелку, что стоял в правом углу гридни на большой серебряной треноге, и молча замер.
Князья заторопились.
Вид слуги, торжественно застывшего возле священного котелка, взволновал обоих. Они быстро омыли руки и лицо в кади, молча утёрлись полотенцем и тихо подошли к котелку, который пользовался особым уважением у венетов, словен и кельтов. Минуту помолчали, стоя возле священного котелка и думая каждый о своём: Юббе - о трудностях своего визита, а Рюрик молил богов Святовита и Перуна послать ему побольше воинов и как можно быстрее.
Руги поклонился котелку последним. Он тихо пробормотал какие-то слова этому символу жизни рарогов, затем покрыл его убрусом и, словно погладив, ласково провёл по котелку рукой.
- Вот и все! - облегчённо вздохнув, сказал старик.
- Что?! - неожиданно грозно спросил Рюрик, встав. - Что ты сказал?
- Что ты, Рюрик! - не обидевшись, удивился старик. - Это я поблагодарил богов! Прости меня, старого! - Кельт прижал морщинистую руку к сердцу, смиренно склонил седую голову перед дорогим ему князем и огорчённо подумал: "Святовит всегда не вовремя посылает мне какие-то странные слова. Такой важный бог, а всегда спешит…". Но уже в следующее мгновение Руги содрогнулся: "О чём я, старый пёс, думаю?! Что значит - бог и спешит?! Как вселились эти мысли в мою грешную голову?!"
Он закрыл глаза, чтобы скрыть смятение души от всех и прежде всего от своего князя - "князя-дитяти", как любовно он называл Рюрика про себя, но услышал жёсткое шуршание пурпурной накидки знатного фриза и разомкнул мокрые веки.
Преданный слуга и с закрытыми глазами в любое время мог определить, что делает его князь. Рюрик, словно обиженный ребёнок, молча сел за стол и обдумывал вырвавшиеся из уст кельта пророческие слова. Он знал, что неожиданные откровения в уста старых, малых и особо избранных людей вкладываются богом и только богом. Об этом ему давно поведали жрецы. Об этом ему постоянно твердит и его любимая жена Руцина.
"Значит, и Святовит… ведает… мой скорый конец!" - Рюрик так углубился в свои мрачные думы, что не заметил, как поднялся с широкого, массивного табурета, распростёр над столом руки и разжал пальцы…
Юббе наблюдал за быстро меняющимся выражением лица рарожского князя. Его, как и Рюрика, поразило откровение, высказанное устами старого слуги, но он постарался не выдать своего волнения. Он расстегнул драгоценную фибулу с крупным изумрудом и широким, небрежным движением сбросил с плеч пурпурную накидку. Улыбаясь, он уже готов был заговорить с Рюриком, вернуть его из той тьмы, в которую князь погрузился. Слова уже были на кончике его языка, но в это время широко распахнулась тяжёлая дверь гридни и двое слуг внесли обильное и горячее угощение.
Руги тотчас же принялся за своё обычное дело: ловко расставил кубки для вина, блюда с жареным мясом, хлебом, яйцами куропаток, овсяной цежой и ранней свежей зеленью - травой-муравой да остролистым сладким луком. Он осторожно разлил по кубкам густое медовое вино и просительно заглянул в лицо своему повелителю. "Я так устал, - говорил его взгляд. - Неужели ты, князь-дитятя, не пожалеешь меня?"
Рюрик поймал его молящий взгляд. Сердито поглядев на виновато опущенные плечи старика, он, вдруг смягчившись, сухо сказал:
- Можешь идти.
Руги поклонился и вышел из княжеской гридни. Оставшиеся слуги вольно стояли возле дверей гридни, перешёптывались, бросали хитроватые взгляды в сторону князей, ожидая приглашения к столу. Но князья будто не замечали улыбок слуг. Они, казалось, ждали ещё чего-то.
Наконец Рюрик не выдержал и резко приказал слугам:
- Оставьте нас.
Парни недоумённо посмотрели друг на друга и оба разом толкнули двери.
- Возьмите вина там, у котла, - спохватившись, крикнул им вслед Рюрик и, когда те, обернувшись, радостно кивнули князю головами и закрыли за собой дверь, смущённо посмотрел на знатного фриза.
- На днях жду братьев двоюродных, - сказал он, чтобы не молчать.
Юббе склонил голову, ласково улыбнулся Рюрику, как улыбаются младшему и любимому родственнику, и тихо спросил:
- Уж не Сигура ли с Триаром ждёшь ты, князь?
- Да… Вместе поедем на охоту вглубь моей полосы… Ты хорошо помнишь их? - Рюрик, казалось, говорил бодро и уверенно, но руки выдавали его неуспокоенность: скользили по поверхности стола, задевая то один кубок, то другой, грозя отодвинуть их на край стола и опрокинуть.
- Помню, - ответил князь фризов, отодвигая кубки от Рюрика на безопасное расстояние. - Что тебя тревожит, отважный князь рарогов? спросил он. - Неужели бред старика так глубоко ранил твою душу? - медленно подбирая нужные рарожские слова, проникновенно спросил знаменитый фриз.
Юббе, этому потомку легендарного бойца датского короля Харольда Хильдетанда в пятом колене, было далеко за тридцать. Он уже второй десяток лет княжил на крайнем восточном побережье Северного моря и давно отведал как сласть, так и горечь княжеской власти. Ныне Юббе мог твёрдо сказать, что горечи в этой власти было куда больше, чем хотелось бы. Но символическое изображение горы на кожаной сустуге - символ обладания возвышенными землями - носил всё с той же любовью и гордостью, что и в юности. Был он высок, строен и быстр. Не любил пустые беседы и разговоры о прошлом и настоящем. Исключением из этого правила были легенды о знаменитом предке, которые ласкали его слух. Но сейчас он, чувствуя, что Рюрик нуждается в его поддержке, говорил себе: "Твоему другу плохо. Протяни ему руку, выслушай его". И Юббе, повинуясь неведомому голосу, тихо, но настойчиво спросил, когда остальные гости, насытившись, оставили их вдвоём:
- Что тебя так тревожит, Рюрик?
- Худой сон из головы нейдёт, - вдруг откровенно признался князь рарогов. Он хотел было отвести глаза в сторону, но спохватился: "Не трус же я, а Юббе, возможно, и сумеет растолковать сон". Рюрик придвинул кубок к себе и, обхватив его крепкими смуглыми пальцами, пытливо посмотрел в глаза фриза.
Тот ободряюще кивнул головой.
- Под крышей моего дома ласточка гнездо свила, - хмуро начал свою исповедь Рюрик. - И я будто кормил её…
Князь фризов старался не пропустить ни единого слова друга.
- И солнышко косым лучом обогревало её, - хрип-дым голосом, уже не глядя на фриза, медленно продолжал Рюрик. - Потом ласточка пела, щебетала что-то, а я всё никак не мог понять, что именно. И вдруг налетел ураган, сорвал крышу с дома и разрушил гнездо. Ласточку убило оторвавшейся от крыши доской. Этой же доской очень больно стукнуло и меня. Я даже проснулся от боли… - тихо и как-то обречённо закончил Рюрик, не разжимая рук, в которых по-прежнему держал кубок, и хмуро взглянул на князя фризов.
Юббе, потрясённый, молчал.
- Третий день не могу опомниться от этого сна, - после небольшой паузы глухо проговорил Рюрик. - Уж очень откровенное видение. Я даже боюсь поведать о нём своему верховному жрецу, - мрачно признался он, а затем твёрдой рукой отодвинул от себя кубок и с досадой спросил: - Почему Святовит недоволен мною?
Юббе понимал, что молчать нельзя, но ничего не мог с собой поделать. "Вот тебе и зрелость! - вздохнул он про себя. - Молодость просит совета, а ты угрюмо молчишь, как жертвенный камень у реки".
- На какой день… ты видел… этот сон? - вдруг догадался спросить фриз, взволнованно подыскивая нужные слова.
- На второй день молодой луны, - удручённо ответил Рюрик и догадливо, но грустно улыбнулся, - Ты хочешь сказать, что сон долгий?
- Да, - уже твёрдо ответил Юббе. Резко тряхнув головой, он откинул назад волосы, которые рассыпались по его широким плечам. - Сон не из ближних. Он будет исполняться лет… двадцать. - Князь фризов забавно выдвинул вперёд нижнюю челюсть. Он так обрадовался своей находчивости, что явно взбодрился.
Но Рюрик вновь грустно улыбнулся.
- Я думаю, меньше, - возразил он и, спохватившись, добавил: - Спасибо за доброту, отважный Юббе. У нас, рарогов, в почёте всегда была правда. Отец перед смертью сказал мне, что я мало проживу, а умру на чужой стороне. Рюрик проговорил это на едином дыхании, быстро, словно боялся, что упустит момент и не выскажется.
- Откуда твой отец это взял? - недоумённо спросил знаменитый фриз, не на шутку обеспокоившись.
- Ему сказала об этом моя мать, - шумно вздохнув, ответил Рюрик и пояснил: - Она родила меня в последний день полнолуния… Наши женщины в предсказаниях не ошибаются, - убеждённо добавил он, чувствуя, что облегчения этот разговор ему не несёт.
Юббе не знал, что сказать другу на его последние слова, и поэтому только переспросил:
- Не ошибаются? Неужели не ошибаются?
- Не ошиба-а-ют-ся! - нараспев повторил Рюрик. - Ну ладно! Хорош же хозяин! Сном угостил, а ужин-то простыл. - Он решительно поднял свой кубок и кивнул фризу: следуй, мол, моему примеру.
- Горячее жаркое вредно на ночь, - попытался пошутить Юббе, не ведая, как ещё можно отвлечь рарожского князя от гнетущих дум.
Рюрик виновато склонил голову.
- Давай нашего медового вина попробуем! - тихо проговорил он, понимая, какую тяжесть взвалил на фриза своим откровением.
- Ну что ж, давай попробуем! - охотно согласился Юббе, пододвинул к себе кубок и, слегка поклонившись Рюрику в знак благодарности за гостеприимство, молча осушил его до дна, надеясь на быструю перемену в настроении друга.
Хозяин тотчас последовал примеру гостя. Ели они медленно и молча. Как и следовало ожидать, выпитое вино не взбодрило их. Из головы гостя не выходил сон Рюрика, ибо он знал, что пустых снов не бывает. Об этом знали все славяне-рароги. В это верили и все фризы, и все родственные им племена.
Видения всегда будоражили душу людей. И толковать сны учились сызмала. Некоторые люди даже пытались предотвратить то, что предсказано сном, но ни у кого это не получилось. Так как же быть сейчас?
- Полно, забудь о сне, - уловив неспокойные мысли князя фризов, попытался успокоить его Рюрик, но тут же удручённо заметил: - Как бы то ни было, а мне суждено прожить тот срок, что отмерен богами… - Он остановился, словно поперхнувшись, и уже тихо, почти про себя продолжил: Отец завещал мне прожить жизнь достойно. И я сделаю это! Я должен выполнить завет отца, какие бы испытания ни уготовила мне судьба… - с горечью решил рарожский князь, но спохватился: "Громкие слова нужны только дружине, а Юббе - мой гость, и уши гостей ласкают другими речами".
- Молодец, Рюрик! Ты настоящий мужчина! - восторженно перебил мысли рарога фриз и восхищённо посмотрел на него: бесстрашного и предприимчивого предводителя пиратов-фризов покорило мужество молодости.
- Я боюсь только одного: слишком мало я успел свершить, а уже пророческий сон напомнил: приготовься, конец близок. Страшно стало! - угрюмо признался Рюрик, медленно и тяжело выговаривая каждое слово. II вдруг он почувствовал облегчение: "Вот и все! Самое постыдное, слабое и… сказал!" Он расправил свои ещё по-юношески узкие плечи, поднял голову и тихо прошептал: "Слава Святовиту!"
- Ну-ну, успокойся. Сон твой дальний. Сначала ласточка совьёт гнездо, потом вас будет греть солнышко, лотом и только потом… Нет, подожди, может, ураган - это что-то другое?.. - Фриз всё же захмелел от крепкого медового вина, и слова давались ему с трудом.
- Не надо меня утешать, - гордо вскинул голову Рюрик. - Что будет, то и будет. Ничего не изменить. Я хотел бы вот о чём спросить: а словене, какие есть: русции, вагры, рароги, лютичи, ободриты, волохи и ильменские словене сможем ли мы объединиться, разбить германцев и поселиться все вместе на одной земле? Как ты думаешь?
Юббе вздрогнул: молодой двадцатилетний Рюрик, обречённый на короткую жизнь и знающий об этом, замышляет объединить родственные племена, побитые по отдельности, разбросанные в разных местах - спрятавшиеся кто в горах, кто за болотами, кто в лесах… Да мыслимо ли это?!
- Да… Тяжело будет! - задумчиво ответил отважный пират, прикинув все тяготы выбранного Рюриком пути. - Разные вожди и уже разные боги… - Фриз посмотрел на Рюрика, указывая небрежным жестом на семь зажжённых свечей в массивном подсвечнике, языки пламени которых склонялись то к одному, то к другому князю, как бы принимая участие в их разговоре.
- Меня волнует пока только то, что ты думаешь, - заявил Рюрик, в упор глядя на князя фризов, не обратив внимания на его жест.
- Мы с тобой и так вместе, - улыбнулся Юббе и ласково пояснил: - Нас ведь разделяет только Эльба. В любое время я готов помочь тебе в битве с германцами. Благо, с моей стороны поморяне не нападают, а лютичи, вагры, ободриты и волыняне "делают" такие же дела, что и я.
Фриз отвернулся от подсвечника, уловив видимое безразличие князя к столь знаменательной детали убранства его гридни, и снова улыбнулся, но теперь уже самому себе.
- Повезло тебе с соседями, не то что мне, - резко вдруг проговорил Рюрик.
- Значит, дня через два будет ясно, что скажут волохи? - после некоторой паузы спросил Юббе, вновь удивлённо ловя себя на мысли: откуда у Рюрика взялся такой великолепный светильник…
- Да, - ответил Рюрик и рассеянно проследил за взглядом фриза, направленным в сторону древнего подсвечника.
- А к тевтонам и куршам посылал кого-нибудь? - дипломатично спросил Юббе, переводя взгляд с подсвечника на священный котелок.
- Руальда с Эбоном[50], - ответил Рюрик и уже сознательно перехватил взгляд гостя…
- Храбрые воины и мудрые послы! - похвалил выбор Рюрика гость. - Но Руальд, наверное, уже совсем стар?
Юббе отложил расспросы о семисвечнике на более подходящее время. Он твёрдо решил отвлечь внимание хозяина от его вещего сна и, не сбиваясь, начал задавать вопросы, на которые князь рарогов, фриз был уверен в этом, будет отвечать охотно.
И Рюрик отвечал, казалось, охотно:
- Да, Руальд стар, но ещё крепок. Думал, он сможет уговорить вождей этих племён не поддаваться германцам, да, видно, опоздал я.
- Подкупили? - скорее утверждая, чем спрашивая, сказал Юббе.
- Похоже, что так, - горестно подтвердил Рюрик. Юббе осуждающе покачал головой.
- Не скрою, я думу держал даже о русциях, - усмехнулся над самим собой Рюрик. - Да решил, что накрепко осели они возле своего моря.
- Уж очень далеко они, князь рарогов. Вряд ли кто из них откликнулся бы…
Рюрик согласно кивнул головой.
- Да и у греков на службе много таких, кого отец когда-то питал надежду присоединить к себе, - добавил он, но не успел договорить, как внезапно отворилась дверь и запыхавшийся старый Руги возник на пороге гридни и срывающимся от волнения голосом возвестил:
- Прибыли! Ладьи только что пристали к берегу!
- Сколько? - с радостной надеждой выкрикнул Рюрик, быстро вскочил с места и чуть не опрокинул скамью. Юббе тоже встал и жадно ждал ответа слуги. В это мгновенье в гридню вбежал юноша, раскрасневшийся, большеголовый, светловолосый, в простой рубахе, поверх которой была надета кожаная сустуга, на которой выделялся особый знак - силуэт сокола, пришитый суровыми красными нитками.
- Рюрик, они вернулись! - возбуждённо и звонко воскликнул юноша, бросившись князю в объятия.
- Знаю, Олег, знаю! - радостно ответил Рюрик и крепко прижал к себе юношу. - Все целы? - обеспокоенно спросил он Руги.
Олег обиделся, что вопрос пришёлся не ему, но сдержался и дал высказаться старому, любимому слуге.
- Наши целы все, а волохи дали… всего десять ладей с людьми. Предводителями у них - Аскольд и Дир, - проговорил Руги, и торжества не слышалось уже в его голосе.
- Десять ладей? - упавшим голосом переспросил Рюрик. - Это всего четыреста человек? Что я смогу сделать с такой горсткой людей?!
Радость у присутствующих как рукой сняло.
- Можа, завтра прибудут ещё? - схитрил Руги.
- Ты спрашивал об этом на пристани? - оживился на мгновение Рюрик.
Юббе сдержанно молчал. Руги развёл руками:
- Спрашивал, но…
- Зачем же тогда… - вскипел Рюрик, но Руги его перебил:
- Всё бывахоть!
- Руальд и Эбон на пристани? - всё так же гневно обратился князь к слуге.
- Да. Им постовые донесли за час до прибытия солбы, - пробубнил опечаленный Руги и виновато опустил голову.
- А почему меня не позвали?! - запальчиво выкрикнул Рюрик. Руги молчал.
- Я кого спрашиваю?! - оттолкнув Олега, князь метнулся к старому кельту. Тот спокойно ждал своей участи.
- Боялись тебя огорчить! - вступился за Руги Олег. - Прибыло всего десять ладей, а ты ждал сотню! - Он подбежал к побледневшему старику, забавно расставил ноги, поднял руки и приготовился защищать его от князя.
Рюрик сник. Не хватало только при всех избить своего старого Руги. Ну и ну!
Он взял верного кельта за плечи, молча сжал их и, кивнув, тихо сказал:
- Иди, отдыхай. Небось нога вся изнылась… Кельт, не смея прикоснуться губами к руке князя, покорно пошёл к выходу.
- Там… твои жены… ждут, когда ты с гостем придёшь к ним на вечерю… - неуместно обронил он на ходу и, заметив досаду на лице князя, быстро открыл тяжёлую дверь.
- Я иду на пристань! - воскликнул Рюрик, как только старик скрылся за дверью. - Юббе, если ты желаешь взглянуть на жалкие остатки прежде смелых и гордых венетов и романов, следуй за нами, - с натянутой улыбкой обратился он к князю фризов и слегка склонил голову.
Юббе понял все. Он выждал паузу и тихо, но веско сказал:
- Князь рарогов-русичей должен быть всегда стоек!
Рюрик вспыхнул, но, сдержав гнев, почти выбежал из гридни.
А возле крыльца княжеского дома стояли слуги и приближенные к князю дружинники и возбуждённо обсуждали только что полученное известие о прибытии волохов. Они не скрывали своего разочарования, громко говорили, не заботясь о том, что князь ненароком может услышать их бранную речь. В это время из женской половины дома выбежали одна за другой наложницы князя. Дружинники замолчали, а женщины, снуя по двору, как разноцветная стайка канареек, бросались то к одному, то к другому из них и громко кричали:
- Что случилось, куда вы, почему оставили нас?
Дружинники недоумённо взирали на пёструю и крикливую стайку молодых, дерзких женщин и, поражённые их откровенным заигрыванием, вдруг почувствовали что-то неладное… Словно вихревой клубок поднялся и пробежал по двору княжеского дома, проскользнул к крыльцу и свернулся на нём спокойной змейкой.
Тут распахнулась тяжёлая дверь, и на пороге стремительно появился князь. Наложницы ахнули и затихли.
Князь, казалось, никого не замечал.
Факелы! На пристань! - резко, почти грубо скомандовал он, сбежав с крутых ступеней крыльца, и первым пересёк княжеский двор, огороженный высоким дубовым частоколом. Факельщики не мешкая бросились за ним. Дружинники, спохватившись, метнулись сопровождать князя. Женщины затихли и сиротливо удалились на свою половину. Княжеский двор сразу опустел.
Пристань венето-рарожского поселения на полуострове Пёль, та самая пристань, которая полдня назад звенела шутками и заливистым смехом, своим задорным духом участвуя в состязательном заплыве стругов, находилась в удобной песчаной бухте совсем рядом, локтях в семистах от дома Рюрика. Князь почти бежал. Слуги с факелами за ним едва поспевали. Остальная процессия двигалась значительно медленнее. Все понимали, что Рюрику просто необходимо выбить злость быстрой ходьбой, и не мешали ему в этом.
На деревянных мостках, что были настланы для укрепления песчаного берега, Рюрик увидел группу людей. Руальд и Эбон были здесь же и исполняли свои обязанности: гостям выделялись провожатые, которые должны были довести их до ночлега.
Рюрик подошёл вплотную к послам и тихо окликнул!
- Руальд!
- Рюрик?! - удивился высокий смуглолицый солбник, устало улыбнувшись. Умное морщинистое лицо его не выдавало разочарования.
- Да, это я. Неужели их только десять ладей? - сокрушённо спросил князь.
- К сожалению, да. - Руальд указал Рюрику на двух воинов, стоящих с ним рядом. - Говорят, это все, что волохи смогли выделить нам.
Князь посмотрел на воинов и молча наклонил голову. Волохи подняли секиры, вонзили их в землю у ног предводителя рарогов и тоже склонили головы.
- Славим князя венетов-рарогов! - торжественно в один голос произнесли они.
- Славлю храбрых волохов! - приветствовал их Рюрик, невольно задержав взгляд на секирах, задиристо торчавших возле его ног.
Один из гостей был едва ли старше Рюрика. Высокий, черноволосый и широкогрудый, одетый, как и все волохи, в кожаную сустугу поверх красной рубахи и в коричневые самотканые шерстяные штаны, заправленные в кожаные сапоги, он безотрывно смотрел жёстким, испытующим взглядом на рарожского князя, но Рюрик не был смущён его взглядом. Князь знал силу данной ему власти и был слишком своеволен, чтобы его волновало, какое впечатление он производит на окружающих.
- Аскольд? - в упор спросил князь и с лёгкой завистью отметил про себя красоту его лица. В свете факела засверкала низка из бляшек, украшавшая открытую шею волоха, и прикрывавшую подвеску-амулет из астрагала бобра, а драгоценная колта из изящных серебряных проволочек в форме полумесяца тускло мерцала в левом ухе воина.
- Аскольд, - подтвердил тот и, пожав руку Рюрику, хмуро добавил: - Мы с Диром, - он указал на стоявшего рядом рыжеволосого крепыша, - решили помочь тебе в борьбе с германцами.
Князь рарогов ответил на рукопожатие. Волох подумал: "Что ж, рука у него крепкая… Но ежели исполнять его волю, то надо знать, умён ли он". Вглядываясь в лицо Рюрика, освещённое факелом, волох отметил высокий лоб венета-рарога и привычку хмурить брови при обдумывании неожиданных вопросов. "Такое молодое лицо, а лоб весь в морщинах… Несладкая у тебя жизнь, рарог, хоть ты и князь…" - то ли с ехидством, то ли с сочувствием подумал Аскольд о Рюрике. Князь нахмурился - уж слишком явна к нему приглядывается чёрный пришелец - и неожиданно почуял тревогу.
- Почему вас так мало? - только молодой предводитель дружины рарогов мог позволить себе такой бесцеремонный вопрос.
- Мы решили, что больше вам не прокормить, - дерзко пошутил Аскольд. "Пусть меня в открытую прощупывает", - тщеславно решил он и слегка запрокинул голову, показывая свою удаль.
Рюрик не принял вызов и промолчал.
Аскольд подождал немного, и улыбка исчезла с его самодовольного лица.
Руальд и Эбон переглянулись, довольные сдержанностью своего князя, но их насторожил вызывающий тон черноволосого волоха.
- Значит, вы стали так же малочисленны, как и все другие венетские племена, - словно рассуждая вслух, медленно проговорил Рюрик и, обратившись к рыжему волоху, быстро и чётко, не давая Аскольду сказать что-либо в ответ на свои слова, спросил его:
- Каков был путь сюда, Дир?
- Как в любой новый край - тяжёл и интересен, - ответил Дир и слегка развёл руками. Ему было около тридцати: глубокая складка между бровями яркое свидетельство пытливого ума и беспокойной жизни - сразу бросалась в глаза. Ростом он был заметно ниже Аскольда и Рюрика, но шире их в кости.
"Этот должен быть более добродушным", - отметил про себя Рюрик и протянул руку Диру, задержав взгляд на его массивной серебряной гривне, скрывавшей такую же задористо-острозубую, как и у его предводителя, привеску - амулет из астрагала бобра.
Дир с благодарностью принял руку князя, и тепло её пожал. Рюрик остался доволен рукопожатием. "Жаль, что ты с Аскольдом, - подумал князь. - Тот силён и подомнёт тебя под себя… А мне не перетянуть тебя - уж слишком открыто ты верен своему хозяину". Мысль эта промелькнула, как вспышка молнии, и больно ранила чувствительного Рюрика.
- Ну ладно, благодарю вас за отклик, за приезд! Битва с германцами предстоит тяжёлая, и неизвестно, кто ляжет первым на поле брани. Жилье вам указали?- поспешно и словно чужим голосом проговорил князь рарогов, взглянув в сторону своего посла.
- Да, всё готово, - ответил Руальд и тревожно поглядел на Рюрика: ему послышались слезы горечи в голосе князя.
- Благодарю, Руальд! Благодарю, Эбон! - тихо проговорил Рюрик. Он сдержанно поклонился своим послам, а затем и волохам.
- Князь, а ты не забыл про Юббе? - раздался сзади князя рарогов голос Олега. Рюрик опешил.
- Забыл, совсем забыл! Чурбан… - яро обругал он себя и схватил Олега за руку: - Где он?
- Тут, с нами, - ответил юноша тихо и добавил: - Он всё слышал. Мы стояли рядом с Эбоном. Юббе огорчён и сочувствует тебе.
Князь сжал плечо Олега. Из темноты вышла небольшая группа людей, сопровождавшая знаменитого пирата.
- Ну и быстр же ты на ногу, Рюрик! - Юббе постарался, чтобы его голос звучал тепло и мягко. - Не успели и оглянуться, а тебя уж и след простыл. Найдя в темноте руку рарожского князя, он легонько пожал её.
- Прости! - искренне попросил Рюрик, отвечая на пожатие руки.
- Полно! Не огорчайся! Жизнь ещё длинная… Терпенья нужно мно-о-го иметь, а ты - один. Береги себя! - Юббе сжал плечо князя и тихо спросил: Когда же битва с германцами?
- Хотел напасть неожиданно, со свежими силами, но, сам видишь, нападать не с кем. Дай бог, оборониться бы, - прошептал Рюрик фризу и до боли закусил губу.
- В ближайшее время я пришлю тебе две тысячи своих воинов, - решительно сказал Юббе и добавил: - Медлить не будем, завтра же отплыву за ними сам. Надеюсь, примешь? - почему-то сурово спросил князь фризов: он вдруг понял всю трагичность положения своих родичей - венетов-рарогов.
На глаза Рюрику навернулись предательские слезы - хорошо, что темнота скрыла их от окружающих.
- Ты всего-то два дня в гостях…
- Буде рядиться! - по-славянски вдруг заговорил фриз и засмеялся. Пошли почивать! - решительно заявил он.
"Что он затеял? Неужели и впрямь поможет?" - лихорадочно думал Рюрик, глядя на фриза.
Юббе запрокинул голову и властно крикнул:
- Олег, пока твой князь думу думает, дай команду приготовить мои ладьи!
- Иду! - закричал обрадованный Олег, бросился на пристань, схватив за руку одного из факельщиков, и потащил его за собой…
Рюрик удивлённо смотрел на гостя, убегающего Олега и затаённо молчал…
Юббе не обманул и не проспал, хотя ночь была на редкость коротка: наложницы рарога умели угождать любому гостю. Едва забрезжил рассвет, он поднялся и, стараясь не шуметь, надел на себя всё ту же праздничную одежду: красные штаны, белую длинную рубаху, коричневую сустугу и пурпурную накидку с яркой вышивкой, изображающей голубоголовую лесную завирушку, сидящую на ветке священного ясеня, и с драгоценной фибулой на правом плече.
Рюрик будто бы и не спал - он лежал с открытыми глазами и, не глядя на фриза, то ли ему, то ли себе сказал:
- Опасное дело затеяли. - Он провёл по лицу руками, словно совершая омовение. - Ты что не отговоришь меня? Может, лучше согласиться на дань германцам? - устало спросил он и в упор посмотрел на знатного фриза, ожидая искреннего ответа.
- Ты не спал? - вопросом на вопрос не сразу ответил ему Юббе, расчёсывая волосы костяным гребнем с длинными частыми зубьями.
- Не знаю, - признался Рюрик и отвёл взгляд от лица гостя, затем сбросил с себя меха, которыми был укрыт, и поднялся с ложа.
- Ты затеял большое и праведное дело, - твёрдо проговорил Юббе. Густая прядь волос упала на его крутой лоб. Потемневшие серые глаза отчаянного пирата остро смотрели из-под лохматых тёмных бровей. Он глубоко дышал, явно сдерживая гнев, такой лишний в это тревожное для Рюрика утро. Юббе отбросил прядь волос со лба и продолжил, подбирая наиболее точные, по его разумению, словенские слова: - Давай боле не будем впускать смуту в душу. Германцев надоти крепко побить за разбой во твоей земле, и мы их побьём!
Лицо рарожского князя просветлело.
- Ты верный друг, Юббе! - ответил Рюрик, не сводя заворожённых глаз с возбуждённого лица фриза. Больше он ничего не смог сказать от волнения, перехватившего ему горло.
Фриз не понял, он молча застегнул на правом плече массивную фибулу и поправил складки пурпурной накидки.
Рюрик надел серебряную цепь, оглядел торжественно одетого гостя и снова помрачнел.
Тихо скрипнула тяжёлая дверь одрины[51]. На пороге стоял Руги.
- Вы уже не спите?! - удивился он.
- Нет, - сдержанно улыбнулся ему Рюрик. - А сам-то спал ли?
- Спал, а то как же! - гордый вниманием князя, ответил слуга. - Подите в гридню, сейчас вам еду подадут, - радушно пригласил он князей и, сильно хромая, тотчас же вышел из одрины.
Юббе и Рюрик перешли в гридню, где, совершив омовение и торжественно отстояв перед священным котелком положенную минуту, молча сели за трапезу. Слуги подали им подогретую телятину, утиные яйца, большие ломти хлеба и горячий кисель, сваренный из сушёных земляничных ягод…
…На пристани всё уже было в движении. Дул холодный ветер, по небу плыли тяжёлые облака - ничто не обещало хорошего дня, но Рюрика пока это не беспокоило.
Все шестьдесят фризов, сопровождавших своего князя, невыспавшиеся, но нарядно одетые и возбуждённые последними событиями, сидели в ладьях и ожидали своего предводителя. Рюрик оглядел струги: дубовые, крепкие, нерасписанные, они покачивались на волнах неспокойного сейчас Рарожского залива, едва упираясь утиными носами в пологий песчаный берег, и тяжело вздохнул.
- Не печалься, Рюрик, - обнадёживающе проговорил Юббе. - У нас хватит сил, чтобы побить германцев, - воинственно добавил он и слегка встряхнул князя за плечи.
- Я жду только тебя, - тихо вымолвил Рюрик и после некоторой паузы добавил: - И даже не хочу думать, что будет, если ты не вернёшься.
Юббе вздрогнул от этих слов, но не снял рук с плеча князя:
- Я вернусь через три дня, как и сказал. Ты же знаешь, до меня пути-то - два дня! Поклонись за меня вождю, жрецу и священному коню. Жаль, что мы не спросили его совета. Кланяйся и друидам[52]. Передай, я скоро вернусь, - с жаром проговорил знатный фриз и заглянул Рюрику в глаза.
- Я жду тебя! - глухо повторил Рюрик. - Только тебя! Иди! - И, склонив голову, он чуть оттолкнул от себя знатного пирата.
Фриз кивнул головой, повернулся и ловко перебрался по мосткам на борт ладьи.
- Сторожевые! - скомандовал береговой. - Отплыть!
Струги вздрогнули, качнулись и тяжело повернулись носами на запад. Затрепетали паруса, и ладьи медленно стали выходить из залива…
Несмотря на раннее утро, во дворе дома вождя венетов-рарогов было многолюдно. Слуги хлопотали, готовя еду прямо на костровой поляне. Жена вождя, старая женщина с приятным, добрым лицом, которое обрамляли седые, но густые ещё волосы, восседала на покрытой мехами лужайке, что оберегалась в правой части двора как святыня, и обсуждала с родственниками сны, которые они видели в эту ночь. Сам вождь вёл беседу с охотниками племени в противоположной стороне двора.
Рюрик стоял в воротах двора и ждал, когда его заметят. Он знал, что на пороге этого дома надо было быть терпеливым, осмотрительным и осторожным.
Наконец его заметил один из старых слуг вождя и тихо спросил:
- Так рано, князь, и к вождю?
- Да, Гэл, передай вождю, что я хочу с ним говорить сейчас. Спроси, сможет ли он меня выслушать.
- Но вождь ещё не ел, - возразил старый кельт. - Еда только готовится, тихо пояснил он и указал на костровую поляну, где хлопотали слуги.
Рюрик замялся. "Да, - подумал он, - нельзя так спешить. Вождь может обидеться".
- Хорошо, я зайду потом, - спокойно сказал князь и уже было повернулся, чтобы незамеченным для вождя уйти со двора, но тут он услышал, как вождь спросил:
- Гэл, кого ты там скрываешь от меня? - Рюрик остановился. Слуга отпрянул от князя. Во дворе стало тихо.
- Князь рарогов очень обеспокоен и хочет поговорить с тобой, - пояснил старый кельт.
Рюрик почувствовал, что все присутствующие удивлённо и настороженно разглядывают его.
Он медленно и торжественно, приложив правую руку к груди, низко поклонился вождю, затем, повернувшись в сторону жены вождя, ещё ниже поклонился ей.
- Я приветствую вождя племени венетов-рарогов и всю его семью!
Охотники расступились, и перед Рюриком предстал вождь его родного племени: высокий, сухопарый, с длинными синими волосами, спадающими до пояса. На нём была коричневая кожаная сустуга с длинными рукавами, надетая поверх серой льняной рубахи, и красные полотняные штаны.
Рюрик подошёл ближе и глянул в лицо вождя: старое, изборождённое морщинами и шрамами, умное лицо его выражало удивление:
- Рюрик? На рассвете? И во дворе моего дома? Что случилось, самый храбрый из моих рарогов? - спросил вождь.
- Я только что проводил Юббе, - виновато произнёс Рюрик, склонив голову. - Он просил поклониться тебе, - глухо добавил князь, не глядя в лицо старого рикдага.[53]
- Пират отплыл за дружиной фризов? - спросил уже знавший всё вождь.
Рюрик забеспокоился. Он поднял голову и решительно произнёс;
- Я знаю, вождь, ты будешь гневаться, но мы решили биться с германцами, не дожидаясь согласия совета племени.
Охотники - невольные свидетели разговора - издали возглас удивления. Вождь повернулся к ним.
- Мы должны были поговорить одни, но вы слышали уже решение Рюрика, так выслушайте и моё, чтобы спокойно прошла у вас нынче охота: я тоже буду биться вместе с ним! - И он указал рукой на князя рарогов.
Охотники переглянулись. Ещё до появления Рюрика они свой разговор с вождём закончили и удивились, почему им было разрешено слушать беседу с князем. Повинуясь движению руки вождя, охотники один за другим начали молча покидать двор.
Столь необычный оборот дела привёл Рюрика в замешательство, и он, не зная, как себя вести, молчал.
Вождь покойно смотрел на удаляющихся охотников, вид которых внушал страх: длинные синие распущенные волосы, расписанные красками лица, колчаны с остро заточенными стрелами, короткие секиры и двойные кожаные щиты на спине и груди. Затем он обернулся к князю и предложил ему:
- Присядь, сын мой, и давай поговорим. Рюрик покорно сел на шкуру медведя рядом с вождём.
- Вчера вечером, когда ты встречал волохов, - размеренно делая паузы после каждого слова, заговорил вождь, - к нам опять пожаловали ирландские миссионеры, - тихо и настороженно оповестил вождь князя и пристально посмотрел на него.
- Ирландские? - удивился Рюрик, и глаза его сверкнули недобрым огоньком. - Так ли это, мой вождь? - спросил он, прямо глядя в умное лицо старого вождя.
- Я понимаю твою настороженность, - грустно улыбнувшись, проговорил Верцин, - ты прав, они, конечно, скорее германские миссионеры, а у нас с тобой нет времени, чтобы поразмышлять об этом столько, сколько бы хотелось… Но! - Старый вождь сделал паузу и так посмотрел на Рюрика, словно хотел заглянуть ему в душу.
- Но?! - тревожно переспросил Рюрик и вскочил с места.
- Сядь, - тихо, но властно приказал ему вождь, проницательно глядя в серое от усталости, с воспалёнными глазами лицо Рюрика. Старый вождь думал только об одном: сумеет ли понять его этот умный и любимый воинами, но такой горячий князь? От этого во многом зависел благополучный исход дела, которое затеял Верцин.
- Я сяду, - прошептал Рюрик возбуждённо. - Я сяду, Верцин, но знай: их семисвечник стоит на столе в моей гридне, только чтобы освещать её. Ты слышишь? И клянусь Святовитом и Перуном: ума в моей голове от этого подарка миссионеров не прибавилось! - запальчиво сказал он.
- Ты утверждаешь, что всегда будешь верен Святовиту? Будешь внимать только пророчеству Камня Одина? - с обострённой заинтересованностью спросил рарожский вождь князя и услышал в ответ:
- Да! Своих богов я не променяю ни на Йогве, ни на Христа. Сегодня уступи и предай богов, завтра - землю и жизнь?! Неужели ты не чуешь, куда они целят? - горько спросил он вождя и встал.
Словно меткий стрелок из лука, он поражал одну цель за другой, бросая Верцину одно доказательство весомее другого.
Старый вождь вскинул голову, поднял правую руку вверх и сурово произнёс:
- Сядь, Рюрик! Останови свой гнев и не мечи ядовитые стрелы в мою душу! Не зная истории своего племени, не надо давать зарок богам, сын мой!
- Что-о-о? - протянул князь и остановился, словно захлебнувшись от возмущения: уж кто-кто, а он историю своего народа знал назубок. Он попытался вскочить, но спокойный властный голос вождя вновь приковал его к месту.
- Сиди, князь! Скажи, сын мой, ты знаешь, от кого пошло наше племя?
- От Верцингеторига, великого полководца, который сражался с великим Цезарем[54], - как на уроке, выпалил Рюрик, и тут же понял, куда целит вождь. Он был… саксом? - ошарашенно прошептал побледневший князь и, заклиная себя терпеть и молчать, опустил голову.
- Чистокровным, - сознался потомок великого древнекельтского полководца, но в голосе его не было торжества.
Рюрик произнёс какое-то бранное слово, глубоко вздохнул и невольно закрыл глаза. Он старался дышать глубоко, но бесшумно, потому что всеми силами стремился показать себя вождю зрелым мужем, умеющим владеть собой в любой трудной ситуации. Но новость была настолько неожиданной, что от всевидящего ока старого вождя Рюрику не удалось скрыть ни ярость, рвущуюся из груди, ни растерянность. Ему хотелось орать, чего-то требовать, трясти кого-нибудь за плечи, но никого, кроме зорко наблюдавшего за ним вождя, рядом не было. Двор вдруг опустел, и вокруг установилось странное спокойствие.
Верцин смотрел на внутренне бунтующего князя то снисходительно-добрым, то обеспокоенным взглядом. Ему понятно было это состояние души Рюрика, его страстное сопротивление услышанному, но упорного и явно затянувшегося молчания вождь принять не захотел.
- Значит, большая часть наших соплеменников - славяне, венеты, галлы, иудеи и саксы - они не чистокровны? - спросил язвительно Рюрик. И взгляд его, устремлённый на вождя, был беспощаден.
- Да, - спокойно ответил Верцин.
- Та-ак, - протянул Рюрик и зло спросил: - Ну и что же мешает германцам и иудеям признать нас своими?
- Древняя ссора праотцов, породивших наши племена. К тому же племён много, миссионеров мало, а иудеи вообще не признают насильственного приобщения к своей вере, - спокойно пояснял Верцин.
- Какова же причина столь глубокой ссоры? - всё так же колко пытался выяснить Рюрик.
- Различия в вере, - проговорил старый вождь, с прежней пытливостью вглядываясь в сузившиеся глаза взъерошенного князя.
- Ну и в чём же суть этих различий?
- Наш прапрадед, потомок Афета, считал, что богов много. Они управляют всеми силами природы и помогают человеку в его делах, - спокойно и сознательно медленно, чтобы унять гнев князя, проговорил вождь и в ответ услышал:
- Это и умно, и верно!
- Но так думали далеко не все! - продолжил Верцин, предупреждая возражения князя. - А вот потомки Сима, родного брата Афета, признали единого Бога, которого считают Отцом всего сущего - и природных явлений, и человека. Он управляет нами…
- Управляет?! - удивлённо переспросил Рюрик и возмущённо повёл плечами. - Разве боги управляют, а не помогают нам?
- Да… - скорее самому себе, чем Рюрику, ответил Верцин и, спохватившись, пояснил: - Но ты слишком молод, чтобы постичь это. Да, Рюрик, - грустно заметил вождь, - боги нами управляют, и мы бессильны против их воли.
- Значит, и исход борьбы нашего племени с германцами тоже зависит от воли Христа, либо Йогве, либо Святовита? - В голосе Рюрика слышались горечь и насмешка. Вождь не понял, над кем - над ним или над богами, - и потому грозно потребовал:
- Не глумись над тем, чего не постиг!
- А я не верю тому, что ты сказал, - горячо возразил Рюрик и вскочил. По-твоему получается всё легко и просто: германцы - христиане, и они дерутся с нами потому, что мы признаем Святовита и не почитаем их бога. Стало быть, если я признаю наконец Христа главным богом, то германцы сразу же прекратят со мной биться? Так, да?
- Да, - с уверенностью подтвердил Верцин и ласково улыбнулся Рюрику, радуясь, что князь так быстро всё понял.
Но у Рюрика был готов другой дерзкий вопрос:
- А ежели я захочу почитать сразу иудейского и мусульманского бога? Ведь они тоже боги-люди, да? Вера в них обоих совместима?
Верцин изумлённо раскрыл рот и ахнул:
- Рюрик! Я знал, что ты своеволен, но не предполагал, что в такой мере…
- Хорошо, мой вождь, - с болью согласился Рюрик, видя, как страдает старый рикдаг, и веря его душевному потрясению. - Я подумаю над твоими словами. Но я не могу поверить, что германцы вытесняют нас из Рарожского песочья только из-за того, что мы другой веры…
- Но это так, - убеждённо перебил вождь князя и горячо посоветовал: Посмотри, как живут меж собой христианские государства! Они же не воюют!
Рюрик усмехнулся и отрицательно покачал головой. Настороженность и недоверие не оставляли его.
- Рюрик, нас так мало, а мы всё время льём кровь… Наши древние… Вождь поперхнулся и замолчал на мгновение, но затем взял князя за руку и спокойно продолжил: - Наши праотцы завещали нам долгую жизнь без войн друг с другом, а мы что делаем?
- Уж не причаститься ли нам с германским королём из одной чаши? - не унимался, язвил Рюрик и осторожно высвободил свою руку из рук вождя.
Вождь не обиделся. Он смотрел поверх головы мятежного военачальника своих рарогов с горечью. Ему казалось, что он видит, как по пыльным дорогам бесконечной вереницей тянутся деревянные повозки согнанных с обжитых мест соплеменников; развеваются неспокойными ветрами вдоль берегов туманного залива густые, чёрные клубы дыма от горящих изб, ибо свои жилища рароги, как и другие славяне, покидая, предают огню. Вождь как будто наяву услышал пронзительные крики детей и птиц; протяжный, горестный плач женщин, а затем перед его взором предстали тёмные, обветренные лица старых гриденей-дружинников, терпеливо укладывающих повозки в долгий путь, и фанатичные, с особым блеском глаза жрецов, тонкие губы которых беспрестанно нашёптывали: "Не покидай нас, Святовит! Дай силу нашим душам и телам!"
"…Да, князь, вряд ли кто в молодости бывает терпелив и мудр", беспомощно подумал вождь и удручённо пробормотал:
- Пожалуй, и всё племя вот так же яростно, как и ты, верит и будет верить в Святовита и не сменит веру свою на веру в Христа.
- Я не могу ручаться за всё племя, вождь, - немного подумав, сказал князь, - это дело каждого, кто имеет душу. - Он проговорил это растерянно и отвернулся от Верцина, боясь, что тот заметит его душевную боль.
- Как верно ты заметил про душу! - восхищённо, но тихо воскликнул вождь и понял, за что Рюрика любят на Рарожском побережье. "Нет, он, наверное, не так уж и фанатичен, как кажется, - подумал вождь. - Здесь дело в другом. Просто он не может, не умеет сдаваться сразу, без боя".
- Хорошо, князь, - вдруг решившись, твёрдо сказал вождь. - Ты можешь поступать так, как подсказывает тебе твоё сердце, а вот я немногие оставшиеся мне годы хочу прожить, испытывая богов.
- Испытывая бо-гов?! - оторопело переспросил Рюрик и неожиданно для себя взял в свои ладони старую смуглую руку вождя. - Возможно ли это? Только огромное почтение, с которым Рюрик с детства относился к знаменитому на всё побережье залива вождю, помешало ему больно сжать эту морщинистую, побывавшую в стольких сражениях руку и закричать на всё селение:
"Что ты говоришь, вождь племени рарогов? Опомнись! Ведь это… Это же начало… конца!"
- Но я не предам тебя, мой князь, - горячо прошептал старый Верцин, освобождая свою руку из сильных рук Рюрика. - Не предам! - убеждённо повторил он, - И не смотри на меня так. Не надо! Я душою… чую, что должен са-ам испытать… богов! Всех! Будь то Христос, Йогве или Святовит! Всех-всех! Понимаешь? Я сам должен понять, кто из богов сильнее…
Рюрик отшатнулся от вождя.
Верцин следил за каждым жестом князя, знал цену его чувствам, но не смог остановиться в своём неизъяснимом стремлении высказать все, что обязан пережить сам.
- Какой из богов сильнее?! - снова оторопело переспросил Рюрик вождя, нахмурив брови. - Значит, и… и всем нам надо служить тому народу, у которого самый сильный бог, так, мой вождь? - Он сузил глаза и не отрываясь смотрел в побледневшее лицо вождя.
- Не смотри на меня так, Рюрик, - снова с горечью попросил старый Верцин и пояснил, усмиряя свой и княжий гнев: - Я не виноват, что под закат лет своих вдруг засомневался в своём боге. Но знаешь об этом только ты! - с болью предупредил вождь, затем встал, положил обе руки на плечи молодого князя и добавил с той беспомощностью и безнадёжностью, которые появляются только при безысходности: - Я обязан сказать тебе это. Я вождь - и сомневаюсь!.. Но не это для тебя страшно. Я тебя не предам. Я до последнего вздоха буду предан твоему делу. А вот дружина и друиды - это наши раны, - горячо прошептал он в лицо князю.
Рюрик вновь отпрянул от вождя, словно кто-то толкнул его в грудь.
- Постой, не уходи! Горько слышать правду, но у нас с тобой нет другого выхода, - жёстко проговорил Верцин, силой заставляя Рюрика оставаться на месте. - Выслушай всё до конца.
Рюрик поник. Опустил плечи. Не было никакого желания ощущать прикосновение рук человека, который так глубоко ранил его душу. Но Верцин был настойчив. Он упорно держал свои руки на плечах упрямого князя и, уже не щадя ни себя, ни князя, проговорил:
- Страх мне внушают друиды и дружина, но запрещать миссионерам быть среди них бесполезно. А посему я позволил им вести беседы с друидами, дружинниками и даже с твоими жёнами и наложницами.
Рюрик вырвался из цепких рук старого вождя и в запальчивости крикнул ему в лицо:
- Ни за что больше не подойду ни к одной из них!
- Это твоё дело, - не улыбнувшись, прошептал Верцин. - Моё дело предупредить тебя.
Рюрик в нерешительности постоял возле вождя, затем рванулся к выходу, но через некоторое время опять оказался рядом с Верцином.
- А верховный жрец? - выпалил он, и старый рикдаг его понял.
- Бэрин всё ведает и внял моей истине, - спокойно ответил вождь, вглядываясь в тревожное лицо молодого князя.
Рюрик вновь задохнулся от нахлынувшего прилива негодования.
Верцин понял его и как можно ласковее проговорил:
- Бэрин, как и я, ручается только за себя, но не за друидов. Этих "ясновидцев" ты знаешь не хуже меня, Рюрик.
Князь опустил руки и горько усмехнулся:
- Ну и благословил же ты меня, рикдаг! Через три дня в помощь ко мне прибудет войско фризов, а я словно пакля… Я не знаю, что буду говорить им!
С этими словами Рюрик рухнул на колени у ног старого вождя. Верцин вздрогнул, вскинул руки на плечи молодого князя, ласково погладил их, коснулся пальцами головы.
- Бедный мальчик! - прошептал Верцин, глядя на Рюрика. - На твою долю, чую, выпало самое тяжкое княжение, но ты… должен выдержать это божье испытание! - пророчески потребовал вождь.
В ответ князь издал звук, напоминающий глухое рычание, и ещё ниже склонил голову…
Три следующих дня Рюрик жил как на углях. В нём пылало все: и душа, яростно сопротивляющаяся услышанному; и ум, кричащий о невозможности подчинения исподволь подкрадывающейся силе и корчащийся в поисках выхода; и сердце, горящее ярче смоляного факела. "Зачем же ты здесь будешь нужен, князь, - напряжённо размышлял он, - ежели придёт другая, более сильная духом рать и сметёт тебя?.. Меня сомнут?.. Меня?.. Нет! Этого не будет никогда!.. Сходить к Руцине и выведать у неё все, что она знает о миссионерах?" промелькнула мысль, но в следующее же мгновение в нём взыграла гордыня. Князь метался в своей маленькой спальне, как зверь в клетке, не зная, что надо сделать, чтобы избежать беды…
Три бессонные ночи сделали лицо князя серым, взгляд - мрачным, душу злой, а ноги - бессильными. И только ум продолжал буйствовать и сопротивляться. Ум предлагал сначала один вариант действий, а затем желчно отвергал его по той простой причина, что план этот основывался на убийстве, но Рюрик мог убить врага только в битве с ним. Убить же за веру? Только за то, что кто-то пытается его вовлечь в другую веру?.. Нет, этого сделать он не сможет. У него рука не поднимется. И пусть живут эти проклятые миссионеры, пусть глаголят о своих заповедях и житии святых, пусть любые толки идут из их уст - не убивать же их за это! Но… и… слушать их бредни он тоже не станет. Да, не станет, хотя где-то в глубине души чувствует, что их правда где-то рядом, она почти ощутима. Стоит только едва напрячь память, и он уже утвердительно кивнёт головой, согласившись с их притчей о добре и зле. Да, кивнёт головой. Да, согласится, но тут же отвергнет, ибо это не им выстраданная притча. "И ни к чему меня предостерегать, советовать, чтоб я берег свои силы и силы своей дружины… Мне нельзя медлить! У меня одна беда - германцы! И я должен их одолеть! Вот тогда и посмотрим, чей бог будет сильней… Пусть хитрят, пусть ловчат, но я разобью их, этих ненасытных грабителей! - кричал князь в своей маленькой, глухой одрине. - Я положу конец их разбою на нашей земле!" - клятвенно заверил он себя, не переставая метаться.
Он ходил от окна к постели, отшвыривая ногой мешавший ему табурет, снова ставил его в центр одрины и злился на себя за свою неприкаянность. Нет, нет, никаких сомнений не должно быть! Не может быть! Он теперь же у себя в селении уничтожит улицу иудеев. Это они, они во всём виноваты! Их не видно и не слышно, но все в них нуждаются; лучший товар - у них, но кто слышал хоть раз, о чём молит иудей своего Бога? Никто! Предатели! Встретятся - кланяются низко, на вопросы отвечают словоохотливо, всегда угодливы, терпеливы, во всём и всегда умелы, а в душе?! Никогда у них на языке не бывает того, что происходит в душе. "Ну и народ!.. Сильный народ! вдруг сделал вывод князь и, ошеломлённый, застыл на месте. - А когда они появились у нас?.. Давно!.. Отец говорил - задолго до появления свеев. Смиренны, сметливы, хорошие купцы и мореходы… С великим городом Волином связь держали… А мой дед по линии матери… кем был? - с испугом вдруг спросил самого себя князь и облегчённо вздохнул: - Нет, он был свеем. Да-да, он из рода северных готов… - Рюрик вытер пот со лба, - Так как же быть?.. - прошептал он и сел на табурет. Рванул ворот рубахи - зазвенела тяжёлая серебряная цепь… - Нет, мериться силой с их Богом он не будет. Он просто забудет о нём, и всё! Нет никакого Иогве! И нет никакого Христа! Есть только Свя-то-вит! И всё! Но если так будет угодно Святовиту, то мы померимся силой! - зловеще изрёк Рюрик и недобро усмехнулся. - Не подвёл бы Юббе! Вот дело, угодное Святовиту!.."
В это время во дворе княжеского дома что-то произошло. Но Рюрик не стал вслушиваться. Он всем своим существом почувствовал, что там, во дворе, всё успокоилось и успокоилось так, как бывает, когда собираются все его приближенные - военачальники, их жены и дети, чтобы послушать песни Хетты.
Так и есть. Вот раздались мелодичные, такие родные и тёплые звуки кантеле, и что-то встрепенулось в душе князя. Он почувствовал, что злость и неуёмность не исчезли, но переместились в те далёкие закоулки его души, о которых он боялся и думать. Он сам поразился этой неприятной новости, но понял, что груз его души теперь не просто тяжёл, а ещё и неразрешим. "Неужели так будет тянуться всю жизнь? Помоги, Святовит!" - чуть слышно прошептал князь и встал с табурета.
Рюрик подошёл к окну и вгляделся в происходящее на поляне. Там полукругом сидели дружинники и слушали пение его второй жены. Хетта не звала его и пела не о нём. Он это знал. Она пела о смелом соколе, о соколятах, ещё не умеющих летать… И пусть поёт… Вот если бы Руцина!.. Все знали, что сердцем Рюрика владеет только она. Идти к ней прямо сейчас?.. Можно, но нет сил…
Он стоял у окна и не шевелился.
Но любимая жена есть любимая жена. И ей дозволено все. Она может даже пройти на мужскую половину княжеского дома, если там нет гостей. И рыжеволосая Руцина решительно направилась к своему повелителю, чувствуя необычность и опасность происходящего. Укрепили её в желании увидеть мужа и речи мудрого Верцина, который с тревогой говорил о смуте в душе князя.
- Не смей боле оставлять молодого мужа одного! - советовал ей встревоженный вождь, - Ты жена его! И самая любимая! - Верцин знал, как самолюбива Руцина. - Бди его вседенно и всенощно! Слушай все, о чём он будет кричать и стонать! Пусть кричит до хрипоты, а ты молчи и не перечь ему! напутствовал вождь княжескую жену, и та не могла ему не повиноваться.
Но, подойдя к спальне своего мужа, Руцина оробела вдруг и с трудом открыла скрипучую дверь. Рюрик стоял сгорбившись у окна и, не чувствуя духоты, мрачно смотрел на заполненную людьми поляну. Он не оглянулся на скрип двери и не вздрогнул, когда Руцина приблизилась к нему и положила обе руки на его спину, прижалась к ней щекой, поцеловала.
Рюрик закрыл глаза и поблагодарил Святовита за то, что бог понял его тайное желание.
Да, он ждал её. И это чудо, что она почувствовала его зов и сама пришла в мужскую половину дома. Да, он устал. Устал от бед, свалившихся на его двадцатилетнюю голову. Да, признать он может многое: и то, что жрецы могут изменить; и то, что племя его бедно, и то, что дружине его не хватает оружия, коней, но своё бессилие перед надвигающейся бедой - приходом новых богов - он признать не может! Уйти, спрятаться от этих дум в двадцать лет это так естественно!
- Как хорошо, Руц, что ты пришла… - сказал он тихо, поворачиваясь к ней покорно, как ребёнок. Затем обнял её как-то по-стариковски, почему-то поцеловал в лоб, страдальчески глянул в глаза, а в следующее мгновенье уже лежал с ней на ложе и безропотно отдавался её горячим ласкам.
- Ну, в последний раз! - громко скомандовал Рюрик, потный, раскрасневшийся, но, казалось, ничуть не уставший. - Тысячникам! Приготовить своих воинов!
Первыми выходят лучники! - приказал он и зорко проследил за тем, как выполнялась его воля.
…Большое поле возле грабовой рощи, на многих стволах которой были оставлены роковые отметины (роща должна была быть выкорчевана и сожжена, земля вспахана, чтобы принять в своё лоно зерно, но вождь приказал её не трогать и срока не определил), - заполнила семитысячная дружина. Пятый день подряд воины - рароги, волохи и фризы - учились сражаться объединёнными силами, и всё это время Юббе наблюдал за Рюриком и поражался быстроте его мыслей и точности в действиях, умению заставить бывалых служилых дружинников выполнять сложные упражнения на конях с мечами и секирами. Пятый день Юббе видел, как слаженно действуют тысячники Рюрика и как изнуряет учение ополченцев.
Ополчением, состоящим из двух тысяч соплеменников Рюрика, командовал коренастый, чуть сутуловатый Ромульд - один из самых близких и знатных друзей князя. Он был ровесником отца Рюрика и верно служил отцу и сыну. Когда князем стал Рюрик, Ромульд первым сказал, что будет до конца дней своих находиться в дружине. Обучать ополченцев правилам боя Ромульду помогал черноглазый, быстрый на ногу и на руку Гюрги, сын Всеволода, который тоже был соратником и другом отца Рюрика.
На Ромульда и Гюрги Рюрик надеялся, как на самого себя: знал, что они смогут сберечь силы ополченцев, научат правильно поднимать руку с мечом, секирой или копьём, чтобы не перетрудить плечи и кисти рук. Пока же ополченцы, добровольно истязая себя, махали мечами что было сил, и Ромульд и Гюрги не знали, как унять их злую прыть.
Рюрик, заметив растерянность своих военачальников, подозвал к себе Ромульда и, глядя на разошедшихся ополченцев, которые в течение всех пяти дней учёбы не хотели отстать в ловкости от дружинников, улыбнувшись, проговорил:
- Милый Ромульд, так дело не пойдёт. Они измотают себя, а во время битвы не смогут поднять рук. Распусти их по домам.
Ромульд улыбнулся, но не забыл приосаниться: Юббе был рядом, взгляд его - проницателен, а посему не надо, чтоб он заметил усталость бывалого воина.
- Попробую. А завтра как с ними быть? - задержав дыхание, проговорил Ромульд и перевёл взгляд с Рюрика на Юббе. Фриз доброжелательно смотрел на того и другого. Ныне он был одет скромно: кожаная сустуга плотно облегала его крепкое мускулистое тело, красные полотняные штаны туго облегали упругие ноги, на голове - серая шерстяная вязанка. Но вся осанка, острый взгляд и особенно ловкие руки выдавали в нём хваткого рикса неумных пиратов-фризов.
- Пригласи их на учёбу позже дружины на полдня. Надо, чтобы они не видели ловкости дружинников, - посоветовал молодой рикс и перехватил потеплевшие взгляды Ромульда и знатного фриза.
- Хорошо! - кивнул головой Ромульд, тронул коня и, поклонившись князьям, рысцой поскакал к ополченцам. Собрав сотников, он передал им приказ всем разойтись по домам. Каково же было удивление князей, когда никто из ополченцев не подчинился приказу. Растерявшиеся сотники беспомощно и недоумённо поглядывали на черноволосого Гюрги. Тот, недоумённо пожав плечами, нахмурился, сосредоточенно соображая, как он может помочь Ромульду.
- Не хотим срама на свою голову! - крикнул рыжий взмокший венет[55] хриплым от натуги голосом. - Биться, так биться умеючи! - добавил он и взмахнул тяжёлым мечом в воздухе.
- Вот именно, умеючи! - успокаиваясь, проговорил Ромульд. - А ты ещё не умеешь, - мягко, но настойчиво добавил он.
- А коли отправишь меня домой - я опять за соху возьмусь и когда же буду учиться держать в руках меч? - спросил упрямый венет.
Ромульд призадумался. Ополченцы зашумели, загалдели, хотя лица у всех были уставшие, мокрые от пота и грязные.
- Вождь и тот на учениях бывает!
- Не пойдём домой!- кричали они. Рюрик, видя затруднение Ромульда, подъехал к нему на коне и громко крикнул:
- Други мои, дорогие и надобные в деле! Опустите длани свои, положите мечи и слушайте меня!
Ополченцы притихли. Нехотя положили мечи на землю у ног и уставились на Рюрика.
- Дорогие мои! - воскликнул Рюрик, приложив руку к груди, и поклонился ополченцам.
Ополченцы устыдились и совсем затихли, внимая словам молодого князя.
- Когда вы работаете не щадя себя, ваши мышцы превращаются в ядовитых змей для вас, - громко проговорил Рюрик.
- Как это?! - в ужасе загудели ополченцы.
- Так, - ответил князь. - Руки и ноги ваши должны постепенно наращивать силу и ловкость. Если же перетрудить их в короткий срок - они из друзей ваших станут врагами вашими, - горячо предупредил князь.
- Тогда зачем же позвали нас? - недоумевал рыжий венет.
- Да! - поддержали его другие.
- Вы нам очень нужны. И вы сможете помочь нам, когда не хватит дружинников, - просто объяснил князь. - Сразу в бой вас пускать не будем. Вы придёте на помощь только в самый тяжёлый час. Понятно?
- Понятно! Понятно! - раздались кое-где успокоенные голоса.
- А сейчас идите домой! Отдыхайте! Меча нынче в руки больше не берите! Берегите силы! Все! Не мешайте лучникам! - скомандовал Рюрик и оглянулся на Юббе. Тот увлечённо распоряжался лучниками, и князь загорелся. Метко стрелять научил его отец. С первого выстрела попадал на лету в любую птицу! Вырос в Дружине. С младых ногтей отец брал его всюду с собой… Оставив Ромульда, Рюрик натянул поводья, и конь быстро помчал его к лучникам.
- Молодец, Юббе! Хорошо получился бой врассыпную! - воскликнул, подъезжая, Рюрик. Он видел, как из сотни, состоящей из плотно прижавшихся друг к другу воинов, выбежали лучники и рассыпались на десятки, стрелки натянули луки в руках.
- Не стрелять! - хрипло крикнул им фриз. - Берегите стрелы!
Стрелки опустили луки. Одеты они были легко: кожаные сустуги надеты были прямо на голые тела, короткие красные штаны не доходили до колен. Ноги почти у всех обуты в кожаные сандалии.
Рюрик улыбался, глядя на лучников.
- Каков бег у них? - спросил он фриза.
- Как у оленя, бегущего от волка! - пошутил Юббе. Говорить по-славянски он стал заметно лучше.
Шутка понравилась Рюрику, и он впервые за пять дней учения громко рассмеялся.
- Этих тоже пора по домам отпускать, - просмеявшись, предложил Рюрик.
- Сейчас отпущу, - ответил знатный фриз и тронул было коня, но увидел быстро несущихся в их сторону трёх всадников и в ожидании остановился.
Рюрик перехватил выжидательный взгляд своего сподвижника и удивился:
- Это ещё в честь чего?!
- Сейчас узнаем, - едва успел договорить фриз, как сторожевые послы с пристани уже осадили коней.
- Рюрик! - запыхавшись, проговорил один из них. - К вечеру прибудет войско, возвращающееся от ильменских словен!
- Что-о?! - в один голос вскричали Рюрик и Юббе.
- Возвращается дружина из ильменских словен!.. Их изгнали бояре! повторил старший сторожевой посол.
- Чем они прогневали Гостомысла? - вырвалось у Рюрика.
- Пока ничего не знаем, - ответил посол и развёл руками.
- Хорошо! Я буду на пристани к их прибытию. - В голосе Рюрика легко угадывались удивление и растерянность. Он кивнул послам, и те, развернув коней, помчались к дому вождя венетов-рарогов.
- Вот это весть! А? - воскликнул фриз. Он тоже был не в силах сдержать удивления и присвистнул.- Что ни живу, впервые… такое слышу!
- Да, ни в годы княжения отца, ни позднее я такого тоже не слышал, глухо молвил Рюрик и тут же подумал: "Может, и эти воины вольются в мою дружину?" - а вслух произнёс: - Строптивость ильменских бояр всем известна, но изгнание?! - Он пожал плечами, как-то странно повёл головой, словно не желая принять и эту грозную весть, а затем вздохнул и обречённо изрёк: - Ну и пора выдалась…
Юббе понял по-своему горечь друга, отнеся его слона к тому, что пополнение волохов, влившихся в дружину рарогов, было слишком малочисленным, и ни о чём не спросил его. Немного помолчав, он предложил:
- Я отпущу лучников, а ты езжай к конникам, посмотри - как там у них, а потом я подъеду к тебе.
Знаменитый фриз заторопился, ему уже явно не терпелось отбыть на пристань…
У конницы учения проходили под предводительством сорокалетнего статного Дагара, одного из благоразумных и преданных тысячников Рюрика, унаследовавшего не только красивое с голубыми глазами лицо, но и прекрасное имя своего отца, происходившего из того знатного рода эстиев, богатые люди которого пьют кобылье молоко, а бедные и рабы пьют мёд.
Возле Дагара находились Аскольд и Дир со своими соплеменниками.
- Повтори учение ещё раз. Хочу видеть секироносцев первыми! - обратился Рюрик к знатному эстию, слегка поклонившись именитым волохам.
Дагар кивнул головой и, окинув взглядом огромное войско конников, вооружённых кто мечами, а кто секирами, громко крикнул:
- Секироносцы! К бою!
Рюрик заметил, как в любопытном ожидании застыли лица военачальников-волохов.
- Сколько их? - спросил Рюрик Дагара, оглядывая лёгкую, подвижную конницу секироносцев.
- Всего тысяча, вместе с сотней ополченцев. - В голосе его чувствовалось недовольство.
- Маловато, - хмуро подтвердил Рюрик, невольно перехватив выжидательный взгляд Аскольда, но ничего не сказал ему, подавив в себе какое-то странное чувство отчуждённости.
Секироносцы выстроились в две колонны по пятьсот воинов в каждой.
- К бою! - чётко скомандовал Дагар.
Взметнулись секиры и, описав в воздухе круги, со свистом врезались в землю. Секироносцы, быстро спрыгнув с коней, ловкими, сильными рывками вытащили секиры из земли и, блеснув оголёнными ногами, снова оказались верхом на конях, готовые повторить ещё раз наступательное упражнение.
- Довольно! - крикнул Рюрик, зная, что все устали. Секироносцы прижали древки своего боевого оружия к крупам коней, не смея вытереть пот с разгорячённых лиц.
Рюрик внимательно оглядел боевых коней: далеко не на всех под сёдлами были полотняные покрывала, предохраняющие ноги воина и тела животных от пота.
В таком виде в далёкий поход не пойдёшь: и кони и люди быстро станут калеками.
- Дагар, ежели нынче к вечеру не все воины найдут покрытия для коней, скажи мне; мы с вождём соберём их у народа племени, - скорее попросил, чем приказал Рюрик.
- Хорошо, а оборонительные упражнения будешь смотреть? - бодро спросил благородный Дагар, чуя, что за ними постоянно и настороженно наблюдают Аскольд с Диром.
- Нет, распусти их по домам и выполни мою просьбу, - подтвердил своё распоряжение Рюрик, стараясь лишний раз не смотреть в сторону знатных волохов.
Дагар, согласившись, кивнул головой и отъехал к секироносцам.
Рюрик, Аскольд и Дир остались одни. Волохи, наблюдая за действиями Дагара, выжидали, скажет ли им что-нибудь князь рарогов. Но тот угрюмо молчал.
- Как ты думаешь, князь, ежели все воины были бы так же легки и быстры, яко секироносцы, биться было б куда легче? - спросил, не выдержав, Аскольд, путаясь в славянских и романских словах. За неделю жизни среди венетов-рарогов он понял, что здесь говорят по крайней мере на шести языках, но венетский и славянский преобладают.
- Лёгкая секира - завидное оружие в руках умелого воина, но она бессильна против тяжёлого меча, а почти у всех соседних племён бойцы вооружены очень длинными мечами и тяжёлыми медными щитами, - медленно выговаривая каждое слово, ответил Рюрик, пытаясь скрыть своё превосходство в знании ратного дела.
Аскольд понимающе кивнул.
- А твоя разведка ныне была у германцев? - несмело спросил Дир. Ему тоже понравились ловкие секироносцы.
Рюрик улыбнулся: смешнее вопроса не придумать.
- Да. У них преобладают длинные мечи и плотные щиты, - спокойно ответил он и печально посмотрел на рыжего волоха. Дир понимающе кивнул в ответ и отвёл пытливый взор от рарога.
Секироносцы, отпущенные Дагаром, ровными рядами покидали поле. Рюрик посмотрел им вслед и увидел привычную картину: кони несли на своих спинах уставших, но довольных собой воинов. Их головы были обнажены, и длинные волосы, распущенные во время боя, были у всех одинаково забраны в пучки. Крепкие тела бойцов мерно покачивались в такт движению тел животных. Два цвета господствовали в их строю - красный цвет коротких холщовых штанов и коричневый цвет кожаных сустуг и короткой шерсти коней.
Рюрик вздохнул. Аскольд улыбнулся. Дир со смутным любопытством смотрел на того и другого.
- Ну, Дагар, а сейчас самое главное - оборонительные упражнения меченосцев, - спокойно обратился Рюрик к подъехавшему знатному эсту.
- А он молодец! - тихо воскликнул Дир, обращаясь к Аскольду, указывая на князя венетов-рарогов.
Аскольд ничего не ответил. Взгляд, который он бросил на своего сподвижника, был скор и колюч. Дир съёжился и отвернулся от Аскольда.
Дагар скомандовал, и оба романских военачальника застыли: среди этих двух тысяч меченосцев находились и две сотни тяжеловооружённых волохов.
Меченосцы грузно восседали на конях, крупы которых были покрыты красными домоткаными полотнами.
- В бой! - бросил клич Дагар и тронул своего коня, отъезжая на позицию, с которой удобно было наблюдать за боем.
Разбитые на два лагеря меченосцы развернули коней и бросились в бой. Тяжело взметнулись мечи, заскрежетали щиты, послышались крики и вопли, возбуждающие воинов.
Дагар и Рюрик, наблюдая за учебным боем, опытным взглядом сразу же определили, что не у каждого воина умный, боевой конь.
- Слабы кони, - вздохнул знатный эстий. Рюрик кивнул головой и обнадёживающе ответил:
- За семь дён до боя друиды будут поить их особым отваром трав. Кони должны войти в силу. Главный жрец мне это обещал.
- Тогда есть надежда на успех, - облегчённо вздохнул Дагар. - А как тебе… волохи? - осторожно спросил он, зная, что вопрос этот не будет слышен чуть отъехавшим в сторону от них Аскольду и Диру.
- Которые? - улыбнулся Рюрик. - Те или эти? - Он указал сначала на бьющихся меченосцев, а затем плечом повёл в сторону чёрного и рыжего волохов.
Дагар засмеялся.
- И те и эти, - уточнил он.
- …Молодцы, что прибыли. За одно за это я уже готов первую же сотню пленных быков принести в жертву богам! - бодро ответил Рюрик и вдруг поймал себя на мысли, что начинает ощущать тот прилив сил, который делает его князем, могущественным витязем и мудрым правителем. "Не расплескать бы силы эти по мелочам!.." - подумал он и сделал паузу, вслушиваясь в то, что происходит в его душе. "Учись… Следи за собой!.. Копи силы!.. Берегись!.." - чётко и ясно прозвучал вдруг в ушах знатного рарога голос его отца.
Рюрик сидел в седле как влитой, и удивлённый Дагар заметил, что доставшийся князю в наследство от деда Сакровира щит не велик внуку, а, напротив, мал. "И совсем не молод наш князь… А в самый раз! И дружина любит своего предводителя!" - пронеслось в его голове.
- На учениях волохи горячее наших, - тихо заметил Дагар, справившись со своим удивлением.
- Вижу! Пора остановить бой! Пусть отдыхают! - твёрдо скомандовал Рюрик и тронул коня.
Дагар слегка поклонился князю и отъехал к воинам, чтобы выполнить приказ своего предводителя.
- Я рад был видеть ваших воинов лучшими, чем своих! - чётко, но сухо сказал Рюрик Аскольду и Диру.
Те, польщённые справедливой оценкой, склонили головы в знак благодарности перед своим новым предводителем. В это время подъехал знаменитый фриз. Он услышал слова Рюрика, с интересом взглянув на предводителей волохов, и молча ждал, что будет дальше.
- Учения продлятся ещё три дня, затем - отдых, а о начале битвы я оповещу, - отрывисто командным тоном молвил Рюрик, не дав волохам что-либо сказать в ответ. Он уже хотел присоединиться к Юббе, но вновь подъехал Дагар и озабоченно проговорил:
- Рюрик, воины хотят видеть твой учебный бой! Все четверо оглянулись на вытянутые ряды меченосцев. "Не время бы! - хотел было возразить Рюрик. Скоро надо на пристань, встречать изгнанников, но… отказываться нельзя! Это их затея…" - понял князь, увидев любопытство на лицах волохов, но на его лице не дрогнул ни один мускул.
- Бой так бой! - спокойно ответил он и даже не взглянул в сторону обеспокоенных Дагара и Юббе. - Кто из вас будет биться со мной? - решительно обратился князь к знатным волохам. Те, переглянувшись, согласно кивнули друг другу, и Дир ответил:
- Аскольд!
"Я так и знал!" - подумал Рюрик, вынул из запасного мешочка кожаные щитки для предохранения локтей и молча надел их. Затем подтянул щит, натянул на голову шлем.
Аскольд проделал то же самое.
- Я готов! - крикнул Рюрик, отъехав немного назад, и, бросив секиру, отметил место битвы. Затем резко натянул повод: конь заржал и, встав на дыбы, начал разбег.
Меченосцы быстро сомкнулись в круг. Рюрик выхватил меч и, держа его на коротком взмахе, ринулся на соперника. И вновь в сознании возник голос отца: "Учебный бой - самый показательный. Ежели хоть раз допустишь промах, воины не простят тебе и всегда будут помнить о нём… Будь ловок, как бес, и хитёр, как старый лис…"
Аскольд издал боевой вопль, чтобы разъярить себя, и стремглав набросился на Рюрика.
- Раз! - рявкнул он, нанося удар по щиту Рюрика.
- Есть! - осветил ударом меча князь венетов-рарогов. Далеко был слышен звон их мечей. Удары сыпались один за другим: нападающий, защитный, атакующий - и так без конца.
- Секиры! - крикнул Аскольд и опять, издав гортанный воинственный вопль, налетел на Рюрика с двойным оружием: в правой руке блестел тяжёлый меч, а в левой - боевая секира.
Рюрик, вспомнив, что вонзил свою секиру в землю где-то тут, рядом, быстро огляделся и проворно ушёл от атакующего волоха.
Восторженный гул пронёсся по рядам меченосцев. Изловчившись, Рюрик завладел своей секирой и, держа её в правой руке, дал на мгновение остыть своей злости. Ему не нравились боевые вопли волоха. Отец говорил: "Кто кричит в начале боя, тот молчит в конце; не следует тратить лишние силы в бою, береги их на ловкость, бери ловкостью и хитростью!"
Рюрик сжал левой рукой верный меч и ринулся на соперника, зная, что тот потерял много сил на холостой, удар по воздуху. Так и есть: Аскольд тяжело дышал и с удивлением поглядывал на Рюрика: "Такой хилый, а дыхание… ровное…"
- А-а-а! - пронёсся над меченосцами раздирающий душу крик, и тут же вслед за ним - глухие удары секир друг о друга. Звон! Это удар секиры Рюрика о железный щит Аскольда. Ещё звон! Это ответный удар волоха.
Аскольд тряхнул головой и снова издал страшный вопль. Рюрик отпрянул в сторону: конь испугался вопля и едва не скинул своего наездника. Этого Аскольд не ожидал, и опять его удар пришёлся по воздуху.
Меченосцы захохотали, ударяя рукоятками мечей по своим щитам: одобряя ловкость одного предводителя, они позорили другого.
- Воины должны быть едины духом! - воскликнул обозлённый волох.
Рюрик взмахом меча прекратил шум меченосцев, на мгновенье выпустив из виду противника. Возвращаясь в боевую позицию, он почувствовал резкий холодок в правом предплечье и удивлённо посмотрел на волоха; тот поменял в руках меч и секиру.
- Измена! - крикнул Олег, наблюдавший за странным боем из рядов своей сотни меченосцев. - Рюрик ранен! - дико закричал он, рванул коня и помчался к князю.
Да, Олег был слишком молод и слишком горяч, чтобы постичь все хитрости княжеской дипломатии. Он находился возле Рюрика, когда замешательство, вызванное его криком, уже прекратилось.
Аскольд невозмутимо удивлялся:
- Как? Я ранил Рюрика?
- Никто меня не ранил, - оборвал возмущения князь венетов-рарогов. - Я сам неосторожно наткнулся на секиру!
- Наткнулся? - бесновался Олег. - Но я же видел!..
- Я знаю, что говорю! - резко перебил его Рюрик и ещё резче добавил: Хоть ты и посвящён в мужчины, но ничего ты не видел! Всем на свои места! быстро и громко скомандовал он. - Учения закончены! Аскольд, дай мне твою руку! Ты победил меня! - звонко крикнул Рюрик, чем окончательно ошеломил всех.
Аскольд, нисколько не смутившись, протянул князю левую руку с секирой, на которой ещё поблёскивала кровь Рюрика.
Дагар схватился за голову и не знал, что сказать. Юббе закусил губу и выжидательно молчал. Рюрик опустил руку Аскольда и слегка поморщился. Дружинники-рароги и меченосцы-волохи, до предела натянув поводья коней, исподлобья взирали на мужественного князя-рарога. Олег горько рыдал от обиды и безысходности. Дир сокрушённо качал головой.
Дагар опомнился, натянул поводья, скомандовал отбой и первым пришпорил коня. Возбуждённые меченосцы стали разъезжаться по домам.
А вечером того же дня князь венетов-рарогов в парадной одежде стоял на пристани и со смешанным чувством тревоги и надежды встречал изгнанников. Князя тревожил исход битвы с германцами - слишком малочисленной была его дружина, но в душе его теплилась надежда, что войско Геторикса укрепит силы рарогов и он наконец-то окончательно разобьёт германцев.
Пятитысячное войско Геторикса возвращалось вместе с жёнами, детьми и стариками, и всех их надо было немедленно где-то разместить, а свободных жилищ на побережье после расселения волохов не осталось. Завтра же необходимо начать строительство больших домов, а коварные германцы могут напасть даже нынче ночью. Было над чем поломать голову, и потому на пристани, кроме князя и его гостя Юббе, собралось почти всё племя рарогов. Впереди, чуть в стороне от всех, стояли сам вождь, знаменитый и почитаемый всеми старый Верцин, и пять друидов-жрецов, каждый из которых представлял на земле рарогов одну из стихий - солнце, воздух и ветер, воду и дождь, молнию и огонь, землю.
Чуть поодаль от толпы, изредка беспокойно поглядывая на князя венетов-рарогов, стояли две молодые красивые женщины. Сиротливость их так и бросалась в глаза, хотя каждая из них, соперничая друг с другом, пыталась сохранить горделивый вид. На точёные плечи их были накинуты пурпурного цвета финикийские шёлковые накидки, сцепленные причудливыми фибулами. Ноги, стройные, ловкие ноги обеих княгинь, обутые в лёгкие кожаные сандалии, казалось, готовы были вот-вот сорваться с места. Их тонкие, с золотым загаром руки, унизанные драгоценными браслетами, своим беспокойством выдавали злое бессилие княгинь. Неуютно им было и непривычно, что с ними никто здесь не желал беседовать. Всем по понятным причинам было не до этих гордых красавиц; и самым чужим для них сейчас был их муж, князь рарогов Рюрик.
Старшая - рыжеволосая, темпераментная Руцина, та, что прибыла в Рарожскую бухту из великого города Эмдена, - молча наблюдала за встречей изгнанников и невольно вспоминала своих воинственных соплеменников руссов, которые тоже нередко в поисках средств для жизни нанимались на службу к киевским правителям. Руцина невольно округлила глаза, поразившись своей догадке: Киев и Ильмень так далеко друг от друга, а как только гриденям[56] нечем становилось платить, так что ильменский Гостомысл, что киевский правитель Хакан устраивали какую-нибудь склоку, затем находили виновного, и этим виновным, как правило, объявлялся наймит, очень быстро становящийся изгоем. И её дед пережил подобное унижение. И она, будучи ребёнком, надолго запомнила слезы позора своего предка. Но сейчас Руцина, хотя и сопереживала изгнанникам, ждала своего момента и была уверена, что этот момент близок. Она то пристально вглядывалась в море, то в лица изгоев, то иногда, украдкой, бросала взор на Рюрика.
Эта рыжая, пылкая русса была старше своего мужа на десять лет и знала, что его интерес к ней ещё не остыл. Как опытная и грамотная дочь жрицы любви она ведала все слабости своего мужа и всегда безошибочно угадывала и его настроение, и его желания. Но последнее время она терялась в догадках и не могла понять, почему Рюрик, её малыш-князь, избегал встреч с нею. И хотя маленькая дочь порою отвлекала её мысли, старшая княгиня всё же частенько с тревогой думала о причинах невесть откуда взявшейся холодности мужа к ней.
Стоя на мостках, она иногда незаметно, тревожно оглядывала с ног до головы фигуру стоящей рядом второй жены Рюрика. Может быть, смуглолицая, сероглазая Хетта перехитрила её и, пользуясь своей молодостью, прельстила князя упругим телом? Но когда Руцина увидела сузившиеся глаза второй жены своего повелителя, её тонкие, длинные пальцы, нервно играющие браслетами, то поняла, что ошиблась. Нет, и к Хетте, этой искусной музыкантше, он тоже не приходил. Тогда в чём же дело? Что могло его отвлечь от женщин?.. К наложницам он обычно ходил только после буйных пиров, на то они и наложницы. Пиров же давненько не было…
Неужели это фриз не пускает его к ней? Ну нет, хватит! Сегодня же она придёт на его половину и потребует, чтобы он исполнил свои мужские обязанности! Не то, не то… Взгляд Руцины отыскал напряжённую спину мужа и потеплел. Нет! Она любит его, как и прежде! Четыре года, как она стала его женой, а он… он даже и не подозревает, как он ей всё ещё дорог…
Но вот толпа зашевелилась, задвигалась. Сторожевые с факелами ближе спустились к воде. Миновали уже Камень Одина, который в Рарожье всегда первым встречает любых посетителей и, в зависимости от цели их миссии, холодеет и сжимается или добреет и расширяется. Рюрику в этот раз показалось, что "Один" раздул "щеки" и улыбается. Рюрик глубоко вздохнул и просветлел лицом. Ладьи изгнанников стали причаливать к берегу. Первой пристала ладья Геторикса, который, едва встав на землю рарогов, бросился в объятия старого Верцина и разрыдался на его груди.
Встречающие смущённо опустили головы. То там, то здесь слышались горестные вздохи.
- Мужайся, Геторикс! Мужайся! - только и смог проговорить вождь, сам едва сдерживая слезы обиды за позор былого предводителя рарогов.
- Я должен был убить себя! - удручённо воскликнул Геторикс, которому было под пятьдесят, и он уже не способен был горячиться, как в годы юности.
Вождь участливо смотрел на него: он знал, что расставаться с жизнью трудно.
- Рюрик! - позвал Верцин. - Верни этому славному военачальнику веру в жизнь! - решительно объявил он свою волю.
На лицах друидов, тесно сгрудившихся возле вождя, застыло недоумение: "Почему Рюрик должен вселять веру в Геторикса, а не они, жрецы, почитаемые богами?"
Рюрик медлил: не передумает ли Верцин?
Друиды, уловив возникшую неловкость, уже торжествовали: Верцин стар думы его неспешны, и он наверняка переменит, он должен переменить своё решение. Но ждали они напрасно. Верцин устремил твёрдый взгляд своих ясных серых глаз на князя и повторил:
- Рюрик! Я жду!
Друиды вздрогнули и расступились. Рюрик подошёл к Геториксу, который, опустившись на колени, ожидал своей участи:
- Я приветствую тебя, о, легендарный, могучий воин Геторикс, взволнованно заговорил Рюрик и ритуально завершил эту решающую первую фразу: - …на древней земле твоих отцов!
Геторикс, потрясённый, медленно поднял голову и удивлённо стал разглядывать внука знаменитого Сакровира, едва вслушиваясь в смысл произносимых им слов. Геторикса поразил голос князя. Это был голое предводителя и человека, познавшего уже немало горя. Голос был страстным и звенящим, но в нём слышались участие и печаль и вместе с тем… призыв! Призыв к чему? Неужели он, опозоренный ильменцами военачальник, ещё нужен здесь, у себя на родине?
А Рюрик между тем продолжал всё так же горячо и убеждённо:
- Ты долго и честно служил ильменским словенам, но их вожди и князья не сумели достойно оценить твоё воинское искусство и благородство… - Геторикс понуро опустил голову, а Рюрик уже жёстко продолжал: - Для них ты стал лишним.
Геторикс взялся за голову и издал тяжкий стон, но рарожский князь поднял его и, держа руки на плечах бывалого воина, глядя ему прямо в глаза, громко и твёрдо сказал:
- Но твой быстрый ум, твоё благородное сердце, твой ратный опыт всегда будут нужны нашему племени.
Геторикс невольно положил правую руку на сердце: он услышал те слова, о которых мечтал! Ведь он ещё не стар! Он ещё силён! Он, конечно, нужен земле своих отцов, которую терзают неугомонные германцы! Он будет верен этому молодому конунгу, который понял горечь его сердца. Отныне враги князя - его враги.
Рюрик увидел слезы на глазах былого гриденя и проговорил:
- Нынче всей семьёй вы переночуете в моём доме, а утром следующего дня мы предстанем перед друидами, и они благословят нас на борьбу с жестокими германцами. - И князь склонил голову перед жрецами в уважительном поклоне.
Друиды вздёрнули подбородки, удивившись столь необычному повороту дела. Они не поверили в искренность князя. Глядя на изгнанника, смиренно склонившего голову перед верховным жрецом племени, они думали об одном: чем грозит им единение Рюрика и Геторикса?
Рюрик поймал взгляд и едва заметную улыбку Верцина: вождь был доволен находчивостью князя, но пытался скрыть это ото всех. Кое от кого скрыть это, может быть, и удалось, но от друидов ничего не скроешь. Они проследили, как провожатые провели Геторикса с его семьёй к дому князя, и удивлённо воззрились на самого Рюрика: "У тебя дом полон гостей, а ты всё здесь обретаешься. Что ещё задумал?.." - казалось, говорил их взгляд. Рюрик же искал глазами в толпе встречавших предводителя пиратов-фризов Юббе.
Фриз, наблюдая за встречей изгнанников, в гуще постоянно двигавшихся разноликих и разноязыких людей высматривал только одного человека, так поразившего нынче всех (и рарогов, и поморцев, и иудеев, и волохов) на учении. Он высматривал Аскольда. Где этот наглый волох? Ранить князя перед битвой - не измена ли это?
- Нет, нигде нет, - проговорил он тихо на языке своего племени и, наконец, обратился по-кельтски к Олегу, беспокойно сновавшему в толпе: - Ты не видел здесь предводителей волохов?
- Нет! - живо ответил Олег по-кельтски. - И ты их не увидишь! таинственно добавил он.
- Это почему? - улыбнулся Юббе и посмотрел на Рюрика: князь прислушивался к их разговору, но не вмешивался в него.
Рана была не опасной, но довольно глубокой: острая секира распорола Мышцу предплечья, не задев сухожилия. Рюрик с горечью подумал: "Рука через месяц заживёт, но душа… душа долго будет помнить коварный лисий укус… Родиться бы жрецом! Носить бы одежду друида… ветра!" Князь отыскал глазами жреца, олицетворяющего силу ветра. Тот стоял в хламиде, украшенной разноцветными лоскутьями, длинноволосый, высокий, прямой, с размалёванным лицом, величественный, как сама стихия, и молча внимал указаниям вождя.
"Сплясать бы бешеный танец бури! Унять бы злость! Или… превратиться в древнего кельта и рубить, и рубить без конца…" - думал Рюрик и ни с кем ни о чём не хотел говорить.
- Так почему я их не увижу? - В голосе фриза чувствовалась заинтересованность.
- Их упрятали друиды! - торжественно шепнул Олег фризу и победоносно добавил, глядя на Рюрика: - Завтра утром - испытание огнём!
- Я не допущу этого! - воскликнул возмущённый Рюрик. - Сейчас не время! - крикнул он, забыв про осторожность.
Друиды повели головами в его сторону, но смолчали. С любопытством смотрели на князя и Руцина с Хеттой.
Не выдержал и Юббе.
- А если это измена, а не искус позорного тщеславия? - тихо спросил он, взяв князя венетов-рарогов за левую руку.
- Нет! - упрямо возразил Рюрик. - Здесь что-то не то. - Он тряхнул головой, припоминая детали дневного боя с волохом, и, высвободив руку, ещё твёрже сказал: - Если бы это была измена, то моё ранение послужило бы сигналом для избиения моих меченосцев - волохи действительно бойчее их. Так?
Фриз растерянно развёл руками.
- А всё кончилось быстро и мирно, - спокойно уже рассудил князь рарогов, хотя эта спокойная рассудительность стоила ему больших усилий.
Пока Олег соображал, что можно возразить своему знатному родственнику, Рюрик упрямо повторил:
- Нет! Это похвальное тщеславие! А его приём надо использовать в борьбе против врага! Я обучу ему всех своих воинов! - торжественно заверил он своих гриденей и смело глянул в глаза бойкого пирата.
- А если измена впереди? - нашёлся что сказать Олег. - Во время боя?
- Ничего не получится! - уверенно ответил Рюрик и засмеялся. - Все знают, что за час до боя я меняю предводителей, и никто не знает, да я и сам не знаю, как они будут расставлены! - добавил он и хотел сделать было уже прощальный жест, как почувствовал на себе чей-то настороженный и сосредоточенный взгляд. "Кто это? - мелькнул тревожный вопрос. - Где-то я уже видел этих двух… но выражение их лиц было другим? Так кто же они? Волохи?.." - Рюрик откровенно уставился в эти безотрывно наблюдавшие за ним глаза и вдруг догадался. "Миссионеры!.." - со вздохом подумал он, затем почему-то кивнул им головой, но тотчас отвернулся, давая понять, что теперь ему не до них. Его теребил за плечо Олег.
- А почему ты ни разу не переставлял меня? - лукаво спрашивал он князя.
- А-а! Ты ещё слишком молод для измены! - отшутился Рюрик, поправив повязку на руке: из-под тряпичной перевязи виднелись листья целительной пареной крапивы. - Пошли спать. Завтра на рассвете необходимо спасти Аскольда, - хмуро проговорил он, ещё раз оглянулся на миссионеров: взгляд их тёмных глаз был непроницаем для окружающих, но Рюрик душой почувствовал вдруг силу их призыва. "Нет! Не сейчас… Нет", - уговаривал себя князь и с трудом перевёл взгляд на Геториксову дружину, выгрузившуюся на родной плёс.
А в толпе прибывших уже слышались возгласы радости: соплеменники коснулись святыни - родной земли! Рюрик улыбнулся. "Жизнь сильнее всего на свете! Она торжествует и в горе, и в радости", - подумал он и медленно повернулся в сторону своих жён. Они который день ждут его!
Почувствовав взгляд своего повелителя, Руцина поправила на груди изящную фибулу и разочарованно вздохнула: и сегодня Рюрик не придёт в её одрину. Смуглолицая Хетта перехватила выжидательный взгляд старшей жены, и сердце её сжалось: нынче вновь его не будет рядом…
- Здесь разберутся без нас, - сказал князь скорее самому себе, чем Юббе и Олегу. - Пошли спать! - И повернул к дому.
Рассвет следующего дня пробудил чуткого Рюрика раньше обычного. Совершив омовение и поклонившись священному котелку, он, не отведав пищи, быстро выбежал из дома. Сторожа, не удивившись раннему пробуждению князя, молча отворили тяжёлые дубовые ворота и, сонно тараща глаза, спросили, не снарядить ли коня. Князь отмахнулся и, едва закрыли за ним ворота, поспешил в восточную сторону селения, где за такими же тяжёлыми и крепкими воротами жили судьи всех мирских дел рарогов - друиды.
Главный жрец племени друид солнца Бэрин жил в центре улицы друидов. Высокий, просторный, дубовый дом Бэрина скрывался за мощным частоколом с крепкими воротами, открыть которые сейчас было невозможно. Рюрик тронул огромное железное кольцо, висевшее на воротах, и громко стукнул им. Никто не отозвался. Он немного подождал и ещё раз грохнул кольцом. Где-то в глубине двора загоготали гуси. Залаяли собаки. Чуть спустя чей-то хриплый голос спросил:
- Кто беспокоит дом друида солнца рарогов-русичей-венетов?
- Рюрик, князь, - слегка волнуясь, назвался предводитель рарогов.
Последовало молчание.
Рюрик забеспокоился: неужели опоздал? Он с досадой смотрел на громадные ворота, из брёвен которых прямо на него торчали огромные металлические пики. Каким беззащитным и одиноким чувствовал себя сейчас князь рарогов, но признаваться в этом не хотелось.
- Что хочет князь от друида солнца? - услышал вдруг Рюрик осторожный вопрос.
"Ну нет! - возмутился рикдаг. - Разговаривать с собой через закрытые ворота я не позволю!"
- Я хочу немедленно видеть друида солнца и говорить с ним! - подавив в себе гнев, ответил Рюрик.
- Зачем? - пытал за воротами голос, осторожный и вкрадчивый до тошноты.
"Воры! Подглядывают друг за другом!" - зло подумал Рюрик, зная, что друиды устраивают своих родственников слугами друг к другу и получают от них вести обо всем, что делается и о чём говорится в доме соперника.
- Об этом я скажу только друиду солнца! - отчеканил Рюрик.
Наступило молчание, Рюрик ещё немного подождал, а затем разгневанно крикнул:
- Если ты, мерзкий слуга, не откроешь ворота сию минуту, я разбужу всё селение!
Угроза подействовала: загрохотали засовы, заскрипели цепи, и наконец открылись маленькие ворота для неконных гостей.
- Я решил проверить, действительно ли так рано к нам пожаловал сам князь рарогов! - слащаво пропел старый, с длинными сальными жёлтыми волосами, в истёртой сустуге и в заношенной грязной рубахе хитрый дворовый верховного жреца. Он бежал позади Рюрика через весь двор к дому Бэрина, повторяя эту придуманную им на ходу фразу.
- Разбуди друида солнца, уважаемого и почтенного Бэрина! - приказал ему князь, остановившись у крыльца.
Дворовый взмахом руки указал на верхнюю площадку крыльца дома, на которой уже стоял сам Бэрин, одетый в обрядную одежду: длинная жёлтая рубаха с красной вышивкой на груди, изображавшей солнце, была заметно грязной и помятой; рукава рубахи спускались до колен, что делало друида ещё более высоким; выкрашенные в жёлтый цвет, давно не мытые всклокоченные волосы его были распущены по плечам и доставали до пояса; лицо своё, раскрашенное, как маска, этот всёзнай, казалось, не умывал целую вечность. Но сквозь маску проглядывала хитрая физиономия старого бездельника.
Глядя в лицо Бэрину, Рюрик едва не произнёс: "Как жаль, что ты вечно соперничаешь с друидом воды! Ты, наверное, от рождения не совершал омовения!" - но сдержался и торжественно, с поклоном, который полагалось отвешивать верховному жрецу, громко произнёс;
- Князь рарогов приветствует тебя, о почитаемый друид солнца Бэрин!
- Да согреют тебя и твою доблесть, наш дорогой князь, первые лучи солнца! - с лукавой благожелательностью ответил Бэрин, взмахнув обеими руками и символически очертив ими в воздухе солнечный круг, - Что привело тебя в мой дом? - настороженно спросил главный друид, не спускаясь к Рюрику, но всем своим видом как бы говоря: "Наконец-то, князь, ты пришёл ко мне!"
Рюрик оглянулся на слугу: тот даже рот открыл, внимая обоим. Но Бэрин упорно не хотел видеть того, что возмутило молодого князя.
- Так я жду! - воскликнул друид и демонстративно поёжился от рассветной свежести.
- Я могу сказать об этом только тебе одному, - ответил князь, намеренно не отводя взгляда от хитрой физиономии жреца.
- Тогда пошли в дом, - невозмутимо предложил друид, разведя руками, и первый шагнул к двери.
Рюрик взлетел по крутой лестнице вверх и через мгновенье очутился в гридне друида солнца. Здесь всё было, как и в других домах жреческой знати: старые ритуальные ковры на скамьях, огромный деревянный стол с массивными подсвечниками. Рюрик невольно пересчитал свечи: их было где восемь, где десять. Он облегчённо вздохнул: семи свечей - этого символа семи светлых храмов христианства - в гридне верховного жреца не было. Священный котелок на серебряной треноге победоносно стоял в правом углу гридни, а на восточной стене красовалось большое льняное покрывало с изображением солнца в центре свидетельство того, что хозяин дома принадлежит к высшей касте - к касте жрецов.
- Ну, - заявил Бэрин, откинув все условности, как только за Рюриком закрылась дверь. Он сел как ни в чем не бывало за стол и показал рукой на место рядом с собой Рюрику. - Садись и рассказывай, а то скоро суд над Аскольдом…
- Он у тебя? - в упор спросил Рюрик и сел в стороне от друида.
- Нет, - спокойно солгал Бэрин, скорее по привычке, чем намеренно. Ему явно не понравилось, что Рюрик сел так далеко.
- Бэрин, сейчас не время для игр, - терпеливо сказал Рюрик и, казалось, дружелюбно оглядел друида солнца. - Аскольд у тебя, я это точно знаю!
Они померились взглядами, и хитрый Бэрин неожиданно отступил.
- Да! Он у меня, - как-то опустошённо ответил Бэрин и обессиленно махнул рукой. - Но… не скажешь ли ты мне, зачем тебе понадобилось защищать этого чёрного волоха? - вдруг яростно спросил верховный жрец и внимательно посмотрел на князя.
- Само солнце может подсказать тебе ответ на этот вопрос, и, я уверен, он уже у тебя на устах, - лукаво, подыгрывая друиду, нашёлся Рюрик, а про себя подумал;
"Не хватало только ещё объяснений с этим бездельником".
- Тогда ты его не получишь! - медленно и, казалось, безразлично проговорил друид, окинув холодным взглядом слегка обеспокоенного князя. "Ты не знал, к кому ты шёл, лихой наездник, сейчас узнаешь", - говорил всем своим видом жрец, на мгновение даже закрыв глаза.
"Ах ты, старый мошенник! Так ты решил поиграть со мной! - зло отметил Рюрик, наблюдая за резко меняющимся выражением лица верховного жреца. - Что ж, держись, старый осел!" - решился князь и вскочил на ноги.
- Когда-то очень давно те самые великие кельты, наследственное имя которых носишь ты, погребли великий Рим, - зловеще начал князь, подходя к друиду.
Бэрин едва заметно встрепенулся. Он лениво приоткрыл глаза, слегка насторожился, вслушиваясь в необычное начало княжеской речи, но не сдвинулся с места.
- Ты помнишь, сколько раз Рим содрогался под натиском наших славных предков? - гневно крикнул Рюрик. - Ты знаешь, как трепетали соседи от приближения кельтских воинов? - почти прохрипел он, подойдя к верховному жрецу и с ненавистью глядя в его размалёванное лицо.
- Я ещё с детства отличался хорошей памятью! - холодно ответил Бэрин и презрительно улыбнулся.
Вот теперь он действительно проснулся. Но сейчас ему надо было немедленно охладить разгорячённый пыл молодого прыткого князя, и Бэрин постарался: выпрямил спину, расправил оплывшие плечи.
- Но те времена, о которых ты говоришь, - почти ласково проговорил он, терпеливо улыбаясь Рюрику, - давно ушли в небеса! Сейчас нет… ни того громадного кельтского союзного войска, которое заставляло дрожать всё вокруг, ни рарожского, ни славянского союзов. - Он пожал плечами и, казалось, задумался: говорить или нет? И вдруг решился съязвить и съязвил ещё более ласковым голосом: - Вчера вечером прыткого князя славных рарогов достал секирой паршивый волох, а потерпевший… - Он протянул руку в сторону Рюрика, как бы желая его приласкать, но понял, что это уже слишком неизвестно, как поступит горячий и гордый князь. Жрец остановил движение руки так естественно и даже изящно, что, казалось, он и не думал уязвить молодого воина. Соединив руки, Бэрин с естественной якобы затяжкой положил их поверх стола. Но в следующее мгновение голос верховного жреца вдруг резко изменился: ни слащавости, ни даже тени заигрывания в нём не было. - А потерпевший хочет припасть к ногам своего оскорбителя, как в своё время сделал несравненный Верцингеториг перед богоподобным… Цезарем! - колко изрёк жрец. - Стоило ли смешить мир, освещённый моим могучим божеством, получив за один час позорного триумфа в Риме шесть лет тюрьмы и смерть! Представляю, как гоготал ненасытный на зрелища люд этого адского города: сам главнокомандующий… всего восставшего кельтского народа! добровольно! во всём великолепии царского убранства и при всём вооружении сдался! на милость бесстрашного Цезаря! Если верить сказителям, поведавшим об этом восстании, то Верцингеториг располагал войском, в десять раз превосходящим силы Цезаря! - зло бросил последнюю фразу Бэрин и остановился.
- Великолепно! - прошептал Рюрик и подавил прилив ярости. - Так почему же ты с такой же страстью не вопишь о том, как предали знаменитого вождя жрецы и их не наказали за это ни духи, ни боги небесные? Почему ты не кричишь о том, что золото было для них дороже земли наших отцов? Молчишь, тварь червячная! - задыхаясь от ярости, крикнул Рюрик, схватил друида за плечи и вытащил его из-за стола. - Отвечай, где Аскольд! - прохрипел он в лицо жреца и ожесточённо добавил: - Хоть он и "паршивый волох", как ты его назвал, но он откликнулся на призыв помочь нам в борьбе с германцами! А ты, служитель солнечного бога, - снова съехидничал Рюрик и прислонил жреца к стене, покрытой священным покрывалом, и в голосе его явно прозвучала издёвка, - освети этим светом свои мозги. - Он ткнул Бэрина головой в покрывало. - Волохи прибыли на твою землю со священной миссией, и ты немедленно примыкай к ним. Не то… Бойся смеха соплеменников, верховный жрец! Он пострашнее железных стрел германцев! - Рюрик отшвырнул от себя главного друида и перевёл дух.
Воздух в гридне верховного жреца стал раскалённым. Бэрин вспыхнул, двинулся было на князя, чтоб наказать его за осквернение жилища друида солнца, но в это время первый луч солнца коснулся его лица и оживил гридню. Жрец остановился на полушаге, тяжело вздохнул и иронично улыбнулся. "Мне в моей жизни уже почти ничего не надо… А честь верховного жреца? Что ж, она оскорблена без свидетелей… А мой бог?.. Пусть он не увидит смятения моей души!" - снисходительно пожелал себе Бэрин и с трудом перевёл взгляд на возмутителя своего душевного покоя.
Князь стоял в двух шагах от верховного жреца и, казалось, весь ушёл в себя.
"Береги силы на праведный бой!" - вдруг явно, в который раз прозвучали в ушах молодого князя слова его отца, и Рюрик вздрогнул, невольно закрыв глаза. В гридне стояла плотная тишина. Ещё мгновение князь прислушивался к самому себе, затем усмехнулся и горько подумал: "Где взять меру и измерить силы, идущие на душевный, словесный бой?.. Правы были греки, когда за победу в словесном бою отдавали в жертву любимым богам быка, а за победу в бою с оружием в руках - лишь петуха…"
Князь мотнул головой, с болью отгоняя воспоминания об отце, и глянул исподлобья на друида солнца.
Бэрин справился со смущением куда быстрее, чем сам ожидал. Он потёр шею - после цепких пальцев Рюрика она побагровела - и просто, буднично проговорил:
- Если ты получишь Аскольда просто так, без испытания, то он первый будет смеяться не только над тобой, но и над всем племенем. А во время боя будет беречь силы не только свои, но и всего войска.
- Ещё хуже будет, если я силой отниму его у вас: погубить его вам, друидам, я не дам, - зло, быстро ответил жрецу князь, смахнув мокрые пряди с потного лба, и снова презрительно отвернулся от хитрого друида.
- А почему ты решил, что на испытании он погибнет? - загадочно улыбаясь, спросил Бэрин, наблюдая за строптивым риксом, и снова, как ни в чём не бывало, сел за стол. - Садись-садись, князь! Ты мне очень нравишься, - неожиданно искренне проговорил жрец и опять потёр шею. - Ну и руки у тебя! Не зря тебя вождь ценит больше нас, друидов, - не без растерянности сознался он и нахмурился. - Я-то с этим мирюсь, но остальные… за-та-ились! - доверительно вдруг прошептал верховный жрец и испытующе глянул на князя.
Рюрик сморщился, задев раненую руку, возмущённо повёл плечами, но всё же сел за стол, и вновь на солидном расстоянии от друида солнца.
- Отпусти Аскольда! - упрямо и устало потребовал князь.
- Его необходимо… попугать! - вернувшись к взятому в начале разговора с Рюриком лениво-покровительственному тону взрослого советчика, хитрая старая лиса вновь ушла от ответа. - Как ты этого не понимаешь?!
- Но почему?! - Игра Бэрина вновь разозлила Рюрика. - Когда надо сплотиться всему народу в единый кулак и когда это понимают все, и даже гуси, оберегающие двор твоего дома, вы, друиды, как болотные пиявки, ищете себе тёплую ранку и начинаете впиваться в неё. Аскольд - смелый, отважный воин! - убеждённо добавил князь, и голос его заметно окреп. - Он показал, на что способен, в учебном бою! Это я виноват! Мои щитки оказались короче… Кого бы не прельстила голая рука в бою? Да я первый отрубил бы её! А он не отрубил! Он только ранил меня, - с горячей искренностью завершил Рюрик.
Бэрин перестал улыбаться. "Если ты действительно думаешь так, а похоже, что это так, - не на шутку призадумался жрец, - то не зря Верцин безоговорочно доверил тебе всю дружину рарогов. От заветов наших богов ты отступаешь, но христианским и иудейским ты следовать тоже пока не хочешь. По-своему хочешь поступать, а к этому боги поначалу относятся с любопытством… Посмотрим, чем же закончится твоё противоборство с богами… Молод ты, князь, и потому хочешь показать, как ты крепок духом", - со странным для него чувством растерянности подумал Бэрин и чуть было не изрёк:
"Это плохо для нас, друидов…" - но вовремя остановился.
- Аскольда ты не получишь! - настойчиво повторил Бэрин и устроил небольшое испытание князю. Он встал, обошёл молча вокруг огромного стола, вернулся на место и несколько раз повернулся вокруг себя с молитвенно возведёнными вверх руками. Широкие рукава его рубахи спустились до плеч, обнажив волосатые руки. Запрокинутое к потолку размалёванное лицо рарожского солнцепросителя изображало ужас, мольбу и непоправимое горе.
- О прекраснейший из богов! - проговорил Бэрин, казалось полностью отрешившись от окружающего мира.
- Что ты задумал? - недоумённо спросил Рюрик. Он знал этот особый дар Бэрина - его обращение к богам, всегда страстное, необычное по форме и содержанию, покоряло не только людей их племени, но и пиратов всего славянского побережья Восточного моря. - Прекрати своё кривляние! - попросил князь.
Друид, не обращая внимания на Рюрика, закрыл глаза и продолжал трагическим голосом:
- О величайший из богов! Освети своими волшебными лучами помутившийся разум нашего храброго предводителя! О могущественный! Тебя молит о помощи твой раб, слуга и помощник…
- Прекрати! - закричал Рюрик. - Ты не раб! Не может человек нашего племени быть рабом!
- Твой бедный раб, слуга и помощник в твоих делах на земле рарогов, друид солнца Бэрин, - повторил жрец, не меняя ни тона, ни размеренности, ни весомой трагичности голоса.
Рюрик махнул рукой и встал. Он нарочито шумно и резко вышел из-за стола и направился к порогу гридни.
- …и внемли моим горестным стонам, помоги одолеть безудержную храбрость нашего любимого князя, ибо войско доблестных рарогов, русичей, венетов, славян, фризов и волохов может осиротеть…
- Что ты мелешь? - возмутился Рюрик, пытаясь открыть тяжёлую дверь гридни. - Выпусти меня отсюда! - не справившись с дверью, потребовал князь.
- …О великое светило! Пролей свой божественный свет на его горячую голову, чистую душу и незапятнанную совесть! - всё так же горячо и искренне продолжал Бэрин. - Скажи этому младенцу от меча, - просил своего покровителя жрец, не глядя на князя, - что чёрный волох, который так предательски ужалил его в учебном бою, ещё отомстит князю рарогов за чистоту его помыслов! Люди - звери! - хмуро пояснил жрец бога солнца и зло добавил: - Они не прощают доброту помыслов другим! Скажи этому неугомонному коннику, что за поругание совести нужно платить тем же! - Жрец вдруг резко остановился и хрипло выкрикнул: - Скажи, о великий и мудрый! Скажи ему! Вразуми его!
Рюрик, так и не сумев открыть дверь, дослушал всю речь жреца и хмуро обдумывал её.
Бэрин ещё несколько мгновений простоял с закрытыми глазами и молитвенно вознесёнными вверх руками. Медленно отходя от божественного вдохновения, он, казалось, забыл о присутствии князя.
- Если бы у меня сейчас под рукой был бык, я подарил бы его тебе для жертвоприношения за твоё слово-знание! - хмуро проговорил Рюрик, со странным чувством наблюдая за состоянием жреца: - О боги! Ты! Вытираешь слезы?! Неужели же у тебя не иссяк ещё их благодатный источник! Я не удивился бы, если такое случилось с друидом Вальдсом. - Рюрик постарался произнести эти слова как можно ехиднее, хотя сам уже понимал, что речь Бэрина застряла у него в сердце занозой.
- Рюрик, ты на опасном пути! - медленно и внушительно молвил Бэрин, стараясь не обращать внимания на ехидство молодого князя, хотя это ему давалось с трудом. - Как рано ты лишился отца! - с сожалением воскликнул вдруг жрец, успокаивая себя этим доводом.
- Ни слова об отце! - крикнул Рюрик так зло, словно его полоснули острой секирой ещё раз.
- Почему? - невозмутимо и тихо отозвался жрец и повернул к князю своё вдруг похорошевшее лицо. - Ты думаешь, ежели я не имею детей, то бесконечно порочен и ни к кому не могу испытывать отцовские чувства?
- Почему ни к кому? - уязвил его ещё раз Рюрик. - Перед тобой верховным жрецом - всё племя в сыновнем долгу.
- Всё племя - это не сын, князь! - сорвавшимся голосом вдруг проговорил Бэрин. - Ты храбр! Это прекрасно! Но не ищи, князь, себе смерти раньше времени! - добавил жрец совсем тихо и склонил голову перед Рюриком, чтобы скрыть волнение, боль души и непрошеные слезы.
Рюрик и верил, и не верил в его искренность.
- Послушай, Бэрин, ведь ты жрец солнца, но почему всё это утро твоим языком говорит жрец смерти? Или сам он лишился языка? - съязвил Рюрик, всё ещё не понимая причины столь разительной перемены в облике верховного жреца. И почему он так долго стоит в этом унизительном поклоне?..
Наконец Бэрин поднял голову и улыбнулся: чем больше дерзил ему Рюрик, тем больше он ему нравился. Жрец уже с откровенной любовью оглядел молодого, ладно скроенного, но такого горячего князя.
- Я знаю, князь, ты хочешь свершить над Аскольдом свой самосуд…
- Фу! - вырвалось у Рюрика. - Только друиду солнца могла прийти в голову такая дума! Отпусти Аскольда! - устало потребовал Рюрик, решив больше не верить ни единому слову, ни единому взгляду верховного жреца.
- Прежде всего надо выпустить… тебя! - как ребёнку, пояснил князю Бэрин и опять ласково улыбнулся ему.
Рюрик торкнулся в дверь. Сна не поддалась.
- Боги! Неужели ты меня за дурака принимаешь?! Да если я к утренней трапезе не прибуду в свой дом, то частокол твоего двора мгновенно превратится в пепел, - с пренебрежением заявил Рюрик и торкнулся ещё раз. Выпусти с миром, пока не поздно! - крикнул он, не на шутку разозлившись. Он не ожидал от верховного жреца такого явного коварства.
Бэрин медленно тяжёлым взглядом оглядел князя с головы до ног, словно прицениваясь, хватит ли терпения у молодого предводителя рарогов выслушать его, главного жреца, и, подавив в себе желание уступить" князю, повелительно сказал:
- Не выпущу! У меня к тебе нынче долгий разговор. Не злись, а внемли всему, что скажу. - Он первым сел за стол, и, чтобы заставить Рюрика слушать его, начал с откровения, которое, как правильно он предположил, остановило князя в его порыве: - Я - верховный жрец и потому могу лишить власти вождя… и тебя. - Рюрик вздрогнул, но от двери не отошёл. - Да и друиды склоняют нынче меня к этому. - Князь упрямо выпятил подбородок и нарочно старался смотреть мимо головы верховного жреца. Он сузил глаза и всем своим видом давал понять, что не верит Бэрину, но уж раз так получилось, то придётся выслушать все, что жрец решил тут ему наплести.
- Все тридцать лет, с того дня, что я стал главным жрецом племени, я потратил на то, чтобы поддержать Верцина в его замыслах, не разозлив жрецов, - сурово продолжал Бэрин, приняв и эту пренебрежительную позу Рюрика. - Как ты думаешь, почему наше племя до сих пор держится в борьбе против германцев, тогда как другие давно признали их владычество? неожиданно спросил жрец, вглядываясь в глаза князя.
Рюрик отошёл от двери.
- Это заслуга вождя, моего отца и всего племени! - уверенно ответил он, злясь на упорство жреца и собственное вынужденное повиновение ему.
- Ты слеп, как новорождённый щенок! - со свистом выдохнул воздух Бэрин. - Это моя заслуга! Я не поз-во-лил себя подкупить! - кипя гневом, жрец хотел крикнуть, но сдержался. Он отвернулся от князя, недовольный собой: "Зачем я ему всё это говорю?! Всё равно ничему не поверит…"
Рюрик опешил. Он ожидал чего угодно, но только не такого перехода в разговоре.
Наступила минута замешательства.
Князь был ошеломлён обрушившейся на него новостью, а верховный жрец утишал вспыхнувшие в нём гнев и жалость.
Молчание явно затянулось. Рюрик не знал, что возразить. Он новыми глазами посмотрел на жилище друида солнца, на бедность и убогость его быта, я в душе его родилось сознание собственной вины перед верховным жрецом.
- Ты думаешь, я не мог жениться и иметь такого же сильного и красивого сына, какого имел твой отец? - тихо и как-то растерянно спросил Бэрин, не глядя на князя, а потому и не видя его блуждающего и виноватого взора.
Рюрик подошёл к Бэрину. Его уже не отталкивало страшное, размалёванное лицо друида. Сквозь мазню он увидел на нём страдание и терпение, почувствовал высоту помыслов своего друида солнца. В одно мгновение князь вдруг причислил Бэрина к рангу своих людей. Кроме того, князь вдруг понял, что сейчас услышит от жреца то, чего тот никогда и никому не доверял.
- Говори, прошу тебя, - вдруг тихо попросил Бэрина князь и сел на скамью, что стояла вдоль восточной стены гридни.
Жрец, с такой жадностью ожидавший доброго порыва со стороны Рюрика, дождавшись, словно спрятал свою душу под замок, и, не улыбаясь, суровым голосом заговорил:
- Ты вряд ли помнишь моего отца. Он был прекрасным оратором. Речь царя Бренна римским послам о причинах нападения галлов на этрусский город Клузий я от него знал почти назубок…[57]
Бэрин медленно, со злым сарказмом, ни разу не сбившись, проговорил, глядя в лицо молодому князю, отрывок из знаменитой речи Бренна, произнесённой более одиннадцати столетий назад:
- "Клузийцы тем чинят нам несправедливость, что вспахать и засеять могут мало, иметь же хотят много и ни клочка земли не уступают нам, чужеземцам, хотя мы и многочисленны, и бедны. Не так ли точно и вам, римляне, чинили несправедливость прежде альбаны, фиденаты, ардейцы и… И, если они не желают уделить вам части своего добра, вы идёте на них походом, обращаете в рабство, грабите, разрушаете города и при всём этом не делаете ничего ужасного или несправедливого, но следуете древнейшему из законов, который отдаёт сильному имущество слабых и которому подчиняются все, начиная с Бога и кончая диким зверем! Да, ибо даже звери от природы таковы, что сильные стремятся владеть большим, нежели слабые. Бросьте-ка лучше жалеть осаждённых клузийцев, чтобы не научить галлов мягкосердечию и состраданию к тем, кто терпит несправедливость от римлян!"[58]
Рюрик затаённо молчал, впервые прикоснувшись к столь непонятной и великой судьбе. Он внял смыслу отрывка из речи Бренна, смотрел на одухотворённое лицо верховного жреца и вдруг отчётливо осознал, как глубоко связаны стремления всех великих людей, независимо от того, где и когда они жили. Великих людей отличает стремление постичь силу и владеть ею вечно. И он, Рюрик, тоже хочет быть сильным… Но всегда ли бывает так, как хочет человек?.. Почти никогда так не бывает, горько сознался себе Рюрик и растерянно взглянул в грустные глаза друида.
Бэрин же, казалось, думал, продолжать разговор или нет. "Раз начал, то надо постараться убедить молодого, только начинающего постигать жизнь князя в разумности своих намерений, сделать его своим другом, раскрыв ему страдания своей души".
- Ребёнком я уже знал речь Бренна, - повторил жрец уже спокойнее, изредка поглядывая на притихшего и задумавшегося Рюрика, - но не вникал в её смысл. Отец же строго-настрого запрещал мне произносить её на людях. "Держи знание для себя и учись понимать жизнь!" - вот был его завет. Я много размышлял и к твоим нынешним годам понял, что движет людьми, но ни разу не сознался в этом отцу. Я решил, что ни за что не повторю его ошибок…
Бэрин встал, вышел из-за стола, чуть-чуть помедлил и вдруг яростно произнёс:
- Как я завидовал твоему отцу! Рюрик вспыхнул. Бэрин заметил это и, успокаивая его, торопливо продолжил:
- Нет, здесь не замешана твоя мать, хотя она и была красавицей. Я… добровольно отказался от неё, - пояснил он, не опустив глаз под пронизывающим взглядом князя. - Да она и не подозревала, что я любил её. Бэрин вдруг обхватил голову руками. - Это была только моя тайна! Но сколько ещё тайн витает вокруг тебя, мой рикс!.. - воскликнул он.
Рюрик покачнулся. Звук, похожий на слабый стон, вырвался из его груди и напугал жреца.
- Что с тобой? - испугался Бэрин и бросился к князю. - Сядь сюда, к столу, и выпей вот этот отвар, - настойчиво предложил жрец, заботливо пододвигая глиняный кувшин, стоявший на столе. - Пей, не бойся, изводить я тебя не собираюсь, - заверил он рикса и неожиданно для себя погладил его по плечу. - Как ты слаб! - тихо вздохнул верховный жрец и почти грубо потребовал: - Пей же! И скорее!
Рюрик взял кувшин, подержал его в руках, затем поднёс ко рту и попробовал отвара.
- Вкусно, - сознался он и, отпив несколько глотков, нерешительно поставил кувшин на стол.
- Понравилось? - тепло спросил Бэрин. Рюрик молча кивнул головой.
- Тогда пей ещё! Ты мало выпил.
- А тебе? - улыбнулся князь. - Это же очень ценный цветочный отвар… удивлённо заметил он и нерешительно протянул руку к кувшину.
- Не беспокойся, мне хватит. Пей! - потребовал Бэрин, уже смеясь. Он подвинул кувшин ближе к князю, а сам дотронулся до его шеи. - Да у тебя жар! - воскликнул жрец и засуетился всерьёз.
Но Рюрик ощущал только озноб и странную слабость во всём теле.
- Ты должен допить отвар до конца. Он целебный… - уже приказал друид солнца, и князь повиновался ему.
Бэрин облегчённо вздохнул.
- Теперь отдохни, - ласково предложил он князю, - полежи. - Жрец метнулся к широкой скамье, покрытой потёртым ковром. - Иди сюда. Сон, наверное, давно бежит от тебя: слишком большую ношу принял ты на свои молодые плечи…
- Нет, - твёрдо ответил Рюрик. - Скоро пройдёт… Мне уже лучше, устало проговорил он и спиной привалился к стене.
- Это у тебя от раны. Ты повязку утром менял? - снова заботливо и обеспокоенно спросил Бэрин, суетясь возле князя.
- Не помню, - отмахнулся Рюрик. - Я к тебе торопился: за Аскольда боялся, - слабым голосом добавил он и закрыл на минуту глаза.
- С ним ничего не случится, пока я беседую с тобой, - внимательно наблюдая за состоянием рикса, медленно и опять по-доброму проговорил друид.
- Глашатаи уже бегают по селению? - Сомнение всё же не оставляло Рюрика. Он посмотрел на окно гридни, хотел подняться со скамьи, но, к стыду своему, почувствовал, что ещё слишком слаб.
- Ещё нет. - Бэрин перехватил взгляд князя и потому постарался придать своему голосу особую убедительность. - Если не хочешь лежать, тогда хоть сиди спокойно!
Рюрик решил всё же предупредить жреца:
- Знай, всемогущий друид солнца, что глашатаи не успеют и рта раскрыть, как будут схвачены моими людьми: Аскольда я казнить не дам! - Рюрик вдруг почувствовал в себе силу говорить, и говорить громко.
Бэрин весело рассмеялся:
- До чего же ты хорош в гневе! И как похож на мать! - воскликнул он и тут же осёкся. "Ну как мне высказать тебе все, что накопилось у меня в сердце?!" - с горечью подумал он.
Рюрик чутко уловил его волнение. В его памяти всплыло слово "тайны", так поразившее его в устах жреца. "Тайны!.. Какие ещё тайны могут витать вокруг меня?" - чуть ли не вслух произнёс он, но сдержался; страх, неожиданный страх сковал его уста. Он испугался, что не выдержит новых откровений.
Бэрин внимательно посмотрел на князя: лицо Рюрика слегка порозовело и стало сосредоточенным, он чуть собрался, словно для прыжка или ловкого удара по противнику: руки полусогнуты и напряжены - поза ожидания неизвестности.
- Итак, ты завидовал моему отцу, но моя мать здесь ни при чём, поспешил напомнить князь жрецу, чтобы вернуть его мысли в прежнее русло.
Бэрин молчал.
- Ты раздумал говорить? - удивился Рюрик, но тут же понял, что происходит со жрецом, и сделал паузу, давая ему время вновь войти в роль вещего прорицателя. Озноб у князя действительно стал проходить, и он почувствовал себя значительно лучше, но только физически. Состояние его души оставалось трепетным и тревожным, и это не нравилось ему.
Наконец Бэрин решительно продолжил:
- Я завидовал твоему отцу только потому, что он был сыном князя, внуком и правнуком князя, а я был сыном верховного жреца, внуком и правнуком верховного жреца. Наше положение в племени ничто не могло изменить, - с явной досадой проговорил Бэрин, довольный тем, что Рюрик ждал продолжения разговора и так непосредственно проявил интерес к той, скрытой от всех остальных соплеменников второй стороне жизни верховного жреца.
- Уже твой прадед вёл воинов племени против данов, свеев и жестоких германцев. Уже дед Верцина вершил дела племени, веря в воинское искусство твоего прадеда! А мой прадед лисой метался из стороны в сторону и выгадывал, что лучше - позор в золоте или нищета в почёте. - Бэрин глубоко вздохнул, тайком глянул на Рюрика, который с любопытством слушал его, гут же отвёл глаза и продолжил: - В тот день, когда мой прадед должен был встретиться с дозорными данов и передать им боевые секреты твоего прадеда, его спасла разведка твоего предка, решившая, что он за-блу-дил-ся в поисках целебных трав и ракушек. Он так дрожал от страха и был таким жалким, что никто не заподозрил его в измене, - брезгливо проговорил Бэрин, передёрнул плечами и как-то весь съёжился. Рюрик внимал друиду солнца с той жадностью, с какой преклоняют слух только к истине. - Такова наша семейная тайна. Я жил с грузом этой тайны тридцать лет - теперь нет семьи и нет позора, - заключил Бэрин. Он поймал себя на мысли, что его откровения тяжелы для князя, что тот не может понять его, что его отчаяние чуждо ему, но непонятная сила заставила его продолжить.
- Подожди, это ещё не все! - тихо сказал Бэрин. - Когда я стал допытываться до первопричины позора своего прадеда, то мой дед объяснил это одним: желанием избавить свою семью от нищеты… Дети - вот что толкает родителей на преступления!
- Неправда! - возмутился Рюрик. - Отец был князем, но он был справедлив. И меня учил тому же!
"Такие люди, как твой отец, - редкость", - хотел было сказать жрец, но сказал другое:
- Ты не понял меня! Твой отец, как и твой прадед, - по наследству! возглавлял борьбу нашего племени против разноликих врагов. А я - по наследству! - должен был возглавить борьбу параситов[59] с твоим отцом или пойти против и стать их жертвой. Твой отец был всегда на виду. Его победа - это победа всего племени. - Бэрин боялся, что Рюрик прервёт его, и в своём страстном порыве говорил не останавливаясь. - Наше племя единственное, которое выдерживает пока ещё натиск германцев. Род князей-соколов единственный род племени рарогов, который даёт князей-победителей. "Молитесь богам и взывайте к их благословению, чтоб вечно длился род князей-соколов!" И все молятся богам за твой род! А кто молится за мой род?.. - жалостно спросил вдруг верховный жрец, но ожидать ответа не собирался. Он посмотрел на Рюрика разгорячённым взглядом и тихо продолжил: - Когда в нашем селении, появилась семья свеев-русов[60], в которой родилась твоя мать, изгнанникам никто и никогда не угрожал и не побуждал их к уходу, хотя с их соплеменниками нашим воинам приходилось биться не раз. Твой дед по матери был умелым оружейником. Его мастерство пришлось по, сердцу твоему деду по отцу, и твой отец женился на дочери свея. Никто не возмущался неравным браком, ибо все воины были одинаково бедны. Весь прибыток, и прежде всего серебро, уходил на покупку металлов для изготовления мечей, шлемов, секир и медно-красных щи" тов. Иначе вели себя жрецы и параситы. После удачной битвы они начинали одолевать и князя, и вождя, приписывая победу себе и богам и требуя вознаграждения. И надо думать, ни вожди, ни князья им ни разу не отказали! - возмущённо проговорил жрец, испытующе глянув на князя.
- Они не хотели розни! - тихо пояснил Рюрик, не зная, чем ещё объяснить сказанное.
- Ни розни, ни правды! - проворчал вдруг Бэрин, соображая, выдержит ли Рюрик ещё и этот круг беседы. "Не слишком ли круто для первого раза?" подумал он, но решил, что второй такой случай вряд ли представится: этот юнак либо воюет, либо с бабами тешится. Пора поговорить с ним как со взрослым мужчиной.
Бэрин сдвинул брови и спокойно выдержал вопросительный взгляд князя.
- …Ни правды? - переспросил озадаченно Рюрик. - А в чём же она кроется для нас и для… вас?
- Для вас - в праведной борьбе, а для нас… в постоянной заботе о вашем боевом духе, без притязаний на жирный кусок, - грустно пояснил Бэрин.
- А кто же у нас ест жирный кусок? Постного-то не всегда всем хватает, - сокрушённо покачал головой Рюрик.
Они говорили, казалось, от всей души, но Бэрин чувствовал, что князь не полностью раскрывается перед ним. "Уж слишком неожиданно затеял я такой горький разговор с этим отчаянным риксом и чувствую, что смятение одолевает его не только потому, что германцы теснят и Аскольд вонзился в сердце пиявьим укусом. Что-то ещё терзает его. Но что?.." - тревожно подумал жрец и пристально вгляделся в сосредоточенное лицо Рюрика. "Верцин говорил мне, что князь терзается, сомневаясь в наших богах, и христианству пока не может внять… И не надо бы силить его душу, ведь не всё так просто, - вздохнул Бэрин и вдруг взбодрился. - А это хорошо, что он наших богов так легко не предаёт забвению… Это хорошо", - решил жрец, с пониманием и сочувствием взирая на князя.
- Мой отец всегда мечтал о жирном куске, - сознательно растерянно произнёс Бэрин, надеясь на полное откровение князя, но тот в ответ сказал только одно:
- А мне не хватает моего отца.
- …Этого я не подозревал, - искренне растерялся жрец. - Я думал, ты рад владеть дружиной один, - осторожно предположил он и осёкся: не обиделся бы Рюрик…
Но князь не обиделся.
- Вначале да, был рад, - сознался он и не смутился: откровенность за откровенность, - но по ночам постоянно снился отец, и это меня стало… страшить. Тогда я и женился на Руцине… - И, чтобы больше не бередить рану, Рюрик быстро спросил: - А что ещё чуждо было тебе в твоём отце?
Жрец ответил не сразу. Он внимательно вгляделся во вновь посеревшее лицо молодого предводителя, понял, что враз всё высказать невозможно, да и незачем, но то главное, что должно было произойти рано или поздно, а именно - признание необходимости друг для друга - произошло, и Бэрин был счастлив от этой мысли. Но глухое одиночество души человека, привыкшего постоянно скрывать свои мысли, сегодня, словно прорванная плотина, не могло сдержать порыва безудержного откровения. Бэрин и злился на себя, и пытался остеречь себя, не распускаться перед сыном своего бывшего соперника, но не высказаться уже не мог. Ему давно нужен был такой собеседник, и вот случай свёл их. Святовит видит все!
- Каждый раз, когда мой отец придумывал новые "солнечные" сказания и молитвы для того, чтобы "просветить" головы своих параситов, меня поражала его способность обходить стороной виденное зло, - жёстко проговорил жрец, глядя на Рюрика. Тот вопросительно вскинул брови и сосредоточенно ждал продолжения.
- Никто другой не умел так лихо переплетать "советы" солнца и друидов-параситов, как мой отец, - продолжал Бэрин резким голосом, заставляя Рюрика живо внимать себе. - И все верили ему, даже твой дед и отец Верцина! - горячо воскликнул Бэрин и удивлённо повторил: - Верили! Ты же знаешь, что у самых умных и достойных людей племени были свои сомнения и тайны, и мой отец умел этим пользоваться. Он не лечил их душевные раны, а, наоборот, бередил их, заставляя их искать успокоения не столько в трудах и боях, сколько в вере… И они всей душой верили действиям его молитв! - с широко раскрытыми глазами тихо воскликнул жрец.
- Я это знаю, - подтвердил Рюрик.
- Но мой отец… видел, как с каждым годом зрелости во мне растёт сопротивление его хитростям, - горько продолжал Бэрин, едва кивнув князю в ответ на его замечание. - Я восторгался твоими дедом и отцом, видел их раны и боевые награды, и мне было стыдно за своего отца. Месяцами я не разговаривал с ним, не стремился запоминать его сказания и молитвы, но жадно внимал сказаниям о жизни великих греков, римлян и предков наших племён славян и кельтов. Однажды отец попросил меня сочинить речь перед одной из самых больших в то время битв с данами. Я просидел всю ночь и написал её без единого упоминания о божествах. В ней я рассказал о героических подвигах наших предков: знаменитого Амбиорига, легендарного Бренна, и о славных битвах галлов в первой галльской войне с гельветами и тигуринами, и о доблести царя Ариовиста.[61]
Я горел лихорадочным огнём, когда писал эту речь, а наутро потребовал от отца, чтобы он позволил мне самому произнести её перед войском. Отец долго обдумывал моё требование и наконец согласился. Я помню это утро, как будто оно было вчера, - сознался верховный жрец, и голос его дрогнул. - Я трепетал, когда надевал на себя обрядовые одежды друида солнца, и волновался, как греческий жрец перед посвящением в тайны храма Гелиоса, но, когда поднялся на высокий помост, сооружённый для жрецов, и окинул взором огромное войско соплеменников, готовых по-гиб-нуть за свою землю и за землю своих предков, страх покинул меня, и я воскликнул: "О, славные воины! О люди солнца, земли и воды рарогов! Вы идёте биться за правое дело! И нет человека, который бы не желал вам полной победы и возвращения домой!.." Затем я перечислил все подвиги знаменитых людей нашего племени и ещё раз пожелал воинам быстрой победы, - возбуждённо проговорил жрец, и глаза его повлажнели.
- Твой отец… - Бэрин проговорил эти слова быстро, и при этом настороженно бросил взгляд в сторону князя, будто спрашивал: "Ты ничего не заметил? Ну и хорошо… Пока не надо…" - Твой отец был добр, - как бы вспоминая что-то, проговорил жрец и пояснил: - Он сказал, что воины после моей речи стали сильнее духом и в бою были твёрже, чем обычно…
Рюрик, с неподдельным вниманием слушавший жреца, кивнул ему.
- Да, они победили, и даны тогда года три не показывали к нам носа, задумчиво проговорил друид солнца и, усмехнувшись, добавил: - Мой же отец после той речи очень долго молчал, а потом грозно молвил, что если бы я не был его сыном, то он высек бы меня за такую речь. "Нельзя подрывать авторитет жреческой касты", - изрёк он тогда и напомнил, что кормят жрецов за молитвы-советы, а чтобы их сотворить, надо знать и божье откровение, и дух своего народа. "Не будет пророчества, - сказал он, - не будет и боевого духа у воинов. А ты нынче обидел наших богов, и они вряд ли тебе это простят". Но я был тогда молод, как ты, самонадеян и отцу, конечно, не поверил. Но великий Гавел был терпелив и на прощание мне посоветовал: "Если хочешь убедиться в благосклонности к тебе бога, то попробуй, начни жить только праведным трудом, - сказал он и пояснил: - Паши, но не молись никаким богам, и ты изведаешь все!"
- И ты… изведал?! - скорее утверждая, чем вопрошая, сказал Рюрик, глядя на убогое убранство жилища жреца.
- Изведал! - яростно признался он. - Я пахал, не молясь и не заходя к Камню Одина на исповедь - и у меня не вырастали ни хлеб, ни овощи. Дождь или град уничтожали у меня плоды моих трудов, и я голодал.
Рюрик согласно кивнул головой. Он тоже не представлял, как можно обойтись без молитв перед битвой. Так и должно быть: если забыто божество, покровительствующее тебе, то какое же дело без его благословения могут принять земля или небо?
- И тогда я понял, - словно отвечая на кивок князя, проговорил жрец, пахать не молясь - это одно, а пахать тому, кто должен молиться за всех, кто пашет и воюет, - это другое! Я пробовал пахать и молясь, но бог всё так же беспощадно наказывал меня за отступничество.
Рюрик удивлённо вскинул голову.
- Не удивляйся! Бог покарал меня однажды, и теперь я смиренно выполняю его волю. Я жрец бога солнца и твёрдо знаю, что первая моя забота - это молитва, обращённая к богу солнца о твоей победе над германцами, вторая молитва за тех, кто сеет и пашет, охотится. А вот как быть с третьей заботой? - как-то загадочно проговорил жрец и пытливо заглянул в глаза рикса.
- Не понял, - мотнул головой князь.
- Заговор друидов может вспыхнуть в любое время, - пояснил Бэрин и, не дав что-либо сказать Рюрику, продолжил: - Я решил отступить от заветов нашей жреческой касты и не женюсь ни на одной из их дочерей. Но друиды хотят, чтобы и у меня был сын, иначе…
"Не понимаю, - подумал Рюрик. - Я ведь уже дважды женат, имею дочь… Почему же Бэрин упорствует? Ведь у него есть наложницы, и он может дать полные права их детям". Он хотел сказать это жрецу, но не успел, так как тот вновь заговорил:
- Рано ещё мне попадать в ловушку параситов. Арестом Аскольда я их несколько озадачил, но… это ненадолго… И я… боюсь собственных слуг… Я всё время настороже, как гонимый лис, - глухо, монотонно пробормотал жрец, не глядя на князя и не ожидая уже от него сочувствия.
Рюрик выслушал и это признание жреца и наивно предложил:
- Надо всё это поведать Верцину и всем вместе помешать друидам, раскрыть их злые козни. Бэрин в ответ грустно улыбнулся.
- Не было ещё такого в жизни племени, чтобы вожди спасали жрецов! Верцин признает наше влияние, но не любит нас. Ты ему и понятнее и ближе, хмуро воскликнул он и взмахнул рукой. - Довольно об этом! Ведь тебя тревожит только волох по имени Аскольд! - огорчённо произнёс жрец и посмотрел на князя.
Обида, прозвучавшая в голосе главного жреца, неприятно поразила Рюрика, но смущение своё князь скрыл:
- Ты мне столько поведал нынче, что я невольно забыл о нём, - тихо возразил он и с честью выдержал недоверчивый взгляд друида солнца.
Бэрин понял ход мыслей князя и подавил вздох. "Хорошо ещё, что хоть соврать сумел, - подумал он и тут же обругал себя: - Старый пень! С чего это ты решил, что этот задира захочет понять тебя!"
Рюрик видел, как жрец уходит в себя, пожалел, что не смог, не сумел удержать его доверие, и вдруг услышал:
- Значит, волох тебе не нужен? - обманчиво простодушно спросил его верховный жрец.
- Аскольда надо немедленно вернуть в дружину, которой я сам объявил о своей ошибке в учебном бою, - тихо возразил Рюрик, сдерживая рвущееся наружу сожаление.
- Я знаю все, - с досадой ответил Бэрин, - но сам хотел понаблюдать за ним. Я увидел в его поступке повадки шакала и испугался за тебя. - Его голос вновь зазвучал по-отцовски нежно. Выдержав удивлённый взгляд князя, друид про себя подумал: "Ты же сто раз прав! Все мы должны жить только твоими делами!"
Рюрик молча обдумал доводы жреца и, словно по наитию, тихо спросил:
- Ты разрешишь, я допрошу его при тебе? Бэрин обрадовался, но порыв сдержал: он выдержал долгую паузу, а затем сухо ответил:
- Этого-то я и ждал от тебя. Пошли! - сказал он. Жрец первым подошёл к двери и несколько раз условными ударами постучал по ней. Загрохотал наружный засов, и дверь гридни верховного жреца отворилась. Рюрик покачал головой, но ничего не сказал и вступил в коридор вслед за друидом. В коридоре, у стены, что примыкала к двери гридни, словно изваяние, стоял слуга. Князь взглянул в его лицо и узнал в нём утреннего парасита.
- Ты идёшь? - обернулся к нему Бэрин.
- Да, - хмуро подтвердил князь.
- Как ты себя чувствуешь? - спохватился жрец.
- После твоего отвара - лучше! - искренне ответил Рюрик, ускорил шаг и чуть не наткнулся на жреца.
- Осторожно, здесь поворот к той клети, где заперт Аскольд, предупредил его жрец.
Рюрик хмуро огляделся и понял, что в клети нет окон. Это заставило сжаться его сердце. "Но почему? - размышлял князь. - Ведь там чёрный волох, тот самый, который вчера так коварно нанёс рану своей быстрой секирой, а сегодня тебе его уже жаль?"
Сделав поворот, Рюрик увидел дверь клети, освещённую неярким пламенем факела. Сторожевых возле клети не было.
Бэрин молча наблюдал за князем и, уловив его внимание, похвалил за осторожность и рассердился на подозрительность. "Ну, чем ты, князь, недоволен ещё? Жив твой Аскольд, жив. Сейчас ты увидишь его и всё поймёшь сам… Поймёшь сам! Поймёшь сам, иначе и быть не может!.." - думал жрец, идя рядом с князем и чувствуя его растущее недовольство собой.
- Факел возьми с собой, - попросил жрец, когда они поравнялись с клетью, где друиды устраивали свои испытания. На двери клети Рюрик увидел вырезанную букву "И".
Загромыхала связка ключей. Жрец безошибочно нашёл нужный ключ и с трудом вставил его в замочную скважину. Скрипнул замок и обнажил мощную дужку. Справившись с замком, Бэрин медленно отворил дверь в зловещую клеть, и в душе Рюрика в то же мгновение что-то произошло.
Чувство отвращения в душе князя нарастало по мере его продвижения по коридору друидова дома, а когда Рюрик увидел дверь клети и замок на ней, это чувство стало настолько ощутимым, что на лбу у него выступил холодный пот. Да, Аскольд - опасный сподвижник. Да, он крепко обидел князя. Но не так же надо обращаться с человеком, который дом свой оставил, спеша к ним на помощь. Картина, которую увидел Рюрик, потрясла его. Дверь клети с той стороны была забрана железной решёткой, за которой на расстоянии двух шагов находилась ещё одна решётка, но уже в меньшую клетку. За ней-то и находился Аскольд, сидевший на охапке сухой травы.
Предводитель дружины волохов молча, исподлобья оглядел пришедших и, узнав Рюрика, казалось, удивился, но смолчал. Князь догадывался, в каком состоянии перед испытанием находятся жертвы жрецов, но вид безучастного к своей судьбе волоха сразил его.
Наступила тягостная тишина. Рюрик держал факел взмокшей рукой, а Бэрин переводил взгляд с одного военачальника на другого, ожидая, когда же кончится замешательство, вызванное излишней впечатлительностью князя рарогов.
- Аскольд, - наконец произнёс севшим голосом Рюрик, - ты случайно ранил меня вчера в учебном бою, а это карается нашими законами как измена. - Рюрик медленно подбирал только кельтско-романские слова, зная, как трудно даётся славянская речь новичкам.
Бэрин выпрямил спину. "Неплохо для начала", - похвалил он про себя рикса и быстро глянул на волоха, - что же тот ответит?
Аскольд молчал. Он с недоумением ещё раз оглядел князя и слегка пожал плечами. "Я весь в твоей власти, - казалось, говорил его потухший взгляд. О чём же можно рядиться!"
- Ты правильно поступил, найдя на моём теле уязвимое место и показав всем, как можно легко справиться с беспечным воином, - между тем твёрдым голосом продолжал Рюрик. - Нельзя выходить на поле брани, не защитив своего тела. Мой отец учил меня ловкости, смелости, хитрости, но ты превзошёл меня! - намеренно солгал Рюрик, и на эти его слова ответом было холодное молчание волоха. Дальше Рюрик уже сознательно говорил медленно и торжественно - ему нужно было окончательно убедиться в правоте верховного жреца: - Я пришёл к друиду солнца с просьбой снять с тебя обвинение в измене и вернуть в дружину. Твои воины хорошо обучены, преданы тебе и отважны - это радует меня и вождя племени, - убеждённо закончил Рюрик.
Бэрин уловил едва заметный всплеск радости в глазах волоха и хотел, чтобы тот хоть что-нибудь вымолвил в ответ князю, но тот продолжал упорно молчать.
"Если я вам нужен живой, то, что я должен говорить?" - вопрошали его огромные чёрные глаза, а уста, словно скованные чьей-то невидимой волей, так и не раскрылись, и он не проронил ни единого звука.
- Что ты скажешь на это? - спросил, не выдержав, князь, вглядываясь в лицо чёрного волоха и боясь сознаться самому себе, что верховный жрец прав.
Аскольд спокойно выдержал горящий взгляд князя и повернул лицо в сторону Бэрина. "Ты-то знаешь, что такое жизнь! - Глаза его стали колючими. - Этот молод, самоуверен, неосторожен. А вот с тобой, старый лис, следует быть настороже. Что ж! Потерпи, князь paрогов! Потерпи и ты, верховный жрец. Сейчас сила на вашей стороне, и я должен молчать", - угрюмо думал волох и сознательно промолчал ещё несколько тяжёлых мгновений.
"Да, Бэрин разгадал его! - понял Рюрик. - Он зол на меня, потому что я наследник княжеской власти, вождь в дружине, а он - безродный, хоть и сильный воин…"
- Аскольд, ты не должен быть таким тщеславным, - вырвалось у Рюрика, и волох вскочил. - Ты отважный предводитель, - не удивившись, что попал в цель, спокойно продолжил князь и, не дав ему возразить, добавил; - Все князьями не рождаются, и в том я не виноват, но даю тебе клятву: как только почую, что не в силах держать дружину, тут же распущу её и уйду в глухой лес умирать!
Аскольд сжал побелевшими от огромного напряжения пальцами прутья решётки, но ничего не ответил и на этот раз.
- О, всемилостивый и всемогущий друид солнца! - торжественно воскликнул князь, обращаясь к Бэрину, намеренно не замечая бури, бушевавшей в душе волоха. - Клянусь, этот храбрый и сильный предводитель войска волохов никогда не совершит измены и покажет великий пример мужества в борьбе против свирепых германцев, - громко изрёк Рюрик, низко склонив голову перед жрецом и стойко выдержав минуту просительного поклона.
Бэрин, сдерживая гнев и недоумение, вынужден был ответить:
- К утренней трапезе предводитель волохов будет отпущен в твой дом, князь, под твоё покровительство!
Рюрик удивился последнему условию жреца, но не подал вида. Он ещё раз поклонился жрецу и, вставив факел в железное дружко, быстро пошёл по коридору вон из мрачного дома главного друида племени. Проходя через двор, он снова ощутил ту смутную тревогу, которая им владела в гридне жреца. "Что-то ещё… Что-то ещё Бэрин должен был мне поведать", - вспомнил вдруг князь и задумался, не замечая ни яркого тёплого солнца, ни голубого неба, ни буйной зелени летней листвы, щедро украшавшей двор верховного жреца. Рюрик в нерешительности остановился, повернул было к крыльцу, но, увидев на его ступенях слугу, круто развернулся и зло дёрнул калитку на себя.
Трудно было князю выбрать свободное время накануне предстоящей битвы, но он всё же нашёл его, чтобы исполнить своё горячее желание вникнуть в то, как и чем живут евреи в его селении. Да, предлог был, и ещё какой! На носу битва с германцами, а у Геторикса не всем воинам хватает оружия. Надо проверить, не припрятано ли оно этими удачливыми и услужливыми торговыми людьми в потайных местах. Да и вообще, крепки ли те изделия, которые евреи недавно привезли от арабов? Почему так мало в дружине металлических шлемов, щитов, секир и мечей для знатных дружинников? Почему? Да и неплохо бы уговорить достопочтенного Абрама попросить у еврейской общины великого Волина денег для покупки у ютов оружия.
Рюрик, разгорячённый, шёл размашистым, крупным шагом и громко убеждал Дагара, своего первого меченосца, помочь ему, князю, в столь щекотливом деле. Дагар, искоса наблюдая за князем, про себя отметил, что не помнит Рюрика таким возбуждённым. "И чего это рикс так разошёлся, - терзался он догадками. - Чем не угодили ему евреи? Ещё совсем недавно Рюрик удивлялся их трудолюбию и сметливости. Считал их мудрыми, а тут… прямо пар от него валит, как не терпится, бедному, расправиться с кем-нибудь из них…"
- Ну куда ты так бежишь, князь? - не выдержав, наконец спросил его Дагар и резко добавил: - Ты что, и среди наших евреев нашёл врагов?
Рюрик остановился как вкопанный. Ох уж эта проницательность могучего меченосца! "Я-то думал, что ты только отличный воин, Дагар, а ты, оказывается, ясновидящий…" - угрюмо подумал князь, но раскрываться меченосцу не стал. Он натянуто улыбнулся, поскрёб взмокшей рукой по небритой щеке и с показной бодростью ответил:
- Нет, что ты! Святовит хранит нас от такой напасти! Я просто знаю, как они бережливы, и надо их потрясти немножко, только и всего!
- Только и всего? - недоверчиво пробурчал Дагар и вдруг взял князя за руку. - Не лги, Рюрик, - тихо, но требовательно попросил он и, глядя в раскрасневшееся лицо своего молодого предводителя, посетовал: - Не хочешь быть откровенным со мной? Не надо…
Рюрик смутился: всё сложно было у него с Дагаром.
Добрый сердцем и чистый душой, Дагар был старше Рюрика почти на двадцать лет, и князь глубоко уважал его, а ещё - ревновал… Рюрик частенько ловил долгие горячие взгляды своего меченосца, обращённые к Руцине, и хотя он был уверен, что Руцина любит его и только его, ревность мучила князя. А ещё он завидовал силе меченосца и поклонялся ей. И это естественно, ибо сила всегда вызывает такое чувство.
- Я… Я не могу быть с тобой откровенным, Дагар, - сознался князь, ответив меченосцу крепким пожатием. - Я должен убедиться во всём сначала сам, а уж потом и твою душу смущать.
- Смущать?! - удивился знаменитый меченосец.
- Да! - хмуро ответил Рюрик и потянул своего дружинника вперёд. Пошли! Потом, Дагар, я тебе всё поведаю, но сейчас у меня одна забота оружие для дружины Геторикса.
Два коротких предложения на арамейском языке:
"Услышь, Израиль! Господь наш - господь один!" - были вырезаны на воротах еврейской улицы, которая начиналась с приземистого, но длинного дома старейшины иудеев Абрама. Ни Рюрик, ни Дагар не обратили внимание на символическую надпись, которой жители этой улицы предупреждали пришельцев о своей связи с небесным всесильным Богом. Растворив калитку для неконных гостей, они сразу же услышали звонкий мальчишеский голос:
- Князь рарогов и его главный меченосец пожаловали к нам! Сюда! Все сюда! - Босоногий, черноглазый, кудрявый мальчуган трижды оповестил улицу о появлении знатных людей Рарожского побережья и сбил с толку Рюрика: князь хотел внезапно войти в дом Абрама. Он наверняка увидел бы там что-нибудь… любопытное! Его опередили! Улица быстро заполнялась евреями разных возрастов, которые шумной и пёстрой толпой стекались к неожиданным гостям. Дагар взглянул на озадаченное лицо князя и подумал: "Ну и что ты будешь дальше делать, князь?"
- Что случилось, Рюрик? - услышали вдруг военачальники тихий, искренне обеспокоенный голос. Рюрик вздрогнул, глазами отыскал в толпе того, кто задал ему этот вопрос, и громко ответил:
- Случилось, Абрам! И вот что! Пятидесятилетний глава иудейской общины, жившей на земле рарожского племени, спокойно смотрел в глаза молодого князя и ждал объяснения столь необычного визита.
- В моём войске теперь много воинов! - сурово, но явно волнуясь, начал объяснять причину своего вторжения Рюрик: ему не нравилась открытость и порывистая доброта евреев, которых он видел вокруг себя. Ему не нравилась и такая приторно доброжелательная и, как ему показалось, заранее обдуманная заинтересованность, выказанная иудейским купцом. Рюрик почувствовал, что беспомощно краснеет, заволновался ещё больше, и вся его злость, заставлявшая забрасывать Дагара множеством колких вопросов, понемногу стала куда-то уходить…
- Я знаю, мой князь! - почувствовав смущение Рюрика, Абрам ответил ему с ещё более открытой улыбкой. - У нас есть немного оружия…
- Есть, а молчал! - грозно прервал его Рюрик. - Как же ты смог скрыть это от меня?! - Князь почувствовал облегчение оттого, что гнев его обоснован: иудеи действительно хитры и коварны. Толпа зашевелилась, загудела. Послышались возмущённые восклицания, взгляды всех были обращены к Абраму, но того, казалось, нисколько не напугал ни княжеский гнев, ни возмущение толпы. Он спокойно взирал на юного, необузданного предводителя рарогов и ждал, когда улягутся страсти.
- Но оружие ещё горячее, Рюрик! - произнёс наконец Абрам и, показав рукой в сторону своего дома, громко добавил: - Приглашаю, князь, к себе. Ты всё увидишь своими глазами! И тебя, Дагар! Прошу! - Иудейский старейшина слегка поклонился им и первым стал продвигаться сквозь толпу, которая мгновенно затихла. Люди как заворожённые шли за ними следом до тех пор, пока хозяин и его гости не переступили порог дома.
Абрам, не останавливаясь, провёл Рюрика и Дагара сквозь жилое помещение, вывел их на просторный двор к новой добротной кузне. Здесь всё дышало жаром. На земле перед ней гости увидели более двух десятков секир и мечей.
- С чего это вдруг твой сын, Хайм, решил заняться сварожичьим делом? растерянно спросил Рюрик, стараясь не смотреть в глаза иудейскому старейшине.
Абрам тяжело вздохнул, немного помолчал, а затем тихо спросил:
- Скажи, князь, если мы иудеи, то нам и в глаза не надо смотреть?
Рюрик вспыхнул, развернулся всем телом к Абраму и, не дрогнув, выдержал взгляд старейшины:
- Почему кузня построена без нашего дозволения?
- Мой сын, князь, оказался очень плохим мореходом, - чувствовалось, что признание это далось Абраму трудно. - Мы долго думали, чем ему заняться, и решили, что ему под силу кузнечное дело. Вот он и взял себе в покровители вашего бога Сварога.
- Но почему без нашего ведома? - упорствовал недоверчиво Рюрик, но Абрам позволил себе перебить князя:
- Ты решил, что мы предадим тебя, Рюрик?
- Да! - последовал мгновенно ответ.
- Ты глубоко заблуждаешься. - Абрам приложил правую руку к сердцу. - Мы сначала решили себя испытать, способны ли изготовить оружие. Ежели получится, то преподнесём все до последнего клинка в подарок тебе и твоим славным гриденям. Хайм! - крикнул вдруг Абрам. - Иди сюда и покажи князю, как ты работаешь.
Хайм вышел из-за перегородки кузни по пояс голый, потный, грязный и, слегка поклонившись, спокойно сказал:
- Ты прости, князь, что мы решили стать лучше твоих сварожичей. Мои родичи с Понта давно славились кузнечным мастерством, ну и раз я не могу быть ни мореходом, ни купцом… Что же мне, такому детине, оставалось делать? - И он красноречиво обрисовал свою огромную фигуру руками.
- Хватит об этом! - досадливо прервал его князь и, бегло осмотрев оружие, хмуро заметил: - Этого всё равно мало.
- Я знаю, что этого мало. - Абрам отстранил сына и, указывая князю па секиры и мечи, продолжил: - Железа мало. Да и та дорога, по которой его доставляли раньше, теперь плохо охраняется…
Дагар во время их разговора внимательно рассматривал оружие, ещё горячее, и старался не смотреть на возбуждённого князя.
- Ведаю, - хмуро прервал Абрама князь и сухо спросил: - Когда оружие будет у моих воинов?
- Только завтра к утру, - ответил Хайм, выступая вперёд из-за спины отца. Раздражённость князя была ему непонятна, а потому смотрел он не на Рюрика, а на его меченосца.
Дагар понял, что иудейский старейшина и его сын правы, и согласно кивнул Хайму головой, искоса посмотрев на сконфуженного Рюрика.
- Да, раньше оно готово не будет! - хмуро подтвердил князь и, не глядя на отца с сыном, стремительно вышел из кузни.
Дагар и Абрам последовали за ним, не зная, что ещё взбредёт в голову их неуёмному риксу. Они были готовы к любой неожиданности.
- А там… кто живёт? - сдержанно, но явно заинтересованно спросил Рюрик Абрама, когда тот с Дагаром догнали его во дворе. Князь указал на небольшой глинобитный домик, утопающий в зелени ракитника и стоящий рядом с домом иудейского старейшины.
- Мой отец, - ответил Абрам и понял, что должен в эту минуту почувствовать Рюрик: "Да, я знаю, твой отец жив…", и Абрам, набравшись мужества, продолжил: - Я знаю, князь, твой отец погиб от руки злого Лотария. А мой отец жив только потому, что ещё твой дед высоко ценил его мореходное искусство и не разрешал участвовать в битвах. Я в чём-нибудь провинился перед тобой, мой князь? - живо спросил Абрам, зная, что мог поставить ему в вину Рюрик.
Князь вспыхнул. Замолчал, заметив мрачный огонёк, загоревшийся в чёрных глазах достопочтенного иудея.
Побагровевшая шея Абрама говорила о той буре, которую невольно вызвал своим вопросом князь в его душе.
"Да, тебя ни в чём нельзя обвинить! - хотел крикнуть Рюрик, но сдержался. - И всё равно я не могу простить тебе того, что ты и твой отец ещё живы, а мой…" На его глазах появились слезы, он резко отвернулся от Дагара и иудейского старейшины и прямо через огород направился к дому отца Абрама.
- Если ты хочешь, то я нынче же вместе с сыном войду в твоё войско! крикнул, не выдержав, Абрам, понявший боль князя.
Он вынужден был бежать за риксом, но делал это осторожно, так, чтобы не повредить грядки с овощами, па которых остались следы от быстрых и неразборчивых шагов князя.
- Если я хочу… - передразнил вдруг князь иудея. - Я хочу послушать… молитвы твоего отца, - желчно ответил, не оборачиваясь на купца, Рюрик, и Дагар понял наконец все. "Ну разве достойно князя так вести себя, Рюрик?" хотел было остановить его меченосец, но опоздал.
Рикс уже открывал деревянную скрипучую дверь, на которой был вырезан треугольник со странным глазом в центре. Глаз смотрел на входящего строго и предупреждающе. Рюрик усмехнулся, вспомнив, как объяснили значение этого символа миссионеры: символ совершенства духа, божеское начало. "Итак, осторожно, здесь живёт божеское начало, - иронично подумал молодой князь, но тут же остановил себя: у каждого народа свой бог, и задевать его нельзя!" (То был извечный завет предков, и нарушать его не смел никто из словен.) "Не нарушу и я", - растерянно подумал князь, и вдруг бег его мыслей был остановлен низким, чуть глуховатым старческим голосом:
- Ты хочешь знать, что такое смятение души, Давид? Не верти головой, когда ждёшь ответа. Смятение души - это первоначало премудрости. Как золотые слезы пробиваются на мрачном ковре, так и смятение должно пробиться сквозь нашу чувственность и возродить наши падшие духовные силы. - Голос старца звучал спокойно и убеждённо. Рюрик вспыхнул и заглянул в комнату. На ковре перед отцом Абрама сидели юноши, едва достигшие пятнадцатилетнего возраста. Они терпеливо внимали старику, но скуку на лицах своих скрыть не могли. Они не понимали, что это за мрачный ковёр, на котором выступают золотые слезы, и почему должны возродиться падшие духовные силы.
Вот что такое чувственность, они уже познали и потому тяжело завздыхали и закивали головами в ответ на слова отца Абрама.
Непоседливый Давид вновь обратился с вопросом к учителю, и вопрос его отозвался в душе Рюрика странным звоном:
- А кто такой Адонирам, учитель?
- Добрый и важный вопрос, егозёнок, ты задал! Так слушайте, юноши, все! Адонирам - это существо! - И юноши ахнули, не поверив, но старик продолжил: - Да, да, существо! И существо, вечно сокрытое в человеке и вечно пребывающее в нём!
Давид всплеснул руками и, округлив блестящие чёрные глаза, прошептал:
- Учитель, а я… чувствую его иногда!
- И прекрасно, внук мой! - живо отозвался старик. - И я почувствовал его в себе примерно в твои же годы,- спокойно и без иронии проговорил он и оглядел ласковым взглядом призадумавшихся юношей.
- А… как распознать его в себе, учитель? - обеспокоенно спросил другой юноша, сидевший поодаль от Давида и жадно внимавший каждому слову старого морехода и торговца.
- Очень просто! - охотно ответил старик. - Надо только слушать и слышать… свою душу! - чуть помедлив, посоветовал он.
- А как это? - удивился юноша.
- А так, - пояснил старик. - Вот захотелось тебе сблудить… Прежде чем совершить недостойное отцов твоих и дедов дело, посмотри на свои руки и послушай своё сердце.
Юноши тут же поглядели на свои руки, и каждый, не улыбаясь, приложил правую руку к сердцу.
- Да, да, вот так, - похвалил мастер юношей и продолжал: - Если сердце громко стучит и волнуется, а руки взмокли, значит, твой Адонирам запрещает тебе совершить задуманное, - лукаво, но вместе с тем с убедительной серьёзностью проговорил старик, тряхнув седовласой головой.
Дагар улыбнулся, прослушав речь отца Абрама. А Рюрик глубоко задумался. Поучения старого иудея так похожи на советы, которые давал ему отец, но чем-то они и разнятся. Чем? Вот и верховный жрец близок в своих размышлениях к мудрости отца Абрама, хотя у него свои боги и свои страхи. Может быть, он и был прав, когда звал князя хотя бы изредка приходить и слушать жрецов…
Абрам не мешал ни Дагару, ни Рюрику и не проявлял беспокойства. Он, казалось, впитывал в себя мудрые поучения отца, так необходимые для юношей, и начинал понимать причины грозовых всплесков в душе молодого князя.
Однако он понял не всё, а лишь то, что лежало на поверхности. Вглубь её Абраму было пока не дано заглянуть.
Все трое стояли в сенях, у раскрытой двери, оперевшись на глинобитную стену, и задумчиво слушали старого иудея.
А тот, вспомнив что-то очень важное, вновь привлёк внимание юношей и продолжил:
- Существо Адонирам присутствует в людях в виде особого голоса. Этот голос одобряет только дела и намерения благие, богоугодные… Вот как, например, борьба с врагами, - пояснил иудей и быстро добавил: - Но голос уязвляет нас, если мы думаем о тщетном и преходящем…
Рюрик вздрогнул, повёл головой в сторону Абрама и чуть было не крикнул: "Что же это я тщетного и преходящего надумал?", но спохватился и только переступил с ноги на ногу.
- И этот голос всегда звучит в нас? - снова спросил обеспокоенный Давид.
- Нет, - твёрдо ответил старый иудей и пояснил: - Этот голос иногда умолкает в нас под ударами трёх злодеев.
- Злодеев?! - хором выдохнули юноши и в страхе уставились на учителя.
Тот подождал, пока успокоятся его слушатели, и торжественно объявил:
- Этот голос умолкает в нас под воздействием гордости, корыстолюбия и… сластолюбия!
- А-а-а! - разочарованно протянули слушатели: им чудились невероятные злодеи в виде германских воинов, а тут…
Юноши вдруг разом затихли: они услышали тяжёлые, быстрые шаги и резкий удар закрывшейся двери…
Растревоженный услышанным Рюрик шёл стремительно. "Гордость возвели во грех! - негодовал он, поняв наконец, почему иудеи уживаются с другими народами. - Они искореняют её уже в душах своих детей! А наши рарожские, венетские, словенские парни… Попробуй скажи им, что германцы сильнее их! Да они животов своих не пожалеют, чтобы добиться победы над врагом! Да если бы не наша гордость, разве держались бы мы столько лет в борьбе с проклятыми германцами?!"
Дагар едва поспевал за князем. Он тоже находился под впечатлением поучений старого иудейского купца и старался осмыслить суть их. "Много мудрости ведает это племя, - изумлённо думал знатный меченосец. - Видно, не зря Руцина вняла их вере… Она гораздо суровее и живучее нашей… А Рюрик?.. Похоже, что наш юный князь не принял душой того, что давалось ему само собой… Не может… Слишком молод?! И, наверное, бесполезно ему сейчас доказывать мудрость Христову.
Слишком уж сильна в князе гордыня…"
Головой Дагар понимал, что надо догнать строптивого рикса, обнять его за плечи и согреть ему душу тёплым, добрым словом. Но князь бежал так быстро, что меченосец стал отставать от него. "Как ему не хватает отца конунга Белы! - с горьким сожалением подумал Дагар, вспомнив своего друга. Наверное, Бела невольно в Рюрике что-то разрушил… Ведь князь вырос среди нас, дружинников, совсем не зная женской мудрости… Ему надо бы почаще видеть Руцину!" Дагар покраснел: даже имя жены князя вызывало в нём трепет. Она же и не смотрела в его сторону, как бы он ни изощрялся, выискивая всяческие поводы, чтобы подойти к ней, просто постоять рядом, поговорить… Но всякий раз эти попытки были безуспешными, и Дагару становилось жаль самого себя. Он на мгновенье закрыл глаза и представил Руцину: порывистую, стройную, увлечённую только Рюриком. Да, в её сердце нет места никому, кроме вот этого разбушевавшегося ратоборца, мысли которого заняты предстоящей битвой с германцами и яростным сопротивлением уже неизбежному - мудрости Христовой, которой вняли и которую приняли многие народы.
Старый Верцин ходил от одной кади к другой и проверял крепость раствора, которым воины будут красить свои волосы. За ним неотступно следовал друид воды Вальдс, одетый, как и все жрецы в особо ответственные моменты, в обрядовую одежду: длиннополую голубую сустугу, сшитую из домотканого полотна, под которой не видны были простые голубые порты. Волосы Вальдса гладкими прядями спускались до пояса, отливая яркой синевой. Ноги обуты в лёгкие кожаные сандалии.
- Хороша ли нынче краска? - спросил хитрый Вальдс у Верцина, хотя ответ ему был уже известен.
"Да ежели тебя не похвалить, ты есть не будешь весь день", - усмехнулся про себя вождь и, ласково улыбаясь, как маленькому ребёнку, проговорил:
- Мудрость твоя, Вальдс, всё чаще поражает меня. Ты так глубоко постиг все тайны сбора красящих трав, что я постоянно восторгаюсь тобой!
Друид, польщённый и довольный, слегка склонил голову перед вождём.
- Удивительно хороша нынче краска! Во всех кадях раствор одинаково стоек и ровен, - продолжал Верцин и вдруг небрежно изрёк: - А что тебя ещё волнует? Спрашивай, не то скоро воины придут и тогда не до бесед будет.
Вальдс посмотрел на небо: солнце двигалось к закату. Действительно, скоро начнётся обряд крашения волос, и время терять было нельзя.
- Что сделалось с друидом солнца, Верцин? Как он мог отдать Аскольда Рюрику без испытания? Он же пошёл против нас, жрецов. - Вальдс обеспокоенно посмотрел вождю в глаза.
- И что же, вы решили наказать его за это? - холодно спросил вождь, не отводя взгляда от блуждающего взора друида воды, и сердито сказал: - Вот что, передай параситам и всем жрецам, что, ежели хоть один волос упадёт с головы главного друида племени, я превращу вашу улицу в пепелище. Или вы готовы и меня убить?
Вальдс отвёл глаза, боясь, что вождь почувствует ту злобу, которая затаилась в его душе. Верцин уловил это движение, всё понял и решил, что нужно припугнуть жреца.
- Ты, наверно, спрашиваешь себя, уж не сходит ли с ума старый Верцин. Нет, не схожу! И пока хватает сил управлять народом своего племени! А у вас, друидов, почему иссякают силы? - яростно прохрипел вождь и тут же властно изрёк: - Не мне, вождю, учить вас, жрецов, просить помощи и сил у наших богов. Или мне позаботиться об этом и призвать новых жрецов?- Он приблизился к Вальдсу и зловеще прошептал: - Не вводите в гнев ни меня, ни дружину! Угроз своих я дважды не повторяю!
Верцин отвернулся от Вальдса. К обрядовой поляне уже подходили воины с обнажёнными до пояса телами и распущенными длинными волосами.
Над поляной сгустились летние сумерки, когда начался обряд крашения волос воинов перед битвой. Воины поочерёдно с низким поклоном подходили для благословения сначала к вождю племени, затем к друиду воды, а потом выстраивались в очередь перед одной из огромных кадей, заполненных густой синей краской.
Параситы друида воды по двое стояли возле каждой кади. Они большими черпаками доставали оттуда краску, потом важной поступью приближались к воинам и медленно выливали священную синюю краску на их длинные волосы. С мокрыми волосами воины отходили в южный угол поляны, где становились лицом к взошедшей луне и, вращаясь вокруг себя через правое плечо, массировали пальцами кожу головы, сушили волосы. Серебряный свет луны делал их лица неузнаваемыми, загадочными, почти вдохновенными. Обращаясь к ночному светилу, они тихо бормотали. Это были простые просьбы простых людей - о семье, предстоящем бое с германцами, об урожае. Завтра священный конь Святовита должен предсказать исход битвы с германцами. В это верили все - и славяне, и те, кто был принят племенем рарогов. Каждый раз взрослые и дети с особым трепетом ожидали, что скажут боги. Но это будет завтра, а сегодня…
Ни вождь, ни друид воды, ни его параситы не покинули священной поляны до тех пор, пока последний воин не просушил свои волосы и не прошептал луне свои заветные мольбы, прося у неба сил для грядущего боя. Сумерки сгустились, и наступила ночь. Поляну освещали лишь небольшой ритуальный костёр да ясноокая луна. И тут параситы заметили двух мужчин, одетых в тёмные одежды. На головах у них были маленькие круглые шапочки. Они были, как братья, очень похожи друг на друга: смуглолицы, темноволосы, черноглазы, горбоносы. Бороды ни у того, ни у другого не было. И только губы у одного полные, красиво очерченные, а у другого, напротив, - плотно сжаты в тонкую линию.
- Кто вы, чужестранцы? - уважительно обратился к ним друид воды. Параситы, обступив их плотной стеной, жадно рассматривали, ожидая ответа.
Тот, с чувственным ртом, ответил на чистом словенском языке, и голос его был звучным, но мягким:
- Мы пришли из других мест. Мы были у ирландцев, жили у данов и ютов, а теперь вот прибыли к вам. Мы служители бога Христа. Ваш вождь Верцин разрешил нам побывать на ваших обрядах и побеседовать с дружинниками князя Рюрика и с вами…
- Верцин?! - переспросил Вальдс, оглядываясь по сторонам и ища вождя.
- Он ушёл в свой дом, - ответил один из параситов, наблюдавший за своим друидом.
- Но… - неуверенно протянул Вальдс, - о чём же вы хотите побеседовать с нами? Ведь мы не исповедуем веру Христа и не понимаем его учения. Правда, и у нас есть верховный бог - бог Святовит! Но мы признаем и других богов, и все они могучие боги, - убеждённо изрёк жрец воды и возвёл руки сначала к небу, а затем показал на лес, на море и на землю.
- Мы уважаем ваших богов, но прийти к истине можно только через знание. Мы хотели бы побеседовать с вами.
- Нет, чужестранец, - твёрдо ответил Вальдс. И чтобы подтвердить справедливость слов своих, он оглядел параситов и спросил их: - Может быть, кто-то из вас хочет послушать беседы пришельцев?
- Нет-нет, друид воды, нет! Святовит покарает нас за это! - дружным хором ответили параситы и отступили на шаг от миссионеров.
- Ну, другого ответа от вас мы нынче и не ждали, - улыбаясь, ответил первый чужак и спокойно добавил: - Но мы терпеливы, как Иов, и навестим вас после битвы с германцами, а пока доброй вам ночи, славные слуги Святовита! Да прославится в веках ваш праведный труд! Да пошлёт Христос победу вашему народу над германцами! Славу Христу! - Он мягким, кошачьим движением поднял руку, перекрестился, а затем перекрестил друида Вальдса вместе с параситами и, увлекая за собой молчаливого спутника, быстро скрылся в ночной мгле…
Утром следующего дня разодетые в праздничные пурпурные одежды мужчины племени рарогов собрались возле невысокой каменной кумирни, воздвигнутой на священной поляне в честь Святовита. Сюда с незапамятных времён, когда смелые соколы высоко и свободно парили над Рарожской бухтой, жрецы выводили на испытание священного коня.
Едва солнце коснулось стен кумирни, распахнулись её врата, и на пороге святилища появился верховный жрец венетов-рарогов в сопровождении трёх параситов. На них были алые одежды с изображением четырёхглавого всевидящего бога на груди у каждого. Толпа рарогов восторженно ахнула и трепетно отступила.
Бэрин, величественно шагая, выступил вперёд и, обращаясь к небу, лесу, воде, земле и соплеменникам, торжественно произнёс:
- Не яритесь, боги, на своего слугу за то, что он не принёс вам жертвы при сегодняшнем солнце!
Толпа загудела, замахала в ужасе руками на верховного жреца и закричала:
- Жертвы есть! Есть! Пусть их примет бог Святовит!
- Бэрин! Это жертвы - должные богам! Рюрик! Рюрик! - выкрикивала толпа, расступаясь перед князем.
Рюрик, державший на привязи крепкого молодого быка с завязанными глазами, взволнованно обратился к главному жрецу:
- Прежде чем солнце встанет над вершинами леса, прими, служитель Святовита, жертву князя рарогов за победу позади, за победу впереди. Да передай Святовиту низкий поклон и сердечную просьбу испытать своего священного коня, чтобы узнать исход битвы с германцами.
Бэрин поднял правую руку вверх и взмахнул ею. Из-за его спины вышел парасит и принял из рук князя верёвку. Бык сделал несколько шагов и развернулся мордой к толпе, блеснув на солнце лоснящейся шерстью.
Народ одобрительно загудел.
- Что отдал ты за этого красавца? - задал князю ритуальный вопрос Бэрин.
- Бурого коня с дорогой уздою! - громко ответил Рюрик, и толпа опять одобрительно загудела, а князю передали белого петуха. Верховный жрец задал следующий вопрос:
- Какую просьбу ещё передать Святовиту?
Рюрик выждал тишину и торжественно сказал:
- Пусть Святовит примет эту жертву в честь волохов, пришедших на помощь племени рарогов! Они храбры и умелы. - С этими словами князь вручил белого петуха другому параситу верховного жреца.
Аскольд и Дир перехватили взгляд Бэрина и немного погодя вывели в центр священной поляны бурую телку.
Толпа вновь ахнула и разноголосо загудела.
Бэрин взмахнул правой рукой, и телка была отведена к порогу святилища.
- Прими низкий поклон от волохов, что пришли на землю твоего племени для правого дела, - громко произнёс Аскольд и, спрятав колючий взгляд от ласкового взора главного жреца, склонил перед ним голову.
- Я передам ваши жертвы великому Святовиту, - заверил всех Бэрин и торжественно пожелал: - Да снизойдёт доброта Святовита до ваших просьб!
Он поднял обе руки вверх, и три его парасита встали с приготовленными жертвами в маленький кружок. Мужчины племени, взявшись за руки, трижды обошли их с низкими поклонами, а воины, вскинув руки с мечами вверх, всё это время дружно выкрикивали:
- Слава богу Святовиту! Слава воле Святовита! Когда ритуальное шествие завершилось, Бэрин дал команду, и к распахнутым воротам храма устремились сначала друиды и параситы, а за ними и все присутствующие на поляне, не исключая волохов.
Аскольд и Дир, дождавшись своей очереди, с любопытством переступили порог святилища рарогов и задержали свой шаг, как и все, кто впервые входил сюда. Первое, что поражало взоры посетителей, - это огромное изваяние Святовита. На четырёх шеях изваяния покоились четыре головы, обращённые во все стороны земли рарогов. Тело же бога - огромная каменная глыба - имело всего две руки.
- А-а… он и впрямь всевидящий, - прошептал Дир. Аскольд ничего не ответил. Внимательно вглядываясь в лица Святовита, он отметил их суровость и одновременно выражение покоя, но ни словом не перемолвился об этом с Диром.
В правой руке Святовит держал рог, отделанный золотом. В нём всегда находился хмельной напиток, утоляющий жажду и веселящий сердце бога. Подле изваяния Святовита Аскольд и Дир увидели седло, узду и огромный меч. Рукоять и ножны меча были украшены серебром и поражали своей затейливой, искусной чеканкой.
- Как и у нашего Перуна, - прошептал Дир, - седло, узда и меч необходимы Святовиту как богу-воину и лихому наезднику! - догадался он, облегчённо вздохнув, и улыбнулся чужому богу.
Аскольд молча кивнул головой Диру, и взгляд его, брошенный на Святовита, казалось, чуточку подобрел.
Толпа обошла вокруг изваяния Святовита, возложила к его доспехам нехитрые жертвы и, славя бога, снова вышла на обрядовую поляну, где должна была состояться самая сокровенная часть церемонии.
Аскольд и Дир оставили храм в тот момент, когда параситы главного жреца втыкали в землю последнюю, третью, пару копий и приступали к завершающему этапу: поперёк каждой пары копий помещали третье копье в виде перекладины. Бэрин торжественно вышел из помещения, примыкающего к кумирне, выводя под уздцы прекрасного белого как снег коня с длинной ухоженной волнистой гривой и хвостом, которые никто и никогда не осмеливался стричь. Сотни глаз устремились на Бэрина. В эту минуту всё живое, казалось, не дышало и не двигалось. Все напряжённо ждали начала испытания. Рюрик как заворожённый смотрел на верховного жреца.
- Открой волю Святовита! - торжественно обратился Бэрин к коню. - Укажи исход предстоящей битвы с проклятыми германцами.
Конь тряхнул шёлковой гривой и зашагал вслед за верховным жрецом к испытательным копьям.
- Ступай! - повелел ласково, одобрительно жрец, и конь, обнюхав перекладину, приподнял… правую ногу.
Наступила мёртвая тишина. Конь подзадержал правую ногу в воздухе, а затем решительно перенёс её через перекладину.
Облегчённый вздох прокатился по толпе, но никто но шелохнулся до тех пор, пока конь не переступил через все три перекладины. И каждый раз он шагал с правой ноги.
- Ура! - завопил взбудораженно Олег и бросился к Рюрику, как только конь отошёл от перекладин. - Победа за нами! - Рюрик подхватил Олега и закружил его по поляне.
И все вокруг закричали "ура", закружились в радостном возбуждении от благого предзнаменования.
А на другом конце поляны появились две всадницы. Они пристально вглядывались в ликующую толпу.
- Ты всё поняла? - спросила первая всадница, досадливо тряхнув рыжеволосой головой, отчего височные резные кольца, прикреплённые к головной повязке, издали серебряный звон.
- Да! - ответила вторая. - Он опять уйдёт в поход.
Мало ему наших наложниц - ещё приведут новых женщин. - Её молоденькое смуглое лицо покрылось румянцем.
Первая всадница натянула поводья и хмуро молвила:
- Они уже поют свои разгульные песни, чуя запах крови. Поехали, вторая жена! - решительно повелела она, не обернувшись к сопернице.
- Поехали, первая жена князя рарогов! - угрюмо отозвалась Хетта, и обе всадницы, мелькнув яркими одеждами, стремглав покинули священную поляну.
В первую же ночь третьего полнолуния после летнего солнцеворота Рюрик провёл последний военный совет перед решающим боем.
В большой шатровой палатке, сидя на медвежьих шкурах, тысячники и знатные дружинники внимали своему князю.
- Самые выгодные позиции займут лучники и меченосцы. - Рюрик кивнул головой в сторону Дагара и Юббе. - Самые уязвимые позиции займут подвижные и стойкие секироносцы. Командовать ими будет Аскольд, - объявил Рюрик, мельком взглянув на предводителя секироносцев. Все посмотрели в сторону чёрного волоха. По лицу того скользнула довольная улыбка. - Геторикс, - властно продолжил Рюрик, - просит учесть его возраст и присоединить к Аскольду. Это тот предводитель, под началом которого Геторикс проявит свои лучшие качества, - решительно заявил Рюрик, перехватив недоумённые взгляды присутствующих, но слова никому не предоставил.
- Дир будет рядом с Олегом. Опыт старшего остудит пыл младшего, объявил далее Рюрик и посмотрел сначала на Дира, а затем на своего брата. Олег вспыхнул, но возражать не стал. Знал, что князь нынче таков, что ему нельзя прекословить. Надо только слушать и запоминать все, что будет сказано.
- Сигур и Триар! - обратился Рюрик к старшим своим родственникам. Вам, как и прежде, поручаю самое тяжёлое - боевые машины и метание дротиков, - продолжил Рюрик.
На лицах его двоюродных братьев не дрогнул ни один мускул. Оба они пребывали в зрелом возрасте, оба понимали и ценили в Рюрике умение расставлять людей и боевую технику во время боя.
- Руаль, твоя колонна свеев будет первой. Ты начнёшь с малого разбега и, только подойдя вплотную к врагу, нанесёшь ему сокрушительный удар. Далее покажут ловкость метатели дротиков под руководством Триара. Машины уже стоят на местах, ремни готовы. - Рюрик почувствовал, что увлёкся: все эти детали его дружинники и военачальники знали давно, но ему хотелось поразить волохов. Взглянув на Аскольда и Дира, он убедился, что цель достигнута, и решил закончить совет. - Нужно использовать боевые крики. Аскольд показал нам, как угнетающе они действуют на противника. - Князь глянул на волоха. Тот вздрогнул и метнул взгляд на Рюрика: "Издевается?" - но князь спокойно продолжил: - Только боевые крики должны раздаваться вовремя: когда воины устанут или растеряются. И напомните своим бойцам: германцы свирепы, дики и неутомимы только в начале боя. Их удали едва ли хватает на треть боевого дня. - Князь выдержал паузу. - Теперь о силах германцев. Разведчики доносят о постоянных раздорах между ними. Нам предстоит биться против объединённых сил Лотария и Людовика Баварского, ежели к этому времени они не побьют друг друга.
Советники засмеялись, а Рюрик, выждав тишину, продолжал:
- Братья ненавидят друг друга лютой ненавистью - вы все знаете об этом. Но после того, как моравский князь Моймир отделился от них, Лотарий и Людовик помирились. А в результате четыре года назад Людовик Баварский сместил Моймира и отдал моравов под власть своего племянника Ростислава. Ныне бушует Моравия, не даёт покоя новому правителю. Людовик рассвирепел и совершил несколько разрушительных походов не только к моравам, но и в соседнюю Богемию. Моравы, чехи и сербы не поддаются германцам, поэтому Людовик уговорил Лотария обнажить свои мечи против нас.
Рюрик сжал кулаки и, унимая поднявшуюся злость, тихо, но чётко добавил:
- Мы не уступим германцам, чего бы нам это ни стоило!
Присутствующие встали все как один и поклялись:
- Не уступим германцам!
Рюрик, ни на кого не глядя, быстро вышел из палатки.
Утром следующего дня после военного совета Рюрик был разбужен слугой.
- Почему так рано? - досадливо морща лоб, спросил князь. Он знал, что сам пробудится с пением первых птиц, и чувствовал, что до птичьего пения было ещё далеко. Сон был сломан. Но хуже всего, что из памяти стёрлось сновидение, а князь был уверен, что снилось что-то очень важное. - Почему ты меня поднял?
Слуга, запинаясь и оправдываясь, робко проговорил:
- Друид солнца уж больно просил. Он что-то узнал о германцах…
Рюрик вскочил с походной постели.
- Бэрин здесь?! - удивился он. - "Что он задумал? - оторопело спросил князь слугу. Тот развёл руками.
- Не знаю… Вели ввести? Он только что прибыл. Говорит, два дня и две ночи без отдыха шёл…
- Давай его сюда! - потребовал Рюрик. Слуга выскочил из палатки и через мгновение ввёл друида солнца, на котором была одежда простолюдина, грязная и разодранная. Лицо его посерело от усталости, щеки ввалились.
- Боги! Что с тобой?! - воскликнул Рюрик, усаживая Бэрина на свою постель.
Бэрин молча посмотрел на князя и закрыл глаза.
- Приготовь отвар наперстянки, пока он не заснул совсем, - приказал Рюрик слуге, а сам принялся растирать Бэрину шею.
Жрец глубоко вздохнул. Веки его приоткрылись и вновь крепко сомкнулись.
- Не засыпай, - попросил его Рюрик. - Ты мне что-то должен сказать?
Слуга уже развёл огонь и кипятил воду в небольшом ковше.
Рюрик нетерпеливо ещё раз потёр шею жрецу, давая ему несколько минут отдыха.
- Ты от кого-нибудь скрывался? - не выдержал Рюрик, видя, как лицо друида солнца понемногу оживает. - Жрецы угрожали тебе?
Бэрин слабо улыбнулся:
- От укусов комаров… не скроешься, - отмахнулся он и, не поднимая головы, чуть слышно добавил: - Карл Лысый идёт с войском на соединение с Лотарием и Людовиком…
- Что?! - вскочил Рюрик. - Но он же терпеть не может Лотария, который ему приходится братом по отцу и отцом по второму браку его беспутной матери Юдифи, - всё ещё не придя в себя от грозной вести, выкрикнул князь.
Бэрин слабо улыбнулся, так и не открыв глаз.
- Когда речь идёт о гибели германского государства, то в счёт не берутся путаные родственные связи.
В голосе жреца чувствовалась горечь. Он глубоко вздохнул и угрюмо добавил: - Этому учит христианская религия. Пора бы тебе об этом знать!..
- Отвар готов, - напомнил о себе слуга. Князь взял горячий, пахнущий дымом костра и ароматом наперстянки с душицей ковш, вдохнул любимые запахи и подал его жрецу:
- Выпей-ка скорей, потом отдохнёшь, поешь и всё обсудим. - Взмахом руки он подозвал слугу и сухо приказал: - Подогрей пищу и иди.
Пока Бэрин медленными глотками пил отвар (он чувствовал, как сладкие соки растекались по всем его жилкам), Рюрик ходил по палатке и старался спокойно обдумать грозную весть.
Бэрин проглотил последние капли отвара. Взгляд его стал более осмысленным.
- Не ломай голову…
Рюрик недоумённо посмотрел на жреца.
- Я уже всё обдумал. - Бэрин потянулся и кулаками протёр глаза. - Что ты на меня так смотришь? - неожиданно задиристо спросил он.
Рюрик улыбнулся и решил молчать, пока верховный друид не выскажется до конца.
- Я уже разослал людей с ложной вестью о месте, выбранном тобою для боя, - медленно проговорил жрец и хитро подмигнул князю. Тот снова улыбнулся и нетерпеливо кивнул ему: продолжай, мол, и жрец продолжил: - Тебе надо нынче же разбить германцев, и тогда Карл Лысый останется с носом, - быстро и горячо сказал Бэрин. Он помолчал минуту. - Нельзя допустить, чтобы его разведка сообщила точное место боя… Ты должен опередить их, - убеждённо посоветовал Бэрин и вдруг жалобно попросил: - Дай мне что-нибудь поесть…
Рюрик позвал слугу, который расставил еду на походном столе и вышел, Бэрин прямо руками схватил тёплый кусок мяса и запихал его в рот.
Пока Бэрин насыщал свою, казалось, бездонную утробу, Рюрик расхаживал по палатке и рассуждал как бы сам с собой:
- Надо предупредить, чтобы воины берегли дротики и метательные машины. Не забыть припрятать зажигательную смесь… Часть конницы отвести в коад[62], навстречу Карлу Лысому, если тот всё же выйдет на помощь Людовику… Кстати, как там Гамбург? - Он остановился возле стола. Взгляд его был сосредоточен.
- Норманны всё ещё держат его в своих руках, - невнятно ответил Бэрин, проглатывая очередной кусок, сразу поняв ход мысли молодого князя и похвалив его за догадливость.
- Это хорошо, - с удовольствием заметил Рюрик. - Неплохо бы там устроить мятеж… Отвлечь силы Людовика. - В голосе его прозвучали и вопрос и просьба.
- Это можно, - охотно согласился жрец. - Норманны терпеть не могут христианскую веру, которую им навязывают германцы. Но ведь это дело нескорое, - охладил он пыл молодого князя.
- Отчего ж? Норманны - это порох. Вспыхивают разом, а повод найти всегда можно: малоземелье, пошлины на немецкие товары, гонения на норманнских волхвов…
- Я подумаю, но это потом, - нетерпеливо перебил его жрец. - Я не сказал о главном: герцог Истрий вооружает подвластных ему славян и хочет направить их против тебя. - Жрец уже перестал жевать. Он сидел выпрямившись, и глаза его загорелись мрачным огнём.
Рюрик тяжело опустился на табурет.
- Он же клялся… ещё моему отцу, что никогда не направит войска против соплеменников! - гневно выкрикнул князь.
- Я помню, - кивнул головой Бэрин. - Он не мог согласиться с тем, что земля Славянской марки стала принадлежать Карлу Великому. Старик совсем выжил из ума. Вряд ли он успеет довести своих людей до Людовика, предположил Бэрин, окинув жалеющим взглядом князя, и тихо добавил: - Я целую ночь провёл у него в лагере как ополченец. Наутро войско двинулось в путь, но дорога была выбрана дальняя… Я вот уже у тебя, а их ещё не слышно.
- Самые дальние наши костры на всех дорогах отсюда стоят на расстоянии одного дня, - пояснил Рюрик.
- Знаю, - отмахнулся Бэрин. Рюрик вспыхнул, но жрец устало продолжил: Ежли бы не они… я бы проплутал ещё два дня. - И, услышав, что князь облегчённо вздохнул, спросил: - Боишься, что часовые пропустят врага?
Рюрик развёл руками и ничего не ответил.
- Выдели мне воинов, я встречу Истрия в укромном местечке и попугаю его. - Силы, казалось, окончательно вернулись к верховному жрецу. Он выглядел спокойным и уверенным в себе.
Рюрик внимательно посмотрел на жреца, словно прицениваясь, и вдруг решился, стыдясь сомнений, которые вновь всплыли из глубины его души. Эти опасения сумел развеять жрец своим поведением во время той, утренней, встречи в его доме, когда князь требовал освободить Аскольда.
- Дам тебе тысячу воинов во главе с Диром - согласен?
Жрец поморщился, но утвердительно кивнул головой.
- Что ж. Нынче же у излуки Ильмары мы их и встретим.
- Но ты не спал ночь! А действие наперстянки скоро кончится!
- Медлить нельзя, - твёрдо ответил Бэрин, и Рюрик не стал противиться: послать с Диром кого-либо из своих полководцев Рюрик не мог: каждый из них был занят в предстоящем бою.
- Буди Дира, - потребовал друид солнца. - Пока он готовится, я вздремну. Да, пусть приготовят мне в дорогу наперстянки.
- Ложись, Бэрин. Только наперстянка взбодрит тебя на день, не больше.
- А мне и хватит. Неужто восьмидесятилетний старик Истрий бодрее меня, пятидесятилетнего? - озорно спросил Бэрин и подмигнул князю.
Рюрик улыбнулся и ничего не ответил. Бэрин лёг, повернулся на бок и почти сразу же захрапел.
Рюрик вышел из палатки в предрассветную темноту. Сторожевые воины размеренно прохаживались возле палатки, ёжась от утренней сырости. Князь вгляделся в их лица и, позвав одного из них, тихо приказал:
- Разбуди Дира! Пусть поднимет свою тысячу и ждёт меня.
Воин кивнул головой и пропал в тумане. Рюрик посмотрел ему вслед и тут вспомнил свои нынешний сон. Ему снились бесконечные громкие речи разных птиц. Что они вещали? Толковать сон было некогда. Он пожал плечами и, обратившись к слуге, который, как всегда, был уже рядом, распорядился:
- Приготовь в большой бадье отвар наперстянки со стефанией гладкой, чтоб хватило на тысячу воинов. Запас травы найдёшь в походном сундуке.
Слуга повиновался. Рюрик выпрямился, глубоко вздохнул. Свежесть холодного утра окончательно отогнала от него сон. Слабый ветерок начал разгонять молочно-серые клочья тумана. Они плыли над высокой сочной травой, которая медленно выпрямлялась, сбрасывая крупные капли росы. По лесу стало разноситься сначала робкое, а затем всё более звонкое пение птиц. Рюрик вслушался в этот хлопотливый птичий гомон и не услышал в нём того скандального, крикливого надрыва, какой бывает у птиц в пору их особого предчувствия и который так боялся князь услышать сейчас.
- Более пятисот лет назад наше племя, теснимое аварами, прибыло на эти земли, издревле заселённые родственными нам словенами. - Рюрик, сидя на коне, произносил речь перед конной и людной дружиной, готовой к решительному бою с врагом. - Наши вожди и жрецы сделали все, чтобы мы смогли здесь жить. Ныне же немецким королям, герцогам и маркграфам стало тесно на земле, отнятой у кельтов, чехов, моравов, саксов, сербов, фризов, ободритов и вильцев. Они хотят уничтожить племена венетов-словен и рарогов-русичей, отобрать у нас Рарожское побережье и забрать нашу землю себе.
Рюрик перевёл дыхание и оглядел огромное войско соплеменников разгорячённым взглядом. Он чувствовал, что воины, проникаясь справедливым гневом предводителя своего, зажигались его порывом мести. В их сердца начинал уже проникать тот воинствующий, яростный дух, смешанный с жаждой лютого боя, который был свойственен любому справедливому противоборству. С этим духом когда-то были дружны деды и отцы всех разноязыких рарогов. И вот настал их черед - ибо враг этот не хочет угомониться, оставить в покое родную землю, их жён и детей.
- Более ста лет рароги ведут упорную борьбу с германцами, и не раз наши воины побеждали таких великих полководцев, как Карл, Людовик Благочестивый и Лотарий Первый, - продолжал между тем Рюрик всё так же горячо и зло. - Нынче нас ждёт бой с войсками Людовика Баварского и Лотария Второго - с сыновьями Людовика Благочестивого и внуками Карла Великого. Не посрамим же памяти легендарного Верцингеторига, Сакровира и конунга Белы, которые наносили сокрушительные поражения своим врагам! - призывно воскликнул князь, чувствуя горячую готовность всей дружины. - Не отдадим земли своей на поругание врагам! Да придаст силы всем нам взошедшее солнце победы! - гордо воскликнул он, указав на небо, где уже сияло солнце. - Вперёд, мои воины! - звонко и азартно крикнул наконец зовущее слово Рюрик, надел шлем, взял меч в правую руку, а левой натянул поводья. Конь встал на дыбы и, взяв разбег, понёсся вперёд.
Через минуту с князем поравнялся знаменитый меченосец Дагар. Рюрик кивнул ему и уступил дорогу, усмирив коня. Мимо пронеслись, вздымая клубы пыли, меченосцы, горделиво неся железные драконовидные знамёна. Немного погодя, справа от меченосцев, из-за леса, выбежали первые сотни лучников. Дагар дал команду своим сотникам окружить лучников и полностью прикрыть их от врага до первого удара. Меченосцы быстро исполнили приказ своего военачальника.
Рюрик, наблюдая в укрытии за подходом лучников к, противнику, отметил быстроту бега и ровность рядов воинов. Через Мгновение он услышал воинственный клич Дагара и дикий рёв войска, бросившегося на врага.
Развевались длинные синие волосы, вздымались кони, летели копья. То тут, то там слышался скрежет щитов и лязг железных мечей. Корёжились, гнулись "драконы", но ни один из них не исчез из поля зрения князя…
Германцы, в длинных железных кольчугах, вооружённые копьями, тяжёлыми мечами и под защитой коротких щитов, были конны, многочисленны и зло возбуждены.
Людовик Баварский, правивший Восточно-Франконским государством уже семнадцать лет, воспитанный своим отцом Людовиком Благочестивым в духе христианской терпимости к иноверцам, не испытывал к ним ненависти. Но когда его казна пустела, то - ничего не поделаешь - он объезжал Баварию с Юго-восточной маркой[63] и собирал с подвластного народа подати. Однако эти доходы почему-то очень быстро таяли. Только войны - понял Людовик Баварский - могут наполнить его казну и насытить вечно голодных ландскнехтов. Золото, женщины, рабы - вот цель и причина каждой войны. И хоть не по-христиански обижать тех, кто сдерживает восточный натиск норманнов, но земли, обжитые неугомонными венетами и рарогами, дают хорошие урожаи, и пора эти земли вернуть германцам. Кроме того, рароги прекрасные мореходы. Они с выгодой для себя торгуют с богатым городом Волином, а это кого угодно смутит…
Эти и другие подобные мысли роились в голове Людовика Баварского, восседавшего в низком позолоченном шлеме, с мечом, украшенным изощрённой резьбой, в мелкой серебряной кольчуге на прекрасном белом коне. Он предчувствовал, что его войско нынче сильно побьют, но ничего не мог предпринять для его спасения. Уж слишком вздорны были его родные братья, чтобы можно было надеяться на них.
Людовик посмотрел на небо и нахмурился: ни одной тучки, солнце поднялось высоко и яростно печёт. "Король Людовик Баварский на поле брани германцев и венетов-рарогов в лето 850 от рождества Христова углубился в воспоминания", - улыбнулся он самому себе и, обратившись к стоявшему рядом герцогу Эриспою, выступавшему против захватнических планов Карла в Бретани, а теперь его сподвижника против венетов, спросил:
- Не терпится в бой?
- Не понимаю, ваше величество, почему именно сейчас надо улыбаться? Наших бьют нещадно, а вы, любезный король, молча созерцаете гибель армии! Эриспой с трудом сдерживал гнев. Молодой и храбрый воин был уверен в том, что только он может спасти положение всей армии. Стареющий король Баварии ни на что не способен. Ему, Эриспою, надо было быть в войске Карла, но отец терпеть не может младшего отпрыска Людовика Благочестивого, и теперь вот надо сносить лень этого тюфяка. - Скажите, ваше величество, отчего вы решили нынче биться с Рюриком? Ведь силы явно не равны! Наших драконов раз в десять меньше, чем их! - зло спросил Эриспой.
Красивый Людовик нехотя перевёл взгляд на неожиданного судью своих дел и тихо ответил:
- Это Рюрик… решил нынче биться со мной. Хорошо ещё, что Лотарин вовремя подоспел с войском. Карл, я думаю, не подойдёт.
- Карл молод! Он успеет! - воскликнул Эриспой.
- Если бы дело было только в молодости!.. - Людовик пожал плечами и замолчал. "Что толку убеждать этого юнца! Неужели он не видит, что воины устали и не верят в победу. А ведь перед битвой я сам, король Людовик Баварский, убеждал их, что земли рарогов плодородны и стоит лишь пальцем пошевельнуть, как они станут нашими. Пора венетов и рарогов выгнать вон! Этих никчёмных пришельцев, присосавшихся к нашим рекам и равнинам, можно убить криком, так слабы они!.. Ну и что!.. Четвёртый час идёт бой… Глашатаи доносят вести только о потерях…"
- Где этот старый поганец Истрий? - крикнул вдруг Людовик. - Он уже должен быть здесь! - Король Баварии казался рассерженным. Он оглянулся на Эриспоя, как бы говоря: "Ну что? Разве я не хочу победы, как и ты? Только где взять силы для победы над этими синеголовыми?"
Королевский слуга выступил из-за спины пышно разодетого Эриспоя и доложил:
- Герцог Истрий принял решение вступить в бой у нижней излуки Ильмары с неожиданным врагом.
- Что-о?! - взревел Людовик. Он глотнул воздух широко раскрытым ртом и задохнулся. Шея его побагровела, глаза полезли из орбит. Слуги окружили короля Баварии, прикрыв драконовидными знамёнами, пока он справлялся с неукротимым кашлем, вызванным приступом яростного гнева.
Когда кашель затих, Эриспой сказал:
- Ваше величество, но король Карл должен успеть! В противном случае я бросаюсь в бой и спасаю положение!
- Вы погубите себя, герцог. Нынешняя битва не стоит такой жертвы! - с трудом проговорил король. Голос его был хриплым. - Похоже, синеголовые перехитрили меня, - пробубнил он себе под нос. - Докладывайте мне каждый час о делах на поле! - приказал он офицеру и обернувшись к герцогу, сказал: Эриспой, прошу вас, пойдёмте со мной!
Людовик слез с коня, швырнул поводья слуге и направился к своей походной палатке…
К середине дня Рюрик устал: все нити этой решающей битвы находились у него в руках, ибо вестники - и конные и пешие - сообщали ему обо всем, что вершилось на поле боя. Но вот пришла весть: дротиком в ногу тяжело ранен Юббе. Предводитель фризов был сразу же доставлен в походную палатку князя. Юббе, с бледным, болезненным лицом, пока был в сознании, как мог, успокаивал Рюрика, а потом от большой потери крови впал в забытьё…
Князь рарогов терзался оттого, что не смог уберечь друга от опасности. Он смотрел на его посиневшие губы и боялся сознаться себе в том, что угадывает на его лице знаки смерти. Что в таких случаях надо говорить?.. Что делать?.. Где жрецы?.. Пусть творят что угодно, лишь бы отогнать посланцев смерти от Юббе! Рюрик метался возле фриза, не замечая деловитой суетливости жрецов, останавливающих у раненого кровотечение и пытающихся вернуть ему сознание.
- Он будет жить? - кричал князь, но ему никто не отвечал. - Вальдс! Ты же знаешь силу живой воды! Сделай все, чтобы Юббе был жив! Слышишь?
- Князь, тебя ищет глашатай, - хмуро проговорил жрец воды и тихо продолжил: - Мы не упустили ни одного завета волхвов. Иди к своим военачальникам, князь…
Сигур с Триаром делали все, чтобы расчленить войска Людовика и Лотария и уничтожить их поодиночке. Однако все их усилия оставались напрасными. Разведка донесла, что Людовик Баварский третий час не выходит из своей палатки и по непонятным причинам не пускает в бой опасного Эриспоя, а Лотария надёжно охраняют его преданные воины. Рюрик понял, что Людовик бережёт своих людей, ждёт, когда подойдёт на помощь войско Карла Лысого. И тогда он принял решение направить Дагара с частью меченосцев в тыл к Людовику для разгрома его резерва. Князь приказал немедленно привести к нему Дагара.
Не бойся знаменитого Эриспоя! Он храбр, это знают все, но твоё появление будет неожиданным для него, и ты победишь!
Дагар вытер грязь с лица.
- Где разведчики? Пусть укажут путь в ставку Людовика.
- Подожди! - остановил Рюрик Дагара и подозвал Сигура. - Одну машину с дротиками прихватите с собой, - сказал князь, и озабоченно посоветовал: ^ Будьте осторожны! Ударите Людовику в лоб: это собьёт с него спесь!
К риксу подошли два молодых разведчика, переодетые германцами: на них были короткополые холстяные серые платья, на ногах - кожаные сандалии, ремни которых оплетали икры до самых колен, и серые шерстяные повязки вокруг головы.
- А теперь - в путь! - Коротко приказал князь и ободряюще хлопнул по плечу Дагара. Тот прикоснулся рукоятью меча к правому плечу своего предводителя и вскочил на коня.
Двухтысячное войско меченосцев, укрытое от врага ветвями деревьев, двинулось в путь…
"Что с Бэрином?.. Справится ли он с Истрием?" - Теперь эта мысль не шла из головы князя, ибо вестей от жреца всё ещё не было.
- Аскольд убил Лотария! - раздался крик глашатая, когда Рюрик направился к Юббе узнать о его состоянии. - Германцы в растерянности! Карл так и не подошёл! Людовик окружён и взят в тиски! - кричал глашатай, подбегая к князю. Из глаз его лились слезы счастья.
"Я не зря верил этому волоху", - подумал Рюрик и невольно погладил правое плечо.
- Коня! - крикнул он, отгоняя неприятные воспоминания. В радостном возбуждении предводитель рарогов обнял и расцеловал глашатая.
Быстро подвели каурого красавца. Через мгновенье князь был уже в седле и мчался в гущу сражения. Воины сразу же узнали боевой наряд своего предводителя: мелкую серебряную финскую кольчугу, щит Сакровира, украшенный изображением сокола, устремлённого к добыче, невысокий круглый шлем, увенчанный золотой головой льва, и короткий синий плащ, развевающийся на ветру.
- Князь с нами! Бей германцев! - кричали они, подбадривая друг друга.
- Победа близка! - так же азартно кричал Рюрик, ловко уклоняясь от ударов меча германского воина. Враг уже не нападал, а оборонялся.
- А… а… Бегут! Они бегут! - вопили и визжали синеголовые.
Германцы бросали свои длинные копья и, пришпоривая коней, бегством спасали свою жизнь.
А со всех концов поля боя неслось дикое, яростное и радостное:
- Бегут! Мы победили! Бегут! Ура! Германцы бегут!
День победы над германцами совпал у русичей-рарогов с великим праздником сбора урожая. Два дня дали отдохнуть всей дружине, а на третий жрецы, военачальники, знатные охотники, земледельцы и рыболовы, возглавляемые вождём племени, торжественным шествием направились к святилищу на священную поляну, чтобы проверить состояние жилища Святовита.
Накануне богослужения главный жрец племени как всегда вошёл внутрь кумирни, держа в руках священный веник. Два парасита, состоящие на службе при святилище, радостно наблюдали, как Бэрин, набрав на священной поляне в лёгкие лугового, ароматного воздуха, с плотно закрытым ртом быстро вбегал в святилище и широкими ровными взмахами тщательно подметал в нём пол. Затем верховный жрец подбегал к двери, чтобы выдохнуть нечистый воздух из своих лёгких за чертой святилища.
- Да не оскверни своим смертным дыханием помещение, в котором обитает бог! - восклицали каждый раз параситы, напоминая верховному жрецу о передышке, и Бэрин тщательно соблюдал это священное правило.
Освободив от нечисти жилище Святовита, верховный жрец в отдельной комнате омыл руки и, взяв мешок отборного ячменя, пошёл в священное стойло кормить священного белого коня.
Два парасита следовали за ним по пятам, не смея прикоснуться ни к пище, ни к самому жрецу. Войдя в стойло, все трое ахнули: прекрасный белый конь был покрыт потом и грязью.
- Опять! - прошептал первый парасит.
- Опять! - как эхо, повторил второй.
Лицо Бэрина приобрело торжественное выражение, хотя в глазах мелькнуло что-то такое, что заставило чутких параситов насторожиться:
- Да! Сам Святовит объезжал поле брани с германцами и воочию убедился в победе. Завтра он будет принимать жертвы и в первую очередь от князя-победителя.
Параситы согласно закивали головами.
Бэрин подошёл к коню и ласково погладил его по длинной спутанной гриве. Конь потёрся мордой о руку жреца, а затем закусил рукав его рубахи и легонько потянул.
- Сейчас! Сейчас накормлю! - засмеялся Бэрин. - Ишь, проголодался!
Конь выпустил рукав, а параситы с удивлением и страхом переглянулись.
Главный жрец высыпал ячмень в большую плетёнку и, погладив коня ещё раз, вышел за деревянной бадьёй, приговаривая:
- Ешь, ешь, сейчас напою.
Когда священный конь насытился, Бэрин в присутствии параситов тщательно обмыл тело животного, ласково разговаривая с ним о былых походах, расчесал и высушил его гриву и хвост. Затем параситы вывели коня на поляну, дабы жрецу можно было привести в должный порядок священное стойло.
Закончив уборку в стойле священного коня, Бэрин вернул белогривого красавца на место со словами:
- Да хранит тебя Святовит!
Теперь верховный жрец должен был позаботиться о священном роге Святовита. Он всегда был полон: хмельная жидкость - или медовый напиток, или кобылье молоко - утоляли жажду и веселили сердце бога. По уровню напитка Бэрин мог определить, скорая ли будет весна и засушливо ли будет лето, то есть каков будет урожай у его рарожцев. Регулярно раз в десять дней в присутствии параситов отмечал он количество напитка в роге, а те через глашатаев передавали его предсказания о погоде жителям не только всего Рарожского побережья, но и по всем землям от верховья Ильмары до низовья Одера.
…И вот настал торжественный час. Все самые почитаемые люди племени рарогов пришли к священному храму, чтобы проверить, готов ли он к завтрашнему празднику. На пороге храма стоял счастливый Бэрин в чистой обрядовой одежде алого цвета с изображением солнца в центре груди и, гордый, ожидал ритуального вопроса вождя племени.
Старый Верцин, одетый в пурпурную длиннополую одежду, скреплённую старинной фибулой на правом плече, медленно махнул правой рукой и величественно произнёс:
- О, верховный жрец рарогов! Ответь верным слугам нашего священного божества: готов ли Святовит принять приглашение для созерцания собранного урожая?
- Да, мой вождь! - взволнованно ответил Бэрин. - Взойди в святое место и узри всё своими глазами! - Друид поклонился присутствующим и первым вошёл в храм.
Вслед за ним медленно и торжественно ступали Верцин, Рюрик, Ромульд, Гюрги, Эбон, Дагар, Геторикс, Аскольд, Дир и все остальные…
Дойдя до изваяния Святовита, Бэрин взял из руки бога рог с напитком и внимательно рассмотрел его содержимое.
- По состоянию души и тела Святовита, по велению его голосов весь следующий год ожидается плодородным и изобильным, - медленно проговорил друид, уставившись на рог, и в подтверждение того, что всё сказанное им правда, пронёс рог перед лицами присутствующих.
Все вглядывались в отметки на наружной стороне рога, заглядывали внутрь его, улыбались, довольные благим предсказанием, и ждали, когда Бэрин покажет священного коня.
- Завтра ты покажешь рог всему племени, - повелел Верцин. - А теперь покажи нам священного коня, - тихо приказал он и, поклонившись Святовиту, первым пошёл вслед за жрецом…
И вот наступило долгожданное завтра. Мужчины-рароги, собравшиеся со всего Рарожского побережья, вели к священному храму жертвенных животных и радовались, предвкушая пир в завершение торжества. Длинные синие волосы их были перехвачены височными разноцветными повязками с металлическими украшениями, празднично развевались на лёгком теплом ветерке пурпурные одежды.
На священной поляне уже горели костры, на которых зажарят туши жертвенных животных. Не хватало только бочек с хмельным напитком: их выкатят перед самым началом веселья.
Бэрин ждал, чтобы народу собралось как можно больше. И когда толпа людей заполнила всю священную поляну, жрец поднял руку вверх и провозгласил:
- О люди героического Рарожского побережья! Святовит рад принять ваши богатые жертвы, ибо Святовит счастлив. Он благословил вас, и вы победили германцев! И за все ваши подвиги и труды, свершённые в этом году, Святовит даёт вам весь следующий год такой же изобильный, как и нынешний!
Толпа загудела, задвигалась, закричала: "Слава Святовиту, давшему нам сильные руки и ноги! Слава Сварогу, давшему нам победоносное оружие! Слава Перуну, делающему нас искусными воинами", - и начала передавать параситам жертвенных животных.
Когда шум стих, Бэрин переступил порог храма и скрылся в глубине его. Мужчины выстроились в ряд длинной цепочкой и молча по двое стали медленно входить в святилище, где главный жрец племени держал в руке заветный рог. Убедившись в том, что предсказания жреца были правильными, пары отходили к противоположной стене и всё так же молча ждали кульминации таинства. И всё-таки они не могли скрыть возбуждения, которое уже охватило их всех. Они переминались с ноги на ногу, подталкивали друг друга локтями, радостно заглядывали в лица соседей. Наконец прошла последняя пара. Жрец выплеснул из рога старую жидкость и налил в него свежую.
- Мы благодарим тебя за наши успехи, Святовит!
Выпей с нами! - ласково предложил Бэрин и быстро вставил в руку изваяния священный рог. Людям показалось, что Святовит кивнул им всеми своими четырьмя головами.
- Ты, славнейший из всех богов, - начал Бэрин праздничную молитву, вечно творящий жизнь на земле и на небе, милостиво оберегающий край морской от бед и лишений, прими дары малые по сравнению с твоей добротой великой и в день снятия урожая отведай с нами нашу пищу! Да будет вечно силён и добр дух твой! Да прославятся в веках люди-русы, что открыли нам вечное твоё благословение! - торжественно проговорил Бэрин, затем ловким движением выхватил рог из рук бога, молниеносно выплеснул из него напиток и тотчас же налил снова.
- Он принял наши дары! - пояснил Бэрин и отошёл в центр святилища.
Толпа зашевелилась, задвигалась, и через мгновение возле Бэрина оказался огромный, величиной с самого жреца, пирог.
Бэрин быстро спрятался за него и весело крикнул:
- Сладок ля пирог этот, соплеменники мои? Все дружным хором отвечали:
- Сладок, жрец, сладок!
- А виден ли я из-за пирога?
- Нет, жрец, не виден, - весело и громко отвечала толпа.
- Я хочу, чтоб всегда наши поля были с хлебом! Чтобы всегда их поливал благодатный дождь! Чтоб всегда на наших столах были тёплые пироги. И в будущем году, как и ныне, я хочу стоять за таким же пирогом! - В голосе Бэрина звучала неподдельная радость. После этого он вышел из-за пирога, и те, кто находился к нему ближе других, встали в круг. Он вошёл внутрь этого круга и, медленно кружась, звонко и чётко выкрикнул первую заповедь:
- Вечно чти бога своего Святовита! Люди, стоящие в кругу, хором повторяли:
- Вечно чти бога своего Святовита! И вся толпа громко и дружно вторила зову верховного жреца:
- Вечно поклоняйся богу своему Святовиту! И соплеменники так же горячо повторили и эти его слова.
- Жертвуй для своего бога Святовита! - изрёк Бэрин последнюю, самую важную заповедь и, остановившись, добавил: - Да вознаградит вас Святовит за это успехами на море и на суше.
И толпа обрадованно подхватила:
- Да вознаградит нас Святовит за это успехами на море и на суше!
Люди с усердием кланялись Святовиту и, выполнив весь ритуал, неспешно покидали храм…
А на священной поляне на кострах уже жарилось сочное мясо, и возле каждого парасита стояла объёмистая бочка с хмельным напитком…
Сгущались сумерки, и начинался тот знаменитый мужской пир, на котором прославлялось мужество и отвага рарогов и укреплялся боевой дух этих славных потомков венетов и кельтов…
Старый Верцин умел не пьянеть. Он с вниманием слушал своих развеселившихся военачальников и жрецов, восседавших в центре поляны на медвежьих шкурах. Наконец он решил, что пора раздать награды, иначе захмелевшие победители не оценят его щедрости, Вождь поднял руку, привлекая к себе внимание, и торжественно сказал:
- Бэрину за победу над Истрием дарю двадцать наложниц!
Все хором загалдели:
- Ура! Вот это дар!
Бэрин в ужасе схватился за голову, чем вызвал дикий хохот даже у вождя.
- Бэрин, тебе придётся подзанять сил на красавиц у Святовита! - кричал ему Рюрик.
- Юббе! Тебе дарю таких наложниц, из-за которых позабудешь своих фризских соблазнительниц! - продолжал Верцин.
Смех грянул с новой силой, так как хромающий Юббе продемонстрировал, что он будет делать со своими новыми наложницами.
- Аскольду с Диром я дарю по пять наложниц! - прокричал Верцин, вытирая слезы, выступившие у него от смеха.
- Мало! - кричали в ответ знатные волохи.
- У вас уже есть пленницы! - пригрозил им пальцем вождь. - Оставьте женщин и для наших воинов, - полушутя-полусерьёзно потребовал он.
Аскольд с Диром снова и снова брались за кубки.
- Дагар и Гюрги! - зычно выкрикнул Верцин, покрывая общий хохот. - И вам дарю по пять наложниц! Гюрги склонил голову в знак благодарности. И тут вождь поймал испытующий взгляд, который бросил юный князь на Дагара.
- Рюрик! - властно обратился вождь к князю.
- Мне хватит моих жён… - отмахнулся рикс, прячась от проницательного взгляда любимого вождя.
- Тебе что, не по нраву пленницы? - перебил его вождь.
- Больно костлявы, - пьяно захохотал Рюрик и добавил: - Мои наложницы лучше!..
Хмельному князю дозволено идти после бурного веселья только к наложницам, многочисленное потомство от которых его наследниками не считалось. Но нынче Рюрик, как никогда прежде, захотел увидеть свою первую жену, свою пламенную Руц. Натыкаясь в темноте на какие-то предметы, проклиная узость переходов и коридоров своего вытянутого в длину дома, он наконец нащупал дверь, за которой находилась уютная одрина его ладушки.
- Руцина, - язык князя заплетался, - это я. Ты спишь? - спросил он, широко распахивая дверь. Руцина спала, разметавшись на постели.
- Руцина, - простонал Рюрик, угадывая под меховым покрывалом тело жены. - Как ты можешь спать, когда я так стосковался по тебе? - Он рванул покрывало с жены.
Руцина проснулась, откинула длинные рыжие волосы с лица, но испуга на её лице не было.
- Рюрик? - удивлённо переспросила она саму себя, а руки уже потянулись навстречу любимому.
Князь сбросил с себя одежду и рухнул на кровать, душа Руцину в объятиях и крепко целуя в губы.
- Ты… пьян? - прошептала Руцина. Голос её был тёплый, ласковый, счастливый. Ей не верилось, что она снова в его объятиях, что снова в её губы впиваются жадные губы молодого, горячего князя рарогов. - Ты пьян, да? - смеясь, спросила она.
Он не ответил. Он лихорадочно целовал и ласкал это красивое стройное тело, изнемогая от желания.
И Руцина уступила ему, радуясь счастью, выпавшему и на её долю в эту победную Святовитову ночь…
Проснувшись к полудню следующего дня, оба не спешили вставать.
- Ты возмужал, мой повелитель. - Руцина губами дотронулась до шрама на правом плече мужа. - А это откуда, когда ты был ранен?
Князь не ответил на её последний вопрос, но глаза его на минуту потеплели. Он положил руку на грудь своей возлюбленной, рассмеялся и спрятал лицо в её волосах.
Руцина не отстранялась от ласк, но вдруг брови её нахмурились. Князь почувствовал перемену в её настроении.
- Что? - недовольно спросил он. - Что-нибудь случилось? Больна маленькая Рюриковна?
- Нет, мой дорогой, - поцеловав мужа, ответила Руцина и встала с ложа. Она прикинулась крайне озабоченной, ибо ей нужно было, чтобы Рюрик, её князь-малыш, понял, как важно то, что она сейчас ему скажет.
- Не тяни, Руц, - хмуро попросил он, сбросив с разгорячённого тела меховое покрывало. - Ты же знаешь, я терпеть не могу недомолвок.
- Тогда… - она потянулась к лавке и взяла брошенное на неё любимое серое полотняное платье с красной вышивкой на груди, - тогда выслушай меня и не сердись. - Руцина быстро нырнула в платье.
Рюрик поморщился: ему не хотелось видеть Руцину одетой.
- Сними с себя эту тряпку: мы так редко видимся, - хмуро пояснил он, вскочив с постели в мгновение ока, и снял с жены платье.
- Нет, нынче ты невыносим, - смеясь и слабо сопротивляясь, ответила Руцина, уже лёжа в постели.
Рюрик ничего не ответил ей, а только жадно целовал, горячо и нежно ласкал любимое тело…
- Слава Христу! Ты наконец-то насытился, - счастливо улыбаясь мужу, устало проговорила Руцина.
Солнце, наверное, ушло на запад-Рюрик тяжело приподнял голову, с любопытством заглядывая в глаза жены.
Она отвернулась, тряхнула копной рыжих волос и попробовала встать, но Рюрик так крепко обнял её, словно пригвоздил к постели, и хрипло потребовал:
- Ну-ка, повтори, моя дорогая, кого это ты сейчас славила?
Руцина повернулась под тяжёлой рукой мужа лицом к нему, смело глянула в его глаза и чётко сказала:
- Христа, бога иудейской бедноты!
- Та-ак, - протянул Рюрик и привстал, опершись на локоть, чтобы удобнее было наблюдать за женой.
"Значит, Верцин был прав, - угрюмо подумал князь, - предупредив меня о беседах миссионеров с моими жёнами… Руцина уже передо мной выступает в роли миссионерки. И она мне покоя не даст, я-то её хорошо знаю… Закусила удила. Вон как неотрывно следит за выражением моего лица, думает, с чего начать", - размышлял про себя Рюрик, глядя на выжидательную позу жены.
- Знаешь, Руц, у нас свои боги, и мне непонятен этот новый бог, которого ещё вдобавок признала богом иудейская беднота, - улыбаясь, ответил наконец Рюрик. - И тебе я не советую его любить, - серьёзно добавил он.
- Только потому, что он бог бедноты? - переспросила Руц, не веря ни единому слову мужа.
- Да! - вяло отмахнулся Рюрик. - Ненавижу бедность, потому что она всюду преследует наше племя! - раздражённо пояснил он. - И ты знаешь, моя красавица, мне больше по нраву наш бог Радогост. Он веселит душу, вселяет надежду… Так и полежал бы подольше на пурпурном ложе, как он. Только вот красивого гуся для своей буйной головы никак не поймаю. - Рюрик вдруг весело рассмеялся, изображая выразительным жестом своих рук маленького гусёнка на своей голове, как это было на всех славянских изображениях Радогоста.
Руцина грустно улыбнулась, глядя на то, как веселится её муж, но что-то в этом веселье её насторожило.
- Ну, а если уж поклоняться богу бедноты, то надо стать безропотным рабом и оставить своё племя, - очень грустно проговорил Рюрик и тяжело вздохнул.
- Мне больше нельзя говорить с князем рарогов? - ласково спросила Руц, поражённая переменой в его настроении, и хотела было поцеловать его, но вовремя сдержалась.
Рюрик ещё раз глянул на неё, убедился в её настойчивости и безнадёжно подумал: "Пусть скажет всё сейчас, другого такого случая я себе не позволю. Пусть говорит…"
- Говори, женщина! - позволил князь говорить своей первой, старшей, жене с той насмешливой торжественностью, с какой он обратился бы только к полуторагодовалой дочери.
Руцина легко встала с постели, быстро оделась и тотчас же заставила мужа последовать её примеру.
Рюрик безропотно, но с явным удивлением и недовольством повиновался ей.
- На, поешь. - Руцина дала Рюрику кувшин с овсяным киселём и овсяную лепёшку.
"Хорошо ещё, что не заставила совершить омовение и постоять перед священным котелком", - хмуро подумал Рюрик и глянул в правый угол одрины княгини: котелок на серебряной треноге стоял на своём исконном месте.
Князь облегчённо вздохнул: "Значит, Христос ещё не так сильно ранил её душу. Это уже лучше…" Он перевёл взгляд на туалетный столик жены и ахнул; на столе стоял небольшой, но красивый, добротной работы позолоченный… семисвечник! "Так вот где причина её озабоченности!.. Предки были правы, что запрещали хмельным князьям заходить к своим жёнам. Войдёшь хмельным выйдешь одурманенным… Ну, Руцина!.." - Рюрик жевал лепёшку, хлебал кисель и смотрел во все глаза на свою старшую жену.
"Так, значит, побеседуем, моя миссионерка?!" - мысленно он уже звал её так и, недобро улыбнувшись, подумал: "А что, если ей удастся то, что не удалось тем, двоим…"
Руцина уловила перемену в его настроении, каким-то чудом угадала причину его сопротивления, но отступать уже не могла.
Это было не в её характере. "Ну, будь что будет", - решила она и ринулась в бой.
- Рюрик, ты так улыбаешься, глядя на меня и семисвечник, будто всеведущ. А между тем, мой любимый, есть вещи, которые не может объяснить даже Бэрин.
Рюрик поставил на стол кувшин. Вот сейчас он понял, за что любит Руц, за упорство: уж если она что-то задумает, то пустит в ход все женские уловки, и слабость, и силу свою, но от своего не отступится. Он улыбнулся ей, кивнул: "Продолжай, я внемлю тебе". Она же, уловив эту его тёплую, нежную улыбку, споткнулась на слове, печально подумала: "Господи, дай мне силы! Я так люблю его, что готова за одну его улыбку идти за ним куда угодно…"
Пытаясь нахмуриться, она свела брови и, вздохнув, смиренно попросила:
- Не смотри на меня так, Рюрик! Выслушай меня! - взмолилась она, сложив обе руки ладонями вместе, а затем на мгновение закрыла лицо руками.
Рюрик нахмурился:
- Я внимаю тебе, как самый усердный из сынов Израилевых когда тот услышал в пустыне Хорива знаменитые слова: "Я есмь Сущий!" - почти сурово произнёс он, но она уловила в его тоне и едва заметную грусть.
"Отчего же? И как хорошо, что грусть прозвучала в его голосе!" обрадованно подумала было она, но тотчас же поняла и другое: "Ох, как ты не прост, мой Рюрик!"
- Ты мог бы соперничать с Иосифом Флавием…[64] - перебила она его, и голос её прозвучал глухо, словно Руцина поняла всю безнадёжность затеянного ею разговора.
Рюрик же в тон ей продолжил:
- …написавшим историю еврейского народа от сотворения мира в двадцати книгах.
Руцина вспыхнула, подняла голову и глянула ему в глаза:
- Не надо так, Рюрик! Многие народы уже поверили, что Бог - один! убедительно проговорила она, но князь резко прервал её.
- Я не Акила! - воскликнул он и решительно встал, - Я не тот грек из Понта, который отрёкся от язычества во имя иудейства!
Руцина умолкла. Она поняла, что Рюрик не хочет этого разговора. Он уйдёт - и все. А надо, надо сделать так, чтобы не ушёл. Но как?! Как убедить его в том, что с верой в Христа не будет больше войн? Не будет кровопролитий?
Не нужно будет ковать шлемы и мечи. Мужчины не будут ходить в эти ужасные военные походы, а женщины и дети не будут оплакивать погибших и рвать на себе волосы от горя. Ну почему он так упорствует? По-че-му?..
Рюрик прошёлся по одрине раз, другой и, видя, что Руц затаилась, а не отступила, - не столько решительно, сколько, пожалуй, как показалось Руцине, обречённо, проговорил:
- Вот что, моя миссионерка, - вслух назвав жену так, как уже не раз называл её про себя, Рюрик не улыбнулся; при этом в его глазах были явная растерянность и досада, но он попытался это скрыть от жены и поэтому резко опустил голову. - Вот что, моя милая, пылкая Руц! Верь ты в этого Йогве или Христа. Мне всё равно, как ты будешь называть своего сверхсущего. Но меня, слышишь, меня от Святовита, от моего Перуна, от Сварога, Стрибога - от всех моих богов ты не оторвёшь! Я с молоком матери впитал их дух! Я с мечом отца принял их заветы! Я со шлемом Сакровира и его щитом защищал наши земли. Так почему сейчас, когда они даровали мне победу над лютыми германцами, почему сейчас я должен их предать и перейти в другую веру, приносить жертвы чужому богу? - Он взял жену за плечи и слегка тряхнул её.
- Рюрик! - простонала Руцина и попробовала погладить его руки, но он отдёрнул их от неё, как от скверны.
- У вас, женщин, волос долог, а ум короток. Вам всё не хватает чего-то. А мы… - Он закрыл глаза и покачнулся. - Юббе! Бедный Юббе потерял столько крови на нашей земле, сражаясь против наших врагов! - прокричал наконец Рюрик и, повернувшись к жене, желчно добавил: - А ты! здесь! в моём доме! с миссионерами!.. Выгнать бы их на поле брани да посмотреть, как они умеют воевать!.. Как ты посмела?! Как ты посмела меня предать? - с ужасом повторил он этот вопрос и готов был повторять его бесконечно. - Не подходи ко мне больше! - угрожающе жёстко прошептал он, тяжело дыша.
Руцина испуганно вскрикнула. Если он сейчас проговорит три раза подряд роковую фразу: "Ты мне больше не жена!", то она пропала.
Жена-изгой… Это то, чего больше всего боялась любая женщина её племени. Она содрогнулась. По спине пробежал холодок.
Руцина испуганно смотрела, как Рюрик неуклюже опустился на единственный в её одрине табурет, как он тупо уставился в пол, как тяжело дышал, как временами брезгливо передёргивал плечами, и в оцепенении ожидала решения своей судьбы.
Рюрик отдышался. Встал. Тускло посмотрел мимо жены и… молча вышел.
Весь этот вечер и два последующих дня Рюрик не выходил из своей одрины. На все вопросы старого Руги отвечал коротко: "отсыпаюсь", "нет", "потом", "пусть подождут"… Но сколько бы он ни злился на Руцину, на самого себя и даже на Верцина, он понимал, что дело здесь в другом. Всё дело в том, что он уже давно не верил в своих богов, но признаться в этом даже себе он не желал, как не желал понять и принять то, что вдруг раньше его поняли Верцин и Руцина. Да и так ли "вдруг" всё произошло? Все его мысли, его дела и планы были направлены к одной цели - разгромить германцев. И его дружина его стараниями стала непобедимой. В который раз германцы уходили с Рарожского побережья битыми и долго зализывали свои раны, прежде чем решиться на новый поход. А жизнь шла своим чередом. Всё так же день сменял ночь, всё так же одни рароги уходили на промысел в море, а другие сеяли рожь и ячмень, и всё так же рароги, словене и венеты поклонялись Святовиту, Сварогу, Стрибогу, Велесу, Перуну и Радогосту. Но вот чья-то душа усомнилась в силе молитв, нашёптанных в лунную ночь Святовиту… Человек молился, но не был услышан, и вера его поколебалась. Тогда, боясь отвергнуть привычных богов, он обратился к другому богу, над которым, да простит его этот бог, он когда-то позволял себе шутить, глумиться… И… О чудо! Он победил! А душа его в полном смятении и поныне…
Рюрик не помнил, как оказался возле дома старого вождя, во дворе которого на мохнатой тёмно-бурой медвежьей шкуре как всегда восседал Верцин. Худой, бледный, с горящим взором больших серых глаз, простоволосый, без княжьей накидки, он встал перед Верцином и без предисловия сказал:
- Я не понимаю, что происходит со мной. То ли сон, то ли явь, но я вижу и слышу, как… чья-то душа молится за меня, но не Святовиту, а… Христу. Эти слова звучат у меня не только здесь, - он показал на уши, - но и здесь, в сердце…
- Сядь, сын мой, и выслушай меня! - взволнованно и мягко попросил старый вождь, прервав возбуждённую речь князя.
Рюрик не повиновался. Слушать?! Слушать Рюрик не хотел! Он требовал, чтоб слушали только его! Разве он не доказал, что знает и умеет больше других?! Это он, Рюрик, выиграл победу над германцами! Это он готовил дружину! Это он послал за волохами! Это он уговорил фризов!
Рюрик говорил громко, с досадой, сбиваясь и возвращаясь всё к тем же доводам, и никак не мог понять, что старому вождю всё уже давно ясно. И что ему очевидна причина смятения князя. Слабый идёт на поводу, идёт туда, куда ведут, а сильный должен сам выбрать дорогу. И чем сильнее человек, тем труднее его выбор. Вот почему князь в жару.
- …Я не болен, - прошептал вдруг Рюрик и сел. Сел так, как любил сидеть у ног Верцина: спиной к вождю, а голову откинул ему на колени.
Верцин облегчённо вздохнул, погладил Рюрика по лицу.
- Я знаю, сын мой, это нелегко даётся, - тихо проговорил вождь. Рюрик покачал головой. - Ты успокойся, помолчи. Я всё понимаю… Ты умница, наш князь!.. Ты не принимаешь только одного, - с горечью добавил Верцин, тяжело вздохнув. Он заглянул сбоку в осунувшееся лицо Рюрика, будто бы ждал, что вот сейчас он увидит эту чёрную кошку - гордыню, резвящуюся в душе молодого, храброго князя и ждущую своего часа, чтобы больнее царапнуть хозяина. …Нашего смятения, - медленно выговорил вождь.
Рюрик вздрогнул. Услышать признание из уст самого Верцина?! Нет, это выше его сил! Он поднял голову с колен старика и попытался встать.
- Прошу тебя, Рюрик, посиди со мной, - настойчиво, но очень ласково попросил опять Верцин.
Рюрик наконец уловил эту отцовскую ласку в голосе вождя и, невесело улыбнувшись, проговорил:
- Вы словно уговорились убить меня своей нежностью. - Он всё-таки встал и, не обернувшись к вождю, глухо добавил: - Столько любви! Столько ласки! А на деле - одно предательство! - Он махнул рукой и медленно побрёл к воротам.
- Остановись! - грозно потребовал вождь и тоже поднялся, возмущённый несправедливостью князя.
Рюрик не посмел ослушаться. Остановился. Оглянулся на вождя. Ветер развевал длинные седые волосы, пурпурную накидку и, как неведомый ваятель, подчёркивал величие и мудрость главы племени рарогов. Отчаяние и гордость, ожесточение и любовь к вождю - всё перемешалось в душе князя и не позволяло произнести ни звука.
Верцин понял и принял к сердцу эту бурю чувств молодого князя и, зная, что говорить в такие минуты незачем да и нечего, обнял Рюрика, и тот доверчиво припал к его груди, как сын припадает к груди отца в такие минуты.
С тех пор как Рюрик, хмельной и довольный своей победой над германцами, побывал у Руцины, дни и ночи для первой жены князя рарогов стали бесконечно длинными и тревожными. Руцина делала все, чтобы не попадаться на глаза своему любимому повелителю, и большую часть времени проводила с дочерью. Она терпеливо ждала, когда Рюрик сам забудет о том роковом дне и сам придёт к ней. Но он не забывал. Он помнил всё и не мог простить ей отступничества от Святовитовых заветов, от трепетного молчания перед Камнем Одина в канун первой брачной ночи, от всего того, что так крепко связывало их раньше.
Не напоминал Рюрику о своём смятении и Верцин. Он с обычной строгостью следил за ходом жизни своего племени: вникал во все интриги верховного жреца и друидов, знал новости каждого двора, но только не знал, как подойти к Рюрику, чтобы помочь ему обрести душевное равновесие.
Не добился никаких результатов и Бэрин, придя однажды вечером к князю на застольную беседу. Застолье было, а беседа так и не получилась. И ведь Бэрин здесь ни при чём: Бэрин такая же жертва, что и он, князь рарогов. К тому же Рюрик нутром почуял, что Бэрин скорее подослан Верцином, чем пришёл по собственному желанию. И потому не было уверенности и твёрдости в его словах, когда верховный жрец сказал; "Боги не допустят этого!.."
"Чего не допустят? - смеясь хотел спросить Рюрик верховного жреца. Смятения души? Бэрин, этот хитрец, и сам отлично знает, что смятение души означает начало (!) конца. Начало - принятие другого бога, конец - отказ от богов, которым поклонялись деды и прадеды наши. Бэрин! Ведь мы понимаем, что с нами творится, но только как, как сказать нам об этом друг другу?!"
Рюрик метался в поисках выхода, но, так и не найдя его, решил: надо молчать. Так будет честнее! Пусть думают о нём, князе рарогов, что угодно, а он будет молчать…
Молча он бродил по своей гридне - даже ветвистый семисвечник, всё ещё стоявший в центре огромного стола, не останавливал, как обычно, на себе его внимание, так глубоко он был погружен в свои думы. Молча ходил по улицам своего селения. Молча посещал торжки и места застроек. Молча ходил по своему огромному двору, не удивляясь, что не натыкается, как прежде, на большое меховое одеяло, на котором играла маленькая златокудрая Рюриковна вместе с матерью или няньками.
Единственный человек, необходимость в котором он вдруг почувствовал, была вторая его жена, смуглолицая, красивая Хетта. Та самая Хетта, которая не знала, что такое гордыня, и с детства была приучена к молчанию и терпению. Сначала Рюрик не понимал, обладает ли она достаточно развитым умом, чтобы вести с его друзьями-князьями или с ним самим беседы. Хетта всегда загадочно молчала на пирах или тихонька пела кельтские песни, подыгрывая себе на кантеле, чем и привлекла к себе внимание Рюрика в ту пору, когда жрецы запретили ему входить в одрину Руцины: первая жена ждала ребёнка. Вторая жена для Рюрика оказалась искусной в любви, умела угадывать каждое его желание. И тогда он вспомнил, что дочь кельтов была в храме жрицей любви… В душе его тогда шевельнулось подозрение: может быть, жрецы с помощью этой женщины надеются прибрать его к рукам? Жрецы, возможно, и хотели, чтобы Хетта передавала им слова, что срывались с губ спящего рядом с ней мужа или вырывались у него в гневе, но маленькая кельтянка молчала: она любила. И князь знал, что её сердце принадлежит только ему, и верил ей так, как не верил даже Руцине.
Вот и сейчас, лёжа рядом с Рюриком, она разглаживала своими смуглыми нежными пальчиками его сведённые брови, нежно целовала в шею, подбородок; подкрадывалась своими губами к его губам, ожидая, поцелует он её первым или ей придётся поцеловать его самой. Он ждал, не шелохнувшись, зная, что она поцелует его сама и тем поцелуем, который пробудит в нём желание. Ему приятна была эта игра. И приятно было сознавать, что это не холодное искусство жрицы, а страстное желание молодого, упругого тела, так жадно льнущего к нему. "Как хорошо, что ты молчалива, Хетта! Что мне не приходится спорить и притворяться, что тебе нужно только моё тело, но не моя душа!.."
Рюрик проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то взгляд. Хетта, опершись на локти, смотрела на него загадочно и строго. В комнате был полумрак, хотя па улице уже слышались голоса: там на кострах готовили завтрак.
- А ты не боишься, что твоё молчание… - Она не договорила, закусила губу, испугавшись, что он не дослушает её до конца. - …что твоё молчание, - повторила она уже твёрже, - просто… бегство от самого себя? А ты не боишься, что тебя переизберут из князей?
Если бы в одрине его второй жены обрушился потолок, он бы поразился меньше, чем тому, о чём и как его спросила Хетта. Он сел, встряхнул головой, так что волосы его откинулись назад, открыв его удивлённое лицо. Затем он покачал головой и задумчиво произнёс:
- Ну, Хетта! Ну, женщина с вересковой пустоши, ты… способна, оказывается, удивить… "Кто это заставил её выпустить в меня такую ядовитую стрелу?" - хмуро и зло подумал Рюрик, и выжидательно закусил губу.
Он искоса глянул на свою вторую жену и перехватил её взгляд. Она смотрела на него с тем испугом, с которым врачеватель смотрит на больного, ожидая рецидива. Почувствовав его растерянность, Хетта решила действовать только ей доступными средствами!
- Ты пойми меня правильно, мой повелитель! - горячо заговорила Хетта, припадая к груди Рюрика и целуя его. - Не прерывай меня! Выслушай!..
Рюрик погладил её чёрные, гладкие волосы и, приподняв лицо, поцеловал в лоб. Хетта что-то хочет сказать ему? Что ж, пусть скажет! Он кивнул ей и закрыл глаза, боясь увидеть в лице своей второй жены то, что когда-то так поразило его в лице Руцины.
- Рюрик! - нерешительно начала взволнованная кельтянка, как только убедилась, что он в состоянии выслушать её. - Юббе просил передать тебе, что князь рарогов должен быть стоек!
Рюрик открыл глаза и внимательно посмотрел на вторую жену, но ничего не сказал, а только снова кивнул ей головой: продолжай, мол, я тебя слушаю…
Хетта вспыхнула. "Неужели его и это не тронуло? Молчит, как истукан… И эти закрытые глаза!.."
- Рюрик! - решительно начала она снова. - Ты слишком молод, чтоб вот так сразу забыть про всё на свете из-за…
- Из-за чего? Тебе помочь, Хетта? - вяло спросил он, не открывая глаз и лениво развалясь на подушках.
- Нет! - разозлилась Хетта. - Я справлюсь сама. - Она отошла от постели и запахнула плотнее большой убрус. - Тебя никто не предал, князь рарогов! Ни старый верный Верцин! Ни Бэрин! Никто из них не посмел дать дорогу своему смятению! Слышишь?! - крикнула Хетта и остановилась, чтоб посмотреть на его лицо.
Он кивнул ей, но глаза так и не открыл. "Милая женщина с вересковой пустоши, - вздохнув, подумал Рюрик. - Да разве можно остановить… смятение души?"
- Ты думаешь, что смятение души остановить нельзя? - словно прочитав его мысль, спросила кельтянка, угадав по закрытым глазам и ленивому кивку головы, что попала в точку. - Ошибаешься! - твёрдо заявила она.
Он повёл плечами: "Как это?"
- Да очень просто! - заявила она, разведя руки в стороны. - Кругом столько забот! Надо просто жить этими заботами! И все!
Хетта тяжело вздохнула и пытливо уставилась в лицо своего обожаемого мучителя.
- Да-да, жить заботами и молить Святовита о его милости к нам! убеждённо добавила она немного погодя.
Князь открыл глаза. Сел. Тяжело вздохнул.
- Спасибо, Хетта! - грустно сказал он и глянул на неё исподлобья. - Я понимаю, что молчание моё затянулось и пора хоть как-то объясниться с советом племени, - тихо начал он.
- Ты не понял меня. - Лицо Хетты приняло обычное своё задумчивое выражение. - Не надо ни с кем объясняться! Юббе ждёт тебя! - как заклятие повторила она. - Верцин поручил Дагару с Юббе занять дружину, пока ты болен, на постройке жилья для воинов Геторикса. А у Юббе нога разболелась. Он устал заменять тебя всюду, - добавила она глухо и виновато осеклась.
Рюрик удивлённо смотрел на неё.
- Не волохам же доверять дружину! - Она пожала плечами и мягко улыбнулась ему. И в этой улыбке было столько любви и понимания, что у князя защемило сердце. Он грустно улыбнулся, наблюдая за быстро меняющимся выражением красивого, смуглого её лица. Своим поведением она напомнила ему знаменитую её тёзку Хетту - отважную предводительницу одного из германских отрядов, служившую у датского короля Харальда Хильдетанда. "Но та Хетта - из племени фризов, а эта…" - прищурившись, он хитро улыбнулся своей "молчунье" и протянул к ней руки. Счастливая Хетта бросилась в его объятия, дав себе слово больше не бередить ни его, ни свою душу…
- Юббе! - хриплым голосом, пряча смущение, окликнул Рюрик друга, который что-то объяснял десятку воинов, стоящих возле одного из строящихся домов на городище.
Юббе обернулся, и лицо его искривила лёгкая гримаса: видимо, движение было слишком резким и он потревожил свою больную ногу. Рюрик покраснел, не зная, куда деваться от стыда, увидев болезненную гримасу на лице знаменитого пирата. Ни разу Юббе не напомнил о своей тяжёлой ране, ни разу не посетовал на то, как давно он оставил свою семью и свой промысел, а ведь его заждались в родных местах. И самого его, и воинов-фризов, пришедших вместе с ним.
Князь фризов окинул взглядом смущённого Рюрика. "Что призадумался?.. Наконец-то увидел, что рядом с ним тоже живые люди, со своими бедами и несчастьями. Опять одет как простой рарог". Фриз задержал взгляд на красной рубахе Рюрика, поверх которой не было кожаной накидки с вышитым на груди соколом. "А где же твой великолепный сокол? - хотел спросить Юббе, но передумал. - Значит, обида ещё живёт в твоей душе? Или ты думаешь, что с принятием новой веры твоему народу не нужен будет князь с дружиной? Дружина нужна и старым и новым богам. Все они нуждаются в защите, в твёрдой руке, такой, как у тебя, князь! Ну и дитя же ты, князь рарогов!" - Юббе вздохнул, хлопнул широкой крепкой ладонью Рюрика по плечу и пригласил:
- Давай-ка сядем рядом, князь рарогов-русичей, достославный Рюрик, сын конунга Белы!
Рюрик вспыхнул. Вздёрнул подбородок. Откинул длинные волосы за спину. Нервно провёл правой рукой по груди, где висела обычно драгоценная цепь с соколом, которой он любил, разговаривая, слегка позванивать, но тут же колюче, сиротливо опустил руку и молча сел рядом с фризом.
- Почему на тебе нет цепи с соколом? - всё-таки спросил Юббе Рюрика, чтобы начать тот серьёзный разговор, который он уже давно вёл с ним мысленно. - Ты что, ослаб духом? Или головой? - Фриз не отводил сурового взгляда от глаз Рюрика. - Ну, что молчишь? Разве впервые вера твоя подверглась испытанию?
- Нет, - грустно ответил Рюрик и тотчас же быстро добавил: - Но раньше я не принимал всё это всерьёз. Мне просто понравился семисвечник. Он так красив… В нём есть какая-то тайна. А теперь я, как в паутине, в этих тайнах. Самые близкие мне люди что-то недоговаривают, что-то таят от меня и Верцин, и Бэрин, и Руцина! Я отпустил миссионеров и думал, что на этом всё кончилось…
- Нет, не кончилось, - резко оборвал его Юббе. - Семисвечник стоит у тебя на столе до сих пор. Значит, уже тогда, возможно, и не отдавая себе отчёта, ты решил, что за словами миссионеров что-то есть, уже тогда тебе захотелось разобраться. Ты задумался, и вот результат! Нужно было сразу гнать их вон!
- Но… я предупреждал их, что разговор наш - просто моя прихоть… растерянно оправдывался Рюрик.
- Пора с детством кончать, князь рарогов, - сердито проговорил Юббе. Мы с тобой воины. Наше дело - биться с врагом. Пусть жрецы решают, чей бог сильнее и от кого из них больше пользы. А миссионеры - они только смущают воинов, отвлекают их от дела.
- Но… это не я позволил им… Это Верцин! - виновато молвил Рюрик и запнулся, поняв, что сказал глупость. Он так растерянно посмотрел на фриза, что Юббе рассмеялся.
- Верцин-то мне понятен. А вот ты со своим семисвечником запутал не только меня, миссионеров, но и старого вождя! Ведь он подумал, что ты сомневаешься в Святовите! - возмущённо пояснил Юббе и вдруг грустно сказал: - Семь свечей говорят о мудрости и стремлении их хозяина познать откровение бога Йогве… Какая же мудрость иудеев неподвластна нам?.. В чём она заключается?.. - хмуро спросил фриз.
Рюрик не знал, что ответить на это, и низко склонил голову. Он уловил непонятную грусть пирата и боялся той правды, которая таилась в ней.
- Ладно, - примирительно сказал знаменитый пират и хлопнул Рюрика по плечу. - Слава Святовиту, всё кончилось миром, и мне пора в свою Арконию собираться![65] - Он испытующе посмотрел на Рюрика. - Так почему ты своего сокола не носишь? Ждёшь, когда попросят? Ты что же, решил оставить свою дружину? Да твоя дружина - это награда Святовита и Перуна за твои труды! И если ты забыл об этом, то они быстро тебе напомнят обо всем! Воины преданы тебе, но они ждут того же и от тебя. - Юббе встал, выпрямился, одёрнул свою княжескую сустугу с изображением горы на груди и с вызовом посмотрел на Рюрика.
"Ты прав во всем, мой дорогой друг, - сконфуженно подумал Рюрик и залюбовался горделивой выправкой пирата. - Но… мне действительно так плохо, что я никому об этом не могу сказать… Мне никто не поверит… Но ты прав! Прав, Юббе! Я не имею права забывать дружину! Отныне и навсегда я буду жить только её заботами и не буду впускать смуту в свою душу! Да принадлежит она вечно только Святовиту!" - взволнованно думал молодой князь, но вслух произнёс только одно:
- Да пошлёт тебе Святовит крепкого здоровья, Юббе! Ты настоящий друг!
Фриз порывисто, крепко обнял его и тихо сказал:
- Да ведь я не один у тебя, слышишь?
- Слышу, - как эхо, повторил Рюрик.
- Мне бы такого помощника, как твой Дагар, - ворчливо вдруг пробурчал Юббе севшим голосом и отвернулся, скрывая своё смущение. - А Бэрин! Верцин! Да, князь рарогов, ты родился под счастливой звездой! - убеждённо воскликнул знаменитый пират, но на Рюрика эта убеждённость мало подействовала.
Нет, он не подал вида, что всё ещё огорчён и не всё для себя выяснил. И он действительно верил Верцину, Бэрину и даже волохам, но то новое ощущение, которое появилось совсем недавно, - ощущение, будто бы кто-то его постоянно слышит, следит за его мыслями и действиями, не давало ему покоя. Да, Юббе прав! Он немедленно облачится во все княжеские одеяния. Он будет жить делами дружины, и это, может быть, избавит его от того навязчивого ощущения, которое так беспокоит его, но о котором он не может поведать никому на всем белом свете.
Рюрик выпрямился и одёрнул рубаху тем уверенным движением, каким обычно перед боем приводил в порядок кольчугу. Всё самое сокровенное, сугубо личное отныне и навсегда будет он прикрывать кольчугой. И никто не должен знать, как закаляется душа молодого князя рарогов, и, главное, - никто не сможет легко уязвить её.
- Ну вот, - воскликнул Юббе, довольный выражением лица и осанкой князя рарогов, - теперь я уплыву в свою Арконию с лёгким сердцем! - Наконец-то он увидел в Рюрике ту замкнутость, за которой скрывается мужская зрелость, и ту суровость, которая необходима воину. Но затаённость, которую не смог скрыть князь рарогов от себя и которая едва не выдала в нём княжескую беспомощность, не приметил прыткий пират, увлечённый своими думами. - Я твою Аггу… заберу с собой, - вдруг, запинаясь, произнёс пират и улыбнулся; - У неё дитя от меня будет…
На десятом году после битвы рарогов с германцами умер вождь племени, старый, мудрый Верцин. Тёплым летним днём всё население Рарожского побережья собралось на берегу моря. Тело покойного, завёрнутое в холщовую ткань вместе с амулетами - ножевидными клыками медведя и мечом, слуги на носилках бережно отнесли на высокий холм и там с большой осторожностью положили его на площадку, устроенную поверх аккуратно сложенных брёвен. Мрачным хороводом встали вокруг будущего костра друиды племени. Недалеко от них расположились ближайшие родственники вождя - его вдова, старая Унжа, согнувшаяся от непоправимого горя, едва достигший пятнадцатилетнего возраста сын вождя Олаф, семнадцатилетняя красавица дочь Эфанда и заметно повзрослевший князь Рюрик.
Верховный жрец племени друид солнца Бэрин, в чистой одежде, суровый и замкнутый, следил за тем, чтобы прощальный обряд был выполнен в строгом соответствии с ритуалом. Он же приготовил для печальной церемонии прощальное слово. Когда плач и стенания несколько затихли, верховный жрец поднял руки вверх, к небу, и сказал:
- Померкло солнце над нашими головами. Скорбную весть разнесли птицы по всем селениям венетов: нет и никогда не было среди нас человека, чья душа так стойко переносила горести и печали свои и всего племени. - Бэрин говорил убеждённо, и неподдельное горе, звучащее в его словах, проникало глубоко в душу каждого соплеменника.
- Нет среди нас русича-рарога, венета или кельта, свея или волоха, словенина или норманна, который бы сказал: "Я не помню советов вождя Верцина", - продолжал жрец, едва сдерживаясь от рыданий. - Нет среди пас человека, который бы сказал: "Я ранен в бою вместо детей вождя…"
При этих словах раздался глухой стон, и безутешная Унжа повалилась наземь. Стоявшие рядом Олаф, Эфанда и Рюрик быстро подняли её и осторожно усадили на носилки, предусмотрительно захваченные на мрачную церемонию слугами вождя.
Бэрин выдержал тяжкую паузу и, когда прекратились горькие всхлипывания вдовы, твёрдо проговорил:
- Четырёх сыновей потерял вождь Верцин на полях брани с германцами, франками и норманнами.
Унжа схватилась руками за голову, вновь начала рвать на себе волосы, царапать лицо и причитать:
- Зачем? Зачем он это говорит? Зачем он терзает моё сердце? О, Верцин! О, муж мой! О, горе мне!
Бэрин замолчал. Он должен был сейчас решить: уйдёт ли вдова в царство теней вместе с мужем или останется с детьми в своём доме. Как правило, женщины добровольно соглашались сопровождать мужа в потусторонний мир, решались на самосожжение. Но дети Верцина были ещё так юны. Бэрин медлил. Соплеменники стояли, затаив дыхание, и с печальным трепетом ожидали конца траурной церемонии. Верховный жрец оглядел огромную толпу и, чеканя каждое слово, прокричал:
- Да будем вечно помнить вождя племени рарогов Верцина! Да устремится душа его смелым соколом! Да будет стремительный полет этой птицы напоминать нам об отважном и мудром вожде! - ритуально завершил свою речь друид солнца и, всё ещё не давая знать параситам друида смерти, что пришла пора разжечь костёр, повернулся в сторону Унжи, поднял правую руку вверх и неожиданно звонко выкрикнул: - Живи, вдова вождя, подле детей своих! Такова воля богов!
Толпа ахнула и одобрительно загудела, а затем трижды, как эхо, повторила сказанное верховным жрецом. Друиды, почувствовав настроение племени, склонили головы в знак согласия, не позволив себе осудить это решение.
Бэрин подал знак, и параситы друида смерти с длинными распущенными до пояса чёрными волосами, слегка прихваченными на голове чёрными повязками, в чёрных одеждах, развевающихся на ветру лоскутами, подняли факелы и, издавая низкие гортанные звуки, зажгли огромный костёр. И пока пламя разгоралось, люди выли, причитали, били себя в грудь, рвали у себя на голове волосы. И в искрах костра, уже снопами поднимавшихся к небу, они видели огненных соколов - то душа Верцина улетала от них к небу! И им было страшно: что-то будет с ними и их детьми! Верцин, старый вождь, оставил их!
А когда прогорел костёр, люди пошли один за другим и бросали на это место землю: несколько дней и ночей шли землепашцы, шли охотники, шли воины и мореходы, шли те, кто были сильны, и те, кто были слабы, и каждый нёс свою горсть земли, и рос холм, и стало хорошо его видно с земли и с моря…
Унжа седьмой день не поднималась с одрины, и если бы не дети, которые не отходили от неё и день и ночь, то она наложила бы на себя руки.
Младшего сына покойного вождя Олафа, стройного, светловолосого юношу, напоминавшего своей стремительностью резвого оленёнка, мало волновало, кто заменит его отца в верховном совете племени. Друиды и князья всё решат сами. Он ещё так молод. Впрочем, он уже отличный охотник, прекрасно держится в седле. Отец успел многому его научить. Кроме того, совсем недавно он был посвящён в мужчины. Бэрин и Рюрик сумеют отстоять его права. Отец всегда говорил так!
Дочь покойного вождя, семнадцатилетняя Эфанда, малышка Эф, общая любимица, настолько была потрясена смертью отца, что никого и ничего не хотела слышать и видеть. Она приказала слугам закрыть ворота двора и никого не впускать в дом. Вдвоём с братом сидели они возле матери и вспоминали легенды, которые рассказывал им отец, его доброту и заботу о них, те смешные и трогательные пустяки, которые делают жизнь каждого светлой и радостной.
Старая Унжа то дремала, прислушиваясь к голосам детей, то вдруг приказывала им замолчать: её воспоминания были более глубокими, как и её жизнь с Верцином, так богатая опасными событиями.
- Олаф, - хрипло позвала она сына. - Ты - единственный оставшийся в живых сын мой, дай мне, своей матери, слово, что не станешь вождём! - вдруг настойчиво потребовала Унжа.
Олаф вздрогнул и нерешительно посмотрел на сестру. Эфанда гневно сверкнула глазами: как можно перечить матери!
- Да, мама, конечно, - робко заговорил Олаф, - если ты этого хочешь, то я откажусь… навсегда…
- Да-да! - перебила его Унжа. - Навсегда, именно навсегда! Я не хочу, чтоб мой последний сын погиб в боях с этими проклятыми… - Она не договорила, и слезы ручьём полились у неё из глаз. - Столько горя! Столько слез! Одна я… Почему бог смерти не взял меня, как и остальных жён, пока ещё был жив Верцин? Нет, женщины в этом племени несчастнее меня! Эфанда! Моя девочка… - с трудом проговорила Унжа, приподнимаясь с постели.
- Да-да, мама, я всё поняла, - быстро ответила Эфанда. - Я не пущу его на совет, - заверила она свою старую мать, обняла её за плечи и ласково уложила на ложе.
А через два дня после этого разговора на дворе княжеского дома собрался большой совет племени - знатные люди, самостоятельные хозяева, жрецы и военачальники. Был вечер, и потому в четырёх углах двора стояли парами стражники с большими факелами в руках. С моря дул свежий ветер, а со стороны леса появилась огромная оранжевая луна. Длинные волосы собравшихся отливали золотом, а их кожаная одежда от каждого движения меняла свой цвет. Слышался приглушённый разговор, все ждали, когда князь даст знак о начале совета. И вот настала заветная минута - взволнованный, но внешне суровый Рюрик встал в центре двора, вынул старинный меч и ударил им о свой щит. Наступила тишина. После второго удара жрец племени, подняв правую руку вверх, озабоченно и задумчиво проговорил:
- Да благословят боги всех, собравшихся сегодня на большой совет, самых почитаемых и знатных людей нашего племени. Нынче этой священной лунной ночью должен быть назначен опекун Олафу. - Бэрин обвёл! взглядом советников, и они заволновались от этого непривычно тяжёлого и мрачного взгляда. - Требование Унжи, вдовы покойного вождя, снять с сына наследственное право стать вождём племени мы удовлетворить не можем, - твёрдо заявил Бэрин и, оглядев членов совета, сурово пояснил: - Дух Верцина отомстит нам, если мы сделаем это. Бэрин сжал кулак и дотронулся им до груди. Он сделал паузу и с ненавистью посмотрел на друидов. Он знал, что друиды хотят, чтобы опекуном! Олафа стал жрец воды Юнка, сын Вальдса, который погиб, попав, заблудившись, в руки германцев. Тёмное это было дело, и многие поговаривали, что германцы взяли в плен Вальдса не без помощи засидевшегося в параситах его сына Юнки. Доверить юного Олафа Юнке - это значит… Нет, Бэрин даже не хотел думать О том, что это могло бы значить, и посмотрел с надеждой в сторону военачальников. Как хорошо, что военачальники считают, что лучшего опекуна для Олафа, чем князь Рюрик, и быть не может. Бэрин улыбнулся: Рюрик - это Рюрик!.. Бэрин и сам считал, что именно Рюрик должен стать во главе племени после Верцина, но в глубине его сердца, так глубоко, что и самому себе он не задавал опасного вопроса, всё-таки жила надежда. Неужели никто не назовёт опекуном его, верховного жреца племени…
Друид солнца ещё раз окинул взглядом всех присутствующих, тесно сидевших на медвежьих шкурах на широком Рюриковом дворе, и приступил к опросу по кастам.
- Даю слово друидам, - дружелюбно, казалось, сказал Бэрин, но Рюрик вдруг почувствовал в голосе жреца ту опасную мягкую гибкость, с которой обычно начинается прыжок нападающей рыси.
Встал друид ветра. Пряди его длинных седых волос сливались с серыми лоскутами обрядовой одежды. Па лицу, расписанному серой, зелёной и чёрной краской, зловеще пробегали отсветы от огня факелов. Все затихли.
- Мы единодушно предлагаем оставить Олафа вождём племени рарогов. Тихий шёпот прошёл по рядам присутствующих. Вторую фразу друид ветра произнёс ещё более торжественным тоном, чем первую. - Опекуном при нём назначаем друида воды Юнку. Он тоже молод, но умён и искусен. Его отец был мудр и передал ему тайны бога воды. Вода - это жизнь. Наше племя живёт на берегу моря и морем, на берегах речных водоёмов и тем, что хранят эти водоёмы в себе. Юнка передаст Олафу свои знания и сумеет сделать из него настоящего вождя племени рарогов.
Никто не удивился, и все молчали. Никак не проявил своего отношения к сказанному и Бэрин.
- Даю слово военачальникам. - Голос верховного жреца был строг, а глаза его заблестели, встретившись с откровенно насмешливым взглядом Рюрика.
Встал знаменитый Ромульд. Высокий, седоголовый, с умным обветренным лицом, он спокойно посмотрел на всех, отыскал взглядом друида воды, кивнул ему, как бы призывая к терпению, и заговорил так, как обычно творит человек, уверенный, что его будут слушать все, и будут слушать внимательно.
- Юнка действительно много знает и много умеет как жрец воды, но… Олаф - сын вождя, и ему быть вождём. А вождь нуждается в постоянном военном советнике! Мы всё знаем, что Верцин любил Рюрика как сына. И я уверен, что как брат брата будет опекать наш отважный князь Олафа, - торжественно и гордо сказал Ромульд.
Слова его вызвали всеобщий благожелательный шум но Бэрин взмахом руки тотчас же восстановил тишину.
- Даю слово… - Друид солнца по очереди давал слово представителям землепашцев и рыбаков, охотников и мореходов. Мнения их разделились. Одни поддерживали друидов, другие Рюрика. Рыбаки неожиданно предложили посла Эбона, того, которого более всех послов ценил Верцин, как, явно волнуясь, сказал их представитель.
Совет притих. Казалось, призадумался даже невозмутимый Бэрин.
Неожиданная тишина затянулась. Предстояло решить тяжёлую задачу. Бэрин искал выход из создавшегося положения: об Эбоне он совсем забыл. Это был серьёзный соперник Рюрику. Пожалуй, предложение рыбаков можно было бы даже принять, если бы не Рюрика
- Есть ли ещё предложения у каст либо отдельный лиц? - растерянно спросил Бэрин и внимательно оглядел присутствующих. Даже волохи, приглашённые на совет, могли высказать своё мнение. Однако лица их были бесстрастны; им было решительно всё равно, кто будет опекуном Олафа. Верховный жрец хотел было уже собирать голоса, но вдруг поднялся посол Эбон.
- Я благодарю за честь, какую оказали мне на совете, - мягко улыбаясь, сказал он, - но… вряд ли мне под силу справиться с этим серьёзным и ответственным делом.
Бэрин остановил его:
- Мы все хорошо тебя знаем, и слова твои могут лишь свидетельствовать о гордыне…
Умное, продолговатое лицо посла, с высоким лбом и прямым тонким носом, слегка зарделось.
- Ты должен понять меня правильно, Бэрин. Почтенный рыбак Аннель побывал со мной однажды в гостях у фризов и поэтому… - Эбон обернулся к Аннелю и, улыбнувшись, кивнул ему головой. - Поэтому, да!
Все засмеялись, а Аннель горделиво ответил:
- Да! Я понял, что ты хороший человек.
Все опять засмеялись, а Эбон, выждав тишину, добавил:
- Но Аннель не учёл, что я уже много лет служу послом и ещё очень нужен именно в этом своём качестве. - Он обернулся к Рюрику. - Так, мой князь?
- Так, - растерянно ответил Рюрик. - Эбон прав. Каждый хорош на своём месте. А я разве гожусь в опекуны Олафу? В военном же совете я и так никому не отказывал…
- Хватит! - гневно крикнул Бэрин и чуть не сказал вслух: "Вы что, слепые котята. Или и вас подкупили, что вы отказываетесь в пользу этого мерзкого Юнки?" Он тяжело дышал, покраснел от злости. Чувствовалось, что он старается сдержать себя, но это у него плохо получалось. Присутствующие затихли, не понимая, отчего верховный жрец пришёл в ярость.
И тут Рюрик, пользуясь тишиной, быстро и взволнованно проговорил:
- Я считаю, что опекуном Олафа может стать только… главный жрец племени" друид солнца Бэрин! Мы все почитаем и любим его; кроме того, мы все ведаем, что он дальновиден и прозорлив.
Верховный жрец онемел. Друиды ахнули. Юнка вскочил с места и закричал:
- Я так и знал!
Друид ветра схватил его за плечи и рывком усадил на место.
- Бэрин спас жизнь многим из нас, выступив в поход вместе с Диром против войска Истрия, - немного успокоившись, громко сказал Рюрик, но ему не дали договорить.
- Верно! - восторженно кричали воины.
- Бэрин! Бэ-рин! - неслось со всех сторон всё громче и громче. Рюрик, перешагивая через ноги сидящих, добрался до верховного жреца и крепко обнял его.
- Смотри не соврати Эфанду! - озорно шепнул он на ухо Бэрину, зная, что тот наверняка доволен своей новой обязанностью, и вдруг почувствовал, как лицо его вспыхнуло…
Прошёл год, как умер Верцин. Год печали, тоски и щемящего душу горя. Эфанда стала старше на целый год, почти всегда была задумчива, грустна и молчалива. Но молодость берет своё, и красота её расцвела. Это видел даже тот, кто не хотел видеть в ней женщину.
"Эфанда - ребёнок, - так говорил себе Рюрик. - Она девочка!"
Эфанда же любила Рюрика давно. Она ещё ребёнком любовалась его воинским нарядом, восхищалась его смелостью и мужеством. Она заставляла отца повторять снова и снова рассказы о подвигах князя на поле брани, и глаза Эфанды то гневно разгорались, то темнели от страха за её героя. Знала она и о сомнениях Рюрика, о его борении с самим собой и жалела его. А жалость сродни любви у словенских женщин…
Унжа своим материнским чутьём угадала любовь дочери и… одобрила её выбор. Видела она, что и Рюрик тянется к Эфанде. "Так что же он не решается поговорить с ней, с матерью? У него две жены. Они уже стары. И у него нет сына. Третья, молодая, жена родит ему сына, и не одного, а много сыновей". Так думала старая Унжа, принёсшая своему Верцину пятерых сыновей, из которых один Олаф скрашивал её пустые отныне, после смерти Верцина, годы. И текли по тёмным сморщенным щекам Унжи крупные слезы, и она легко смахивала их своей узловатой широкой ладонью.
Олаф также заметил перемены в любимой сестре и не сразу, но всё-таки связал эти перемены с Рюриком, который вдруг начал передавать Эфанде поклоны, иногда и по нескольку раз в день.
Как-то на состязаниях, в которых принимали участие самые искусные конники племени, князь в очередной раз попросил Олафа передать привет прекрасной Эфанде. Подождав, когда рикс отъехал в сторону и заговорил с другими наездниками, Олаф наклонился к своему другу Стемиру, конь которого ни на шаг не отставал от коня юного вождя, и тихо, с обидой сказал:
- И долго он будет ей через меня кланяться?
- А ты возьми да и спроси его об этом! - посоветовал тот и рассмеялся. Олаф немного помедлил и, решившись, тронул коня.
- Прости, князь, - взволнованно заговорил Олаф, поравнявшись с Рюриком, и резко натянул повод. Рюрик оглянулся, остановил коня.
- Слушаю, Олаф, - грустно улыбнувшись, сказал он и с лёгкой завистью, с той доброй завистью, с какой зрелость взирает на юность, окинул взглядом молодого вождя. Но тут же лицо князя помрачнело. - Я слушаю, мой вождь! почти сурово повторил Рюрик.
Олаф вспыхнул. Выражение его лица менялось так же быстро, как настроение князя. Когда он увидел суровые складки на лбу рикса, то совсем растерялся и оробел, не зная, что ему сказать.
Рюрик понял, что напугал Олафа, и ему стало жаль его.
- Мой вождь хочет сказать мне что-то важное? - улыбаясь, спросил он, придерживая горячего коня, который никак не хотел стоять на месте.
- Д-да. - Олаф попытался нахмуриться, но у него ничего не получилось: улыбка Рюрика обезоружила его.
- Так что же? - всё ещё улыбаясь, спросил князь.
- Я всегда… с радостью передавал твои поклоны сестре. - Голос Олафа от волнения охрип. Он замялся. Рюрик всё молчал. Олаф испугался, что князь сейчас усмехнётся, скажет что-нибудь ободряющее и уйдёт, опять уйдёт в себя, от себя. Нет! Он не даст ему спрятаться! Глаза Эфанды ранили Олафа своей беззащитностью и тем ожиданием, что таилось в их глубине.- Сестра Эфанда сначала принимала твои слова с улыбкой, потом - с удивлением, а теперь - со страхом, - быстро и решительно, басовитым голосом выговорил взрослеющий вождь и проницательно уставился на князя.
Рюрик побледнел, но не нарушил молчания.
- Князь фризов Юббе ждёт окончания траура, чтобы прислать сватов к Эфанде. Его сын видел сестру, и она понравилась ему.
Конь Олафа, чувствуя волнение всадника, перебирал ногами, и юноша, довольный, что у него есть повод не смотреть в лицо Рюрику, похлопал коня по шее, успокаивая его.
Новость была для князя неожиданной. Он кивнул головой Олафу, натянул поводья и пустил коня вскачь по полю: "Неужели столь очевидна моя привязанность к Эфанде?.. Да и любовь ли это? - думал рикс. - С Руциной, даже с Хеттой всё было по-другому". Он вспомнил, как безраздельно более пяти лет властительницей его сердца была Руцина. У него кружилась голова, когда он сжимал в объятиях её тело. Это была страсть, почти рабство. И он был рад этому рабству…
Затем Хетта… Хетта привлекла его своей молчаливой податливостью, но её власть над ним не была долгой. После того памятного, теперь такого далёкого вечера, когда Хетта сумела задеть в его душе больные струны и подсказала лекарство, которым можно попытаться его, предводителя воинов рарогов, вылечить, он немного привязался ко второй жене. Откровенно говоря, Рюрик надеялся, что она сумеет не только вылечить его душу, но и окрылить её. Однако второго чуда так и не произошло. Кельтянка была всё так же искусна в любви, предугадывала любое его желание, но не было в ней той страсти, той чертовщинки, которые так привлекали в Руцине. И вскоре она совсем ему наскучила, и он всё реже заходил в её одрину. Ведь кроме жён в его доме были и наложницы…
Руцина, перешагнувшая уже рубеж сорокалетия, всё ещё была хороша собой, но Рюрика к себе так и не смогла вернуть. Он знал, что Руцина втайне от него встречается с миссионерами и ходит в деревню к иудеям. Рюрик, ведавший упорство и настойчивость своей старшей жены, понимал, что всякие разговоры с ней бесполезны, а потому Руцина постепенно отдалялась от него, становясь чужим человеком.
Нет, зачем врать самому себе? Он до сих пор с пылающей от обиды и ревности душой вспоминает Руцину в тот роковой вечер, когда она пыталась воскресить то дорогое, что совсем недавно ещё их связывало.
Да, в тот вечер он сам пришёл в её одрину, потому что в дружине слишком открыто стали говорить о любви Дагара к Руцине. Дагар!.. Дагар, конечно, опасный соперник. И если он приглянулся Руцине… Что ж, посмотрим, крепка ли была её любовь к нему, Рюрику…
Руцина стояла на коленях и не шелохнулась, когда он вошёл. Широко раскрытые глаза её были устремлены вверх, сложенные лодочкой ладони прижаты к груди, губы что-то шептали. Это была новая, незнакомая ему Руцина. Он понял, что она молится. Так молились иудеи. Он это видел. Выражение лица её было сосредоточенным. В ней была одержимость, но не та одержимость пламенной Руцины, какой любил и знал её князь, а одержимость человека, полностью отдающего себя чужой воле. "Похоже, что она верит, и вера её истинна и глубока", - подумал он тогда и со злой решимостью ушёл из одрины первой жены. Это его сейчас ранило не так глубоко, как пять лет назад. Что-то произошло в нём… Он уже не чувствовал в себе того сопротивления новой вере, которое испепеляло его душу. Он по-прежнему молился Святовиту, Перуну и Радогосту, Сварогу с Велесом и остальным богам в зависимости от времени года и тех забот, которые в избытке обременяли жителей всего Рарожского побережья и избыть которые эти боги должны были помочь.
Германцы последние десять лет редко появлялись на Рарожском побережье, и Рюрик чувствовал относительную свободу. Он чаще стал заходить к друидам, которые собирали детей племени, рассказывая им о силе своих богов, о мужестве предков и о том, что они, друиды, сделали для людей племени. Рюрик искал в легендах и сказаниях жрецов те мысли, которые он слышал в рассказах об Иисусе Христе, но находил в них очень мало похожего, разве что думы о добре и зле и расплате за содеянное. "Все мы - дети своих добрых поступков", - любили говорить друиды и испытующе поглядывали на учеников… Боги рарогов были понятны. Они - как и люди - могли ошибаться, быть злыми, коварными. Их щедрость зависела от щедрости просящего. Бог иудеев был добр к бедным и строг к богатым. Где же истина?.. Почему у каждого народа есть своя правда и своя мудрость, хотя жизнь всех народов состоит из одних и тех же забот и трудов? Собрать урожай, вырастить детей и принести жертвы богам… И он истово молится своим богам, приносит им в жертву жирных быков и коров, но вот уже который год его во время молитв преследует страдальчески искажённое, бледное лицо… Христа! И он чувствует, что этот бог-человек благословляет его, что его глаза следят за ним испытующе и соболезнуя. "Не совращай меня своей благодатью, Христос! Ты зришь, если только зришь, мою праведную борьбу с германцами и не мешаешь ей…" Ум Рюрика больше не корчился в поисках дальнейшего выхода. Он просто приказал не подчиняться воле чужого бога, и все! А вот душа постепенно стала приходить в уныние, и Рюрик не знал, как с этим бороться. Вот если б евреи в его поселении были его врагами, как было бы всё легко и просто! Но они живут и трудятся вместе со всеми! Они умелые купцы и мореходы. Через Волин-град они достают столько серебра, сколько нужно, чтобы содержать его дружину. В кузне сына Абрама не гаснет огонь там куётся оружие, которым воины князя готовы отразить врага! Они взяли к себе в ученики младшего сына вождя ещё десятилетним мальчишкой. Пацан постоянно звонит об их доброте и всезнании… Как же всё сложно в этой жизни! Нет, Рюрик больше не ходил к евреям. Если нужно, они сами придут к нему. Он до сих пор краснеет, когда вспоминает свой разговор с Абрамом… Нет, к бесам все мучения!
Он хочет только к Руцине! Что-то там говорят о Дагаре?! Но разве плохо охраняется вход в одрину его первой жены? Он сегодня же отрубит голову тому, кто должен быть у дверей Руцины и не стережёт её…
Стражник был на месте. Глаза слегка округлены. Удивлён или испугался? Князь вгляделся в лицо молодого воина и понял, что тот просто удивлён. Да, редко я здесь бываю. А кто здесь бывает чаще? А? Молчит князь и ни о чём не спрашивает молодого воина, но и тот ни о чём не говорит…
"Что ж, посмотрим, что скажет первая княгиня, раз князь рарогов должен быть стоек!.."
- О чём ты всё время просишь Христа? - тихо спросил её Рюрик.
- О многом, - спокойно ответила Руцина и поднялась с колен легко и непринуждённо, зная, что наблюдательный Рюрик отметит изящную грацию её движений, которую она ревностно вырабатывала в течение многих лет. Князь, как и надеялась Руцина, всё заметил и невольно улыбнулся.
- Нынче Рюриковна пришла с поучения жрецов и заявила, что она хочет быть жрецом ветра! - сказала Руцина, улыбаясь той счастливой улыбкой, какой улыбаются только матери, говоря о любимых детях. Она подошла к Рюрику и, легонько коснувшись его грудью, поцеловала в щёку.
Он чуть-чуть придержал её возле себя, на мгновение почувствовал приятную теплоту, пронзившую всё тело, но тотчас же отпустил и, насупясь, спросил:
- А ты не внесёшь в душу нашей единственной дочери смуту, если будешь её учить тому, что противоречит словам друидов?
- Я вовсе об этом с ней не говорю, - ответила Руцина, и взгляд её был открыт и честен. - Мы уже давно решили с Бэрином, - спокойно сказала Руцина, отступив от Рюрика на шаг и глядя в его суровое лицо, - что я до тех пор не буду рассказывать дочери о Христе, пока она сама того не захочет!
- Такова была моя воля! И Бэрин передал её тебе! - прервал Руцину Рюрик и почувствовал, как холодная волна отчуждения прокатилась между ними.
- Да, я знаю и беспрекословно подчиняюсь! - сдержанно, но твёрдо ответила Руцина. "Господи! - подумала она. - Дай мне силы и терпения. Если я не смогу сейчас простить и понять моего мужа, то никогда мы уже не будем близки друг другу, никогда наши разошедшиеся в жизни дороги уже не сольются в одну".
Рюрик подошёл к маленькому туалетному столику, увидел на нём христианский молитвенник в деревянном переплёте и протянул к нему руку.
- Не бери его! - тихо попросила Руцина. Она испугалась, что сейчас Рюрик посмеётся и над ней, и над молитвами, которые стали ей так дороги.
- Хорошо! - послушно согласился князь и улыбнулся. - Я не хотел обидеть тебя, Руцина. Просто я хотел посмотреть, не оставил ли здесь, на столе, своих памятных подарков кто-нибудь… из моих… меченосцев, например, Дагар. - Голос князя сорвался. Руцина недоумённо посмотрела на него, и тут до неё дошло, что Рюрик её ревнует!
- Господи! Какое счастье, ты ещё любишь меня! - почти на едином дыхании прошептала она и бросилась к нему на шею.
Рюрик закрыл глаза. Да, он ещё любил Руцину и сейчас высоко ценил и её страстный порыв, и горячие поцелуи, и жаркие объятия. Она всё та же зажигательная Руц, и не может она так же горячо обнимать Дагара.
- А Дагар?.. При чём здесь Дагар? - удивилась Руцина, но не испугалась. - А-а!.. Да, он смотрит на меня… гораздо дольше, чем все остальные и даже ты, но ведь я люблю тебя одного, - ласково улыбаясь, проговорила она и, тесно прижавшись к мужу, поцеловала его нежно и страстно, словно растворяясь в его крепких объятиях…
Проснулся Рюрик так поздно, что в окна уже светило полуденное солнце. Он пошарил рукой возле себя, Руцины рядом с ним не было. Увидев её на коленях, молящейся, князь понял, что их совместная ночь ничего не изменила. Да, он смирился со всем: со своим смятением, с вынужденным молчанием верховного жреца и вождя, но с упрямством этой женщины он смириться не может и не хочет. А Руцина, почувствовав на себе его взгляд, закончила молитву. Она разогнула спину, тяжело, как-то по-бабьи поднялась и, глядя помрачневшими глазами мимо князя, спросила:
- Ты знаешь, что все мы… маленькие песчинки в этом мире?
- Нет, не знаю, - хмуро ответил Рюрик, почуяв, куда она опять клонит. Зачем ты спрашиваешь об этом? - уже начав злиться, проговорил он и поднялся с постели. - Песчинки мы или люди, не знаю. Может быть, тебе песчинкой быть легче. Но зачем же ты, песчинка, начинаешь хулить моих богов, с которыми я мирно живу и радуюсь…
- Радуешься? - изумилась Руцина, смело прерван его злую речь, и гневно добавила: - Как же можно радоваться наяву, когда во сне ты… рыдаешь?
Рюрик замер:
- Рыдаю… О чём ты?
- Да! И сколько ты можешь держать в оковах свою мятежную душу! Ведь я чувствую, что ты уже… веришь!
- Нет! - дико и зло закричал Рюрик и отпрянул от Руцины. - Я никогда не отрекусь от Святовита и прежде всего потому, что он не заставляет меня подчиняться другому народу! Поймёшь ты когда-нибудь это или нет? - прохрипел он в лицо жене и отвернулся от неё.
- А почему ты решил, что Христос заставит тебя… - растерялась Руцина и опустила голову. Длинные рыжие пряди волос её загородили лицо, она резко откинула их, и Рюрик увидел её загоревшиеся рысьи глаза. Это была уже не прежняя пламенная Руц. И такая Руц вдруг ему стала неприятна. - Ты должен забыть на время о своей дружине! - горячо потребовала Руцина. - Ты должен думать о каждом воине! О каждом! Понимаешь?
- О чём ты говоришь? - не понял Рюрик. - Как это - о каждом? - сурово спросил он, представив себе почему-то только Дагара.
- Что вас разъединяет сейчас? Знаешь? - цепко спросила она и смело посмотрела в его глаза.
- Разъединяет?! - переспросил он и недоумённо пожал плечами.
- Да! - подтвердила Руц. - Разъединяет… - и пояснила: - Один дружинник поклоняется Перуну, другой - Сварогу, а домой придёт - то Стрибогу, то Святовиту, то Велесу. Так?
- Ну и что? - опять не понял Рюрик, но уже почувствовал опасно натянутую нить разговора и решил сразу же её подсечь.
- Именно это нас и объединяет. Да, мы молимся разным богам, но за наше общее благо! И боремся, чтобы быть свободными! Свободными и от германцев, и от… твоих христиан! - крикнул он, глядя в её потемневшие глаза.
- Но это же самообман, Рюрик! - прокричала Руцина. - Ты всё время закрываешь глаза на то, что уже есть и определяет нашу жизнь! - убеждённо проговорила она, не давая себя перебить. Она уже не пыталась ему понравиться и не сдерживала себя, забыв все христианские заповеди. Гнев обострил её черты, и Рюрик увидел, как постарела его старшая жена.
Рюрик посмотрел на её злое, такое чужое лицо и понял все.
- Руц, ты веришь, но вера твоя не изменила души твоей, и ещё много времени пройдёт, прежде чем ты станешь истинной христианкой. Так и я… - в голосе его прозвучала такая обречённость, что Руцина вздрогнула и поняла, что сейчас он произнёс приговор себе.
- Но… Рюрик, ты же обрекаешь себя на… беспрерывную борьбу! оторопело прошептала Руцина и посмотрела на князя так, как смотрит мать на своего любимого и опасно больного ребёнка. - Опомнись! - взмолилась она. Ведь будут страдать и твоя дружина, и всё племя!
- А если мы примем христианство, то… страдать не будем?! - Князь покачал головой и усмехнулся.
- Да! - азартно подтвердила Руцина с такой горячей поспешностью, что Рюрик невольно улыбнулся.
- Ты наивна, Руц! Всё было бы слишком просто. Но разве единый бог может владеть всеми тайнами нашей такой многозначной жизни?
Рюрик обречённо покачал головой, в хмуром молчании облачился в свои княжеские одежды, поднялся и направился к двери. Когда он вышел, она упала на постель и зарыдала так горько, как воют простые бабы над дорогим им покойником. Она поняла, что в этот раз он ушёл из её одрины надолго, может быть, навсегда.
Это было два года назад, и тогда же, на празднике весны, князь увидел красавицу Эфанду и был поражён в самое сердце её юностью и прелестью. Она танцевала, и движения её были легки и изящны. Все, затаив дыхание следили за молодой берёзкой, которую разлучили с её возлюбленным. Танец был ритуальным, но Эфанда сумела интуитивно точно соединить в своих движениях тоску молодой девушки и трепет нежной тоненькой берёзки. В свои тридцать лет Рюрик такого ещё ни разу не видел и заволновался. Волнение всколыхнуло в нём душу и напомнило о не старом ещё сердце. С этого всё и началось.
Он везде искал встречи с ней, а поскольку она редко выходила из дома, то передавал ей поклоны. И если боги посылали князю день, в течение которого он не видел её или не смог ей передать поклон, то такой день для Рюрика был чёрным. И понял повзрослевший рикс, что чёрных дней в последнее время что-то стало слишком много. И вот теперь этот мальчишка разбередил его рану.
- Не передавай ей больше от меня поклоны! - Голос князя сорвался на последнем слове. Он ударил коня плетью и поскакал к толпе друзей-военачальников. "Что ж, - думал князь, - наверно, я, грубый вояка, не стою такого чуда, как Эфанда. Пусть сын Юббе Аркон сорвёт этот прекрасный цветок…"
- Трус! - зло прошептал Олаф вслед князю и закусил губу…
- Ну и что? - с любопытством спросил Стемир, настигнув Олафа, как только князь отъехал.
- Ничего! Он испугался более молодого соперника.
- Да ну его! - После того как князь скрылся из глаз, нахальства у Стемира прибавилось. - Он, наверное, устал тешиться со своими жёнами и наложницами! Он уже старик, а Эфамда настоящая красавица! Я б на её месте выбрал себе знаешь кого? - разошёлся Стемир, но Олаф глянул на него такими глазами, что тот сразу же прикусил язык.
- Хватит болтать! Инга[66] вождя должна быть женой князя! - крикнул молодой вождь и натянул поводья.
Стемир пожал плечами и отъехал к отцу: посол Эбон уже искал своего озорного сына.
Олаф пришпорил коня и не остановился до тех пор, пока не доскакал до ворот своего дома. Оставив слугам коня, он опрометью бросился в дом, желая только одного: не встретить по дороге ни сестры, ни матери.
Распахнув дверь своей гридни, Олаф остановился как вкопанный: Эфанда, давно ожидавшая брата, рассеянно перебирала на столе его вещи: поясной набор, серебряные фибулы, гребни и глиняные шашки. Увидев брата встревоженным, почти злым, таким, каким ни разу его ещё не видела, она вздрогнула и замерла, безошибочно почуяв, что его состояние каким-то образом связано с ней. "Что-то нехорошее произошло…" - подумала девушка, и сердце у неё упало.
- Что? - прошептала она и так посмотрела на брата, что у того язык не повернулся сказать ей правду. - Что-нибудь на скачках? - с ужасом спросила она, ощутив, как похолодели у неё руки.
- С князем ничего не случилось, - резко ответил Олаф, пряча свою растерянность за юношеской развязностью. - Ни Аскольд, ни Дир на него не нападали, - съязвил Олаф, но тут же понял, что поступил скверно, и, как бы извиняясь, добавил: - Хотя соперничали с ним.
Эфанда внимательно посмотрела на брата, который, согнувшись, чтобы не смотреть ей в глаза, размашисто прошёлся по гридне, и тихо заметила:
- Отец говорил, что только горе сгибает человека.
Отчего же согнул спину ты?
- Я?! - Олаф выпрямился и расправил широкие плечи. - Тебе показалось… Или это от скачек, - нашёлся он.
- Мне слуги сказывали, что нынче скачки весело прошли. Состязались старики и были удальцами, - уже бодрее проговорила Эфанда.
- Слуги, слуги, - неожиданно закричал Олаф. - Когда сама будешь выходить на волю, затворница? Посмотри на себя! Одни глаза остались!
Эфанда вспыхнула:
- Ты, верно, устал или с кем-нибудь поссорился, - грустно заметила она. - Но не упрекай меня больше тем, что я не показываюсь на людях. Так долго тянулся этот год печали, а теперь… - Олаф посмотрел ей в глаза и со страхом подумал: "Неужели всё поняла?" - А теперь, я думаю, и вовсе никому не надо показываться, - с трудом договорила Эф и, не поднимая глаз на брата, медленно вышла из его гридни.
- Рюрик, ты должен понять старую Унжу, - терпеливо и по-матерински нежно проговорила вдова вождя Верцина.
Они с Рюриком одни сидели в её гридне, и Унжа сделала так, чтобы в этот вечер им никто не мешал: Бэрин увёл детей на поучение к друидам и обещал их там подольше задержать, а слугам она приказала закрыть ворота и никого не пускать в дом. Унжа, укутанная в большой чёрный убрус, ёжилась от прохлады и тяжёлого разговора, затеянного ею самой по воле и зову материнского сердца.
- Ты же любишь Эфанду, - уверенно сказала Унжа, глядя на князя своими поблёкшими, когда-то ярко-синими глазами, и грустно спросила: - Но почему ты от неё отказываешься, не могу понять… - Она пожала плечами и с гордостью добавила: - Мой Верцин был старше меня на пятнадцать лет. Разве это мешало мне любить его и родить ему столько детей! Ну и что же, что у него были ещё три жены! Я пережила их только потому, что он больше других любил меня. А таким мужчинам, как мой Верцин и ты, можно иметь и десять жён! - с уверенностью заявила она и опять ласково посмотрела на князя.
- Я люблю Эфанду, это верно. Её нельзя не любить, - улыбнувшись, сказал Рюрик, а затем так тяжело вздохнул, что вдова беспокойно посмотрела на него, - но моя жизнь - жизнь князя - вечно на коне, постоянно в бою, всегда в тревоге из-за этих проклятых германцев… Да ещё две жены, которые соперничают между собой… Я боюсь сделать её несчастной! - горько сознался он, глядя в умные глаза Унжи.
- Не обманывай ни себя, ни меня. Ты хочешь и можешь быть счастливым с ней! - убеждённо проговорила вдова, опуская свои руки к нему на плечи. Если бы мы, женщины, думали так, как вы, мужчины, род людской давно бы перевёлся. - На глазах её показались слезы. - У меня погибали в боях один за другим сыновья. Я рыдала, убивалась, клялась, что никогда не рожу больше, ибо нет для матери сильнее горя, чем смерть её ребёнка. Но время шло, горе за хлопотами и заботами теряло свою остроту, а Верцин был рядом, и во мне вновь возникало желание иметь от него детей. А вот тебе ни одна из твоих жён не подарила сына - а ведь князю нужен наследник! А? Или тебе об этом должен сказать ещё и Камень Одина?
Рюрик склонил голову, поцеловал старую женщину в морщинистую щёку и не нашёл в себе сил возразить ей…
- Где Рюрик? - Олаф соскочил со взмыленного коня и одним прыжком оказался на крыльце дома князя. Слуга низко поклонился ему и глазами показал на Руцину, стоящую в проёме входных дверей.
- Князя нет дома, - сдержанно ответила она Олафу и не сделала даже лёгкого движения, чтобы пропустить вождя в дом.
- Где он? Скажи ему, что он мне срочно нужен!
Руцина вспыхнула и, сверкнув потемневшими от ярости серыми глазами, ответила:
- На это есть слуги! - Она показала рукой на толпу слуг, которые стояли возле крыльца, прислушиваясь к их разговору, и ушла в дом.
- Князь с молодой женой уехал на охоту, - сказал старый Руги, поднимаясь по ступеням крыльца. Он запыхался: видно было, что ему только что сообщили о прибытии Олафа.
- Эфанда на коне? Быть этого не может! Она же и близко боялась подойти к лошадям. Слуги вразнобой зашумели:
- Нет князя дома! И княгини нет! Охотятся! На лису… Можно позвать его вторую жену, она подтвердит…
Олаф сник, наконец поверив сказанному, и, повернувшись к Руги, тихо молвил:
- Олег погиб.
Ноги у старого управителя подкосились.
- Что за чёрную весть ты принёс! Не может этого быть! О, горе! Не зря нынче чёрный ворон летал и каркал над нашим двором! О, горе…
Слуги растерянно переводили глаза с Руги на Олафа, не понимая, что случилось. И тут звуки рожков и охотничьей трубы оповестили о возвращении князя с охоты.
Распахнулись большие ворота княжеского двора, и на двор во главе с Рюриком и Эфандой верхом на конях въехали охотники. Свора собак, которых держали на длинных поводках слуги, заполнила двор шумом и лаем. Сам князь был невесел. Увидев на крыльце Олафа, он соскочил с коня и дождался, когда тот подбежал к нему.
- Что случилось? - спросил рикс.
- Олег убит германцами, - прошептал Олаф, едва сдерживаясь от рыданий. - Его тысяча неожиданно наткнулась на войско молодого Карла.
- Где? - спросил Рюрик, разом помрачнев.
- Возле Ильмары, у той же излучины, у которой Бэрин разбил Истрия, - пояснил Олаф.
- Каковы… потери? - Рюрик задыхался от бессильного гнева.
- Триста человек убито, восемьдесят ранено… Три селения выжжено германцами, - ответил Олаф, виновато пряча глаза от князя.
Рюрик побледнел, сжал кулаки.
- Они забыли, как бежали, бросив оружие, раненых и лошадей, от границ нашей земли. Они вновь хотят испытать отвагу наших воинов! Что будем делать, мой вождь?
- Драться! - запальчиво ответил Олаф и насмешливо посмотрел на князя. Ты что ж, женившись на моей сестре, утратил вкус к битвам?
Рюрик вспыхнул, как от пощёчины.
- Ты потерял своего первого друга. Мне же не счесть дорогих потерь! жёстко произнёс он. - И если вече вольно будет послать нас ещё на одну битву с германцами, то будем драться!
Князь резко повернулся и, тяжело шагая, направился к младшей княгине, которая, сидя в седле, терпеливо ожидала конца их разговора.
- Прими мои сожаления, - прошептала Эфанда. Князь ткнулся лицом в складки её платья.
- Триста человек убито! И это при первой же встрече! Как Олег смог допустить… - Он больше не смог произнести ни слова.
- Не горюй, мой князь! - раздался за его спиной низкий женский голос. Рюрик поднял голову: рядом с ними стояла Руцина, придерживая развевающийся на ветру простой серый плащ.- Отпусти меня к викингам.
- Зачем? - удивился Рюрик. Эфанда схватила его за руку и изо всей силы сжала её.
- Я скажу тебе об этом… в своей одрине, - ответила Руцина, стараясь не смотреть на их сплетённые пальцы. В голосе её чувствовались одновременно и вызов и неуверенность.
Слуги, до того молча, неодобрительно наблюдавшие за князем, стали расходиться по своим клетям.
Князь внимательно, как-то устало посмотрел на свою первую жену и пожал плечами.
- Я не вижу добра в этом.
- Я сумею помочь тебе. - Она побледнела и тяжело дышала.
Рюрик ещё раз пожал плечами.
- Ну хорошо… Я подумаю. - Он повернулся лицом к первой жене и уже решительнее и добрее добавил: - Я приду к тебе, Руц, и мы всё обсудим.
Руцина сдержанно поклонилась мужу, выпрямилась, высоко подняла голову и не торопясь пошла к дому.
Эфанда первый раз ощутила себя в роли третьей, младшей, жены. Что бы ни предпринял муж, что бы он ни сказал, но, если это касалось старших жён, младшая должна была терпеливо и покорно подчиниться его решению. Но в их отношениях с Рюриком дело было даже не в этом. Она глубоко верила своему мужу. А теперь… Что это было?.. Измена?.. Могла ли быть измена?.. Эфанда оцепенела на миг… Могло быть все! Этому учил её отец. Но могло ли такое случиться именно с ней и с её Рюриком?.. Она зажмурила глаза, вскрикнула и на миг потеряла сознание.
Рюрик испуганно подхватил её и бережно снял с коня.
- Что с тобой? - прошептал он. Эфанда приникла к его груди и, всхлипнув, тихо попросила:
- Не ходи к ней в одрину…
Рюрик заглянул в потемневшие глаза младшей жены, перевёл взгляд на окна одрины старшей жены и молча погладил Эфанду по голове.
Была уже поздняя ночь, когда Рюрик открыл тяжёлую дверь одрины своей старшей жены. Руцина, накрытая меховым одеялом, спала. На маленьком столике в серебряном подсвечнике горела толстая свеча. Это был знак того, что она ждала своего повелителя и была уверена, что Рюрик придёт.
Рюрик с любопытством огляделся. Здесь было всё так, как и прежде. Впрочем, нет: исчез семисвечник, а вместо него на подоконнике и туалетном столике стояли обычные шандалы. Рядом с подсвечником на маленьком столике Рюрик увидел огромную толстую книгу в деревянном переплёте. "Библия", прочитал он. - Значит, это правда, что Руцина в последнее время зачастила к Абраму и тот доверил ей великую книгу иудеев? Ну что ж!.. Пусть постигает священные истины", - решил для себя князь.
Возле одра на полу был постлан разноцветный ковёр. Князь вгляделся в его орнамент и задумался: "Не дар ли это миссионеров, которые давно не показывались мне на глаза?"
И Рюрик вдруг почувствовал, что его это не возмутило. Неужели ему совсем безразличным стало все, что касается его первой жены? Он потянул за край мехового одеяла, и Руцина мгновенно встрепенулась:
- А-а, наконец-то! Ложись рядом, разговор будет теплее, - поёживаясь от холода, предложила Руцина - на ней была всего лишь льняная с короткими рукавами рубаха.
И Рюрик, не раздумывая, лёг рядом.
Руцина бережно поправила подушку под головой мужа и поцеловала его в щёку.
- Удобно? - жарко прошептала она, ожидая ответной ласки.
Рюрик молча кивнул головой. Каждое её движение было знакомо, каждый взгляд её, каждое прикосновение должны были пробудить в нём желание.
- Руц, - устало проговорил он. - Ты же знаешь меня: в день гибели своих дружинников я… - И он махнул рукой. Руцина подавила вздох и отодвинулась от мужа.
- Вот что, князь мой, пошли меня к викингам, - глухо потребовала она.
- Но ведь им нужны большие дары, - тихо возразил он. - А где я их возьму!
- Я заберу все свои золотые фибулы, колты, янтарные ожерелья, меха…
- И они тут же пошлют нам на помощь своё войско! - с горечью перебил её Рюрик. - Знаю я их! Им бы пограбить, набить карманы, а у нас грабить нечего. - Он поднялся, прикрыл меховым одеялом Руц и, не глядя на неё, хмуро проговорил: - Не торопись делать добро, ибо оно может обернуться во зло. Всё должно вызреть!
Руцина резко сбросила с себя одеяло и, не прикрывая своей наготы, выкрикнула:
- Ты никогда, князь, не будешь иметь успеха! Рюрик вздрогнул.
- Сколько пророчеств в последнее время, - с горечью произнёс он и покачал головой.
- О каких пророчествах ты говоришь?! - ещё больше разозлилась Руц.
- Я сегодня во время охоты подстрелил… хворого сокола.
Руцина ахнула.
- Не может быть! - с ужасом прошептала она, зная, о чём говорит это грозное предзнаменование. - Хворый сокол и… летал?! - Руцина похолодела. Она мгновенно поняла, какая участь ждёт её и других жён, если предзнаменование сбудется.
- Летал! - горько подтвердил Рюрик. - И как красиво летал!
- Рюрик! - порывисто вскрикнула Руцина, вскочила с постели и бросилась к мужу. - Как я хочу тебе помочь! Отпусти меня к викингам! Я нынче же отплыву к ним и приведу войско!
- Пылкая моя Руц! - грустно перебил се князь. - Ты опоздала! - Он прижал к груди её рыжеволосую голову, поцеловал её и повторил: - Безнадёжно опоздала! И сама это знаешь…
- Нет! - застонала Руц и обвила его руками за шею. - Нет, нет! - Она рыдала и не хотела поверить в то страшное предзнаменование, в которое не верить было уже нельзя, - Ты не оставишь нас, - причитала она, - ты не убьёшь нас… - плакала Руцина.
В это время кто-то позвал: "Князь!" - и в одрину старшей жены Рюрика громко постучали.
- Нет! - закричала Руцина. - Я не отпущу тебя!
- Успокойся! - Рюрик с трудом оторвал от себя первую жену и подошёл к двери.
- Что случилось? - спросил он, открывая дверь.
- Жито горит! - едва выговорил дворовый слуга дрожащими губами.
- Где?! - закричал Рюрик.
- За грабовой рощей, - вытирая мокрый лоб, ответил слуга.
Руцина ахнула.
- Буди дружину да пошли кого-нибудь за верховным жрецом, - приказал князь слуге и обернулся к Руцине: - Ну вот и третье испытание послал мне твой Христос, - хмуро сказал он.
- Господи! - простонала Руцина. - Неужели ты не понимаешь, что это испытание… всем нам.
- Одевайся! - закричал на неё Рюрик. - Ты остаёшься главной в доме. Да смотри не вздумай обидеть Эфанду.
Он повернулся и быстро вышел из одрины со словами: "Торопятся германцы… Ох как торопятся!"
Руцина взвилась от последнего приказания мужа, но ответить ему ничего не успела - его уже рядом не было.
"Неужели это всё же Христос послал нам испытание?" - думала Руцина, и душа её сопротивлялась необходимости принять неизбежность жестокого испытания, посылаемого Всевышним Отцом, в которого она уверовала. Она смотрела в чёрный дверной проем и ждала чуда. Внезапно в проёме блеснул свет, и кто-то сказал сонным голосом:
- Руцина, что случилось? Все куда-то бегут, кричат…
Это Хетта, держа в руке факел, куталась в тёплый длинный убрус и пристально вглядывалась в Руц. Старшая жена подняла руки и устало попросила:
- Убери факел, Хетта! Он делает тебя страшной. Хетта нашла на правой стене дружко и вставила в него факел.
- Закрой дверь, - попросила вторую жену Руцина и, когда та выполнила её просьбу, устало добавила: - Надо бы и Эфанду поднять.
- Она уже идёт сюда… Хетта не успела договорить, как скрипнула тяжёлая дверь и в одрину вошла Эфанда. Она тревожно оглядела двух старших жён и тихо спросила:
- Что будем делать, Руцина?
Руцина растерянно подняла голову на младшую и любимую жену своего повелителя и так же тихо ответила:
- Не знаю, Эф.
Эфанда вздрогнула. Никогда ещё она не видела старшую жену такой растерянной и беспомощной.
- Сейчас прибудет друид Юнка и совершит обряд заговора огня, нерешительно напомнила Хетта и вопросительно посмотрела на Руцину.
- Ну и что? - глухо произнесла та. - Мы всё равно опоздали…
Эфанда и Хетта одновременно вскрикнули:
- Как опоздали?! Там… в огне… все погибли?! Руцина покачала головой.
- Ничего вы не поняли, - отрешённо проговорила она. - Хворый сокол летал!
В это время дверь одрины широко распахнулась, и на пороге появился молодой друид воды в голубой обрядовой одежде. Огромный железный поднос, покрытый льняным серым покрывалом, покоился на его руках. Рядом с друидом воды стоял молодой парасит с факелом в руках.
- Княгини готовы? - таинственным голосом спросил Юнка и обвёл женщин насмешливым взглядом. На жреца воды никто не смотрел, и потому его дерзкий взгляд остался незамеченным.
- Готовы, - за всех ответила Хетта и первая сняла убрус с плеч, распустила волосы, вынув из них драгоценные заколки, и спустила рукава рубашки. Её примеру последовали Эфанда и Руцина. Юнка медленно переводил тяжёлый взгляд с гладких, цвета воронова крыла волос знатной кельтянки на рыжие кудри Руцины, а затем на лёгкие, светлые, чуть вьющиеся волосы Эфанды, завистливо оглядывая их полуобнажённые тела, и зло думал: "Их жизнь сейчас принадлежит мне! Что хочу, то и сделаю с ними…" Но в тёмном проёме двери блеснул свет факела, и на пороге одрины показался старый хромоногий Руги с двумя дворовыми слугами.
- Обряд заговора огня Бэрин велел справлять при мне, - громко заявил Руги и выдержал злобный взгляд друида воды.
- Слово верховного жреца - закон для меня! - ответил Юнка, заметно помрачнев, и поискал глазами, куда можно поставить поднос.
Руги пенял его взгляд и по-хозяйски, осторожно выдвинул на середину одрины маленький столик Руцины, предварительно сняв с него свечу.
Друид воды поставил поднос на столик.
- Огня! - приказал он параситу, и тот, сняв покрывало. Поджёг мелко наломанный хворост и чёрные угли, лежащие на подносе.
Все присутствующие взялись за руки и трижды обошли вокруг маленького костра. Затем по команде Юнки все остановились и резко выдвинули руки с широко растопыренными пальцами к огню.
- Ты, огонь, остановись! - медленно и торжественно проговорил Юнка, и все шёпотом повторили за ним магические слова.
- Ты, огонь, жито не ешь! - продолжил Юнка, и опять все шёпотом повторили за ним: - Ты, огонь, жито не ешь!
- Ты, огонь, не делай зла!
И все трижды повторили этот наказ друида воды.
- Огонь, умри! - громко выкрикнул Юнка, и все, ещё раз вскинув руки к огню, застыли. Но языки пламени равнодушно лизали хрупкие палочки и не затухали.
- Нужна кровь! - мрачно проговорил Юнка.
- Бери мою! - взволнованно предложил Руги и протянул друиду правую руку.
Друид вынул из-под полы своей рубахи тонкую узкую металлическую пластинку и кинжал. Взяв управителя за правую руку, он поднёс её к огню и быстро прошептал какие-то слова. Затем друид прокалил над огнём кинжал и надрезал кожу на руке у старика. Руги ревностно наблюдал за всеми действиями друида воды.
Вот Юнка собрал кровь слуги на пластинку, затем прокалил её над огнём и соскоблил в костёр. Огонь затрепетал, съёжился и мало-помалу на глазах у удивлённых зрителей потух.
На некоторое время в одрине стало тихо. Женщины робко отступили от подноса, разогнули напряжённые спины и облегчённо вздохнули.
Боги приняли жертву. Огонь погас. Пожар за грабовой рощей был слаб. Юнка и сам был удивлён, что всё закончилось так быстро.
- Да ты, никак, сожалеешь, что не пришлось прокалить и нашу кровь, насмешливо воскликнула Руцина, закутываясь в убрус. Эфанда и Хетта последовали её примеру.
Юнка молча набросил на поднос льняное покрывало. Парасит взял свой факел и приготовился освещать дорогу жрецу.
Руги перенёс столик Руцины к окну и прислушался к доносившемуся со двора шуму.
- Ба! - растерянно произнёс он. - Да, никак, на дворе дождь вовсю льёт!
Эфанда, как и все в поселении рарогов, была охвачена глубокой скорбью: вчера состоялось предание огню воинов, погибших в бою с коварными германцами, и нынче душа её всё ещё пребывала в унынии от тяжкого горя рарогов. Скорбь её была искрения и глубока, но мыслями она нет-нет да и возвращалась к Руцине. Эф ни о чём не спросила князя, когда он вернулся в её одрину после посещения первой жены. Она не спала, ждала его, а потому знала, что пробыл он у Руцины недолго. Вчера же вечером одна из жриц любви намёками сказала ей о любви Руцины к Дагару. Не очень-то поверила ей Эфанда. Но, поразмыслив, вспомнила, что и сама не раз видела, как Дагар смущался, обращаясь к Руцине, прикасаясь к её руке или подавая оброненный старшей княгиней убрус. Пожалуй, это меченосец влюблён в старшую жену, ибо взглядом своим она никогда не искала Дагара в толпе, не старалась остаться с ним наедине. Эфанда ревновала и жалела Руцину: она уже стара, хотя ещё и говорят о её красоте. Рюрик же принадлежит только ей, Эфанде. Но тут она вспоминала, как муж её как бы ненароком, случайно брал Руцину за плечи, пытливо смотрел ей в глаза, затем, как бы с шутливой яростью оттягивал за волосы её голову и зло рассматривал на её шее красивый серебряный крестик с распятием Христа-спасителя. Руцина краснела, с вызовом смотрела в глаза князя, ждала, когда он опомнятся, но он не сразу отпускал плечи жены. Чаще всего в таких случаях Руцина тут же уходила в свою одрину и никого не пускала к себе. А Эфанда, видя эти сцены, не знала, как ей вести себя при этом. Ясно, что Рюрик недоволен тем, что старшая жена его открыто показывается в поселении с крестиком на шее, поскольку князь не принимает христианство, но уж очень долго и откровенно пытливо смотрит он в глаза Руцины. Что кроется за этим взглядом? И как может вера в того или иного бога помешать двум людям любить друг друга? Вот и я, женщина, и мой самый дорогой и желанный мужчина, мы оба верим в Святовита; Сварога и Перуна. Но всё это мужские божества! Они помогают мужчинам стать сильными, смелыми и ловкими. И слава богам! Мы, женщины, любим таких мужчин! Из-за них нам понятнее и ближе бог Радогост это бог блаженства! Бог, творящий радость! Он всегда со мной! Он во всем! В жесте руки, повороте головы, в моей летящей походке, в счастливом смехе! Во всем, что окружает меня! И во всем, что по праву принадлежит мне! И Рюрик получает от меня то блаженство, которое ниспослано мне Радогостом! И я должна делать все, чтобы мой бог не был на меня в обиде! Я кормлю любимых птиц Радогоста - гусей и голубей; содержу в чистоте своё тело и постель; не переедаю и не ем слишком жирную пищу; ухаживаю за цветами; знаю, когда собирать, лесные растения и как использовать их; слушаю поучения друидов и оберегаю свою душу от скверны. Вот ветер ревёт за окнами и холодит людям душу. Я чувствую мятежную душу ветра и говорю с ним о том, что возмущает его. И ветер успокаивается! Он рад, что нашёл разумную собеседницу, и уже больше не несёт ненастья. Так же, как с ветром, я разговариваю с грозой и дождём, с морозом и огнём. Так велели друиды, так поступали наши матери и наши бабки. И это завет самой Природы! А Радогост - её властитель! И потому для меня он выше Святовита. Эфанда замерла: открытие, только что сделанное ею, поразило молодую женщину. Но сказать об этом Бэрину или Рюрику она никогда не решится. Слишком смелым было то, что стало для неё откровением!
Возбуждённой этими новыми для неё мыслями Эфанде захотелось глотнуть свежего воздуха. Она подошла к окну, цветные стекла которого преломляли неяркие лучи осеннего солнца, потрогала синее стекло и прислушалась к своему ощущению: стекло излучало холодный синий свет, который почему-то нёс ей беспокойство и тревогу. "Что ещё? Ну что ещё может случиться?.. - мучилась Эфанда и старалась думать только о Руцине. - Дагар так хорош собой. Я хочу, чтобы он всегда был рядом с Руциной. Может быть, тогда и она полюбит его. Да поможет им Радогост во всем!"
Тихонько скрипнула дверь, и на пороге одрины появилась немолодая жрица, охранявшая вход в опочивальню младшей жены рарожского князя. Эфанда вздрогнула, обернулась.
- Миссионеры из родственной нам страны очень хотят побеседовать с самой любимой женой князя рарогов, - напряжённо произнесла жрица и испытующе глянула в глаза Эфанды. Глаза княгини от удивления расширились.
Жрица ещё раз повторила просьбу миссионеров, и, когда наконец Эфанда поняла, чего от неё хотят, служительница Радогостова культа тихо удалилась к себе.
А через минуту в одрину Эфанды вошли Бэрин и миссионер-ирландец. Бэрин, видя удивление на лице маленькой княгини, решил подготовить её к серьёзному разговору. Эфанда нахмурилась, видя, как решительно верховный жрец направился к табуретам, на которых в беспорядке лежали её платья. Бэрин сделал вид, что не замечает недовольства княгини, и, шумно вдохнув насыщенный ароматом сушёных трав воздух одрины, сказал улыбаясь:
- Прости, княгиня, я привёл к тебе учёного человека: он давно хотел поговорить с тобой. Я много рассказывал ему о твоём уме и о том, что ты ведаешь тайны природы.
Эфанда в ответ посмотрела на верховного жреца с таким недоумением, что тот сразу понял: не умеет ещё младшая княгиня скрывать свои мысли. "Ну что ж, - нахмурился Бэрин и подумал; - Придётся и этому учиться, маленькая Эфи!.."
- Ты уж прости, что мы так бесцеремонно ворвались в твой Радогостов уголок, - виноватым тоном произнёс Бэрин и ласково улыбнулся княгине. Совет племени разрешил миссионеру из Ирландии поговорить с тобой о христианстве, но только в моём присутствии. Как ты смотришь на это?
Эфанда пришла в себя. Оказывается, заседал совет, а она ничего об этом не знает. А Рюрик?..
- А Рюрик знает об этом? - беспомощно пролепетала Эфанда, всё ещё не предлагая присесть столь редким гостям.
- Знает, - спокойно сказал жрец и одну за другой пододвинул к печи три табуретки.
- Давайте посидим у огня, посумерничаем, - мирно предложил Бэрин и первым сел прямо напротив топки, в которой и днём и ночью поддерживался слабый огонь, обогревавший одрину княгини.
Справа от себя жрец посадил Эфанду, а слева - лицеприятного, зрелых лет проповедника Акинфа.
- Я не понимаю, зачем нужен этот разговор, ведь Рюрик и слышать не хочет о христианстве! - воскликнула Эфанда и смущённо посмотрела на Акинфа.
Ирландец промолчал. Он внимательно всматривался в лицо молодой женщины, как будто проверял, насколько его впечатление сходно с тем, что говорили о дочери вождя Верцина Бэрин и другие.
- И уж если… Руцина в своё время не смогла убедить Рюрика в необходимости принять христианство…
- Да-да, княгиня! - с жаром перебил её Бэрин, не давая ей договорить. Ты повторяешь слова советников своего мужа. Мы думали точно так же, как и ты, но Акинф всё же хочет побеседовать с тобой сам.
Бэрину было приятно сидеть в этой тесной, маленькой комнатке, где всё выдавало, что здесь живёт молодая женщина, любимая своим мужем: и множество безделушек; и пояс Рюрика, оставленный им накануне; и тот неуловимый аромат свежести, смешанный с запахом сухих трав, который волнует и будоражит мужчину.
- Хорошо, - согласилась наконец Эфанда и, не отводя взгляда от проповедника, сказала: - Пусть тогда он сначала ответит на мой вопрос!
Акинф, тряхнув чёрными кудрями, спускавшимися у него до плеч, тихо рассмеялся и, словно проникнув в мысли маленькой княгини, спросил:
- Какой вопрос изволит мне задать княгиня? Эфанда слегка смутилась: она ещё не привыкла к такому обращению; опустила глаза, как бы собираясь с духом, и спросила о том, что её больше всего мучило, когда она думала о Христе:
- Отчего Бог Отец стал отцом-убийцей своего сына? Бэрин приподнялся с табуретки:
- Ну, Эфи, нельзя же так… толковать!
- А я ждал именно этого вопроса от неё, Бэрин, - спокойно возразил ирландец и тихо попросил: - Не мешай ей узнать всё то, что мучает её мужа.
Эфанда вспыхнула.
- Рюрик знает ответ на этот вопрос. И я могу ответить на него сама.
Акинф удивлённо посмотрел на ожесточившуюся маленькую женщину и растерянно кивнул ей головой.
- Бог предал сына своего Христа и не пощадил его, чтобы примирить с собою народ, который враждовал с ним, а затем он сделал этот народ особо избранным, - на память, но волнуясь от необычайности спора, проговорила Эфанда.
- Так! Всё правильно, - подтвердил Акинф, пристально вглядываясь в порозовевшее лицо Эфанды.
- Так ли уж правильно? - сознательно обыграла ответ ирландца недоверчиво и насмешливо княгиня.
Ирландец, которому была понятна её насмешливость, утвердительно кивнул головой.
Эфанда встала. Бэрин никогда не видел её ещё такой рассерженной. Но и в гневе она не позволила себе ни одного резкого движения, ни одного резкого слова.
- Ты считаешь, что можно предать своего сына? Мой отец - вождь Верцин потерял в битвах четырёх своих сыновей, но он был рядом с ними. Я не могу поверить, чтобы он смог предать их, сколь бы ни важна была причина для этого. Ваша же вера допускает предательство, причём самое позорное предательство отцом своих детей. - На глазах у Эфанды навернулись слезы. Так чего же вы хотите от Рюрика? И ты, Бэрин, тоже допускаешь это?!
Эфанда не могла уже стоять на месте. Ей стало душно. Она отвернулась от своих собеседников и отошла к окну. Бэрин тяжело поднялся с табурета, подошёл к маленькой женщине и осторожно погладил её по плечам. Княгиня, отстраняясь от этой отеческой ласки, нагнулась и распахнула створки окна. В комнату ворвался свежий морской ветер.
Наступила тишина. Акинф сидел сгорбившись на табурете. Волнение рарожской княгини передалось и ему. До чего же упрямы эти рароги-русичи, один Бог знает! Можно подумать, что нет у них большего греха, чем предательство! И кто в это поверит? Да и о каком предательстве идёт речь? Акинф поднял голову и тихо сказал:
- Княгиня, Бог Отец не мог предать своего сына. Эфанда, всё ещё не поворачиваясь, передёрнула плечами. Непонятно было, то ли она озябла от холодного ветра, то ли приняла слова проповедника за уловку.
- Бог Сын бессмертен. Человек не мог его убить. Бог Отец знал это.
Эфанда широко раскрытыми глазами смотрела на миссионера, и вдруг стон вырвался у неё из груди:
- И ты хочешь сказать, что Христос не страдал, когда римляне распинали его на кресте?
Акинф с сожалением посмотрел на молодую женщину:
- Ты так молода и прекрасна, княгиня. Ты ведаешь многие тайны природы, но ты ещё плохо знаешь законы человеческой жизни. Пока тебя никто не предавал! Но это тебя и только пока! Трудно проникнуть в суть наших поступков. И неизвестно, каково будет следствие, если даже знаешь причину. И так пугающее тебя слово "предательство" тоже многосмысленно… Эфанда гневно прищурила глаза:
- Да-да, вот в этом, во многосмыслии, вы, ирландцы, преуспели! И вам непереносима мысль о том, что есть ещё и неподкупные…
- Эфанда, - сурово напомнил ей Бэрин, - ты уходишь от самого главного вопроса…
Эфанда вспыхнула, но сдержалась. Сосредоточиться на самом главном вопросе сию минуту было так трудно.
- Хорошо, - горячо и взволнованно сказала она. - Тогда я повторю свой вопрос: "Разве Божий Сын не страдал, когда римляне истязали его?"
Акинф, не смутясь, твёрдо ответил:
- Страдал!
- Ну вот! - торжествующе воскликнула Эфанда. - Как же тогда это понять?
Акинф жестом пригласил княгиню рарогов присесть. Эфанда повиновалась, а ирландский миссионер всё так же спокойно и твёрдо продолжил:
- Все мы, живущие на этой грешной Земле, страдаем. Вот и люди вашего племени…
- И что ж, ваша вера возводит страдание в закон? Но я не хочу страдать, я хочу радоваться жизни! - прервала его Эфанда.
- Страдания, как и испытания, посылает человеку Бог, - уверенно изрёк Акинф, выдержав напряжённый взгляд Эфанды.
- Наши испытания приходят вместе с германцами. Это они убивают и грабят, жгут и насилуют, - гневно отбивалась Эфанда.
Но Акинф был спокоен.
- Христос, которого много раз предавали: и Иуда, и апостол Пётр, простил врагов своих. Он ушёл смиренно. Ибо зло несёт зло, а насилие - насилие. И так без конца. Кто-то же должен разорвать эту цепь.
- Я понимаю, - сочувственно проговорила Эфанда, - Но зачем же в жизни Христа на Земле было столько печали и мрака? И нас вы со своей верой хотите повергнуть в этот мрак?
- А ваши боги сумели сделать жизнь племени беспечальной, радостной? В вашей жизни только свет и нет мрака? - Глаза Акинфа блеснули, он выпрямился, и лицо его стало строгим.
- Я же сказала, - холодно ответила ему Эфанда, - наш мрак - это наши враги. И кто-то очень умело натравливает их на нас… Рюрик же изо всех сил старается бороться с этим мраком.
- Если бы мы были столь богаты, - перебил её возмущённо Акинф, - что могли бы с помощью войны убеждать людей в силе своего Бога, то мы не посылали бы никуда своих проповедников! - Он встал, выпрямился, отошёл от Эфанды и жёстко произнёс: - Ты умна, княгиня, а потому наберись терпения и выслушай следующее откровение Христа.
Эфанда согласно кивнула ирландцу головой, и тот, закрыв глаза, медленно, останавливаясь на каждом слове, произнёс:
- Кто убог, тот и есть мой верный раб и мудрый тем, что не ищет сомнения в истине моей. Только такого и поставлю господином над домом его!
Эфанда встала и засмеялась:
- Может быть, верный слуга Христа напомнит ещё одну притчу? - Акинф недоумённо посмотрел на неё. - Или мне самой поведать легенду о Вавилонской башне? - всё так же смеясь спросила Эфанда и вдруг резко оборвала свой смех. - Может, ты и прав, Акинф. Пожалуй, все наши беды оттого, что мы слишком самонадеянны. - Она произнесла это таким растерянным голосом, что стало видно, как сама испугалась своих слов.
Акинф затаил дыхание. "Неужели маленькая княгиня и до этого нашего с ней разговора старалась постичь истину Христа? Если это так, то она многого стоит… Как бы мне заставить её до конца открыть свою душу?" - лихорадочно думал миссионер и ласково смотрел на рарожскую княгиню.
- Да, княгиня, люди не всесильны и никак не могут смириться с этой истиной, - тихо проговорил он и протянул к ней руки.
- Но это значит, что ваш Бог жесток и не хочет помочь людям, - хмуро возразила Эфанда, не замечая протянутых к ней рук миссионера.
- Бог есть Бог: он не жесток, а милосерден; испытание людям он посылает с тем, чтобы они поняли истину. И тот, кто постигнет эту истину, становится избранным и как избранный несёт свет истины дальше. Именно поэтому мы должны быть едины и молиться, давая ему понять, что мы знаем 6 его грозной силе и всегда готовы смиренно исполнять его любые заветы, ибо только в них содержится мировая мудрость.
Эфанда покачала головой:
- Ты хочешь сказать, проповедник, что нам не дано приблизиться к истине? И если Рюрик не примет вашей веры, значит, мы будем вечно обречены на испытания, посылаемые вашим Богом?
И тот твёрдо ответил, глядя ей в лицо:
- Да.
- О-о! Это ужасно. - Голос Эфанды прозвучал глухо. - Но Рюрика ведь мне не переубедить, - обречённо проговорила она и беспомощно посмотрела на верховного жреца.
Бэрин понимающе смотрел на поникшую княгиню и молчал. Он верил, что Эфанда сама во всём разберётся. А ирландец между тем продолжал:
- Учение Христа, Эфанда, - он впервые назвал княгиню по имени, словно она уже признала его право быть её учителем, - близко и понятно простым людям. И если сегодня его принимают ещё не все, то завтра оно овладеет душами многих. И мы, проповедники этого учения, не боимся никаких каверзных вопросов. Ибо если бы учение это было ложным, то мы бы сознательно изменили историю жизни Христа на нашей земле. А мы её оставили такой, какой она и была на самом деле. И свидетельство тому - священный холм в Иерусалиме.
Слова ирландского миссионера прозвучали в ушах Эфанды тревожным звоном колокола Сионского храма.
"Ну почему мы все такие разные и так глухи к бедам других?.." - вдруг подумала Эфанда, и лицо её исказила страдальческая гримаса.
- Акинф, ты действительно веришь, что все наши предки когда-то были единым народом, говорили на одном языке, а затем стали строить высокую башню?
- Княгиня, - устало воскликнул Акинф, - мы все наказаны за свою гордость и самонадеянность! И Бог послал нам испытание в наказание за непослушание и неверие в его силу! И потом, Эфанда, борьба твоего Рюрика с германцами, та борьба, которая связана со столькими жертвами, могла бы давно закончиться… - горячо проговорил Акинф и робко дотронулся до плеча княгини.
- Но Рюрик не верит в это! - горько и отчаянно вскричала Эфанда и высвободила своё плечо.
- Он боится другого, твой Рюрик! - покачал головой Акинф.
- Боится? Чего? Нет того, чего бы боялся Рюрик, - гневно возразила Эфанда.
- Он боится, что будет не нужен рарогам-русичам, если вы примете христианство и перестанете воевать с германцами! Лотарий дал клятву, убеждающе глядя в глаза Эфанде, сказал Акинф, - что оставит вас в покое, если вы окреститесь! Помоги своему мужу, женщина! Спаси его и племя своё! горячо воскликнул ирландец и молитвенно сложил на груди руки.
Но Эфанда, вспомнив совсем недавнюю свою беседу с Рюриком и его горький смех в ответ на её вопрос:
"А вдруг они правы в своей борьбе за душу твою?" - только покачала в ответ головой и прошептала:
- Вряд ли я смогу это сделать…
Акинф понял, что дальнейший разговор с княгиней бесполезен. Он повернулся к Бэрину, но всё-таки скорее для женщины, чем для верховного жреца, сказал:
- Я закончу наш разговор словами Христа из Евангелия: "Смотри, чтобы нам, разлучившись, когда-нибудь не навлечь на себя великого осмеяния и ещё большего вреда". И пусть не корит нас Рюрик за то, что он выходит в беспредельное море как ненагруженный корабль и не имеет понятия, с какими свирепыми волнами ему предстоит встретиться в этом море, которое именуется жизнь!
Несколько минут длилось молчание, и в эти минуты Акинф понял, что был услышан.
"Может быть, эти язычники, - вдруг хмуро подумал ирландец, - знают какие-то свои секреты в борьбе с тем мраком, который окружает нашу жизнь, умеют делать её радостной и именно поэтому упорствуют? Я видел много языческих жрецов, и все они глубоко проникли в тайны природы… Бэрин верховный жрец племени, а он сам вот уже много лет постепенно внедряет идеи христианские в души соплеменников и не боится лишиться их уважения. Да не спугнёт ли он стадо своё, коли уведомит их ещё об одной истине?.."
Ирландский миссионер взглянул в задумчивое лицо Бэрина. Тот вздрогнул, разогнул спину и виновато попросил:
- Подождать надо, Акинф, пока Рюрик прозреет.
В поселении рарогов было неспокойно. Озадаченно шныряли по улицам параситы. Шептались и простые поселяне, и воины, а громче всех, как обычно, женщины. Друиды требовали собрать большой совет, но Рюрик ещё не был готов к этому.
Всё началось с его двора. Десятилетняя дочь Руцины и Рюрика вышла, как обычно, кормить своего любимца гусёнка Серыша. Она принесла ему в глиняном черепке ячменной каши и уговаривала поесть. Гуси хорошо знали девочку, а так как были сыты, то не обращали на неё внимания. Старая нянька Вожанка, приставленная к Рюриковне с детства, была тут же.
Обычно такой спокойный гусёнок вдруг вытянул свою длинную, тонкую шейку, которая уже начала покрываться пером, и вдруг так беспокойно закричал, что переполошил всю стаю. Грозно загоготал вожак, скосив свой красный глаз в сторону девочки. Внезапно огромная серая гусыня, широко раздвинув крылья, ринулась на маленькую княжну. Вожанка, бдительно охранявшая дочь рикса, закричала на гусыню и больно хлестнула её длинным прутом. Гусыня, гогоча, заметалась по кормовой площадке. За ней и другие зашипели и закричали, всё больше и больше входя в азарт. Девочка схватила няньку за руку и потянула её к дому. Неожиданно гуси перестали их преследовать.
- Вожанка, смотри, - испуганно прошептала Рюриковна, - что это они делают?
Старая нянька в страхе остановилась.
- Что это с ними? - изумилась она, крепко прижав к себе дочь князя.
Гуси кружили по поляне, поднимая пыль. Гогот и шум их заразили даже дворовых собак, которые тоже подняли громкий лай и беготню. Внезапно вожак застыл в центре поляны, высоко подняв голову, будто обдумывал причину беспокойства стаи. Но вот он вытянул свою могучую шею в сторону восточного леса и надрывно загоготал. И тут же вся стая гусей вслед за вожаком, вы? строившись ровным полукругом, загоготала, вытянув шеи в ту сторону, что и вожак.
Из всех дверей огромного княжеского дома высыпали слуги. Казалось, проснулся не только дом князя. Казалось, проснулась вся земля Рарожского побережья и чего-то ждала. Руцина тоже выскочила на крыльцо и" увидев, что Вожанка уже стоит с девочкой возле дверей, опустилась перед дочерью на колени, ощупывала её тревожно руками и всё повторяла:
- Тебя не обидели гуси? Ты не испугалась? И тут девочка громко и горько заплакала. Дагар смотрел на встревоженную Руцину и прижавшуюся к ней Рюриковну и не знал, чем помочь этим двум таким дорогим для него существам. Коснуться на людях Руцины он не решился. Нежно и бережно могучие руки знаменитого меченосца подхватили маленькую княжну и ласково прижали к груди. Руцина вспыхнула, но ничего не сказала. Её глаза благодарно и смущённо смотрели на Дагара. Тот всё понял и ещё заботливее прижал девочку к себе.
Но вот на красном крыльце дома появился князь, и все затихли. Рюрик оглядел двор, неистово надрывающихся гусей и нахмурился. Сквозь толпу слуг протиснулся Бэрин и, торопясь, направился к князю. Дагар наблюдал за Рюриком и верховным жрецом, стоя возле Руцины и не опуская княжну с рук. Рюрик заметил их, нахмурился, но тут внимание его отвлёк взволнованный Бэрин, который сразу же увлёк князя в дом.
И долго ещё толпа рарогов обсуждала странное поведение гусей, и долго ещё беспокоились чуткие птицы, то затихая, то вновь встревоженно мечась по поляне.
А в полдень того же дня ещё одно событие потрясло жителей поселения. Из грабовой рощи на тропу, что вела к ключу, выкатился клубок змей, и одна из них смертельно укусила гончара, шедшего к ключу за водой.
Улица гончаров - в трауре, а во всём селении рарогов - уныние и растерянная задумчивость.
К вечеру же на улице оружейников заблеяли овцы. И не одна, и не две, а все сразу. Жрецы ещё больше обеспокоились. И всю ночь они приносили жертвы богу Велесу, прося его отвести беду от рарогов. Всю ночь творил молитвы Святовиту Бэрин, вспоминая подходящие предвещания. Вспотевший, грузный, ходил он от окна к окну и с ужасом пришёл к мысли, что даже перед неожиданным нападением германцев ничего подобного с живьём не происходило. А что это были знаки, и знаки грозные, вещие, он был в этом уверен. Может, это он, бог иудеев, готовя нас к новым испытаниям, предупреждает нас: "Ждите, должно свершиться…" Вот только что должно свершиться? Пока Бэрин этого не знал. Что же он должен сказать вождю и князю? К чему готовить соплеменников? Ведь к утру они ждут от него толкования… И тут он вспомнил: гуси гоготали в сторону ольхового леса, на восток. Святовит всемилостив! Восточный ольховый лес! Это же… Нет! Врагов оттуда быть не должно! А улица гончаров? Она на северо-востоке. Так, так, верховный жрец… А улица оружейников? Юго-восточная! Итак, верховный жрец, вести идут с востока!.. Но почему такие злые? От кого такие вести идут с востока? Вот вопросы, на которые надо завтра утром дать ответ князю, вождю и всему племени… Ну, верховный жрец, думай! И Бэрин, заметно оживившись, вспоминая подробности прошедшего рокового дня, стал разгадывать предзнаменование…
Князь в это время находился в доме вождя. Они решали, сколько скота нужно принести в жертву богам, чтобы умилостивить их. А что боги требуют жертв - в этом никто не сомневался.
Старая Унжа не могла настаивать на том, чтобы беседа вождя и князя проходила в её присутствии, но она приказала, чтобы слуги не входили в комнату, где совещались её сын и зять. Она сама приносила им горячую еду и вкусное ягодное питье, сама заботливо суетилась возле очага. Наконец, не выдержав, глухо и удручённо проговорила:
- Рюрик, я думаю… весть была богами послана нынче непростая.
- Я тоже так думаю, - ответил князь и вопросительно посмотрел на неё, зная, что у старых людей особое чутье.
Глубоко и тяжело вздохнула в ответ вдова Верцина. Она взяла убрус со скамьи, накинула на плечи и съёжилась под ним как от холода. Убедившись, что сын и зять смотрят на неё во все глаза и ждут откровения, она низким голосом сказала:
- Мне который раз снится один и тот же сон… Рюрик вздрогнул, вспомнив свой сон о ласточке под крышей. Он приснился ему более десяти лет назад, но время от времени князь вспоминал его, и эти воспоминания были так свежи, как будто сон приснился ему только вчера. "Уж не пророчество ли то начинает сбываться?" - горько подумал князь, но вопрос задать побоялся.
Вдова угадала угрюмую задумчивость Рюрика и, кивнув головой, начала свой рассказ:
- Будто мы идём далеко-далеко… и будто у всех у нас длинные волосы, и мы путаемся в них. А дорога луной освещена… Волосы не дают нам идти, и мы пытаемся их расчесать, но не можем. И тогда мы стали стричь их друг у друга.
Рюрик, внимательно слушавший вдову, вздрогнул и обречённо произнёс;
- Значит, надо готовиться к большой и трудной дороге… Но куда?
- Это сегодня ночью узнает Бэрин, - с горестной безысходностью ответила Унжа. Её высохшее тело, укрытое серым убрусом, как бы растворилось в вечерних сумерках, и князю стало отчего-то жутко.
Олаф удивлённо переводил взгляд с матери на Рюрика и обратно, но ничего не понимал. Ему казалось, что мать и князь уже заранее о чём-то договорились и вот теперь разыгрывают его. Но, внимательно вглядевшись в отрешённое лицо князя и в горестную позу матери, он понял, что происходит что-то важное, ужасное, с чем ему, молодому вождю, ещё не приходилось сталкиваться.
- А мне почему-то ничего не снится! - Он хотел сказать это весело, но вышло как-то растерянно и не к месту, и юный вождь засмущался своей так некстати прорвавшейся удали.
Ни князь, ни мать ничего ему не ответили… А в это время первая жена князя рарогов Руцина, сидя на ложе в своей одрине, растерянно и сердито вопрошала себя: "Ну что, Руцина?.. Ты - первая жена рарожского князя, ты прежде всего свейка! Как ты растолкуешь всё то, что случилось? Пора тебе во всём разобраться! И прежде всего, как тебе, первая, но нелюбимая теперь жена князя, жить дальше?"
Страх за дочь прошёл не сразу. Рюриковна давно уже спала, а Руцина, уложив её, всё никак не могла успокоиться. Она понимала, что князь оставил её в своём доме только из-за дочери. Год уже, как Рюрик женился на Эфанде и убрал стражу от одрины Руцины. Это было немое дозволение жить свободно. Оскорблённая до глубины души, Руцина тогда целую неделю не выходила из своей одрины. Она то проклинала князя, то билась головой о стену, то звала его. Она болела им. Потом она стала молиться - и к ней не сразу, но пришло успокоение. И она примирилась - ей так казалось. Но когда она увидела счастливую улыбку Эфанды, проходящей по двору рядом с Рюриком, то она решила убить её. И вновь заболела. И только молитва вернула ей спокойствие духа. Однажды она стояла на коленях всю ночь и просила у Бога смерти. И когда глаза её от слез опухли так, что она не могла уже поднять веки, то вспыхнул яркий свет, и она увидела Его. И Он сказал: "Терпи. Всё пройдёт. Ты будешь счастлива. Прости и забудь". И Руцина упала и не помнила больше ничего. Очнулась она на ложе. Старый Руги сидел рядом с её ложем. В изголовье ложа стоял он, Рюрик. И она простила его и простилась с ним. Она сама отослала его к Эфанде. И вот прошёл год. И ей уже приятно, что другой мужчина смотрит на неё влюблёнными глазами. Она женщина, а он так привязан к ней, и она так нужна ему… Но когда совсем недавно она увидела, как Рюрик вёл Эфанду к жреческой обрядовой поляне на откровения с богами, то поняла силу их любви. Эфанда шла своей летящей походкой, слегка опираясь на крепкую руку князя, и что-то тихо говорила ему. Рюрик в ответ улыбнулся ей, и суровое лицо его преобразилось: оно посветлело, помолодело, стало нежным.
"Откуда в этой венетке столько музыки? Она словно сплетена из солнечных лучей!" - изумлённо отметила про себя Руцина и поняла, что эту-то солнечность в Эфанде наверняка и приметил Рюрик, её-то и не хватало Руцине даже в те мгновения, когда Рюрик целиком принадлежал ей. Её страстность и тянула к ней князя, и отталкивала от неё. Между ними всегда шёл спор. И в этом споре побеждённой оказалась она, пламенная Руц! Уймись, Руцина, благодари Христа за то счастье, которое дал тебе твой Рюрик! Такого и у него уже не будет ни с одной женщиной. И она вновь и вновь обращалась сердцем к тому изречению, которое так успокаивало её: "Бог дал, но время шло, и Бог взял…" А роптать на Бога - великий грех… Всё происходит с нами только по воле Божьей. Но слезы обиды навёртывались ей на глаза, и что-то сжимало грудь. И вновь ей помогала молитва. Ведь уныние - великий грех, и христианка должна бороться с этой своей слабостью. И она была благодарна Дагару за его ненавязчивое внимание; за то, что он оказывался рядом тогда, когда ей это больше всего было нужно. Никогда и никто не сможет сравниться с её Рюриком, но её ещё любят, и она ещё чувствует себя любимой женщиной.
Да, нынешнее предзнаменование… Она вспомнила, как нежно прижал к себе Дагар маленькую Рюриковну, и сердце её наполнилось благодарностью к суровому меченосцу. Сказать ему, что вход в её одрину уже целый год не охраняется? Нет! Он должен об этом узнать сам! Но как?.. Не посылать же к нему девку-служанку! Господи, спаси и сохрани меня! О чём я? Ведь то, о чём я сейчас подумала, это грешно?! Но разве грешно быть любимой и любить? Оставь всё до завтра, Руцина! Будет новый день, со светом уйдут ночные страхи. Всё прояснится!..
А ещё через три дня дозорные принесли князю весть:
- Прибыли купцы от ильменских словен. Хотят видеть вождя. Рюрик распорядился:
- Оповестите вождя и главного жреца. Встречать гостей будем в моём доме после полудня…
Длинные столы в княжеской гридне обильно заставлены блюдами с едой. В высоких глиняных кувшинах, украшенных синими и белыми полосками и нехитрым орнаментом, настойки медовые и ягодные. Рароги в обычной своей одежде, только чёрные узкие повязки вокруг головы и чёрные сустуги говорят о смерти Олега и других воинов-дружинников.
После полудня распахнулись тяжёлые двери гридни, и старый Руги. Стоявший справа от двери, торжественно назвал первого гостя:
- Князь ильменских словен Вадим!
В гридню вошёл лет тридцати пяти, среднего роста, крупноголовый, бородатый витязь и, оглядев хозяев, поклонился им поясным поклоном. Одет он был в тёплую домотканую с длинными рукавами серую рубаху, подпоясанную узорным кушаком, украшенную возле шеи металлическими пластинками. Коричневые порты его были заправлены в высокие кожаные сапоги. По виду и не скажешь, что князь. Но уверенность, с какой держался он, и его повелительный взгляд выдавали в нём знатного воина.
Рюрик, Эфанда, Олаф, Бэрин, Ромул, Эбон и Дагар, встречавшие в гридне гостей, молча ответили ему поклоном. Гость подошёл ближе к Эфанде и ещё раз ей поклонился, сказав:
- Как солнце, прекрасна молодая жена князя рарогов! - Он перевёл взгляд на князя, стоящего рядом с княгиней, задержал его на чёрной головной повязке и сочувственно произнёс: - Чту память погибшего смертию храбрых брата князя рарогов Олега! Чту память погибших дружинников!
Хозяева опять склонили Головы, а старый слуга хриплым от волнения голосом объявил нового гостя:
- Посол ильменских словен купец Домослав. Домослав оказался высоким седоголовым человеком с умным, добрым лицом. Одет он был в коричневую корзну и такого же цвета порты, заправленные в сапоги. Он поклонился хозяевам, дал им разглядеть себя, а затем молча встал возле Вадима.
- Посол ильменских словен купец Полюда. Новый гость тоже был высок и седоголов, но гораздо уже в плечах, чем Домослав. Одет он был так же, как и другие словене.
Полюда поклонился хозяевам, задержал свой проницательный взгляд на князе рарогов, словно пытаясь решить что-то важное для себя, и вдруг улыбнулся Рюрику так светло и открыто, что в гридне сразу стало уютнее.
- Передаю рарогам-русичам низкий поклон от старейшины ильменских словен Гостомысла! - сказал Полюда, с затаённым интересом глянул на князя рарогов и тут же перевёл взгляд на верховного жреца племени. Бэрин поймал этот взгляд, но не дал послу втянуть себя в опасную игру - отвёл свой взор в сторону. Послы ещё раз поклонились. Хозяева ответили им также поясным поклоном. Разговор дальше пошёл на словенском языке, и повёл его самый знатный из русичей;
- На земле рарогов вас приветствуют: верховный жрец племени Бэрин, вождь племени Олаф, наши послы Ромульд и Эбон, военачальник Дагар… - А когда Рюрик назвал имя своей младшей жены, все радостно улыбнулись. Ответив сдержанной улыбкой гостям, Рюрик продолжил:
- Мы рады принять поклон от гордого Гостомысла. Он не в первый раз посылает к нам своих послов, вот только не знаем, что мы ответим им нынче…
Вадим, Домослав и Полюда поняли намёк князя рарогов на изгнание Геторикса, но промолчали.
Рюрик, убедившись, что гости всё поняли, но вызова не приняли, указал рукой на кадь и священный серебряный котелок.
- Прошу дорогих гостей совершить омовение. Первым подошёл к кади с водой Бэрин. Он омыл в ней руки, вытер их льняным полотенцем и торжественно направился к котелку, что неизменно стоял на серебряной треноге в правом почётном углу княжеской гридни. Гости последовали примеру жреца. Когда все оказали честь священному котелку как символу тепла, семейного очага и хлебосольства, Бэрин взмахнул длинными рукавами своей рубахи и торжественно молвил:
- Да согреют животворные лучи солнца встречу родственных племён! Гостям явно понравилось такое доброе начало.
- Прошу всех за стол, отведать пищу нашего народа, - сдержанно пригласил Рюрик и первым подошёл к столу.
"Сначала за столом едят и пьют, - вспомнил вдруг князь рарогов весёлый совет отца, - и только потом решают дела", - и невольно грустно улыбнулся.
И тут рикс поймал на себе снисходительный взгляд Вадима - князя ильменских словен. Рюрик не выдержал и ответил ему таким же взглядом. "Я понимаю, почему ты так задоришься: тобою недовольны ильменские бояре, подумал Рюрик и первым опустил глаза. - Как, впрочем, и мною - наши друиды… Наши доли одинаковы и в снисхождении упражняться не надо бы…"
Тем временем Руги и двое дворовых слуг молча обслуживали трапезников. За холодными закусками: отварным мясом, яйцами диких и домашних птиц, пшеничными лепёшками - последовали горячие блюда: жареное и тушёное мясо, речная и морская рыба. Каждый брал то, что ему по вкусу.
За едой разговор пошёл веселее. Бэрин первым решился спросить:
- Так что же хотят от нас ильменские словене? Вадим остановил взгляд на Домославе: говорить князю можно было только после старших по возрасту. Тот начал беседу, путая рарожскую и словенскую речь.
- У нас опять нет лада между племенами, - проговорил Домослав и перевёл свой озабоченный взгляд с Вадима на Рюрика. - Помнится, лет десять тому назад мы отпустили с миром Геторикса, который так и не смог унять наших бояревей, но порядок на краях земли нашей навёл, - говорил он с тем добродушием и искренностью, какие сразу вызывают у слушателей ответную симпатию. Вот и Рюрик поверил ему, но тут он глянул на Бэрина и насторожился: верховный жрец сидел как-то отрешённо от того, что происходило за столом. Это неприятно поразило Рюрика.
А Домослав между тем продолжал:
- Нынче вот замучился Гостомысл разбирать кровавые распри соплеменников, да и набеги норманнов и финнов участились.
- Что же Вадим бездействует? - спросил вдруг Бэрин и посмотрел на своего князя. - Вот наш Рюрик не дремлеть, хоть и имает трёх женовей.
Эфанда вспыхнула, но не произнесла ни слова. Её дело молча наблюдать за переговорами, ничего не забыть и не спутать. Её задача - не забыть те хитрые уловки, к которым прибегают в разговоре словене, чтобы от того не пострадали интересы её мужа.
- А что же викинги? - спросил Рюрик, остановив свой взгляд на Домославе. - Ходят слухи, что викинги поселились на землях словен. Али весть не верна?
Домослав почувствовал осуждение в словах Рюрика и помолчал некоторое время, соображая, что ответить.
- Два лета назад были изгнаны и оне, - схитрил он. И того понимания, что возникло в начале беседы, как не бывало.
Наступила тяжёлая тишина.
Домослав понял, что сейчас на него обрушится лавина гневных вопросов, и приготовился к отпору.
Но тут в разговор вступил Бэрин.
- Зело богато живете, дорогие гости! - вызывающе заметил он. - За последние двенадцать лет двух защитников выгоняете! - Друид солнца возмущённо развёл Руками. - Ведь всем надо платить!
- По займам не бегали, - степенно ответил Домослав и успокаивающе взглянул на горячего Вадима: мол буря быстра, да не страшна.
- Так за что же вы изгнали скандинавов? - упрямо добивался Рюрик, довольный тем, как верховный жрец повернул разговор.
- Их думы вышли за пределы Ильменя, - уже спокойнее сказал Словении и только сейчас едва заметно кивнул Вадиму: успокой своё, яко золото, горящее сердце! Дело должно идти миром!
Вадим смирился и промолчал, а Домослав вновь стал открытым и добродушным:
- Скандинавы приплыли к нам сами. Лихие и отважные, они сначала пришлися нам по душе, - сказал он, а так как все молча внимали ему, то посол уже смело продолжил: - Мы научились у них орудийному делу и приноровились снаряжать ополчение по их укладу. За десять лет их бытия на наших землях мы многое переняли от них, но заметили, что со своим главным занятием - охраною наших краёв от норманнов и финнов - оне не справляшеся. - Домослав оживился, видя, что его внимательно слушают, и горячо пояснил: - Росяти по рекам ко Днепру зачастили, на юга заглядываются, ну мы их и… - Посол красноречиво взмахнул рукой и, встретившись с понимающим взглядом главного жреца рарогов, сдержанно улыбнулся. - Вот за сие-то и изгнали мы скандинавов, благо те малочисленны были.
- И два года вы охраняли свои земли сами? - насмешливо и с горечью спросил Рюрик. От верных людей он знал, что викинги-варяги создали не одно поселение у словен и не все они вернулись в родные края.
Бэрин метнул на него пытливый взор и понял, что князь рарогов уже решился. И тут он до конца проник в смысл знаков, которые посланы были рарогам их богами. Да, с востока пришли гости, и пришли они именно за тобой, князь. И вот ты уже улыбаешься им. И они уже друзья тебе. Да, никак, ты учуял родную кровь, хоть и не ведаешь, почему Гостомысл зовёт тебя княжить в земли ильменских словен.
На мгновение жрец закрыл глаза: не свершиться его намерениям. Уйдёт Рюрик, и его, верховного жреца, кончится сила. Друиды постараются даже память о нём стереть у соплеменников. Они запретят проповедникам приходить в поселение, да и самих иудеев, пожалуй, изгонят…
Домослав понял, что с этой минуты всё решает только князь рарогов, и, не взглянув больше ни на главного жреца, ни на молодого рарожского вождя, ни на других знатных рарогов, отвечал Рюрику и говорил только с ним.
- Нам ничего другого не оставалось, - вещал посол, не спуская глаз с князя, - но сейчас мы устали от раздоров и распрей. Нам необходим третейский судья. Рюрик, тобе кланяемся в пояс.
Домослав, приложив обе руки к груди, встал и низко поклонился князю рарогов. Бэрин, хотя и ожидал этого, вздрогнул и опрокинул кубок.
Рюрик же растерялся и не поверил своим ушам. Как! Словене его зовут! рядить! сородичей! в качестве третейского судьи?
- Двенадцать лет назад… - гневно начал он, взглянув на юного Олафа. Тот не понял князя и едва заметно пожал плечами.
Домослав тяжело вздохнул: он ждал, что об этом пойдёт речь, и не дал князю договорить.
- Вернулся Геторикс?! Сие боле не повторится! - Он поднял правую руку вверх и торжественно произнёс: - В твоём племени, Рюрик, словен больше, чем ты ведаешь! Да и других народов в нём много - и влахов, и евреев, и кельтов, и русций… да всех и не перечислить! Но твоё племя едино - и ты до сих пор непобедим. Если же объединить наши - рарогов и словен - племена, то не будет врага, который бы не убоялся нас. Ведома нам мечта твоя - объединить все словенские племена. Так и начни своё благое дело с нас!..
Рюрик так резко вскочил после этих его слов, что табурет из-под него отлетел в сторону. Опершись ладонями о стол и глядя прямо гостям в глаза, он возбуждённо и горько заговорил:
- Какой рикс не мечтает о благих делах? Но я-то ведаю, чем кончаются благие начинания. И я хорошо помню, как рыдал Геторикс двенадцать лет тому назад, и не хочу оказаться на его месте!
Домослав вытянул вперёд руку, словно успокаивая князя, и, растерявшись, замолчал.
Эфанда вспыхнула и ласково положила свою руку Рюрику на ладонь. Князь не принял трепетной поддержки жены. Он повернулся к Бэрину:
- Жрец бога солнца, ответь послам ильменских словен: я не принимаю их поклона!
Бэрин поднял тяжёлые веки, медленно и мрачно оглядел гостей, Рюрика и глухо проговорил:
- Князь рарогов должен быть стоек! - Затем он встал, вскинул обе руки вверх и торжественно произнёс: - Да услышит вас Святовит и благословит на терпение и понимание бед ваших!
Рюрик круто развернулся в сторону друида солнца и гневно спросил его:
- Разве наши беды, набеги германцев, не тяжелее их бед?
Лицо Бэрина стало спокойным.
- Сядь, Рюрик, сядь, - ласково сказал он князю. Од и сам не мог понять, что им движет в эту минуту. Рюрик молча повиновался.
- Когда-то наши племена жили за Хвалисьским морем[67], но оттуда их вытеснили дикие авары, - печально проговорил друид солнца и перевёл взгляд с Рюрика на Вадима. Вадим недоумённо вскинул брови, но вопроса не задал, а Бэрин продолжил: - Тогда они перебрались на Танаис и Борисфен, но оттуда их изгнали аланоскифы. - Голос жреца сел. Все выжидательно замолкли. Бэрин глубоко вздохнул и горделиво произнёс: - Но и, оставаясь верными духу погибших предков, наши воины не покончили с собой на их могилах, а пришла сюда, на эти туманные земли и острова, где жили рутены, курши, вагры, рароги и ещё многие словене, и вот уже десять колеи их терпеливо осваивают эти земли. И все эти годы они жестоко боролись с врагами, защищая и себя, и те племена, которые исконно жили здесь. И мы стали едины. Кровь рарогов и кровь словен - это единая кровь. И враги у нас одни и те же! Рюрик! - обратился он к князю, и в голосе его зазвенели металл и скорбь. - Назови мне народ, который, не борясь и не кочуя, прожил бы многие века на своей исконной земле!
Рюрик метнул хмурый взгляд на жреца и пожал плечами.
- Я не ведаю такого народа, - почти беззвучно ответил он.
- И никто не ведает, - продолжил Бэрин. - Но если ты откажешь ильменским словенам, то в беде окажутся сразу два родственных народа: один - от горделивой, но неравной борьбы с набирающим силы врагом германцами, а другой - от братоубийственных распрей. Рюрик оценил суровую правду Бэрина. но сразу сдаться не мог и не хотел.
- Что ты предлагаешь? - спросил он не столько жреца, сколько самого себя.
- Нужно помочь друг другу, - просто ответил Бэрин. - И даже Камень Одина тебе то же рече, - улыбнувшись, добавил он.
Гости зашевелились, довольные поддержкой друида, но последнее слово оставалось всё же за Рюриком.
Бэрин сел на место, тяжело вздохнул и уставился на Рюрика: "Ты же всё чуял! Там… ведь там же истоки твоей крови! Ну! Сказать?! Нет! Пусть Гостомысл сам… Ох, бояре, ильменские мешки, ну держитесь!.. А Полюда хорош! Крепкий посол!" - хмуро думал Бэрин и ждал ответа от князя.
Рюрик, тяжело обдумывая ответ, уловил все: напряжение поз и взглядов жреца и Полюды, их обоюдную недоговорённость, какую-то затаённость и… свою неожиданную тягу к Восточной Словении, но тело сковала непонятная нерешительность, и он смолчал.
Эфанда не знала, куда деть влажные от волнения руки. Дагар напряжённо ждал княжеского решения.
Рюрик молчал. Ему опять вспомнился этот сон - разорённое гнездо ласточки и грозный знак - подстреленный хворый сокол… Князь рарогов оперся взглядом в столешницу и тяжело молчал.
Гости и хозяева боялись обмолвиться словом.
Ромульд настороженно вглядывался в Рюрика. Он хотел по выражению его лица понять, на что решится сейчас князь. Вряд ли жизнь ставила перед ним задачу труднее.
Эбон благодарен был Бэрину за прекрасную речь и знал, что других слов больше не потребуется.
Олаф с беспокойством вдруг ощутил огромную пустоту, пугающую своей неизвестностью. Он весь сжался. Рюрик нужен ему. Рядом с ним спокойно и уверенно. И тут же почувствовал облегчение. Пока Рюрик здесь - не он, Олаф, вождь племени, а князь. Не будет князя рядом, с ним, Олафом, начнут считаться, его воля будет решать судьбу племени.
Эфанда сжала руку брата, взывая молящим взором к терпению: "Не говорите никто и ничего. Он не сделает плохо, я это знаю".
Гости перехватили скрестившиеся взгляды брата в сестры и снова устремили своё внимание на князя.
Бэрин и Полгода не сводили друг с друга тревожных глаз.
Рюрик наконец поднял голову. Он встал. Вид у него был строгий и решительный.
- Мы прибудем к вам всею дружиной и всем народом племени моего, - глухо проговорил он и глянул: разгорячённым взглядом на Гостомыслова посла.
Домослав облегчённо вздохнул.
Вадим сжал руки и убрал их со стола.
А князь рарогов с горечью продолжил, едва взглянув на своего верховного жреца:
- Те, кто живёт в середине наших земель, останутся на месте. Германцы к ним вряд ли будут наведываться; пути к ним лежат через дрягвы. Покидая свои жилища, мы предадим их огню, и так будет положен конец нашей жизни в Рарожье. Жаль, что Камень Одина брать с собой нельзя… - Затем Рюрик перевёл взгляд на Домослава и спросил: - Я слышал, что многие у вас молятся богу-человеку. Не будут ли они чинить козни нашим жрецам?
Словенские послы переглянулись и разом посмотрели на верховного жреца. Они надеялись прочесть в его взгляде интерес или хотя бы волнение, однако большие серые глаза Бэрина были только грустны.
- Ты прав, - тихо ответил за своих советников Домослав. - Но ведь и у вас есть те, кто верит в Иисуса Христа. Однако большинство наших людей поклоняется тем же богам, что и ваши.
Рюрик облегчённо вздохнул, не поняв причины печали верховного жреца, и властно заявил:
- Вот и отлично! Бэрин, ты мне тоже там будешь нужен! - Он широко улыбнулся друиду солнца и, отпуская всех из-за стола, сказал: - Всё остальное решим завтра…
Второй день под предводительством именитого новгородского посадника Гостомысла заседал совет старейшин всех союзных финских и северных славянских племён: ильменских словен, кривичей, полочан, дреговичей, дулебов, чуди, веси и мери. Второй день из уст в уста передавали досужие новгородские сказители как слышанное и виденное, так и ещё только задуманное, недосказанное да и втрое преувеличенное. И больше всего слухов приходилось на долю варягов-россов, что прибыли недавно из-за далёкого моря Варяжского, да на своего посадника Гостомысла.
Гостомысл, шестидесятилетний боярин с проницательным взором умных серых глаз, высоким лбом, закрытым редкими седыми кудрями, крупным, властно очерченным ртом, мясистым, но аккуратным носом, с укладистой поседевшей бородой и раскрасневшимся от досады и жары лицом в который раз пытался утихомирить шумных старейшин:
- Думу! Думу о земле держати надо бы, а не о животах своех! - зло прокричал он, глядя на советников-старейшин страдальческим взглядом.
- Нет! Ты мне, Гостомысле, душу не мути, - прервал посадника старейшина кривичей, приземистый, широкоплечий, со скуластым лицом и зеленоватыми глазами пожилой человек по имени Лешко, и шумно встал со своего места. - Я что буде глаголити своему роду-племени? Теперь оне что же - никто? Теперь всеми делами ведают россы? Варязи - хозяева? - яростно спросил он и, переведя дух, грозно пояснил: - Да кривичи заманят меня в кирбы![69] Оттуда ни одна русалка не вызволить меня на свет божий! Ты же ведаешь наши места! - Лешко со злобой глянул на гостей-варягов, на Гостомысла и так же шумно, как встал, уселся на своё место.
Советники засмеялись, а Гостомысл, распоясав от жары меховую перегибу[70] и вытерев потный лоб, хмуро ответил:
- Передай своим кривичам, Лешко, что от нападок норманнов, финнов и прочих соседей твои отважные соплеменники пусть сами ся сохраняють. И союзная казна нашего края не будет выделяти вам ни одной гривны для покупки оружия! Управляйтесь сами как можете? Сможете потопите всех пиратов во своих болотах - топите! - Посадник махнул на Лешко рукой и сердито отвернулся от него.
- А лягушки где квакать будут? - смеясь, спросил старейшина дреговичей Мстислав, сидящий крайним на правом конце беседы, занятой советниками.
Лешко круто развернулся вправо, в сторону Мстислава, отчего его сустуга задела соседа слева, старейшину полочан, боярина Золотоношу. Последний возмущённо отпихнул от себя полу сустуги Лешко и пробубнил:
- Я ведь не варязи-россе, чего махаешься? Советники засмеялись: кто громко, кто - сузив глаза, зло, тихо, а кто лишь хихикнул в рукав сустуги, с любопытством оглянувшись при этом на пришельцев.
- Что смех одолевает людей? - искренне возмутился Лешко. - Вам хорошо! Вы ведаете, что такое норманны и финны! Вы бились со скандинавами! Вы плавали ко грекам! Вас били булгары и буртасы! Вы чуете, что надо сказать своим соплеменникам! А мне каково? Наши кривичи как чуть - так вглубь сховаються во болота и - всё! Николи оне и не сражашеся! - горько сознался Лешко и растерянно развёл руками. - Судите сами, прав я или нет. - Он тяжело вздохнул и сел на место.
- Мы всё поняли, Лешко, - терпеливо проговорил Гостомысл, поглядывая то на старейшину кривичей, то на князя варягов. - Мы не возьмём с вашего племени ни гривны, но и вам не дадим ни гривны в случае любой беды. Ваше племя выходит из нашего союза, сие и передай своим родичам, раз их даже напугал приход варягов-россов.
Заявив об этом, Гостомысл перевёл взгляд с Лешко на левую беседу, где на расстоянии локтя друг от друга сидели одетые в полное боевое снаряжение Рюрик и его сподвижники.
Рюрик был хмур и молчалив. Он знал, что без борьбы нельзя утвердить себя, и терпеливо ждал конца совета. Он даже желал, чтобы говорили и спорили больше. Пусть все выскажутся, пусть каждый покажет себя и своё племя. Да, Лешко верно говорит, он не куражится; ежели племя без потерь может сохранить себя, то почему бы и не поторговаться. А вот полочанин Золотоноша молчит, хотя племя его и родственное кривичам. Видно, не забыть ему, как варяги чинили разбой на берегах Полоти. "Интересно бы спросить сейчас Бэрина, что он думает обо всей этой говорильне", - подумал Рюрик и глянул на противоположный конец беседы, где сиротливо приютился его жрец.
Бэрин почуял взгляд своего князя, ободряюще слегка кивнул ему, и довольный Рюрик перевёл взгляд на посла ильменских словен и вдруг насторожился: "Вон Полюда опять глядит… всё так же тревожно, как и у нас тогда, но только сейчас он почему-то глядит на Гостомысла и… на меня. Что его тревожит?.."
Рюрик с трудом отвёл взгляд от словенского посла и прислушался к речам советников.
Олаф беспокойно оглядывал всех подряд, внимательно слушал речи советников, запоминал каждого из них и почему-то заранее тревожился за Рюрика и за себя. Ему нравился Гостомысл и не нравился Лешко. "Какое самонадеянное племя! И какой трусливый старейшина! - подумал молодой вождь рарогов и посмотрел с презрением на Лешко. Уж он бы нашёл, кого послать на такой ответственный совет!.. - А Рюрик молчит! Почему он не стукнет мечом о щит и не подчинит их себе всех сразу?!" - возмущённо подумал Олаф, глянул, на своего князя, почувствовал его настороженность и затих…
Сигур и Триар с откровенным нетерпением ожидала конца совета и не понимали, почему так медлителен Гостомысл. Далеки от них были беды и кривичей и полочан, и потому каждый торопил про себя время. Иногда они поглядывали на Рюрика, улавливая его печаль н настороженность, но относили всё это только на счёт ожидаемой их всех неизвестности. "Но ведь не сами же они напросились словенам? Так чего ж хмуриться-то?" - недоумевали они и с нетерпением ждали конца совета.
Ромульд тоже с досадой морщил лоб, но выжидательно молчал: иное племя, иные нравы, необходимо ждать…
Аскольд живо внимал всем речам и жадно запоминал все возражения и благопожелания советников. Он впервые в этих местах. "Какие странные люди! изумился он. - Открыто говорят о своих бедах! Это же опасно!" Он искоса бросил взгляд на князя, рарогов и злорадно подумал: "Да, тут тебе будет несладко. Ты будешь смят и… изгнан, как бедовые викинги… Единства в совете нет и вряд ли будет…" Но вот он посмотрел на посадника" а затем вновь на своего князя. "А Гостомысл и Рюрик кто друг другу?.. - вдруг захотелось ему спросить, и сразу множество других вопросов замелькало в его голове. - Почему посадник выбрал именно этого рарога? Почему не Сигура? Почему не Триара?.. Вадима надо!" Аскольд едва не высказал свои вопросы вслух, но вдруг как молния озарила его догадка: "Чего же ждать мне… здесь? Ведь ясно же, что собрались здесь одни родичи - и явные и тайные! Разве дозволят они мне, волоху, занять достойное место среди себя? И надо же было не понять этого сразу?! Но почему другие-то молчат?.. - В ту же минуту он остановил себя: - Нет! Надо посмотреть, каково всё будет дальше!.. Может, моя гордыня разыгралась, сам всё это я и придумал? Погодить надо…"
Рыжеволосый Дир беспокоился за всех сразу. Ему было жаль и Рюрика, и Гостомысла, и Лешко, и Золотоношу, и Аскольда, так жадно следящего за всем, что происходило на совете, и так явно желавшего и здесь играть не последнюю роль, и больше всего - себя. Он никак не мог определить своё место ни в настоящих, ни в будущих событиях и сидел с опущенной головой, лишь иногда вскидывая брови, когда слышал что-нибудь дивное для себя.
Эбон, стареющий, но всё ещё красивый, как только внимательно присмотрелся к лицу и привычкам Гостомысла, сразу понял, что совет затянется. Он понял и то, что положение их, варягов-россов, в Новгороде будет далеко не таким, какое им наобещали послы Домослав, Полюда и Вадим летом этого года в Прирарожье. "Необходимо собраться духом, продумать всё и не торопиться… Только бы Рюрик не погорячился, - думал он. - Единую власть этим племенам показали скандинавы; она им понравилась, но с какого бока взяться её обустраивать - они не ведают. Пытались, но не получилось, и это понятно. Слишком близко родство правителей, и никто никому не хочет подчиняться… Позвали нас и опять ропщут. Вон как Лешко взмок… Да, его могут потопить в кирбах быстрее, чем поймут необходимость единовластного правления, да ещё установленного варягами-россами. Ведь мы, пришлые, званы суд править, мы чужие, как же нам верить!.. Да, тяжела доля Гостомысла, признал Эбон. - И хочет круто взять, да побаивается. А примучивает он Лешко верно, - сочувственно размышлял посол, - ну кому нужен выход кривичей из союза?"
Эбон ещё раз посмотрел на старейшину кривичей. "Да, - подумал он, - они заселяют большие и трудные земли: побережье реки Ловать и верхние земли Западной Двины, Днепра и Итиля и все земли реки Великой! Именно кривичи умелые рыбаки, именно кривичи - умелые волочане, именно кривичи - знатные охотники, именно кривичи - ловкие мастера - строители ладей, именно кривичи - храбрые купцы и мудрые виноделы-ягодники. Так как же допустить их выход из союза племён?" Размышления посла рарогов прервал посадник.
- Ну так как, Лешко? - переспросил Гостомысл, пытливо вглядываясь в лицо старейшины кривичей. - Согласен ты, чтобы всем охранительным войском ведал князь рарогов-русичей Рюрик и он же судил злодеев земли нашей?
Лешко встал, тяжело вздохнул и, покачав отрицательно головой, хмуро ответил:
- Нет.
Все смолкли. Советники как по команде уставились сначала на Лешко, а затем на Гостомысла, мрачно взирающего исподлобья на кривичского главу.
- Сие твоё последнее слово? - глухо спросил Гостомысл.
- Да, - так же глухо подтвердил Лешко и неуклюже сел на место.
Молчание длилось недолго.
Гостомысл шумно вздохнул, перевёл взгляд на беседу, занятую рарогами-варягами, и громко произнёс:
- Рюрик, на край кривичей дружину не ставь. Я покажу тебе сии земли сам.
Рюрик молча кивнул головой Гостомыслу и перевёл взгляд с новгородского посадника на своего двоюродного брата Сигура: ему очень хотелось посмотреть, как себя поведет Лешко после слов Гостомысла, но он ре" шил этого не делать. Всё определилось и без него! А как братья восприняли эту весть? Сигур заинтересованно наблюдал за переговорами.
- Золотоноша, что ты молчишь? - Гостомысл обратился к старейшине полочан.
- Наш край не охранять нельзя, - медленно ответил пожилой, благообразной наружности боярин и сокрушённо развёл руками. - И судить злодеев надо. Пусть Рюрик ведает веем сиим и у нас, на речке Полоти", в земле полочан, - по-доброму улыбнувшись, проговорил он.
Рюрик поймал настороженный взор полочанина и нахмурился: уста говорят одно, а глаза - другое, или" это только кажется?..
Золотоноша уловил внимание князя-варяга, и выражение лица его стало ещё более благожелательным.
- Мстислав, что речёшь ты? - глухо спросил новгородский посадник следующего советника, с трудом оторвав взгляд от Золотоноши и Рюрика. Старейшина дреговичей без улыбки переглянулся с Гостомыслом и зорко оглядел Рюрика. Он тяжело встал и, вызвав общее внимание задержкой ответа, чуть призадумавшись, проговорил:
- Второй день сидим мы во избе Домослава и, как скифы, опьянённые дурманным дымом хмельных трав, думу думаем; жить нам во здравии или готовиться к очередной тризне.
Кто-то удивлённо вскинул брови, кто-то стыдливо, а кто-то осуждающе покачал головой, но никто не произнёс ни слова. Мстислав чуть вздохнул и продолжил!
- Вот нарекли мы рарогов, особых почитателей бога Сварога, варягами, а когда приплываешь с торгом к грекам, те нас именуют варягами. Так, Лешко? ласково спросил Мстислав и оглянулся на кривичского старейшину.
Тот, не поднимая головы, буркнул:
- Так.
Все зашевелились, а Мстислав, чуть повысив голос, сказал:
- И назвали мы рарогов росами, или русами. Ишь, мол, какие лихие плаватели-воины! А я помню, ещё дед мой рек, наших купцов греки давно русами обзывали, Так, Лешко?
Все засмеялись, а Лешко, разозлившись, крикнул:
- Я же изрёк своё последнее слово, что ты меня ещё пытаешь?
Все смолкли и приуныли. Последнее слово действительно сказано, чего же ещё Мстислав хочет? Недоумённые взоры устремились на старейшину дреговичей, на его спокойное, умное лицо, а тот, улыбнувшись, произнёс:
- Я ведь тоже родом из топких мест, Лешко, и ведаю нравы и своего и твоего племени. Но ты сказал своё последнее слово единожды, а наши парни возят девушек к дубу и трижды! Объезжают его на санях с любимой и только после этого нарекают её своею семьяницею. Али ты не так делал, Лешко? спросил он кривича с особой теплотой в голосе.
Все громко рассмеялись, а кое-кто с удовольствием поглаживал бороду, приговаривая: "Ай да Мстислав! Сладкоречивый якой!"
Рюрик удивлённо разглядывал Мстислава, смеющихся бояр я нахмурившегося Лешко.
- А я и три раза повторю "нет"! - зло выкрикнул старейшина кривичей, когда смолк смех, и в наступившей тишине яро проорал: - Нет! Нет! Нет!
Мстислав тяжело вздохнул и горько промолвил:
- Ну, нет так нет. А я рече: "Да! Да! Да! Да правит Рюрик!" - И он сел на своё место, ни на кого не глядя.
Гостомысл оглядел всех советников и проговорил, Упершись взором усталых глаз в стол:
- Все старейшины своё слово сказали. Решение должен изречь я.
Поднялись с беседы старейшины славянских и союзных финских племён. Поднялись и рароги-варяги. Поднялся и верховный жрец рарогов, оставшийся безучастным к решению совета.
В наступившей тишине Гостомысл торжественно объявил:
- Две зимы и два лета управлялися союзные племена финские и северные славянские дурно, своему владетелю не подчинялись, отчего встал род на род, начались усобицы, загубили правду, и никто не смог установить внутреннего порядка. Весною года этого, 6370 от сотворения мира, собрались племена: Чудь, Меря, Весь, Кривичи и Словене новгородские и рече: "Поищем себе князя, который бы владел нами и судил но праву". Порешивши так, пошли мы за море, к варягам, к руси, и рече им: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: приходите княжить и владеть нами". Собрались три брата из рода Соколов племени Рарога: Рюрик, Сигур и Триар с родичами своими, взяли с собою всю русь и пришли… - Новгородский посадник перевёл дух и продолжил: - Да прими, князь Рюрик заморский, дела племён: Чудь, Меря, Весь, Ильменя Словен, Полочан, Дреговичей и Дулебов, охраняй земли их и блюди правду в них по всей строгости. Пусть дом твой будет в Ладоги вместе с домом Бэрина, друида солнца племени твоего дом брата меньшего Сигура - в Белоозере, у племени Весь; дом брата среднего Триара - во Пскове-городе, у ильменских словен. Олаф, младший родственник, будет дом имати в Полоцке, земле Полочан; Аскольд - на реке Свири, в земле ильменских словен; Дир на реке Шексне, в земле Мери; Ромульд - посол знатный - на озере Чудском, а Эбон, посол знатный, будет дом иметь на Неве-озере. А в городе Новгороде, у ильменских словен, княжить будет князь Вадим, яко и прежде княжил, - монотонно закончил чтение указа новгородский владыка; затем осторожно исподлобья оглядел советников и снова уставился в бересту.
Рюрик взметнул было головой в сторону новгородского князя, но тут же сник.
Гостомысл оторвал тяжёлый взгляд покрасневших глаз от бересты, посмотрел на зардевшегося Вадима, поникшего Рюрика, затем на старейшину кривичей и глухо проговорил:
- Лешко оповестит кривичей о своём решении, и, ежели племя будет глаголити другое, мы дадим им варягов для охраны и суда во их во краю, - не утруждая себя выбором слов, завершил новгородский посадник.
Все тихо склонили головы в знак согласия, а Лешко, Шумно вздохнув, первым покинул советную гридню.
- Да будет так! - трижды воскликнули в заключение словенские советники во главе с Гостомыслом и, довольные, уставились на варягов.
Рюрик, держа в правой руке меч, а в левой - щит, с низко опущенной головой выслушал троекратное "Да будет так!" и не произнёс ни слова. Он знал, что должен стоять с высоко поднятой головой, с презрительным взглядом, скользящим поверх голов советников, но… позади были только пепел и дым сгоревшего селения, а впереди - одна неизвестность.
Аскольд перевёл ошарашенный взгляд с Гостомысла на Рюрика, затем на торжествующего Вадима, потом на Полюду и Домослава и ничего не мог понять. "Нас всех разделили?! Разделили! И даже Дира у меня отняли?! Как они посмели?! Кто же здесь правит?! Что ж ты молчишь, щитом прикрытый князь рарогов? Где твой знаменитый меч Сакровира?" - хотел прокричать он, но язык присох к гортани, и волох стоял, как жертвенное изваяние в степи.
Рюрик приподнял голову, увидел горящий взгляд Аскольда, порыв и слезы Олафа, недоумение Дира, сожаление Ромульда и Эбона, отрешённость Бэрина, но никому ничего не смог сказать…
И Рюрик поселился в Ладоге. А что было делать? С думой о Новгороде надо было распрощаться, а запала та дума в душу глубоко, и запала ещё в Рароге. Теперь надо бы освободиться от неё, чтобы не жгло обидой сердце, да не получается. Так, с обжигающей обидой душу думой и строил он возле Ладоги свой большой деревянный дом и задиристую крепость при нём.
Гостомысл привёз его сюда сам, той же осенью, сразу после знаменитого совета. Заботу, организуя поездку па Ладогу, проявил большую. Дал своих отборных двадцать лошадей, приказал соорудить большую повозку, которую и утеплили, и удобными скамьями снабдили, будто сам на ней куда собирался ехать… Усадил в повозку варяга, его младшую жену, дочь. И все?.. Нет, сходил в избу за меховой перегибой, привёл с собой своих послов со стражниками и вдруг запыхтел, полез сам в повозку! Да что уж, терялся в догадках Новгород, некому, что ль, до Ладоги варягов довезть? Сам полез! Сам! Да! Полюда с Домославом помогли посаднику поудобнее устроиться в повозке, прославили Святовита, и обоз легонько тронулся в путь на север.
Опустел Новгород. Кто куда разъехался… Куда кому совет указал, туда и отправились. Да-да, а как же, под бдительным оком советников. Из-под их взора никто никуда… Ежли б только от взора!..
Рюрик кипел от негодования, наблюдая за новгородским посадником и его стражниками, сопровождающими повозку. Но рядом была Эфанда, подросток-дочь, серые глаза которой внимательно смотрели на окружающих её людей и которая постоянно беспомощно льнула к отцу. А отец не должен выглядеть слабым в глазах дочери и любимой жены!
Гостомысл видел ожесточение варяга, но ничего не мог изменить. Он говорил мало, больше показывал на необъятные земли, которыми владели объединившиеся словене, и, кажется, невольно хвастался принадлежавшими им огромными богатствами. Смотрел на варяга редко, словно чувствовал вину перед ним. Но когда говорил, то говорил медленно, громко и властно, будто приказывал повиноваться. Перечить новгородскому посаднику было бесполезно, и больше других это понимал сам Гостомысл и, видимо, поэтому старался говорить как можно меньше. Полюда и Домослав, так хорошо чувствующие необходимость своего присутствия именно в этой повозке, осознавали всю тяжесть положения Гостомысла и обречённость Рюрика отныне и навсегда быть в одной упряжке с восточными словенами. Хочешь не хочешь, горделивый варяг, а быть тебе отныне только вместе с нами, и другого тебе Святовит не дал. И радуйся, что так… Всё могло быть гораздо хуже. И не отводи ты взгляда от наших лесов и рек, будто не по душе они тебе. По душе - знаем, чуем. Не доволен, что везём тебя на самый край нашей земли?! Ну и что? А-а! Ты хотел сразу! в Новгороде! осесть и сразу нами, как неразумными щенками, править? Ишь чего захотел! Нам тут головы бы сразу срубили, ежели б всё сделали по-твоему! Погоди, не торопись, ежели будешь жить средь нас как свой, то и для тебя срубим дом поближе к животам своим. А пока поживёшь на краях. Оттуда тебе виднее и дороже земля наша будет. Да-да, не горюй и не хмурься… Береги вон своих женщин! Ишь как прилипли, будто на казнь тебя везём!
- Да не на казнь мы везём вас, дитятко! Что ты так вцепилась в отца, аж пальцы побелели! - не выдержав, проговорил толстяк Домослав Рюриковне, улыбнувшись своей добродушной улыбкой. - На-ка вот нашу лепёшку, попробуй! Да скажи, чем она отличается от вашей. - И он подал девочке пышную румяную лепёшку, добытую им из глубины кармана перегибы.
- Я не хочу, - одними губами пролепетала Рюриковна и отвела, взор в сторону.
- Та-ак, полдня едем, а она не хочет, - улыбнулся Домослав. - А мы вот как сделаем: ну-ка, Полгода, достань корзинку с едой, - попросил он соседа.
Полюда охотно повиновался. Гостомысл заёрзал на своей скамье, искоса глянул на варяга, его маленькую грустную жену Эфанду и: очень серьёзную дочь. Все трое безучастно смотрели на засуетившегося посла Полюду, на Домослава, который шумно доставал из корзин тёплые лепёшки и оделял ими путников.
Рюриковна не выдержала и протянула руку.
Полюда улыбнулся, а Домослав сказал:
- Давно бы так! - И откусил большой кус от последней лепёшки.
Гостомысл жевал свою лепёшку, не глядя на варяга. Знал, что для того она - камень. И камнем ляжет ему на печень. Но что делать? Нечем! пока ему смазать эту лепёшку. Нечем! Потерпи, варяг! Ну что ты всё смотришь волком!? Ты смотри на? нас братом! Слышишь? Ничего не хочешь ни слышать, ни видеть. Новгород тебе нужен… Ну, не всё сразу, сын мой… Подожди!
На второй день пути: Полюда решил помочь Домославу в его заботах о гостях. После привала и обеда в тихой солнечной осенней, роще он сел в повозке рядом с дочерью князя рарогов и; стал рассказывать ей словенские былины и легенды, Рюриковна раскрыла: рот от удивления: столько неведомого ей услышала она от умного посла, что немного успокоилась, выпрямила спину и даже стала улыбаться. Особенно её поразила сказка про бобра. Полюда так ясно всё представил в лицах, что девочка словно наяву увидела, как бобёр чистил свои астрагалы, прежде чем; начать пилить деревья и строить запруды, как он заботился о своих бобрятах, какие строил им жилища и как ссорился с бобрихой, которая баловала детёнышей, и как маленький бобрёнок, не выносивший ссор родителей, взял и царапнул своим остреньким астрагалом бобра-отца, чтобы тот не шумел на мать при потомстве. И Рюриковна так звонко рассмеялась, что вызвала общее оживление в повозке.
Гостомысл засопел, улыбнулся и потеплел сердцем. Ну… ежели у дочери такой добрый, заразительный смех, значит, и сам варяг не ворог. Заулыбались послы и стражники, глядя на хорошенькую златовласую дочь рарога, расслабились, опустили секиры, которые глухо звякнули, ударившись о деревянный настил повозки. И этот звук напомнил всем о цели их поездки, и снова люди нахмурились, невольно глянув на секиры.
- Расскажи ещё, - ласково попросила Рюриковна и погладила посла по руке.
Полюда с трудом улыбнулся хорошенькой варяженке и, будто спохватившись, проговорил:
- Мы с тобой сейчас знаешь что будем делать?
- Что? - удивилась Рюриковна.
- Мы с тобой сейчас дом будем строить, - убеждённо и властно предложил Полюда, видя, как Рюрик вздрогнул и отвернулся от них.
- Прямо здесь, в повозке? - напряжённо улыбаясь, спросила девочка и посмотрела на отца. - Но из… чего? - с удивлением обратилась она к Полюде.
Она увидела, как у отца покраснела шея, и поняла, что он гневается. Как тот бобрёнок из сказки, она чуть ли не царапнула ладонь Рюрика, чтобы тот не злился так откровенно на всех. "Они совсем не плохие, эти словене, - хотела она крикнуть отцу. - Такие сказки не могут… рассказывать дурные люди…" Но она не смогла найти нужных слов, не знала, как ей теперь говорить по-рарожски или по-словенски? Она увидела, как Рюрик медленно перевёл взгляд на Эфанду, и чуть не заплакала. "Вот, сам едешь со своей любимой женой, а я не могу даже поиграть со словенским послом!" - капризно подумала Рюриковна и отвернулась от отца.
- Полюда! - звонко потребовала она. - Давай строить дом! Из чего угодно и какой угодно!
- Не из чего угодно, а вот из этих прутиков, - охотно отозвался посол, видя всех насквозь, и небрежно добавил, чтобы Рюриковна не расплакалась: Мы с тобой сейчас такой дом построим, какой вы с отцом будете ставить возле Ладоги.
- Да-а? - недоверчиво протянула Рюриковна, ещё обиженно глянула на отца и повернулась к Полюде.
Рюрик сделал вид, что ничего не слышит и не видит. Он обнял Эфанду, с молчаливым беспокойством наблюдавшую за всем происходящим в повозке, и лениво закрыл глаза. А когда открыл их, сонные, мутные, то увидел недостроенный ещё, но такой красивый небольшой домик, ловко сплетённый из тонких ивовых прутиков…
Повозка мерно потряхивала сидящих в ней людей и неизбежно приближала мятежного князя русичей к его первому пристанищу на пограничной северо-западной словенской земле.
Долго смотрел Рюрик на Ладогу, на прибрежный клочок равнины, окаймлённый дремучим сосновым лесом, в котором кое-где проглядывали уже пожелтевшие берёзки и клёны, и освещённый (в честь чего бы это?!) осенним щедрым солнцем; тяжело вздохнул, пряча горячую слезу от проникновенного взгляда бородатого новгородского посадника. Так хотелось кинуться в лес, забраться в папоротниковую чащу и разрыдаться, как мальчишка, без свидетелей, вволю. Но кругом стояли люди и выжидательно смотрели на князя.
Гостомысл углядел в посеревшем лице варяга глубокую тоску, которую князь тщетно пытался скрыть от него. "От Гостомысла ничего не скроешь, бесполезно, сын мой, - подумал новгородский посадник, сочувствуя Рюрику, но не приведи, Святовит, кто другой это заметит". Он набрал полную грудь воздуха и громко, властно сказал:
- Ну полно, князь, лицом туманиться! Земля наша красавица не всех солнцем встречает! Посмотри на небо!
Рюрик вздрогнул, невольно поднял глаза на ярко-голубое небо, на ласковое тёплое солнце и вдруг грустно подумал: "Осень, Везде дожди льют, а у нас, на севере, всегда в это время солнце, как летом, греет". И не удивился, что произнёс, пусть про себя, это магическое слово "у нас". Но пусть этот новгородец не старается! Говорить с ним он, Рюрик, всё равно не будет.
Рюрик отвернулся от Гостомысла и, подавив вздох, подошёл к самой воде посмотреть на место, где должна будет разместиться пристань.
- К полудню твои ладьи прибудут сюда! - крикнул ему вдогонку Гостомысл и поневоле сделал несколько шагов вслед за князем, затем спохватился, оглянулся на Полюду и как ни в чём не бывало спросил: - Волхов хоть и бурная река, но осенью спокойной бывает, не правда ли, Полюдушка?
Полюда понял причину беспокойства Гостомысла и охотно помог ему:
- Да, посадник! Осенью Волхов смирен, ладьи должны скоро появиться.
И он улыбнулся, ища взглядом Рюриковну. Девочка беспокойно и настороженно наблюдала за отцом и всё жалась к Эфанде, единственной женщине в этой большой мужской компании, прибывшей сухопутной дорогой к Ладоге (Руцина плыла вместе с дружиной в одной ладье с Дагаром). Да, на какое-то время Рюриковна подружилась с этим и бородатыми словенами, такими добрыми вроде бы, и ей стало легко и весело. Но сейчас, как только её нога ступила на новую землю, где суждено теперь ей жить, она съёжилась, увидев небольшую равнину с валунами, лес, охраняющий равнину от болот, и вдруг… тихо заплакала. Эфанда, тоже чувствующая безысходную тоску, всеми силами старалась успокоить Рюриковну, но очень плохо справлялась с этой необычной для неё заботой. Она искусала себе губы, чтоб не разреветься вместе с Рюриковной, и наконец, не выдержав, шепнула девочке:
- Перестань! Мы сведём с ума твоего отца!
Но Рюриковна уже не могла остановиться. Какое-то, детское предчувствие тяготило и мучило её. Она оттолкнула Полюду, который озадаченно склонился к ней, протягивая княгине выстроенный из ивовых прутиков, домик. Затем так крепко обняла Эфанду, что та совсем испугалась за девочку. И вот они уже плакали навзрыд. Гостомысл разохался, глядя на них, растерялся:
- Что же с ними делать, Полюда?
- Ничего, пусть поплачут… Видно, этого требуют их души, - растерянно ответил посол и перевёл взгляд на князя.
Рюрик подошёл к жене и дочери и крепко обнял обеих.
Страсти утихли так же быстро, как и вспыхнули. Солнце всё так же тепло пригревало, небо было всё таким же чистым. Слуги готовили еду - распоряжений им отдавали Домослав с Полюдой, а Рюриковна с Эфандой обмывали лицо и руки в ладожской воде и уже спорили с князем, где лучше ставить дом, пристань и жилища для дружины…
Дружина прибыла вовремя. Люди, высадившись на берегу, молчаливо оглядели место будущего заселения, кое-кто отметил для себя, что могло быть и хуже. Насытившись вкусной речной рыбой, приготовленной на ужин, все немного успокоились и улеглись спать кто где. На время для жилья были приспособлены ладьи. Лес рубить начали на следующий же день, так как откладывать постройку домов было нельзя. Осень на севере так же коротка, как и лето. И Гостомысл не откладывал своё возвращение в Новгород. Сухо распрощался с варягами, дозволив им пользоваться дарами леса и Ладоги. Внимательно оглядел всех трёх жён рарога, которые очень приглянулись шестидесятилетнему боярину, вздохнул… и отбыл, так ничего и не посулив Рюрику.
Год прошёл, как дом князя, поставленный в самом дальнем углу городища, там, где начинался лес и примыкала к реке уютная тихая пристань, на которой двадцать ладей никогда не дремали, приобрёл жилой вид, но лишь за счёт постоянно курившейся над крышей струйки дыма. В целом же жилище рарожского князя, выглядело сиротливо и угрюмо. Не было уже на дворе Рюрика тех шумных, весёлых сборищ, которыми славился его дом в Рарожье. Сюда уже не бегали дети с соседних дворов: мальчики - чтобы похвастаться своей удалью, девочки поучиться рукоделию у жён князя. Здесь не шумели и жены его, словно разучились говорить. Сюда не заходили ненароком соседки поговорить-потолковать о снах, необычном поведении птиц или скотины.
В дом приходили лишь служивые, военные люди и глухими безучастными голосами докладывали своему окружному военачальнику о том, как идёт служба. Рюрик в одежде рарожского князя с неизменной тяжёлой серебряной цепью е соколиным профилем на овальной бляшке, висевшей на груди поверх кожаной сустуги, осунувшийся, хмурый, с постоянным взглядом исподлобья, с отросшими до плеч волосами молча выслушивал их, сокрушённо покачивая головой, и лишь иногда, когда все ждали от него решающего слова, произносил:
- Не горячитесь, чую: надо потерпеть.
Дружинники в растерянности разводили руками, в недоумении пожимали плечами. Роптали: что-то князь их уж больно сонным стал - али жены его прихворнули, али замучили наложницы, а может, Эфанда здесь, у словен, слаще стала.
Всё-то их князь оглядывается, всё-то о чём-то думает… Долго ли так будет-то?
А Рюрик молчал.
Прошла первая зима в чужом краю. Князь всё молчит.
Стаял снег. Минула одна весна, наступила другая…
Неожиданно князь ожил, взялся за дело. Проверил, крепки ли ладьи, не рассохлись ли у них донья. Наконец собрал дружину, мрачно оглядел воинов: лица у многих хмурые, сонные; кони вялые, ровно несытые.
"Да… князь рарогов должен быть всегда стоек!" - невесело вспомнил он совет Юббе, оглядывая соплеменников. "Даже когда тебя выбьют из седла?.. зло спросил он самого себя и тут же спохватился. - А кто меня выбил из седла? У меня есть крепость, дом, Эфанда и какая-никакая, но своя дружина!" - трезво оценил он своё нынешнее положение и крепче натянул поводья.
- Что-то не нравитесь вы мне, мои удалые дружинники! - громко крикнул князь, чтоб услышали его все две тысячи воинов, и широко улыбнулся.
Воины не поверили своим ушам и глазам.
- Неужто ожил? - заговорили они. - И впрямь улыбается!..
По рядам разнёсся шумный говор, смех, и до Рюрика докатились радостные выкрики: "Слава Святовиту! Живой наш князь!"
- Живой-живой, - смеясь ответил он и твёрдо добавил: - И вам помереть не дам! - Князь поднял правую руку, приветствуя воинов, и дал дружине просмеяться, - Как подсохнет земля, проведу проверочный бой! - задорно предупредил он и звонко выкрикнул: - Чтоб кони у всех были резвые, сытые, какие только угодны Перуну! Мечи и секиры - острые, послушные вашим ловким рукам и достойные бога Сварога! А сейчас - разминка! И да будет доволен нами Святовит! Дагар! Командуй разминкой! - приказал князь. Он резко повернул голову к своему знатному соплеменнику, а затем так же резко от него отвернулся.
Обрадованный Дагар бодро отозвался:
- Слушаю, князь! - но, заметив эти крутые повороты князя, насторожился: что бы это значило?
Да, Рюрик старался не смотреть на Дагара. Сегодня он не мог видеть доброжелательного взгляда его голубых глаз, могучих плеч и скупых, но удалых жестов. Подумать только, всего одна ночь отделяла Рюрика от трагического шага, едва не повлёкшего за собой гибель Дагара!
Ночь! Но как он её пережил?! Рюрик взмокшей рукой поправил сустугу и вскинул голову. Нет, гордыня его ещё не унялась… Ну и что же, что он женился в третий раз! Первая жена обязана блюсти ему верность и ждать его! Он не приходит к ней третий год? Ну и что?.. Хорошо, что с ним разговаривала сама Оршада. Это была одна из жриц, которую он уважал больше других. Именно Оршада не пускала князя к первой жене, когда та ждала ребёнка. Именно Оршада терпеливо и настойчиво объясняла ему, как надо обращаться с беременной женой, как необходимо беречь её. Именно Оршада посоветовала Рюрику жениться на смуглолицей, молчаливой кельтянке Хетте и не нарушать покой Руцины своими посещениями. Только спустя год после родов она дозволила ему заходить к Руцине. И как высоко он оценил свой первый приход к первой жене после полуторагодовой разлуки… Их встреча была такой жаркой, что в течение трёх суток они не отходили друг от друга… А теперь Руцина целует Дагара?! Нет, он этого не перенесёт! Он убьёт этого медведя-меченосца! Князь рванулся к секире, схватил её и бросился к порогу гридни.
- Но ты же целуешь Эфанду!- гневно крикнула Оршада, загородив собою выход из гридни.
- Это я! Мне можно все! - заносчиво крикнул Рюрик и потребовал освободить вход в гридню.
Но жрица не пошевелилась. Раскинув руки к косякам двери, она твёрдо стояла на пороге и, колючим взором уставившись на Рюрика, гневно крикнула: Ты же давал Руцине свободу в Рарожье! А почему здесь передумал? Ревность обуяла? Это несправедливо, князь! И потом, если тебе можно все, то заходи в равной степени ко всем жёнам! Сможешь?
Рюрик отпрянул от жрицы. Мгновенно представил себе, как сегодня ночью от Эфанды пойдёт к Руцине или к Хетте, и вздрогнул.
- Что? - заметив смятение во взоре князя, спросила жрица. - Не представляешь, как уйдёшь от Эфанды?.. Вот в этом-то всё и дело, горячая твоя голова, - уже спокойнее проговорила Оршада, видя, что князь сник и опустил руки.
Она подошла к нему, молча отобрала секиру и тихонько положила её на место.
- Успокойся, князь, - ласково проговорила жрица, едва переведя дыхание. - Это тяжело принять душе, я знаю…
- Замолчи! - грубо прервал её Рюрик. Он мутным взором оглядел дверной проем, нащупал в полутьме тяжёлую дверь и медленно закрыл её.
Жрица испуганно затихла. Она широко раскрытыми глазами наблюдала за действиями князя и напряжённо думала, как ей быть дальше.
Князь стоял у двери, держась одной рукой за её ручку, а другой - за косяк, не оглядываясь на жрицу, и зло думал: "Что со мной? Неужели хмурь Ладоги так въелась в душу, что я готов на все? Ведь Руцина - женщина!.. А женщина… не должна жить без мужчины!" Он стоял опустошённый, противный самому себе и боялся посмотреть благородной жрице в глаза.
Оршада что-то говорила тихим, ровным голосом, и, с огромным трудом сосредоточившись, князь услышал вдруг то, что взволновало его до слез.
- Она перечитала все молитвы Христу, чтоб вернуть тебя, но ты был непреклонен… Тогда Руцина поняла, что насильно хочет заполучить твою душу, а это великий грех для христианки, и она замкнулась ото всех, проклиная себя и свою любовь к тебе.
Рюрик вздрогнул. "Бедная Руцина! - неожиданно с сожалением подумал он и возмутился: - Как я мог!.. А почему я больше не мог быть с ней? - недоумённо спросил он себя и с усилием вспомнил: - Ах да, я увидел тогда в её лице что-то чужое, несвойственное ей, и ещё что-то, что оттолкнуло… Да-да, я вспомнил… Меня оттолкнула её надвигающаяся старость. Я вдруг увидел эти её усилия, эти её женские уловки. Зачем она их не сдержала? Зачем она их… проявила?! Зачем?! Она погубила этим все! Как хороша женщина своим естеством! Сколько у меня наложниц?! И они все просты в обращении со мной… Вот что мне дорого в женщинах", - хмуро и растерянно думал Рюрик, так и не отходя от двери и не глядя на Оршаду, не отвечая ей, но чувствуя, что неискренен и сам с собой.
Жрица поняла, что гроза миновала, и более свободно, но так же тихо продолжала убеждать князя:
- Руцина и Дагар подходят друг другу и по возрасту! - И ласково добавила: - А Эфанда так украшает тебя! Так любит тебя!
Рюрик улыбнулся. Оршада попала в цель. Да, Эфанда так нужна ему. Без неё он не может прожить и дня. Он разогнал всех жриц, соблюдающих женский цикл Эфанды, перестал бывать у наложниц… Он ненасытен с Эфандой даже здесь, в Ладоге… "Тогда зачем же ты бесишься из-за Руцины? А, князь?"
Рюрик опустил голову и не знал, что ответить.
Как трудно было признаться самому себе в самом тёмном, страшном! Как трудно было смирить гордыню и княжеское тщеславие! А ещё труднее было оповестить всех о том, что он отпускает от себя Руцину.
Он разжал руки, глубоко вздохнул и хмуро сказал, так и не глядя на жрицу:
- Всё остаётся по-старому!
- Н-но… они устали скрывать свою любовь, Рюрик! - недоумённо воскликнула жрица.
- Я сказал: все! Уйди, Оршада! - крикнул он и освободил выход из гридни.
- Ох, князь, как опасны ссоры сейчас, когда нас так мало в этой Ладоге… Ты посмотри, какая опасная тишь вокруг тебя! Береги преданных тебе людей! - словно меткая стрела, пронеслись эти слова Оршады в горячей голове Рюрика, и князь опустил плечи.
"Умные князья не показывают своих разочарований никому! - вспомнил князь совет отца, усмехнулся и угрюмо подумал: - Да, не время сводить личные счёты с верным меченосцем! Он, как и прежде, для меня самая надёжная опора!" И, чтобы эта мысль надолго осталась в его душе, князь произнёс её про себя трижды…
Рюрик хмуро огляделся и вспомнил, что находится на первых учениях в Ладоге. Он распрямил плечи и начал наблюдать за разминающимися дружинниками.
- Ты о чём, князь, тужишь? - спросил возбуждённый, вспотевший Дагар. Размахивая секирой, он осадил коня и обиженно спросил: - Не нравится разминка?
- Первая разминка всегда тяжела, - сокрушённо заметил Рюрик, упорно отводя взгляд от меченосца. - Жаль смотреть на людей и коней после зимней спячки,- хмуро пояснил он, глядя на вяло двигающихся дружинников.
- И только об этом печалишься? - Дагар пристроил секиру за крепление на спине, одёрнул кожаную сустугу, закинул длинные волосы за плечи и пытливо посмотрел князю в глаза.
- Нет, - искренне ответил Рюрик и спрятал вздох. - Два дня назад был проситель от Сигура: меньшой о чём-то тревогу бьёт, скорей бы лёд прошёл, навестить его надо, - быстро проговорил он и оглянулся: нет ли рядом посторонних людей.
- Лёд будет идти ещё дня три, но в путь можно отправляться уже завтра, если держаться середины реки, - тихо отозвался Дагар, тоже оглядываясь по сторонам.
- Ты думаешь? - удивился Рюрик. - А ладьи выдержат?
- Усилим бортовой дозор, только и всего. Ты забыл, что преданный тебе Дагар старше тебя на целых двадцать лет и участвовал в разных переправах. Так сколько ладей готовить в путь? - быстро спросил он.
- Думаю, четырёх хватит, - предложил князь.
- А я думаю, не меньше десяти, - возразил меченосец и объяснил своё решение: - Сигур не дурак и не трус и просто так тревогу бить не станет.
- Не пугай меня, - взволнованно сказал Рюрик. - Я и так два дня не нахожу себе места. Ведь словене нас позвали сами! Са-ми! - Рюрик говорил зло, но внешне казался сдержанным.
- Ну и что! - возразил ему так же тихо и так же зло Дагар. - Геторикса тоже звали сами! Двадцать лет защищал их: то от норманнов, то от финнов, то от полочан, а с чем был выпровожен! Ладно, не мне смуту начинать! Посмотрим, что будет в Белоозере. Так завтра в путь?
Рюрик не успел ответить. Мимо них, тяжело поднимая ноги, прошли тесной гурьбой мужики разных возрастов с увесистыми канатами на плечах и здоровенными топорами в руках: наступила пора подсечья. Рюрик вгляделся в озабоченные, хмурые, суровые и настороженные лица ладожан.
- Доброго вам труда! - поприветствовал их князь рарогов, но никто не отозвался.
- Почему они молчат? - тихо спросил Рюрик Дагара. - Или это норманны?
Уже из леса эхом отозвалось чавканье ног по грязи, и всё смолкло.
- Да, это викинги, не ушедшие назад, - медленно проговорил Дагар.
- Ну вот и встретились! - тихо воскликнул князь, отводя недоумённый взгляд от бывших лихих пиратов, ставших ныне оседлыми земледельцами.
- Приготовь десять ладей к отплытию да приставь тайно ночной дозор к ним, - добавил Рюрик и ещё раз поглядел на дорогу…
А вечером того же дня в мрачной гридне дома варяжского предводителя собрались на совет военачальники рарогов вместе со своим верховным жрецом. Рюрик в красной одежде рикса с неизменной массивной серебряной цепью на груди, соколиный профиль на центральной бляшке которой всё так же утверждал военное звание её хозяина, был бледен и заметно возбуждён. События последних дней потребовали от него напряжения всех сил ума и тела, и он старался, чтоб никто из присутствующих военачальников не обнаружил его беспокойства. Он громко говорил, много шутил, но быстро пропадавшая после сказанной шутки улыбка и лихорадочный блеск в глазах говорили о большой тревоге князя.
- Да, - сказал он прямо и открыто, - брат Сигур из Белоозера просит навестить его. Так отчего ж не навестить двоюродного брата? - возбуждённо спросил он и оглядел своих военачальников. На Бэрина он боялся смотреть: знал, что жрец с полувзгляда всё поймёт и пожалеет и его, князя, и дружину и тем самым испортит все. - Вот я и решил завтра же отплыть к нему! - объявил Рюрик и громко рассмеялся. - Вот удивится брат! А мы его сразу за бока и на охоту! Говорят, там леса дюже зверем богаты!- добавил он и снова рассмеялся, но смех его никто не поддержал. Он оглядел дружинников и нахмурился. "Но нельзя же вас правдой пугать!" - уныло подумал он и ещё громче рассмеялся, когда увидел, что Дагар ёрзает на скамье и явно хочет что-то сказать. "Нет, Дагар, нельзя, ты мне всё дело испортишь", - подумал было он, но в это время меченосец промолвил:
- Я согласен плыть с тобой, князь, хоть нынче ночью. Думаю, мы все стосковались по ратным делам, - добродушно проговорил он и широким жестом, как бы обнимая соплеменников, пригласил: - Высказывайтесь, друзи, что молчать-то?
- Ледоход ведь… - неуверенно начал было один из военачальников, но Дагар его прервал:
- При чём здесь ледоход! - заявил он и, снизив тон, заговорщически проговорил: - Сигур зовёт! Впервые за полтора года, что мы здесь живём! Не надо раздумывать, Гюрги! Надо принять благословение от Святовита - и в путь! - азартно предложил Дагар. Он отодвинулся от Гюрги и повернулся к Рюрику: - Князь, по-моему, пора дать слово Бэрину!
Рюрик оглядел настороженные лица военачальников, благодарно кивнул Дагару за поддержку и вдруг ощутил какое-то колюче-холодное прикосновение к спине. Он слегка вздрогнул, повёл плечами, хотел было оглянуться назад, но понял, что незачем: за спиной совершенно точно никого не было, он это знал, но ощущение, что кто-то стоит сзади и занёс над ним секиру, не покидало его, и дальнейшее ведение совета ему стоило огромных усилий. Он вобрал голову в плечи и, глядя на всех исподлобья, проговорил вдруг тем простым и естественным голосом, которым говорил с друзьями только в особо опасных случаях:
- Я боюсь, что это не просто зов брата… Дружинники затаили дыхание, а Бэрин впервые за весь вечер выпрямил спину и расправил всё ещё широкие плечи. Он разгладил на себе помявшуюся ритуальную одежду жреца солнца и впился в князя глазами.
- Посланник от Сигура по бездорожью добрался до меня, - продолжал Рюрик, - и тайно поведал мне, что Вадим не даёт брату покоя, - со вздохом договорил Рюрик и уже спокойнее оглядел своих военачальников.
- Да, - согласился Гюрги. - Несладко там Сигуру, хоть у него и есть боевая машина.
- Не в ней ли всё дело? - "предположил Бэрин и спросил у Рюрика: - А каково вооружение Вадима?
- Да у него всегда были черепахи кожаные, но, видимо, этого мало ему, - хмуро пояснил Рюрик и растерянно добавил: - Вы же ведаете, что таких метательных машин, как у Сигура с Триаром, даже у германцев не было.
Военачальники молча склонили головы.
- Но… это - наши предположения, - заявил Рюрик, - а что там на самом деле, один Святовит знает. А поэтому я спрашиваю вас, мои верные друзья, плывём ли мы завтра утром в Белоозеро?
Князь проговорил этот вопрос тихим, почти просящим голосом и опять с мольбой оглядел присутствующих.
Все молчали. Откликнуться сразу на зов князя мешал всем суровый, но необходимый вопрос, а вот высказать его пока не хотел никто, а это означало, что никто не хотел обидеть князя. Князь сам должен догадаться, почему молчат его военачальники. Да, это не то затаённое молчание, когда тебя хотят посрамить или предать. Сейчас как раз то трепетное молчание, когда от тебя, князь, ждут твёрдости и мужества. Так и прояви их! И Рюрик понял, чего ждут от него.
- Вы… думаете: а вдруг это уловка того же Вадима? - сказал он друзьям, и те облегчённо вздохнули. - Вдруг он выманивает нас из нашей крепости и… Да? - Рюрик откинулся назад, вытер вспотевший лоб и медленно, но почему-то хрипло проговорил: - Всё может быть!
Присутствующие опять промолчали, но были явно довольны той полнотой правды, которая наконец-то зазвучала на совете. Ведь если уж выходить за пределы крепости, то надо знать зачем!..
- Поэтому я и предлагаю разделиться поровну: десять ладей поплывут в Белоозеро со мной, а десять других останутся тут, на всякий случай, для обороны крепости, - сказал Рюрик и снова повёл плечами: опять возникло это противное ощущение, будто кто-то проводит по его спине холодной секирой и слегка вонзает её острие то под лопатки, то под ребра.
Бэрин обеспокоенно заглянул ему за спину: "Что его так тревожит сзади? - подумал он и вспомнил маету Рюрика во время посещения их селения ирландскими миссионерами. - Постой-постой, - догадался вдруг жрец. - Уж не волхвы ли Вадима или Гостомысла взялись за душу нашего рикса? - Бэрин чуть ли не ахнул от этой догадки. - Ну, Гостомысл, - ало подумал он, - заманил нас сюда и никакой поддержки не оказывает. Мало этого, так ещё и с Сигуром какую-то шутку сыграли… Нет, князь, ты прав. Медлить нельзя! Плыви в Белоозеро немедля". - И жрец поднял голову, вслушиваясь в последние слова Рюрика.
- Сейчас мы должны решить, кто здесь останется, а кто со мной поплывёт, - проговорил Рюрик, сидя всё в той же напряжённой позе, боясь повернуть голову назад.
- Надо метнуть жребий, - тихо подсказал Дагар и поставил на стол лукошко, наполненное камешками разной величины. - Кто вытащит маленький камушек, тот остаётся здесь, - предложил Дагар, - а кто вытащит большой…
- Ясно, - прервал его Бэрин и первым приготовился тащить камушек. Все засмеялись.
- Нет, Бэрин! - ласково проговорил Рюрик. - Я прошу тебя остаться здесь.
- Ну, раз просишь, то… остаюсь здесь! - шутливо поклонился жрец, подошёл к князю и, положив обе руки ему на плечи, добавил: - Не кручинься, рикс! Не важно, кто из нас с тобой поплывёт, а кто здесь останется. Помни, мы все едины! - Жрец сказал это так сердечно и вместе с тем так торжественно, что в гридне сразу воцарилась тишина.
- Жрец прав! - тихо подтвердил Гюрги и встал, чтобы поклясться. Он вынул меч, взметнул его в сторону горящего факела, затем приложил ко лбу и негромко, но твёрдо сказал: - На земле ли, на воде ли, на коне ли, без коня ли - я всегда с тобою, князь!
Рюрик встал. Встали и военачальники. Каждый из них вынул меч и произнёс ту же клятву и с той же верой и силой, которые всегда покоряли князя…
Когда все вышли, Бэрин задержал возле себя Рюрика.
- Что - у тебя… со спиной? - тихо и по-отцовски чутко спросил жрец, как только убедился, что они с князем остались совсем одни.
Рюрик вздрогнул. Он бы не хотел слышать такого вопроса. Но вопрос задан, и задан Бэрином. А Бэрин… от его пытливого взора никуда не денешься… "Ох, вездесущий жрец, как мне твоя прозорливость иногда не по душе, - хмуро подумал князь и вдруг сознался самому себе: - А ведь больше некому и сказать о своих слабостях! А… вдруг он осмеёт?.." Нерешительность мысли отразилась на лице князя, и он замкнулся.
- Ты не бойся, - догадался жрец. - Я ведаю, это не от хвори, убедительно, но тихо проговорил он и встретился со страдальческим взглядом Рюрика. - Больно спину? - участливо спросил он и тут же решительно потребовал: - А ну-ка сядь, я её тебе всю прощупаю.
Рюрик, колеблясь, топтался на месте.
- Да сядь же, сядь, - умоляюще попросил его жрец. - Это же, пожалуй, волхвы Вадима колдуют над тобой! Не стесняйся меня, Рюрик! Кто же ещё, кроме меня, вразумит тебя! - горячо прошептал Бэрин, усаживая Рюрика на скамью.
Рюрик сдался. Покорно сел на скамью. Опустил плечи. Глубоко вздохнул.
- Скажи, а кроме тебя ещё кто-нибудь заметил? - хмуро спросил он и отвёл взгляд от всё понимающего взора жреца.
- Думаю, нет, - спокойно ответил Бэрин, сильными движениями рук массируя спину князя. - Вот что, князь, - пыхтя, сказал он, - терпи, терпи. А нынче ночью я в твою сустугу насыплю ячменя. Это отпугнёт злую силу волхвов. А все дни, что будешь в пути к Белоозеру, я буду молиться Святовиту о твоём здоровье, как никогда в жизни ещё не молился.
- Благодарствую, Бэрин, - тихо ответил Рюрик.
- Не надо меня благодарить, - горько попросил жрец. - Все мы слуги одного дела! - убедительно добавил он. - Позволь, я обниму тебя, - как-то по-отцовски жалостно попросил вдруг Бэрин и крепко обнял подавшегося к нему Рюрика.
Князь поцеловал жреца в колючую щёку, немного постоял, обняв старика, и, горько вздохнув, тихо прошептал:
- Пора!
- Пора! - так же тихо ответил ему Бэрин и потребовал себе княжескую сустугу.
Рюрик улыбнулся и молча повиновался.
- Да хранит тебя Святовит! - трижды горячо повторил Бэрин, когда за Рюриком закрылась тяжёлая дверь.
А на следующее утро, едва лишь рассвело, десять ладей Рюрика тронулись по ледяной воде вниз по течению полноводного Волхова к Ладожскому озеру.
Путь предстоял долгий: из Ладожского озера, которое в те времена, как и реку, звали Невой, надо было проплыть в исток реки Свирь, преодолеть весь её речной путь, войти вместе с ней в озеро Онежское, затем найти устье коварной, хотя и мелководной Вытегры. А после предстояло поднять ладьи на сушу, волоком протащить их до речки Ковжи, по которой можно попасть в Белое озеро, и идти вдоль всего южного его берега либо прямо плыть в городок Белоозеро к младшему двоюродному брату князя рарогов, отважному предводителю и умелому строителю боевых метательных машин Сигуру.
И в то же утро, но часом позже, из той же Ладоги отправилась маленькая юркая ладья вверх по Волхову в город Новгород к князю Вадиму сообщить весть дивную: заморский князь учуял смуту белоозерскую, идёт туда с дружиною. Кто-то в беспутье поведал Рюрику Сигурову беду, а потому берегись, князь новгородский что-то начинается: Рюрик проснулся! Два года терпел заморец обиды, чинимые дружинникам его: то за службу не все, что положено, им выплачивали; то хлеба не давали воинам; то в тёмном лесу изобьют кого; то дрова от жилищ попрячут, и живи как хочешь в холодной сыром краю! То рыбу нельзя ловить - это речка общинников, то зверя в лесу нельзя стрелять - это лес боярина знатного, то по дорогам ходить не смей - бревна клал на ней сам Золотоноша - то не так, сё не эдак. Понял Рюрик давно, что гость он, хоть и званый, да нежеланный, но терпел да оглядывался, а думу твёрдую про себя держал. Теперь с этой думой в Белоозеро плывёт, что-то там предпримет!
Да, плывёт Рюрик с твёрдой думой, смуту из души гонит, речей длинных ни с кем не ведёт, ночью на звезды глядит, по ветру и небу погоду определяет, днём на птиц смотрит, крик их слушает, внемлет голосу реки, ледохода остерегается, осторожничает, с беспокойством на Эфанду поглядывает.
Верная жена давно научилась скрывать свою печаль по родному краю, ведала все горести своих соплеменников на чужбине и ожидала со страхом всё новых и новых испытаний судьбы, моля у богов сил для терпения и преодоления их. Рюрик заметил, как она осунулась, побледнела; большие серые глаза лишь тогда излучали счастливое тепло, когда она ловила на себе взгляды любимого. Брови хмурила она только в его отсутствие, но складочка на лбу уже чётко обозначилась и тревожила мужа. "Зачем и её втянул в эту мятежную жизнь, постоянно терзал он себя вопросом, - может, жалеет обо всем, да молчит?" Уж что-что, а молчать она умеет. Увидит его хмурый взгляд, вскинет брови: "Неужели я всему виной?.. Неужели без меня тебе было бы легче? Неужели я тебе здесь в тягость?" - Глаза широко раскроет, с болью ищет в выражении его лица ответы на свои вопросы, не находит их, вспыхивает от безудержного прилива счастья и, опьянённая, услышит вдруг: "Ладушка ты моя!" "Всё уладится! - шепчет она. - Не копи печаль! Копи думы мудрые", - и улыбнётся.
"И как похожа её улыбка на улыбку Унжи! Старая вдова умела, как никто другой, своей добротой растапливать холодные сердца людей… Каково-то ей сейчас с Олафом в Полоцке?.. - Мысли Рюрика беспокойно перебегали от одного близкого ему человека к другому. - Почему с нами так сурово поступили, разобщив и умалив силы наши? Даже Аскольда с Диром в разные места отправили. А Гостомысл, старый лис… Смотрел на меня, будто на родного сына, а теперь ни слуху ни духу… Оборотень болотный!.. - Рюрик стиснул зубы. - Ладно… Скорее бы Белоозеро, там многое прояснится…" - подумал он, постепенно успокаиваясь. Вглядываясь в мутные воды Волхова, князь постарался припомнить и ещё кое-что…
В ту знаменитую осень на совете старейшин он вроде бы принял необходимость разделить дружину, а сейчас начал понимать и другое. Внутренний порядок словенам как будто всё ещё и не нужен. Общинники-ладожане сами чинят суд, ищут свою правду и его не зовут на свои местные веча. Узнает он о свершении суда позже всех и уже предпринять ничего не успевает. Бояре в своих селениях тоже сами управу вершат, о новых судьях-пришельцах и слышать не хотят. Как же он тут управляет? Да никак пока! Уж ежели он, князь, с достаточным опытом борьбы за жизнь и за власть никак не освоится на новом месте и лишь тревога за Сигура заставила его поднять дружину, то что там, в Полоцке, может сделать молодой их вождь, ныне предводитель войска в пятьсот человек?! Разве что мудрая Унжа не скупится на советы, благодаря чему они все и живы ещё в этом маленьком туманном городе. И соседние племена не хотят пока изведать меча Рюрика.
Какая-то странная, пугающая кругом тишь… Так в раздумьях о безрадостном бытье своих соплеменников-русичей в земле словен прошла наиболее лёгкая часть пути.
Беспрепятственно достигли ратники речки Вытегры, которая только летом была мелководной. Ныне же, по ранней весне, вода в Вытегре поднялась и, мутная, с примесью глины и песка, плескалась вровень с берегами. Рюрик облегчённо вздохнул и приказал Дагару:
- Бортовой дозор надо бы уменьшить. Пусть последят лучше за плавающим валежником!
Дагар согласился и ушёл выполнять княжеское поручение.
Рюрик остался в носовой части ладьи и стал вглядываться в прибрежный лес. Деревья, серые, оголённые, смотрели сиротливо. Солнце едва грело землю, отчего сонная природа медленно пробуждалась после долгой спячки. Но уже хлопотали птицы, юрко пробегали заметные на тёмных стволах выцветшие белки, удручённо крутили головами белые ещё зайцы, смело выпрыгивая на самый край берега. Ладьи проплывали и мимо волков и медведей-рыболовов, настороженно стоявших на берегу. Рюрик любил охоту, жадно присматривался к повадкам зверя, если выдавался случай. Но сейчас его не радовало многообразие вытегровского живья: из головы не выходила тяжкая дума о Сигуре…
Четвёртый день они были в дороге. Скоро кончится Вытегра и начнётся самая тяжёлая часть пути - волок. Шестьдесят тысяч локтей[71] надо протащить ладьи до Ковжи, а там день пути вниз по этой лесной, прохладной речке - и Белое озеро. Скорее бы! Хоть бы что-нибудь подсказало, что там с Сигуром. Но птицы вели себя спокойно, и знака ни от солнца, ни от луны не было…
Вытегра кончилась неожиданно. Ладьи ткнулись утиными носами в берег, который закрывал крутой поворот истока речки.
Дагар, давно ждавший этого момента, распорядился вытащить из ладей заранее приготовленные бревна, смазать их салом, аккуратно закрепить на берегу, подтянуть канаты и, когда опорожнят ладьи, потихоньку поднять их на сушу.
Тем временем дружинники, разбитые на группы, валили лес, срубали с деревьев сучья, укладывали бревна ровными рядами в широкую дорогу, смазывали стволы животным салом - готовили подволок до основного волока. Работали зло и быстро, словно торопили время. Без промедления укрепили берег, освободили ладьи, осторожно вывели коней, впряглись в тяжёлые канаты. Кряхтя и подбадривая друг друга, под командой Дагара подняли наверх ладьи и выровняли их на бревенчатом Помосте…
Рюрик с Дагаром вышли к первой ладье и остановились как вкопанные: прямо на них шли большой гурьбой высокие, широкоплечие мужики с огромными канатами на плечах.
- Волочане! - догадался Рюрик.
Весяне хмуро оглядели десяток крупных ладей, смекнули сразу, что это не с торгом люди идут, но спрашивать ни о чём не стали. Молча пересчитали ладьи. Молча подошли к Рюрику, единодушно признав его за главного, молча выслушали ответ на невысказанный вопрос: "Твои?" - и молча приступили к тяжёлой работе. Перекатывали мощные бревна, терпеливо ровняли их, тщательно смазывали донья ладей салом, дружно впряглись в крепкие канаты по шестеро спереди и по четверо сзади и неторопливо поволокли тяжёлые суда до речного пути.
Рюрик с любопытством наблюдал за их работой, но вскоре понял, что без отдыха эти люди долго не продержатся. Он решительно предложил волочанам, чтоб не тянуть время, заменять их своими дружинниками, которые тоже знают все премудрости волочения.
Весянин, крепкий, светлобровый, с обветренным грубым лицом, с большими ладонями сильных рук, привыкших к тяжёлой, изнурительной работе, знал несколько необходимых для общения словенских слов. Он вопросительно вскинул брови и немедля спросил:
- И платили вдвое меньше будешь?
- Нет, так же, - быстро ответил князь. - Заплачу сразу же.
Волочанин, окинув понимающим взглядом Рюрика, в знак согласия что-то пробурчал и тут же, запахнув меховую перегибу поплотнее, пошёл доложить своим соплеменникам. Те в ответ молча кивнули головами, и через некоторое время рароги-русы заменили весян.
Два дня волока прошли спокойно, и к концу второго дня струги Рюрика были спущены в Ковжу.
Хмурые волочане облегчённо вздохнули, подивились на самих себя и рарогов, что так прытко сработали, молча спрятали тяжёлые серебряные гривны в меховые одежды и дружно поклонились в пояс, расставаясь ненадолго с варягами-россами.
Рюрик с Дагаром понимающе переглянулись, уловили радостное волнение дружинников, которых тронул поклон волочан, и в прощальном привете подняли руки.
Весяне улыбнулись, обнажив крепкие белые зубы.
Ладьи тронулись, и опять потянулись навстречу путникам берега, покрытые лесом, подступающим к самой воде. И деревья, и сам берег были серыми, голыми, неуютными. Лишь изредка огромная ель, далеко отодвинув от себя озябших соседей, радовала глаз зеленью своих мохнатых лап. И опять душу начали бередить беспокойства и сомнения; опять Рюрик жадным взором искал знамения мятежа или обмана, но ничто пока ни подтверждало его тревоги.
Мутные весенние воды Ковжи на седьмой день общего пути донесли рарогов до Белого озера, которое встретило их холодным ветром, тяжёлыми серыми тучами и неожиданным снегопадом. Ладьи дружно встали в удобной бухточке и переждали непогоду.
На следующее утро погода прояснилась, небо просветлело, а с востока выглянуло долгожданное солнце, Рюрик выбежал на помост и жадно вгляделся в солнечный диск. Переведя взгляд с солнца на воду, он вдруг чётко увидел кровавое пятно, медленно расплывающееся поверх желтоватой воды в большую лужу. Он глотнул воздух и тихо вскрикнул:
- Не может быть!
Хватаясь руками за борт ладьи, он ещё раз вгляделся в солнце и снова перевёл взор на тяжёлые волны Белого озера. Видение повторилось. Кровавое пятно стойко держалось на поверхности воды.
Рюрик побледнел. Холодный пот выступил на его лице. "Опоздал!.. Неужели опоздал?!" - с ужасом подумал он.
- Дагар! - закричал он что было сил. Дозорный дружинник метнулся вниз за знатным военачальником, и через минуту тот появился ещё и с Эфандой.
- Дагар, - сказал уже спокойнее князь, стараясь не смотреть на любимую жену, - надо без ночлега достичь города.
- Мы сделаем все, как ты хочешь, князь, - сказал Дагар, сдерживая удивление: он ещё не видел Рюрика таким бледным.
- Мы отправляемся немедленно! - резко приказал Рюрик, поняв по взглядам близких людей, что напугал их своим видом.
- Мы отправляемся немедленно! - повторил меченосец и, чтобы больше не смущать князя тем, что он понимает его состояние, тихо приказал стоявшему рядом дозорному: - Передай сигнал всем ладьям: отправляемся в Белоозеро и следуем до самого города без ночлега! Усилить посты! Всем быть наготове к бою!
Дозорный кивнул головой и, вытащив красный убрус, помчался на корму ладьи просигналить приказ князя.
Рюрик посмотрел на Эфанду и нахмурился.
- Ты очень легко одета, - тихо проговорил он, сдерживая порыв печали и нежности.
- Я пошлю за сустугой, - так же тихо ответила она и ласково сказала проходившему мимо дружиннику: - Будь добр, Кар, спустись за моей сустугой.
Кельт со счастливой улыбкой поклонился княгине и быстро повиновался ей.
Эфанда сняла с плеч серый вязаный убрус и накинула его на голову, затем она молча сунула руки в принесённую сустугу и тесно запахнула её на себе.
- Спасибо, Кар! - с грустной улыбкой поблагодарила она кельта и с тревогой посмотрела на Рюрика.
- Всё будет хорошо, - жёстко произнёс он, подставляя голову холодному ветру.
- Я в это верю, - с видимой бодростью ответила она, но по её глазам князь понял, что это не так.
- Эфанда, путь назад отрезан! Я не буду вторым Геториксом, - чётко и быстро проговорил он. - Будь готова ко всему!
Эфанда широко раскрыла глаза и прошептала:
- Я боюсь только за тебя!
- А я боюсь за тебя! - горько сознался князь. - Я словно калека, когда думаю о тебе, - хмуро добавил он.
- Что же мне делать? - тихо спросила она.
- Всегда быть при мне, - твёрдо ответил Рюрик и обнял жену за плечи…
Наутро десятого дня общего пути показалась пристань Белоозера. Уютная, спокойная и даже солнечная. Первая солнечная пристань на их пути, но вся забитая ладьями разной величины.
- Как Лель нынче бодр! - воскликнул Дагар, наблюдая за пристанью и соображая, где пристать ладьям. Пока он изучал берег, Рюрик увидел быструю маленькую ладейку, которая уверенно шла прямо к их тяжёлому стругу.
- Дозорные посты Белоозера не дремлют! - тихо предупредил князь рарогов своего друга.
Дагар нахмурился:
- Так и должно быть! - пробурчал он и насторожился.
- Кто такие будя? - закричал первый дозорный на словенском, наугад, языке, когда постовая ладейка поравнялась с Рюриковой ладьёй.
- Глава ладожской дружины прибыл навестить брата Сигура, главу белоозерской дружины! - громко ответил Рюрик.
- У нас… не живеть глава дружины Сигур, - с трудом выговорил тяжёлое имя весянин, неуверенно обернувшись на второго дозорного. Работники на вёслах, два крепких молодых весянина, подняли весла и прислушались к разговору.
- Как "не живеть"! - воскликнули в один голос Рюрик и Дагар.
- Не, главу дружины мы имам, но кличем мы яго не Сегуном, - ошибся в имени дозорный, - а Синеусом, - по складам, нараспев произнёс он.
Рюрик облегчённо перевёл дух, а Дагар возмутился:
- При рождении он получил имя Сигур! И никто не имеет права менять его! Почему вы его кличете по-другому?
- А он чевой-то инакоголовый ходит, - засмеялся дозорный, - ну мы его… и… - И он опять засмеялся.
Рюрик с Дагаром и хмурились, и невольно улыбались, наблюдая за смешливыми дозорными.
- А сколь вас идёт ко брату Синеусу? - просмеявшись, спросил дозорный.
- Все свои! - хмуро отрезал Рюрик. - С каких пор-своих охранителей допрашивать стали? Или до вас не дошёл указ Гостомысла? Показывай, где надо встать ладьям, и отведи меня к тому, кто научил тебя задавать такие вопросы! - гневно проговорил Рюрик.
- Ишь, расшумелся, варяже! - беззлобно проворчал весянин, нисколько не испугавшись натиска Рюрика. - Ты на кого шумишь? Уплыву вот ко соби на пост, и ищи до завтрева, где встати твоим ладьям.
- Я тебе "уплыву"! Сейчас дам команду взять тебя; на борт - по-другому смеяться будешь! - прикрикнул Рюрик, не улыбаясь. Он махнул рукой, и из узких щелей его ладьи осторожно высунулись два огромных крюка, которые медленно стали спускаться до уровня дозорной ладьи.
- Но-но, леший! Ты што? - Оба дозорных и два работника на вёслах стали отбиваться от крюков, но бесполезно: те плавно поддели ладейку и аккуратно приподняли её прямо над верхним помостом Рюриковой ладьи.
Дагар скомандовал, и возле висевшей на крюках дозорной ладейки оказалась деревянная лестница.
Дозорные оглядели лестницу и не шелохнулись.
- Выходите по очереди и с ладом! - настойчиво попросил меченосец.
- Никакого череда, никакого лада! - разгневался первый дозорный. Никуды из своей ладёнки не выйду! - закричал он.
Остальные весяне хмуро молчали.
- Приставить к ним охрану! - приказал Рюрик. Десять дружинников мгновенно окружили висячую ладейку.
- Дагар, дай команду второй и третьей ладьям очистить пристань, грозно приказал Рюрик.
И только Дагар хотел приступить к исполнению княжеского наказа, как дозорный с ладейки закричал:
- Ты што, во своём уме? Дагар остановился.
- Помчался, как ошалелый, сигнал давати! Вы же такеми крюками нам всю пристань разворочаете, а делать-то её ведаете как?! - хмуро спросил дозорный. Он явно не знал, как быть, и беспрестанно морщил лоб.
- Ну? - Рюрик так глянул на него, что тот в сердцах рукой махнул. Говорить будешь?
- А пошто в молчанку играть, чаю, ты нам не чужой! - крикнул весянин, ещё сильнее сморщил лоб и поднялся со скамьи.
- Говорить буду один. Сих не пытайте! - хрипло проговорил он и медленно спустился по лестнице. Рюрик, Дагар и белоозерец прошли в клеть, расположенную в кормовой части ладьи. Клеть была тесноватой, но на неудобство никто не обратил внимания. Рюрик сел первый на один из трёх складных табуретов, остальные молча последовали его примеру.
- Где Сигур? Где его дом? - спросил он дозорного.
- Да недалече от пристани, - хмуро ответил тот.
- Что тут было? - наугад прощупывал Рюрик весянина.
- Да ничего, - отведя глаза в сторону, вяло проговорил тот.
- Как "ничего"?! Отвечай, что ведаешь! - закричал Рюрик. - Время вздумал тянуть! Так я тебе…
- Не шуми, - беззлобно успокоил князя белоозерец. - Я много не ведаю, сам должен сие понимати. Я - Дозорный, и всё. Вижу только, кто ко дому идёть, а зачем - сие кто как молвить. А молва - сам ведаешь, какою бываеть…
- Короче! - оборвал его Рюрик. - Кто бывал у Сигура и чем ему угрожал?
- Разные бывали, - медленно протянул весянин.
- А именно?
- И от Гостомысла были, от кривичей, от Вадима бывали, от Трувора, - хмуря красное обветренное лицо, медленно тянул дозорный.
- От кого, от кого? - переспросил Рюрик, не поняв или не узнав последнего имени.
- От Трувора, что ли? - растерялся от недоумения князя весянин.
- Да кто это?
- Брат Синеуса, - ещё больше растерялся белоозерец. - А значит, и твой брат…
- Триар! - догадались Дагар с Рюриком. - И этому сменили имя! Почему?
- Да больно быстрый, како ты, - не улыбаясь, объяснил дозорный. - Да ещё с какою-то трубою приехал, поохотиться со братцем во наших лесах: видать, на диво поохотилися, и давай трубити на всё селение! Ну, мы его Трувором и нарекли да, видать, в самый корень и попали.
Рюрик с Дагаром переглянулись и ничего не ответили. Рассказывать о своих привычках и обычаях не было никакого желания.
- Дале! - хмуро потребовал Рюрик.
- Ну, и от других словен бывали, всех ужо не помню, - искренне сознался дозорный.
- Чего же им всем от него надо было? - удивился князь и переглянулся с Дагаром: к ним в Ладогу такого обилия гостей не жаловало.
- Как чего! - не поверил их недоумению весянин. - Машину!
- Триару-то? - удивился опять Рюрик с меченосцем.
- А, этому-то? Да этого, чаю, то же ждёт, что и Синеуса… совет нужон, чаю, был, - неловко объяснил дозорный.
Рюрик с Дагаром опять переглянулись.
- Что ты сказал? - переспросили они.
- Что-что! - пробурчал весянин и раздражённо пояснил: - Чаю, совет держали браты опосля охоты, како им быти дале!
- Когда это было?
- Да ещё зимою начальною, како снегов напушило, так он и прибыл.
- А от Гостомысла? - спросил Дагар.
- А от сего ране были, сразу по осени, яко расселилися варязи.
- Чего они хотели от Сигура? - зло спросил Рюрик.
- Молва глаголеть, машина какая-то у него есть, вот и…
- Ясно, - сказал Рюрик и вскочил. - Ты когда видел Сигура в последний раз? - спросил он белоозерца.
- Три дня назад, сие точно, - ответил хмуро весянин и опять сморщил лоб.
- А кто был у него из последних гостей? - резко спросил Рюрик.
- Сам Вадим, а потом его люди…
- Когда?! - вскипел князь, перебив славянина.
- Да што ты всё кричишь? - возмутился тот. - Али што произошло? спросил он и растерянно добавил: - Не должно бы ишо… Я бы ведал…
- Откуда! - возмутился Рюрик, встал, отшвырнул ногой табурет и прошёлся по узкой клети. - Чьи ладьи на пристани? - грозно спросил он весянина.
- Да сии с торгом! - миролюбиво протянул тот и махнул рукой. - Воев туто нету, - заверил он и проговорил: - Вадим был седмицы две назад. Ушедши ни с чем. Синеуса я после него видал. Правда, он яко сам не свой был. Затворился ото всех, никуды и не выходил… - словоохотливо выкладывал дозорный, потом замолчал, но вскоре вдруг добро добавил: - Ну, сие не диво. По-перво они всё затворившись сидели. Потом понемногу стали нос показывати. И вот три дня назад я видал его… - как бы рассуждал сам с собою белоозерец.
- Где его дом? - оборвал князь весянина.
- Да с поприща[72] два от пристани по прямой дороге, - пояснил он.
- Которая сторона берега крепче: где коней можно вывести? - пояснил Рюрик.
- Левая, она глинистая… Настил имаете свой? - ещё медленнее, чем прежде, спросил весянин.
- Да, - отрывисто ответил Рюрик, почувствовав растерянность весянина.
- Приготовился однако же! - удивлённо, но тихо воскликнул дозорный. Неужто беду чуешь?
- Да, - ответил как отрезал князь и приказал: - Пойдёшь с нами до его дома. Пристань закрой. Дозорный, пожав плечами, кивнул головой.
- Дагар, дай команду всем ладьям обойти пристань с левой стороны. После высадки настил поднять! - приказал Рюрик и обратился к дозорному: - Как тебя кликают?
- Добрило, - глухо назвался тот.
- Отправляйся к дозорным и прикажи им не отходить от пристани, - грозно приказал Рюрик и добавил: - Да предупреди, чтоб не шумели, а то всех на ноги поднимут!
- Чего людей тревожити напрасно? - удивился Добрило, перебив князя: - Я тобе глаголю, нету здесь Вадима. Ести только дружина Синеуса. Своих, что ли, боитися? - искренне возмутился весянин.
Рюрик вгляделся в его лицо и, поддавшись чутью, поверил в его искренность.
- Ладно, - тихо проговорил он. - Всё равно будешь с нами до конца.
- Ежели пойму, что надо, то буду, - просто сказал Добрило, - а так - не неволь.
- Хватит! - прикрикнул на него Рюрик. - Будешь при мне, коли не хочешь с нами! Дагар, за дело!
Знатный меченосец вышел из клети и приказал своему дозорному просигналить команду князя. Князь взмахнул рукой, и дозорная ладейка была осторожно спущена на воду. Все сразу зашевелились, задвигались. Дружно подняли весла, и струги Рюрика уверенно повернули влево.
Через четверть часа ладьи рарогов-русичей благополучно пристали к берегу, и Дагар стал командовать выгрузкой дружины. Несуетливо, умело и быстро выгрузили крепёжный настил, которым ловко, с помощью деревянных кольев, обшили узкую полоску крутого берега.
Добрило, наблюдая за ладными действиями варягов, дивился их находчивости и сметливости. Без лишних слов и вздохов, без оглядки на небеса и ветер дружинники чётко выполняли свои обязанности. Но вот настил укреплён, и меченосец дал команду вывести триста всадников: сотню варягов оставили для охраны Эфанды и судов. Молча выводили ратники своих коней, осторожно поднимались с ними на незнакомый берег и выстраивались в боевые тройки.
Вскоре варяжская дружина, возглавляемая Рюриком и Дагаром, направилась галопом к жилищу главы белоозерской дружины. Весяне провожали её удивлёнными взглядами и усмешками.
И тут закружились над головами воинов стаи воронов и закаркали что есть духу.
Рюрик покорно слушал суетливые птичьи предсказания и ничего не говорил. Дагар нахмурился, наблюдая за налётом воронья, но, посмотрев на князя, тоже смолчал. Он давно уже понял: подбадривать надо только тогда, когда об этом просят глаза друга, пустыми словами не следует бередить душу ни себе, ни другим. Добрило же не сдержался, когда один из воронов особенно низко пролетал над его головой и протяжно каркнул…
- Тьфу ты, дьявол, лети во своё гнездо, чего душу наизнанку выворачиваешь!
Вороны покружили ещё немного над головами всадников, осуждающе, как им показалось, помахали крылами и, мелькнув на прощание чёрными шеями, исчезли в придорожном чуть зеленеющем уже лесу. Весна властвовала кругом: широко разлились лужи, звонко щебетали птицы и тепло пригревало солнце.
- Вон, за поворотом, и его дом, - хриплым голосом оповестил Добрило.
Рюрик с Дагаром посмотрели в сторону, указанную весянином, и через некоторое время разглядели небольшое деревянное строение, огороженное бревенчатым частоколом.
- Его дом отдельно от других стоит? - спросил Рюрик.
- Да. Остальная дружина живеть чуть поодаль, - объяснил Добрило.
- В скольких поприщах? - подозрительно уточнил Рюрик. - Знаю я ваши "поодаль".
- В поприщах двух буде, - пробурчал весянин, чуя, что его слова все до единого будут проверены и мутить воду зря не следует.
Рюрик с Дагаром ахнули.
Добрило пожал плечами:
- А я здесь при чём! Решал совет старейшин да общинное вече Белоозера. С них и спрошайте.
- Спросим, коли надо будет, - недобро ответил Рюрик и хлестнул коня. Конь тряхнул головой и рванул вперёд…
Достигнув ворот двора Сигурова дома, Рюрик вынул меч и с силой ударил им несколько раз по закрытой калитке.
Никто не отозвался.
Рюрик закричал:
- Эй, кто здесь есть, отзовитесь! Сигур! Это я, Рюрик! Сигур! Брат мой! - отчаянно звал он, но на дворе было тихо.
Подъехали Дагар, Добрило, а за ними и остальные ратники.
- Молчат? - спросил Дагар скорее самого себя, чем князя.
- Молчат… - в раздумье ответил Рюрик.
- Окружить частокол! - приказал меченосец, не обращая внимания на фырканье и тревожное ржание коней.
- Лестницу! - потребовал он и приготовился первым перелезть через частокол.
- Первым полезу я! - предложил Добрило, но не успел он сделать и несколько шагов, как раздался шум, топот, и на дороге, ведущей из Белоозера, показались всадники, мчавшиеся прямо к дому Сигура.
- Кто это? - спросил Дагар и вынул меч. Ратники последовали его примеру.
- Добрило, кто это? - крикнул Рюрик и взмахом меча приказал воинам скрыться за частоколом.
Дружинники поспешно выполнили указания князя и притаились за изгородью. На виду, у калитки, остался только Добрило; лестницы возле него как не бывало.
Прибывшие всадники осадили коней и спешились.
- Дозорный пристани? - удивлённо и, как показалось варягам, довольно добродушно воскликнули они. - Ты что тут делаешь?
Рюрик удивился, заслышав словенскую речь, и обрадовался: легче будет общаться. Он тревожно вслушался в фырканье коней и затаился. "Интересно, а как ведут себя кони словен?" - подумал он и прислушался к разговору дозорного с белоозерцами.
Добрило растерянно развёл руками.
- Пытаюсь достучаться до Синеуса, а он что-то не отвечает, не отворяет, - глухо проговорил он и взмахнул рукой, отгоняя стаю чёрных жирных мух, вылетевших со двора дома Сигура.
- И нам нужен Синеус. У нас к нему просьба от городской общины, ответил старший дозорный, усмиряя своего пегого скакуна и удивлённо оглядываясь на коней своих спутников: животные били копытами и упрямо отворачивали морды от ворот варяжского дома. Добрило перевёл дух и решился:
- Рюрик, выходи! Это дозор городской общины! Их всего дюжина!
Рюрик появился, как был, на коне, в полной боевой готовности. Вслед за ними выехали из-за частокола остальные ратники-варяги.
- Я Рюрик! Глава ладожской дружины! - быстро назвался князь, слегка склонив голову перед белоозерскими охранниками.
Дозорные поклонились ему, ещё ничего не понимая, но подозрительно вглядывались в полное боевое оснащение варягов-русов.
- По просьбе брата моего Сигура пришёл к нему, а он затворился и не хочет или не может открыть,- объяснил Рюрик появление своё и своей дружины. - Побудьте при нас. Мы откроем ворота его двора сами, - проговорил он мрачно и сразу приступил к делу.
Дозорные молча посторонились и с любопытством и тревогой стали ожидать конца поразившего их происшествия.
Вновь возле калитки появилась лестница, и Добрило полез по ней, пряча волнение.
Достигнув верха частокола и заглянув во двор дома, он ахнул.
- Рюрик, здесь было целое побоище! - глухо воскликнул он.
- Держи вторую лестницу. Есть где её поставить с той стороны? - мрачно спросил князь.
- Есть, - тихо ответил дозорный. Осторожно установив лестницу с внутренней стороны частокола, он молча перелез по ней и быстро отворил ворота.
Рюрик ринулся вперёд и на мгновение застыл в ужасе: запах смерти его преследовал давно, ещё с тех пор, когда встречный ветер нагнал стаю каркающих воронов, но он промолчал и никому ничего не говорил. При приближении же к дому Сигура запах усилился; мухи, нагло жужжа, жадно летели прямо за частокол, кони фыркали, отворачивали морды от ворот, били копытами о землю и храпели. Всё это настораживало, но не студило кровь. Картина же побоища повергла его в ужас. Он слез с коня, выпустил из рук поводья, снял шлем, отстегнул секиров пояс и ослабил кольчугу. Жадно глотнув воздух, донесённый свежим ветром со стороны восточного леса, и, откинув длинную прядь светлых волос за спину, князь мутным взором оглядел маленький двор - поле страшной брани.
Весь двор Сигурова дома был устлан трупами, над которыми кружилось множество чёрных жирных мух. Окровавленные секиры и мечи торчали прямо в телах убитых. Одежда почти на всех воинах, погибших от беспощадной брани, была разодрана в клочья.
- Боги! Неужели всё это из-за какой-то машины! - со стоном проговорил Рюрик. - Дагар, ты что-нибудь можешь понять?
Дагар вглядывался в лица убитых, отыскивая среди них Сигура.
- Никакая машина не стоит таких жертв, - тихо ответил он. - Где же Сигур? - мрачно спросил военачальник рарогов скорее самого себя, чем князя.
- Да, я его тоже не вижу, - отозвался Рюрик и, чуть подумав, попросил: - Займись сожжением трупов и пошли кого-нибудь за остальной дружиной… - Рюрик не договорил, но Дагар и без того понял, что речь идёт об остатках Сигуровой дружины. - А Сигур, наверное, там, - князь махнул рукой в сторону дома, на крыльце которого лежала убитая женщина, накрыв своим телом ребёнка. Рюрик рванулся к ним. Осторожно перевернув женщину, он узнал в ней жену Сигура и заглянул в лицо ребёнка: сын Сигура Рагнар тоже был мёртв. "…Одежда на обоих лёгкая, без мехов… Неужели ночью?.. мрачно раздумывал Рюрик, стоя над трупами родичей. - Да за что же вас так? Какой бес вселился в души врагов ваших? За что?.. За что так покарали вас небеса?" - Рюрик не замечал, что слезы текут по его щекам. Он ещё раз оглядел двор и, не найдя Сигура, молча поднялся по лестнице в дом.
Добрило и двое дозорных из Белоозера последовали за ним. Дверь в дом была отворена, но переступить порог оказалось нелегко: прямо возле входа в длинный коридор на бревенчатом полу лежали два трупа. Рюрик вгляделся в их лица и не узнал.
- Се люди Вадима, - дознался Добрило. - Я видел его с ними в последний приезд, - глухо проговорил он и осёкся.
Рюрик смолчал. Добрило перевёл взгляд на белоозерцев и виновато пожал плечами.
Городские дозорные вынесли трупы во двор, откуда уже большая часть убитых была вынесена на костровую поляну.
- Что здесь было? - удивлённо произнёс наконец первый из них.
- А кто ведает?! - развёл руками второй. - Мёртвые не молвят, гадай да думы разбирай, вон сколь дум, вон сколь голов полегло! - быстро проговорил он и поспешил подняться по лестнице, где бледный Рюрик тихо разговаривал с Добрилой. Они уже побывали в самом доме, обошли все его клети, но никого больше не обнаружили.
- Ты что хошь думай, князь заморский, а я те одно буду молвити, хриплым голосом, срываясь и переходя на шёпот, взволнованно говорил Добрило, - дело се вышло из-за машины. Ба! Да она по ту сторону стояла! вдруг вспомнил он, бросился бегом с крыльца и опрометью побежал за дом.
Рюрик и дозорные последовали за ним. Повернув за угол дома, они увидели обломки метательной машины, на которых лежали изуродованные трупы Сигура, двух его дружинников и пятерых не известных никому людей. Тело Сигура было обезглавлено, голова предводителя белоозерской дружины валялась возле расколотой ударной площадки машины. Земля была взрыта, местами опалена… "Да, бой шёл ночью", - в отчаянии решил князь и не смог сделать ни шагу: сильная рвота, какая ещё ни разу не схватывала его, скрутила вдруг все мышцы живота и вытягивала внутренности наружу…
Оповещённый Добрилой Дагар поспешил на помощь князю и онемел: светловолосый Рюрик стал седым…
А вечером, после того как был насыпан курган на месте сожжения убитых, Рюрик собрал у костра остатки Сигуровой дружины. Он сурово заявил им:
- Люди этой земли поделены надвое: одни хотят покоя и нашей защиты, другие ищут ссор и разбоя. Как старший брат я предлагаю вам вступить в мою дружину и отправиться вместе со мной в Ладогу. Лес там есть, жилье построим и в обиду себя давать не будем. Белоозеро же пусть охраняет новгородский князь Вадим!
Дружинники услышали то, что хотели услышать от князя: в обиду давать себя не будем! Вот главное, что толкнуло всех на единодушную клятву. Воины встали, вынули мечи, взметнули их к огню, затем вскинули руки, обращаясь к луне, и хмуро проговорили:
- Клянёмся огнём и мечом служить князю Рюрику!
- Клянёмся!
- Да будет так!
Всё это горестное лето Рюрик усиленно расширял поселение своей обновлённой дружины и старался не горячить голову гибелью Сигура. Все дни и ночи он старался думать о том, что восемьсот новых воинов надо обеспечить и жильём и пищей, а это не только рыба и дичь. Это и хлеб.
Беспокоили его и общинники Ладожья, которые поначалу долго приглядывались к пришельцам и сторонились их. Но в последнее время ладожане чаще замедляли шаги возле их жилищ, чаще обращали внимание на их упорство, терпение и трудолюбие.
Не оставались равнодушными к робким знакам внимания ладожан и варяги.
Поначалу подолгу простаивали они у невысокого забора поселения, приглядываясь друг к другу. Затем между ними начали завязываться разговоры. С трудом запоминались-заучивались диковинные слова: для одних рарожско-русские, для других - местные словенские. А когда пришла нелёгкая пора подсечья, рароги без приглашения пришли подсоблять словенам и не чурались самой тяжёлой работы: корчевали пни, оттаскивали стволы деревьев, готовили поля под озимые. Общинники хмурились, обижались, что пришельцы считают их немощными, но в душе уже смиряли свой норов. Заметно же затихли ладожане после белоозерского события. Убийство Сигура никого из них не удивило, но вот поведение Рюрика изумило всех.
- Ну-ка подумай, силу взяше с собой, а беду дальше себе не пустише! молвили они друг другу. - А наши бы… да-а-вно ся извели… Да ещё бы норманны-белоголовые подсобили…
К концу этого тяжёлого лета дружинники и жители маленькой Ладоги уже знали друг друга в лицо и при встречах почти всегда кланялись.
И только викинги не хотели замечать пришельцев-рарогов.
Рюрик был в сомнении. Он и радовался тому, что между его людьми и словенами установились добрые отношения, и боялся этого. Убийство Сигура подействовало на его душу, как соль на рану, и князь мучил себя вопросами: "Что нужно в поселении словенам? Чего они вынюхивают? Чего ещё готовят? И кем они станут - друзьями или врагами?.."
Но каждый раз, как только он чувствовал очередной прилив злости, он останавливал себя. Озадаченно-молчаливые лица и проникновенно-сочувственные взгляды ладожан вызывали в нём и жалость, и ту сиротливую тоску, которой он так боялся, считая её предвестницей неминуемого горя. И он старался освободиться от этой тоски, старался гнать из души жалость и к себе, и к ладожанам. У кого из богов просить терпения и защиты? Кто из них сейчас ближе к нему, рарожскому риксу? Помоги, Святовит! Помоги, Радогост! Защити, Перун!.. А может, Руцинин Христос?.. А может, всему виной его смута?..
Рюрик вдруг вспомнил ответ отца на свой вопрос: "Кого из богов надо выше всех почитать?" - и своё потрясение отцовским заветом: "…Я бы очень хотел крикнуть тебе, сын, звонко и убедительно: "Почитай Перуна и Святовита", - но не могу забыть совет деда Бэрина: "Не держи возле себя того бога, который уже однажды помог тебе…" Что же до богов, сын, общайся почаще со жрецами, они ведают их тайны. А жизнь, как и боги, улыбается только смелым!.." - "Что ж, время, время и только время должно смирить душу, - хмуро думал Рюрик и успокаивал себя одной мыслью: - Придёт час, и все увидят, кто есть кто".
Дружинники хмурились, видя странное терпение князя, но понимали, что нынче по-другому нельзя.
Но вот настала осень, и дружинникам-рарогам впервые добросовестно выделили долю урожая. Счастливые и неуверенные, весёлые и грустные варяги разносили в льняных холщовых мешках зерно по домам, и каждый про себя признал мудрость своего князя: сила-то силой, а добро - добром!
А Рюрик решил в конце месяца серпеня побывать у Олафа с Унжей в Полоцке да у Триара в Изборске и поведать им свою печаль о Сигуре…
…Унжа плакала. Вдова Верцина так любила весь род Соколов-рарогов, что не могла представить себе смерть кого-то из них. А потеря такого умницы, как Сигур, потрясла её и напугала. Олаф горячился. Проклинал Гостомысла, разъединившего рарогов, и учуял хитрый расчёт Вадима Храброго. Осудил Рюрика за медлительность и осторожность.
Рюрик терпеливо снёс несказанный гнев брата своей любимой жены и молчаливые слезы вдовы, затем просил, умолял и наконец наказал не впускать обиду глубоко, хоть и большое постигло всех горе; самим - сторониться всяких ссор и, самое главное, себя беречь…
…Сорокалетний Триар, высокий, светловолосый, ясноглазый и подвижный, в традиционно красной рарожской одежде, быстро ходил по узкой длинной гридне и кричал:
- Так им нужна машина! Пусть сделают её сами! В ней вся моя сила, хитрость, ловкость! Нет, я им не стану показывать её умение и действие! Пусть сами! Да-да, сами попробуют её сделать! Я двадцать лет ломал голову над ней, с тех пор как увидел её у греков! А греки, сам знаешь, как выдают свои боевые секреты! Ты же понимаешь, что я без машины - ничто! Ты - князь, полководец, тебе можно быть и добрым порой, а мне нельзя! Я только раб своей машины! - с горечью сознался он и тут же тихо, но упрямо заявил: - Нет! Нет! Нет! Я не выдам им секрет её действия! Да они и не станут бить поклоны за неё! - вдруг мрачно заметил он и с ужасом в глазах добавил: - Убьют, как Сигура, и всё!
Рюрик, сидевший сгорбленным, вздрогнул. - Опомнись, Триар! - прошептал он. - Решиться на… - Он запнулся на словах "твоё убийство", но брат понял его и кивнул головой: "Продолжай".
Рюрик вобрал голову в плечи и глухо произнёс:
- Я не знаю, это же заговор какой-то… Против него надо осторожно идти!
- Как? - вскричал Триар и уставился на Рюрика. Но князь и сам не знал, как надо действовать. Он так и не встретился с Гостомыслом для разговора об убийстве Сигура: новгородский посадник куда-то уехал за день до приезда князя русичей, хотя и знал, что гости будут.
Рюрик пошёл было к новгородскому князю, но тот неожиданно уплыл куда-то с торгом. Неделю томился в ожидании предводитель ладожской дружины в маленьком туманном бревенчатом Новгороде, простудился там, проводя ночи у костра под открытым небом, да так ни с чем и вернулся. Понял: пока он ничего не добьётся. Необходимо сохранить все свои силы, все дружины и ещё запастись терпением.
Выслушав и поняв брата, он сказал только одно:
- Будь осторожен! Ведь мы в чужой земле!
- И осторожность вряд ли поможет! - удручённо ответил Триар, словно ведая свой конец…
Это была их последняя встреча. А в начале осени, разукрасившей всё вокруг пёстрыми красками, дозорные с Ладожской пристани прибыли к Рюрику и угрюмо доложили:
- В Изборске убит Триар. Кривичи и словене безмолвствуют.
У Рюрика ноги подкосились. Он опустился на ступеньки крыльца и низко склонил голову.
Дворовые разбежались по углам, шепча новую грозную весть.
Дозорные молча ждали указаний.
- Приготовьте двадцать ладей, - тихо приказал Рюрик, не поднимаясь с крыльца. - На рассвете отплываем…
Весь путь из Ладоги до Изборска был водным: если плыть вниз по Волхову, а затем войти в озеро Нева, круто взять влево и плыть до могущественной реки Невы, преодолеть её, а потом, войдя в Варяжское море, держаться его южного побережья, найти исток реки Нарвы и по ней добираться до Чудского озера, а его пересечь с севера на юг, то можно добраться до Изборска, вернее - до его пристани. Сам Изборск находится далеко от берега, пиратам и торговцам с воды до него не достать. Конным людям или пешим, терпеливым он - под силу.
За восемь дней преодолел Рюрик весь путь до Изборска. Всё это время был молчалив, угрюм и дум своих никому не выдавал…
Взломав ворота двора Триарова дома, он увидел ту же страшную картину, что и в Белоозере: Триар был заколот мечом прямо возле изуродованной машины…
Совершив захоронение по всем обычаям своего племени, Рюрик собрал остатки недовольной разноязыкой Триаровой дружины и предложил ей влиться в свою.
- Нас уже много в Ладоге, - хмуро объявил он. - Соединим свои силы и устрашим врагов своих. Пути назад нет! - жёстко закончил он.
Ратники хмуро обдумали его предложение и склонили головы в знак согласия: пути назад действительно нет. Вывели свои ладьи из затона, погрузились, предварительно предав огню дома свои, и - в путь, в Ладогу, начинать новую ЖИЗНЬ.
На сей раз Рюрик не поехал в Новгород объясняться с союзными правителями. Он собрал дружину во дворе своего дома и, стоя на высоком крыльце, решительно объявил ей свою волю:
- Хватит! Год терпел! Думу лелеял добрую: не посмеют, мол, убить второго брата. Посмели! Они всё смеют! - со злой иронией крикнул Рюрик и, окинув горячим взором войско, заявил: - И я смею! Отныне живём сами собой! Сами себя обеспечиваем! Эту крепость расширим! Пусть только попробуют учинить нам спрос! - гневно крикнул он и ударил ладонью по перилу крыльца. Князь стоял среди друзей-военачальников, высоко подняв седовласую голову, и пытался внушить свою злую волю соплеменникам. Рядом с князем, по правую руку, в обрядовой одежде жреца стоял Бэрин. Злость и возмущение ратников-рарогов были ему близки и понятны. Всеми силами он стремился помочь сородичам выстоять в столь неравной борьбе и победить. Он внимал князю, а в душе его уже рождались молитвы, которые непременно он будет читать всем русичам.
- Верно! - закричали в ответ ратники и взметнули мечами. - Не дадим себя в обиду! Давно пора!
Ратники взбодрились. Их было почти четыре тысячи.
- Ну и что же, что холода начинаются, здоровых крепких рук много, сладим с любой работой! - продолжил Рюрик так же настойчиво. - Главное, мы теперь вместе! - с вызовом крикнул он объединённой дружине.
- Мы теперь вместе! - трижды повторила дружина злым хором.
- За работу! Да будет с нами Святовит здесь, на земле ильменских словен! - воскликнул Рюрик.
- Да будет с нами Святовит здесь, на земле ильменских словен! троекратно повторила дружина вместе с верховным жрецом…
И закипело всё вокруг Ладоги. Там лес рубят, там бревна обтёсывают, там остро колья обтачивают, там крепкую стену ставят, где земля с водой дружна, там глины, камней, песку подсыпают, основу укрепляют - не на год стараются, на долголетия закладывают…
Но затуманился словенский народ здешний, ладожский, глядя на кипучую работу варягов-россов. "Только было кланяться друг дружке начали, а поди-ка вот какая напасть на них: крепость невиданную строят, от кого-то хорониться собираются; а мы, словене, как же? Коль гости нагрянуть - мы сами по собе, а оне - сами по собе? Зачем же дружину?.. А-а, какой пустой вопрос в душу лезет… Обидели их, крепко обидели, вот они и обособляются… Кто-то дела чёрные вершит, а народ расхлёбывает… Ну, почто не живётся добром!.." сокрушались ладожане-словене, ревниво наблюдая, как трудятся варяги.
Но зазлорадствовали викинги, чуя разногласия пришельцев с хозяевами. И хотя к открытым действиям против рарогов-русичей они не прибегали, но и не упускали ни единого случая посмеяться над их усилиями: то при виде тяжёлых строительных работ жестами показывали, как надо легко это делать, а то канатами возьмут да и растащат заготовленные рарогами бревна в разные стороны.
В ответ Рюрик не приказывал - просил всех молчать: боев впереди ещё хватит…
…Ну а что же Гостомысл? Что же Полюда, седая умная голова? О чём думу думает Домослав?
В огромной гридне дома посадника все трое вели ярый разговор.
- Чую! Ведаю! Срам и позор! - запрокинув голову к низкому потолку, кричал Гостомысл. Меховая перегиба распахнулась на нём, лицо покрылось пятнами, серые проницательные глаза спрятались под лохматыми бровями, толстая, покрасневшая от напряжения и неестественной позы шея нависла над туго затянутым воротом льняной рубахи. - А что я мог с ним поделать! прокричал он, не меняя позы. - До сей поры никто не может показать пальцем на Вадима и трижды обвинить его в содеянном! - торжествующе проговорил он, затем опустил голову и хитро оглядел послов. - По нашей земле много чужого люда бегает и зло чинит. Разве всех поймаешь! - опять прокричал он, не дав послам слова. - Это мы думу чёрную имаем: Вадим - соперник, Вадим - злодей, а кто сюда приидет и укажет, что сие есть так?! - крикнул он в последний раз и затих.
Послов словно прорвало.
- Всё это мы понимаем, - узрив хитрость новгородского посадника, хмуро проговорил Полгода. - Но мы сами их позвали! Сами дали им дела управительские и суд над злодеями, а кровь пролилась, и мы, яко дети малые, руками разводим, ничего сделать не можем! - перешёл на крик посол, тяжело дыша: ярость требовала выхода, и он не всегда успевал подбирать нужные слова. - Хитрим, тёмную душу в лисью шкуру заворачиваем! Да разве так мы когда-нибудь прекратим разбой! - Полюда кинул злой взгляд на посадника и подождал, что скажет тот в ответ.
Гостомысл молчал. Он без удивления слушал своего посла и ждал, когда тот выскажет все. "Ну, глаголь-глаголь. Я послушаю. Дела вершить всё одно буду по-своему", - думал он, глядя на именитого словенина.
Полюда понял, о чём про себя подумал новгородский посадник, но отступать не захотел:
- Менять пора древние обычаи! Они хороши были для тесной общины! горячо проговорил он и посмотрел на Домослава. Тот промолчал. - Теперь живём объединённым племенным союзом, большой страной, старыми порядками не обойдёшься. - Полюда перевёл возбуждённый взор на Гостомысла.
- Вот и начните! - сердито, но явно подыгрывая самому себе, прокричал ему Гостомысл. - Придумай новый порядок и доведи его до всех людей! напевно, как гусляр-сказитель, проговорил он и при этом выразительно глянул и на второго посла.
- Начну! - сорвался опять на крик Полюда. - Но прежде я приведу тебе человека, который трижды укажет на Вадима, - неожиданно объявил он.
Гостомысл вскочил.
- Зачем тебе сие надо?! - загремел он, но тут же замолчал. Он подошёл к послу, ласково заглянул ему в глаза и тихо спросил: - Ты что, хочешь дальнейшего кровопролития? Полюдушка, да ты же первый устал от него, - уже примирительно сказал Гостомысл и положил руку на плечо словенина, миролюбиво погладив его.
- Кровопролитие кровопролитию рознь! - угрюмо возразил Полюда, скинув руку посадника со своего плеча. - Ты ныне видишь малое, а я зрю крупное!
Гостомысл покачал головой, отошёл от посла и встал, прислонившись спиной к тёплому боку печки. "Боги! И когда эти старцы будут мудрыми? Мыслят, яко дети!" - безнадёжно подумал новгородский правитель и нахмурился.
- Ты когда был последний раз в Ладоге? - упрямо спросил его Полюда, наблюдая за переменчивым настроением Гостомысла. - Боишься туда нос показывать! - закричал он опять и встал. Медленными, тяжёлыми шагами он пошёл на посадника, чтобы напомнить ему кое-что, известное им одним.
Но посадник не дрогнул.
- Знаю! - топнул ногой Гостомысл и не дал послу договорить. - Всё ведаю, хоть и не бываю там. Ну и что?! - уже тише спросил он и взглядом приказал Полюде остановиться. Тот, верный своей выучке, встал. - Главная наша опора - наши враги! - торжествующе бросил Гостомысл в недоумённые лица послов, с удовольствием прижимаясь к тёплой печке; он даже закрыл на мгновение глаза. - Пусть строят себе на забаву свою крепость! - лениво проговорил Гостомысл, хитро поглядев на Полюду и Домослава. - Ныне построят, а завтра… воевать норманнов пойдут, - так же лениво закончил он и уже в душе начал радоваться: "Ну, вот и вся ярость…"
- А пойдут ли? - усмехнулся недоброй улыбкой молчавший до сих пор Домослав. Он видел всю игру Гостомысла, чуял слабость доводов Полюды, но… кто мог поручиться за действия рарогов?
- Ну, ежели далеко не пойдоше, то к ним приидоше, - засмеялся Гостомысл, явно не желая разговаривать с послами всерьёз.
- И не жаль тебе ни земли своей, ни людей своих, новгородский посадник, - ужаснулся Домослав. - А я-то думал, ты - человек, а ты яко зверь лютый! - Старый Словении встал. Безысходность дум его сказалась во всем: в осанке, во взгляде, который он бросил на посадника.
- Будешь зверем! - закричал опять Гостомысл, на мгновение забыв о своей роли. - Ты сядь на моё место и по всей правде разбери всех! Давно бы в лешака обратился! - Он отошёл от печки, приблизился к послам и, шумно вздохнув, тяжело пояснил: - Ведь у каждого своя правда! Своя!
Домослав с Полюдой недоумённо посмотрели друг на друга.
- Ну, прийдоше они по зову нашему, так не ловчись, не скрывай того, что ведаешь, - вдруг по-стариковски проворчал Гостомысл, оглядев послов, и зло докричал, будто спохватившись: - Ведь чують, что одною дружиною никакого врага не одолеють: всё равно пойдут за ополчением! А ополчение кто кликать станет? Я! Ты! И ты! - Гостомысл вошёл снова в игру и уже свободно, широкими жестами тыкал пальцем то в одного, то в другого советника. - А что мы сказывать будем ополченцам? - бодро спрашивал он, чувствуя свой верх: Идите под главу варягов, которые токмо себя лелеють?.. Молчите? торжествующе подвёл он итог беседе и оглядел поникших послов.
Домослав с Полюдой молча отступили: отвечать было нечем.
- Боги! Как сладка дума о старости! Скорее бы Яга кого-нибудь за мной прислала! - тихо воскликнул семидесятилетний Полгода, тяжело встал и, не глядя на хозяина, первым покинул дом Гостомысла.
Старый Домослав чуть помедлил, слегка поклонился Гостомыслу и молча вышел вслед за давнишним другом…
Ровно год прошёл после тех мрачных событий, которые поселили в душе одних злое размышление, у других - затаённую хмурость, а у третьих открытое противодействие. Расширенная и хорошо укреплённая Ладожская крепость, возведённая Рюриком всего лишь за год, вызывала и гнев, и удивление, и восхищение, но никто из ильменских правителей не решался что-либо открыто молвить варяжскому князю по поводу её появления.
Тёплым, ласковым майским вечером донесли однажды дозорные, что норманны подошли к пристани и, видимо, совет держат, на что нападать: на город иль на крепость. Воевать то и другое, наверно, сил нет, - догадались дозорные.
Князь, как всегда, принял весть на крыльце. Выслушав дозорных, он заволновался.
- А-а! - закипел Рюрик. - Так они думу думают! Дагар, Гюрги! - позвал он своих преданных военачальников. - Быстро ладожан в крепость ввести! - и пояснил: - Этих мы в обиду не должны давать. Всех к оружию! - воззвал князь и почувствовал неожиданный прилив сил.
Правое дело всегда было ему по нраву.
К ночи приказ князя был выполнен и все жители города находились под прикрытием новой крепости. Рюрик разбил объединённую дружину на шесть частей, поставив во главе остальных двух - "военачальников из дружин Сигура и Триара. Разместил всю дружину плотно возле стен крепости, проверил боевые запасы метательных снарядов и стал готовиться к штурму.
Бэрин, видя, как основательно готовятся его соплеменники к решающему бою, мучился сомнениями, появившимися уже в момент прибытия дозорных с худой вестью.
"Похоже, не по своей воле викинги прибыли сюда", - подумал верховный жрец и ещё раз переспросил дозорных:
- Правда ли, что норманны думу думают, куда сперва идти?
В ответ он услышал то, что и ожидал: "Думают!"
"Ну, раз думают, значит, их кто-то уговорил опробовать Рюрикову Ладогу… Но кто? Вадим?.. Не слишком ли много для новгородского князя? Неужели… Гостомысл?.. - Бэрин ахнул про себя, но, вдумавшись в положение новгородского посадника и главы союза северных словен, понял, что сии гости пожаловали сюда не без его ведома. - Но зачем? - лихорадочно думал жрец. Чужими руками?! Вот для них теперь главное! - догадался Бэрин, но тут же опроверг своё доказательство: - Но ведь и Гостомысл и Вадим наверняка знают, что теперь, с объединёнными силами да ещё и в такой крепости, Рюрик неуязвим! - Бэрин замотал длинноволосой головой из стороны в сторону. - Нет! Здесь что-то не то,- бормотал он по-стариковски и ходил осторожными шагами по крепости, боясь быть помехой озабоченным и рьяно готовящимся отбить штурм соплеменникам. - А-а! - радостно воскликнул он, додумавшись наконец до истины, как ему показалось. - Наверное, это Вадим уговорил Гостомысла опробовать Рюрикову крепость через норманнов, а этот толстый тюфяк решил ему не мешать, так как бесполезно мешать молодому, сильному воину, чувствующему родные стены за спиной. Итак! - обрадовался жрец. - У них до сих пор ладу нет, но не это главное. Главное то, что Гостомысл хочет ткнуть Вадима носом в крепкие стены нашей Ладоги и тем самым усмирить его, - догадался наконец Бэрин, но понял, что от этой догадки ни ему, ни Рюрику не сладко. - Всё равно будет бой, - разозлился жрец, - снова прольётся кровь и, не приведи Святовит, могут погибнуть и соплеменники…"
- Ты о чём призадумался, наш любимый верховный жрец? - спросил, остановившись впопыхах перед ним, Дагар, и хотел было уже дальше бежать, не слушая ответа, но внимательно вгляделся в озабоченное лицо Бэрина и ещё раз спросил: - О чём, а?
Бэрин пожал плечами. "Смущать их моими бреднями? Зачем? Что это им даст?" - досадовал он на самого себя и залюбовался ладным, загорелым меченосцем.
- Как там жены князя, надёжно укрыты? - как бы невзначай спросил Дагар, но от проницательного взора Бэрина никому ещё не удавалось скрыть свою хитрость.
Бэрин прикинулся простачком и добросовестно стал перечислять:
- Руцина с Рюриковной в первом отсеке, Хетта - во втором, а Эфанда - в третьем отсеке дома.
- Пищи, воды - всего вдоволь? - пряча волнение, спросил Дагар.
- Да, - протянул Бэрин. - Я сам проследил за всем, - добродушно пояснил он и пожалел знатного военачальника.
- Ну раз ты, то я спокоен, - проговорил Дагар и зарделся.
- Раз ты спокоен, то Рюрик и подавно! - выручил его Бэрин и вида не подал, что всё знает, понимает и не осуждает воина. Чего греха таить, Руцина ведь не старуха, чтобы замыкаться от мужчин, коль Рюрик любит другую. А по всем правилам бытия рарогов отвергнутая, но неизгнанная жена князя могла испросить у совета жрецов дозволения иметь наложника. Здоровье княгинь было предметом особой заботы, если они имели, детей от князя. Руцина же не нуждалась в разрешении. Она была любима!
Бэрин посмотрел на знатного меченосца с грустью и нерешительно потребовал:
- Беги к Рюрику! Он небось ждёт тебя у своих хитрых стен!
- Я-то да, побегу, - пытаясь всё же скрыть смущение, ответил Дагар и ласково потребовал: - А вот ты иди в дом. Не то смотри, какие бревна вой носят наверх. (В это время им пришлось посторониться и пропустить идущих с огромным бревном и железными крюками дружинников.) Не приведи бог, ударят кто за нас тогда Святовиту молиться будет? - мягко, почти ласково спросил Дагар и настойчиво напомнил: - Тебе же ещё перед воинами речь держать! Иди в дом, Бэрин!
- Речь у меня будет краткой, - заверил жрец, беспокойно оглядываясь по сторонам, - а вот испытание коня я вам сегодня устрою.
Дагар вскинул голову. Что-то обнадёживающее прозвучало в последнем обещании жреца. Такое бывало редко за последние два года.
"Что может быть сильнее, чем уверенное чутье жреца?" - подумал меченосец и радостно улыбнулся.
- Ты уверен в благополучном исходе испытания? - тихо спросил он, пытаясь по глазам жреца узнать правду.
- Да, - просто ответил Бэрин, не отводя спокойного взгляда от заинтересованного, пытливого взора военачальника.
- Это хорошо, - обрадовался Дагар и спохватился: - Ну, я побегу. А ты в дом! Слышишь, Бэрин? - крикнул он, уже убегая в сторону крепости.
Бэрин помахал ему рукой, посмотрел вслед, подосадовал, что не может уже вот так ловко и быстро бегать, вздохнул, одёрнул обрядовое одеяние и пошёл искать Рюрика, спрашивая всех по пути, где можно найти князя.
- Да вот он, - крикнул один из дружинников, указывая на Рюрика, помогающего закрепить огромный железный крюк в стенном отверстии крепости. Князь был высоко на помосте.
- А-а! Бэрин! - оглянулся на него вспотевший Рюрик. - Не подходи сюда! Здесь опасно! - крикнул он. - Жди меня там, внизу! Мы сейчас крюк испытывать будем! - Рюрик осторожно передал дружиннику рычажное устройство на треноге и ловко спустился вниз. - Давай! - скомандовал он смекалистому гриденю и махнул рукой к себе. - Крути!
Бэрин раскрыл рот от удивления. Из узких расщелин вылез сначала один, затем другой и третий круторогий крюк, угрожая зацепить любого, кто приблизится к стене крепости.
- Ну, как? - спросил его довольный Рюрик.
- И внушительно и страшно! - отметил потрясённый жрец. - Это Ярмерик с Абрамом такие крюки смастерили? - удивлённо спросил он и заметил, как Рюрик недоумённо повёл плечом, как бы говоря: "Не только они, здесь многие поломали головы!" Жрец оглядел счастливого в эту минуту князя и тут же спросил его: - А спина твоя как? Ничего не чувствует?
Рюрик перестал улыбаться. Да, с тех пор, как в княжеской сустуге зашито ячменное зерно, его больше не преследовало омерзительное ощущение, будто кто-то примеривается к его спине секирой. Но начались сновидения - одно кошмарнее другого. "А вот говорить ли об этом жрецу, - подумал князь и посмотрел на Бэрина. - Как было бы хорошо! Я отвлёкся здесь, наверху, от мрака, томящего мою душу… - подумал Рюрик, но злой досады к жрецу не испытывал. - Я не хочу вникать в тот мир, в котором ты плаваешь, как рыба в воде", - хотел было сказать князь, но что-то остановило его. Он вздохнул, вытер пот со лба и хрипло проговорил:
- Да, спина теперь меня не беспокоит.
- А что… беспокоит? - Жрец сразу понял его. - Сны, - сдался Рюрик и уныло вздохнул. - Я так не хотел говорить тебе об этом, - горько сознался он.
- Почему? - испуганно спросил Бэрин. - Ты не хочешь доверяться мне? Он отвёл Рюрика от стены. Там, наверху, прикреплялись бревна для сбрасывания на врага. Одно бревно грозило вот-вот сорваться: дружинники устали и едва удержали его.
- Да нет, - печально ответил Рюрик, отходя в безопасное место вслед за жрецом. - Понимаешь, Бэрин, я устал от этого довлеющего мрака. Я знаю, что они не остановятся ни перед чем. Не заклинания, так заговоры… Я не хочу об этом думать! - горячо прошептал он. - Я хочу прожить пусть короткую жизнь, но не оглядываясь и не ёжась. Я хочу дышать полной грудью! Я хочу быть князем, Бэрин, а не жертвой волхвов моих врагов! - с досадой воскликнул Рюрик и отвернулся от жреца.
Как Бэрин любил, как жалел в эту минуту гордого, но хлебнувшего уже столько горя князя! Как ему хотелось опекать его, этого несчастного и безнадёжно обречённого рикса. Бэрин протянул руку, дотронулся до плеча Рюрика и очень тихо сказал:
- Я всегда с тобой, князь! Но… это значит, что ты всегда должен рассказывать мне о… обо всем! Хорошо? - ласково спросил он, глядя в спину Рюрику.
Рюрик поморщился. "Опять ты за своё, Бэрин", - недовольно подумал он и передёрнул плечами. Но, повернувшись к жрецу, увидел столько сочувствия и сопереживания в глазах друида солнца, страдальческое их выражение окончательно смутило Рюрика. Он глубоко вздохнул и еле выдавил из себя:
- Хорошо, Бэрин. Но… ты бы лучше своего коня нам попытал! - уже бодрее предложил он.
- И попытаю! Нынче же вечером! - Жрец с радостью подхватил разговор. Но он прекрасно понимал, что Рюрику сейчас нельзя тратить время на беседы, а потому перебил сам себя: - Ну, я пойду, сынок.
Бэрин отошёл от князя, решив зайти к Эфанде и выяснить, какие сны не дают покоя их риксу…
А младшая жена князя рарогов в это время занималась сушкой трав весеннего сбора. Небольшими аккуратными пучками висели на северной стене клети веточки белокудренника, полыни, наперстянки, диоскории, астрагала, цветы рябины и шиповника, распространяя в жилище княгини удивительный аромат разнотравья. Бэрин широко распахнул дверь клети и шумно вдохнул пряный запах.
- Ба! Уже наготовила трав! - изумился жрец, с удовольствием дыша всей грудью. - Не выгонишь меня? - улыбаясь, спросил он немного испуганную Эфанду и бесцеремонно сел на стул.
- Нет, Бэрин! Добро пожаловать, - чуть-чуть растерянно, но нежно и сердечно пригласила Эфанда, одёрнув скромное льняное платье: она только что прикрепила последний пучок травы к стене, а потому и распоясалась, и немного разлохматилась. Бэрин залюбовался Эфандой: порозовевшая, нежная, сероглазая, светловолосая и вся такая естественная и простая. Вот она подпоясала плетёным пояском платье, накинула на плечи тонкий ажурный убрус, привела в порядок волосы и улыбнулась.
"Боги! - подумал Бэрин, глядя на Эфанду. - И эта девочка - жена! Такие ручки! Такая точёная шейка! А головка! Как у русалки!.. Нет, эта головка умеет запоминать нужные советы. Эта головка унаследовала от отца Верцина ум и прекрасную память, а от матери Унжи - терпение, нежность и красоту. Ей хочется поклоняться бесконечно… Да, именно такая жена нужна нашему Рюрику", - думал Бэрин, по-хозяйски рассматривая любимую жену своего рикса.
- Я слушаю тебя, наш достославный верховный жрец! - нежно проговорила Эфанда и посмотрела в глаза Бэрину.
"Ни тени беспокойства, - снова подметил жрец, наблюдая за Эфандой, и захотел, чтобы она ещё что-нибудь сказала. Он бессознательно улыбался, глядя на неё, и радовался её красоте, как ребёнок, который впервые увидел прекрасный цветок. - И всё-то ей к лицу: и это серое платьице, и этот голубой убрус…"
- Не попьёшь ли киселя овсяного? - между тем спросила Эфанда и налила жрецу в глиняный горшочек киселя. - Устал ведь, на, выпей! - ласково предложила она и заставила Бэрина выпить весь кисель.
Бэрин выпил кисель, поставил на стол горшок, вздохнул и вдруг без обиняков спросил:
- Эфанда, ты хорошо запомнила облик князя… Вадима?
Эфанда немного нахмурилась, сосредоточилась и твёрдо ответила:
- Да, помню.
- Ты… поможешь мне свершить над его образом… заклинание? - медленно выговаривая тяжёлые слова, хмуро спросил Бэрин. Он исподлобья смотрел на Эфанду и знал, что решиться на такое ей будет трудно.
Эфанда вскрикнула, широко раскрытыми глазами оглядела поникшего жреца и с ужасом прошептала:
- Н-нет.
- Н-нет, - как эхо повторил Бэрин и понял, что сейчас он не просто дотронулся до нежной души Эфанды - он тяжело ранил её. Зная, что молчать в таких случаях нельзя, Бэрин выпрямился и, видя, как часто вздымается невысокая грудь княгини, глухо проговорил: - Эфи, ты не на небесах живёшь и ведаешь, что враги твоего Рюрика не гнушаются ничем. Они уже несколько раз проводили… заклинание над его обликом…
Эфанда ахнула и мгновенно побледнела.
- Какое варварство, - с ужасом прошептала она и недоверчиво покачала головой. - Не может быть. - И, не веря ни Бэрину, ни самой себе, хмуро посмотрела на жреца.
- Ты замечала, как он иногда… как бы каменеет? - тихо спросил жрец, видя её мучения. - Напрягает спину, скрывает ото всех боль, пронизывающую лопатки?
Эфанда молча кивнула головой.
- Это и есть проявление заклинания, - мрачно подытожил Бэрин. - И ты прости меня за жестокость, Эфи, но мне очень хочется тем же ответить и Вадиму, - резко завершил он и встал.
Лицо Эфанды преобразилось: оно стало суровым, и Бэрин не смог сразу понять, подурнела она при этом или нет.
- Я… не могу… убивать, - тихо, но решительно заявила Эфанда, глядя на жреца снизу вверх.
- Заклинание - это ещё не убийство, - возразил ей жрец и, нагнувшись к ней, настойчиво проговорил: - Особенно удачно оно получается тогда, когда его свершают люди, кровно заинтересованные…
- Нет! - решительно перебила она его и встала. - Я ненавижу Вадима, Гостомысла, их зломыслие, козни, но… я не верю, что они хотят смерти Рюрика! - горячо проговорила она, глядя прямо в глаза жрецу.
- Я бы тоже не хотел в это верить, но нынешнее появление норманнов чьих рук дело? - терпеливо спросил её жрец.
- Это испытание крепости, - возразила Эфанда. - Оно любопытно всем: и Гостомыслу, и Вадиму, и викингам, но… это не должно закончиться… смертью Рюрика, - наивно предположила она и тут же поняла свою ошибку. - Д-да, я понимаю… - растерянно продолжила она, не обратив внимания на явное сомнение Бэрина. - Я сглупила… Ведь там всё может быть… - уже медленнее и с подступающим к сердцу холодом проговорила она.
- Вот именно, - согласно закивал головой жрец, - и ты должна помочь мне…
- Нет, Бэрин, нет! - горячо запротестовала Эфанда, перебив жреца. Прошу тебя, не… - Она хотела сказать: "Не подстрекай меня к этому", но сдержалась; нетерпеливо и гневно посмотрела на жреца и ни звука больше не произнесла.
Бэрин посмотрел в её растревоженное, посуровевшее лицо и мрачно подумал: "Да, это не Руцина. Та бы, не задумываясь, с азартом охотницы совершила весь обряд заклинания да ещё повторила бы не раз… Но Руцина разлюбила Рюрика, а до Дагара ильменские правители пока ещё не добрались…"
- Хорошо, Эфи. Я ведаю, что заклинание - дело параситов и мужчин, глубоко вздохнув, медленно проговорил Бэрин. - Но не должна же ты забывать, что ты дочь вождя и жена князя! - сурово продолжил он и встретился со страдальческим взглядом её больших серых глаз. - Твоё положение обязывает тебя быть… более решительной, - как можно жёстче добавил жрец, сознательно не пощадив её нежной души. - Княгиня рарогов-русичей должна быть стойкой! величественно изрёк он на прощание и понял, что о снах князя с ней, бесполезно разговаривать: Рюрик наверняка держит её в полном неведении. Князю нужна нежная, не обеспокоенная мраком жена…
"Молодец, Рюрик! - угрюмо подумал жрец и снова глубоко вздохнул: Настоящий мужчина!.. Но мне-то как оберегать его? - горестно спросил он самого себя, покидая клеть младшей княгини. - Ведь все мои заклинания, с моей кровью, будут мало способствовать успеху… А утром - бой с викингами", - хмуро вспомнил Бэрин и поспешил в свой дом.
…Наутро норманны ринулись куда полегче - в город, но там никого не обнаружили и, озадаченные, окружили новую крепость.
Сначала в крепости были слышны вой, вопли, свисты да мощный топот конницы, кружившей за её стенами и искавшей слабое место.
Рюрик дал команду, и в наступающих посыпался град острых камней, ярко пылающих факелов, тьма быстрых стрел. Из узких щелей-бойниц торчали круторогие металлические крюки, выдвигавшиеся из стены под разными углами на пятнадцать локтей. Они грозили беспощадно искалечить приблизившихся к ним людей или коней. Кони ржали; люди стонали, кричали от ожогов и ран или падали замертво под стрелами либо от ударов канатных узлов, запускаемых с силой с высоты стен крепости…
Два дня и две ночи штурмовали норманны Ладожскую крепость. На третье утро Рюрик дал команду тихонько вывести лучников и меченосцев из крепости и дать беспощадный бой измученным врагам прямо возле её стен: помощь рарожским гриденям будет постоянной.
Норманны, слабо отбиваясь, желали уже только одного - прорваться к дороге, ведущей на пристань, но отступление было преграждено соединёнными силами секироносцев и лучников. Враги яростно отбивали ух натиск, но лишь мелкие их отряды, пробиваясь через лес и болото, смогли попасть на пристань, где сторожевые воины норманнов держали ладьи в полной боевой готовности…
- Удрали викинги! - кричали счастливые варяги-русичи, крутя синеволосыми головами…
- Отбилися! Потерь почти нетути! - растерянно и удивлённо говорили ладожане, улыбались счастливые и сердечно благодарили Рюрика с дружинниками за спасение от дерзкого врага. Немногословно, улыбчиво, но со слезами на глазах обнимали они варягов или гладили их по плечам. Как сроднились и сблизились все они за эти четыре беспокойных дня! Никто ни с чем не считался - работы хватало всем; заботы были общие. Кто-то кого-то обмывает, кто-то кому-то рубаху зашивает, кто-то кому-то еду подаёт… А кругом смех, смех, и никому по своим очагам расходиться не хочется.
И тут как будто в воздухе родилось слово: "Пир". И превратили это слово в волшебный венок, сплетённый из божественных цветов, каждый из которых означал верность, дружбу, мир и любовь друг к другу; каждый из которых равный с равными сплетался крепкими стебельками, и, поддерживая друг друга, сомкнулись цветы в счастливый семейный круг.
Потянули ладожане варягов к себе в город; настелили на полянах льняные покрывала. Тут и появились сначала венки из цветов, затем нехитрая еда: цежи кисельные, сыта, сыры молочные, хлебы печёные, рыба вяленая, конина отварная; затем выкатили бочки с квасом, а где и на бочку с мёдом не поскупились.
Ладожанки надели на себя лучшие льняные и холщовые подпоясанные узорными кушаками платья с металлическими коробочками на груди, бусы из зелёного бисера. Блестели весёлые глаза, светились задорные улыбки, краснели румянцем щеки, и звенел вокруг заразительный смех. Бойко и ловко плясали ножки, обутые в кожаные чувячки, ласково касались руки плеч синеголовых, и без конца раздавался один и тот же вопрос:
- А ну, как ты его, норманна нечистого? Поведай-поведай! Не то потом забудешь!
Варяги смеялись, смелей обнимали девушек и трижды преувеличивали свою отвагу, путая словенские, кельтские, венетские и рарожские слова…
Рюрик с Эфандой, впервые счастливые за эти горькие годы, обходили весёлые поляны, славили пир и принимали благодарные поклоны. Кто-то из именитых ладожан подарил Эфанде металлическую коробочку, обняв и расцеловав её на виду у всех; кто-то из женщин-ладожанок подарил ей бусы. Эфанда краснела, принимая щедрые дары, обнимала и целовала дарителей, восторгаясь подарками, как маленькая, и не замечала счастливых слез. Она чаще, чем обычно, искала случая, чтоб приласкать мужа, со страхом следила за его спиной, постоянно гладила её или украдкой целовала…
Веселились и две первые жены князя, почуя волю женскую, окончательно поняв, каково их место возле князя, и смирившись с этим.
И Рюрик был весел. Пил медовуху за отвагу и доблесть варягов и славян, желал всем мира и покоя! Призывал не нарушать счастливого единения воинов с людом мирного труда.
Бэрин тоже счастлив. Он был уверен, что его труд, не зримый никем, но ощутимый, дал заметный результат. Князь весел; с прямыми плечами, лёгкой стремительной походкой он обошёл поляну с пирующими людьми и ни разу не нахмурился, ни разу не вспомнил ни про кошмарные сны, ни про холодеющую спину. И верховный жрец вслед за князем произнёс краткую, но добрую речь.
Ладожане внимательно слушали речи русичей, согласно кивали головами, обнимали то князя, то его жреца и клялись быть им верными! Некоторые рьяно требовали немедленно начать строительство Святовитова храма и поклоняться всесильному богу, яко россы, под крышей, а не под небесами. Рюрик улыбался, обнимал Бэрина и благодарил его за поддержку…
Всю ночь горели на берегу Ладоги костры, вокруг которых бродили хмельные воины и водили хороводы; и до самого утра не смолкали рарожские, кельтские, словенские песни, чарующие и слух и душу.
И только хмурые викинги-ладожане не пели песен разудалых, а зло ломали лесной сухостой и молча варили свиное мясо на кострах. Недоумевали они, вспоминая, как бежали их сородичи от Ладоги, и дивились на крепкую силу варягов-рарогов, которые в честь своей победы не убили ни одного пленного, а, поклоняясь Святовиту, принесли ему в жертву лишь животных. "Странный у них бог, - души животных берет, чтоб сохранить тела людские? - изумлялись викинги, передавая из уст в уста злым шёпотом это чудо. - Наш бог войны Один требует людских жертв, и попробуй не повиноваться ему…"
Вадим сидел хмурый и весь вечер не поднимал глаз на Гостомысла. За бревенчатой стеной дома новгородского посадника гудел резкий не по сезону ветер и хлестал холодный дождь. Гостомысл, одетый в меховую перегибу, то гремел длинными металлическими с деревянными ручками щипцами в очаге, подбрасывая в него сухие короткие поленца, то с любопытством оглядывал большеголового, красивого, обычно такого открытого, а сейчас настороженно выжидающего чего-то новгородского князя, то медленно прохаживался вдоль светлицы, перебирая в голове своей одну думу за другой. Думы были разные: и добрые, и злые, но желаемого конца не давали: разбегались думы во все стороны, и никак их не удавалось связать в единую нить.
- Ну что, - решил посадник спросить Вадима, - можа, с миром теперь будем жить? - Он смотрел на богатырские плечи Вадима Храброго с завистью и никак не мог придумать повода, помирившего бы обоих князей.
Вадим даже не взглянул на новгородского старейшину. И хотя Гостомысл ни разу ещё не толковал с Вадимом о необходимости жить миром с Рюриком, князь чуял, чего хотел от него посадник, но никак не мог уяснить себе, почему он этого хочет…
"По-че-му? - злился Вадим. - Неужели он хочет, чтобы я, Вадим Храбрый, подчинился варягу? Да этого никогда не будет! А заставить Рюрика подчиниться мне этот тюфяк не догадается…" - зло думал Вадим и не смотрел на Гостомысла.
Гостомысл не обиделся, что князь не отвечает ему, и. тяжело вздохнув, продолжал спрашивать.
- Слыхал ли, что ладожане хвалебные песни о Рюрике поют? - ласковым голосом проговорил он.
Вадим и на это ничего не ответил. Он даже не повернулся в сторону главы союзных племён. Одетый в отличительную одежду новгородского князя: кожаную сустугу с вышитой парой деревьев, защищённых щитом со шлемом, безворотниковую фуфайку и добротные шерстяные штаны, заправленные в кожаные ладные сапоги, - он всем своим видом говорил о непримиримости к пришельцам-варягам-врагам, с которыми его хочет побратать этот именитейший из старейшин всех союзных племён. Вадим смотрел на дождь за маленьким окном, слушал завывание ветра и не мог понять, почему Гостомысл так себя ведёт.
- И норманнам они дали знатный отпор, - в раздумье, без желчи, почти про себя проговорил Гостомысл и помолился: "Святовиту слава!" Он отвернулся от князя, подошёл к очагу, понаблюдал за игрой огня и снова помолился Святовиту, произнеся заклинание: "Сохрани его жизнь!"
Вадим перестал смотреть в окно, развернулся в сторону застывшего в странной позе Гостомысла, бросил на него колючий взгляд и опять ничего не сказал.
- А ты бы смог так выгнать врага? - яростно спросил вдруг новгородский посадник Вадима, круто развернувшись в его сторону и бесцеремонно уставившись на него.
Вадим выдержал тяжёлый взгляд посадника и зло закричал:
- Можа, хватит глумиться мудрой старости над глупой зеленью! Я жду, когда ты дело молвишь, а ты битый час себе душу мутишь!
Гостомысл дёрнул головой, словно от неожиданной пощёчины.
- Ишь, прорвало! Заговорил! Дело ему подавай! - глухо прорычал он. - А сам что, ничего придумать не можешь! Тошнёхонько ему без дела жити! - прокричал в самое лицо князя посадник и ехидно добавил, крутя бородой: - Придумай такую же али лучше метательную машину и с нею напади на Ладожскую крепость! По нраву? - зло спросил Гостомысл, уперев руки в толстые бока и вызывающе глядя на князя. "Добром тебя, видно, не проймёшь. На-ка, выкуси!" - казалось, говорил весь вид посадника.
Вадим вскочил как ужаленный.
- Сделаю! И не такую, как у них, сотворю машину! Ты первый ахнешь! прокричал он, разозлившись на язвительный укол посадника.
Он обошёл Гостомысла, зло отшвырнул в сторону подвернувшееся под ноги поленце и снова плюхнулся на беседу. "Ты же ведаешь - у греков я не был, чуть не плача, хотел было оправдаться Вадим, - и их секретов не вынюхивал, их машин не видывал". Но сдержался, гордо вскинул голову и опять отвернулся к окну.
Гостомысл понял, что перебрал. На мгновение ему стало жаль Вадима. Да, настоящую метательную машину изготовить сложно. Те, древнейшие, доставшиеся в наследство от предков кожаные толкачи-черепахи оправдывали себя только при штурме ворот или стен крепостей, да и то лишь если те были легко доступны. Но когда стены охранялись крюками, которые использовал против норманнов Рюрик, то так просто к крепости не подойдёшь и толкачом её не пробьёшь: не та сила удара. Да и сами стены крепости Рюрик клал, видимо, зная тот древний секрет, которым владели только кельты. "Недаром Рюрик всюду за собой таскает этого хромоногого Руги… - не то мрачно, не то торжествующе подумал Гостомысл. - Да… у греков этим хитростям сразу не научишься". И он опять обратился к Вадиму:
- У греков ты не был. Он нагнулся за поленом, которое вгорячах пнул князь, подошёл к очагу, бросил туда полено, понаблюдал за тем, как огонь начал лизать его, и медленно повернулся в сторону новгородского князя. Тот сидел спиной к посаднику, Упершись взглядом в окно, и, казалось, его ничего больше не занимало, кроме непогоды. Гостомысл смотрел в его спину без злобы, но с тем тревожным беспокойством, которое не мог объяснить и сам. "Как же мне с тобою быти? - мрачно думал посадник, глядя в крутой затылок князя, и хотел уже было сказать слова, которые обычно вели за собой беседу: - Ну давай, Вадимушка, подумаем вместе и сердцем…" - но заметил, как неестественно напряглась спина новгородца.
Вадим как бы окаменел. Некоторое время он не мог пошевелить ни плечами, ни головой, затем резкая боль пронзила его под обе лопатки, и ему показалось, что кто-то мечом, длинным и острым, примеривается к его шее. Он так ясно вдруг ощутил над своей спиной и плечами этот меч, что резко обернулся, зло вскрикнул и быстро отмахнулся рукой от невидимого оружия.
Гостомысл ахнул, подался вперёд, к Вадиму, и тихо прошептал:
- Что ты?
- А… это разве не ты? - ошеломлённо, заикаясь, выговорил Вадим и осторожно повёл плечами: боль в лопатках была не такой острой, но ещё явной. Он с ужасом смотрел в ту точку, где должен быть холодный, острый меч, и, не найдя его, недоверчиво покачал головой: - Что это было? - потрясение спросил он и растерянно посмотрел на посадника.
Гостомысл с распростёртыми руками подошёл к Вадиму и осторожно, ласковым голосом спросил:
- А… что… с тобой было, Вадимушка? Князь внимательно вгляделся в озабоченное и обеспокоенное лицо посадника, в его трясущиеся от волнения руки и хмуро произнёс:
- Н-не знаю. - Он опустил голову, положил руки на колени и нерешительно пожал плечами.
- Я… видел, ты словно окаменел как-то, чуть вытянулся, - быстрым шёпотом заговорил Гостомысл, вытирая пот с лица рукавом меховой перегибы и заглядывая в побледневшее лицо Вадима. - А… потом ты… закричал… - ещё тише и нерешительнее проговорил посадник и робко положил руку на плечо князю.
Вадим вздрогнул. Гостомысл убрал руку, поняв его недоверие.
- Неужели и они ведают секреты заклинания? - вяло вдруг молвил Вадим, опередив в догадке посадника.
Посадник ахнул, отступил на шаг от князя.
- Так… ты… ты заклинал Рюрика?! - с ужасом спросил Гостомысл и задохнулся от невысказанного гнева. Широко открытым ртом он глотнул воздух и схватился за сердце. "Зверь, какой же ты зверь!" - хотел крикнуть он и уже рванулся было к Вадиму, чтобы схватить его за горло и задушить на месте, как паршивого пса, но грузное его тело как-то вдруг съёжилось и поникло. Чей-то голос внутри его шептал: "Не выдай себя, посадник!"
- Не один я, - вяло оправдывался между тем Вадим, не догадываясь, какую душевную бурю переживает посадник. - Да и… не Власко же заклинали мы с волхвами, а варяга! - запальчиво пояснил князь, и взгляд его упал на руку, которой Гостомысл держался за сердце.
- Власко! - как эхо, глухо простонал посадник и глянул исподлобья на князя так, что тот не выдержал и отвёл отяжелевший взгляд серых глаз в сторону. - Я тебе покажу Власко! - загремел посадник, но не встал. - При чём здесь Власко! Мой сын добровольно отказался от княжеского шелома, так за что его заклинать? - прокричал он, всё ещё держась за сердце.
- А чего же ты за грудь схватился, коль речь идёт о варяге? - ехидно спросил Вадим, но и сам боялся сделать резкое движение. Он сидел на беседе, слегка согнувшись вперёд и держа руки на коленях.
Гостомысл поднял голову, оглядел князя гневным взглядом и зло спросил его:
- Скажи, зачем ты два лета вспять сам пошёл к варягам и сам звал их на помощь?
Вадим вскинул голову, встретился с яростным взглядом посадника и резко проговорил:
- Ладно, моя душа тёмная! Твоя, я думаю, не светлей.
Гостомысл смолчал в ответ на дерзость князя и стоически приготовился выслушать откровение знатного славянского предводителя.
- Я держал в мыслях, - хмуро заговорил Вадим, глядя мимо Гостомысла на огонь в очаге, - что все прибывшие к нам варяги будут подчиняться едино мне.
- При наших-то просторах! - удивился Гостомысл.
- И при наших-то просторах! - подтвердил Вадим и не отвёл своего взгляда от глаз посадника. - А вы на совете не захотели по неведомым мне причинам создать такой порядок, при котором не они были бы главной силой у словен, а мы, словене, - чётко и разоблачающе беспощадно проговорил Вадим и не дал Гостомыслу возразить. Он встал, одёрнул сустугу и грозно пошёл на посадника. - Да, вы разделили их, но каждый из них живёт во своём углу обособленно и независимо от нас. У каждого из них всего вдоволь: и земли, и войска, и доспехов, - с явной обидой в голосе проговорил Вадим, глядя прямо в лицо Гостомыслу, и, жестикулируя, громко крикнул: - А я, славянский князь, знаменитый Вадим Храбрый, защитник всех богатств ильменских словен… - Он ткнул пальцем себя в грудь, где на сустуге значилась вышивка, символизирующая княжескую власть в земле ильменских словен, и ехидно продолжил: - А я, я должен был идти на поклон к варягам, чтобы они отдали мне свои машины!
- Будто ты и впрямь пошёл к ним на поклон! - так же ехидно воскликнул Гостомысл и тоже встал. Вадим отступил на шаг.
- Какая разница! - недоумённо вскричал он и удивлённо посмотрел на посадника. - Они должны были отдать мне эти машины сами, а они…
- Этого не было в договоре! - грозно перебил его Гостомысл и жёстко добавил: - А ежели бы тебя на таких условиях нанимали охранять чужие земли, ты бы пошёл?.. Чего смотришь?.. Нет! Вот и они!.. - уже успокоенно проговорил посадник и, окинув недовольным взглядом новгородца, продолжил: - Они нисколько не хуже тебя. К тому ж из всех, соседствующих с нами, это самые близкие нам племена. Они почитают тех же богов, что и мы, и в конце концов ради спасения нас от кровной мести они превратили в пепелища свои селения!..
Вадим отступил перед этой грустной правдой и, нахмурившись, следил, как все упорнее наступал на него посадник.
- Не мне тебе голову морочить, - снова заговорил Гостомысл, видя, что на время сломил сопротивление князя, и, пользуясь моментом, решил высказать ему всё до конца: - Ты вспомни, что сказал их верховный жрец о необходимости! О не-об-хо-ди-мо-сти, слышишь? - по складам произнёс он это слово, рассекая в такт рукой воздух и тыча пальцем князю в грудь, туда, где была вышивка на сустуге, - за-щи-щать наши словенские племена друг перед другом; во имя спасения, а не во имя уничтожения объединяться. Не ровен час, когда другой народ воспользуется нашей бранью и побьёт всех нас! беспощадно изрёк посадник и, недобро усмехнувшись, добавил: - Тогда уж неколи будет думу думати, кто с чем и на чью землю приидоше.
Вадим хмуро молчал. Да, истина крылась в многословье старого хитреца, но открыл-то он её не всю. Не всю! Вроде бы всё гладко, но чего-то явно не договаривает этот старый бес. Чего же? Вадим смотрел на посадника и ждал, когда тот коснётся самого больного места. Но посадник отвернулся от князя, подошёл к очагу, подбросил в него несколько сухих поленцев, пошвырял щипцами угли, раздул огонь и, полюбовавшись на игру вспыхнувшего пламени, повернулся к предводителю ратников.
- И нынче, - как бы спохватившись, со вздохом заговорил посадник, и Вадим застыл, почуяв, что разговор приобретает особую остроту, - и нынче, я думаю, невозможно заставить Рюрика подчиняться тебе! - медленно и тяжело проговорил Гостомысл и, предупредительно подняв руку в сторону вскочившего Вадима, хмуро добавил: - Тем более что они разгадали твоё заклинание.
Вадим задохнулся от злости.
- Это… всё ты! - хрипло проговорил он. - Ты! - закричал он с нарастающей силой в голосе, но Гостомысл решительно перебил его.
- Не я, а ты! - крикнул он, схватившись снова за сердце. - Ты никак понять не можешь, что привели мы в этот раз, - неожиданно голос его ослаб из-за острой боли в груди, - силу, которая не чета тем, прежним, запомни это! - предупредил он и снова, не дав Вадиму возразить, глухо, превозмогая боль, заговорил: - В этом наша первая беда. Ведь те жили сами по себе, а эти… - он поднял указательный палец левой руки вверх и погрозил им Вадиму, - а эти с нашим людом скрепляются! Ну, а что вы с Рюриком друг другу кланяться не хотите, - горько вздохнув, изрёк Гостомысл, - и, как я чую, никогда не захотите, в сем наша другая беда! - Он передохнул немного, взглядом умоляя Вадима не мешать, подождать чуть-чуть и дать ему договорить, и, когда тот чудом повиновался, хрипло продолжил: - И в том, что вы оба с Рюриком зело молодые, зело крепкие головою и телом - со-пер-ни-ки, - в сём наша третья беда! - Вадим хотел было возразить, но Гостомысл, словно разгоняя перед собой невидимую пелену, помахал левой рукой в разные стороны, не дал ему ничего сказать и снова тихо молвил: - Вы никогда друг другу ни в чём не уступите, и кто из вас кого опередит, один Святовит ведает!
Он поднял обе руки вверх, обращаясь к божеству, и тяжело вздохнул, зная, что новгородский князь не сразу переварит сказанную им правду.
Вадим вскочил и метнулся к выходу. У самой двери светлицы князь остановился, оглянулся на Гостомысла и хотел было что-то ему сказать, но посадник вдруг быстрым суровым взглядом приковал его к порогу, и князь не посмел ослушаться.
- Боле меня, старика, в дела Рюриковы не впутывай! - грозно прошептал он. - И людей моих своим шатанием не прельщай! - тихо, но строго наказал Гостомысл и отвернулся от разгорячённого князя.
Вадим быстро оценил всё и, стоя у порога светлицы, вдруг угрожающе проговорил:
- Об одном прошу, старейшина: не мешай мне, коль чего заподозришь. Не мешай!
Гостомысл вздрогнул, с гримасой ужаса на лице обернулся к князю и не смог произнести в ответ ни звука. Резкая боль пронзила грудь, и посадник вновь схватился за сердце.
- Я Словении! - как будто издалека услышал он голос Вадима. - И дозволь мне до конца испить свою чашу!
Князь рванул на себя тяжёлую дверь светлицы и быстро вышел.
Гостомысл безнадёжно махнул рукой вслед ушедшему, горько вздохнул, согнулся в три погибели и мрачно задумался.
Вадим стрелой слетел с крыльца дома посадника и пересёк просторный двор. Меховая сустуга на князе широко развевалась, длинные полы трепал сырой холодный ветер, но Вадим не замечал ни холода, ни сырости. Отворив рывком калитку, он едва не сшиб с ног известного новгородского волхва-кудесника, которому, наверное, было не меньше ста лет, но держался этот мудрый словенский жрец ещё прямо, был седоголов и длиннобород. Уступить бы дорогу Ведуну, не лететь бы буйным ветром навстречу, но зло кипело так бурно в душе новгородского князя, что даже заветы, усвоенные с детства, о почитании мудрой старости не приостановили его бега.
Ведун посторонился, уловил безумство взгляда новгородского князя и прошептал ему вслед:
- Идёть, словно леший, а душа горить, яко огонь! Совы… правду, ведаю, глаголили…
Вадим убежал, не слыша Ведунова пророчества, а кудесник неторопливо переступил порог Гостомысловой светлицы.
- Доброго тебе духа, новгородский владыка! - старческим голосом произнёс он и поклонился главе объединённых словен.
- А-а! - хрипло протянул новгородский посадник, тяжело разгибая спину и поднимаясь навстречу кудеснику. - Ведун, глашатай судьбы, идёт! - с грустной улыбкой поприветствовал он волхва и с трудом договорил: - А я только что хотел послать за тобой. Учуял ты мой зов. - Пряча усталость и превозмогая боль, всё ещё державшуюся в груди, Гостомысл подошёл к старцу и печально проговорил: - Что молвишь, мой мудрый советник?
Он обнял старика и усадил рядом на широкую беседу за стол.
- Цежи отведаешь? Али киселька гречишного? - Гостомысл подвинул Ведуну два глиняных блюда. Старик поклонился благодарно, осторожно взял в руки блюдо с гречишным киселём, отпил немного и проницательно оглядел посадника.
- Что-то ты не бойкой нонче, - нерешительно произнёс кудесник, но Гостомысл махнул рукой.
- Бывает! Поведай лучше, с чем пришёл, - попросил посадник и подсел поближе к Ведуну. - Сказывай, о чём душа болит!
- Поведаю тебе совиную бойню, - неторопливо проговорил волхв и отпил ещё немного киселя.
- Что-о? - недоверчиво протянул Гостомысл и уставился на Ведуна. - Ты молви суть, а не… совиную бойню, - заторопил он его, поглаживая правой рукой грудь.
- Не гори, яко шарлахе! - предупредительно остановил старик посадника, настороженно наблюдая за беспокойными его руками.
Гостомысл, морщась от скованности в груди, засмеялся.
- Сколь красных красок ты ведаешь! - удивлённо воскликнул он. - И со всякими меня равняешь! - снисходительно заметил посадник.
- А ты зришь себе, коли злобою кипишь? - терпеливо спросил Ведун, шутливо ткнув пальцем в лоб посадника.
- Нет, - ответил Гостомысл и смеяться перестал.
- Коли злобою мучишься, толи яко алый маки бывают, - проговорил Ведун и испытующе глянул на посадника: - Сказывать ли о совиной-то бойне? Али всё сам учуял? - тихо спросил он.
- Почти, - грустно начал посадник, - сам всё учуял, но твою лесную весть не ведаю. Сказывай о совах! Николи они вроде и не дрались меж собой. Когда сие было?
- Этой ночью, - ответил старец, снова вглядываясь в обеспокоенное лицо посадника.
- Это… намёк на… близкие события? - быстро спросил явно испуганный Гостомысл. - Ныне полнолуние, - рассеянно произнёс он и со страхом поглядел старцу в его ещё удивительно голубые глаза.
- Да, - ответил Ведун, не привыкший скрывать свои приметы от новгородского владыки.
- Тогда сказывай скорее, - живо потребовал тихим голосом посадник.
- Давно я этого не видел, - дивясь, начал старец, а Гостомысл уселся поудобнее и приготовился слушать.
- К ночи все твари лесные уснули, и нигде не было ни шороху, ни писку, - как дивную сказку, сказывал Ведун своим тихим, заговорщическим голосом недавнюю лесную быль. - Я оглядел небеса и не нашёл ни облачка; а луна, яко Лель, блисташе, - заворожённо воскликнул он. - Вдруг слышу: летит и крылами близко-близко машет, я аж согнулся от страху, - сознался, улыбнувшись, старец, посмотрев на сосредоточенное лицо посадника, и, передохнув, таинственно продолжил: - Перелетела чрез меня одна сова, села на молодую сосну и ждёт. Немного погодя летит другая и прямо на первую, в лоб! Я аж ойкнул! Давно ведаю, что совы к дому прилетают ко смерти, а к чему совы бьются, боюсь и думу думать, - горько признался мудрец и оглядел согнувшегося посадника.
Гостомысл нахмурил лоб и призадумался.
- Ну, и все? - удивился он.
- Нет, не все, - мягко возразил мудрец. Он, казалось, думал: продолжить или нет - и, решившись, тихо добавил: - Яко зло бились две совы и молча! Прилетела третья тогда, когда вторая заклевала первую. И опять без писка, без карканья, молча, клювами друг друга, с остервенением стуча то в лоб, то в глаз, я аж затаил дыханье…
- Ну, и кто кого? - нетерпеливо спросил посадник, глянув из-под лохматых бровей на кудесника.
- Опять победила вторая, заклевала третью, но не до смерти, и та улетела, яко калека, ко себе во гнездо, - со вздохом закончил Ведун, не отрывая взгляда от посадника.
- Любопытно, - пробурчал Гостомысл. - А другие птахи вели себя спокойно? - хмуро спросил он, понемногу разгибая затёкшую спину.
- Да, - ответил Ведун, чуть призадумавшись.
- И никто не вступился за калеку?
- Никто, - подтвердил кудесник.
- А как повела себя победительница? - живо спросил Гостомысл, выпрямившись, и уже спокойно опустил на колени руки.
- Сначала молчала, а потом замахала крылами, но не улетела, а яко запричитала сама на себя и яко избивала сама себя за гнусное злодеяние, медленно и как невиданное чудо поведал старец посаднику.
- Да ну?! - не поверил Гостомысл и вгляделся в лицо кудесника.
- Так всё и было, мой послушниче, - улыбнулся Ведун и погладил посадника по плечу.
Гостомысл встал, прошёлся вдоль светлицы, потеребил свою бороду и отвёл глаза от кудесника.
- А что сын твой, Рюрик? - тихо спросил вдруг Ведун, не боясь разгневать посадника столь дерзким вопросом.
- Сын яко сын, - тяжело вздохнув, тихо проговорил Гостомысл, нисколько не смутившись. - Он даже не ведает, кто его отец, - с горечью молвил посадник и медленно подошёл к очагу. Он взял щипцы и перевернул в очаге потухшее полено. Затем бросил щипцы, отошёл от истопки и жёстко, самому себе, изрёк: - Ему и в голову дума не идёт, почто позвали именно его, а не другого. Сие значить: воспитал сына Рюрика не я, - горько сознался Гостомысл. - И не ведаю я, как быть дале, - вдруг беспомощно добавил посадник и повернулся к волхву.
Ведун вгляделся в горестное лицо Гостомысла и тихо посоветовал:
- Оставляй и дале его без ведома.
Гостомысл вздрогнул и ринулся было к старику, но остановился.
- Сын сам должен пробивати версты по своей зрелости, - осторожно проговорил Ведун, наблюдая за посадником. - Я чую, Рюрику… и не надо знать, кто его отец, - убедительно добавил он. - Хуже будет, ежели твои бояре прознают о первом сыне твоём.
Гостомысл опять вздрогнул.
- Да уж сохрани, Святовит, от такой напасти! - глухо воскликнул он. Один ты ведаешь, что значит для меня Рюрик! - порывисто вдруг прошептал посадник и схватил Ведуна за плечи. - Ни жена, ни дети не ведают о нём ничего… Сколь потребовалось лисьей ловкости, чтобы изгнать викингов, творить кровную месть и заставить больших бояр искать нового правителя в его лице! - быстро говорил Гостомысл, тяжело дыша. Он чувствовал, что вот-вот зарыдает, но не остановился, не смолчал, а со слезами на глазах пробормотал: - Никто… Никто ничего не ведает!.. А теперь Вадим… Вадим точит меч на него… Что делать, Ведун? Что?! - с ужасом спрашивал Гостомысл, глотая солёные слезы и ища ответ на мучительный вопрос скорее у себя самого, чем у Ведуна.
Но тот встал, обнял Гостомысла, переждал, когда тот успокоится, и как-то задумчиво проговорил:
- Совы… чую… совы раскрыли нынче истину. Гостомысл вперил глаза в кудесника и жадно слушал его.
- Я разгадал… тайный смысл этого предсказания, - гладя посадника по руке, прошептал Ведун. Гостомысл застыл, боясь пошевелиться.
- Рюрик должен победителем быть… Вадим! Да-да, именно он погибнет от зла своего, - убедительно добавил Ведун и протянул обе руки к Гостомыслу. Вот увидишь: совы не врут! - горячо прошептал он в лицо посаднику и обнадёживающе, тихо посоветовал: - И утри свои, яко поздние росы, слезы. Рано ты оплакиваешь его.
Гостомысл с трудом перевёл облегчённый вздох: да, ни разу ещё седобородый вещун не обманывал его. Но как предостеречь Рюрика от возможного нападения. Вадима? Как? И так Полюда явно догадывается обо всем, а может, и уверен. Он же знал мать Рюрика. Знал о тайных, таких редких встречах княгини рарогов-русичей с молодым, удалым купцом-словенином в великом, шумном городе Волине. Всё Полюда знает, но пока молчит верный посол. Пока! "…А надолго ли хватит терпения у умного советника", - терзался посадник и вдруг вспомнил, как свыше тридцати лет назад этот же старец, этот же Ведун, тогда ещё и вовсе не седовласый, предсказал ему: "…Э-э, молодец, умыкнеши ты младую инакожительницу великаго рода, и поча она от тебя сына, якого ты поведаешь лишь тридцати лет от роду и дашь ему версты судьбы своей и земли родной тоже…"
Ведун разгадал причину улыбки, скользнувшей по губам Гостомысла, и, ничего не сказав, медленно пошёл к порогу светлицы…
Прошёл ещё год. Вроде бы ничего особенного за это время и не произошло. Рароги-русичи получают исправно гривны за службу; когда надо - воюют противу кочевников, болгар, буртасов, иногда и мадьяр, но чаще противу норманнов. Отвоёванное себе, как и полагается, оставляют, а по тёплому лету торговать едут, купцами на время становятся. А нагрянет враг - тут же на коня, меч в руки или секиру добрую - и снова в бой!
Нынешняя весна выдалась в Ладожье вроде спокойной. Славяне землю вспахали, дружинники Рюрика, как и прежде, подсобляли, как могли. Заржавели и, кажись, поистёрлись крючья в бойницах Ладожской крепости. Князь приказал снять их со стен, отколоть крепёжную часть и сжечь, чтобы никто не видел, сколь в ней бойцовской хитрости заложено, а металлическую часть повелел отнести к старейшине городской общины и спросить, не нужна ли где будет.
Старейшина подивился, осторожно покрутил круторогий крюк и дал указание на земле его испробовать: можа, глубже пахать будет вместо орала? И опробовали: железный крюк брал глубже только рыхлую почву, лёгок он был для славянской земли. А когда поверх крюка догадались привязать огромный камень и проволочь их вместе по земле, вот тогда крюк действительно взял глубже. Вот тогда охам и ахам не было конца. Всё селение вышло глядеть на дивную пахоту. Необычный плуг был тяжёл, но резал землю легко, обнажая мощный серый пласт. И хотя труд был радостен, был он всё-таки и очень тяжёл, потому и меняли славяне и рароги друг друга чаще.
После того как ладожане вспахали всю паровую землю, на поле вышли нарядно одетые женщины с детьми, у которых на груди были подвязаны небольшие чистые холщовые мешочки с зерном. И началось священнодействие. Размеренным шагом, лёгкой вдохновенной поступью с востока на запад шли женщины и плавными жестами ласковых рук забирали зерно из детских сумок. Идущие рядом с женщинами дети понимали, что их матери сейчас творят великое таинство, которое под силу только людям с чистой душой. Живое зерно, благословенно падающее из их рук на благодатную почву, должно дать обильные всходы. И дети не чувствовали тяжести сумок, и рыхлая пахота не утомляла ног. Движения тел были плавными, почти певучими, и ритм их совпадал с мелодией нехитрой песенки, которую напевали словенки:
И долго ещё, пока догорала вечерняя заря, Рюрик с Эфандой, сидя на крыльце, слушали эту бесконечную песню.
- Хорошая песня! - вздохнув, грустно сказала Эфанда, когда женщины закончили петь. - Но у неё всегда другие слова. Видимо, здесь все умелые сказители, - с добрым удивлением добавила она и посмотрела на мужа.
Рюрик кивнул своей младшей любимой жене, словно подбадривая её. Он всегда находил в её рассуждениях что-то особо сокровенное.
- Хорошо пели словенки: "Как хочу быть я в неволюшке!" - с робкой улыбкой снова тихо заговорила Эфанда. Женщины внизу примолкли, и княгиня не хотела, чтоб её слышали.
Рюрик вопросительно вскинул брови.
- Как хорошо быть в неволюшке у любимого! И у всех народов это самая сладкая неволя! - проговорила она быстрым шёпотом и испугалась, что слишком много сказала. Мать всегда учила её молчать о своих чувствах, какими бы сильными они ни были… "Чувства проявляются в заботах, а не в словах, любила повторять мудрая жена вождя. - Чуй его душу и внемли его нуждам". Иногда и отец, с радостью поглядывая на подрастающую красавицу дочь, лукаво говорил: "Мы, мужчины, видим все, но чаще всего хотим видеть покорную душу женщины… - и хитро подмигивал дочери. - Вся краса женщины, Эфанда, - в её мудрости, а мудрость - многолика. Приучайся к мудрости, дочь!" Эфанда многого не понимала сначала, но первое, что она сумела постичь, - это умение слушать. С этого и началась многоликость её мудрости. Затем она научилась терпеть. Как хотелось говорить, когда к матери приходили жрицы, садились на медвежьи шкуры и ласково о чём-нибудь спрашивали маленькую девочку. Она произносила те слова, которые слышала вокруг, путала их значение, вызывая смех, но ловила возмущённый взгляд матери и… смолкала. Позднее, когда её о чём-нибудь спрашивали, она отвечала далеко не так, как думала, а так и только то, что желали услышать от дочери вождя. Нет, не потому, что вырастала лицемеркой, а потому, что поняла; её душа никого по-настоящему не волнует. И это вовсе не потому, что люди злы или дурны, а просто у всех на сердце свои, кровные заботы и чужие никого глубоко не трогают. Нет, она не замыкалась в себе, в мире своих женских забот. Она жила нуждами матери, отца, соплеменников, а теперь вот - заботами мужа, но всегда помнила наказ матери: "Да, у него уже есть две жены! Возможно, будет ещё три, а ты будь для него единственной!" Нелегко это было принять сердцем, но она приняла и, помня сказания о царских гетерах, старалась освободить свою душу от ревности. Эфанда доставала из маленького плетёного короба древние писания, в которых говорилось о загадочных лемурах и туранцах, об атлантах и Питри, спустившихся с Луны; о царских правителях с Венеры, знавших, как побороть ревность в сердце, развивая особые свойства души. Её поражало величие тайн, окутывавших жизнь Неба и Земли, и крепкая связь их. Она так хотела бы постичь эти тайны, но не для того, чтобы повелевать своим мужем, как Руцина, которую так любил и всё же оставил Рюрик, а для того, чтобы быть ему советчицей и постепенно научиться говорить только то, что идёт прямо из души, от всего сердца и вовремя. Говорить кратко и трепетно, что так трогает душу Рюрика.
Рюрик улыбнулся словам Эфанды о "самой сладкой неволе" и поправил убрус на её плечах. Весной в Ладожье вечера прохладные и сырые, как и у них, в Рарожской бухте, не застудилась бы любимая. Крыльцо хоть и на высоких столбах, а туман проникает всюду.
Только Эфанда хотела сказать что-то в ответ на заботу мужа, как дозорный с вышки, возведённой прямо во дворе Рюрикова дома, крикнул:
- Князь, к тебе поздние гости с пристани! - С какой вестью? - с досадой спросил Рюрик. Дозорный вгляделся ещё раз в сигналы, подаваемые взмахами факелов с другой вышки, и растерянно доложил:
- Из Новгорода, от Гостомысла и Вадима, послы для разговоров едут.
Рюрик встал со скамьи и недоумённо пожал плечами:
- К чему бы это? Что им ещё от меня надо?- тихо спросил он скорее себя, чем ожидая ответа, и тут же пожалел об этом: ведь рядом жена, душу которой нельзя омрачать.
Эфанда молча пожала плечами и нахмурилась. Она быстро встала со скамьи, порывисто обняла мужа, прижалась к нему и тут же отпрянула - знала, что больше занимать его внимание нельзя.
- Не горячись, слышишь? - прошептала она.
- Попробую. Посмотрим, что из этого получится! - Голос его прозвучал мягко, но глаза потемнели. - Надеюсь, в моём доме они будут мирны! - будто ответив её беспокойной думе, быстро проговорил он.
Эфанда уткнулась лицом в его плечо и горько созналась:
- Не хочу оставлять тебя с ними. Тревожно мне что-то.
Рюрик погладил жену по голове, поцеловал её в лоб и некоторое время смотрел вдаль, прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, спина не напрягалась сама собой, ледяного прикосновения секиры он не ощущал. Да и Бэрин с параситами сделали своё дело. В последние дни Рюрик чувствовал себя увереннее и уже решил, что и Вадим с Гостомыслом успокоились. Нет, ошибся, видно. Просто было затишье перед… Рюрик побоялся даже в мыслях назвать грядущее событие так, как он его понимал. "Что Святовит даст, то и будет", сурово решил он. Открыв дверь, князь позвал слугу.
- Проводи княгиню до одрины, - приказал он верному Руги и, когда они исчезли за поворотом, ведущим в клеть Эфанды, закрыл за ними дверь.
"Разговор с ночными гостями ей слушать ни к чему, - хмуро подумал он и недобро проворчал: - Ежели хотят, чтоб варяжский князь их принял с честью, пусть приходят вовремя, а не тогда, когда он двух первых жён отправил на охоту, а третью спать уложил". Князь прошёлся крупными шагами по крыльцу, собрался с думами, несколько раз с сомнением покачал головой как бы в ответ на свои мысли, а затем, откинув длинные седые пряди волос назад, решительно тряхнул головой и, как кольчугу, одёрнул свою кожаную сустугу. Массивная серебряная цепочка при этом тяжело и зловеще брякнула. Рюрик, пряча от дворовых смуту в своей душе, нахмурился, сжал кулаки и приказал слуге, дежурившему во дворе:
- Позвать мне Дагара, Гюрги, Ромульда, Вальдса и Фэнта. - Немного помолчав, он добавил: - Вели немедля развести огонь в очаге.
Слуга послушно исполнил оба наказа князя и заодно^ зажёг в доме факелы.
Рюрик посмотрел на людей, беспокойно суетившихся во дворе, и понял, что визит послов ильменских правителей тревожит всех и предстоящая ночная встреча ничего хорошего не сулит.
Ни с того ни с сего в центр двора выбежал самый умный, самый старый пёс и сначала громко залаял, надрывая глотку, а затем завыл. Кто-то попытался увести пса, но тот увёртывался и, пока не оповестил всех о своём предчувствии, никому не позволил себя угомонить. Дворовые хмуро обсуждали это происшествие и второпях убирали со двора остатки льна, пеньки и шерсти. На вышку, где дежурил постовой, прилетел ворон, за ним другой, и оба начали, вытянув шеи, каркать что есть духу. Постовой замахнулся на них палкой, вороны отлетели на соседнее дерево и там ещё раз грозно прокаркали. Дворовые и это явление обсудили и приняли к сердцу. Согнув спины, они со страхом заканчивали спешные дела во дворе и тихо скрывались за дверями своих жилищ.
Рюрик нахмурился, подведя итог своим наблюдениям, и пошёл в клеть за боевыми доспехами. Заменив кожаную сустугу на кольчугу, он подошёл к шлему и задумался: "В своём доме встречать гостей в полном ратном облачении?! Стыдно, досадно и обидно… Да и что считать своим домом? Это деревянное строение на двадцать клетей? Земля и здесь горит под ногами", - мрачно заключил он и уже взял шлем в руки, но в это время тихо скрипнула дверь и на пороге княжеской клети появился обеспокоенный Бэрин.
Рюрик обернулся на скрип двери, не оторвав рук от шлема, и хмуро посмотрел на жреца.
Бэрин тяжело вздохнул, перевёл взгляд с тревожного лица Рюрика на его руки и тихо спросил:
- Проклинаешь меня?
Рюрик удивлённо вскинул брови, нахмурился, подумал и честно ответил:
- Нет… Ты же не мог предполагать тогда, в Рароге, чем всё это… обернётся.
Бэрин опять вздохнул, сделал нерешительный шаг вперёд, к Рюрику, хотел помочь ему надеть шлем на голову, но, заметив смущение князя, печально попросил:
- Позволь, я понесу твои шлем и меч.
Рюрик посмотрел в горестные глаза жреца и, не задумываясь, вложил в его руки свои доспехи.
Когда все военачальники собрались в гридне князя, в ворота его двора осторожно постучали.
Дворовым слугам пришлось отворить ворота и впустить неожиданных гостей, которые были малочисленны, но конны.
Нет, князь не вышел на крыльцо встречать гостей. Слуги князя приняли коней у новгородцев, отвели их в стойла и предложили гостям следовать за ними, объявив, что Рюрик ждёт их у себя в гридне. Гости, напряжённо оглядываясь по сторонам, прошли в дом.
Распахнулась дверь гридни, и слуга огласил:
- Вышата, посол Гостомысла, боярин из Новгорода. Рюрик оглядел немолодого уже человека, одетого в добротную перегибу, подбитую лисьим мехом, и в тёмные шерстяные домотканые порты, заправленные в кожаные сапоги. Русые его волосы густыми прядями спадали до плеч, обрамляя чуть красноватое лицо с открытым взглядом голубых глаз. Борода у боярина окладистая. Роста боярин среднего, сложения - крепкого.
Князь пошёл навстречу гостю и протянул ему руку.
- Рад приветствовать посла Гостомысла, - сухо сказал он, хотя гость ему сразу пришёлся по душе.
Вышата ничего не ответил, руку пожал и прошёл к отведённому ему месту за столом. Он поклонился знатным варяжским военачальникам, не ища в их взглядах ни милости, ни симпатии к себе, и сел.
- Беско, посол Вадима, - чуть громче назвал слуга второго гостя, и все насторожились.
По внешнему виду Беско - а имя это распространено среди славян так же широко, как у рарогов имена Руги, Олаф и Верцин, - ровесник Рюрику. Да так оно и есть. И был он высок, строен, светловолос, короткобород, сероглаз, одним словом, - красив. Одет он был в кольчугу, стоящую дорого (отец посла заплатил за неё диргемами[73], ибо сплетена она была из серебряных тонких колец). Рубаха под кольчугой красная, шерстяная, украшена арабскими монетами. На ногах кожаные высокие сапоги. Да, по всему видно, что сей витязь и привередлив и богат. Богатый посол новгородского князя внимательно оглядел гридню варяга, самого варяга и его одеяние, бросил взгляд на факелы, на пустой стол… всё понял и затаился. Варяжские военачальники тоже насторожились, но растерянности у них не чувствовалось.
Рюрик молча указал Беску его место за столом и с любопытством посмотрел на следующего гостя.
- Веремуд! - воскликнул слуга. - Посол изборских кривичей.
Военачальники Рюрика как по команде переглянулись, но смолчали: два лета минуло с тех пор, как убили Триара в Изборске. Что же теперь?
Веремуд выглядел чуть старше Рюрика. Это был широкогрудый, низкорослый, с узким лбом, широким носом и с большими карими глазами кривич, знавший, что своей внешностью никого не прельстит. На нём была простая, но добротная меховая одежда. Он медленно поклонился Рюрику, его военачальникам и косолапо прошагал на отведённое ему место. Рюрик внимательно оглядел кривича и вдруг понял, что, несмотря на неприглядную внешность, посол из Изборска ему понравился.
- Радько, посол белоозерских словен, - между тем представил слуга последнего гостя и медленно вышел из гридни.
Радько был весь в сером: серая перегиба, подбитая заячьим мехом, серая льняная рубаха, украшенная металлическими пластинами возле отворота, и серые же порты, заправленные в кожаные сапоги. Он выглядел зрелым мужем со своими мохнатыми тёмными бровями, серыми глазами и обветренным лицом, окаймлённым тёмной окладистой бородой. Бросив взгляд на пустой стол и оценив это должным образом, он поклонился всем без улыбки, занял уготованное ему место и взглянул на Вышату.
Гостомыслов посол понял взгляд весянина и без длинных речей начал высказывать то, что волновало новгородского посадника:
- Долгих обид копить Рюрику на нас не надо, - тихо, но решительно начал он и взглянул на князя рарогов, задержав взгляд на его тяжёлой кольчуге.
Рюрик выдержал его взгляд молча.
- Весь Новгород шлёт тебе поклоны, - уже мягче продолжил Вышата и, несмотря на то, что не увидел в ответ на свои слова ни доброй улыбки, ни другого отклика, добавил: - Но удивляется умножению твоей дружины.
"Ага! Всё ясно! - злорадно отметил про себя Рюрик, но и на этот призыв ничего не ответил. - Пусть выскажет все, чему научил его новгородский мудрец", - хмуро подумал он, глядя послу в лицо.
- Новгород думой терзается, но молву и смуту не затевает, чует, что князь варяжский подобру поступит! - вроде бы и доброжелательно проговорил Вышата, обведя спокойным взглядом варягов, но Рюрик вновь промолчал, и Вышате пришлось продолжить: - Два года искали мы убивцев братиев твоих, тихим голосом проговорил он и, тяжело вздохнув, добавил: - Но так и не нашли.
Все затаили дыхание. Вышата понял: задел за больную рану, но отступать не имел права и, низко склонив голову, угрюмо пояснил:
- Весяне глаголят, что сие дело рук буртасов: те лихи, прытки и зело часто на наши земли набегают.
Рюрик от возмущения чуть запрокинул голову, но от слов сдержался, плотно сжал побелевшие губы.
Вышата, видя недоверие не только Рюрика, но и всех его военачальников, спокойно указал на Радько и уверенно изрёк:
- Посол Белоозера подтвердит наше усердие.
Тот молча склонил голову.
Рюрик обернулся на своего военачальника, командовавшего теперь Сигуровыми меченосцами, и громко сказал:
- Фэнт, ты служил с моим братом в Белоозере. Помнишь ли ты этого человека? - резко спросил он его.
Фэнт встретился с настороженным взглядом белоозерца и твёрдо ответил:
- Нет.
Наступила тишина.
Вышата на минуту растерялся, но тут же нашёлся:
- Сие не беда! Ваше селение было вдали от самого Белоозера! Вы могли и не видеть друг друга. Сие не страшно…
- Нет, сие страшно, - перебил его возмущённый Фэнт. - Вся городская община зело часто наведывалась к нам. Всех местных бояр мы с поклонами встречали, всех мы ведали, но никто из них не лез к Сигуровой машине. Как стал наведываться Вадим и его люди, так всё и изменилось! - быстро и взволнованно проговорил Фэнт, уверенный в подвохе.
Вышата не смутился, всё так же спокойно он оглядел военачальников Рюрика.
- Мы уже пытали Вадима… - начал он, намереваясь уйти в сторону от нежелательного для него разговора. Да, с Фэнтом и весянином вышло неладно, но Гостомыслу нужен мир…
- А почему всё вы да вы? - вскипел Ромульд, яростно перебив Вышату. Братьев убили у Рюрика, дружинников побили множество наших, а судить-рядить вы начали! Дозволение-то нами было получено четыре лета назад, - горячо воскликнул он и, повернувшись к своему князю, нервно спросил: - Рюрик, и долго они нам головы будут морочить?
Рюрик встал и спокойно, но хмуро сказал:
- Эта дума меня тревожит больше всего, Ромульд. Но я хочу послушать речи и других послов. - Он оглядел кривича и ильменского словенина, ожидая, что они скажут.
Веско переглянулся с Веремудом: надо действовать, как уговорились.
Веремуд принял вызов Рюрика и хриплым голосом проговорил:
- Ты увёл дружину Трувора и оставил без защиты наш город.
- Та-ак, - протянул угрожающе Рюрик. - Что дале?
- А дале ничего не будет, ежели ты вернёшь дружину назад, - смелее ответил Веремуд, выдержав ярый взгляд варяжского князя. - И с тою же машиною! - вдруг выпалил он.
Это прозвучало как гром среди ясного неба. Варяги вскочили со своих мест. Рюрик выскочил из-за стола и гневно закричал на кривича:
- Которую вы изуродовали вместе с телом моего брата?
Ромульд молниеносно бросился к ним и вовремя отвёл руку князя.
- Рюрик, остановись! - закричал он. - Дагар! Держи его!
Дагар подскочил с другой стороны и, обхватив руками друга, пыхтя, проговорил:
- Уйми злость! Они нарочно прибыли пытать наше терпение!
- Сколько ж его можно пытать?! - прокричал Рюрик. - Они расселили нас врозь, как детей рабов! Они обезглавили моих братьев, изуродовали эти чудо-машины, поубивали лучших воинов, а теперь добираются и до меня! крикнул он так, что и словенские послы встали со своих мест и в замешательстве оглядывались.
- Мы не уродовали их машин, - не выдержал Веско и выскочил навстречу Рюрику. - Они изуродовали их сами!
Наступила мёртвая тишина.
- А тебе… откуда это ведомо? - страшным шёпотом прохрипел Рюрик. - Ты там был? А? - И он метнулся к Беско так быстро, что никто не успел помешать.
Вышата схватился за голову.
Дагар вцепился в правую руку Рюрика, готовую вынуть меч. Ромульд быстро встал между Веско и князем.
- Какой думник прислал на сии переговоры такого петуха? - крикнул он, обращаясь к Вышате. - У вашего князя есть спокойные головы иль нет? - зло спросил он, глядя на Беску.
Тот вздёрнул голову и яростно прокричал:
- Так ведайте же все: Синеуса и Трувора убил он, Рюрик! - Беско ткнул пальцем в сторону князя.
- Что-о? - Рюрик, казалось, онемел от бесстыдной клеветы. В глазах его на мгновение потемнело, в ушах послышался гул, и, смертельно побледнев, он стал терять равновесие. Ромульд с Дагаром подхватили князя и усадили его на табурет.
- Да-да! - воспользовавшись минутным замешательством, прокричал Беско, отбежав от Рюрика на безопасное расстояние и обращаясь к его военачальникам. - С тайным прицелом! Чтоб забрать их дружины и создать великую силу себе!
- Ложь! - рявкнул Вальдс, разозлённый наглой выходкой Вадимова посла, и подтолкнул Фэнта. - Что ты-то молчишь?
- Нет, не ложь! - кричал, надрывая глотку, Веско. - Есть люди, которые могут сие подтвердить! И трижды! - бесновался посол Вадима.
Рюрик повёл тяжёлой головой и убедился, что всё видит и слышит.
- Подлый наветчик! - глухо проговорил он, поднимаясь с места и опираясь на руки друзей. - Вадим запустил тебя сюда, как змею, чтобы нанести мне смертельный укус. Но я - жив! - медленно, но грозно заявил он. - Жив! крикнул он вдруг и решительно двинулся на Беско. - И отомщу за своё поругание! - почти прохрипел он, решительно выхватил меч и вдруг закричал что было сил на попятившегося словенина: - Защищайся, поганая гадина!
Все вскочили со своих мест, заметались по гридне, закричали: послы бросились к Беску, военачальники метнулись к своему князю.
- Не подходить! - крикнул Рюрик так, что все мгновенно отступили от него. - Новгород хочет ещё варяжской крови вкусить! Пусть отведает! Ты готов? - почти прорычал он Беску. Тот стоял с мечом наготове.
- Беско, опомнись! - вдруг возопил Вышата, рванувшись в сторону Вадимова посла. - Отрекись от клеветы, пока не поздно.
- Уйди прочь! - яростно выкрикнул посол Вадима.
- Беско, отрекись! - отчаянно взмолился ещё раз Вышата. - Рюрик, подожди!
- Поздно! - в один голос ответили разъярённые воители и скрестили тяжёлые мечи.
Взметнулась седая прядь на голове Рюрика; вскинулась левая рука, сохраняя равновесие его натренированного тела; молниеносно обрушилась на врага правая рука с верным мечом, который и достал уязвимое место. Беско вскрикнул, схватился левой рукой за шею, не укрепив правого взмаха. Рюрик размахнулся ещё раз, и голова Беско покатилась к ногам Вышаты. Тело Вадимова посла рухнуло, залитое кровью.
Лица присутствующих сковал ужас. Все застыли на своих местах.
Вдруг раздался женский крик. Возле порога гридни лежала бесчувственная Эфанда. Все недоумённо переводили взгляд с князя на неподвижную княгиню и не шевелились.
Рюрик бросил меч. Рукавом отёр лицо от кровяных брызг. Пустыми глазами оглядел всех и с огромным трудом, отыскав в мелькавших перед глазами чёрных точках лицо Дагара, почти беззвучно попросил:
- Возьми послов под стражу как заложников. Остальное - потом… - и, шатаясь, направился к выходу из гридни.
Ромульд поднял Эфанду.
Рюрик оторопело уставился на них.
- Она всё видела, - тихо пояснил Ромульд, ожидая княжеского гнева.
- Вальдс! - тихо позвал Рюрик. - Подними слуг, утрой стражу, - и, посмотрев на бледное, бесчувственное лицо жены, судорожно всхлипнул…
А на следующее утро в той же, но выскобленной после ночного происшествия гридне Рюрик проводил спешный военный совет, на который созваны были военачальники всех трёх дружин и совет городской ладожской общины. Совещались о дальнейшей жизни варягов-россов на земле ильменских словен.
Рюрик был хмур, но решителен.
- Вальдс, - обратился он к главе дружины Трувора. - Чую, ты хочешь вернуться в Изборск. Обжитое место, знакомые люди - всё понимаю. Но сейчас не время нам разъединяться. Вадим опять не даст покоя ни тебе, ни Фэнту. Фэнт, какую думу держишь ты?
Фэнт, не раздумывая, ответил:
- Правда твоя, князь, надо повременить.
- Мне опостылел Новгород с его кознями и вероломством, - резко проговорил Рюрик и, обратившись к главе ладожан, заявил: - Нынче же я и Фэнт двумя дружинами отправляемся в Новгород, там и определим свою судьбу и судьбу всех, кого заманил на свои земли хитрый Гостомысл. Не держи гнев на нас, ладожанин Мирошко, - сурово проговорил Рюрик и поклонился главе городской общины, пожилому словенину с открытым, добрым лицом, который низко склонил голову в ответ на поклон варяжского князя. - Не хотят новгородцы ладить с нами, терпение наше испытывают. Кончилось терпение. Хочу идти войной на Новгород! - зло воскликнул князь. - Но вас, ладожан, как кровных братьев и сестёр, мы полюбили. Вас в обиду не дадим. Вальдс с дружиной будет охранять вас, как и прежде, в нашей крепости. Я и жён своих вам доверяю, с вами на время оставляю. Так что верь: вернусь и всё миром улажу, торжественно промолвил Рюрик и снова поклонился ладожскому старейшине.
Мирошко слушал князя, кивал головой, а когда Рюрик закончил, он, встав, обратился к нему:
- Позволь речь краткую сказать, не откажи, Рюрик.
- Говори, Мирошко, - разрешил удивлённый князь и сел на своё место.
Все настороженно затихли.
- Я давно знаю Гостомысла, - начал Мирошко, ожидавший, что варяги при одном только имени новгородского посадника взбудоражатся. Так и есть. Все заворчали, загудели, но Рюрик прикрикнул;
- Я позволил ему глаголить! Военачальники примолкли и опустили головы.
- Я понимаю ваш гнев, - спокойно продолжил ладожанин, - но не верю, чтобы это Гостомысл злоумышлял противу тебя, Рюрик! Не верю!
Все опять возмущённо загудели.
- Не гудите! Дайте сказати мне все, что я должен вам сказати, - без обиды потребовал тишины Мирошко. - Ведь Гостомысл рисковал своею головою, когда позвал вас сюда, - искренне сказал он и в наступившей тишине убеждённо добавил: - Но всё же позвал! Ох, как много у нас ещё буйных голов, и со всеми он пытается рядиться! - горячо проговорил ладожанин и, видя, что все понемногу заинтересовались и слушают его, с болью в сердце продолжил: - Ему приходится быть лисом, а порой и волком; но вот с Вадимом ему миром не поладить. Тут застрельщик всех бед, ясное дело, - Вадим! - горестно вздохнул Мирошко. - Я тебя вот о чём просить буду, Рюрик, - взволнованно продолжил он. - Не губите понапрасну новгородцев, кровь зря не проливайте! Возьмите лишь Вадима! Он ныне стоит того, - с горечью признал Мирошко и грустно добавил: - Хоть и бывал зело храбр в боях со кочевниками и славу завоевал себе немалую…
Все затихли и уставились на Рюрика. Князь молчал. Со склонённой головой слушал он Мирошко и очень бы хотел поверить его простым, сердечным словам, но в душе был такой мрак, что ничему хорошему не верилось.
- Коли хочешь чего выведать о новгородском посаднике, то допроси Вышату, - тихо посоветовал Мирошко Рюрику, понимая и сочувствуя ему. - Он много лет с ним во друзьях…
Рюрик поднял голову, хмуро посмотрел на ладожанина и глухо проговорил:
- Дагар, пусть введут Вышату.
Посол вошёл осунувшийся, с чёрными кругами под глазами от бессонной ночи.
Он как-то дико посмотрел на всех и отрешённо стал ждать своей участи.
Рюрик понял его состояние, но спросил жёстко:
- Вышата, вспомни, после того как убили Сигура и Триара, не проговорился ли Гостомысл, что знал об этом.
Вышата недоумевающе уставился на князя варягов и никак не мог сообразить, что от него требуется. Ноги едва держали его.
- Сядь, - догадался предложить ему Рюрик. Посол сел на складной табурет и вытер слабой рукой пот со лба.
- Пусть принесут ему отвар наперстянки, - распорядился князь.
Вышата дрожащей рукой взял ковш с тёплым отваром и сделал несколько жадных глотков.
- Ты понял, о чём я тебя спросил? - обратился к послу Гостомысла Рюрик, когда тот немного ожил.
- Да, - слабо отозвался тот.
- Сможешь говорить? - тихо и с неподдельным участием вдруг спросил его Рюрик: он вспомнил, что он сам переживал, увидев убитых братьев.
- Да, - уже чуть твёрже ответил Вышата и, не дожидаясь дальнейших расспросов, медленно и тихо заговорил: - Гостомысл в те годы был на перепутье. - Все недоумённо переглянулись, но смолчали. - Да-да! - тихо заверил всех посол и пояснил: - Ни Синеус, ни Трувор не пожелали миром раскрыть тайны машин нашим воинам. Они подозревали всех нас в коварстве.
- А разве сие не так? - жёстко спросил Рюрик, глядя Вышате в глаза.
- И так, и не так, - отозвался Вышата, не опустив перед князем своего взора.
Все возмущённо загудели, но князь взмахом руки восстановил тишину.
- Дале! - хмуро потребовал он.
- Я ведаю только одно: к твоим братьям многажды мы обращались с миром и просили поведать тайны их машин, они отказали… - горько сказал посол и безнадёжно махнул рукой. Он опустил голову, сложил ладони лодочкой и зажал их меж колен.
- И Гостомысл не скорбел, узнав о расправе с моими братьями? - с болью спросил Рюрик, наблюдая за беззащитными движениями новгородца.
- Скорбел! - глухо ответил Вышата. Он поднял голову и глянул на Рюрика. - И многажды бранил за это Вадима, - вырвалось у Вышаты. - Он даже заказал Ведуну поминальный камень поискать по рекам, - Тяжело вздохнув, вспомнил посол Гостомысла.
Рюрик слегка вздрогнул.
- Они бы не тайничали со своими машинами, ежели бы вы повременили со своими требованиями, а вы вот уже который раз заставляете нас обороняться или биться с вами, - медленно, чётко выговаривая каждое слово, молвил князь.
Вышата промолчал, приняв долю вины и на себя. Он опустил плечи, голову и, поникнув, ждал следующих вопросов.
- Что было потом?
- Потом Гостомысл с Вадимом вынуждены были скрываться от твоего справедливого гнева, чтобы не выдать в твои руки тех, кто убил Синеуса и Трувора, - с досадой ответил посол, не поднимая головы и не глядя на князя. Он чуял, что Рюрик и так всё ведает, и рассердился на его лишний, как ему показалось, вопрос.
Рюрик понял его досаду, но, идя своим ходом в этой беседе, зло спросил Вышату:
- А почему теперь им понадобилось чернить меня?
- Сие не им, а ему - Вадиму! - резко поправил Вышата князя, вскинув голову, и, не дав хода его поднимающемуся гневу, быстро добавил: - Гостомысл долго уговаривал Вадима смириться, но тот оказался глух.
Все присутствующие настороженно слушали Рюрика и Вышату, стремясь понять смысл их беседы. И тут в разговор вступил Дагар. Он сидел за спиной посла, и вопрос его подействовал на Вышату как удар хлыста.
- Ты ведал об их разговоре?
- Да, - обернувшись на голос Дагара, ответил Вышата.
- Шла ли эта клевета от Гостомысла? - резко спросил Рюрик.
- Нет, - стараясь быть как можно более убедительным, ответил Вышата, повернув голову в сторону князя, и добавил: - Я сам сие услышал только здесь. Гостомысл бы упредил меня, - в раздумье, как-то растерянно протянул он и горячо заверил: - Я низа что бы не поехал сюда, коли ведал бы об этом ранее.
Все молча уставились на Рюрика, ожидая решения.
- О чём он просил тебя, когда посылал ко мне? - спросил сурово князь.
- Не допустить, чтобы Веско разрушил мирный дух посольства нашего, горестно отозвался посол, не поднимая глаз на Рюрика. Осадить, коли надо будет, Вадимова посла. Ну, а главное, уговорить тебя опять расчленить дружину, - тихо и виновато, но вместе с тем и безнадёжно упрямо договорил Вышата.
Военачальники возмущённо загудели. Рюрик взмахом руки восстановил тишину, а Вышата устало продолжил, ни на кого не глядя:
- Ладога гожа вышла, но краевые города оголены: кривичи, весяне и меряне тревожатся, сам сие должен понимати: их охранять-то некому! воскликнул он, поднял голову и бесстрашно посмотрел Рюрику в глаза.
- Всё ясно! - с досадой прервал его Рюрик. - Но Беско очернил меня! - Хлёстко бросил он. - Зачем?! Ты же ведаешь сие! - уверенно воскликнул князь.
Вышата тяжело вздохнул и опустил голову.
- Вадим надеется на… смуту во твоих дружинах, я так чую. Не приведи, Святовит, к этой страшной беде, - вдруг рассеянно проговорил он и широко раскрытыми глазами уставился на варяжского князя.
- К какой?! - метнулся к нему Рюрик.
- Распустить сию молву по тем городам, где сидят твои люди, да по Новгороду, - медленно и удручённо пояснил Вышата, не сводя с князя глаз.
Рюрик тяжело дышал: "Вот миг, когда надо проявить волю и решимость!" Он повернулся в сторону главы ладожской общины и крикнул:
- Что молвишь на сие, ладожанин Мирошко? Старейшина ладожан молча опустил голову. Рюрик понял, что он поверил каждому слову Вышаты, и потому продолжил зло:
- В такие минуты мы приносим жертвы Святовиту и Перуну и берём мечи в руки! - И, взмахнув рукой, вынул меч.
Военачальники, вняв призыву своего князя, встали, вынули мечи и, держа их правой рукой, вскинули вверх;
- Мы готовы, князь, отомстить за твою поруганную честь и за кровь наших дружинников! - торжественно произнесли они традиционную клятву. - Да будет так! - троекратно повторили все хором.
Рюрик с горящими глазами выслушал клятву и приложил рукоятку своего меча к разгорячённому лбу. Простояв мгновение с закрытыми глазами, он опустил меч и решительно вложил его в ножны. Военачальники повторили его движения и, следуя повелительному жесту его руки, сели на свои места.
Вышата низко склонил голову. Происшедшее повергло его в ужас. Никто не говорил ни слова. Все чего-то ждали. Рюрик почувствовал, что необходимо раз рядить эту гнетущую тишину.
- Мирошко, ты что-то ещё хотел сказать? - взволнованно обратился он к старосте ладожан. - Говори! Мирошко встал, вытер вспотевший лоб, беспомощно развёл руками и хрипло заговорил:
- Я уж молвил… Вадим зело зол на тебя, ибо ты круче умом вышел против него. Он когда-то храбро бился с норманнами - его и призвали княжить в Новгород, - пояснил ладожанин и продолжил: - Но силы его на все наши обширные земли не хватило. Тебя позвали. - Все почувствовали, как вновь сгущается напряжённость в гридне. Ладожанин поперхнулся, откашлялся и угрюмо продолжил: - Мы надеялись, что у вас с Вадимом сложится крепкий союз, а у вас вышла распря. - Люди на скамьях зашевелились, приглушённый шёпот прошёлся ветерком промеж варягов. Мирошко повысил голос. - Лютится Вадим и не успокоится, пока не погубит тебя любым путём, как ястреб своего соперника. - Он посмотрел на Рюрика и безнадёжно изрёк: - Это ясно всем; Затем Мирошко оглядел военачальников, убедился в том, что они внемлют его словам, и добавил: - Но прошу всё же, варяжский князь, будь осторожен, не лей много нашей крови, тебе потом жить среди нас! А мы, ладожане, привыкли добрую думу о тебе иметь. Ведаем, несправедливо не поступишь! - горячо воскликнул Мирошко и хотел было даже обнять Рюрика, но тот остановил его, сделав вид, что не замечает порыва ладожанина.
- Хватит уговоров! - сказал Рюрик, нахмурясь. - Как ни крути, а выходит едино: Вадим ваш зело прыток и остановить его даже Гостомысл не может! Князь оглядел своих военачальников и решительно заявил: - Нынче же иду на Новгород! Я найду смутьяна и убью его! В полдень отплывём двумя дружинами. Вальдс! Ты остаёшься здесь. Дагар, объяви мою волю дружинникам, распорядился Рюрик, поклонился военачальникам, ладожанам и первым вышел из гридни…
"…Волхов, Волхов, река волхвов, гадателей и кудесников! Видела ты много люда разного, а теперь вот посмотри на рать великую и запомни её! Пусть воды твои запомнят и меня, князя варяжского. Не с добром иду я в Новгород, что раскинулся на брегах твоих. Много зла видел я на земле словен твоих, а кто овеян злом, тот добро не сеет…" - угрюмо думал Рюрик, стоя на верхней палубе своей ладьи и хмуро вглядываясь в вечерние сумерки. Было холодно и сыро. Туман, медленно сгущавшийся над рекой, постепенно заволакивал низкие, поросшие густым дремучим лесом заболоченные берега, резко пахнувшие весенним разнотравьем.
Вверх по реке струги русичей неслись не так быстро, как по течению и по ветру, но и не медленно: дружно опускаемые рабами-вёсельщиками весла врезались в ледяные воды Волхова и уверенно преодолевали их встречный ход. Князь поглядывал то на волны, то на берега, ожидая засады, то на запад, стараясь определить, каков будет завтрашний день. "Запад чист - дождя не будет, - рассеянно отметил он про себя и никак не мог понять, хорошо это или худо.- Лучше бы дождь, - наконец решил он. - Люди попрячутся по домам, легче будет подойти к берегу…"
Князь чувствовал, как смущение и неуверенность подкрадываются к его сердцу.
"Нет! Никаких сомнений! - сжав кулаки, приказал самому себе Рюрик. Или он, или я! Не быть двум князьям на земле ильменских словен!"
Убедившись, что сумел справиться со смутой в своей душе, он спросил стоявшего рядом Дагара:
- Скоро ли Новгород?
- Да, мой князь! - возбуждённо ответил знатный меченосец.- Всё готово, - опередил он вопрос князя, поймав его взволнованный взгляд.
- Охрану пристани надо сразу взять под стражу! - напомнил Рюрик.
- Я уже распорядился и об этом, мой князь! - тихо заверил его Дагар и положил ему руку на плечо. - Успокойся! На зверя нужно выходить только с холодным рассудком. Сгоряча можно самому угодить в хитрые сети.
Рюрик молча сжал руку меченосца и склонил перед ним голову в знак особой признательности.
В это время две ладьи, идущие следом, настигли ладью князя и стали её обгонять.
- Что это?! - возмутился князь, мгновенно отстранясь от Дагара.
- Разведка на пристань, - спокойно пояснил меченосец. - У них на борту Вышата. Он согласился помочь нам. А мы сейчас замедлим ход и будем ждать их сигнала.
- Не подведёт? - хрипло спросил Рюрик. Он старался не показывать своё волнение, но глаза его смотрели с тревогой, а пальцы были сжаты в кулаки.
- Не должен, - ответил Дагар, но голос у него дрогнул. - Успокой душу свою, - тепло попросил он и убеждённо добавил, глядя в глаза князя: - Всё будет хорошо. А насильника, ты прав, пора заставить и ответ держать.
Это были как раз те слова, которые только и могли успокоить князю душу. Волна благодарности к другу залила теплом его сердце, но слова сейчас были бы лишними, и он только крепко сжал в своей ладони руку Дагара. Отведя взор от понимающего взгляда друга, Рюрик заметил:
- Ночь наступает, а как светло.
Дагар что-то отвечал ему, Рюрик не всегда впопад поддакивал, но вряд ли слушал своего верного меченосца. Тревога вернулась, овладела всей его душой. Он боялся, как бы она не помешала ему в самый решительный момент.
- Это хорошо, что мы войдём в город ночью. Меньше люда будет знать о смуте, - как можно мягче проговорил меченосец, и тут оба они слегка качнулись вперёд.
- Остановились… - догадался Дагар. - Смотри вперёд. Сейчас должен быть сигнал от Вышаты. Сквозь туман факелы плохо будут видны, - подосадовал он.- Пошли на нос! - И Дагар увлёк Рюрика в носовую часть ладьи.
В напряжённом ожидании начали вглядываться они в загадочную, парящую над рекой туманную мглу. Тихо плескалась вода. И не было уже того тревожного ощущения жуткого одиночества, которое иногда ни с того ни с сего проникает в душу, настойчиво предсказывая мрачный конец. Вдруг по лицу Рюрика пробежала волна свежего воздуха, и он облегчённо вздохнул: боги с нами. Они не покинули нас! Они дали нам знак! Напряжение и усталость потихоньку стали исчезать.
А вот и три огненных круга - пристань свободна, можно идти!
Дагар дал команду, и молчаливый караван из сотни ладей дружно подошёл к новгородской пристани.
Стражу пристани быстро окружили, насильно засадили в ладью Рюрика и оставили под надёжной охраной.
Ратники, не мешкая по умело скреплённым настилам вывели коней и, оседлав их, под командованием сотников отправились в обусловленный заранее для каждого квартал города.
Рюрик, Дагар, Гюрги, Ромульд и Вышата с двумя сотнями дружинников направились к дому новгородского князя, что стоял на самой окраине города. Дорога к нему проходила через весь город. Новгород спал, накрытый серой мглистой дымкой тумана, и лишь конский топот гулко раздавался по бревенчатой мостовой, и этот гул будил в тесных опочивальнях тех ильменских словен, у кого были чуткими душа и уши.
Осторожно миновали улицу кожевников: маленькие домики, огороженные частоколом, гляделись задиристо, несмотря на ночной покой. Узкие струйки дыма курились над их крышами и напоминали непотухающие костры дозорных: очаги в новгородских домах из-за постоянной сырости никогда не гасли.
Спокойно миновали и улицу, где жили купцы. Дома здесь были велики и спесивы, частоколы - заносчиво высоки. У каждого купеческого двора уже находились люди Рюрика и на недоумённые вопросы новгородцев спокойно отвечали:
- Выходить со двора запрещено! Спите!
- Это чей двор? - с любопытством спросил Рюрик посла Гостомысла, указывая на просторный двор, огороженный высокой бревенчатой изгородью. Каков за ней был дом - оставалось только догадываться.
- Сына первого посла, а рядом - дом его отца Полюдье - тихо ответил Вышата и посмотрел на Рюрика: вспомнил ли он одного из самых именитых в ильменских землях и богатейших купцов? Рюрик нахмурился; он словно бы наяву увидел скрестившиеся настороженные взгляды Полюды и Бэрина, ровно знали они про него какую-то тайну. Но тайна эта так и осталась с ними.
- Того самого, что послом к вам во Рарог приезжал, тебя с поклоном звал, - пояснил Вышата.
- А-а! - протянул Рюрик. - И какой же у него сын? - поинтересовался он.
- Зело молод, но самостоятельный хозяин, - уважительно отозвался Вышата о Полюде-младшем.
- Вот как! - протянул Рюрик. - А старший никуда нынче не отправился за товаром? - ехидно спросил он у посла Гостомысла и презрительно усмехнулся.
- Да не должон, - протянул Вышата, не приняв его слов к душе. Он указал на другой большой дом за высоким частоколом: - А сие дом Домослава. У него тоже сын подрос. Здоровенный, высоченный, скоро самостоятельным будет, пояснил Вышата, желая рассказами о знатных людях своего города смягчить злую решимость варяжского князя.
- У Вадима служит? - резко спросил Рюрик, понимая причину словоохотливости посла Гостомысла.
- Таким богатым людям, как Домослав да Полюда, ни к чему отдавати своих сыновей во дружину, - охотно ответил Вышата. - А у вас разве не так? спросил он, заглядывая Рюрику в лицо.
Рюрик промолчал. А вот и знакомый двор Гостомысла. Сам дом остался в стороне от пути Рюрика. Возле ворот уже стояли дружинники Рюрика. Неизвестно только, дома ли новгородский посадник.
"Ох, посадник, новгородский думник, - зло подумал про себя Рюрик. - Ох и задал ты задачу, разрешить которую приходится мечом…" Но через мгновение князь понял, что мыслями этими он скорее оправдывает себя, чем осуждает именитого боярина. Внезапно и ему пришла в голову та же мысль, которая не давала покоя Аскольду в знаменитый вечер на совете словенских старейшин: "Почему же они позвали именно меня? Почему не Юббе? А?" Он повернулся к Вышате и хотел было в упор спросить его об этом, но вовремя спохватился: спрашивать-то об этом надо только Гостомысла! Рюрик закусил губу и отвернулся от посла посадника.
Так в молчании миновали они и рыночную площадь, сиротливую, неуютную, подёрнутую пеленой сгущавшегося тумана. Наблюдая за часто меняющимся выражением лица заморского пришельца, Вышата иногда порывался что-то сказать, но, видя отчуждение варяжского князя, не силил больше себя. Он во всём положился на Святовита и мысленно повторял молитву о милости врага…
Миновали центр города, улицу плотников, дворы которых были украшены резными наличниками. Рюрик молча подивился на деревянные узоры, напоминавшие еловые лапы, но Вышате ничего не сказал…
Самой последней на этом тревожном пути была улица кузнецов, дома которых и кузни были огорожены низкими частоколами и, казалось, спокойно спали вместе со своими хозяевами в эту сырую, холодную ночь.
Рюрик вспомнил своих кузнецов-оружейников: Абрама, его сына, быстроглазого, шустрого Давида, и глубоко задумался. Как чутко угадывали иудеи все его мятежные думы! Как вовремя и бескорыстно оказывали они ему помощь! И какой гурьбой пришли они на пристань провожать князя и весь род его, отбывающий в Ильменскую Словению. Сколько даров принесли они рарожскому князю, зная, что у словен есть свои оружейники-викинги и вряд ли евреи пригодятся Рюрику. Князь смущённо смотрел на смуглолицую и кареглазую толпу, излучавшую неподдельную скорбь, и едва не расплакался сам. Сколько было подозрений, сомнений, сколько было разногласий, но всё это осталось позади. Главное, не было предательства. Абрам понял состояние князя и приказал детям общины передать Рюрику, его жёнам, дочери и военачальникам рарожского князя дары - металлические мечи, секиры и подсвечники.
- Абрам, если мне там будет туго, я пришлю за тобой! - воскликнул наконец Рюрик и с трудом оторвался от плачущего иудея. Абрам долго и грустно кивал в ответ головой…
Ну, а как сейчас, князь? Не очень ещё туго? Да, словене! Не живётся нам мирно! Наверное, потому что нас слишком много… Рюрик хмуро огляделся по сторонам и, сделав усилие, вернулся в мрачную новгородскую действительность. Он вгляделся во мглу и увидел, что почти у каждого двора, у каждого дома новгородского селения стояли его воины, ожидая решительных событий… Ну вот и пересекли город от западной стены до восточной, от одних ворот до других; что же дале? Рюрик волновался, не выдаст ли Вышата. Но посол Гостомысла не подвёл: просигналил условленными знаками дозорным постам, восточные ворота Новгорода медленно открылись, и дружина Рюрика беспрепятственно вступила на дорогу, ведущую к дому новгородского князя.
Двести всадников пришпорили коней и понеслись прямо ко двору Вадима…
- Кто там? - Сонный голос княжеского слуги звучал досадливо, но не громко: знал, что будить просто так хозяина нельзя.
- Веско, - соврал Вышата, изменив голос.
- Ну, и чаго надоти? - невозмутимо и всё так же сонно спросил слуга.
- Подними князя! Дело срочное! И отвори ворота! - грозно приказали в ответ.
- Ба-а! - протянул слуга, так и не узнавший голоса. - Прямо и ворота! Неужто в калитку не уберёшься? - проворчал слуга и глянул в маленькую дырочку, расположенную в калитке.
- Да я на коне! - крикнул на слугу Вышата. - Отворяй, немедля!
Слуга глянул в другую дырочку, расположенную в частоколе, убедился, что "Веско" один и действительно на коне, и отворил ворота…
Только и успел, что ахнуть слуга, как ему заткнули рот и скрутили руки. Двор быстро заполнили варяжские ратники, а слуга таращил на них испуганные глаза.
По знаку одного из них - видно, что не простой ратник, ему развязали руки и освободили от кляпа рот.
"Да вы чьи? - хрипло спросил он и с любопытством оглядел незнакомца. Где Веско-то? А я чую: голос будто его и не его, а не пойму спросонья…
- Вадим спит? - перебил его незнакомый военачальник. Слуга на миг задумался: говорить аль не говорить. Так худо и не так всё равно худо. Убьют всё едино.
- Нет! - закричал он что есть силы, но ему опять заткнули рот и пригрозили.
- Не кричи без нужды! - шёпотом потребовал всё тот же витязь. Сигналишь хозяину? Молодец! - похвалил его Рюрик. - Значит, тот спит.
- Дом окружён, князь, - услышал слуга и вытаращил глаза на стоявших около него людей. "Говорят по-словенски, а вроде и не наши - кто же это?" ломал он себе голову.
- Благодарю, Дагар, - услышал ответ слуга и подумал, что такого имени он не ведает.
- Вышата! - тихо позвал варяжский князь. - Надо, чтоб Вадим поднялся и вышел на крыльцо. Заставь вот его это сделать. - Рюрик указал рукой на слугу. Слуга не сразу узнал посла новгородского воеводы, так тот изменился в лице и даже как будто постарел.
- Простя, - устало обратился Вышата к слуге новгородского князя. Разбуди Вадима. Скажи, что Веско от варягов приехал.
- Да что ты заладил: Веско да Веско. Где Веско-то? Неужто я слепой? Давно бы увидел его. Где он, Веско-то? - тихо бубнил озадаченный Простя, глядя по сторонам и оттягивая решающий момент.
- Он… сейчас будет здесь, он чуть задержался в пути, - запинаясь, выговорил Вышата, не отводя от Вадимова слуги горячего взора воспалённых глаз. - Иди, разбуди Вадима, - настойчиво попросил его Вышата.
- Не пойду! - отказался слуга и Окончательно убедился, что всё случившееся не ночной сон. - И ничего не скажу! - решительно заявил он.
- Почему? - удивился Вышата.
- Услуга врагу моего хозяина есть предательство, - нашёл в себе силы ответить Простя, презрительно при этом взглянув на Вышату, и хмуро добавил: - Будите сами, а я вам во сиём деле не помощник.
Вышата принял упрёк молча и беспомощно посмотрел на Рюрика с Дагаром.
- Взять его под стражу, - распорядился Рюрик, который слышал разговор и не удивился его результату. Он отвернулся от них и тихо спросил друга:
- Дагар, есть ли в этом жилище запасные выходы?
- Нет, - ответил меченосец, разведавший уже все выходы из большого дома Вадима.
- Тогда действуй, как договорились, - приказал ему Рюрик, а сам повернулся к Вышате. - Подсобишь? - мрачно спросил он. Посол молча кивнул.
Дагар взял с собой ратников и тихонько взошёл с ними по ступенькам высокого крыльца. Рюрик приказал закрыть ворота двора. По его же приказу к крыльцу подтащили какой-то тяжёлый мешок.
Простю, которого отвели к забору, удивило, что кони возле крыльца стоят беспокойно, подёргивают боками и подфыркивают. "Чтой-то кони копытами об землю бьют? Покойника, что ли, чуют?.."
Он отыскал глазами князя и наткнулся на его понимающий взгляд. Зачем-то кивнул ему и удивился на самого себя: ведал ведь, что витязь отвечать не станет, а кивнулось… Рюрик действительно отвёл взор от слуги Вадима и понял, почему тот ему по сердцу: "Ведь наверняка мой старик вёл бы себя так же. Молодец, Простя!"
Решив, что с Дагаром ушло мало людей, он послал ещё два десятка воинов в дом Вадима. Меченосец в это время шёл по длинному коридору, осторожно отворяя каждую встречающуюся на пути дверь и заглядывая в клети. Дружинники следовали за ним. Наконец Дагар достиг княжеской гридни, тихонько открыл её дверь и увидел странную картину: прямо за длинными столами, сидя и лёжа на широких беседах, спали дружинники Вадима. Стол был заставлен кубками, глиняной и деревянной посудой с остатками пищи. Стойкий запах медовухи стоял в комнате.
Видимо, новгородский князь коротал вечер с друзьями. Дагар пересчитал Вадимовых ратников: двадцать шесть.
- Не будить, пока не найдём Вадима! - шёпотом распорядился Дагар, обрадовавшись пополнению, направленному предусмотрительным Рюриком. Он оставил возле дверей гридни десяток людей, а с остальными отправился дальше…
Вадим спал в одрине. Дагар приоткрыл дубовую дверь и смутился: новгородский князь спал в объятиях обнажённой молодой красавицы. Меченосец сразу представил себя в жарких объятиях Руцины (редки их встречи, но если уж им суждено будет быть вместе, то Дагар не отпустит от себя свою любимую ни на шаг. Ну и что же, что она теперь другому богу молится?..) Он подавил вздох и нерешительно оглянулся на своего помощника.
- Самое время! - шепнул Ромульд меченосцу, и тот, справившись с невесть откуда взявшейся робостью, решительно направился к ложу новгородца.
- Пробудись, Вадим! - громко крикнул он и постучал мечом о деревянный край одра. Вадим с женой не шелохнулись.
- Князь, проснись! - повторил громко Ромульд, который уже стоял у изголовья ложа супругов с другой стороны.
Вадим медленно повёл тяжёлой головой и, чуть приподняв её, снова опустил на высокие подушки.
- Князь, да пробудись же! - грозно потребовал Дагар и резко потянул подушку из-под головы Вадима.
Тот сразу вскочил.
- Кто посмел?! - хрипло закричал было он и онемел на полуслове: что такое? Вся одрина заполнена синеголовыми воинами…
- Оденься, снарядись как воин и выходи без буйства во двор: там тебя ждёт Веско, - грозно потребовал Дагар и ещё раз внушительно добавил: - Без буйства!
- Нет! - дико закричал Вадим, разбудив криком жену. - Он не мог меня опередить! Нет! Не верю!
- Не кричи! - властно прикрикнул на него Дагар. - Весь двор занят нашими людьми.
- А-а! - закричала жена Вадима: она то пряталась в меховые покрывала, то выглядывала из-под них и всё кричала: - Откуда здесь синеголовые? Вадим! Спаси, спаси меня!
- Не кричи! - строго приказал ей Ромульд и тихо посоветовал: - Встань и оденься. - Он подал ей длинное, украшенное красивой цветной вышивкой серое полотняное платье и поторопил: - Быстрее! У нас дел нынче много!
Вадим не шевелился. Он сидел сгорбленный, обречённо свесив голову.
- Не заставляй нас силою облачать тебя, - брезгливо сказал Дагар новгородскому князю, вспомнив его грязную клевету. "Придумать такое не может нормальный человек. Ведь ты - князь! Весь на виду! Как только ты смог додуматься до такого?!" - ярость вскипела в Дагаре.
- Словене глаголили нам о твоей храбрости, а ты, яко последний трус, жалеешь самого себя! - презрительно прикрикнул на него Дагар и приказал своим дружинникам: - Наденьте в последний раз на новгородского князя его доспехи!
Вадим вскочил и бросился на рарога с кулаками.
- Варяжская пиявка! - прохрипел он. - Я тебе покажу "в последний раз!" - но роковые слова он прокричал уже со скрученными руками…
Солнце едва выглядывало из-за мохнатых сосен, когда Вадим и его красавица жена были выведены на крыльцо их дома. Новгородский князь запрокинул голову и в последний раз увидел серое, с голубыми прожилками небо, первые длинные косые лучи солнца, тянувшиеся с восточной стороны горизонта до его крыльца, просыпающийся мрачный лес, соседствующий с его домом, сидящего на старой сосне надрывно каркающего ворона и подавил вздох. Опустить глаза ниже, на незваных гостей, не захотел.
- Прими слебника своего, которого ты послал на верную гибель! - бросил ему Рюрик, ожидая, когда новгородский князь посмотрит в его сторону.
От неожиданности Вадим вздрогнул, глянул вниз и в ужасе отпрянул: на крыльце прямо у него под ногами лежало обезглавленное тело Веска.
- Кто не бережёт преданных ему людей, тот не бережёт себя! - гневно крикнул ему Рюрик и зло добавил: - А теперь при всех сам повтори клевету, которой ты решил испоганить имя моё!
Вадим вскинул голову, сделав невольно шаг назад, но наткнулся на плотно стоявших сзади него воинов Дагара и стал медленно спускаться вниз со ступеньки на ступеньку, пряча взгляд от варяжского предводителя.
- Нет! Не пущу! Не отдам! - метнулась за ним жена и повисла на его плечах, захлёбываясь слезами.
Вадим зашатался. Он с трудом разжал её руки, но она снова как безумная обвила его шею руками и застонала, чуя скорый неминуемый конец своего любимого мужа.
- Уведи её! - закричал Вадим, обращаясь к варягу. - Только изверги так пытают людей! - Он словно силу обрёл от этого нового испытания и уже смело посмотрел в глаза Рюрику.
Рюрик взмахнул рукой, и два дружинника с силой оторвали от Вадима его жену, которая извивалась, яростно отбиваясь от них, и рвалась к мужу.
- За что ты его так? - презрительно глядя на соперника, спросил Вадим, указывая на тело Веска.
- За неумение выбирать себе хозяина! - почти рыча, ответил варяг и с трудом перевёл дыхание. - Какую смерть выбираешь, наветчик: в бою или через повешение? - ещё злее спросил новгородского князя Рюрик, когда тот тяжело спустился с крыльца.
Вадим вскинул голову. В глазах его загорелась надежда.
- В бою! - прокричал он в ответ ненавистному русичу. - Не было такого, чтоб Вадим отказался от боя! Меч! Секиру! - сорвавшимся голосом потребовал он.
Два всадника, два разъярённых князя бились не на жизнь - на смерть. Другого исхода и быть не должно. Дозволялись любые приёмы, уловки, боевые крики, но не смена вышедшего из строя оружия. Дружинники, отступив к частоколу, затаили дыхание.
Рюрик всегда держал руки с оружием на коротком взмахе. Он знал, что эти удары особенно верны и злы. Помня урок, полученный им в битве с Аскольдом, приучил своего коня не бояться диких выкриков и наскоков. Несмотря на обуявшую Рюрика ярость, глаза его сами собой искали ошибки в боевой выучке противника. Напрасно. Новгородец был и силён и ловок. Битва, по всему, предстояла трудная.
Вадим делал смелые наезды; сокрушительно обрушивал на ненавистного соперника град длинных ударов. Но Рюрик с честью выдерживал их, переходя в быструю атаку и изматывая врага своими методами борьбы.
Храпели кони, вздымая клубы пыли: надсадно вскрякивали соперники, подстёгивая и без того лютую ненависть друг к другу, глухим звоном отзывались в ушах дружинников удары мечей…
- …За Сигура! - крикнул вдруг Рюрик, и ратники услышали страшный вопль Вадима. Варяжский князь всадил свою меткую секиру прямо в открытую шею новгородца, на мгновение не защищённую им: Рюрик обманным движением заманил Вадима влево, и враг раскрыл себя. Новгородец выронил меч и, тяжело раненный, нагнулся над конём, невольным движением ног сильно пришпорив его. Конь рванулся, и послушный натянутой уздечке, помчал своего всадника, повернул его открытой спиной к сопернику.
- А это за Триара! - И Рюрик метнул в спину Вадима меч.
Новгородский князь, запрокинув назад голову, с искажённым лицом минуту ещё оставался сидеть в седле, но вот его тело рухнуло на землю. И стало совсем тихо. Слышны были только горькие всхлипы жены новгородца, упавшей на землю, и тяжёлое дыхание варяжского князя.
Два дня и две ночи не могли успокоиться новгородцы. Сполох был как на потерявшей управление ладье во время Злой бури на Варяжском море. Что делать? Как быть? Как снести Рюриковы обиды? Вадима убил, его верных дружинников, ночевавших в доме новгородского князя в ту роковую ночь, тоже убил. С Гостомыслом говорил гневно - не по чину. Грозил суровой расправой каждому, кто по убиенным плакать да причитать станет. Ходит по городу лютый. Пристань закрыл. Ряды торговые тоже закрыл. Никакую речь слушать не желает. Чего-то ещё затевает, а чего - никому не ведомо…
Но миновали грозные дни. Туманится Новгород, но не кричит уже, а лишь тихонько шепчется. Волхвы по погоде, деревам и зверью распознать хотят, чего от Рюрика новгородцам ждать-ожидать можно.
Вот Ведун с силой согнул ствол ветлы и резко отпустил его. Дерево не сломалось, спокойно разогнулось, опустив длинные ветви вдоль ствола и не хлестнув по лицу старца.
- Ишь ты! - удивлённо проворчал он, мотнув длинной седой бородой. - А ну-ка, бобра попытаю, - решил Ведун и, постучав деревянной клюкой по берегу, омытому водой Волхова, прислушался. Приплыл старый большой бобр; покрутил седоусой мокрой головой под протянутой к нему морщинистой рукой Ведуна, обнажил крепкие ещё клыки и окинул старца спокойным любопытным взором; затем ещё раз покрутил усатой мордой, уже не показывая своих астрагалов, и… уплыл восвояси.
- Ишь ты! - обрадованно воскликнул любимец Святовита и в раздумье добавил: - Видно, правда, поутих ярый!..
- Поутих, поутих ярый, буйства-то прекратил, - поведал он новгородскому владыке, греясь у горящего очага в его гридне, и растерянно добавил: - А вот глаза всё равно на людей не поднимает: в себе, видно, смуту чует. И рать зачем-то опять проверяет.
Гостомысл тяжело вздохнул, подошёл к старику, поцеловал его в седую голову и глухо проговорил:
- Благодарствую за вести! Иди с миром! И да поможет ему Святовит." Он сунул в руку Ведуна увесистую гривну. - Возьми, отче! Ежели понадобится ещё… для твоих собратьев, то не таись, проси…
Гостомысл устало сел на беседу: второй месяц как на раскалённых углях живёт: то ли спит, то ли не спит, то ли ест, то ли не ест - сам не знает: брусничную воду, правда, попивает - голову поддерживает. Ведун сочувственно вздохнул, благодарно принял дар, склонил голову пред владыкой Новгорода и бесшумно удалился в свою клеть…
А новгородские старухи и старики длинными весенними вечерами допоздна сидели возле окон со своими присмиревшими внуками и сказывали были и небыли о знаменитом князе русичей Рюрике.
- Хоть бы жён своих скорее сюда привёз: можа, добрее стал бы, осторожно шептали они: вдруг да услышат чужие уши! - А то на живого не похож князь-то. Всё бледный, суровый да ярый какой-то ходит. Вот сел как-то в ладью, посадил с собою много бояр своих и поплыл по Волхову. Туды - сюды, туды - сюды, всех рабов своих примучил, всю воду в реке взбаламутил, а нашёл ли чего - не сказал. Речи же горячие вёл со своими людьми, да и наших многих допытывал. Видно, строить крепость у нас собирается…
Каждый день сказания о делах варяжского князя росли и ширились, а Рюрик, как водится, о них ничего и не знал.
- …Вот месяц прошёл после убийства Вадима, другой идёт… Город наш заполнили родичи да ратники варяжского князя. Замкнулись все как-то в доме Вышаты и споры горячие завели. А Вышата ходит хмурый, исхудалый; видать, душою примолк. Волхвы как-то пытались подловить его, поспрашивать, что да как, да испугались одного взора его. Помутился взор у бедного. Ужели не пояснеет? - вздыхает сказитель и ждёт ответного вздоха слушателей. И слушатели сочувственно вздыхают разом и разом глаголят: "Ай-яй, бедный Вышата!" - затем смиренно ждут продолжения сказа.
- Не удалось и волхвам нашим (боги им, видно, не в помощь) распознать всю правду про Рюрика и его ратников. Стали они тогда по звёздам гадать, на солнце поглядывать, видения от него ждать, да что-то не получили и видения. Тогда стали воду лить при луне. Но вода не пенилась, а лилась себе на бережок и даже прутик ракитовый в речку не смыла. А Ведун наш, тряся седой головой, всё вспоминал какую-то совиную бойню и качал ветви ивы над рекой: ветви разгибались медленно, тихо шелестели и никакой беды не предвещали. Тогда кудесник речного бобра попытал. Когда ж это было, чтобы бобёр человека в воде за руку не кусал?! Так ведь приплыл усатый при волхвах по зову Ведуна к указанному месту, покрутил хитрой мордой возле берега, обнюхал руку старца и даже зубов никому не показал! Вот диво так диво! - Сказитель многозначительно помолчал и продолжил: - "Всё стихло, - заверил всех старец. - Все! …Ждите теперь других дел от варяга: мирных да у строительных!" …Вот какие ноне деяния творятся в Новгороде! - со вздохом сожаления заканчивал свою быль рассказчик и отводил взгляд от слушателей…
А Рюрик тем временем созвал всех предводителей варяжских дружин: возмужалого, настороженного Аскольда и спокойного, добронравного Дира, сущего уже в своих годах Олафа и стареющего, мудрого Эбона, стойкого Ромульда и уравновешенного Гюрги, усадил их в просторной светлице Вышатова дома и сказал, не таясь:
- Отныне из сих мест я никуда не уйду, но и город этот обживать не стану! Не по нраву он мне: уж больно туманно и сыро здесь. Я нашёл другое место, там и срублю новый город. Где - увидите потом, - уточнил Рюрик и обвёл властным взглядом присутствующих. - Главный торговый путь в этой земле будет теперь в наших руках! - решительно заявил князь и сделал паузу, давая всем время осмыслить сказанное, а затем повелительно продолжил: - В Ладоге посажу я Олафа. - В ответ на это решение князя раздался чей-то возглас удивления, и все посмотрели на бывшего рарожского вождя. Олаф заметно возмужал: ростом он стал с Рюрика, в плечах - намного шире его, окладистая борода обрамляла красивое сероглазое лицо, добавляя ему солидности. Все ведали их родственные связи, и потому, хотя кое-кому и желательно бы сидеть в обжитой крепости, все понимали, что другому там не быть. Аскольд бросил колючий взгляд на Рюрика, но и он ничего не сказал.
Дир же вообще не поднял головы.
Бывший же вождь рарогов зарделся: владеть прославившейся уже Ладогой это почётно, но сдержанность, воспитанная суровой Унжей, не позволила ему открыто выразить свою благодарность. Олаф встретился с горячим взглядом Рюрика и слегка кивнул князю.
- Что ты молчишь, Олаф? Надо поблагодарить князя за почётное поручение, - улыбнувшись, посоветовал Эбон.
Олаф встал, вынул меч из ножен и приложил ручку его ко лбу.
- Служу верой князю Рюрику! - громко произнёс он клятву. Все военачальники, как по команде, тоже встали и на едином дыхании проговорили:
- Согласны, князь, с твоим выбором! Ладога достойна Олафа.
Все сели на свои места. Князь подождал, когда установится тишина, отыскал горячим взором возбуждённые лица волохов и громко, чётко выговаривая каждое слово, сказал:
- Аскольд и Дир со своими дружинниками пока останутся со мной здесь, в Новгороде.
Волохи недоумённо уставились на рарожского князя: Аскольд - подавшись вперёд, Дир - не шелохнувшись.
- Надо оставить заносчивых словен одних на южных границах: пусть научатся дорожить той силой, которую сами позвали, но опорочили, - со злой убедительностью проговорил Рюрик, выдержав долгий, пытливый взгляд Аскольда и, к удивлению своему, отметив молчаливое понимание Дира. - Вы мне так же дороги, как и погибшие мои братья! - горячо и искренне воскликнул князь, глядя в глаза волохам. Но Аскольд молчал. - И не ищите злого умысла в моих намерениях. Я хочу заставить словен чтить всех нас! - Последние слова Рюрик почти выкрикнул, желая сломить упрямое молчание Аскольда. Тот отпрянул назад и отвёл, на мгновение смирившись, взгляд. Как вспышка молнии освещает тёмную клеть, так и слова эти оживили воспоминание, похороненное глубоко в душе чёрного волоха, и он смутился.
Веско - посол от Вадима - как-то пожаловал на Свирь, в крепость Аскольда, и поведал ему об убийстве Рюриком Сигура и Триара, Аскольд испугался тогда, заволновался, но, хотя слова о коварстве рарожского князя были ему по сердцу, в такое злодейство его он поверить не смог. Посол новгородского князя долго всматривался в лицо Аскольда, пытаясь понять, какие же чувства вызвало в нём это страшное известие. На лице чёрного волоха трудно было что-либо прочесть. Аскольд не был бы Аскольдом, если бы поверил сказанному сразу. Он вытер пот со лба, откинув кудрявую чёрную прядь волос и обнажив при этом тускло сверкнувшую в свете факела серебряную тяжёлую серьгу с агатом. Веско понял, что склонить его на свою сторону будет трудно: уж очень тяжело молчит, а что скрывается за этим молчанием - один Святовит ведает…
- Вот видишь! - осторожно попытался Веско ещё раз убедить Аскольда. Сначала Сигур и Триар, а потом и до вас, чужаков, очередь дойдёт.
- Молчи! - решительно прервал его Аскольд, и Веско не сразу понял, что означает это "молчи", а черноволосый волох встал, посмотрел в глаза Вадимову послу и тихо сказал: - Я подумаю.
Веско обрадовался было, что так быстро уломал волоха, но Аскольд продолжил, глядя поверх его головы:
- В месяц серпень Вадим получит от меня весть. А сейчас пошли, я тебе покажу своих наложниц, - улыбаясь, громко заговорил волох и обнял Веско за плечи. Взгляд же свой от посла прятал, ибо дума его была всё о том же, злодействе: "Не мог Рюрик убить братьев. Меня и то спас от пыток жрецов, хоть и был ранен мною секирой. Вспыльчив князь, но не злобен и не коварен". В голове одно, а язык улещивает, отвлекает гостя; - Торопись-торопись, а то мои девоньки заждутся нас и уснут. Веселья не получится!
- …А наше дело одно - охрана богатого торгового пути из варяг в греки! - как сквозь густой туман донеслись до Аскольда слова Рюрика. - С остальным же пусть справляется Гостомысл с его воями, - заключил варяжский князь, и Аскольд на сей раз не мог с ним не согласиться.
Военачальники встали, и все вместе хмуро, но решительно, повторив последний призыв князя, заключили его традиционно:
- Да будет так!..
Не ошиблись сказители Новгорода, варяжский князь действительно решил построить новую крепость. Но где? Долго думу думали, к волхвам обратились. Волхвы стучали посохами о землю, ухо прикладывали к тому месту, где посохом стучали, долго слушали, чувствуя рядом шум воды Волхова, и в сомнении качали седыми головами:
- Нету! Туте бедови случахоси, коли крепость поставить, - намывы часты, - озадаченно вздыхали они, добросовестно отмерив не одну версту по обоим берегам реки-кормилицы. Часами беседовали они с Гостомыслом о замыслах варяга, ломали голову над вопросом: с добром ли решил неуёмней русич близ одной крепости ставить другую? Сутками наблюдали за проточной водой: проверяли предсказания Ведуна. Вода стекала спокойным потоком, не увлекая с собой даже мелких камушков, предусмотрительно расставленных на её пути многоопытными кудесниками. И об этом поведали волхвы владыке Новгорода; а он сидит на беседе грустный, хворый, пьёт из большого кувшина настой белокудренника и исподтишка изучает лица волхвов, хмурую думу думает: кто же из них по воле Вадима заклинание над Рюриком вершил и, самое главное, не лелеет ли он новый какой зловещий замысел против князя втайне и от него, Гостомысла, и от Ведуна.
Посадник оглядел одного, другого, третьего… Волхвы как волхвы. Лица у всех добрые, бороды седые, длинные, глаза светлые, как бы выцветшие, немного озабоченные. Вот и все, что отметило зоркое око Гостомысла но душа его была неспокойной - скорбела.
- Да, да, много бед варяг натворил, - тихо промолвил наконец, так и не определив среди них врага Рюрика, - но мы своё святое дело должны свершить, - он глубоко вздохнул и пояснил: - Поминальное каменье у главной пристани всё одно поставить надо. Убиенных варягом ратников Вадима новгородцы не забудут, и потому чтить память их будем каждую весну. Немного помолчав, Гостомысл добавил: - Да и Вадима забывать не след! Вадим герой! Много побил врагов земли нашей! Это помнить надо!
Он встал, давая волхвам знать, что наказ дан и они могут идти. Волхвы слегка поклонились посаднику и дружно направились к выходу.
- А варяга… - как бы случайно вспомнил Гостомысл и грозно вдруг выпрямился, - бдите денно и нощно.
Ну, а что же в это время делал варяг?
На левом берегу, при истоке Волхова из Ильменя, есть высокий холм, которому словене давно дали имя Людин мыс, ибо любили словене это высокое место и много люда бывало на нём, особенно в солнечные дни. Его-то и облюбовал Рюрик для застройки своего городища. Всё лето дружина без отдыха валила лес, бревна, перевозила их на полуостров, ставила крепость.
А жители города, оправившись от тревог этой весны, что получила в народе название Вадимовой смуты, хмурились и сторонились дел варяга. При встрече с новосёлами они не задирались, но и разговоров не заводили; взоры их как-то туманились, убегали в сторону, а напряжённые плечи и спины их были полны злой памятью.
А вскоре город стал пустеть. Уходили люди к родичам в Псков, Изборск, Белоозеро, и впереди их бежала молва о лютом варяжском князе и его страшных синеголовых воинах.
Рюрик молча выслушивал донесения; каждый день, а вернее, каждую ночь одна, а то и несколько семей покидали старый город…
- Гостомысл сбежал, - передал однажды вечером Дагар своему князю весть речного постового.
Рюрик так и застыл на месте. Он ожидал чего угодно, но не бегства именитого посадника.
- Ну и пусть бежит! Значит, силу почуял! Всё равно назад пути нет! Нет! - Он яростно рассёк рукой воздух и уже тихо спросил Дагара: - Что скажешь, мой главный меченосец?
- Скажу то же, что и ты; назад пути нет, - жёстко ответил Дагар.
Шли дни. Рюрик молча выслушивал донесения о бегстве той или иной новгородской семьи, но никому не мешал выезжать из города. Вместе со своими военачальниками и дружинниками князь строил новый город и не чурался никакой работы: валил лес, носил бревна, чертил планы застройки. В самых трудных делах старался сначала смекнуть, как облегчить изнурительный труд своих гриденей. Спал тяжёлым неровным сном, часто просыпаясь и вздрагивая от непрошеных сновидений. То волхвы приснятся ему с длинными седыми бородами. Вот они шепчутся между собой, вертятся вокруг толстостволых дубов, неодобрительно качают седыми головами, тыча в него жёсткими пальцами. То вдова Вадима плачет, вцепившись почему-то руками не в мужа своего, а в него, Рюрика. То сердце замирает - в бездну падает Эфанда, а он не может спасти её. То Гостомысл кричит: "Не помогу!.. Не помогу я тебе ничем!" Вот и ломает себя Рюрик непосильным трудом, чтобы впасть в забытьё ночью и не видеть кошмаров во сне. Чует он, что не успокоят его мятежную душу прорицатели и толкователи снов, потому и не зовёт их.
Теперь он не вспоминал советы отца, не бередил душу поучениями Бэрина, не пытал белого коня, не смотрел на солнечный диск днём, не поднимал взора на луну ночью, не прислушивался к говору реки и не внимал шелесту листвы в лесу. Теперь он упорно рубил Новый город и новую крепость при нём. Теперь он был другим Рюриком.
Эфанда видела резкую перемену в муже и старалась не раздражать Рюрика. Каждый раз в полдень она в сопровождении домашних слуг шла туда, где строился новый город, и, как многие семьяницы, несла мужу нехитрый, но горячий обед.
Князь молча брал пищу, безразлично съедал её и всё так же молча провожал жену до столетней сосны, возле которой собирались женщины, возвращавшиеся в город.
Эфанда улыбалась на прощание, ласково обтирала лицо князя убрусом, и сердце её сжималось от жалости к нему.
В последнее время князя стал одолевать надрывный кашель. Эфанда хмурилась, наблюдая за тем, как борется муж с надвигающейся болезнью; знала, что он плохо справляется с ней; старалась потеплее его одеть, но он отмахивался от её забот и просил не беспокоиться. Эфанда, напуганная всё усиливающейся болезнью князя, решила бороться за его жизнь древними способами, известными только избранному кругу соплеменников. Сидя у себя в одрине, она пыталась представить себе здоровые лёгкие мужа и с помощью заклинаний над огнём и водой передать этот образ Рюрику. Если бы Рюрик понимал, почему ему в определённые минуты становится легче, лёгкие словно наполняются свежей силой и он совершенно перестаёт кашлять, то он, наверное, попросил бы жрецов своего племени совершать подобное таинство почаще, до тех пор, пока не поправится совсем. Но князь не задумывался о своём состоянии и не отвечал любимой жене на её вопросы… Эфанда замыкалась в себе и боялась показать любимому те стороны своего характера, которые превращали её в воительницу, похожую на Руцину…
- Боги! Где же взять силы для терпения!.. Только бы не догадалась ни о чём Руцина! Засмеёт! - отчаивалась младшая княгиня и всё порывалась пойти к кудеснику. Она звала служанку, волнуясь и торопясь, приказывала отвести себя к самому искусному гадателю, но та смотрела на неё ледяным взглядом и упорно отказывалась исполнить желание госпожи.
"Да-да! Да, я всё понимаю, - шептала про себя Эфанда, - они либо ничего мне не откроют, либо скажут такое, что сердце моё разорвётся. Нет-нет, к кудеснику и волхвам ходить не надо. Не надо, - убеждала она себя. - К маме! - хваталась она за эту мысль как за соломинку. - Но… она стара и нельзя нарушать её покой! Нет…" - совсем было потерялась Эфанда, но вдруг обрадованно улыбнулась. Ей показалось, что она нашла решение.
- Выброси травы, которые ты завариваешь на ночь! - приказала Эфанда служанке.
- Ты же просила беречь их пуще глаза! - напомнила ей славянка.
- Я передумала, - оборвала её княгиня. - Выброси!
Служанка пошла было выполнять распоряжение своей хозяйки, но та остановила её:
- Не все! Отныне будешь готовить на ночь отвары из красной кашки… Чем вы ещё выгоняете кашель? - быстро спросила она, хотела ещё что-то сказать, но не успела: отворилась дверь, и на пороге клети появилась непрошеная гостья. Служанка метнула любопытный взгляд на вошедшую старшую жену князя и затихла в ожидании.
- Я всё слышала, - властно проговорила Руцина, обращаясь к славянке и не глядя на Эфанду. - Отвечай, чем вы выгоняете кашель?
Эфанда вспыхнула, но подавила гнев.
- Горячей золою! - а ответила служанка, с бабьим любопытством разглядывая обеих княгинь. - Он же стынет тама, на болотах да во лесах, от вечерней сыри и тумана. А горяченькую золу завернёшь во ленок да приложишь ко спине и груди - гоже! Лишь бы… лишь бы вытерпел! Мужи что дети нетерпеливы! - разговорилась вдруг служанка, которая не была уже такой неприступной и сердитой, как в первые месяцы жизни в княжеском доме. А сейчас ей показалось забавным одинаково тревожное беспокойство двух жён об едином муже, и она широко улыбнулась.
- Хорошо, я попробую его уговорить, - в ответ ей улыбнулась и Эфанда и мягко сказала: - Можешь идти. - Но тут же спохватилась, что опередила старшую жену, досадливо подумала: "Руцина злопамятна!" Но рыжеволосая красавица не возмутилась.
Служанка ушла, а Эфанда на миг стала счастливой от появившейся надежды. Улыбка украсила её лицо, и Руцина не выдержала:
- Почему ты ему не родишь ребёнка? - Запахнув сустугу, подбитую лисьим мехом, она уселась на массивный деревянный стул. - Или и это одна из заповедей твоей мудрой матери? - насмешливо добавила она.
Эфанда покраснела, но ничего не ответила Руцине. Та засмеялась.
- Как ты хороша, когда смущаешься! - как-то растерянно подумала она вслух. - Вот в какой миг он полюбил тебя! - уже жёстче заметила она и хмуро спросила: - А что, Бэрин не в силах вылечить князя?
- Бэрин применял все, что считал должным, но… Рюрик раздевается во время работы, и хлопоты жреца оказываются пустыми, - ответила Эфанда, ощущая на себе пронизывающий, раздевающий и оценивающий взгляд Руцины.
- Да-а, он такой, - рассеянно ответила свейка, и Эфанда поняла, что первая жена всё ещё любит её Рюрика. Она промолчала и, желая, чтобы Руцина как можно скорее ушла из её клети, не глядела на старшую жену. Ей было жаль себя, обидно за Руцину и горько оттого, что он один такой, которого любят и желают все три его жены и, наверное, все его наложницы, но что делать, если он предпочитает всем им её одну… А может, и её уже не так желает, как прежде?.. Может, и она совсем скоро будет так же, как Руцина и Хетта, страдать от бессилия и злости?.. Что же делать?.. Что? Она умоляюще вдруг взглянула на старшую жену, хотела что-то сказать, но та опередила её.
- Ничего не понимаю, - желчно заговорила Руцина, глядя на Эфанду почти с презрением, - Унжа знала мудрость в любви. Наши жрицы знали толк в этих делах, а твоя мать - больше, чем кто-либо из них! - Это было сказано таким тоном, будто младшая княгиня и создана только для того, чтобы сносить обиды от старшей. Эфанда вопросительно вскинула брови и, возмущённая, встретилась с колючим взглядом старшей, но ещё не старой жены. Та как бы не заметила её взора и уверенно продолжала: - Мужчины любят страстных женщин. Такой полюбил Рюрик сначала меня, потом Хетту.
Эфанда молчала, ожидая продолжения.
- Такими нас с Хеттой любят и другие мужчины,- разведя руки в. стороны, вдруг растерянно проговорила Руцина, и Эфанда сжалась, ожидая новых обид. А ты… ты словно и не обучалась у жриц, - заключила первая жена и ещё раз внимательно оглядела похудевшую Эфанду.
- Значит, я бездарная ученица жриц любви, - тихо ответила та, упорно не желая смотреть на обидчицу.
- Ты скрытна, как коварная Гарпия[74], - убеждённо заявила Руцина и встала. - Только не жалей нас с Хеттой! Нам жаль любви Рюрика, старшая жена князя была, как всегда, искрения в своих порывах, но резка в выводах, - но мы сумели найти счастье с другими! Когда тебя постигнет наша участь, приходи к нам! - ив голосе её прорвалась такая безысходная тоска, что Эфанде стало страшно.
- Я прежде умру! - невольно выкрикнула она, не сдержавшись.
- Мы-то живы! - с грустной усмешкой ответила ей Руцина и, высоко подняв голову, с достоинством вышла из уютной клети младшей княгини.
- Нет! Нет! Нет! - вскрикнула Эфанда и разрыдалась, как только дверь закрылась за Руциной. "О Свято-вит! Никогда я не буду здесь счастлива! Рожу я ребёнка или не рожу, покоя в нашем доме уже не будет", - мрачно сказала сама себе младшая княгиня рарогов. - Эдда! - вдруг воскликнула она. - Почему я не могу проникнуться твоей жестокой мудростью! Добром не изменить ни себя, ни других людей. Неужели все наши лучшие мечты остались там, в Рарожье, с нашим Камнем Одина? И им не суждено сбыться здесь, у ильменских словен?! Почему я вспомнила о сказаниях Эдды? Твои сказания о переходе в мир лесной от жизни людской… - Она до крови закусила нижнюю губу, мотала головой, не замечая своих слез. - Нет… Нет… Твои сказания слишком жестоки, - заключила она и убеждённо прошептала: - Нет, Эдда, я не последую твоим заветам… Пусть всё будет как будет, лишь бы он был жив… - Эфанда положила голову на стол и снова горько заплакала…
К осени город и крепость были готовы. Пора получать гривны или куны за службу, но слебные от Гостомысла не жаловали. Нет месяц, второй…
Рюрик молчит. Дагар хмуро ждёт распоряжений.
Аскольд зло недоумевает.
Дир всех просит потерпеть.
Дружина хмурится, но пока не ропщет. Еды пока достаточно - и ладно, а там - время покажет.
Зима наступила. Волхов льдом сковало, а слебных всё нет…
Однажды морозным днём вышел Рюрик во двор, поднялся на дозорную вышку, оглядел свой бревенчатый город: приземистый, по-бойцовски крепкий, накрытый уже пушистым белым покрывалом, так не идущим к его острозубой городьбе, - и задумался: "Неужели - и Гостомысла боем брать? Молчит старый… Как сбежал в Псков, так носа и не кажет… Ну-ну, живи там, во Пскове, а мы - здесь будем…"
- Собрать к вечеру военный совет! - мрачно приказал он слуге и решительно смахнул снег с перил…
- Зима на исходе, а слебных так и нет! - крикнул Рюрик, собрав военный совет. - Завтра, с рассветом, отправляемся дань со словен собирать. Будет глядеть-то на них!
- Верно! - закричали дружинники. - Давно пора! А чего брать-то будем?
- С каждого двора - по кунице либо по горностаю! Эти меха в дорогой цене у греков. Весной диргемы арабские получим! - с показной удалью прокричал Рюрик и зашёлся долгим кашлем…
Шумно, обрадованно покинули дружинники княжескую гридню и принялись за сборы.
А на следующее утро отправились Рюриковы гридени в разные концы земли ильменских словен собирать с них дань…
Тихо дремлет селение, утонувшее в глубоких снегах. Если бы не струйки дыма, то и не понять, что здесь живут люди. Но вдруг тишину нарушили топот коней и людской гомон. В селение стремительно влетела конница, поднимая снежную пыль. Спешно был вызван старейшина селения. Ратники потребовали дань и грозно объявили, что не потерпят долгих сборов.
Старейшина медлил, хмуро оглядывая пришельцев. Из низких, курных изб вылезали селяне, щурились от яркой белизны снега и, дивясь, немо раскрывали рты. "Ба! Снова чужая рать!.. Это кто же такие?.." - медленно смекали они и тревожно поглядывали друг на друга.
- Тащите меха - что есть, - обратился к ним наконец старейшина, а сам непонятно как-то, искоса глянул на предводителя отряда, которого сразу же выделил по осанке и наряду.
Аскольд смотрел на старейшину, на селян, кутающихся в длиннополые тяжёлые меховые одежды, перехватывая их тяжёлые взгляды из-под натянутых до бровей меховых колпаков, и приготовился к тому, что словене постараются его обмануть.
Аскольд переглянулся с Диром и помрачнел, отметив его настороженный взгляд.
"Вот так всегда! - подумал Аскольд. - Когда надо действовать, он осуждает меня. А как действовать, сам не знает и ни за что не решится первым - ни на плохое, ни на хорошее".
Он раздражённо отвернулся от Дира, и тот облегчённо вздохнул.
Из изб потянулись поодиночке селяне, неся в руках кто одну, а кто две шкурки. Они подходили к старейшине и складывали меха у его ног.
У Аскольда отлегло от сердца.
Дир всё так же угрюмо молчал.
Старейшина сложил шкуры в небольшой холщовый мешок, окинул непрошеных гостей беспокойным взглядом и хмуро проговорил:
- Ну, вот вам и меха. Не серчайте, что не горностай да не куница. В наших лесах только востроглазые белки да зайчатки водятся. Их и забирайте.
Аскольд слез с коня, молча взял мешок, помялся возле старейшины, не зная, сказать слова благодарности аль так отойти, затем, взглянув всё же в глаза словенину, хрипло проговорил:
- Мы не враги вам…
Словении стоял молча, и взгляд его не выражал ни понимания, ни сожаления.
- Гостомысл… обманул нас, - ещё раз попытался оправдаться Аскольд, но понял, что бесполезно: их не хотят понимать. Он резко отвернулся от старейшины, перекинул мешок через седло и сам грузно сел на коня…
Попали как-то варяги-рароги во время сбора дани в одно из селений на праздник: жители славили Леля.
Что ж, и они, варяги, знают, когда Лель силу набирает, а потому и чуют, что в такую пору людей обижать нельзя.
Как же быть-то? Славянки-хохотушки, видя, что ратники вдруг смутились и присмирели, расхрабрились: лукаво улыбаясь, угостили их крепким квасом, тёплым хлебом, зазвали в хоровод, потом в снегу изваляли, потом приласкали, потом вечерять потянули… "Ай-яй-яй, варяженьки… Кто? Рароги-русичи? Какая разница? Всё одно: ай-яй-яй, не лютые; хмурые, правда, но это бывает и с нашими…" - заигрывая с варягами, смеялись славянки…
Неделю варяжские ратники жили в селе, как будто и впрямь заслужили славы и добра: ели-пили, но как ни тянули, а пришло время с данью что-то решать. И не повернулся язык потребовать её с хлебосольных славян. А тем только того и надо было. И с каждым отрядом был случай такой или подобный. И печалились дружинники, вспоминая глаза васильковые, улыбки ласковые, речи добрые.
- Народ-то сердечный какой! Как же идти-то к нему с мечом?! рассуждали, улыбаясь, дружинники, когда воротились в свою новую крепость. Впервые за много месяцев на губах Рюрика заиграла улыбка, хотя и не великую дань собрали его ратники. И голову склонил князь по-доброму и по-доброму слушал рассказ Дира о том, как славяне Леля славили и как варягов в снегу искупали… Понимал князь, почему Аскольд молчит, но не неволил его и в глаза не заглядывал. Чуял князь;
Аскольд пока не подведёт, как не подвёл до того ни разу…
Но вот случилось чудо, которому подивились и Рюрик, и вся дружина: из Изборска гости пожаловали-три удалых молодца - три брата попросились в дружину варягов! Рюрик дал им время оглядеться и сам присмотрелся к братьям, поручил проверить их и… принял всех троих. А в скором времени потянулись к нему люди из Белоозера, Пскова, Полоцка и Смоленска…
Вздохнул наконец-то полной грудью Бэрин. А ведь уж переставал верить верховный жрец рарогов в свои молитвы. Таясь, наблюдал за хворым, мятущимся Рюриком, творил молитвы днём и ночью, умоляя Святовита не покидать своей милостью племя варягов на земле ильменских словен. Услышал, видно, Святовит горячие мольбы жреца! Внял его просьбам! Ниспослал благодать! Слава тебе, Святовит!
Взбодрился князь, просветлел лицом: значит, не всё ещё худо! И расцвела в улыбке Эфанда, когда тёплым весенним вечером после радостного осмотра обновлённой дружины они сидели, отдыхая, с князем на крыльце и вдруг услышали нехитрую песенку:
Счастливые, спокойные дни оказались недолгими. В начале лета затрубили трубы сразу с трёх сторон; пошли норманны - с запада, мадьяры - с юга и чудь заволочская - с севера. Только успевай военные советы собирать да дружины снаряжать! И закрутился Рюрик, пряча хворь от себя и от дружины.
- Вальдс! Твоя забота - норманны. Бери дружину Триара и отправляйся. Попугай лиходеев, чтоб забыли дорогу в наши земли. - У Рюрика мелькнула грешная мысль: вовремя беда нагрянула, вот и силу свою испытать можно.
Вальдс загорелся: давно соскучился по горячему делу.
- Фэнт! Твоя забота - чудь заволочская! - Рюрик хитро глянул на военачальника, заменившего Сигура. - Отбрось коварных подале от мест наших, добром обильных.
Фэнт расправил свои могучие плечи, благодарно склонил голову перед князем, широко улыбнулся.
- Аскольд и Дир! Вам по силам мадьяры быстрые. - Князь положил на плечи волохам руки и пристально посмотрел им в глаза. - Отбросьте их за Днепр, от пути к грекам. Этот путь должен быть нашим!
У Аскольда загорелись глаза. Дир склонил, рыжую голову набок, наблюдая за возбуждённым князем, о чём-то догадываясь.
- Ромульд! Ты должен стать надёжной опорой Олафу в Ладоге! - объявил Рюрик, глядя знатному секироносцу в глаза, и продолжил: - Объединёнными силами;
Вальдс на озере Неве, ты из Ладоги - нанесите сокрушительный удар норманнам, а ежели часть их и прорвётся, я устрою им встречу здесь, у Новгорода, на Волхове. К грекам по нашей воле они больше не пройдут, грозно заявил Рюрик, затем задумался и немного погодя вдруг чётко и медленно проговорил: - Да, ежели успешно разобьём норманнов, то ты, Вальдс, сядешь в Изборске. Это будет твой город, - властно, как бывало в Рарожье, изрёк Рюрик и, не дав Вальдсу возразить, обратился к секироносцу: - Ромульд сядет рядом - в Пскове.
Военачальники ахнули и на мгновение потеряли дар речи, но, опомнившись, Ромульд и Вальдс почти одновременно тихо проговорили:
- Сначала бой, князь… Потом рассаживать нас будешь.
- Вы должны знать, за что идёте на бой! - резко ответил им Рюрик, зная, что угодил обоим, и быстро подошёл к волохам.
- Аскольд и Дир, отгоните мадьяров и решите, по нраву ли вам будет Полоцк.
- Мы сделаем все, как ты хочешь, князь! - ответили и эти почти одновременно.
- Но будет ли… испытание конём? - робко спросил вдруг Дир.
Рюрик нахмурил брови, внимательно посмотрел на рыжего волоха и растерянно ответил:
- Обязательно! И жертва Святовиту - у нашего камня! Как ты мог в этом усомниться, Дир? - тихо спросил он покрасневшего волоха и убеждённо добавил: - Бэрин, как всегда, готов!
Дир молчал. Волохи потоптались у порога и неловко вышли из княжеской гридни. А князь воочию увидел белого красавца - священного коня, обряд жертвоприношения и прошептал:
- За победу впереди, за победу позади! - Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и крикнул; - Дагар! Мы примем норманнов здесь, ежели Вальдс и Ромульд опоздают. Приготовься! Да, не забудь про телку: жертвы всегда угодны богам!
Дагар вскинул голову: вот таким ему Рюрик нравился. "Только таким должен быть князь!" - подумал с гордостью знатный меченосец рарогов и пошёл распорядиться, чтобы животное приготовили к жертвоприношению…
А светлым вечером на ритуальную поляну Бэрин вывел белогривого холеного красавца коня. Затаив дыхание, рароги-россы наблюдали, как верной и твёрдой поступью переступил чуткий конь через все три перекладины и с… правой ноги!
- Ура! - кричали рароги-россы. - Наше дело победное!
И закипело всё вокруг: из затонов выводили ладьи и струги, на пристань тащили доспехи, запасы пищи, стрел, куски кожи, выкатывали бочки с салом, подносили остро отточенные бревна, колья и крюки. Все спешно погружали на ладьи. Проверяли, целы ли весла, на месте ли рабы-вёсельщики. И вот уже подняты драконовидные знамёна, и маленький флот тронулся в путь.
С тревожными лицами провожали горожане ратников, желая им победы и скорейшего возвращения назад.
Уплыли ладьи, скрылись из виду струги. Теперь быстрые воды холодного Волхова должны донести их до Ладоги и до озера Нева.
Снарядили и конницу. Секироносцы и меченосцы отправились по берегу Волхова тайными тропами навстречу врагам. "Пусть трубят в свои бранные трубы! Пусть мечтают о быстрой победе! Найдут же лишь гибель в наших лесах! - зло переговаривались меж собой варяги-рароги. - Никому наше добро не отдадим!"
Коренные новгородцы недоумённо прислушивались к их речам, улавливая прежде всего это, странно звучащее в устах пришельцев слово "наше… наше… наше". И закручинились: "Что это они заладили? А мы?.. Защищать своё не будем, что ли?" - спрашивали они друг друга, угрюмо пожимали плечами, но каждый думал прежде всего о животе своём! А что теперь главное - общее! сознавали не все, а и тот, кто сознавал, то не вслух, а подсознательно, пряча мысли об этом глубоко в душе.
Вот когда Гостомысл призадумался. Вот когда, дивясь, тряс своей седой бородой! Вот когда глаза его прослезились, а отчего - и самому непонятно!
- Ой, беда, беда какая! - причитал он и метался по Пскову, ища верных мужей, клича воев отзывчивых, пряча дочь единственную да сына верного… Нет, сын неверным оказался, бес упрямый, но о нём - потом.
Псковские купцы, сидя издревле на бойком торговом пути и ведя торговлю как с западными, так и с восточными словенами, частенько наведывались к северным и южным словенам, но, учуяв приближение лихих норманнов, затаились: "А что, как заберут лешие весь путь, и плати им снова дань! Тут плати норманнам, ко грекам на юг поплывёшь - плати дань то радимичам" то древлянам, то буртасам, то мадьярам неугомонным. Так ведь в разор легко впасть…" - хмуро думали они, расчёсывая бороды. Каждый бередил себе душу кровным животом, а о том, что дума должна быть круче, выше и не кровною, пока не догадывались. Сидели себе возле очагов, злословили; добро далеко припрятывали, на детей покрикивали, на слуг замахивались, Гостомысла проклинали и вдруг… к нему самому и нагрянули!
- А-а! Саме сребролюбые пожаловали! - радушно воскликнул отошедший было от дел новгородский посадник, ныне - не забытый ещё! - глава союза объединённых северных словен. Ежели б псковские купцы имели даже по четыре пары глаз, и то не узрили бы глубоко спрятанную им злость. Он счастливо улыбался, широко разводил руки и каждого обнимал, как самого дорогого гостя. Только вот очень уж быстро переводил взгляд с одного купца на другого и переходил от одного гостя к другому: - Ай-яй-яй, какие молодцы! Ай-яй-яй, какие дружные! - шумел он и рассаживал всех на широкие беседы в своей псковской светлице. - Что слыхивали? Что видывали? - спрашивал он, обращаясь то к одному, то к другому купцу, и, не ожидая ответа, живо говорил за всех, не останавливаясь: - Да! Беда! И не малая! Да-да! Чую! Ведаю! Плачут ваши гривны.- И он огорчённо махал рукой. - Детей в лес увели! Жён… в погребах попрятали! Верно! Сыновей?.. - охал он и понятливо тыкал в каждого пальцем: - Куда? Верно! Сыновей на коней посадили, в доспехи обрядили и на врага? Верно! Плачу! Вместе с вами плачу! - И он действительно заплакал. Своего сына, Власку, снарядил! Верно! - Он шмыгал носом, но говорил, не останавливался ни на секунду: - Опять реки красными потекут! Опять рыбу лешие пугают! Да! Леса погубят! Зверье постреляют и с собою увезут. Да! - Он говорил за всех, плакал за всех и решал за всех. - Сейчас слуги придут, принесут вести об ополчении, - горько вздохнул Гостомысл и оглядел удивлённых купцов. - Клич по Пскову бросил я: в опасности словене! - пояснил он вдруг тихо. - Тьма врагов со всех сторон подступает к богатству нашему! Ужели отдадим добро своё врагу? - опять тихо, но уже с суровой ноткой в голосе спросил вдруг Гостомысл и опять не дал никому ответить. - А вы первые! Любые мои! Дорогие мои! Вы - первые отозвалися на зов мой! - громко и радостно воскликнул он. - Да как же не благодарить мне вас?! - горячо спросил он и тут же добавил: - Неужели одни русы-варяги хвастать потом будут: мол, они одне всех ворогов повоеваше! Не позволим! - Голос Гостомысла стал опять набирать силу, - Что ли мы драться не умеем? - закричал он. - Что ли мы такой же души лихой не имеем! Что ли мы ладей никогда не делывали? Что ли мы с погаными за живот свой на бой не шли? - Голос его сорвался вдруг, и впервые Гостомысл сделал небольшую паузу. Влажным взором оглядел он заволновавшихся сребролюбых, обрадовался, что тронул их сердца, и твёрдо проговорил: - Никогда словене робкими не бывали!
И не стерпели купцы, беспокойно ёрзавшие на своих местах от горячих слов посадника, заговорили в один голос.
- Всё ведают, какие прыткие словене бойцы-товарищи! - крикнул купец, в длинной бороде которого не было ещё ни единого седого волоса.
- Верно! - закричал другой, сжав кулаки.
- Не пожалеем животов своих! Снарядим ополчение! - крикнул ещё один и вскочил с беседы.
- Чего стоишь, Гостомысл! Речи надумал длинные вести с нами! Разве мы не люди земли своей? - гневно сверкнул очами высокий дородный купец и стукнул изо всей силы кулаком по беседе.
И просветлел лицом мудрый Гостомысл! Вот! Вот оно то, драгоценное, чего он ждал от своих купцов! Душа! Душа раскрылась на зов и требует немедленного дела во имя земли родной! Вот отчего полились из его глаз не хитрые, а сердечные слезы радости и близости с родными людьми.
Купцы неловко замолчали, теребили бороды, одёргивали на себе сустуги стеснялись слез Гостомысла.
- Дела! Дела надоть делать! - ворчали они и как-то боком выходили из дома посадника.
И закипела работа в Пскове. Подвозили на пристань лес, строили укрепления, обтёсывали колья, подтаскивали бревна. Кто-то собирал в кучи остроконечные камни, кто-то точил наконечники для стрел, кто-то шил кожаные щитки…
Распахнулись и тяжёлые двери боярских теремов - хозяева давали распоряжения слугам: сие отнести на пристань, сие передать Гостомыслу, а вот это - Власку, сыну его: он ведает полком воев. Да спрошайте, надо ли ещё чего?
Слуги тащили ткани, доспехи по указанным местам, то улыбаясь, то хмурясь.
- Неужто беда так близка и тяжела?! - удивлялись они.
- А то! Разве бы бояре да купцы с людом простым тако раделись! Когда это было?! Только при беде! - рассуждали слуги, но зла большого ни на кого не держали: не до зла ноне. - Успеть бы всё приготовить, лихого бы не допустить: боги не дозряху, а мы во рабы угодяху! - говорили они и прытче бежали туда, куда бояре указали…
А Власко - единственный сын посадника, в зрелых летах пребывающий и дюжим умом владеющий, послал разведку чрез озеро Чудское, чрез Нарву к реке Неве узнать, где нужнее его сила, и стал дожидаться её возвращения. Расставил дозорных по местам, вышки построил и, обучая ополченцев правилам боя, ждал вестей о норманнах… С викингами, жившими у словен лет восемь назад, он с малых лет был во друзьях-товарищах. Частенько наблюдал за их уметаем строить укрепления, снаряжать в бой войско. Заставил как-то прыткий сын своего важного отца изготовить себе такие же, как у свеев, щит, меч, секиру, шлем и кольчугу. Отец выполнил его просьбу и нередко наблюдал, как Власко, одетый во все доспехи, не на шутку задирался с каким-нибудь воином, чтоб научиться владеть мечом. Воины, ведая, что перед ними сын именитого словенина, щадили его и дозволяли себе только иногда побаловаться с ним. А Власко бесновался: биться хотелось по-настоящему, ведь он уже большой, вон какие у него ручищи. Отец, же, наблюдая рвение отрока, хмурился: его беспокоила горячность сына, и в то же время радовался, что наследник подрастает крепким ратником. Да, Гостомысл часами мог наблюдать за непоседливым сыном…
Вот он, взлохмаченный, вспотевший, пытается поднять забрало у шелома, а забрало не поддаётся. Власко пыхтит, отбрасывает с высокого, чистого лба намокшую прядь русых волос, хмурит густые брови и суживает милые серые глаза. Вот чуткая рука нащупала зажим, с усилием нажала на него, и защитное устройство шелома брякнуло. Власко испугался, отпрянул, но не закричал. "Ах ты, пострелёнок, - ласково изумился отец, наблюдая за сыном. - Настырный якой! Тихой сапой, но добьётся своего!" - приговаривал он, довольный, и гладил Власко по голове, пристально глядя ему в лицо я ревниво отмечая, что черты материнского рода в нём преобладают.
"Ох, и кем же ты будешь, сыне?" - ломал голову над будущим Власка Гостомысл. Он то представлял сына богатым купцом, то князем Новгорода и всех словенских земель, то посадником, как сам. То улыбался, видя розовощёкое лицо разгорячённого воевника, то хмурился: "Экий дитятко! Большой, а бестолковый. Хитрости совсем нетути. Пропадёт он во князьях-то…" Но вот как-то Власко в учебном бою с норманнами показал удаль разумную. Много не шумел, рта зря не раскрывал - про себя смекал, где больше проку от него будет. То в одном месте подсобит, то в другом поддержит, а то и один на один, сжав в верных руках меч, свирепо бросится на врага. И подивился Гостомысл на сына, и примерил было ему уже княжеский шелом. Но Власко вдруг из бою вышел, покачал головой, а отцу ничего не сказал. Гостомысл подёргал-подёргал бороду, нахмурился да и успокоился.
И пошла с тех пор добрая слава про Власку, про его удаль весёлую и про его душу светлую. Про то, как он пленниц пощадил и лёгкой работой оделил; про то, как он дары, добро, отвоёванное у ворога, сирым дитяткам раздал; про то, как он на вечерней заре словенские песни распевал…
Сказания об удали и доброте Власка переходили из уст в уста. А Гостомысл ждал: может, сын одумается, в кольчугу облачится, раз столько песен льётся об его удали.
Но сын… молчал. Год молчал, два. А когда появилась нужда у ильменских словен своего князя иметь и предложили долю эту Власку, он, не раздумывая, наотрез отказался и шелома боле в руки не брал. Тогда и пришлось Гостомыслу голову поломать, как навести мосты к незаконному сыну, о котором столько лет упрямо скрытничал и только через Волин-город иногда получал вести о стойкой борьбе рарогов с германцами…
Шли годы… Рароги уже здесь, у ильменских словен, и Гостомысл мог наблюдать за обоими сыновьями… А вот теперь новая весть: Власко будет ополчением командовать - и опять толкам и пересудам конца нет. Вспоминались бывалые и небывалые ратные заслуги Гостомыслова сына, и многие из тех, кто, узнав об ополчении, хотел бы крякнуть да почесать за ухом, схитрить да и отказаться от ратных дел, тяжело вздыхали, прятали подале смуту, страх и шли к нему.
Войско получилось не малое - двухтысячное. Ежели б Рюрик узнал об этом, наверняка бы ахнул. Из сосед" них селений люди снаряжали мужей и строго наказывали не подводить богатыря Власия. "Смотрите в оба! Власко сердцем болеет за землю свою, вот и вы тако же! Умножайте силу его!" - говорили старейшины в селениях на прощание своим воям.
И Власко принимал всех радушно, обучал всему, что сам ведал, и доходчиво разъяснял необходимость военного порядка в бою. Торопился. Иногда горячился, но без злобы. Боялся опоздать с помощью.
Ратники слушали, запоминали, кто что мог, не серчая на его строгие указы, и пытались во всём следовать своему вождю.
Но вот вернулась разведка: удалые кривичи за пять дней добрались до Вальдса, прибывшего на озеро Нева и расположившегося лагерем у южной его излучины для боя с норманнами, и вернулись к Власку.
- Помощь нужна, и тамо же, на озере, - устало проговорил зрелый кривич, возглавлявший разведку на Неве. - Норманнов во многажды раз боле, - сообщил он. Остальные восемь разведчиков молча кивали головами.
Власко перевёл взгляд с разведчиков на Гостомысла:
- Отец, тебе поручаю охрану пристани и города, а сам ныне перебираюсь на Неву.
Глава объединённых словен склонил голову.
- О чём же ещё вести речи! - глухо воскликнул он. - Плыви на Неву! - Он тяжело, шумно сопя, поднялся с беседы, робко дотронулся до плеча сына и хотел ещё что-то сказать, но передумал. - Плыви! - как-то обречённо повторил он одними губами и обнял сына…
Невское озеро лениво гоняло тяжёлые, тёмно-серые волны, то поднимая наверх, то вновь скрывая от глаз остатки деревянных щитов, древки знамён норманнов. Разбили норманнов словене и варяги-россы сообща. Обнялись, как братья, Вальдс с Власком и долго, улыбаясь, хлопали друг друга по плечам. Стащили шлемы с голов, покрутили шеями, наслаждаясь свободой, вдохнули тёплый влажный ветер и засмеялись радостно. Смеялись долго, задорно, даже жадно, будто чуяли: такое возможно только раз в жизни. И улыбались им в ответ и небо, и солнце, и Невское озеро.
А воины делили отвоёванное добро и шумно собирались в обратный путь. Вальдс, просмеявшись, вдруг разом помрачнел: глаза его ненароком остановились на Ромульде. Ромульд по наказу Рюрика должен был после разгрома норманнов осесть в Пскове, а там сидят Гостомысл со своим сыном. Последний же и вовсе не ведает об уговоре варягов. Как же быть?.. Заметив резкую перемену в настроении Вальдса, Власко нахмурился: "Значит, все улыбки были не от души. Ну, не по нутру я, так что ж?.. - Словении ещё раз кинул взор на варяга, проследив за его взглядом. - Ромульд? - удивился Власко и оторопел: - Почему Ромульд?.. Соперник Вальдса? - Гостомыслов сын круто развернулся и пошёл к своему коню: - Не хватало ещё быть судьёй этих соперников!" - с пренебрежением подумал он, как вдруг услышал:
- Власий, остановись! - Это Вальдс бросился за словенином.
Власко замедлил шаг. Пшеничные волосы закрыли широкий лоб, серые глаза отливали тяжёлым блеском, губы плотно сжаты, руки невольно подтягивали подлокотники.
- Ты не серчай на нас, - быстро и взволнованно попросил Вальдс, с удивлением отметив, как посуровел Словении. - Ты - настоящая опора, - искренне добавил варяг и тронул Власка за руку. - Такому, как ты, можно доверить все. - И, глядя в красивое, но хмурое лицо Власка, он приложил руку к груди. - Хочешь, я в пояс поклонюсь тебе? - вдруг спросил он и пытливо заглянул в глаза словенина.
Тот усмехнулся, внимательно вгляделся в лицо венета и нахмурил брови. "Душою терзается: этот не со злом… С чем же?" - мрачно подумал Власко, тряхнул упрямой головой и ещё раз оглядел полководца. Синие волосы венета развевались на ветру, покрасневшее разгорячённое лицо было взволнованно и устало. Серые глаза молили поверить и понять.
- Влас, - тихо сказал Вальдс, взял за руку словенина и сжал её. Ромульд - твой соперник, - горько проговорил он наконец.
- С какой поры? - удивился Власко. - Я не собираюсь вступать в дружину к Рюрику. Я даже не хочу быть князем! - гордо добавил он и засмеялся. - И какого лешего только не выдумают эти бедовые варязи? Или вы забыли, чей я сын?
Вальдс улыбнулся:
- Мы ведаем, что ты сын Гостомысла, но Рюрик… - Венет был всерьёз обеспокоен. - Замыслы Рюрика - это не выдумка лешия… Рюрик, думаю, не со злом столкнул Ромульда с тобой, - растерянно повторил Вальдс.
- Да почему?! - удивился и возмутился не на шутку Власко. Он обернулся на Ромульда, издали наблюдавшего за их беседой: тот видел, что они о чём-то спорят, но ничего не слышал из-за шума на берегу озера; раздетые догола воины пытались войти в холодные ещё воды озера и кричали и фыркали, брызгая друг на друга. - Чем я помешал Рюрику?! - вскипел Власко. - К заговору Вадима я не имел никакого касательства! Ни одного из братьев вашего князя я не убивал, хотя и видел обоих, - горячо и искренне проговорил Гостомыслов сын и, не хитря, добавил: - Да, я хотел знать, каковы у них машины, но, раз они заупрямились, я тут же отказался от опасной игры Вадима. Сие могут подтвердить все! И трижды! - убедительно сказал Власко. - А Ромульд и я?! Где пересеклись наши пути, скажи мне.
- Во Пскове! - хмуро ответил Вальдс, проникаясь сердечной симпатией к Власку.
- Но я ни разу не видел его там! - ошарашенно возразил Власко, всё ещё не догадываясь, о чём идёт речь.
- Вы с Гостомыслом сидите во Пскове и владеете сим городом, а Рюрик… - хмуро начал объяснять Вальдс и понял, что отступать поздно: он тяжело вздохнул и пояснил: - А Рюрик пообещал Псков… Ромульду в дар за победу над норманнами.
Власко нахмурился и, не поверив своим ушам, пожал плечами.
- Рюрик? Делит? Наши города? Между вами?! - медленно спросил он, выделяя паузой каждое слово, и недоверчиво уставился на венета.
- Этого хотел твой отец! - чуя надвигающуюся грозу, тихо сказал Вальдс. - Он же прислал Вышату для переговоров - вспомни - перед убийством Вадима! - как можно мягче напомнил знатный венет, глядя прямо в гордое и возмущённое лицо сына Гостомысла.
- Отец хотел, чтобы вы охраняли наши города, - чётко возразил Власко, а владеть нами?! и делить нас! - вряд ли получится, варязи бедовые! - без улыбки, грозно предупредил Власко, резко отвернулся от венета и вскочил на коня.
Вальдс опешил: он не хотел ссоры.
- Мы не хотим брани, Влас, - горько заверил он словенина. - Довольно братоубийства и крови! Реши судьбу Пскова сам. Владей городом и держи там дружину Ромульда. Разве так нельзя? - миролюбиво предложил Вальдс и умоляюще взглянул на именитого словенина.
- Нельзя, - хмуро отрезал Влас. - Я поведаю тебе то, что побоялся поведать отцу десять лет назад, - вдруг решительно заявил он и зло добавил: - Слушай и молчи.
Вальдс удивлённо уставился на сына Гостомысла и выжидательно замолк.
- Я почти сверстник Рюрику, - всё так же хмуро начал Влас. - Но я, зрелый муж, не хочу быть князем наших племён. Не дивись, - грубо потребовал он и горячо продолжил: - Отец не единожды примерял на мою голову княжеский шлем, но я видел волчьи взгляды наших бояр и боялся. Да! Да! Боялся! беспощадно повторил он. - Я хотел жить! - крикнул он в лицо Вальдсу. Тот смолчал. - Разве я не прав? - зло спросил Влас, но Вальдс опять промолчал, слегка пожав плечами в ответ на откровение словенина. - И я не вижу правоты и отцовской! - вдруг очень тихо проговорил Влас, отвернувшись от удивлённого венета.
Вальдс не выдержал и ошарашенно спросил:
- Почему?!
Влас понял, что сказал много такого, что вряд ли понятно до конца и ему самому, но всё же пояснил:
- Отец хочет сделать нынче то, что когда-то сделали уже греки, а потом воры-римляне… Чем всё это закончилось, ведаешь? - грустно спросил он.
- Да, - просто ответил Вальдс и уже понял, куда клонит Гостомыслов сын. - Значит, ты думу имеешь другую: не объединяться, чтоб защищаться, а разъединяться, чтоб погибнуть? - беспощадно спросил он.
- Я думу имею такую: зло всегда сильнее добра, потому и…
- Врёшь, - возразил венет, перебив Власко. - Зло быстрее добра, но не сильнее, - и убеждённо пояснил: - Именно поэтому ты был всё же с нами, а не против нас! - Вальдс облегчённо вздохнул, поняв заблуждение Власа.
Тот же, почувствовав себя побеждённым, зло спросил:
- Скажи на милость, какой бог закалил твою душу?
Вальдс засмеялся и, счастливый, что Влас не отъехал от него, быстро ответил:
- Проклятые германцы! Мы всю жизнь боролись с ними, а не меж собой! У вас, у ильменских словен, мало было чужих врагов! - Он отечески окинул взглядом всё ещё сомневающегося Власа и весело предложил: - Слезай с коня и пошли к Ромульду!
- Но ты же сам молвил, что Ромульд - соперник мне! - недовольный собой, пробурчал Власко. Он удивлённо посмотрел на развеселившегося венета и вдруг спросил: - А… этот Ромульд… не убьёт меня?
Вальдс чувствовал, что Влас не боится сразиться с соперником, а попросту прощупывает Рюриковых военачальников.
- Об убийстве никто из нас не думает, - мягко успокоил словенина венет и выдержал его настороженный взгляд.
- А почему ты рядишься со мной? - недоверчиво опять спросил словенин.
- Да потому, что я буду охранять! Изборск! - сделав ударение на слове "охранять", объяснил венет, улыбаясь.
- Сосед! - понял Власко. - Хочешь мира и порядка со своим соседом! медленно подбирая слова и думая всё ещё о своём, воскликнул он.
- Вот именно: мира и порядка! Неужели не сладим? Да и Рюрик не со злом сажал во Псков Ромульда. Он верит: Гостомысл вернётся в Новгород, воскликнул Вальдс.
- В который? - снова нахмурившись, спросил Власий.
- Да в любой! Вряд ли твоему отцу будет тесно с Рюриком в нашем новом городе! - дипломатично предположил Вальдс, хитро поглядывая на Власко.
- Ты что, советник Рюрика? - по-прежнему не улыбаясь, спросил его Власий.
- Да! - просто ответил Вальдс. - Я был первым помощником Триара, - с горечью пояснил он. - Вглядись в мои волосы. На них не только обрядовая краска; на них - печаль по убийству моего князя.
Власко опять промолчал. Теперь уже он ждал того решительного момента, ради чего окликнул его с самого начала варяжский полководец.
- Пойми нас душой, - словно почуяв ожидание именитого словенина, проговорил венет. - Вы не платили нам за службу, а сами призвали нас помогать наводить порядок и охранять страну. - Вальдс говорил так убеждённо и с такой горечью, что Влас заволновался. - Вы многажды обидели нас, и теперь мы будем охранять не столько вас, сколько себя. Назад нам пути нет, со злостью заявил он, - и знаешь почему?
Власко покачал головой и, чтобы смягчить злость венета, тихо ответил:
- Нет.
- У нас, венетов, рарогов и других русичей, существует обычай, медленно и громко начал Вальдс, - перешедший к нам от наших предков: уходя в другие края, сжигать свои жилища, - уже спокойнее, но всё так же решительно пояснил венет. - А к пеплу мы не возвращаемся. - Он развёл руки в стороны и тяжело вздохнул. - Дух наших сгоревших жилищ витает на небесах. Только после смерти мы можем войти в них! - крикнул Вальдс, чтобы не разжалобить себя, и вдруг понял, что Власко ждёт другого ответа. - И мы не вернёмся назад потому, что теперь ни вам без нас, ни нам без вас не прожить, мятежная твоя голова! Разве ты это не понял во время нынешнего боя? - Цепким взглядом венет уловил, как потеплели очи Власко.
- Понял, - хрипло сознался Власко, - и я тоже… не хочу розни, - в сердцах добавил он и отвёл смущённый взгляд от венета.
Вальдс вспыхнул, зарделся. "Хорошо, ох как хорошо, что ты признался", подумал он.
- Так что же мне сказать Ромульду? - спросил он и обречённо подумал: "Как жаль, что не задать этот вопрос нельзя и на одного Ромульда эту участь не взвалишь. Горе-посланники!"
Власко вгляделся в лицо венета и тихо ответил:
- На ладью и в путь! К Гостомыслу в гости! Небось, старый ждёт не дождётся! - Он не справился ещё с приливом того волнения, которым невольно заразил его венет, и голос его прервался.
Вальдс вдумался в ответ словенина, душой принял его трепетность и доброту и кивнул в сторону Ромульда:
- В гости так в гости… Я так и передам ему. Ромульд стоял настороженный и выжидательно вглядывался в лицо подходившего венета. Рядом с варяжским полководцем стоял взволнованный Олаф и обеспокоенно поглядывал то на одного, то на другого. Вальдс подошёл озабоченный.
- Прежде чем мучить людей тяжким путём, надо всё обдумать самим, хмуро проговорил он своим военачальникам. - На горячую голову нельзя предпринимать ни одного шага, - глухо, будто самому себе, приказал Вальдс и опустился на берег, поросший мягкой зеленью.^ - Садись, Ромульд! Садись, вождь!" - предложил он и Олафу.
Те молча повиновались.
- Псков - это горячая дума Рюрика. Я чую, её надо похоронить, - с трудом проговорил Вальдс, не глядя на Ромульда. Тот дёрнул плечом.
Вальдс, ни на кого не глядя, немного помолчал, что-то обдумывая.
- Влас предлагает погостить у Гостомысла, - как-то вяло сказал он чуть погодя. - Всё худо получается… - зло проворчал он и посмотрел на знатного секироносца. - Ромульд, раскрой душу!
Ромульд пожал плечами и тихо, медленно изрёк:
- Ежели Гостомысл с Власием осели накрепко в Пскове, то что там делать мне?
Вальдс сгорбился, покрутил в раздумье головой и стал рассуждать вслух:
- Гостомысл только сбежал в Псков. Так? - спросил он самого себя и сам ответил: - Так! Его спугнул гнев Рюрика по Вадимову заговору, - медленно продолжал он и вдруг оживлённо добавил: - Но! Ныне всё спокойно? Спокойно! А у Власия нет постоянной дружины! - обрадованно заключил он. - У него только ополчение воев. - И, развернувшись в сторону Ромульда, он предложил: - Есть смысл рискнуть и занять Псков. Всё равно его надо охранять! - быстро проговорил он, не дав возразить секироносцу, и весело добавил: - Край от Изборска до конца Чудского озера велик, и мне одному там не управиться!
Ромульд метнул удивлённый взгляд на Вальдса и задумался.
- Какова твоя дума, Олаф? - спросил Вальдс, веселее поглядывая на своих друзей, словно самого себя уже в чём-то убедил да и уверовал, что остальным от этого тоже будет легче.
- Я бы оставил Ромульда при себе, - важно ответил бывший вождь, глядя на знатного военачальника. - Он мне очень по нраву, - пояснил Олаф без улыбки. - А в Псков рискованно плыть. Могут поднять новую смуту, - заявил он.
Ромульд переглянулся с Вальдсом, но улыбку сдержал: иногда и юность глаголет дело.
- Да! Чего маять дружину и себя! Мы поплывём в Ладогу, а ты - в Изборск, - рассудительно сказал брат Эфанды и важно добавил: - Нужда будет, пошлют за Ромульдом! "Неужели нельзя так просто дела вершить!" - говорил его молодой, горячий взгляд.
- Правда Олафа, - тяжело вздохнув, заметил Ромульд. - Сын Верцина истину глаголет. Я плыву с ним.
Олаф улыбнулся широко и радостно и быстро вскочил.
Вальдс в сомнении покачал головой:
- Так я буду один у кривичей? - хмуро спросил он, оглядывая друзей.
- Ты забыл о Власе! - засмеялся Олаф. - Власий! - закричал он вдруг что было сил. - Иди к нам!
Власко хлестнул бурого коня и, гонимый любопытством, в мгновение ока предстал перед варягами.
- Ты настоящий богатырь, Власий! - приветствовал его Олаф, слегка склонив голову перед красивым словенином.
Власко в ответ смущённо улыбнулся и выжидательно молчал.
- Влас, я плыву с тобой только лишь попутчиком, - вздохнув, сообщил ему Вальдс и поднялся с земли.
- А Ромульд? - нахмурившись, спросил Власко.
- Ромульд плывёт в Ладогу со мной! - гордо объявил Олаф.
- Но ведь у меня нет дружины, - возразил Власко. - Кто же будет охранять Псков? - резко спросил он. - Ты бросаешь нас? - обратился он к Ромульду.
Варяги молча переглядывались, не зная, что ему ответить.
- Вальдс, мы же порядились: плывём в гости к Гостомыслу! О чём вы тут речи длинные вели? - возмутился Власко, оглядывая варягов каждого по очереди.
- Для гостей путь слишком тяжёл, - заговорил смущённо Ромульд, - да я и не прыток, - просто объяснил он и поднял хмурый взор на словенина. Влас недоумённо молчал, а Ромульд, глядя ему в глаза, тихо добавил: - Передай низкий поклон Гостомыслу и сердечное спасибо всему Пскову за помощь. Я не поплыву в ваш Псков до тех пор, пока городская община не позовёт; меня. Вальдса кривичи давно зовут, - объяснил он, не лукавя, - а меня Рюрик… Ну да ладно, - тяжело вздохнув, проговорил Ромульд, - всё уже молвлено, и не раз. Не держи гнев на меня, добрый молодец! - ласково попросил он, глядя в открытое лицо сына Гостомысла, протянул руку Власку для прощания и низко склонил перед ним голову.
Власко принял руку, тепло её пожал и ответил глубоким поклоном знатному варяжскому полководцу.
Фэнт разбил чудь заволочскую и поселился в Белоозере с Сигуровой дружиной.
Аскольд с Диром разбили южных мадьяр и осели в Полоцке, среди полочан родственников кривичей…
Наконец-то Аскольд вздохнул свободно. Теперь он не просто поселенец глава волохов-варягов, теперь он Рюриков посланник и будет бдить покой и порядок на всей речке Полоти. Да, он будет наведываться в Новгород к своему князю, будет выделять ему часть своей дани, как и уговорено, но теперь он не будет слушать его военные советы и не станет внимать его наказам, как усмирить плоть свою. Теперь он сам себе голова и сам себе хозяин! А это ой-ой-ой как дорого!..
- Дир! - весело окликнул своего сподвижника Аскольд, как только они выгрузились из ладьи. - Дом рубить общий станем аль по разным дворам разомкнёмся? - спросил он, оглядывая хозяйским взглядом берег Полоти.
- Как пожелает душа твоя! - спрятав беспокойство, миролюбиво ответил рыжий волох, вдыхая аромат разнотравья.
- Моя душа желает единения с тобой! - великодушно и вместе с тем затаённо воскликнул Аскольд, глядя в глаза Диру.
- Стало быть, и дом рубить общий будем, - спокойно ответил Дир на вызов Аскольда. Он подошёл поближе, дал Аскольду себя обнять, похлопать по спине. Аскольд понял доброту друга, оценив её, хотя прекрасно знал, что Дир не так-то прост и, ежели часто молчит иль соглашается с делами своего предводителя, то только потому, что другого выхода нет. А упрямцем Дир никогда не был, за что и приблизил его к себе чёрный волох…
И срубили они на окраине Полоцка большой дом с общей городьбой. В доме выделили клети своим приближенным дружинникам и своим наложницам. А вскоре вокруг нового селения и небольшую крепость построили.
Дружина, состоявшая из шестисот ратников, - большей частью это были волохи да немного словен, - дворами своими прижимались к городьбе предводителей. Порознь селиться боялись, помня события недавних лет. И вольготную жизнь вести остерегались, помня и чтя новые заветы: трижды просьбы молвить, трижды суть объявить, трижды за правду ответить, подтвердить невинность свою ожогом пальца, клятву огнём и мечом скрепить.
Поклоняться солнцу, воде, земле, Сварогу и Велесу они привыкли давно. Но за время продолжительной и тревожной жизни у рарогов-русичей волохи постигли ещё одну новую веру - веру в белогривого коня. Словене тоже чтили священное животное, но не в каждом городе, а тем более селении можно было найти белогривого красавца. И Аскольд дал зарок; как только отобьёт у врага белого коня, сделает его священным. И жреца непременно выпросит у Бэрина!
Аскольд невольно вздрогнул, вспомнив страх, пережитый в тёмной клети в доме верховного жреца рарогов, Столько лет прошло, а он до сих пор помнит все, до единого звука. Помнит, какие чувства испытал, когда в учебном бою "проучил" секирой хвастливого малосилка - этого князька, этого выскочку Рюрика. Помнит, сколько страха натерпелся, когда неожиданно, выйдя до ветру, был схвачен на дворе параситами верховного жреца (и даже Дира не смог, не успел позвать на помощь!). "Ох уж эта самонадеянность! Столько раз подводила она меня, а я… всё не научился осторожности… Не подумал ведь тогда, что князёк-то неопытен, а вот у жреца его на трёх князей мудрости хватит!
…То раннее утро мне никогда не забыть! Заскрежетали массивные замки, открылась одна дверь, и я сквозь две решётки увидел размалёванного жреца солнца и этого князька. Они что-то говорили. Да-да, я точно помню, что-то они говорили, но что? Я молчал, делал вид, что всё понимаю, злил их своим упорным молчанием, а сам боялся, что могу проговориться, сказать что-нибудь не то и тем самым выдать себя с головой! О! Этого бы я себе никогда не простил! Да, тогда я выстоял, вымолчал, и Рюрик даровал мне… свободу! Рюрик!.. Рюрик тоже помнит все… Он, видимо, защищал меня перед верховным жрецом. Ну и пусть! У этого князька была своя цель, чтоб спасти меня… А вот Бэрина трудно провести. Этот всех видит насквозь! Ох, как боялся я попадаться ему на глаза! Как делал все, чтобы верховный жрец не прочёл в моей душе ни одной моей тайны! Это он, жрец, виноват в том, что я, Аскольд, был почти всегда спокоен, терпелив, а на самом деле в душе моей постоянно горел огонь одной-единственной мечты - оторваться от рарога и жить отдельно. От-дель-но!.. - Аскольд вдохнул полной грудью! - Вот она - сво-бо-да!"
Но… свобода свободой, а боги и духи остаются на своём, первом месте! И здесь без жрецов волохам будет трудно обойтись. Пока же их здесь, у полочан, нет, волохи выбрали для каждого из богов места укромные, где росли дубы заметные, и каждый раз исправно приносили им жертвы: на охоту пойдут, войдут в лес, отыщут повыше пенёк и краюху хлеба на него положат; на реку пойдут рыбу ловить - в воду ягод бросят, русалок накормят; задумают пахать землю - Лелю и Даждьбогу песни поют, низко кланяются, а на заре и петуха в огонь бросят. Делают они всё это с верой в добро содеянного и ждут милости от богов. Но особо чтили варяги-волохи Перуна - бога-громовика. Аскольд видел в нём своего союзника. Налететь на врага, как молния, и сразить его громовым ударом - вот заветная мечта предводителя полоцкой дружины! Ведь именно такого натиска ныне не выдержали мадьяры: как ни крутила их конница в вихре бешеного прорыва, но не смогла опрокинуть Аскольда.
Что касается врагов, то к ним глава полоцкой дружины присматривался особо. Видел, что степняки, слабо подчинённые своему предводителю, дикими воплями стремились только запугать неприятеля - и все. Ярости их хватало не намного. Стоило найти слабое место в войске кочевников, как враг терялся, визжал, гикал и с воем отступал. "Вот такого в моей дружине быть не должно", - думал черноволосый волох, набираясь опыта.
Свою дружину, чтобы удобнее ею было руководить, Аскольд поделил на сотни, сотни - на десятки и во главе каждого отряда поставил по преданному человеку, обученному военному делу. Внимательно следил за регулярной боевой выучкой дружины, вспоминая все секреты школы Рюрика и не забывая о своём богатом боевом опыте.
О самом Рюрике Аскольд вспоминал редко. А ежели и вспоминал, то чаще всегда с затаённой ненавистью:
"Ишь, прикидывается обиженным! Небось захотел бы Гостомысл отомстить за убийство Вадима, так всё равно бы отрубил ему голову. А то - сбежал в этот, не то Плесков, не то Псков и был таков! Нет, тут явно дело не чистое. Я это ещё на совете старейшин заметил…" - бередил свою душу глава полоцкой дружины и иногда выговаривал свои догадки Диру.
Тот хмуро возражал, глядя на разошедшегося предводителя.
- А убийство братьев Рюрика? Это же дело Вадима!
Почему Гостомысл не помешал ему, раз тут кровь родная бродит? доказывал рыжий волох своё. Но Аскольд в ответ раздражённо приказывал ему молчать, раз нет чутья на такие дела. И Дир покорно замолкал…
В целом же весь первый год вторичного поселения волохов в Полоцке прошёл в напряжённом труде и заботах.
Жители города, видя хлопотливый быт Аскольдовой дружины и помня о своём спасении от мадьяр, перестали чураться варягов и подсобляли им, чем могли. За службу платили вовремя. Показывали даже тайные тропы в близлежащие селения, чтобы легче было дань собирать. И Аскольд был терпелив поначалу, брал дань с племени посильную: по одной кунице с дома. Ну, а где не находилось куницы да горностая, зайцем да лисой обходились… Но брали только по одной шкуре со двора.
Людей не обижали.
Так и прослыл Аскольд в Полоцке храбрым полководцем и некорыстным даньщиком. И пошли в его дружину люди из разных селений. Стала расти и крепнуть его дружина…
На другой год неугомонные мадьяры опять нагрянули, и опять Аскольд разбил врага.
Долго гнал он разбойников по безлюдным просторам, добивая выдохшихся и усталых воинов. Отбил обоз вражий, забрал в плен женщин и детей и увёл их к себе в Полоцк…
Утомлённый, но озабоченный ходил он с Диром вдоль рядов пленных и давал указания, кого куда определить: мужчин - на работы, женщин - по дружинникам, детей… Стоп!
- Вернуть женщин на место! - приказал он вдруг и хмуро объяснил: - Я их ещё раз огляжу!
Он встряхнул головой: ему показалось или действительно вон та, высокая, уж больно хороша?
Женщины, закутанные в путаные длинные одежды, выли и причитали на незнакомом наречии.
- Замолчать! - беззлобно, но громко крикнул Аскольд, взмахнул рукой, и мгновенно наступила тишина. - Вот так! - удовлетворённо протянул он, когда все стихли. - Снимите покрывала! Лица, лица откройте! - терпеливо командовал он, показывая руками, как это надо сделать, но женщины не повиновались. Тогда он подал знак дружинникам, и те выполнили его требование.
- Вот так… - удовлетворённо протянул он ещё раз, когда наконец увидел её. "А как же я её заметил в первый раз?" - удивлённо подумал Аскольд. Ведь она была укутана до макушки!.. А?! Ну-ка?.. Неужели?! Нет, не может быть!.. Она же должна была быть напугана до смерти! - обескураженно думал волох и ходил кругами возле мадьярки. - А ведь обо что-то я ошпарился! удивлялся он. - Обо что же?" - Он всё смотрел и смотрел на молодую женщину, снявшую с лица чадру. Красавица стояла, потупив взор. Дружинники Аскольда смотрели на неё и молчали, как молчат люди, растерявшиеся перед, открывшимся им чудом.
- Эту отвести ко мне, - тихо приказал наконец Аскольд и шепнул Диру: Какова? А?
- Хороша! - восторженно ответил Дир.
- Отыщи себе такую же! - милостиво разрешил Аскольд и лениво окинул взором ещё несколько лиц. - Во! Вот эту! Смотри! - И волох указал пальцем НА миловидную девушку с заплаканными глазами. - Глаза просохнут, нос спадёт: это он у неё от слез распух, - и будет красавица под стать моей! - смеясь, заметил он. Девушка судорожно вздрагивала и глотала скатывающиеся по щекам слезы. На мужчин она не смела поднять глаз.
- И ростиком как раз для тебя! - добавил Аскольд, окинув ещё раз оценивающим взглядом мадьярку, и подошёл к девушке. - Иди сюда, - ласково проговорил он и обнял её за плечи.
Девушка вздрогнула, вскрикнула и вцепилась в рядом стоявшую пожилую женщину. Та обхватила её руками и яростно замотала головой. Обе женщины завыли, запричитали.
- Это твоя мать? - догадался Аскольд. - Дир, тебе придётся взять их обеих! - улыбаясь, заключил он. Женщины ничего не понимали, но по голосам завоевателей почувствовали, что им можно повыть ещё, и заголосили с новой силой.
Дир сморщился и закрыл уши руками.
- Чего я с ними делать-то буду? - буркнул он. Женщины притихли. Метнули вопросительные взгляды друг на друга, на повелителей и снова завыли.
- Молчать! - крикнул на них Аскольд, поняв их хитрость. - Ишь, развылись! Вас не режут и огнём не пытают! Выходите из ряда! - грозно приказал он, а сам спрятал улыбку от их проницательных глаз.
Женщины молча повиновались, низко склонив головы.
- Дир! Веди их скорее в дом! - шутливо скомандовал Аскольд. - Тук! позвал он, обернувшись, сотника-волоха: - Выбирайте себе женщин! - и добавил устало: - Повезло нам нынче на красавиц.
Аскольд уступил место своим сотникам и отошёл в сторону. Сотники оглядывали женщин не торопясь, оценивали их достоинства и по одной выводили из ряда пленниц. Затем к выбору приступили десятники Аскольда - и те остались довольными нынешним даром богов.
- Нынче трёх быков принести в жертву Перуну! - распорядился Аскольд и, оглядев довольных военачальников, громко объяснил: - Завтра - пир в честь победы над мадьярами!
Все закричали: "Ура! Ого-го" - а Аскольд, вдруг осунувшись, неторопливыми шагами направился к своему дому, бормоча себе под нос: - А коня белогривого так и не поймал…
На пиру не было хмурых или тоскливых лиц. Удалые песни и лихие пляски не давали покоя в эту ночь поло-чанам. Вино лилось рекой и искрилось в кубках. И каждый из пирующих ратников хорошо знал, к какому кубку ему позволительно протянуть руку, дабы не навлечь недовольства более знатного. Но какой бы кубок ни был и кому бы ни попадал в руки, вино мимо рта ни у кого не проливалось. Всем буйным головушкам нужно было потешить душу после праведного боя. Только предводителям не терпелось уйти с пиршества. Дома их ждали пленницы-красавицы. Наконец настал долгожданный час…
Хмельной и довольный собой Аскольд вошёл в свою одрину, глянул на пленницу, крепко сжал её в объятиях и уложил её, покорную, смешливую, в свою широкую постель… Наутро же, проснувшись, долго смотрел он на спящую красавицу мадьярку, пытаясь понять: зачем же она лицо своё открыла ему, своему поработителю? Она открыла глаза, и нежная улыбка тотчас появилась на пухлых губах её. Аскольд наклонился над ней и задал тот вопрос, который так мучил его. Она ещё шире улыбнулась ему, силясь по интонации его голоса понять то, о чём он говорил.
- А-а! - досадливо протянул Аскольд и начал тут же обучать её. Он поцеловал точёный прямой нос и сказал: - Это нос. Повтори!
Мадьярка засмеялась и повторила:
- Нос!
- Молодец! - похвалил её Аскольд и довольный поцеловал её в пухлые, яркие губы. - Это губы! - медленно и старательно выговорил он, наблюдая за её сосредоточенным лицом.
- Гу-бы, - повторила она и снова засмеялась, с интересом ожидая продолжения игры.
Волох поцеловал её в прекрасный белый высокий лоб и восторженно сказал:
- Это лоб! Повтори!
Мадьярка справилась и с этим заданием, счастливо улыбаясь. Она тоже любовалась черноволосым предводителем варягов-россов, но боялась быть откровенно сметливой с ним. А он взял в ладони её разгорячённое лицо, посмотрел в её огромные черные очи и тихо, но властно проговорил:
- Это лицо! Повтори!
Она так же тихо, как он, повторила:
- Ли-цо!
- Молодец! - улыбнувшись, похвалил её Аскольд и поцеловал в щеку. - Всё поняла? - и, указывая на себя пальцем, проговорил: - Я - Ас-кольд!
- Ас-кольд! - с гордостью повторила она и, подтянувшись на руках, быстро и нежно поцеловала его в губы.
Аскольд улыбнулся, но пригрозил ей пальцем.
- Погоди! - ласково прошептал он. - А ты кто? - спросил он, тыча пальцем ей в грудь.
Она поняла вопрос и медленно, по складам произнесла:
- Я - Э-кий-я.
Он вслушался в звуки её имени и, словно пропев неведомую волшебную мелодию, повторил:
- Экийя! Мадьярка Экийя! Красавица Экийя! Я тебя полюбил, Экийя! счастливо прошептал Аскольд и крепко обнял её. - Если ты и дальше будешь такой же смышлёной, то, пожалуй, я сделаю тебя своей семьяницей! - медленно проговорил он, целуя и гладя её длинные волосы и заглядывая в пытливо обращённые на него тёмные глаза. Одному богу известно как, но Экийя всё поняла и жадно приникла губами к губам своего завоевателя.
А два дня спустя после пира Аскольд приказал отправить обоз в Новгород.
- Пусть порадуется дарам князь рарогов, - заявил волох и, глянув на Дира, беззлобно добавил: - Да, может, заодно и здоровье укрепит! - Он хохотнул и хлопнул своего сподвижника по плечу.
Дир нахмурился, почуяв тайный прицел Аскольдовой затеи, но, как всегда, смолчал.
Тяжко призадумался Рюрик, приняв дары от Аскольда. Да, слышал, мадьяров разбил и на годы потушил пожарища от их набегов. Да, слышал, красавицу жену в бою взял себе. Да, слышал, полоцкая земля в своих пределах расширилась, а дружина земли той словно особой пищей вскормлена: бойка, дружна и непобедима. "Всё ведаю о непокорном, - хмуро рассуждал Рюрик, вспоминая черноголового волоха. - Всё чую… Но куда клонит он? - спрашивал самого себя князь, и сам отвечал себе: - Путь очистил от степняков до самого Днепра. Торговлю ведёт оживлённую… пока с соседями, а потом… с греками?!"
Рюрик тяжело встал и тут же закашлялся: осиротел он здесь, в Новгороде новом. Осиротел… Разослал людей своих по разным краям земли словенской, растерял боевой дух дружины, бережёт покой Волхова и Ильменя, а как дальше жить - не ведает… К покою не привык, а сам задираться не умеет. Защищаться учил его всю жизнь отец… "Защищаться! Вот и защитился. А дале что? Беречь покой? Попробуй убедить в этом здоровых, сильных дружинников! Вон как загорелись у них глаза, когда раздавали им Аскольдовы дары. И каких только мыслей и чувств не разбужено было в их душах этими дарами. Дары!.. И с чего это так расщедрился Аскольд…" - И вдруг Рюрик понял, почему волох это сделал. Князь ходил по тёмным коридорам своего большого дома и старался дать своим горячим думам добрый ход, но у него это плохо получалось. "Нужны твёрдость духа и вера… вера; в необходимость дел своих, - зло шептал князь и угрюмо сознавался себе: - а веры нет… Нет! Ну что делать, если её нет! Всяко пробовал убедить себя, что назад пути нет… нет! А вперёд… есть?! беспощадно спросил он себя. - Вспомни! Обещал Аскольду уйти в лес, дружину распустить! Забыл? - зло издевался он над собой. - Вот нет сил вести дружину на разбой, а ты в лес не уходишь!.. - Рюрик стучал кулаком по стене и заходился кашлем. - Трус! - беспощадно ругал он себя. - Но я не хочу, не хочу умирать! - стонал он.- Я люблю Эфанду… Эфанда! Эфанда!" - звал он жену, ища у неё поддержки и утешения.
А Эфанда обессилела в поисках средств для исцеления Рюрика. Все нужные травы, какие знала с детства, парила, настаивала, почти насильно заставляла пить отвары мужа, и он не отказывался, пил благодатную жидкость, но никакого облегчения снадобья ему не приносили. Рюрик худел, мрачнел, сам понимал, что вряд ли кто-то или что-то уже поправит его здоровье, и особенно ревниво следил за Эфандой, стремясь прочесть в её глазах всё ту же любовь, которая единственная, пожалуй, согревала его в этом холодном и сыром Новгороде. Зная, что больше всего времени она проводит с Бэрином, постигая его жреческие тайны, Рюрик хмурился, но мешать их беседам не решался. Вот и сейчас княгиня сидела в клети Бэрина, в который раз умоляя верховного жреца вспомнить ещё какие-либо, древние, забытые, а потому и самые верные средства лечения.
Бэрин тяжело вздохнул, посмотрел на осунувшееся лицо маленькой Эфи, как любил он её называть, на её маленькие пальчики, сжатые в кулачки, - она обычно их прятала под вязаным убрусом, но когда настаивала на чём-нибудь или о чём-то просила, то нетерпеливо стучала ими по коленям. Это всегда забавляло жреца, но только не сегодня: его насторожил горестный вид младшей жены рарожского князя, и он чувствовал слезы в её голосе.
- Эфи! - ласково воскликнул жрец. - Ведь ты дочь Верцина и Унжи! - Он так строго посмотрел на Эфанду, что у неё отпало всякое желание плакать. Жрец хотел встать, но сдержался, остался сидеть на своём любимом стуле возле небольшой печки, где теплился слабый огонёк. Не глядя на молодую женщину, он резко проговорил: - Я говорю это тебе только потому, что твои родители люди большой души и в самые трудные дни для нашего племени всегда находили в себе силы для празднества.
Эфанда в сомнении покачала головой:
- Какое празднество, Бэрин! Я забыла, когда он улыбался! - воскликнула Эфанда и горько добавила: - А ты хочешь, чтобы он пел и водил хороводы…
Бэрин встал, подошёл к маленькой Эфи, погладил её по пышным волосам и строго сказал:
- Хочу, моя маленькая княгинюшка, чтобы твой Рюрик, как во времена побед над германцами в Рароге, и пел, и плясал! А ты сейчас пойдёшь к Руцине, да-да, к Руцине, и уговоришь её станцевать торжественный танец солнца! - настойчиво проговорил жрец, видя, как округлились от ужаса глаза Эфанды, но не успела она до конца понять сказанное, как Бэрин, не улыбаясь, продолжил: - Слышала ли ты, моя милая, как поёт кельтские песни Хетта? - и, не дав Эфанде опомниться, продолжил: - После того, как уговоришь Руцину, пойдёшь к Хетте и передашь ей мою волю: я хочу послушать её пение! повелительно завершил свои слова верховный жрец и был уверен, что Эфанда поняла его.
Младшая княгиня встала, поклонилась друиду солнца и, тяжело ступая, пошла к старшей жене Рюрика, помня о своём, третьем, месте в доме мужа для всех…
И неожиданно дни побежали быстрее в весёлых уже заботах, ибо приближался праздник урожая… А для праздника нужен огромный пирог, и рарожанки выпекали его по всем правилам на огромной поляне в специально сооружённой глиняной печи. Детвора крутилась рядом, мешала параситам руководить столь важным делом, но никто не кричал на детей: накануне великого праздника грешно шуметь. В оживлённой суете слышались торопливые добрые советы; то здесь, то там вспыхивали весёлые игры-намётки: полностью игру не проигрывали, а только вспоминали отдельные её этапы и берегли силы на заветный вечер. На поляне было светло, приветливо и обнадеживающе весело.
Рюрик стоял на крыльце, с жадностью вдыхая чудесный аромат свежего теста, с любовью взирал он на женщин, священнодействующих над начинкой для пирога, и с болью в сердце смотрел на молодых девушек и парней, готовящихся к ночным играм. Но вот среди девушек мелькнуло озабоченное лицо Рюриковны. Пятнадцать лет ей уже минуло! Рюрик вздохнул. Дочь подросла, а кроме мимолётных, полудетских-полувзрослых разговоров с ней и вспомнить нечего! Постоянный немой упрёк видел он в её глазах. Вот она оглянулась на крыльцо, сумрачно, исподлобья посмотрела на него и, будто спохватившись, побежала к матери в клеть. Похожа, похожа на Руцину, но что-то в ней и от бабушки. Большие серые глаза, длинные пушистые ресницы, высокий чистый лоб, светлые вьющиеся волосы, нежный румянец на щеках, прямой нос, смело очерченные пухлые губы, - всё это напоминало Рюрику его мать. А вот фигуру, стремительно-лёгкую походку и чуткие нервные руки унаследовала Рюриковна от Руцины.
Рюрик ещё раз внимательно вгляделся в пёструю, оживлённую толпу, творящую чудо к завтрашнему празднику, и, к своему великому удивлению, не нашёл там ни одной из своих жён. "Странно, - подумал князь, - такого вроде ни разу не было. Куда это они подевались? - хмуро спросил он сначала самого себя, а потом и Руги, вышедшего на крыльцо за князем.
Хромоногий старый кельт загадочно улыбнулся в ответ на вопрос князя и лукаво соврал.
- Не ведаю где, - сказал он, вдыхая аромат, доносимый ветром с обрядовой поляны, - но, чую, у Бэрина скрываются, - и с сожалением доложил князю: - Еда на столе стынет.
- Подавай-ка её сюда, старый врун, - заметив хитроватую улыбку на губах верного слуги, благодушно приказал Рюрик. - Заодно с тобой и поедим, медленно, чтобы не раскашляться лишний раз, проговорил князь.
Руги улыбнулся, но упрямо заявил:
- Поесть я с тобой, князь, поем, но всё одно не скажу, где твои жены. Руцина убьёт меня, а я завтра на празднике хочу побывать, - так жалостно протянул Руги, что рассмешил Рюрика.
- Давно Рюрик так не смеялся. Звонко, заразительно, раскатисто. На обрядовой поляне услышали его смех и, удивлённые, повернулись к княжескому крыльцу. Параситы переглянулись, женщины-стряпухи расцвели улыбками, будто на поляне появилось ещё одно солнце, а бедный Руги был так счастлив этим порывом неожиданного веселья своего любимого князя, что аж прослезился. Рюрик просмеялся и впервые за эти годы не закашлялся. Старый Руги не поверил своим ушам. Князь дышал возбуждённо, но хрипов не было слышно, да и лицо его помолодело, посвежело, порозовело даже. Да и как же иначе?! Ведь месяц серпень на дворе, и такая сухая погода установилась в их новом городе, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Руги вытер со щёк счастливые слезы и побежал за едой для князя.
А на следующий день рароги-россы, жившие в Новгороде, с восходом солнца поднялись славить Святовита.
Бэрин в своей новой обрядовой одежде выглядел особенно торжественным и величественным. Несмотря на то, что ему шёл седьмой десяток, поступь у него была твёрдая, спина прямая и плечи ещё не согнуты. Седые длинные волосы ныне были выкрашены в жёлтый цвет и, освещённые солнцем, золотились. Он шёл медленно и важно, высоко подняв голову, к деревянному храму Святовита, что был выстроен в южной части города, увлекая за собой огромную, празднично разодетую, заворожённую толпу. Вот он медленными движениями рук открыл ворота храма, и перед восторженной мужской частью племени рарогов предстал четырёхликий Святовит. Солнце озарило лица присутствующих, и все вслед за верховным жрецом троекратно произнесли:
- Да славится вечно мудрость твоя, Святовит!
Бэрин первым вошёл в храм и, подойдя к каменному изображению великого божества, заглянул, как всегда; в его знаменитый рог…
А в это время в клети Руцины старшая жена князя рарогов с дочерью обдумывали последние детали своих костюмов. Руцина, возбуждённая предстоящим выступлением, советовала Рюриковне пришить к голубому платью облик луны. Жрицы уже вышили на куске льна цветными нитями ясноокую ночную владычицу неба, которая так подходила к новому платью Рюриковны, и девочка наконец согласилась.
- Ну вот… вот так, - приговаривала Руцина, отходя на расстояние и рассматривая костюм издалека. - Теперь все! Ну-ка, пройдись шагом Луны - вот так… - предложила она дочери и сразу же превратилась в надменную красавицу с величественными жестами.
Дочь подтянулась, вскинула голову, отчего её пышные волосы рассыпались по плечам, и точь-в-точь повторила движение матери. Руцина залюбовалась стройной красавицей дочерью, но, посмотрев на её рассыпавшиеся волосы, вдруг сказала:
- А вот… волосы мешают… Да! Мешают! А мы их вот этой фибулой сейчас соберём на затылок и вот так… - Руцина проворно подошла к дочери, ловко собрала её волосы в пышный пучок и заколола их красивой серебряной фибулой на затылке. Затем она отошла от неё и вновь оценивающе оглядела Рюриковну. Вот теперь все! - удовлетворённо проговорила она. - Раздевайся и отдохни немного! А я примусь за свой наряд.
Рюриковна послушно сменила наряд, расколола волосы, положила драгоценную фибулу на маленький туалетный столик матери и, немного подумав, вдруг спросила:
- Мама, а почему ты, христианка, решила участвовать в нашем празднике?
Руцина, держа в руках своё золотое платье с изображением солнца на груди, выпрямила спину и строго посмотрела на взрослую дочь. Рюриковна не сводила глаз с настороженного и озадаченного лица матери - она решительно ждала от неё ответа.
Руцина вздохнула и тихо сказала;
- Я сменила бога, дочь, но не племя, которое дало мне мужа-князя и дочь-княжну. - Она с любовью посмотрела на сосредоточенное лицо Рюриковны, на её нахмуренные брови и грустно добавила: - Мой бог-страдалец ещё займёт своё место в сердцах моих соплеменников, я в это свято верю, дочь. Но ты со своей молодой, горячей душой не осуждай ни меня - христианку, ни отца-язычника. На отца ты вообще должна молиться и Святовиту и Христу, решительно заявила вдруг Руцина и в ответ на невысказанный вопрос дочери пояснила: - Он дал жизнь тебе и сохранил её твоей матери. - Она подсела на постель к Рюриковне, нежно обняла её, поцеловала в голову и горячо предложила: - Знаешь, сегодня мы с тобой станцуем для него… танец жизни! Вот увидишь, его душа оживёт! А это и есть для него начало начал! убеждённо воскликнула Руцина, глядя на дочь. - Ведь солнце - основа жизни днём, а луна даёт нам свой свет, свои сны и свою мудрость ночью. Ведь когда-то наши предки жили на ней, как говорят древние легенды. Вот и соединим начала двух светил в одном танце! Он поймёт! Он не может не воспрянуть духом после этого! Ты поняла моё желание?
Руцина тряхнула рыжеволосой головой, представляя себя вместе с Рюриковной в их новом танце. Но это будет не тот танец, о котором просил Бэрин. Хотя… может, именно на богатую выдумку Руцины и понадеялся верховный жрец, когда послал Эфанду к старшей своей сопернице…
Рюриковна выглянула в маленькое оконце и подняла глаза на солнце. Дневное светило стояло ещё высоко и ещё жаром обдавало новгородскую землю. За окном желтели берёзы, краснели осины, пылали яркими гроздьями рябины и тихо шелестели разноцветной листвой задумчивые клёны…
На обрядовой поляне уже приступили к жертвоприношению в честь Святовита, и длинной вереницей потянулись рароги-варяги с дарами к параситам верховного жреца. Первым вышел в центр поляны Рюрик - он вёл на поводке бурого скакуна с завязанными глазами.
- За победу впереди, за победу позади прими, Святовит, дар от князя рарогов! - медленно сказал он и передал драгоценную уздечку параситу Кору…
А в другой клети княжеского дома готовилась к вечернему выступлению Хетта. Смуглолицая стройная кельтянка с распущенными черными волосами, облачённая в красный сарафан и коричневую кожаную сустугу, плотно облегавшую её стройную ещё фигуру, сидела на маленьком стуле с кантеле в руках и, перебирая короткие струны, тихонько напевала древнюю кельтскую песню. Она не давала пока ещё волю своим чувствам, а лишь перебирала в памяти множество легенд, положенных на собственную мелодию, и искала среди них ту, которая больше всего отвечала бы пожеланию Бэрина. И вот в памяти Хетты всплыл поздний вечер и бабка-кельтянка, напевающая легенду о Руге, смелом и отважном витязе, предводителе кельтов, попавшем на чужбину и тосковавшем по родным степям, о том самом Руге, который нашёл в себе силы собрать на чужбине новое войско и пробраться к себе на родину. "Да, - решила Хетта, надо пропеть Рюрику эту легенду, но не всю…" - и стала думать, какие четверостишья включить, а какие не пропевать, чтоб не ввергнуть князя снова в ненужное смятение…
И только Эфанда, сидя в своей клети, никак не могла решить: повеселить ей Рюрика своим даром или нет. Она перебирала лежавшие на одре свои наряды и в грустной задумчивости переводила взгляд с одного платья на другое. Она не верила, что праздник сможет изменить состояние души её повелителя. Она не смотрела в оконце, не слушала вести, которые приносили слуги с обрядовой поляны, где пока присутствовали только мужчины племени, принося жертвы великому божеству. По цветам в маленьком кувшине она определяла, пора собираться на вечернюю часть торжества или можно ещё подождать. Вот она посмотрела на цветы, на их подтянувшиеся кверху лепесточки и вдруг вся подобралась, вытянула вверх одну руку, затем другую, изящным движением изогнула пальцы, и вот из её рук получился прелестный букет цветов… Она встала, прошлась лёгкой, мягкой походкой по клети, затем вновь вскинула руки вверх и… улыбнулась. Голова её сама величественно и нежно поворачивалась то на север, то на юг, увлекая за собой умелые, послушные руки, и Эфанда ожила! Да, она станцует ныне для своего единственного любимого танец цветов! Только бы не забыть предупредить Хетту, чтобы она успела подобрать ей на кантеле подходящую мелодию…
Закончилась первая часть торжества, и всё население нового города с особым воодушевлением приступило ко второй, более весёлой и любимой части праздника. Настал час потех, военных состязаний, игр и хороводов. Но не все сразу. Вначале будут состязаться меченосцы, затем секироносцы, потом стрелки из лука и только потом… Но стоп! На обрядовой поляне появились судьи: Рюрик, Бэрин и Гюрги.
Парасит-глашатай приказал всем присутствующим отойти от центра поляны как можно дальше и объявил:
- Сейчас перед вами два знаменитых дружинника князя Рюрика будут оспаривать звание первого меченосца.
Все заволновались, задвигались, загудели, а глашатай назвал первого из соперников:
- Дагар!
Толпа восторженно заликовала, приветствуя любимого военачальника.
- Кьят! - выкрикнул глашатай имя соперника Дагара, и толпа вновь приветственно закричала.
На самом удобном месте на поляне на меховых шкурах восседали жены и наложницы князя рарогов с детьми и настороженно наблюдали за приготовлениями знатных дружинников к короткому, но трудному состязанию. Всего по пять ударов должны были нанести соперники друг другу, и кто из них опередит, тот и получит звание первого меченосца и будет обладать им весь следующий год.
Глашатай ударил копьём о железный щит, и бой начался. Меченосцы разъехались в разные концы поляны и, развернув коней, устремились к означенному для боя месту. Взметнулись мечи, раздались первые удары.
Руцина сидела спокойная, уверенная в победе своего возлюбленного. Хетта же забыла обо всём на свете. Она стиснула кулаки так, что на пальцах побелели ногти, а губы закусила до крови. "Ну же, Кьят, ну! - шептала она. Не поддавайся! Изловчись, не давай себя в обиду! Увернись!" - командовала она всё громче и громче, пока Руцина не успокоила её, взяв за локоть.
Хетта вздохнула, ослабила спину и покраснела. В это время раздались ещё два резких удара, и по ним было трудно определить, кто же из соперников ловчее. Народ восхищался, как умело владели мечом оба всадника. Да, зрелище было достойное внимания.
Рюрик, вначале хладнокровно взиравший на состязающихся, после двух ударов соперников заинтересовался действиями Кьята. Он знал давно этого зрелого кельта, всегда был уверен в его поддержке, но не ожидал, что Кьят достиг равного мастерства с Дагаром.
Начались уловки соперников: кто кого обведёт. И опять было трудно определить, на чьей стороне преимущество. Кьят - сын Геторикса, изгнанного свыше тринадцати лет назад ильменскими словенами, упорно шёл удар в удар и уловка в уловку со знаменитым меченосцев Это было красивое зрелище: ни один из всадников не выказывал, друг другу ни злости, ни ненависти, каждый признавал в другом равного по силе, знающего воина.
Ещё одна блистательная уловка Кьята и последующая за ней не менее удачная обводка Дагара убедили Рюрика, что оба воина достойны звания первого меченосца… И вот последний удар, - оба мужа скрестили тяжёлые мечи и, стремительно отразив нападение, остановились… Вместо восторженного вопля присутствующих, который неминуемо бы раздался в случае явной победы одного из соперников, на поляне царила мёртвая тишина. Зрители настороженно смотрели в сторону судей и ждали решения трёх главных людей племени.
Меченосцы поклонились зрителям, судьям и оба остались в центре поляны, ожидая слова князя.
Рюрик поднялся и торжественно направился к своим гриденям. Пурпурная накидка, скреплённая на правом плече массивной фибулой, красиво развевалась на ветру; тяжёлая серебряная цепочка глухо позвякивала в такт размеренному движению его тела; седовласая голова чуть-чуть наклонена вперёд; довольный, счастливый взгляд князя пробегал то по одному, то по другому меченосцу.
Рюрик встал между дружинниками, поднял их руки вверх и громко молвил, глядя на зрителей:
- Оба соперника достойны звания первого меченосца!
Зрители закричали: "Ура! Молодец, Рюрик! Верно!" - захлопали в ладоши, но, видя, что князь не уходит из центра поляны, решили, что он хочет ещё ЧТО-ТО объявить.
Рюрик выждал, пока все успокоились, и снова торжественно объявил:
- Отныне Дагар будет командовать полком правой руки, а Кьят - полком левой руки!
Зрители с новой силой закричали "ура", а князь невольно глянул на женщин и увидел счастливые лица своих жён. Они вновь увидели своего повелителя величественным и справедливым…
Коротким, но интересным было соперничество и секироносцев; и их бой был оценён по-доброму. А когда объявили о состязаниях лучников, то удивление зрителей и судей вызвал юнец, смуглолицый и быстроглазый, который был признан самым метким стрелком. Он упорно не хотел сдвигать самовязку на затылок, а тем более вовсе снять её и показать своё лицо. Рюрик не выдержал такого неподчинения, восстановил взмахом руки тишину на поляне и направился к строптивому лучнику. Тот стоял, маленький, худенький, с низко опущенной головой и неизвестно чего ждал. Княжеского гнева? Или…
Рюрик подошёл к стрелку, резким движением снял самовязку с его упрямо опущенной головы, и все ахнули: лучшим стрелком года оказалась… его вторая жена, Хетта! Князь засмеялся, крепко обнял ловкую обманщицу, расцеловав её в обе щеки, чем вызвал всеобщее ликование зрителей, и отпустил жену с драгоценным подарком на место.
Но вот все зашевелились, задвигались, круг зрителей стал ещё теснее, и Бэрин объявил о другом состязании: кто лучше споёт, спляшет и веселее проведёт хоровод. Первой вышла в центр круга знаменитая жрица Оршада и низким грудным голосом спела мелодичную, но короткую песню рарогов об их новой жизни среди ильменских словен. Грустных событий она не поминала, перечислила лишь добрые, связанные с крепостью Ладога, да с богатыми урожаями, да с позором норманнов.
Рюрик прослушал новую песню Оршады не хмурясь и не волнуясь. Он понял благие намерения старой жрицы и был благодарен ей. Оршада поклонилась слушателям и отошла в сторону. Зрители тёплыми словами проводили старую жрицу и притихли в ожидании следующего зрелища.
Раздались звонкие звуки кантеле, и в центр поляны выбежала старшая жена князя рарогов. Начался страстный танец солнца. Волосы Руцины, руки Руцины, её стройное, извивающееся тело двигались с такой стремительностью, что люди позабыли обо всём на свете. Взгляды присутствующих были сосредоточены на стремительно танцующей женщине, на выразительных жестах её рук и ног, на её огненных, реющих, как пламя, волосах.
Рюрик вспыхнул. Вот они - жаркие, пылкие руки его бывшей любимой жены. Они, словно горячие лучи солнца, обволакивают тебя, согревают и пьянят твою остывшую кровь. "Пробудись! - говорят зовущие глаза. - Проснись! - зовут страстно протянутые руки. - Оживи! - взывает манящее тело Руцины. Смотри! - потребовала она широким жестом руки. - Сколько тепла и света дарю я всем! Сколько радости от меня всему живому! Живи и ты! - приказала Руцина-солнце и грустно напомнила: - Ведь я не вечна! Видишь, сумерки наступают, я уже не грею, ухожу с небосклона, а на моё место сейчас взойдёт другое светило", - и Руцина в страхе указала на юное стройное существо, облачённое в платье с образом луны на груди. Все восторженно зашептали, узнав в плавно выступающей девушке дочь своего князя. Рюрик дрогнул. Словно невидимая рука сдавила его шею. Он поперхнулся, почувствовав как тяжёлый ком подкатил к горлу, и вскинул голову. Подавив волнение, он попытался беспристрастно наблюдать за танцем двух дорогих ему существ.
Рюриковна величественно вскинула белые нежный руки и гордой поступью проплыла мимо отца. Она помнила наказ матери и, ни разу не сбившись, вложила в каждый жест столько выразительности, столько чуткого внимания к князю, что он не выдержал: слезы умиления и счастья покатились по его щекам, и он не стыдился их. Столько энергии, столько нежности, теплоты и добра прочёл он в этом новом, только что родившемся танце! Когда танец закончился, князь подошёл к дочери и взволнованно обнял её. Бурю восторженных рукоплесканий устроили соплеменники Руцине и её дочери за прекрасный танец.
Бэрин, поражённый тем, как точно выполнила Руцина его требование, подошёл к ней, обнял её и расцеловал в обе щеки.
- Умница! - хрипло проговорил он и повернул её за плечи в сторону князя.
Рюрик как заворожённый смотрел на высокую, пышную причёску дочери, на её чистый белый лоб, на раскрасневшиеся щеки и вдруг понял всем сердцем, что отныне и навсегда она целиком и полностью завладела его душой.
- Пойдём со мной, - взволнованно приказал он дочери и пояснил: - Будешь сидеть возле меня.
Рюриковна серьёзно посмотрела на отца, чем ещё больше вызвала его умиление, затем перевела взгляд на мать, прочла в глазах Руцины удовлетворение и разрешение и пошла вслед за князем.
Зрители немного успокоились, расселись на мягкой траве, и над поляной вновь зазвучали мелодичные струны кантеле. Тихо и грустно полилась песня о знаменитом Руге, и Рюрик насторожился.
"О чём ты хочешь напомнить мне. Хетта? - думал он, глядя на зардевшуюся жену-кельтянку, на её тонкие руки, перебиравшие струны, невысокую грудь, поднимавшуюся при пении. - О славном витязе, попавшем в полон?" - нахмурился было Рюрик, но Хетта звонким голосом уже пела:
Рюрик выпрямил спину. На его кожаной сустуге был вышит соколиный профиль… "Так, значит, нас много, Хетта? Это хорошо!.. И мы все вместе? Дружны? А Аскольд?.." - нахмурился Рюрик и разом помрачнел, но кельтянка, глядя в лицо князя, чистым голосом пропела:
Хетта сняла с плеча ремень кантеле, поклонилась князю и под громкие рукоплескания отошла на своё место. Рюрик оценил её призыв и вместе со всеми хлопал в ладоши. Рядом сидела взволнованная дочь князя. Она ждала, когда выйдет Эфанда и станцует свой нежный танец.
И вот в центр поляны Бэрин вывел младшую жену князя рарогов, и все затихли. Эфанда в нежно-розовом платье, с цветной накидкой на голове, сдерживающей пышные светлые волосы, слегка согнула руки в локтях и под звуки рожков и кантеле начала не привычный и любимый всеми танец берёзки, а новый - танец цветов.
И Рюрик заволновался. Он с жадностью вглядывался в каждый жест любимой жены, и ему был ясен тайный смысл их. Он сразу понял, что речь в танцах Эфанды идёт не о тех цветах, которые растут повсюду, а о её надежде зарождении цветка жизни в ней. Как красиво и нежно рассказывала Эфанда о своей мечте; как выразительны и чутки были её руки во время танца; как горда была поступь; как величественна маленькая, головка, склоняющаяся то грустно, то весело, покачивающаяся и напоминающая живой колокольчик. Рюрик смотрел на неё и не мог насмотреться. Но вот она повернулась, широко разведя руки в стороны, встала на цыпочки, вытянула шею, высоко подняла голову и вдруг чуть-чуть поникла, опустив руки… Смолкла мелодия - не двигалась Эфанда, а зрителям не верилось, что закончился такой чудесный танец. Рюриковна вскочила и, не посмотрев на отца, порывисто бросилась к его младшей жене. Она первой подбежала к Эфанде и спрятала; своё лицо на её груди.
Руцина удивилась душевному порыву дочери и пыталась объяснить его для себя.
Рюрик безмолвно взирал на двух обнявшихся молодых женщин и. ничего не мог понять. Только что его дочь сидела рядом, спокойно, казалось, смотрела на танец Эфанды, и вдруг - такая буря чувств… Что с Рюриковной? Князь встал, подошёл к младшей княгине, обнимавшей княжну, и отвёл обеих к своему месту.
Тем временем Бэрин издал громкий возбуждённый крик, призывая всех встать и начать водить хоровод. Все дружно встали, взялись за руки и запели хороводную "Как в серпень мы месяц потрудились".
Эфанда, всё ещё обнимавшая Рюриковну за плечи, горячим взглядом окинула князя и тихо, но быстро спросила:
- Не пригласить ли нам Олафа с матушкой сюда? Рюриковна напряглась, вглядываясь в настороженное лицо отца, и вдруг, счастливая, услышала:
- Да, надо пригласить… Давно я их не видал, - медленно проговорил Рюрик, глядя на вспыхнувшее лицо дочери и догадываясь обо всем.
В это время хоровод настиг князя, завлёк его вместе с дочерью и младшей женой в своё кольцо и закружил…
Весь год глаголили новгородцы о празднике урожай и без конца удивлялись его богатым дарам: ведь ровно через девять месяцев после него Эфанда родила сына, нарекли которого Ингварем; Хетта от Кьята родила дочь, а в Новгород нежданно-негаданно взял да и вернулся глава северных объединённых словен вместе со всей семьёй и как ни в чём не бывало поселился в своём старом доме. И ничто не изменилось в Новгороде.
И не погустела роса, и не пересохла река волхвов и гадателей, и не изменил своего направления северный ветер, и не стал короче летний день, и не стала холоднее зимняя ночь…
Сначала посадник, убедившись, что город не изменился, бродил всё поодаль, будто вынюхивал, можно ли к варягу в гости заходить, потом осмелел и… зашёл! Увидел, что Рюрик радуется сыну, как малое дитя;
Хетте с миром разрешил жить в доме меченосца левой руки, а Руцина была свободной женщиной. Князь принял Гостомысла неожиданно просто, без обид и жалоб. Похвастался наследником, посмеялся над своим единожёнством и поинтересовался Гостомысловыми делами…
Но добро добром, а и зло не летало - поперёд себя бежало.
Как-то вечером, сидя на крыльце, услышал Рюрик радостный крик дозорного, а вскоре тот и сам прибыл с донесением:
- От Аскольда из Полоцка дары прибыли! Две ладьи добра всякого! Ого!
Как ужаленный вскочил Рюрик, хотел крикнуть:
"Потопи проклятых!" - но поперхнулся на полуслове и закашлялся.
Остолбенел дозорный, покачал головой и прикусил бойкий язык. "Неужто не по нутру добро Аскольдово? - подумал бедовый и съехидничал про себя: - Так не принимал бы! Отдал бы всё нам!"
Эфанда накинула на плечи мужа меховое покрывало, дала тёплого брусничного настоя и тихо, но настойчиво сказала:
- Не топи! Отдай всё дружинникам! Рюрик удивлённо посмотрел на неё и, подумав, распорядился:
- Сообщи Дагару и Кьяту мой наказ: Аскольдовы дары раздать дружинникам. Слебники пусть передают низкий поклон правителям Полоцка. Все! - хмуро закончил он, зло отбросил меховое покрывало и, не глядя на Эфанду, молча ушёл со своего любимого крыльца.
А по Новгороду молва пошла: князь дружину любит, псе дары ей полоцкие отдал, сам хворает, но Аскольду завидует!.. У священного котелка часами простаивает.
Маленького сына нянчит, с Бэрином долгие беседы ведёт… А дружину в поход не готовит! И из уст в уста каждый день одно и то же…
Лето прошло в обычных заботах. Новые добрые вести шли из Ладоги: Олаф с Ромульдом с буйными викингами благополучный торг совершили, скромные дары Рюрику прислали - острый меч с резною ручкою и лёгкую кольчугу.
Полюбовался Рюрик на дары и вновь загрустил. Нет, следующим летом он обязательно свою дружину проветрить выведет. Всю зиму будет лечиться целебными травами, ни один отвар не выплеснет за спину - всё до капельки выпьет. Только бы помогло!
Наступила осень, и опять дозорный с пристани летит, в меховую одежду от мёрзлого ветра прячется и осторожным голосом уже тихо молвит:
- Слебники от Аскольда с Диром прибыли.
- Пусть идут в дом, - разрешил князь и снова закашлялся.
Дозорный не шелохнулся. Знал, что князь ещё велит кого-нибудь кликнуть на беседу. Так и есть.
- Позови Дагара, Гюрги, Вышату, Гостомысла и Власку…
…В гридню вошли люди, которых Рюрик когда-то видел, когда-то помнил, а нынче, разодетых в богатые меховые одежды, едва узнал: да и пять лет прошло, как не виделись. Гости отвесили низкий поклон хозяевам, разложили на столах горностаевые шкурки, драгоценный бисер в длинных зелёных связках и важно уселись, на широких беседах, покрытых меховыми покрывалами.
Хозяева не пошевельнулись. Ждут самого главного.
- Аскольд… просит дозволения… перебраться со всем родом своим… в Царьград, - бесстрастным голосом проговорил наконец первый посол, не глядя на князя.
Рюрик закрыл глаза и покачнулся. Он ожидал чего угодно, но только не этого.
Гостомысл шумно вздохнул, с тревогой поглядел на Рюрика, тайком перевёл взгляд на Власку и погладил свою длинную бороду, чтобы успокоиться.
Власко метнул подозрительный взгляд сначала на гостя, затем на Рюрика, потом почему-то на отца. Уловил досаду и боль старика, но не проник в их глубину.
- Но ведь у него жена-мадьярка, - возразил Рюрик, придя в себя от столь неожиданного удара Аскольда. - Откуда же взялась дума такая? - хриплым голосом спросил он, покачав в диве головой, и ещё раз тихо повторил: - В Царьград захотел, не куда-нибудь!
Первый гость широко развёл руками и тихо пояснил:
- Аскольд дважды был в Царьграде с удачным торгом. Мадьяров-то мы отогнали далеко от Днепра, как ты и велел, а потом вот ко грекам попробовали сплавать… Получилось. И вот во время торга Аскольд там, прямо возле Святой Софии, родича своего встретил… - и, ни разу не сбившись, волох говорил и говорил, переводя взгляд с одного советника на другого, с одного хозяина на другого, ища сочувствия или покорности.
Дальше Рюрик ничего уже не слушал: всё ясно - бегут!
- А кто же в Полоцке сядет? - резко оборвал он рассказчика. Наступила минута молчания.
- Кого из вас сажает иль на моих кого глаз имеет? - с нескрываемой злостью спросил князь.
- А это уж как вы с Гостомыслом повелите, - покорно ответил гость, обрадовавшись тому, что князь нарушил молчание.
Рюрик переглянулся с новгородским посадником:
- Тяжёлая дума, - со вздохом отозвался Гостомысл. - Чем же Аскольду стало плохо во Полоцке? - строго спросил он и предположил: - Или плата за службу невысока?
- Ничего худого в Полоцке нет, - растерянно вдруг ответил посол. - Это родич из Царьграда дюже сильно манит его. Он уже третье лето кличет его, но Аскольд всё терзается: как быть, не ведает, боится вас обидеть, - как-то тихо пояснил гость и отвёл взгляд от недоверчивого взора Гостомысла.
- А Дир? - снова спросил зло Рюрик. - С ним тоже?
- Дир колеблется, - искренне, казалось, ответил гость. - Но дружина вся держится за Аскольда. - И он робко посмотрел на хворого Рюрика.
- Сколько вас ныне? - спросил Власко, обеспокоенный ходом переговоров, со смешанным чувством гнева и сожаления глянув на Аскольдова посла.
- Восемь сот, - "соврал гость и глазом не моргнул.
- Я думал, раза в три боле, - заметил Рюрик и усмехнулся: врёт слебник, значит, душа ослабла.
- Так Аскольд с Диром только с родом своим идут во Царьград или и дружину с собою уводят? - вдруг спросил Гостомысл, решив взять переговоры в свои руки. Он развернулся в сторону посла и глянул прямо ему в глаза.
Гость замялся.
Вышата вытянулся навстречу послу и хотел было что-то сказать, но перед тем глянул на Гостомысла: тот не показал никакого знака, и Вышата отодвинулся назад.
Все напряжённо ждали ответа.
- Нет, - неровным голосом сказал наконец, посол Аскольда. - В Царьград уйдут с родом своим только оба предводителя, - и совсем тихо добавил, отведя потупленный взор от пытливого взгляда Гостомысла: - Дружина горюет, но… остаётся на месте.
- Та-ак,- протянул недоверчиво Гостомысл, - тогда чего же вы мне голову дурите! - хитро сказал он и по-хозяйски заявил: - Тут всё Рюрик рассудит. Вон у него какие орлы сидят! Один Дагар чего стоит! - заметил Гостомысл и озорно подмигнул знатному меченосцу.
Тот в сомнении покачал головой: он не поверил ни единому слову гостя, но ждал, что молвит князь.
Рюрик не принял ни шутки Гостомысла, ни уклончивое повествование слебника.
- Я не верю, что волохи, которых Аскольд привёл ещё на землю рарогов, так просто отпустят своего предводителя в Царьград, - сказал он и круто повернулся в сторону гостей. - Это заговор Аскольда?! - гневно спросил он и встал.
- Нет! - быстро ответил, вскочив, первый гость и вскинул обе руки вверх. - Нет, Рюрик, нет! Это вечным зов родной крови! - надрывно прокричал он и выдержал ярый взгляд князя Новгорода.
- Сейчас ты молвишь, что мне этого не понять! - загремел Рюрик, вставая, - У меня, мол, все родичи обитают здесь, у ильменских словен! прокричал он в лицо посла и зло добавил: - Пятнадцать лет я знаю Аскольда с Диром и первый раз слышу, что у них родичи в Царьграде имеются! - Он смахнул все дары со стола и, задыхаясь от ярости, прокричал: - Вон отсюда, предатели! Завистники! Вон! - прохрипел он и указал послам на дверь гридни.
- Рюрик! - одними губами прошептал потрясённый Гостомысл и застыл в нежном порыве к незаконному сыну. - Что вы стоите, яко пни! - яростно зашипел он на гостей. - Вон отсюда!
Гостомысл схватил одного из послов за руку и грубо потащил его к дверям. Остальные послы сами спешно покинули гридню князя.
Дверь захлопнулась, и наступила тяжёлая тишина. Гостомысл пыхтел, оправляя на себе сбившуюся меховую перегибу, и приглаживал бороду.
Влас с тревожным вниманием смотрел то на разгорячившегося отца, то на затихшего князя.
Гюрги отлил из серебряного кувшина брусничной воды и подошёл к Рюрику.
- Отпей, - тихо попросил он князя, и тот покорился.
"Вот оно - начало ужасного конца", - мрачно подумал Рюрик, взяв кружку в руки, и никого не хотел больше видеть…
Прошёл ещё год жизни Рюрика в Новгороде. Всё чаще встречал он то сочувственные, а то и обозлённые взгляды своих дружинников, видел виновато согнутые спины их или опущенные плечи и ненавидел себя вместе со своей хворью.
Да, знал князь, что дружина любит только сильного, ловкого и крепкого здоровьем предводителя, а его хворь так затянулась, что не видно ей конца. "Хоть бы дела тогда какие-нибудь добрые появились, чтоб душа верных гриденей не поверглась во смуту", - думал Рюрик и торопил весну. И наступила очередная горячая весенняя пора, когда все хлопоты сваливаются на плечи дружинников разом: надо латать ладьи, рубить лес, строить новые струги, проверять наличие товаров, приготавливать доспехи и ждать зова: то ли в торговый путь, то ли в поход против коварного врага.
Снег сошёл везде. Волхов дышал холодной тяжёлой сыростью, и пора было сделать решительный шаг.
- Я плыву с торгом в Царьград! - объявил вдруг князь своим друзьям, сидевшим в его гридне, и подавил прилив кашля, разом побагровев.
- Нет! - вскрикнула Эфанда и рванулась к нему. - Нет, нет! Я… больна!
Но он настойчиво объявил ещё раз, отстраняя жену:
- Я плыву в Царьград! Дагар, готовь дружину! - упрямо приказал Рюрик и пояснил: - Я хочу там увидеть Аскольда!
- Дагар, останови его! Он не перенесёт волок! - крикнула Эфанда. Она не обиделась на Рюрика за отчуждённый жест, понимая, что князь устал от своей хвори, и надеялась на поддержку друзей.
Меченосец молчал. Тяжела была участь друга: видя болезнь князя, не дать понять ему, как глубоко обеспокоены все затянувшейся его хворью, но и не толкнуть его на смертельный шаг, каким может оказаться для него этот поход.
Рюрик, чувствуя недомолвку Дагара, засмеялся.
- Меня будут волочить вместе с ладьями! - сказал он торжественно-шутливо. - Как я буду выглядеть, Дагар? Да ещё верхом на ладье, а? - Он запрокинул голову и громко засмеялся. И странным, диким показался всем этот его смех.
- Рюрик, замолчи! - крикнула вдруг Эфанда и сама испугалась своего крика.
Князь осёкся. Внимательно посмотрел на жену и, поймав страх в её глазах, сник.
- Неужели я так плох, Дагар? - спросил он. Меченосец покачал головой.
- Нет, ты не плох, князь, - твёрдо ответил он и быстро заговорил, обращаясь к его жене: - Эфанда, ему действительно надо побыть в тёплых краях. Поплывём все вместе в Царьград! - умышленно бодро предложил Дагар и пояснил: - Давно мы не бывали у греков! Мадьяры теперь не наведываются за Днепр, путь спокоен! - громко и возбуждённо рассуждал он, убеждая и себя, и князя, и его жену.
Эфанда, плача, металась от одного к другому:
- Что ты говоришь, Дагар! Рюрик, опомнись!
- Надо, Эфанда! Надо! Пойми! Это не на гибель! Это для здоровья! Вот увидишь! - терпеливо уговаривал Дагар жену князя смириться.
Рюрик хмуро поглядывал то на меченосца правой руки, то на Эфанду и вдруг приказал им разойтись.
А через два дня новгородская дружина отплыла с торгом в Царьград…
Ильмень, Ловать проплыли за пять дней. Волок от реки Ловать через цепь мелких озёр до речки Торопы, а от неё до Днепра прошли за семь дней.
Дальше путь должен был идти вниз по Днепру, а потом - благодатное море Понт.
Весь путь до середины Днепра Рюрик был весел и энергичен, несмотря на хворь.
Повеселела и дружина, давно не видавшая таким своего князя: напевала песни и обсуждала, что ожидает их-в знаменитом Царьграде.
Подплывая к месту слияния Припяти и Днепра, разведывательная ладья просигналила о неожиданной засаде: кто-то обстрелял разведчиков. Множество стрел воинственно торчало в боках маленького струга.
- Здесь начинаются земли древлян, - тихо пояснил Власко и нахмурился.
Три военачальника стояли на верхнем помосте первой ладьи и озадаченно разглядывали разведывательную ладейку.
- Жители лесов, - пояснил Дагар.
- Да, - подтвердил Власко и нахмурился ещё больше.
- Свирепы нравом? - спросил Рюрик, ещё не принимая всерьёз первый сигнал надвигающейся опасности.
- Да, - подтвердил Власко. - Свирепы, злы и неугомонны. Лучше повернуть назад, - твёрдо предложил он.
Рюрик удивился: Влас не слыл трусом. В чём же дело?
- Но… мы же не идём их воевать, мы идём к грекам, и с торгом! возмутился князь.
- Они обстреляли сигнальную ладью, а это есть вызов к бою: хочешь не хочешь - надо воевать! - пояснил Власко.
- Не понимаю, - горячился Рюрик. - Здесь что-то не то… Раньше было такое? - спросил он и перевёл взгляд с Гостомыслова сына на задиристо торчащие стрелы.
- Было, но только после ярого набега. Значит, у них кто-то был недавно и лихо обидел, - догадался Власко и ещё твёрже сказал: - Рюрик, командуй полный разворот, ежели не хочешь погубить дружину.
Рюрик призадумался.
- А как же Аскольд с Диром миновали это место? - недоумённо рассуждал он. - Древляне всегда стерегут этот путь?
- Всегда, - уверенно ответил Власко. - Постой… Те, наверное, дорого откупились.
Рюрик сник: откупаться? Не хватало только этого! Да и чем?!
- Дагар, командуй разворот! - прохрипел он и бурно закашлялся.
- Власко, объясни дружине всё как есть, - тихо попросил меченосец и проводил князя вниз до его клети…
Так и закончился этот последний поход Рюрика к грекам: ни торга, ни боя в течение всего пути!
Дагар оставил по всему верхнему течению Днепра дозорных и велел им выведать все тайны этой такой важной для них реки.
Каково же было его удивление, когда через месяц дозорные доложили, что древлян разозлили новые поселенцы Киева: два правителя ныне у города есть, они боевую дружину держат и воюют с живущими рядом с Киевом племенами. А нарекают тех правителей… Аскольдом и Диром!
Дагар улыбнулся: так вон какой у них Царьград получился! Надо Рюрику поведать всё это, пусть повеселится! И в первый же вечер, в присутствии союзных правителей, улыбчиво рассказал князю новость.
Но Рюрик не развеселился.
- Это худо, - мрачно ответил он и объяснил: - Аскольд и Дир рядом! Их боевая дружина словно щепка у меня в глазу! Ни одна дружина так не богатеет, как эта. Фэнт, Вальдс собирают дань, ведут посильный торг и охраняют переданные им земли. Эти же… воюют! Постоянно кого-нибудь грабят! Это добром не кончится для моей дружины, - хриплым голосом договорил Рюрик и отвернулся от друга.
Он готов был разрыдаться, как младенец, от этой вести, а мысли, вытекавшие одна из другой, словно ядовитое жало, цепко впивались в его сердце. Какие усилия требовалось приложить, чтоб никому не показывать ещё и эту боль!
Дагар виновато молчал: он уже пожалел, что поведал князю весть о Киеве, но делать было нечего…
Власко обеспокоенно переглянулся с отцом.
- Можа, сие и к лучшему, - вдруг сказал он. - Булгары с мадьярами теперь будут реже бегать к нам.
Рюрик пожал плечами и медленно повернулся к новгородскому посаднику.
- Соберите вече и заставьте Аскольда с Диром поведать вам свои помыслы: с добром они осели в Киеве иль со злом! - с усмешкой предложил он. - Они просились в Царьград с родом своим, а увели всю полоцкую дружину в Киев! яро крикнул вдруг князь. - Где же ваше союзное око? Почему оно дремлет? Гостомысл вздрогнул и беспокойно посмотрел на варяга. - Молчишь?! - спросил рарожский предводитель и вдруг язвительно бросил ему: - Солнцеподобный владыка! - Рюрик хохотнул и резко отвернулся от вздрогнувшего посадника.
Гостомысл вздохнул, встал, тяжёлыми шагами подошёл к Рюрику и дотронулся дрожащей рукой до его плеча.
- Всё было не так, яко ты глаголешь, - спрятав обиду, устало заметил он, на мгновение закрыв глаза и представив, как он держит этого сына в своих отцовских объятиях. - Аскольд и Дир пошли во Царьград только с сотней своих воев, боясь гнева твоего, - взволнованно проговорил посадник, мысленно убеждая себя, что тайного сына он всё же обласкал.
Рюрик удивлённо вскинул брови, повернулся к посаднику, не веря ни себе, ни трогающему душу взволнованному тону Гостомысла.
Тот переждал его удивление и медленно, успокаивая себя и всех присутствующих, тихо продолжил:
- Дошедши с трудом до Киева, они еле отбилися от древлян, большими выкупами откупилися от них, и ко грекам блудням почти не с чем было идти. Тогда они решили осесть в Киеве. Но остатки полоцкой дружины узнали, что их предводители рядом, и стали понемногу сбегаться к ним. - Рюрик при этих словах подошёл вплотную к посаднику, окинул его злым и недоверчивым взглядом, затем сел напротив, демонстративно закинув голову, всем своим видом давая понять, что он хотя и слушает, но не вполне верит посаднику. Гостомысл вздохнул, сочувствуя Рюрику, и, пряча глаза от Власка, так же тихо продолжил: - Аскольд и Дир не посмели отказаться от своих, ну, а там и вся дружина… примкнула к ним. - Посадник замолчал. Осторожно, но зорко вгляделся в лицо Рюрика, в его руки, горделиво сложенные на груди, и ждал, что тот скажет. Варяг едва кивнул головой, и Гостомысл понял, что может продолжать. - Да, оне рьяно взялись за соседние племена: покорили полян. - Но на аскетическом лице князя ничего не отразилось, и тогда посадник добавил: Древлян пытались покорить, но те зело люты и хитры - их просто не взять.
Все, и даже Рюрик, удивлённо уставились на Гостомысла. Посадник удовлетворённо крякнул, но тотчас же пояснил:
- Да, древляне собрали им первую дань, а от второй схоронились, дали бой грабителям и ушли в глубь своих земель - в леса. Теперь Аскольд с Диром охотятся за ними, но никак не изловчатся.
Рюрик встал и, широко шагая, прошёлся вдоль гридни. Затем закашлялся, побагровев, и беспомощно остановился в центре комнаты. Гостомысл бросился к нему с тёплым убрусом в руках.
Власко недоумённо качнулся вперёд.
Рюрик оттолкнул руки Гостомысла и, собравшись наконец с силами, воскликнул:
- Так вот в чём дело! Продолжай, продолжай, посадник, - зловеще попросил он и опять размеренно заходил по гридне.
Гостомысл бросил на скамью убрус, тяжело вздохнул и виновато проговорил, глядя на варяжского князя:
- Ходит молва, что новые правители Киева собираются ко грекам…
Власко поймал беспокойный взгляд отца и укоризненно покачал головой.
- Торговать? - спросил хрипло Рюрик, не оборачиваясь.
- Воевать, - хмуро ответил Гостомысл и пожалел, что открылся.
Рюрик вспыхнул, круто повернулся в сторону посадника и двинулся на него, прокричав:
- Ты!..
Все вскочили со своих мест и бросились разнимать правителей.
- Нет! - закричал Гостомысл и, широко раскинув руки, запретил приближаться к себе всем, кроме Рюрика. Тот опешил и замолчал; все отступили от них на шаг.
- Ты - князь! - грозно прокричал посадник в разгорячённое лицо варяга. - Ты должен ведать все! - Гостомысл топнул ногой. - Вече собрать недолго! - прокричал он опять и двинулся на Рюрика.
Князь невольно отступил назад.
- Но ты сам закрыл наш совет! - снова испытывая силу духа своего незаконнорождённого сына, прокричал Гостомысл, смелее наступая на Рюрика. Ведь после Вадимовой смуты все узрели одного правителя - тебя! Ты все дела вершил едино - без нашего ведома! Один надорвался, а ноне требуешь веча! Да все боятся тебя! - искренне выкрикнул посадник, ткнув пальцем в грудь Рюрика, и остановился, чтобы перевести дух.
Рюрик, окинув Гостомысла горячим взглядом, прокричал что было сил:
- Нашёл, когда суд надо мной вершить! Где ты был в час гибели моих братьев и моего посрамления?! - Он вплотную подошёл к новгородскому владыке и протянул руки к его бороде, чуть не ухватившись за неё.
- Во Пскове! - Гостомысл как бы не замечал княжеского гнева. - От тебя хоронился! Чего смотришь, яко зверь лютой! Не тронь бороду! - без страха потребовал посадник, загородил рукой бороду и отступил на шаг от разошедшегося Рюрика.
Власко вскочил и встал между ними, опередив Дагара.
- Довольно смутничать, что с вами? - горько спросил он и тихо предложил: - Надо решать с Киевом, а вы старое помянули! - Сын опять подозрительно оглядел отца и не остывшего ещё Рюрика.
- А мы давно не кричали друг на друга, - заносчиво ответил Гостомысл и тут же спокойно заметил: - Уж больно мне по нраву его крик! - Он отвернулся от Власка и ещё раз оглядел Рюрика.
Дагар растерянно теребил свою бороду и что-то невразумительно бормотал, наблюдая за странным поведением посадника.
Рюрик удивлённо покачал головой и вдруг молвил, обращаясь к посаднику:
- Как ты похож на нашего главного жреца!
- На Бэрина? - спокойно спросил Гостомысл, спрятав руки за спину, и подумал при этом: "Только бы не обнять этого дорогого хворого сына!.."
Власко по-прежнему внимательно следил за отцом:
"Ну и ну! Наш толстый посадниче что-то не так себя ведёт… Отец, отец, и ты был когда-то молод? А? Нет!.. Не может быть!.." - Законнорождённый сын новгородского владыки лихорадочно гнал от себя созревшее уже в душе подозрение.
- Да, на Бэрина, - мрачно подтвердил князь. - Я до сих пор нуждаюсь в его мудрых советах, - неожиданно сознался он, вспомнив, что давно не видел жреца.
Все промолчали.
- Я не хочу хитрить, Рюрик, - горько признался между тем Гостомысл, глядя испытующе в глаза князю. - Тебе, чую, придётся испить зело горькую чашу судьбы, - медленно и тяжело проговорил он, чувствуя, как слезы вот-вот навернутся ему на глаза.
- Я это знаю, - сухо оборвал его князь, отвернувшись ото всех.
- Отец! - не выдержал Власко. - Ты словно Ведун.
- Не мешай нам, - махнул рукой на него Гостомысл и подошёл к Рюрику. Ты что-то хотел сказать, сын мой? - как-то по-стариковски жалостно спросил посадник и робко дотронулся до руки варяга.
Все онемели.
Рюрик повернулся, недоумённо посмотрел на Гостомысла - на его взволнованное лицо. На лохматые, сведённые от напряжения брови, на так неестественно плотно сжатые губы посадника, на повлажневшие глаза, почувствовал его душевную тревогу, но, переведя взгляд на Власка, решил, что слова "сын мой" относятся к тому, и промолчал.
- Говори, прошу тебя, - прошептал Гостомысл, умоляюще глядя на Рюрика, и едва сдержал слезы. "Ах, кабы не тут и не так глаголити эти речи…" горько подумал он и спохватился, почувствовав общее напряжение. Он чуть-чуть отошёл от Рюрика, шумно вздохнул и ободряюще кивнул ему: мол, я тебе внимаю!
Рюрик уловил резкую перемену в поведении посадника и смущённо спросил:
- Но… неужели нельзя хоть что-нибудь изменить к лучшему?
Все молча смотрели на князя, а он всё ещё удивлённо разглядывал новгородского посадника.
- А как?.. Убить Аскольда с Диром? - Вопрос свой Гостомысл задал тихим голосом, но он змеиным жалом вонзился в душу князя.
Рюрик аж задохнулся. "Всевидящая змея! Он зрит меня насквозь!" - зло подумал князь и хотел было отвернуться от посадника, но тот беспощадно продолжил:
- Вернуть их силу в Полоцк или… Новгород? А потом снова разбивать дружину и кого-нибудь сажать против леших?.. - Гостомысл бил и бил князя своими ядовитыми вопросами. - А дружина, разбившая мадьяр, будет опять искать себе достойного врага, - убеждённо заявил он, - и как пить дать побежит изведать силу свою на греках. Всё будет так же, яко произошло с Аскольдом и Диром! Так зачем же собирать вече, наш князь, - ласково и, как прежде, тихо спросил он, видя злость Рюрика. - Твой княжий дух надо закалять правдой, сын мой! - сурово добавил Гостомысл и вгляделся в лицо князя.
Все молчали, и только взволнованное дыхание присутствующих нарушало эту тревожную тишину.
Рюрик, выслушав грозное откровение посадника, внял ему всей душой, но он был болезненно раздражён и не мог не съязвить в ответ на урок, полученный им от Гостомысла. Глядя ему прямо в глаза, он медленно и тихо проговорил:
- Странные вы, словене: ежели старику понравился молодец, то он обязательно его сыном наречёт, - чувствовалось, что Рюрику сказанное даётся с трудом - голос его звучал хрипло, даже как-то скрипуче. - Но мой отец никогда не был так лукав и злодумен. - Князь упрямо смотрел в глаза посадника и ждал, что тот ему молвит в ответ.
- Я… понял свой грех! - слегка склонив голову, ответил Гостомысл. Он, казалось, был смущён, но не отводил ласкового и обеспокоенного взора от пытливого взгляда Рюрика. - Не торопи судьбу своих соперников, - настойчиво посоветовал он и тяжело перевёл дух. И, сразу посуровев, молвил: - Пусть сидят во Киеве! Нам нельзя с ними ныне драться! - заявил он и вдруг громко постучал каблуком сапога по полу.
Рюрик удивлённо оглянулся на стук. Вызывать слугу стуком в его доме мог только он, князь. Но Гостомысл шумно прохаживался вдоль стола княжеской гридни и не обращал внимания на присутствующих.
Вошёл слуга.
- Накрой-ка нам на ужин чего-нибудь, - по-свойски приказал Гостомысл слуге, не взглянув на князя.
Хромоногий Руги почтительно поклонился посаднику, вопросительно глянул на своего рикса, который вялым кивком подтвердил требование главы ильменских словен, и пошёл выполнять распоряжение.
- Что ж, пусть сидят во Киеве! - трижды, как эхо, повторил князь наказ Гостомысла, с трудом успокаивая свою мятежную душу.
Была тёмная ночь, когда в ворота Аскольдова двора в Киеве постучал человек, закутанный в длинную накидку. На вопрос слуги он скороговоркой проговорил:
- Аскольда немедля подними!
- Да он и не спит, - молвил слуга. - У него жена только что сына родила, - радостно пояснил он.
- Да ну? - удивился пришелец. - Как же он тогда… - подумал вслух человек, но оборвал себя на полуслове. - Где он? Веди меня к нему, беспокойно потребовал таинственный гость и быстро пошёл за слугой.
В доме Аскольда было суетно. Из дальней клети слышались смех, глухие возгласы и крикливый плач младенца.
- Стой здесь, - попросил слуга пришельца. - Сейчас князя позову!
Ждать пришлось недолго. Аскольд, взволнованный, улыбающийся, вгляделся в уставшее лицо пришельца, сразу же узнал его и повёл в свою гридню.
- Пойдём! А ты проверь ворота, - приказал он слуге.
- Так что? - нетерпеливо спросил Аскольд, с трудом переключая своё внимание с радостного события, только что происшедшего в его доме, на стоявшего рядом с ним человека.
- Самое время! - взволнованно зашептал тот, сверкая глазами, и быстро перечислил, загибая по очереди один палец за другим на правой руке: - У берегов Сицилии выстроился огромный флот пиратов и требует Михаила Третьего[75] к себе.
- А он что? - с яростным блеском в глазах продолжал расспрашивать Аскольд.
- В Каппадокии горят личные владения Михаила. Туда-то и направился он со своей армией, - радостно потирая руки, объяснил пришелец.
- А флот? - вскрикнул Аскольд, и пришелец его понял.
- А флот он направил к берегам Сицилии! - терпеливо пояснил он. Византия открыта! Царьград закрыт только с моря! Подходи и бери: ни армии, ни флота!
- Молодец! - похвалил его Аскольд и вынул из сундука, стоявшего возле серебряной треноги со священным котелком, мешочек с серебром. - Держи! - Он передал мешочек пришельцу и хвастливо добавил: - Это арабские!
Человек ловко поймал мешочек и поклонился Аскольду.
- Иди спать! Тебе укажут где! - повелительно произнёс тот и тихонько постучал по стене.
Вошёл слуга и проворно увёл человека с собой. А ранним утром снова постучали в ворота Аскольдова двора, и снова человек, закутанный в длинную тёмную одежду, спешно потребовал владыку Киева к себе. И этого человека выслушал Аскольд, и этому человеку вручил мешочек с арабскими диргемами, но спать у себя в доме не оставил. Затем он срочно приказал поднять Дира и привести его к себе.
Дир явился заспанный, поёживаясь от утренней свежести.
- Поспать, бедовый, не даёшь, - беззлобно ворчал он на чёрного волоха.
- Доспишь в ладье. В полдень отплываем к грекам. Дир так и сел.
- Ты всю жизнь бросаешь вызов судьбе! - ошарашенно изрёк он. - Так можно и шею сломать, - хмуро предупредил он и устыдил Аскольда: - У тебя же нынче сын родился! Не терзал бы жену-то!
- Другого такого случая не представится! - прервал его Аскольд, не вняв увещеваниям друга. - Женщина - это мёд, война - это свежий ветер! Я не могу жить ни без того, ни без другого! - своевольно заявил чёрный волох и гордо запрокинул голову.
- Не понимаю тебя! - с досадой воскликнул Дир. - Она не переживёт этого!
- Ты за чью жену душу себе бередишь? - смеясь, спросил его Аскольд. За свою или за мою? - хитро добавил он, пронизывая недоверчивым взглядом своего сподвижника.
- За обеих, - сознался Дир. - Ты хоть не говори ей, что в дальний поход уходишь, - посоветовал он горестно, отведя взгляд печальных глаз от возбуждённого лица Аскольда.
- Да ты что, не знаешь моей жены?! - гордо воскликнул волох. - Она сама бы пошла со мной в поход, ежели б не роды! - засмеялся Аскольд.
- Моя не такая, - вздохнул Дир. - Не знаю, как и сказать ей, - хмуро проговорил он и снова вздохнул.
- Скажи, что за греческим золотом плывём! Оно, мол, незащищённым лежит! Только взять надо, и все! - смеясь, посоветовал Аскольд.
- Что ты говоришь! Когда это греки не защищали своё добро? - изумлённо спросил Дир и недоверчиво уставился на разошедшегося от предвкушения лёгкой добычи владыку Киева.
- Только что два разных человека донесли мне одну и ту же весть, торжествующим шёпотом изрёк Аскольд: - Царьград свободен и открыт! Плыть надо немедля! Все! - приказал он и строго добавил: - Иди собирайся в путь! Я сейчас поднимаю дружину!..
Днепр и его коварные пороги все пятьсот ладей Аскольдовой дружины преодолели благополучно. Ещё два дня пути по Днепру, а тут задул и тёплый ветер с моря…
В Понт ладьи вошли чёрной звёздной ночью и, держась западного берега моря, осторожно направились к заветному Царьграду. Ещё три дня пути - и он твой! Но Аскольд не позволял себе потерять голову от предвкушения победы. Он холодным рассудком взвесил всё и не бередил себе душу раньше времени, сосредоточенно следя за ходом ладей, изредка собирая для беседы своих тысячников и сотников.
Зная Царьград давно, Аскольд знакомил военачальников с расположением ворот столицы греков, объяснял, как взять их с наименьшими потерями. Военачальники поражались завидной памяти Аскольда, его сметливости и отваге. Выслушав и поняв требования своего предводителя, они расходились по своим клетям, чтобы ещё раз продумать детали предстоящего штурма великого города.
Когда Аскольд остался на помосте один, Дир, проходя по верху ладьи, случайно наткнулся на него и, волнуясь, проговорил:
- Ты обещал мне поведать бытие Византии. Ещё два дня пути… Когда сказывать будешь? - спросил он друга.
Аскольд замялся: дел было много, но и о последних вестях из Византии не терпелось сообщить своему первому помощнику.
- Давай присядем здесь, и я поведаю тебе тайный замысел моего похода, доверительно сказал киевский правитель рыжему волоху.
Дир обрадованно сел с ним рядом.
- Когда мы были с тобой в последний раз у греков с торгом, мне удалось… зацепить одного человека, знающего Василия Македонянина.
- Самого?! - изумился Дир, недоверчиво оглядывая своего предводителя.
- Самого! - удовлетворённо подтвердил Аскольд. - Варда[76] как негласный кесарь при Михаиле Третьем, чую, всем надоел, - так же важно продолжил Аскольд и небрежно добавил: - Кажется, ему скоро будет конец.
Дир широко округлил глаза, удивляясь осведомлённости Аскольда, но побоялся высказать ему своё недоверие. Аскольд почувствовал в позе рыжего волоха недобрую колючесть, но всё так же бодро продолжил;
- Михаил Третий вырос и пытается разобраться в своём окружении. Пока он разбирается, мы и пограбим его! - торжествующе объявил киевский правитель и удовлетворённо закончил: - Вот и весь сказ!
- Но неужели в городе никого не будет? - оторопело спросил Дир, всё ещё сомневаясь в словах Аскольда и не желая участвовать в этом пиратском походе. Он признавал битвы только с равным противником, а тут…
- Будет! - возразил, смеясь, Аскольд.
- Кто? - удивлённо спросил Дир.
- Фотий да Игнатий, - всё так же смеясь, ответил чёрный волох.
- Но это же очень важные люди: им поклоняется вся Византия! - ужаснулся Дир.
- Да! Но воевать ни тот, ни другой не умеет! - уверенно заявил Аскольд.
- Ой, Аскольд, как ты… как ты рьян! - ужаснулся Дир.
- Повинуйся мне во всём и помни о Перуне! - наставительно потребовал от него киевский правитель. - Налететь, как молния, и громом сразить! - грозно напомнил Аскольд, сжал кулак и стукнул им по борту ладьи. Глаза его горели лихорадочным блеском. Красивое лицо было залито серебряным светом луны…
Дир робко глядел в лицо воителя: красота Аскольда внушала ему страх. "Ох, как бы всё вернуть назад!" - сокрушённо вздохнул рыжий волох и хотел отвернуться от Аскольда, но лишь крепче ухватился за борт ладьи.
- Довольно! - отрезал Аскольд. - Что бы я ни предпринимал, не мешай мне! - заявил он и отвернулся от Дира, чтобы не видеть испуганного взгляда его серых глаз, чтобы не допустить к своей душе смущение сподвижника и чтобы не охладить свой разыгравшийся пиратский норов…
- Дир! Ты знаешь, я передумал, - хмуро проговорил Аскольд, пытаясь не смотреть в глаза своему рыжеволосому сподвижнику, который, чувствуя необычность поведения именитого волоха, боялся проронить хоть слово и затаил дыхание.
"Что значит передумал?! - хотел было прокричать во всю глотку Дир. Ты?! Передумал идти на Царьград?! И это… после стольких дней волока? И это… после того, как мы уже возле самого главного полуострова греков? Ты что, Аскольд, переродился?" - звенели в голове Дира неумные вопросы, но он сжал скулы так, что почувствовал скрежет собственных зубов, и тяжело молчал.
- Я передумал идти в лоб на Царьград, - тихо и медленно пояснил Аскольд и подождал, пока Дир успокоится.
Дир шумно выдохнул и вытер вспотевший лоб рукавом безворотниковой фуфайки.
Аскольд засмеялся.
- Там эти цепи Джосера, их действительно пока не преодолел никто, и в бухту Золотой Рог нам с севера лучше не входить.[77]
- А как же? - еле слышно спросил Дир, сдерживая возгласы удивления и недоумения.
- Мы… - небрежно растягивая слова и глядя то вдаль, на ласковое зыбкое водное пространство, то ввысь на быстро сгущающиеся сумерки и ища на небе появления первых звёзд, тихо говорил Аскольд, - пойдём сейчас до местечка Чаталдоус, что находится на северном побережье Византии.
- Ох! - ужаснулся Дир. - Это же самое мрачное место греков! Там же начинаются болота их птиц смерти, журавлей!.. Говорят, что в этих журавлях живут души злобных греков. Зачем тебе эти места, Аскольд?
- Мы с тобой, Дир, не греки, а волохи! - засмеялся Аскольд и быстро и решительно заметил: - Нас их духи не тронут, ибо наши боги сильнее! Мы поставим на колеса все наши струги и лодии, погрузимся на них, поднимем все паруса, пересечём все византийские болота на ладьях, где волоком, где на колёсах, и спустимся на воду уже в Мраморном море; и пусть журавлиные стаи Чаталдоуса заметают наши следы поскорее! Мы войдём в греческую, знаменитую, царьградскую гавань Суд со стороны юго-западной, там, откуда нас никто ни ждёт! - зловещим шёпотом завершил Аскольд свою короткую речь и внимательно посмотрел на побледневшего Дира. - Что тебе не по нутру, Дир? Разгони кровь по кругу! Вдохни полной грудью всю эту морскую ширь, насыть свои лёгкие и сердце удалью Понта и смелее выполняй мои указания! Мы должны всё сделать быстро, рьяно, чтоб Царьград вздрогнул и окоченел от моей лихой затеи! Я ненавижу его царскую роскошь! Уж слишком много народов грабили эти ненасытные греки, пора и их потрепать за одежды из паволоки! Не беспокойся за колеса! Их достаточно, и они крепки, как копыта моего верного скакуна! говорил Аскольд, больно сжимая плечо своего сподвижника, и уже чуял и знал наперёд, что его воля, несмотря ни на что, будет выполнена…
Оставалась ночь пути до прибытия в заветную столицу, когда ладья Аскольда была задержана странным купеческим дозором, направленным к незнакомым судам с какого-то невидимого острова. Аскольд спал. Дир находился в карауле и едва разбирал слова, доносившиеся снизу, с воды, где чалившая к ним лодка несколько раз стукнулась о борт их струга.
- Сяким грузом и куда идём? Можа, к ним заглянуть?! Да нос укоротить, чтоб не совали его куда не надо? - перевёл Диру по-своему вопросы дозорных Глен, меченосец правой руки, могучий воин - бастарн из дружины Аскольда, дежуривший вместе с волохом, и ловко схватил секиру.
Дир предупреждающе остановил порыв храброго меченосца.
- Что они хотят? - не понял Дир.
- Чтобы мы отошли от западного берега на тысячу локтей в море, - снова перевёл Глен и с усмешкой добавил: - Иначе они угостят наш караван судов каким-то особым пирогом.
- А они ведают, какой силе угрожают? - хмуро спросил горячего бастарна Дир.
- Да, - с явной задиристостью подтвердил Глен и предложил Диру посмотреть на дозорных греков.
Дир перегнулся через борт и с помощью факела сумел рассмотреть следующее: в дозорной ладье греков сидело всего шесть гребцов, двое из которых возились с каким-то довольно большим котелком, от которого отходил длинный, змеевидный рукав, наполненный какой-то клокочущей жидкостью.
- Что они делают? - с отвращением и ужасом спросил Дир и быстро приказал тихонько отплыть от опасной лодки, отталкиваясь вёслами только левого борта.
- Напрасно, Дир, - разочарованно протянул Тлен, но приказ рыжеволосого волоха не выполнить не мог…
Струг Аскольда плавно и неожиданно быстро на значительное расстояние отделился от греческого дозора, одновременно метко обстреляв коварных лазутчиков. Стрелы охранников Аскольда пригнули тела тех двух озабоченных греков, которые стремились во что бы то ни стало, спустить на море тяжёлый, мокрый, извивающийся от бьющейся в нём жидкости рукав и свершить опаснейшее дело. Оставшиеся в лодке греки дружно схватились за весла и резкими рывками пытались придать своему маленькому плавательному сооружению стремительную скорость. От резких толчков лодки тяжёлый длинный рукав выскользнул из неё и выплеснул из себя в море вонючую жидкость. Непонятный запах, распространяемый ветром, достиг караульной площадки струга Аскольда, и Дир, вдохнув его, сморщился.
- Что за вонь? - спросил он Глена, но тот лишь пожал плечами.
- Дай команду всем нашим ладьям обойти это место на сто локтей… и пусть не бросают в море факелов! - догадался добавить Дир и сам удивился собственным словам.
Глен тоже раскрыл рот:
- А… разве кто-нибудь… - промямлил он.
- Мало ли что! - оборвал его Дир и оглянулся посмотреть на удаляющуюся лодку греков.
- Надо бы доложить Аскольду о случившемся. Что-то за этим кроется, - в раздумье проговорил волох, и Глен поддакнул ему.
Когда подняли и привели Аскольда на дозорный помост, до утренних сумерек оставалось ещё довольно много времени, чтобы Дир смог рассказать всё своему предводителю и услышать от него единственный вопрос и единственное решение:
- В каком направлении исчезла из виду эта лодка? Дир указал на юг.
- Туда и мы будем держать курс, - изрёк Аскольд и пошёл досыпать, дав Диру на прощание указание поднять всех стрелков и быть наготове к любому нападению.
- Иди тихо, вёслами рыб не будить! Борта стругов накрыть щитами! пробубнил киевский предводитель и широко зевнул.
- А вдруг не туда придём? - засомневался было Дир.
Но Аскольд небрежно бросил;
- Куда приведёт Перун, там и будем драться в первую очередь!
К утру разведывательный эскорт быстрых стругов Аскольда наткнулся на небольшой скалистый остров, на котором одиноко возвышался мрачный монастырь да несколько жалких глинобитных домиков. На маленькой пристани, что уютно располагалась в песчаном заливе, спокойно дремало несколько лодчонок, от которых совсем не веяло бойцовским духом.
Аскольд дал команду, и ладьи пристали к незнакомому берегу.
- Да, да, к монастырю! Не нравится мне, что он нем как рыба. Гостей положено встречать колокольным звоном! Так, Дир? - властно говорил киевский предводитель, зорко оглядывая крутые скалистые берега острова и единственную узкую тропинку, ныряющую и извивающуюся в каменистых склонах и ведущую к мрачной обители христопоклонников.
Дул порывистый свежий ветер и подхлёстывал Дира следить за высадкой двухсот всадников, которые тщательно проверяли свои доспехи и беспокойно поглядывали наверх. Там, за мощными каменистыми стенами могли быть те, схватки с которыми не сулили ничего хорошего. Однажды на Балканах воины Аскольда уже отведали удары восточных рыцарей. Если сейчас им предстоит подобная встреча, то стратиотская[78] тяжеловооружённая конница нынче должна столкнуться с другой силой, нежели в первый раз, когда ничего не подозревавшие секироносцы Аскольда лишь смелой душой, лихой отвагой и яростным желанием жить сумели отразить мощный удар закованных в железо непонятных монахов-воинов, которых ещё почему-то называли катафрактариями[79]. Аскольд заметил волнение и беспокойство своих дерзких, отважных воинов и проговорил неожиданно важным, назидательным, но удивительно спокойным голосом ту речь, которая почти всегда имела магическое значение перед любой битвой волохов:
- Крепче держите руки с мечом, ибо наше солнце и любовь наших женщин придают нам ту силу, которую не сможет сокрушить ни один враг? Всем взять в руки секиры и мечи и показать свои доспехи Перуну! Затем протяните руки с доспехами к солнцу, которое так щедро обогревает нас нынче, и возьмите у него огня и доброты для силы вашего сердца, ибо только оно управляет воином во время битвы! Так говорили наши древние жрецы! Так будем верны их наказу!
Меченосцы, слышавшие не впервой эту речь, внимательно смотрели на своего предводителя, говорившего древние, мудрые слова новым, неведомым ещё им голосом, и недоумевали: что стряслось с их бравым Аскольдом? Кто это всего лишь за ночь выковал в нём такую речивость и проникновенность в тайную силу слова? Как он говорил! Как успокоился сразу ветер на море и на этом неизвестном острове, едва раскрыл рот их неугомонный вожак! К чему бы это?! Кто на этом острове так молил своего бога, чтобы сюда прибыл невзначай киевский князь и свершил то, что задумало небо?
Меченосцы во все глаза смотрели на своего полководца и не двигались с места.
- Ну?! - не понял Аскольд причины затянувшейся паузы и вскинул правую руку с мечом к небу. - Покажем свои доспехи Перуну! - гордо предложил он ещё раз свершить ритуальное действо.
Меченосцы очнулись от своих дум, вздохнули, закрыли на мгновение глаза, сосредоточившись на приказе Аскольда, а затем, с верой в благодать, исполнили его наказ.
- А теперь осторожно идём в неизвестность, - тем же важным голосом призвал Аскольд своих воинов и, простившись с Диром, охранявшим залив, ступил на коварную тропу, которая сразу же, за первым крутым поворотом, неожиданно оборвалась и едва не увлекла за собой киевского предводителя в глубокую, но узкую расщелину.
- Мост! - потребовал Аскольд, оправившись от смущения, и, когда было выполнено его приказание, уже не торопил события. Усилив охрану и утроив бдительность, киевский князь медленно продвигался к тому, что и впоследствии принесло ему самую громкую славу, и не столько в мире языческом, сколько в мире христианском. А пока ничего не подозревавший завоеватель с оглядкой на крутые, склоны шествовал рядом со своим скакуном и желал знать только одно: что это за остров, на который их кто-то так легко завлёк, и какую хитрость таит в себе вон тот монастырь, стены которого уже видны и обязательно будут им нынче взяты? Уверенность Аскольда в том, что этот огромный, серый, мрачный монастырь будет взят им, передалась и его гриденям. Меченосцы, ехавшие тесной гурьбой вслед за своим князем, редко перебрасывались кое-какими замечаниями по поводу той или иной бойцовской хитрости и ретиво оберегали в себе тот воинский запал, который проник в их душу вместе с речью Аскольда, начинал подогревать уже их сердца и звать на бой, как того требовали их вожаки ещё какая-то сила.
Угрюмо смотрели они на небо, и небо услышало их зов. Едва всадники взобрались на небольшую площадку, что вела только к воротам монастыря, как в их сторону полетели камни, засвистели меткие, цепкие стрелы и вонзились в умело подставленные щиты.
- Всем к стенам! Щиты на голову! - приказал Аскольд и, вглядевшись в верхние бойницы монастырских стен, убедился, что защитников у этой христианской обители мало.
Первая атака была отражена без потерь, и Аскольд решился на взятие ворот монастыря. Отыскав среди приблизившихся к нему командиров тяжеловесного, немногословного Мути, он дал ему понять, что необходимо выбить ворота монастыря черепаховыми бойнями. И молчаливый Мути без суеты приказал своим силачам выполнить задание Аскольда. Два десятка богатырей из отряда полунемого, но очень сообразительного командира, раскачивали дубовые, обтянутые воловьей кожей, огромной толщины бревна и общим усилием ударяла ими в крепкие, кованные железом сосновые ворота монастыря. После нескольких ударов "черепахами" ворота не выдержали, надломились по центру, скорчились, а затем с жалобным, хриплым и скрипучим стоном растворились.
Аскольд мгновенно приказал всем отойти от ворот на безопасное расстояние и некоторое время переждать - во избежание коварного нападения врага из тёмных закоулков внутренних стен монастыря. Ратники поначалу повиновались, но, гонимые предчувствием необычного дела, не смогли быть терпеливыми до конца. Едва дунул сквозной ветер из открытых ворот монастыря, как непоседливый секироносец Лесто пришпорил коня и стремительно промчался за чьей-то мелькнувшей было тенью. Аскольду ничего не оставалось делать, как пропустить вовнутрь монастырского двора весь отряд секироносцев и самому, в сопровождении могучих меченосцев, следовать за ними, оставив на площадке три десятка воинов на случай засады. Бой был в самом разгаре, когда Аскольд попытался выяснить, нужна ли Лесту помощь. Тяжеловооруженных монахов было едва больше двух десятков, но сражались они рьяно. Сменив лёгких, подвижных секироносцев на своих меченосцев, Аскольд вскоре понял, что монахи, вероятнее всего, выполняют какую-то охранную миссию, нежели отбывают воинскую повинность. Ну. А коль охранники, то… почему вас так мало, ежели в монастыре отсиживается какой-то опасный для кого-то враг… Нет, Аскольд, пока меченосцы бьются с катафрактариями, ты думы думать не умеешь. Слишком горяч душою, чтобы хладнокровно осмысливать происходящее.
- Стоп! - вдруг грозно приказал он воителям и удивился, что был понятен и монахам в кольчугах и конических шлемах. - Может, не будем убивать друг друга, а выясним, кто за сними стенами укрывается? - вдруг по-славянски громко проговорил Аскольд и снова удивился, что был понятен всем.
Но уже в следующее мгновение послышался ответ разъярённого катафрактария, что бился в первом ряду и, видимо, был старшим.
- Не позорь Словении словенина! Предательства от нас не дождёшься! Аскольд вспыхнул:
- Я не хочу битвы ради битвы! Скажи, Словенин, может, не стоит нашей крови тот, чью жизнь вы оберегаете здесь? - спросил он, пытаясь разглядеть лицо словенского рыцаря, находящегося на чьей-то опасной службе.
- Стоит! - упрямо ответил катафрактарий и, не упуская из виду боевую позицию меченосца-пришельца, грубо напомнил Аскольду: - Ты же ведаешь, ежели словенский род вынужден был наняться к кому-нибудь на службу, то он не ищет срама роду своему!
Аскольд помрачнел. Да, он знал, что такое словенский род на службе. Это крепость на основе родства!
- Фермо[80], ты одолеешь его один на один? - глухо спросил он своего меченосца, дравшегося с великолепным рыцарем.
- Постараюсь оправдать своё имя, князь! - гордо ответил меченосец и пояснил: - Дед говорил, что я рос упрямым, а отец сказал, что я вырос твёрдым, непоколебимым воином! Каким я стану - покажет честный бой!..
- Никто не должен умирать просто так, и даже непоколебимые в бою, угрюмо прервал меченосца Аскольд и попытался ещё раз остудить бойцовский пыл словенского рыцаря. - Скажи, доблестный fratello[81] ваше братство допускает совет по необходимости?
- Что ты хочешь? - грубо спросил Словении, исподлобья оглядывая окружение Аскольда, и, словно зная свой конец, на какое-то время опустил на круп коня тяжёлый булатный меч.
- Хочу знать, где я? Что это за остров? Кто укрывается в этом монастыре? И почему ты без совета с братьями по духу и крови не можешь отдать мне этого человека? - спокойно всё же перечислил Аскольд свои вопросы.
Наступила тяжёлая тишина. Замолчали все ратники. И только крикливые морские чайки надрывно напоминали о присутствии на острове злой силы духа и требовали торжества законов неба.
- Остров называется Теревинф, - хмуро, после небольшой паузы ответил первый катафрактарий и отвернулся от Аскольда.
Аскольд понял, что Словении дрогнул на мгновение. Далее он ничего не скажет, как ни пытай.
- Кого вы охраняете? - разозлившись, закричал Аскольд, но в ответ услышал только призыв катафрактария к бою.
Меченосцы съехались, и началось беспощадное сражение.
Аскольд отъехал на безопасное расстояние и с безысходным унынием стал наблюдать за боем, не желая никому победы. Рядом с ним на горячем коне восседал секироносец Лесто и рвался на помощь своим, но Аскольд только поднял вверх левую руку с широко раскрытой ладонью, это означало: не мешать справедливой битве. Круг секироносцев сомкнулся за спиной Аскольда, огорчённые ратники понимали, что их предводитель прав: иначе нельзя Святовит и Перун за нечестный бой покарают…
Двадцать два катафрактария погибли, защищая жизнь неизвестного узника Теревинфского монастыря, и пятнадцать меченосцев дружины Аскольда получили тяжёлые увечья.
Мрачный предводитель киевской дружины приказал волхвам немедленно оказать помощь раненым, и те безотлагательно в первую очередь схватились за сосуды с живой и мёртвой водой. Пока врачеватели священнодействовали над телами раненых меченосцев, Аскольд с Лестом и богатырями под началом Мути решился войти в монастырь. Со злой решительностью он распахивал одну дверь за другой, никого не встречая на своём пути, и уже было отчаялся и приготовился дать команду взять всё ценное в монастыре на борт струга, как случайно задел за красивую, шитую золотым шитьём завесу и увидел за ней потайную дверь.
Он приказал Мути справиться с крепким запором двери.
Когда грузно отворилась кованная железом дверь, в узкой келье Аскольд увидел человека, молящегося перед большой иконой Спасителя. По-видимому, человек был ещё не стар, довольно крепкого телосложения и, судя по всему, не из пугливых. Он не шелохнулся, когда открылась со скрежетом дверь, и не захотел увидеть тех, кто так жестоко расправился с его преданными телохранителями, но всей своей благородной осанкой неожиданно вызвал у захватчиков столько противоречивых чувств, что даже Аскольд не смог в первые мгновения произнести ни звука. Скорбь и гнев просматривались не только в низко опущенной голове, покате плеч и согнутых локтях этого странного узника, но и в глубоких складках его монашеской одежды.
Аскольд поперхнулся, несмело откашлялся и, сделав небольшой шаг вперёд, проговорил на своём языке, корни которого уходили в латынь, то, что неожиданно пришло на ум:
- Avvertire te, gererose Jefangene: ho da fare questo; per forxa ho valigi tei fraternite! (Извещаю тебя, благородный узник: я должен был это сделать; помимо воли я уложил твоих братьев монахов).
- Не трудись говорить языком ломаной латыни, temerario Rabbisre![82] Я ведаю, ты либо варвар-русич, либо Словенин, глухим голосом, по-словенски, проговорил странный монах и, повернувшись к пришельцам, встал.
Это был человек среднего роста, слегка полноватый, с хорошими манерами и благородным лицом. В его жестах чувствовалась недавно утраченная власть, былое могущество, но никакого высокомерия и самовлюблённости при этом не наблюдалось.
- Можешь и меня обезглавить, смерти я не боюсь, и свершить тризну над всеми обитателями сего монастыря по обычаям своего варварского племени жёстко проговорил узник, с Презрением глядя в глаза Аскольду. - Почему медлишь? - спросил он.
- Где-то я видел тебя, благородный узник, - растерянно вдруг проговорил Аскольд и медленно вытер вспотевший лоб. Князь вгляделся в красивые, карие глаза узника, в его широкий лоб, полноватые губы… Да, да-да, вот эти губы когда-то раскрывали властный рот и помогали произносить какие-то важные речи! Боги, да это же…
- Ты?! Как ты здесь оказался, Игнатий! - в изумлении пролепетал Аскольд и не смог сдержать себя от раболепного порыва. - Прости меня, если сможешь, великий патриарх великой столицы мира! Я… я не могу говорить от дива, потрясшего меня! - Аскольд склонил голову перед Игнатием и некоторое время действительно не мог прийти в себя от удивления.
Секироносец Лесто теребил своего предводителя за тяжёлое кольчужное покрытие, которое Аскольд надевал поверх вязаной безворотниковой фуфайки, и пытался уяснить для себя, тот ли перед ними Игнатий, который должен был находиться в Царьграде и которого они с боем должны были грабить или убить там - о нём Аскольд рассказывал в ладье. "Уж больно сказочно всё случилось с нами, кому сказать, дак и не поверят", - мучился бравый Лесто, а Аскольд всё молчал.
Молчал почему-то и Игнатий, не удивившись в свою очередь, что какой-то варварский вождь знает его в лицо. Мало ли гостей в праздничные дни смотрели на него и слушали его литургии!
Наконец секироносец не выдержал.
- Это… тот самый патриарх, которого весь Царьград почитает?! ошарашенно проговорил он, округлив свои красивые серые глаза, и наивно спросил: - А как это возможно?
Аскольд очнулся. Действительно, как такое стало возможным? Но… не при всех же заставлять отвечать на глупые вопросы такого человека! Он повернулся к Лесту и тихо распорядился оставить их наедине с патриархом. Лесто набычился. Рядом с ним оказался грозно молчавший Мути и отрицательно покачал головой.
- Молчун, ты неправильно понял, - улыбнулся Аскольд и положил руку на огромное плечо богатыря.
Тот отвёл плечо, и рука Аскольда повисла в воздухе. "Ах, это я неправильно всё понял, - удивился Аскольд и довольно быстро согласился со своими военачальниками. - Да, там, в заливе, ждёт дружина. Мы возьмём его с собой и вернём в Царьград! Как я это сразу не подумал?" Он развернулся в сторону Игнатия и доброжелательно проговорил:
- Мы идём на твою столицу… - Грабить? - резко прервал его вопросом бывший константинопольский патриарх.
- Да! - спокойно ответил Аскольд и улыбнулся своей красивой улыбкой. - Хочешь, мы вернём тебя назад? - милостиво спросил он Игнатия.
Но тот, немного подумав, печально улыбнулся. - Зачем? Чтобы меня там наконец убили? Уж лучше ты это сделай! Здесь!
- Нет! - бурно возразил Аскольд. - Убить такого патриарха, как ты, этого мне Святовит никогда не простит! А вот вернуть тебя на твоё место и тем самым искупить свой грех за убийство твоей охраны - это дело, достойное руки Аскольда! - гордо проговорил предводитель киевской дружины и открытой ладонью протянул правую руку Игнатию.
Низложенный патриарх улыбнулся.
- Так это ты год назад на Балканах расшугал катафрактариев Николая Первого[83]? - удивлённо спросил он и принял руку своего освободителя.
- А кто такой Николай Первый? - усмехнулся в свою очередь Аскольд, слегка пожимая руку глубокоуважаемого человека не только Византии, но и всего православного мира.
- Много будешь знать, скоро состаришься, - доброжелательно проворчал Игнатий и спокойно добавил: - Ты знаешь, а я действительно не хочу возвращаться в город, где меня как патриарха низложили. Я уж лучше тут…
Но Аскольд не дал ему договорить.
- У нас мало времени. Сейчас твой город открыт. Михаила нет, его армии и флота нет; ты войдёшь в город как освободитель!
"От тебя?!" - удивился Игнатий и восхищённо посмотрел на Аскольда.
- Да! От меня! Я сделаю тебя главным героем Царьграда! И ты ещё попатриаршествуешь! - засмеялся тот и, взяв осторожно Игнатия под локоть, с почтением, которое испытывал так редко в своей бурной жизни, предложил низложенному патриарху немедленно покинуть монастырь.
Игнатий склонил голову и тихо ответил;
- Что ж, видно, такова воля Божья!
Когда Дир пришёл в себя от неслыханного дива и прекратил ощупывать то себя, то, тайком от всех, Игнатия, сидевшего на самой лучшей скамье в их ладье и с улыбкой наблюдавшего и за поведением моря, и за повадками странных варваров, с оживлением ожидавших приближения к какому-нибудь месту, где можно было бы безопасно высадить низложенного патриарха, - наступил вечер. На море было тихо, узник спокоен и сыт, а до берега, который так манил богатыми дарами, оставалась одна ночь пути. Теревинфский монастырь скоро сольётся с морем и исчезнет из глаз, а тоска по пережитому событию будет вечно жить в душе каждого, кто соприкоснулся с ним. Каждому из участников этого необычного происшествия при воспоминании о нём всегда будет либо не хватать слов, чтоб описать то доблесть меченосцев, сразивших мужественных словен-катафрактариев, охранявших патриарха Игнатия, то великолепие доброго порыва Аскольда, подарившего константинопольскому патриарху не только жизнь, но и возможность вернуть себе священный сан; либо рассказчик будет так красноречив, что восторженные слушатели оставят в своей душе в качестве отзвука на этот рассказ ту долю недоверия, которая естественно возникает в душе людей, не способных на безрассудный поступок. Но люди, одарённые, широкой душой, охотно поверили в истинность поступка Аскольда и даже погоревали, что не на их долю пришлось такое княжеское счастье.
И к таковым в первую очередь причислил себя Дир, Дир, рыжеволосый волох, получивший имя своё от любимой детской игры, где зашкаленные участники должны были кричать слово "мне" - "meine", а он, лохматый и взмокший от натуги, всегда кричал "тебе" - "dir"! Ребятня смеялась над незадачливым игроком, а прилипшая кличка не отставала и с годами закрепилась за сильным воином. Даже вождь однажды, вручая ему награду - шкуру медведя за победу в поединке с секироносцем левой руки и не ожидая смеха соплеменников, выкрикнул не имя победителя, а его детскую кличку. Дир, смеясь вместе со всеми, принял богатый дар и, когда вождь попытался ещё раз назвать рыжеволосого крепыша-волоха по его родному имени, запрокинул голову и так расхохотался, что всем стало ясно: Дир остался Диром навсегда! Этот добродушный рыжий весельчак нравился всем, но больше всех он приглянулся сильному, красивому меченосцу со странным именем Аскольд. Дир догадывался, что у этого меченосца тоже не имя, а кличка, и даже знал её корни. У них в карпатском нагорном селении крепкие ещё старики - деды или женщины-вдовы носили своих внуков или детей в плетёных кожаных сетках под мышкой, чтобы не мешали собирать плоды или хворост да чтоб перед глазами были, а заодно и под рукой. Древние латиняне при встрече с такими людьми называли их детей ласковым словом "Ascelloto" ("подмышничек"). Но Дир чувствовал, что говорить или напоминать об этом Аскольду не следует. Слишком горд был красавец и силён, а такой при случае может и в вожди попасть. Однажды у костра кто-то из воинов всё же спросил Аскольда, что означает его имя, и тот возмущённо ответил:
- Знать надо древние слова! Мой дед был дровосек, всегда с топором ходил в лес. А топор у наших предков назывался Ascia! Ну, а коли я был непоседой и всегда настаивал на своём, то мать меня и нарекла сначала именем Ascvolo[84], а потом, для удобства, оно перешло в настоящее имя. Кому оно не по душе? - грозно спросил он тогда, но никто ему не ответил. Аскольд вызывал в их племени неоднозначные чувства, ибо всегда был разным: то удачливым и поэтому добрым, то потерянным и злым. Рвался он к заметному делу, а таковые не всегда выпадали на долю волохов. Чаще всего дело обходилось обыкновенным грабежом соседних ослабленных племён. В дальние походы ходить пока было не с кем. Так десятка три годов и прожили, пока однажды к ним, в карпатское нагорное селение Окутанье не прибыл гонец от Рюрика и не предложил горячее дело - бой с наглыми германцами…
Воспоминания захлестнули Дира. Ох уж это море! Всегда оно волнует голову и душу и всегда что-нибудь да навеет! Так хочется поглаголить полюбопытствовать, как это такого патриарха, как Игнатий, - как это он изрёк? - да-да, взяли да и низложили?! За что? Разве так делают цари? "Ну и цари! - думал Дир и продолжал рассуждать тайком. - Вон у нас князья всегда страдают без волхвов - жрецов! Аскольд сколько лет без жреца надрывается, пытается сам везде поспеть. А ведь не всегда всё удаётся! А был бы жрец, глядишь, удачи было бы поболе! Ведь Святовит от нас чего ждёт? Вестей! Ведь мы просим у него силы для какого-то дела, говорим с ним, как с самим собой, а он от нас так всё и узнает! И думает, помочь нам иль не помочь! Вон Аскольд задумал пограбить Царьград! И вот чудо-то, я всю душу измотал, вопрошая небо: зачем ты ему помогаешь? Зачем погоду благую посылаешь? Ведь грабить идёт человек человека! А вон, смотри, как вышло! Какого человека спасли! Сколько же богов-то помогало его высокопреосвященству, чтоб всё получилось так, как небу угодно? А? Так вот для чего ты на свет появился, Аскольд, - ахнул от своей догадки Дир и едва не прослезился. - Вот это доля!.." - бубнил он про себя и с умилением разглядывал благородные черты лица бывшего константинопольского патриарха.
Игнатий чувствовал, что своей персоной взбудоражил всю дружину варваров, назвать которых людьми в глубине души всё равно не мог по одной причине: идти грабить открытый, охраняемый только стратиотским гарнизоном город могут только дикари и варвары. "Но у этих странных варваров что-то в душе человеческое всё же есть, - рассуждал Игнатий и не хотел пока думать о том, как и с чем он вернётся в Константинополь. - Какую же конечную цель преследует этот вожак? Неужели он действительно дарует мне не только жизнь, но и возможность вернуть сан? Это уже… великодушие! А оно по плечу только тем, кто знает истинного Бога! Чем же руководствуется этот черноволосый волох? Неужели ему свойственно истинное раскаяние?.. Поистине, пути Господни неисповедимы! Кто бы мог предположить, что меня, христианского первосвященника, освободит от коварного затворничества не друг, не царь, а грязный язычник?! О Господь! Велик ты в наших испытаниях!.." - Игнатий тяжело покачал головой и открыл глаза. Напротив, уставившись прямо в его лицо, сидел рыжеволосый сподвижник Аскольда и что-то бормотал себе под нос.
- Что-нибудь надо? - услышал вдруг Игнатий подобострастный вопрос рыжего волоха.
- Да! - спохватился Игнатий и пояснил: - Я хочу говорить с Аскольдом.
Желание его святейшества было мгновенно исполнено. Не успел Игнатий встать со скамьи и чуть-чуть размять ноги, как перед ним стоял настороженный Аскольд.
- У тебя есть возможность поговорить со мной? - спросил его Игнатий.
- О чём? - живо поинтересовался Аскольд.
- О многом, - чуть помедлив, ответил бывший константинопольский патриарх.
- Если мы задержимся с нападением на твой город, то задержится твоё возвращение на священный пост! - уклончиво проговорил Аскольд и откровенно добавил: - Чего бы ты от меня ни потребовал, я не исполню более того, что обещал тебе в монастыре. Я дарю тебе и жизнь, и все, что связано с твоей дальнейшей судьбой. Я высажу тебя на берег там, где сам укажешь. Я могу дать тебе охрану, ежели будет опасной твоя Дорога домой. Но о прекращении моего похода на Царьград не может быть никаких речей! - своевольно изрёк Аскольд и смело выдержал пытливый взгляд Игнатия.
- Я… хотел спросить, какому богу ты более всего поклоняешься? - тихо проговорил Игнатий, пытаясь взглядом своих тёплых карих глаз унять тщеславное буйство Аскольда.
- А! - воскликнул Аскольд и улыбнулся. - Да, мои боги на сей раз немножко помогли твоему Христу, послав меня тебе на спасение. Но я думаю, мой Святовит ещё восторжествует, почтеннейший патриарх Византии, - горделиво молвил Аскольд и слегка поклонился Игнатию. - Вот увидишь, я возьму столицу Византии на копье! - заявил он таким тоном, что бывшему первосвященнику Константинополя ничего не оставалось делать, как молча внимать ему.
"А ты действительно годишься в предводители, - грустно подумал Игнатий, глядя на мгновенно замкнувшееся лицо Аскольда. - Жизнь тебя, видимо, многому научила. В меру скрытен, владеешь собой и дружиной большой управляешь довольно сносно… Вот только вряд ли знаешь, сколько зла таит в себе большое богатство, ежели оно досталось тебе легко и просто…" - вздохнул он.
- Здесь неподалёку есть ещё один остров, а на нём стоит один из богатейших храмов, в котором находится казна провинциальных общин, - тихо сказал вдруг Игнатий, повернулся от Аскольда и указал на юго-восток:
- Там большая охрана? - живо отозвался Аскольд.
- Раза в три более того, что была у меня на Теревинфе, если её за это время не увеличил Фотий, - в раздумье ответил Игнатий и, вглядевшись в сгущавшиеся сумерки, вскричал: - Вон смотри! Там даже есть маяк!
- Неужели… ты им теперь стал зрадник[85], - недоверчиво спросил Аскольд, пристально вглядываясь в благообразный затылок его высокопреосвященства, и, чуя какой-то тайный умысел в предательстве Игнатия, стал неуверенно предполагать конечную цель задумки бывшего патриарха Византии. - Или ты хочешь посмотреть, что станет с моими меченосцами, когда они увидят груду золота?! Хочешь заманить нас на остров, где кишмя кишат змеи и… Или хочешь откупиться?.. Нет, не за себя! За город?! За столицу мира хочешь отдать казну провинциальных общин?! Игнатий! Ты не ведаешь Аскольда! - возбуждённо захохотал предводитель киевской дружины и громко крикнул: - Я возьму все! И казну провинциальных христиан, и Царьград в придачу!
Игнатий резко развернулся в сторону Аскольда и вприщурку оглядел его с головы до ног.
- Не надо щуриться, Игнатий! Я весь на виду! Ты посмотри на море! Что ты видишь там, кроме моих стругов? Что может испугать такую силу?! Только нищета! Говорю тебе откровенно: золотом нас не испугаешь! Ты показал на этот остров? - так же громко кричал Аскольд, зная, что его слышат сразу на нескольких ладьях. - Мы идём к нему! Дир, Глен, просигнальте всем: будем брать все, что плохо спрятано! - скомандовал Аскольд и, разгорячённый, повернулся к Игнатию. - Ты думаешь, что я наглый грабитель, малоосвиченный[86] варвар, язычник, не знающий настоящего Бога, и потому так рьян? У меня в груди нет сердца, и лишь одна крига[87] житует в душе моей? Не обольщайся, святейший! У меня всё то же, что и у тебя! И внутри и снаружи! Твои православные стратиоты и грабят и убивают не меньше нашего! Так что ни твой Бог, ни мои не научили нас тому, чтоб мы смогли жить без войн и грабежей! Так о чём же нам с тобой гутарить, византийский патриарх? возбуждённо спросил Аскольд, чувствуя, как даже веки воспалились у него от гнева, переполнявшего его душу. - Мы для вас грязные свиньи, кабаны, не знавшие ни детей своих, ни жён! Мы не способны ни на доброе, ни на светлое! Одни вы чистые и благородные! Где сейчас твой Фотий?! Где Михаил?! А кто такой Варда?! Герой?! У вас дозволяется иметь одну жену, а спать - со сколькими душе угодно! Что молчишь? Думаешь, мы о вас ничего не ведаем? Ежели бы не ведали, то и тебя бы не вызволили на свет божий! Указывай, где лучше ладьям к берегу приставать! - уже грозно потребовал Аскольд, и Игнатий испугался лихорадочного блеска его глаз.
Он искоса посмотрел на море, освещённое факелами ратников дружины Аскольда, и, приглядевшись, увидел скалистый берег острова Фрагорэ. Да, остров оправдывал своё название[88]. В любую погоду здесь всегда был шум. Видимо, несколько подводных течений сталкивались в этом месте и беспокойно расплывались в разные стороны, оставляя у берегов острова шумные, неугомонные волны. Именно это обстоятельство и заставило хитроумных священников выбрать шумный остров для возведения на нём храма-казначея, ибо причалить к нему было не так-то просто.
Аскольд оценил обстановку и приказал Мути достать круторогие крюки и увесистые канаты. Когда Игнатий увидел, как и с чем готовятся военачальники Аскольда взять Шумный остров, он понял, что несколько минут назад предводитель киевской дружины был прав в своём тщеславном порыве.
"Вот только гнев Аскольда немного запоздал. Он был уместен там, на Теревинфе, когда я с презрением думал о нём…" А сейчас, когда Аскольд увлёкся подготовкой к штурму острова, Игнатий понял, что гнев его был не так уж и страшен, хотя лучше было бы, если бы киевский, предводитель его не проявлял. Игнатий усмехнулся своим мыслям - привык к тихим исповедям в кельях, вот и жалуешься неизвестно кому неизвестно на что. Он отыскал в толпе языческих военачальников сосредоточенное лицо Аскольда и почему-то обласкал его взором. "Пусть я буду зрадник, - с горячим сердцем вдруг решился справедливо оценить свой поступок Игнатий, - но, Христос, прошу тебя, сделай так, чтобы этот волох, по имени Аскольд, свершил то, что он задумал, а я всё равно оглашу его имя в христианском именослове как поверившего в тебя!.."
Да, Шумный остров дался не сразу, но возместил все усилия волохов. Казна провинциальных византийских христиан оказалась в руках Аскольда, а его военачальники не побрезговали святынями храма и прихватили с собой все его иконы, сосуды, завесы и даже крест, инкрустированный драгоценными металлами и камнями. Возбуждённые и довольные добычей, не чувствующие ни усталости, ни угрызений совести от поголовного истребления всех, кто был приставлен ко фрагорскому храму Христа-Спасителя (а таковых, по меткому выражению меченосца Плена, не смогли и пересчитать - так много их было), они погружались на свои ладьи и даже не благодарили ни небо, ни Игнатия за столь быструю удачу. Единственное слово, которое чаще всего срывалось с уст языческих грабителей в это время, было слово "скорей", и ему подчинялось все. Скоро сбрасывались верёвочные лестницы с ладьи на ладью, скоро перебирались грабители с острова и далее - каждый на свою ладью, скоро пересчитали своих - все ли на месте, ловко сняли крюки с канатами, державшие ладью Аскольда в качестве основной платформы, через которую происходила погрузка-выгрузка и наоборот, и скоро отчалили от берега. Утро ещё не наступило, до бухты Золотой Рог оставались считанные часы, а в ладьях у грабителей было уже столько ценностей, что можно было с лихвой возвращаться назад и безбедно прожить целый год всему составу дружины. Но Аскольд, как горячий арабский скакун, закусил удила и понёс. Никто и ничто не могло его остановить от задуманного действа. И только Бог знал, чем оно закончится. А пока, на самую широкую ногу, оно ещё и не началось.
Игнатий был радостно удивлён, когда заметил, что почти никто из военачальников Аскольда, да и сам предводитель киевской дружины, совсем не интересовались тем, что они награбили. Они не считали золотые монеты, не трясли завесами и не делили драгоценные ткани и только крест несмело передавали из рук в руки и, как чужеродную святыню, побаивались долго оставлять у себя.
- Что он означает? - немного подумав, спросил Аскольд, когда очередь дошла до него и большой красивый серебряный крест, выделанный жемчугом, рубинами, алмазами и александритом, оказался в его сильных руках.
Игнатий всмотрелся в освещённое факелом лицо язычника и увидел в напряжённом прищуре его век не только маскировку давнего интереса к амулетам и символам, но и попытку приобщить их значение к своей судьбе. Значит, не так-то ты уж и своеволен, храбрый волох, как хочешь казаться! Значит, ищешь поддержку в любой посланной Богом вести…
- Крест - символ бессмертия, - тихо ответил Игнатий и услышал в ответ почему-то восторженный возглас Дира.
- Да! Да! Да! - воскликнул Дир. - Я это подтверждаю! Аскольд, ты бессмертен!
- Уймись, Дир! - холодно прервал своего сподвижника Аскольд и, передавая крест в руки бывшего византийского патриарха, безразлично сказал: - Забери его себе! Это символ твоей веры, хотя ты и не всё о нём поведал нам.
Игнатий растерянно принял бесценный дар волоха и сконфуженно посмотрел в его глаза, в которых мерцало явное снисхождение.
"Да, первосвященник Византии, никогда тебе не постичь этого Язычника", - грустно подумал Игнатий и понял, что отныне он так и будет называть Аскольда, - с заглавной буквы.
- Что ты ещё хочешь услышать о значении креста? - постарался крепким голосом спросить Игнатий, желая удержать Аскольда возле себя ещё на возможно долгое время.
- Скажи все, что знаешь, - небрежно предложил Аскольд, - а мы послушаем.
Он прижался спиной к груди Дира и рука об руку с Мути и Гленом приготовился уделить немного внимания рассказу бывшего патриарха Византии.
Игнатий повернул крест к лицам слушателей и. глядя на него с любовью и почитанием, начал говорить:
- Крест имеет огромное охранительное значение как на земле, так и на небе. Появился этот символ в древности, ещё у легендарных атлантов, которые обожествляли солнце.
- Как мы! - прервал Игнатия Глен и гордо вскинул правую руку вверх.
- Да! - тихо согласился Игнатий и спокойно продолжил: - Но затем был широко распространён культ Митры, древнеиранского бога солнца, который требовал от верующих особой чистоты души, причащения и защиты тела и души с помощью креста. Считалось, что, кто свершит крестное знамение, тот будет надёжно защищён от влияния злых духов. - И он совершил над собой то магическое защитное действие, которое называется крестным знамением. Соединив первые три пальца правой руки в треугольник, Игнатий прикоснулся ими сначала ко лбу, затем к животу, к правому и левому плечу.
- Это ты защитил себя от нашего злого духа? - ехидно спросил его Аскольд.
- Не только, - откровенно сознался Игнатий и выдержал жёсткий взгляд Язычника.
- Ну ладно! Это твой привычный культовый обряд, равный жестам рук наших жрецов, когда они общаются с солнцем и берут у него силу духа для своей души. Ты веришь в свои жесты, а мы верим в свои. Если мы не покажем перед битвой свои мечи и секиры Перуну и Даждьбогу, то Святовит не пошлёт нам победы. И это действует на нас сильнее, чем твоё крестное знамение на твоих защитников, - хлёстко отпарировал Аскольд и оглянулся к военачальникам за поддержкой.
Те разноголосо стали поддакивать своему предводителю, вспоминать свои обычаи и обряды. Вспомнили и синеволосого перед боем Рюрика, но к кресту интереса больше не проявляли. Скорее, воспоминания о своих богах заставили их больше насторожиться и с большим недоверием смотреть теперь на бывшего византийского патриарха, нежели прежде. Всего полдня назад он был предметом их добрых помыслов, а тут прямо на глазах вдруг стай превращаться в нечто такое, чему название - будущий враг! Стоит ли Аскольду отпускать его с миром? Подумать бы надо!.. Глен и Дир одновременно посмотрели на Аскольда, и тот понял их. Наклонившись, он отрицательно покачал головой, что означало: от своего слова на Теревинфе я не отрекусь.
- Довольно! - подняв голову, властно произнёс Аскольд и грубо скомандовал: - Всем отдыхать! Скоро вход в заветную бухту!
Приставив усиленный дозор к Игнатию и предоставив ему тёплые одежды для сна на открытом воздухе, Аскольд спустился в свой отсек и, проговорив: "Всё управляется и защищается силой и только силой!" - улёгся на свой походный одр…
А ранним утром следующего дня дружина Аскольда вошла в воды бухты Золотой Рог и, не встретив дозорных судов Царьграда, спокойно поплыла навстречу грядущей судьбе. Конница меченосцев под предводительством Глена была высажена на сушу для сопровождения Игнатия в маленькой уютной пристани местечка Друнгария и должна была в условленное время встретиться с Аскольдом при взятии ворот Константинопольской крепости.
Дир возился с креплением щита и изредка поглядывал на молчавшего предводителя.
Аскольд стоял на маленьком помосте своей ладьи, всматривался в воды бухты, переводил взгляд на солнце, затем снова на воду, ждал пророческого явления на воде или на небе, но ничто не предвещало неудачи. Надо было смотреть ещё и ещё, ни о чём не думать, а в голове, как назло, звенела фраза, сказанная им напоследок Игнатию:
"Я буду грабить твой народ столько и так, чтобы твои турмархи и клайзнархи[89] вместе с твоим Фотием без тебя не смогли меня остановить!"
Игнатий грустно улыбнулся: "Если бы… Но просить Язычника ни о чём нельзя. Всё сделает наоборот! И как лучше поступить, не знаю! Что Бог даст!.." - успел подумать он, как услышал другое:
- Знай, патриарх, я не учую твои молитвы против меня! - уверенно заявил Аскольд и пояснил: - Сильным и смелым наши боги в момент опасности закрывают глаза и затыкают уши! Прочь все смятения!
Игнатий смотрел на Аскольда широко раскрытыми глазами, и понимал только одно; и у этого Язычника вера на первом месте! Но вера в свою силу! Или в силу своего духа?..
Аскольд подождал, что скажет в ответ патриарх, но тот молчал, зная, что ничем не переубедит буйно-тщеславного вождя несметного полчища язычников, и нетерпеливо поглядывал на своего возбуждённого освободителя. И тот не выдержал:
"Знаю, что своим хронистам ты не поведаешь всей правды о своём избавлении от тирании Варды, но прошу об одном: не считай нас хуже вашего христианского брата, - срывающимся голосом проговорил Аскольд, почему-то поклонился Игнатию, затем резко выпрямился, цепко посмотрел в глаза тому, кто впоследствии будет громогласно слать ему проклятия, и шёпотом обратился к Глену: - Чтоб ни один волос не упал с его головы!"
…В это раннее, утро весь Царьград проснулся от наводящего страх гула колоколов: Святая София своими мощными колоколами передавала колоколам Святой Ирины и Святого Акакия тревожный сигнал сбора всех жителей города, способных носить оружие. Колокола Святого Дмитрия и Святого Феодосия молчали. Святая София требовала, звала, а народ ошарашенно таращил глаза и никак не мог понять, в чём дело. Так звонят при окружении стен города неприятелем, но стратеги должны вооружать воинов, а те под началом турмархов и клайзнархов должны отражать натиск врага. Но чего же так тревожно звонят колокола? Разве звонари не знают, что семь дней назад освящённое крестом патриарха Фотия войско Михаила Третьего ушло сражаться в Каппадокию, а флот Царьграда под командованием Василия Македонянина вместе с кесарем Вардой уплыл в Сицилию сражаться с наглыми пиратами?! Кого зовёшь, Святая София? Ежели эпарх Орифа решил не вступать в бой с пришельцами, то кого кликать-то. Святая Мама? В городе одни женщины, дети, старики да калеки!
- Скорее бегите к Фотию! - кричали монахи, выбегавшие из собора, и сами, опережая метавшихся из стороны в. сторону хромоногих калек, бежали к улице Форума Константина, где в красивом мраморном доме жил известнейший учёный того времени, красноречивейший богослов и талантливый дипломат патриарх Фотий.
Как и все жители Царьграда, Фотий услышал тревогу колоколов и, ещё не ведая причин беспокойства, облачился в патриаршие одежды, с которыми не совсем свыкся.
Каждый раз, надевая на себя подрясник, рясу, а затем украшенную богатыми каменьями и расшитую золотом ризу, Фотий немного смущался, ибо чувствовал" что эти торжественные одежды довелось ему носить не по достоинству своему, а по желанию сквернослова и коварного махинатора Варды, который так умело присосался к богослову, что тот опомниться не успел, как во всех домах Царьграда уже был представлен в качестве лучшего друга кесаря. Кто такой Фотий? Образованный богослов, богатый, знатный человек - и все. А до него патриархом был знаменитый Игнатий. Тот самый Игнатий, который не побоялся во всеуслышание обличить Варду в разврате и лишил его причастия при всём честном народе.
Дело было в Вербное воскресенье. Народ толпой валил в собор Святой Софии, и Варда, ничего не подозревая, пошёл причаститься вместе со своими распутными друзьями. По дороге он раздавал милостыню, громко шутил, вспоминая шалости царского двора в минувшую ночь, и хохотал так, как, наверное, никогда ещё не смеялся. Но… таинство причащения для Варды не состоялось. В этот день Игнатий не приобщил его к деяниям великих святых, объявив всем о позорной связи кесаря с…
Этого Варда вынести не мог. Он захлебнулся от злости, побагровел, а пока соображал, как ответить Игнатию, тот закрыл келью для причастия и удалился к себе, чтоб собраться с мыслями и успокоиться. Он знал, что всесильный Варда отомстит ему, и кесарь отомстил. Года не прошло, и вот Игнатий низложен, а на высшую церковную должность в государстве возведён известный на богословском поприще учёный Фотий. Да, Фотий к тому времени уже написал свой знаменитый трактат о Духе Святом, который исходит не только от Отца Божьего, но и от Сына, и этим добился отрешения римского папы от сана, чем и прославился на весь крещёный мир. Только вот большой омофор[90], подсаккосник[91] и саккос[92] никак ему ещё не даются без дрожи в руках. А что говорить о митре и клобуке? Никак они не смотрелись на его голове! Фотий и волосы отпустил, и бороду отрастил, как все сановитые священнослужители, а патриаршие головные уборы всё равно не шли к его узкому, всегда бледному лицу с глубоко сидящими карими глазами.
Увлечённый не покидавшими его воспоминаниями, Фотий нервно перебирал палеи, апокрифы, хронографы в драгоценных переплётах, не задерживая внимания на раскрытых страницах, зная, что оправдание своих действий он всегда найдёт либо в ветхозаветных, либо в новозаветных книгах. Дело не в библейских толкованиях тех или иных помыслов людей, дело в том, что Фотию не давала покоя совесть и какое-то странное предчувствие тревожило его который день подряд.
Да, он знает, что Варда вместе с новым царедворцем Василием Македонянином уплыли к Сицилии биться с пиратами, а Михаил Третий ушёл с войсками в Каппадокию. Соперник-патриарх, этот чистюля и умник, томится на Теревинфе… Нет, что-то не так… Не случайно, наверное. Македонянин, этот умный армянин, увёл с собой всесильного кесаря. Если что-то произойдёт на Средиземном море, то никто не поймёт, чьих это рук дело будет. Ну и что? Это даже лучше… Он не любит Варду… Но что же тогда так беспокоит тебя, новоиспечённый патриарх? Собственная судьба? Да, потому что он не знает, как жить, если будет низложен, вдруг он не угодит новому царедворцу. А тут ещё этот трезвон колоколов… Что ещё случилось?
Когда слуга-монах доложил, что к городу со стороны Босфора подступил многочисленный враг, Фотий не поверил своим ушам. Как враг, когда армии нет в городе?! Нет ни флота, ни пехоты! Это что, заговор? Но чей?!
- Арабы?..
- Нет… не знаю, - запинался от страха монах. - Может быть, болгары… Какая разница!
Вот именно - какая разница?! Надо отразить натиск врага! Как энергично сказано! А как это сделать? Силами Орифы? Силами охранных войск? Этих сил хватит дня на два. А каковы силы врага? Неизвестно… Фотий с трудом произносил тяжёлые военные слова, пытаясь принять какое-либо решение. Надо поднять всех жителей Царьграда. Ну и что же, что калеки? Надо сказать эпарху Орифе, чтобы он послал в Каппадокию за Михаилом какого-нибудь воина, быстрого на ногу. И… неужели придётся послать кого-нибудь на Теревинф, в Мраморное море, к Игнатию? Ведь народ пойдёт именно за ним, за Игнатием, а не за Фотием, которого хорошо знают только при дворе императора да те монахи, которые обязаны постоянно напоминать народу, что их новый пастырь зовётся Фотием.
Патриарх волновался, мысля вслух, кое-что утаивая, но в основном заражал самого себя верой в необходимость благодатного действия. А страх… страх всё равно не уходил, всё рос и рос, и, как только речь зашла о непосредственном руководстве обороной города, Фотий чуть было не проговорился, заметив, что есть в конце концов глава охраны крепостных стен, пусть он и…
- Ах, народ?! Да, народ… Хорошо, - глухо согласился наконец он. Надо идти к собору Святой Софии… И пусть прекратят звонить колокола! - зло крикнул он монаху, и тот через посыльных исполнил приказание патриарха.
К полудню в городе стихли перезвоны церковных колоколов, а Фотий вместе с эпархом Орифой через тайные юго-восточные сухопутные врата города проводил конную разведку за Михаилом в Каппадокию. Когда Фотий, простившись с Орифой, зашёл в храм Святой Софии, перебрал святые книги и решил закрыть апокриф о житии Христа, к нему подошёл молодой красивый монах и тихо проговорил:
- В город вернулся Игнатий.
Фотий побледнел. Молча смотрел на монаха и не мог выговорить ни слова. Монах понял причину потрясения патриарха и продолжил:
- Его освободил какой-то варварский вождь, дал ему охрану; эта охрана высадила его у Неориевых ворот, и теперь он дома.
- И теперь эти варвары… штурмуют город? - тяжело спросил Фотий, соображая, как дальше быть. - Наверное, - ответил монах.
- Иди к себе, - резко распорядился Фотий, но через минуту, смягчившись, молвил; - Нужен будешь, позову.
Фотий едва дождался, когда за красавцем монахом закрылась дверь и можно было спокойно обдумать грозную весть. Игнатий вернулся! Ос-во-бож-дён! Каким-то кретином… Что это?! Божья справедливость? Или Божье наказание для меня? И… как теперь к этому относиться?.. Ведь только что я сам хотел посылать за ним!.. Счастье ему, что враг у ворот…
- Исидор! - раздражённо кликнул вдруг Фотий монаха-красавца и, когда тот мгновенно появился перед его высокопреосвященством, смело потребовал: Зови Игнатия!
Они недолго смотрели в глаза друг другу, зная, что грозная сила стоит у ворот и незачем ворошить прошлое. Вот только Фотию потребовалась огромная выдержка, чтоб не спросить хоть что-нибудь о дерзком спасителе соперника, который как ни в чём не бывало сухо и внятно перечислял дела, надлежащие к выполнению немедленно. Скорее туда, где необходимо скрыть всё ценное от врага. Надо продержаться дней пять, не меньше, а то и все шесть. Три дня пути до Каппадокии! А до Сицилии все десять! Флот явно не успеет вернуться. Вся надежда на Михаила! Этот блудник-царь вроде начал заниматься государством. Правда, на уме у него всегда на первом месте личное добро, ну а у кого другой порядок правления?!
Фотий говорил много, громко, так, как никогда ещё не говорил. Игнатий понял, что он унимает свою совесть, и не помогал ему в этом унизительном деле. "Не надо было хвататься за патриаршество, раз не уймёшь до сих пор свою душу. Варда был бы высмеян и превращён в ничто, а ты помог ему утвердить зло в государстве, в котором и так распутствуют все, кто едва вышел из младенческого возраста. Как вовремя вас покарал Господь Бог за это", - хмуро думал бывший всесильный патриарх и угрюмо показывал те тайные клети в соборе, те сакристии, где можно было надёжно спрятать государственные ценности и иконостас.
Фотий поник, понял, что Игнатий не простил ему нравственного отступничества и вряд ли поможет в обороне города.
"Да не юли ты, - кололи его, казалось, глаза Игнатия, - всё мы спрячем, врагу достанутся лишь стены соборов, а что касается силы, которой нет у наших людей, то обращаться надо только к Богу!"
Фотий вспыхнул. Это насмешка? Разве Игнатий не знает, что Бог на небе. А враг на Босфоре и вот-вот пробьёт дряхлые, хоть и в три ряда стоящие вокруг города стены!
"Да, ты не тот библейский третий святой, который поставил у себя в пещере жернова и по ночам молол хлеб, чтобы заглушить в себе корыстолюбивые помыслы, и достиг наконец того, что стал считать золото и серебро прахом", снова зло подумал о Фотий Игнатий, а вслух убедительно и чётко сказал:
- Если не подоспеет Михаил с войском, то надежда одна - на Бога! - Он вытер пот с толстого раскрасневшегося лица, одёрнул монашеское одеяние и, глядя в глубоко сидящие тёмные глаза соперника, добавил: - Душой чистой надо воспринимать мои советы! А если не в состоянии, то вспомни хотя бы молитвы, помогающие победить врага.
Фотий, написавший свыше пятидесяти богословских трактатов, не поверил ни единому совету Игнатия. "Старик выжил из ума, - решил он, - ежели всерьёз советует такие вещи. Враг - вот он, налицо; свистит, улюлюкает, бросает зажигательную смесь; город вот-вот вспыхнет, а он о молитвах. Когда молиться, если надо защищаться?"
- Ночью! - крикнул Игнатий. - Вы привыкли к ночным усладам, а что в случае беды нужно усердно молиться ночами, забыли об этом! Воины-то пусть своё дело делают! А ты - своё! - грозно потребовал Игнатий и тут же спросил: - Что делал Иоанн Предтеча, когда шёл в неведомые края на погибель?
- Крестил… и окроплял водой всех крещёных, - оторопело ответил Фотий и хотел сказать, что весь народ Царьграда давно крещён, при чём же здесь Иоанн Креститель?
- А при том, что надо свершить омовение патриаршей ризы в водах Босфора и весь народ заставить обратиться к заступничеству Пресвятой Богородицы! Вот когда сделаешь всё это с чистым сердцем и душой, когда весь народ увлечёшь за собой, тогда и увидишь: Бог с тобой или против тебя! - горячо проговорил бывший патриарх и пытливо уставился на Фотия.
- И?.. - "И всё это должен сделать я?" - чуть было не сказал Фотий, но понял, как низко пал, заставил себя проникнуться истиной слова Игнатия, поверить в его нравоучение и тихо спросил: - И… как это нужно сделать? Я… никогда не слыхал о том, чтоб патриаршую ризу… Это же такая ценность!
- Только такой дар и достоин заступничества Божьей Матери, - гневно прервал Фотия Игнатий и подумал? "Вот сейчас и докажи, чего ты стоишь без драгоценного саккоса".
Фотий молчал, тяжело соображая, как приступить к выполнению наказа бывшего патриарха.
- Вели приготовить ковчег, - словно учуяв терзания Фотия, изрёк Игнатий и сурово посоветовал: - И твори молитву натощак, чистым сердцем и… душой!
Аскольд знал, что защитников у города мало, но стены его были ещё крепки, а врата наглухо закрыты, и хочешь не хочешь, а штурмовать крепость надо без устали, чтобы вымотать силы горожан.
Два дня и две ночи не смолкали под стеками города вопли, гиканье, свист и улюлюканье. Воины с длинными растрёпанными волосами, с разъярёнными лицами делали безобразные движения руками, хохотали, дразня защитников города и издеваясь над ними…
На небе ни облачка. И днём и ночью город близок, виден, но пока недоступен. Так надо как можно больше на него страха нагнать! Вот уже треснула стена возле Деревянных ворот. Там, за этими воротами, находится Влахернский дворец, а за ним дворец Константина, а чуть дальше - церковь Святого Георгия! Столько добра можно взять и так скоро - вот только стены мешают! Мала проседина! Надо ещё пробить!
- Молчун! Давай таран сюда! - командовал Аскольд, не боясь летящих в его сторону камней. Он прикоснулся рукой к тёплой стене, ласково погладил её и, когда могучий Мути выполнил его приказ, с трепетом проговорил: - Сейчас ты рухнешь, старушка! Царьградова стена, поддалась Аскольду! - гордо крикнул он, возбуждая себя и своих воинов. - Ого-го! - загоготал водох, предвкушая счастливый миг, а глаза выхватывали из массы нападающих то одно лицо, то другое, и он радовался, что не видит рыжего сподвижника.
- Берегись! - предостерёг Аскольда сотник, указывая ему на летящий в их сторону горящий горшок.
Аскольд отпрыгнул в сторону.
- Не робеть, волохи! - гаркнул он и первым ухватился за огромный таран. - Р-раз! - скомандовал он. - Р-раз! - И на третий удар тараном появилась пробоина в стене.
За стеной крепости воцарилось молчание, и Аскольд заорал:
- Они побежали прятаться по домам! Быстрее ломать проем!
- Зачем?! - удивился сотник. - Пусть ставят лестницы - быстрее получится!
- Всем наверх! - скомандовал Аскольд. - Взять город! Все богатства наши, волохи! - кричал он, сверкая черными глазами и широко размахивая руками.
Четыре любимые, ударные, те самые знаменитые сотни волохов, что прибыли с ним к рарогам, ринулись на Босфорову крепость по лестницам с дикими воплями победителей. Остальные, словене, ошарашенно встали на полушаге. Аскольд понял ошибку и моментально исправился.
- Весь громадный Царьград наш, дружи! - прокричал он. - Добра хватит всем! Вперёд!
Словене, взбодрившись, тоже побежали с лестницами к стенам заветного города, пропустив вперёд своих предводителей.
Аскольд оглядел Царьград с верхней площадки широкой стены и ахнул: такой красоты он ещё не видывал. Да, был здесь, да, торговал, но с моря видны стены-защитницы, а с земли - враз всего не увидишь.
- Дир! Неужели это всё - наше?! - тихо, с изумлением спросил он своего земляка, Дир пожал плечами и отвёл взор в сторону: глаза его заволокла позорная мокрота.
С того места, где они стояли, хорошо просматривалась яркая белизна куполов церквей, чёткие линии каменных улиц, роскошные императорские дворцы, возвышавшиеся в разных концах города, прикрытые сочной зеленью садов, широкие форумы, великолепные мраморные дома купцов и знатных вельмож, украшенные резными колоннами. Только знаменитый собор Святой София со стен возле Деревянных ворот просматривался плохо.
Он расположен был в юго-восточной части города, и достичь его можно, только прорвавшись в город со стороны бухты Золотой Рог, а она загорожена цепями.
И эти цепи никто ещё не научился преодолевать.
Аскольд злился, что София не видна, но он душой потянулся туда, где купол её скрывался за форумами Тавра и Амастрия, и жадно смотрел в ту сторону. - Первым в этот собор войду я! - горделиво Прошептал он, не глядя на Дира. - Жаль, что отсюда видны только его кресты.
Дир промолчал: он никак не мог налюбоваться видом дивного города.
- Пусть ничего не ломают! - попросил он Аскольда, зная, как ведут себя завоеватели на чужбине. Тот вскинул бровь и проговорил:
- Попробую упредить!
А внизу, со стороны города, возле стены уже выстраивались воины Аскольда и ожидали приказа своих военачальников;
Всем не терпелось ринуться к богатству, лежавшему так близко и так беспризорно. "Чего они там глазеют?" - переговаривались вой, беспокойно поглядывая вверх на оробевших вдруг своих предводителей.
- Нас ждут, - тяжело вздохнув, сказал Аскольд и начал спускаться со стены по уже поставленным мосткам. Дир медленно последовал за ним.
- Первыми входят в собор Святой Софии волохи! - приказал Аскольд, подойдя к воинам и оглядев их. - Остальные делят город на части и берут, что ценно. Всем хватит! - перекричал Аскольд начавшийся было рокот. - Я отдаю вам город на три дня и три ночи. - Он победоносно поднял руку вверх и, переждав радостный рёв своего войска, грозно предупредил; - Не губите себя зельем! Его здесь много!
Аскольд невольно отступал под напором алчной толпы грабителей - его воинов, которых уже ничто не могло задержать на месте.
- Нет! - закричал вдруг Дир, бросившись к Аскольду. - Ты же не сказал главного!
Аскольд недоумённо посмотрел на него, не понимая, о чём кричит рыжий волох, а воины волнами уже неукротимо двинулись на город.
- Стойте! - закричал Дир. - Назад! Но его уже никто не слышал. Густая пыль поднялась над воями и закрыла их от полководцев, лишь дикий вой и топот говорили об их стремительном продвижении вперёд.
- Не ломайте храмины! - вопил Дир вслед воинам. Он хватал за руки мчавшихся мимо него людей и кричал: - Не бей! Не руби! Не ломай!
Воины вырывались из его цепких рук и, объятые общим порывом к разрушению, мчались дальше. Дир же крутился, как волчок, возле Деревянных ворот и всё кричал и кричал:
- Не бей! Не ломай! Не круши! Не руби! Не бей! Не ломай! Не круши! Не круши-и-и!..
Аскольд с Диром, оба с помутившимся взором, оглядывали внутреннее убранство Софийского собора и, подавив в себе удивление и восторг, жадно тянули руки к золотым кубкам, стоявшим за металлической оградой паперти. Ограда не поддалась, и… Аскольд вынул меч! Его примеру последовали другие волохи, и первый же схваченный скифский кубок был вручён предводителю киевской дружины. Больше Дир не отводил взгляда от Аскольда, и смуты в душе рыжего волоха как не бывало. Аскольд поднял кубок вверх, и победители диким воплем приветствовали своего рикса. Пятидесятиметровый купол Софии подхватил этот рёв и содрогнулся от его раскатов. Воины ломали люстры, крушили мозаику, царапали изображения святых апостолов. И содрогались мощные колонны, и слетали с петель массивные кованые двери собора…
Фотий, Игнатий и несколько монахов, укрывшись в тайных кельях собора, дрожа от страха и негодования, изредка поглядывали в маленькие глазники и, теряя рассудок, в ужасе прятались в темноту сакристий. Такого варварства им ещё не приходилось видеть. Всё ценное, что успели и что было им по силам, они перетащили сюда, в тайники, о которых знал только Игнатий. То, что было надёжно, по их мнению, охранено, оставалось высоко или за тяжёлыми оградами. Но не тут-то было! Ничто не сдерживало яростного порыва завоевателей. Всё крушилось и ломалось, несмотря на увещевания Дира. Великолепные творения, воздвигнутые триста лет назад трудом десятков тысяч людей, превращались в руины под действием всеразрушающей силы животной страсти варваров к наживе…
- Довольно! - прохрипел Аскольд на пятый день, когда, дружина, уставшая и одурманенная, ещё рыскала по городу в поисках золота. - Хватит! - кричал он и зло предупреждал военачальников: - Ладьи не выдержат, а путь далёк! Не забывайте о порогах Днепра!
- Волоком дотащим! - беспечно отмахивались тысяцкие, но понимали, что предел наступил и действительно пора в путь.
Грязный и потный Аскольд разметался во сне, который свалил его прямо на палубе струга, охраняемого не только стражниками киевского правителя, но и, видимо, молитвами Экийи и силами языческих богов.
Шёл пятый день дикого разбоя киевской дружины в Царьграде, и от пьянства и буйства голова шла кругом не только у рядовых рьяных грабителей, но и у их предводителей. А посему, как ни старались двое подвыпивших телохранителей Аскольда поднять его и перенести в особый отсек, руки их каждый раз опускали тяжёлое сонное тело грозного предводителя на прежнее место, и только медвежья шкура, что всегда валялась на широкой беседе, была ими всё же схвачена и заботливо подостлана под бренное тело знаменитого секироносца-волоха.
Аскольд спал глубоким тяжёлым сном, и по всему чувствовалось, что киевскому предводителю видится необычное действие… Он идёт берегом чудной реки, из которой выплёскиваются мелкие золотистые рыбки и что-то пытаются сказать Аскольду, но не успевают и, лишь помахав ярко-красными хвостиками и плавничками, снова заныривают в речку, но не исчезают в её зеленовато-прозрачной воде, а вновь и вновь пытаются повторить свои упражнения с речевыми назиданиями язычнику. Аскольд смеётся, любуется их забавой, но вдруг дорогу его преграждает высокий помост, на котором стоит вроде бы знакомый человек в прекрасной золотистой одежде и, глядя на Аскольда сверху вниз, гневно говорит:
- За грехи наши ты привёл к нам свой грозный северный народ. А мой народ не сеет и не пашет, ибо куда ни пойди, всюду - твой меч. Что хочешь ты взять ещё? Возьми! Но уходи от города, ибо вся жизнь замерла не только в столице нашей, но и в её окрестностях! Отступись от заповедей своих жестоких богов! Познай нашего Бога, и милосердие войдёт в душу твою! А кто не имеет жалости к врагу своему, тот быстро своей силой оскудеет.
Человек говорил так грозно, а лицо его при этом становилось таким большим, что Аскольд почувствовал на мгновение страх и попробовал отступить на шаг, но ноги его не слушались, никак не могли оторваться от камней, на которых он стоял, и крепко держали его на одном и том же месте. Между тем человек, гневно обличающий Аскольда в жестокости, продолжал быстро увеличиваться, вот он уже ростом выше горы и одновременно превращается в какое-то пышное облачное создание, грозно размахивающее руками и трижды повторяющее: "Познай Бога нашего, и милосердие войдёт в душу твою! Наш Бог это Бог любви и жалости к врагу своему!.." Аскольд с ужасом смотрел на это странное создание и вдруг увидел, как громадная воздушная рука этого существа тянется к его шее.
Аскольд сделал мощный рывок, пытаясь перехватить облачного обвинителя за руку, но стукнулся головой о борт струга и… проснулся. Мутными глазами он огляделся вокруг, увидел дремотного рыжеволосого Дира, прикорнувших телохранителей и пнул одного из них ногой. От шороха первым очнулся Дир и, увидев Аскольда проснувшимся, сразу понял, что его вожаку привиделся необычный сон.
- Кого ты видел во сне? - сразу, без обиняков спросил Дир и внимательно вгляделся в помятое лицо Аскольда.
- Никого, - хмуро отрезал Аскольд и тяжело присел. - Ты за дружиной глядишь? Все в сборе? Восвояси не пора? - спросил он, так и не посмотрев Диру в глаза.
- Давно пора, но всех сморило греческое вино, и, как управу на них применить, ума не приложу, - с досадой ответил Дир, поняв, что предводитель опять хочет со своими сомнениями бороться в одиночку.
- Ты помнишь Игнатия? - немного погодя спросил всё же Аскольд.
- Конечно, помню, - с радостью отозвался Дир, но дальнейший рвавшийся из души восторженный рой вопросов замкнул плотно сжатыми устами.
- Похоже, он начал призывать силу и мощь своего Бога, чтобы мы удалились восвояси, - задумчиво проговорил Аскольд, глядя мимо Дира вдаль, наслаждаясь запахом моря и предзакатной красотой неба. Но в следующее мгновение Аскольд уже громко засмеялся и вдруг предложил, озорно подмигнув Диру: - А можа, устроим состязания богов?
Дир вздрогнул, пожал в ужасе плечами.
- А если боги разгневаются, покарают нас и потопят в море?..
- Не потопят! - уверенно заявил Аскольд, прервал своего сподвижника и важно напомнил: - Во все времена боги помогали только смелым и решительным! Слюнтяев вроде тебя им тошно видеть! Дир обиделся. Ещё раз пожал плечами и в сомнении покачал головой.
- Как знаешь, - пробормотал он, но уже чувствовал какую-то тёплую, волнующую душу и голову силу, исходящую от всего могучего тела Аскольда, и залюбовался им.
"Кто в тебе ещё живёт, а, Аскольд? Сколько в тебе всего разного уживается! Какой же ты разностаевый!.." - растерянно думал рыжеволосый волох о своём предводителе и не услышал зов с моря.
А с маленькой сторожевой, ладейки кричали уже третий раз, всё звали Аскольда или Дира, но те, задумчивые, смотрели мимо лодчонки и её крикунов и едва не пропустили начало ещё одного ярчайшего события в своей жизни.
- Ну что ты всё орёшь? - с досадой вдруг обратил внимание на свой дозор Аскольд и чуть было не ушёл со своего помоста на корму струга, лишь бы задержать мгновение яркой мечты, лишь бы дали возможность обдумать всё как следует, а затем и исполнить, как угодно Святовиту и Перуну! - Спроси его, чего им надо? - нехотя попросил Аскольд Дира и отвернулся от дозорных.
Когда через сито вопросов - ответов, сыпавшихся то с ладьи Аскольда, то со стороны дозора, прояснилось, что случилось, Аскольд сел на свою беседу и даже не потребовал постелить на неё медвежью шкуру. Вот тебе и мечты! Да никакие мечты не годятся в пятки тому событию, которое вот-вот произойдёт! Нет, Дир, погоди! Повтори! Да-да, ещё раз! Сам Фотий! Хочет видеть меня?! Зачем?.. Отравить?! Обрядить?.. Ряд[93] со мною заключить?! А на каком языке гутарить будем?.. Они ведают словенский!.. Не, я не забыл Игнатия! Как можно?! Ты думаешь, это его забава? От моей встряски им не до забав?! Что же делать?
- А это не ловушка? - спросил Аскольд и снова стал рассуждать сам с собой, иногда давая Диру возможность вставить словечко или два.
- У нас такая сила, что о ловушках с их стороны смешно и думу иметь…
- Может, ты и прав, Дир, но хитрости у греков - с древности, они вперёд их родились… Надо быть наготове ко всему. Нет, я не боюсь… Я просто не ведаю, что в таких случаях делают… государи! Они же ко мне с рядом придут, как к государю! - Вот что потрясло Аскольда. Не к Рюрику придут греки с особым поклоном, а к нему, не знатного рода воину, но славному меченосцу, ловкому секироносцу, черноволосому волоху! "Ох, боги. Как вы милостивы и щедры ко мне! Неужто я всё это заслужил?! Низкий поклон вам от меня за это!.." - Аскольд отошёл от Дира, встал лицом к уходящему солнцу, протянул к нему свои могучие руки с мечом и секирой и низко поклонился солнцу.
- Дай мне тот поясной набор, который у меня в отсеке лежит, - попросил он Дира, и тот прилежно исполнил приказ своего предводителя.
Аскольд взял в руки драгоценное кожаное изделие, украшенное алмазами, рубинами и сапфирами и, не жалея, широко размахнувшись, бросил поясной набор в море в западном направлении. Глядя в то место, где драгоценное изделие коснулось моря и затонуло, Аскольд, прижав правую руку к сердцу, страстно проговорил:
- Прошу, Перун и Святовит! Не оставьте нынче мою горячую голову без речивости, а сердце без правдивости! Помогите рассудить хитрых греков и не посрамить честь мою воинскую, честь предводительскую! Да будет воля ваша исполнена! Да будет так! - трижды напоследок прошептал Аскольд древнее внушение и был уверен, что боги не покинут его нынче и любая задуманная хитрость греков будет им вовремя разоблачена.
Дир с телохранителями молча наблюдали за действиями своего вожака и ждали от него новых указаний.
- Объяви клич по всем военачальникам, - взволнованно приказал Диру Аскольд, едва оправившись от навалившейся дивной вести и пытаясь всем существом своим вжиться в неё, разложить по отдельным частям и каждую долю будущего события, вытекающего из этой вести, сделать подвластной только своей воле, только своему разуму. - Дир, передай всем, что гостей надо встретить хорошо, но со всей осторожностью. Пусть по всему ходу их судов будут стоять наши струги с виду мирные, но внутри быть всем начеку. Не сметь никого трогать, но бдить каждый плеск каждого весла, дабы не подлили бы в море чего такого, что было тогда, перед Теревинфом…
Дир внимал каждому слову Аскольда и понимал, что должен был со всей строгостью исполнить все его наказы. Он сжался в комок и напоминал сейчас ту пружину, которая приводила в движение большую, тяжёлую, неповоротливую камнемётную машину, без которой было бы немыслимо штурмовать какую бы то ни было крепость. А такую крепость, как патриарх или Святейший Синод Константинополя, надо учиться брать, используя любые приёмы, не брезгуя ни тяжёлыми, ни лёгкими средствами вооружения. И Дир, почувствовав себя очень важным механизмом в предстоящем событии, закрутился волчком, предугадывая и мгновенно исполняя любую мысль своего предводителя.
Наступила чёрная южная ночь, когда Дир увидел огненные сигналы с дозорной ладьи, и это означало, что византийское судно в сопровождении стражников прошло первый пост. Затем Дир увидел два огненных круга и понял, что гости приближаются к их ладье. Когда византийская галера оказалась борт в борт с ладьёй Аскольда, Дир дал команду укрепить перекидной мост и принять первого гостя.
Это был молодой красивый монах, но со странной статью воина. Его спина была пряма, но гибка; руки, смиренно покоившиеся на груди и прикрытые монашеским плащом, выдавали в служителе Христа хорошо натренированного воина. Аскольда явно насторожило это несоответствие, и он подозрительно уставился на ноги монаха. Но лёгкие плетёнки-сандалии, туго обтягивающие ноги монаха, не могли причинить особого вреда окружению Аскольда, и киевский правитель смягчился. Он посмотрел в открытое лицо монаха и чуть подобрел; красивое, кареглазое, чернобородое лицо монаха ему пришлось по нраву.
- Как кличут тебя, монах? - снисходительно спросил красавца Аскольд.
Тот спокойно, но с достоинством ответил:
- Исидор.
- Я запомню тебя, Исидор, - проговорил Аскольд и отвернулся от него. Затем на помост взошёл ещё один монах, и Аскольд сморщился. Этот был укутан в плащ с капюшоном, который скрывал тело пришельца с головы до пят. Да, этот монах со спины был очень похож на засидевшегося над апокрифами и библейскими записями служителя какого-нибудь монастыря, но на требование Аскольда открыть лицо ответил стоическим молчанием, и предводитель киевской дружины разозлился: его воля не выполняется! Он широким, хозяйским шагом стал подходить к упрямцу и уже протянул руку к его капюшону, как вдруг в это мгновение все факелы, освещавшие церемонию необычной встречи, вспыхнули ярче. Аскольд остановился. Оглянулся на перекидной помост, и его рука, тянувшаяся к капюшону монаха-стоика, повисла в воздухе.
На мостике, во всём великолепии патриаршеского одеяния, сверкавшего драгоценными камнями митры, саккоса и ризы, стоял глава православной христианской церкви Царьграда. Окружение Аскольда замерло в немом почтении к его святейшему превосходительству.
"Так вон чем они покоряют! - хмуро думал Аскольд, глядя на Фотия. - Да, блеск и красота одежды поражают, вводят в душу смятение, но… это не должно меня… сбить с толку! Боюсь, что смотрюсь я перед ним истуканом… Ну да ладно, моя воля должна быть первой!"
- Почему сей монах мне своего лица не кажет? - спросил, казалось, грозно Аскольд, как только оправился от замешательства и понял, что сломил, стоптал тщеславное самолюбование Фотия, ибо увидел в его взгляде растерянность. - Кто здесь должен диктовать условия: я или ты? Развернувшись всем корпусом - к патриарху и ещё раз внимательно вглядевшись в его узкое, серое лицо и поняв, что перед ним не Игнатий, на сей раз действительно гневно спросил Аскольд.
Фотий замялся. Не ожидавший такого поворота дела, он чувствовал, что своим великолепием совсем не сразил Язычника, а, напротив. Язычник поразил его своей чисто мужской красотой: начищенный до блеска серебряный шлем, мелкая кольчуга, плотно облегавшая могучий, высокий торс черноволосого волоха, и булатный меч со строгим поясным набором делали Аскольда великолепным витязем. Фотий понял, что Игнатий был прав, когда в скупых чертах очень точно охарактеризовал того, кто почти поднял Царьград на копье. "Будь у этого Язычника больше камнемётных машин и черепах, он бы давно превратил великую столицу мира в руины, - лихорадочно пронеслось в голове у патриарха Византии и застучало в висках: - Не раскрывать же ему Михаила!"
- Ежели этот монах не откроет лик свой и не назовёт имя своё, я выброшу его в море! - повелительно изрёк Аскольд и яро глянул в глаза Фотия.
Фотий понял, что Язычник так и поступит, но решился схитрить.
- Посмотри, великолепный витязь и государь города Киева, какие дары прислали тебе жители нашей страны, - елейным голосом проговорил он, сойдя с мостка и уступив место группе монахов, несущих на носилках золочёные ткани, паволоки, драгоценности и восточные сладости.
Но Аскольд не клюнул на уловку патриарха, хотя был глубоко тронут неожиданно сладостным обращением к себе.
- Не старайся одурить меня, христианский вождь, - зло отрезал Аскольд и, ткнув пальцем в сторону кормы своего струга, резко бросил: - Дары - туда! Имя! - круто повернувшись снова в сторону монаха-стоика, крикнул Аскольд и грозно предупредил: - Последний раз спрашиваю! - Он положил свои могучие руки на плечи дрожащего от страха монаха и нащупал его тощую шею.
- Отпусти его! - вскричал в ужасе Фотий и, заикаясь, пролепетал: Это… это наш царь, Михаил Третий! Он… захотел сам посмотреть на того, кто… так безжалостно разоряет и губит его страну.
Аскольд разжал пальцы и опустил руки, мгновенно ощутив пот на всей спине.
- Царь?! - шёпотом переспросил он, но в следующее мгновение вслух, погромче, рассудил: - Значит, ему можно на меня смотреть, а мне нельзя созерцать его царствующую особу? Зачем вы сюда прибыли? Показать мне своё пренебрежение? Доказать мне, грязному язычнику, как высоко стоят христианские правители?! Да я знаю, какие вы деятели! - Аскольд засмеялся и заглянул в лицо Михаила III: - Значит, ты царь?
Монах, не раскрывая лица, едва кивнул головой.
- Значит, гонец эпарха Орифы достиг тебя на Чёрной речке в Каппадокии и притащил тебя, царя, сюда, посмотреть, что стало с твоей столицей, пока ты спасал своё личное имение от павликиан?[94] - смеясь, спросил Аскольд, небрежно тронув пальцем капюшон плаща Михаила.
Монах, так и не открыв лица, низко склонил голову.
- Чего вы от меня хотите? - снова, смеясь, спросил Аскольд. - Но только… правду извольте глаголить! Ложью питайте свою паству! - с горечью вдруг потребовал Аскольд и хмуро уставился на Фотия.
Патриарх оглядел ещё раз сосредоточенного, грозного Аскольда, его могучее окружение: рыжеволосого крепыша - сподвижника Дира, великолепно держащегося меченосца Глена, богатыря Мути, телохранителей великанов и поклонился Аскольду.
Затем он глянул на Исидора, своего первого монаха, молча, но внимательно наблюдавшего за всеми событиями встречи на высшем уровне, и слегка кивнул ему. Тот вытащил из-под полы своего плаща сосуд со священной водой и изящной метёлочкой из душистых трав и передал всё это патриарху. Фотий медленно и важно обмакнул метёлочку в святой воде и окропил ею струг, на котором проходила столь замечательная встреча, и всех её участников.
Аскольд, не ожидавший такого этапа в церемониале встречи, невольно стряхнул с себя капельки святой воды.
Фотий заметил его брезгливый жест, но смолчал: сейчас главное - не мелочные обиды, а, напротив, возвышение Язычника. И Фотий постарался. В важной позе он попытался величаво стоять в центре струга Аскольда и держать красную речь.
Аскольд исподлобья смотрел на Фотия, говорившего величаво, но с явной печалью в голосе.
- …От ужаса и страха разрываются сердца наших жителей, которые видят, как твои воины без устали держат перед стенами города на вытянутых руках твоих ударных ратников, а те постоянно разоряют и жгут их селения. Наши крестьяне уже две недели не сеют и не пашут, а это грозит голодом всему городу. Наши ремесленники и торговцы не ведут торгов, а это грозит разорением казны государства. Смилуйся над нами, великолепный государь Киева! - проговорил Фотий и склонил голову перед Мудрым Язычником. - Прими от нас дары, выслушай притчу о нашем Боге, внемли мудрости его завета и оставь с миром нашу столицу! Пусть гордое и смелое сердце твоё впустит в себя милость к врагу своему, и благодаря этому великодушию сила твоя и войска твоего никогда не будут иссякать!
Аскольд вздрогнул. Да, именно эти слова он слышал нынче во сне. Да, именно любви ко врагу своему требовал от него странный облачный Бог-патриарх. Что это? Наваждение? Внушение? Или… Божье пророчество? Но какого бога - это пророчество?
- Подожди, Фотий, - хмуро прервал патриарха Аскольд. - Как ты относишься к учению павликиан? - в лоб, не раздумывая, спросил Аскольд о том, что волновало его сейчас больше всего. - Ведь ты меня хочешь обратить в вашу веру, так? Смотри, лишние кресты принесли твои монахи; думаешь, мы все так легко отречёмся от своих славных богов, приносящих нам удачу? Думаешь, мы, ничего не ведая о твоём Христе, сразу все твои притчи о его жизни и учении на веру примем? А мы многих христианских проповедников слушали, ещё когда у рарогов жили. Правда, то были проповедники из Ирландии и от данов. Они немного другое глаголили о Христе. Один, помню, сказал, что самые истинные христиане - это только павликиане, которые живут в Малой Азии. Не они ли твоё имение-то подожгли, царь Михаил, видя, что живёшь-то ты не по христианским законам? А?.. Я же просил правду мне гласить! - с мучительной тоской напомнил Аскольд и с усмешкой добавил: - А ты, грязью и подлостью низложивший великого Игнатия, пытаешься меня на путь вашей истины направить? Где теперь Игнатий? Надеюсь, он жив? Фотий вздёрнул лицо, как от пощёчины.
- Что же ты молчишь о павликианах? - с болью опять спросил Аскольд и грозно потребовал: - Ну? Истину только! Истину!
Фотий оглянулся на Исидора, но тот дал понять, что у преданного монаха, как у скромницы-девицы, на этот случай уши золотом завешаны.
И Фотий, не взглянув на Михаила, вынужден был ответить:
- Да. Павликиане - истинные христиане, но… они скоро будут уничтожены.
Наступила гнетущая тишина.
- Вон как вы их за истину-то! - зло заметил Аскольд, очнувшись от неожиданного признания Фотия. - Значит, истинное христианство будет уничтожено, а неистинное будет распространяться и торжествовать?! И это дело ты хочешь начать с нас? Так? - Он подошёл вплотную к Фотию, ткнул пальцем в его расшитую золотом и крестами ризу и, колюче глядя в его серые глаза, хлёстко спросил: - Именно этого ты хочешь, да?
- Да, - одними губами, беззвучно пролепетал Фотий.
- Вот ежели бы этого попросил Игнатий, я бы ещё подумал, - холодно ответил ему Аскольд и грозно изрёк: - А тебе молвлю едино: "Нет!" Ибо ты не достоин обращать в свою веру никого! - Затем он повернулся к Михаилу и так же грозно заявил и ему: - И ты не достоин быть при сем, ибо бросил и страну, и столицу свою ради имения своего! Разве вон тот монах, Исидор, и то, ежели вы ему душу не испоганите, он… может быть, и… завлечёт в свою веру словом своим, ибо голос у него к душе прикреплён. А ты - не старайся, Фотий! Душа моя не принимает слов твоих - и всё тут!
Фотий сник. Да, Игнатий был тысячу раз прав, когда говорил, насколько силён дух этого Язычника… Что же делать?.. Он растерянно взирал на Аскольда, его окружение и вдруг нашёлся.
- Великолепный князь! Мудрый правитель словенского Киева! - стоически проговорил Фотий, обращаясь к Аскольду снова с поклоном. - Ежели ты так справедлив, то позволь своим сподвижникам самим решить столь важный вопрос о новой вере! - предложил он и смело выдержал взгляд Аскольда.
Аскольд развернулся всем корпусом к своим военачальникам и властным взором оглядел каждого.
Дир отрицательно покачал головой.
Глен пожимал могучими плечами.
Богатырь Мути прижал правую руку к сердцу, запрокинув голову к небу, а глазами напомнил о Святовите и Перуне.
Аскольд расхохотался.
- Чего вам ещё от нас надобно? - весело спросил он Фотия и рассмеялся ещё громче, увидев наконец открытое лицо Михаила III.
- Возьми все, великолепный Язычник, - тихо обратился царь к Аскольду и в наступившей тишине скорбно попросил: - Уйди из бухты, оставь крепость Иерон, отойди от города, а мы обязуемся ежегодно тебе дань платить за это!
Аскольд раскрыл рот. Сам царь обязуется ежегодно платить ему дань! И все это слышали! И это только за то, чтобы он ушёл из бухты Золотой Рог, оставил проходную крепость Иерон и вообще никогда бы больше сюда не приходил? Ну нет!
- А торговля? - резко спросил Аскольд Михаила, но тот от длительного поста уже едва держался на ногах, и внимательный Исидор уже поддерживал царя обеими руками.
- Согласен на все твои условия, - прошептал Михаил и еле-еле добавил: Только уйди с миром от города!
Аскольд вгляделся в бледное лицо Михаила и понял, что тот близок к потере сознания.
- Положите его на беседу, - попросил он своих телохранителей, но в дело вмешался Фотий.
Он приказал своим монахам взять Михаила, переправить его на своё судно и, вложив в руки Аскольда пергамент с каким-то текстом, поспешил заявить, что ввиду болезненного состояния царя Византии считает переговоры с правителем Киева состоявшимися, благополучными и мирно окончившимися.
Аскольд не успел раскрутить пергамент, как увидел, что помост его струга был освобождён от греческих просителей…
Михаил Третий вернулся в Царьград наутро шестого дня. Город был в полном унынии. Уже никто не надеялся остаться в живых, кровь лилась по улицам ручьями.
Фотий вместе с Игнатием без устали творили одну молитву за другой о спасении города. И Михаил в одежде простолюдина, босой, на голом полу решил тоже приобщить себя к их тяжкому труду. Но, казалось, Бог не хотел слышать ни одну молитву великих людей великого города, и враг всё бесновался в Царьграде.
На шестой день к полудню, когда воины Аскольда ушли из города, грузили награбленное добро в ладьи и готовились возвращаться домой, Фотий созвал всех оставшихся в живых к Влахернскому храму, который чудом остался цел после Аскольдова разбоя, для всеобщей молитвы перед образом Пресвятой Богородицы. Царьградцы боялись возврата Аскольдовой дружины и потому собирались к храму, опасливо оглядываясь и перешёптываясь, небольшими группами, тесно прижимаясь друг к другу.
Фотий, одетый в скромные патриаршие одежды, потребовал, чтобы принесли ризу из храма, и, когда саккос засверкал своим драгоценным шитьём перед толпой, смиренно и сначала монотонно, а затем всё вдохновеннее и возвышеннее стал читать молитву, обращаясь к Божьей Матери. Он просил её о заступничестве, о ниспослании Божьей кары на варваров, что разрушили и ограбили столь прекрасный город, и все вторили его мольбам. Молитва была страстной, но короткой. Затем Фотий потребовал положить ризу в новый, изготовленный искусными мастерами ковчег, и вся толпа, воодушевлённая призывом византийского высокопреосвященства, двинулась к набережной бухты Золотой Рог, чтобы свершить священнодействие, способное сотворить чудо.
И вот настала тревожная и торжественная минута; ковчег с ризой опустили в воды бухты, и все затаили дыхание. Ковчег плавно качался на волнах. Риза, царственно раскинутая на помосте ковчега, едва колыхалась вместе с ним в безветрии, отражая в безразличное, казалось, небо сияние золотого шитья хризм, креста и облика Бога - заступника Византии. Солнце нещадно пекло обнажённые головы смиренных просителей, а ярко-голубое небо смотрело на них своими прозрачными глазами. И непонятно было, приняла Богородица мольбу царьградцев или нет. Несколько минут все смущённо смотрели на Фотия, но тот не дрогнул. И вдруг, или это показалось, но все почувствовали лёгкое дуновение ветерка. Толпа зашевелилась, загудела и закричала: "Облака! На небе облака!"
Фотий, плача, смотрел в небо и видел, как набегавшие облака несли с собой грозную, чёрную тучу.
"Приняла!.. Слава тебе. Богородица!" - потрясённый, подумал он и глянул на толпу.
- Поднять ковчег! Богородица Преславная услышала наш зов и вняла нашим мольбам! - крикнул, придя в себя, Фотий и убеждённо добавил: - Теперь буря разметает их суда!..
Хоть затыкай уши и завязывай очи: куда ни ткнись, всюду только и глаголят об Аскольдовом походе к грекам. И даров-то - во! - сколь навезли, и каждый дружинник теперь тако богат, яко византийский купец, а Аскольд с Диром - ох, батюшки, яко цари. И теперь Киев не самый славный город! И глаголят, и глаголят с утра до ночи, изо дня в день, да не одно и то же, а каждый раз что-нибудь свеженькое добавляют и удивляются без конца и края.
Не устоял Новгород: забурлил, раззадорился. "Неужто правду сказывают?" - вопрошали спокойные. "Неужто много навезли?" - вопрошали завистливые. "Неужто мы не сможем так же?.." - вопрошали сильные телом…
Затуманились и новгородские бояре. "Оголится Рюрикова дружина не сегодня, так завтра. Сбегут от больного синеголовые", - сетовали они и думу думали с Гостомыслом в его просторном новгородском доме.
Седой, длиннобородый, узколицый Полюда после долгого молчания глухо спросил:
- Неужто прыткий Аскольд не доганулся с греками ряд о торговле заключить?
- Не доганулся, - хмуро ответил Гостомысл, глянув из-под лохматых бровей на посла. - Или… вести до нас не те долетели…
- Жадность обуяла, - пояснил Власко. - Да и не с кем было торговаться: ни Михаила, ни Варды в городе не было, - тихо сказал он, наблюдая за поведением именитых словен.
- С Фотием мог бы, - пробубнил Домослав, искоса глянув на Власку, но обходя почему-то взглядом посадника.
- Ладно, не о том речь ведём, - отмахнулся Гостомысл от послов. Рюрикова дружина тает, - хмуро объявил он и с досадой выкрикнул: - Вчера ночью ещё одна ладья исчезла. Что делать будем? - растерянно спросил он бояр. - Ежели дружина Рюрика вся разбежится, то Аскольд захватит Новгород и… - Он не закончил свою мысль, а только посмотрел на знатного полочанина.
- …Тако же разорит и его, яко Царьград, - добавил Золотоноша, поняв и приняв суровую правду посадника.
- Да! - подтвердил зло Гостомысл, пряча свой колючий взгляд от настороженного взора Власка. - Да… - в раздумье протянул он ещё раз и больше не стал ораторствовать.
Бояре зашумели, зашевелились, но высказывать свои горячие думы пока не решались. Они смотрели на первого знатного посла посадника и, видя его затаённое молчание, поняли, что вопрос о хвором князе варягов не такой-то лёгкий и решить его одной шумной бранью здесь, на совете, видимо, непросто. Они ёрзали на своих местах и ждали, когда же самый умный из них заговорит. Но самый умный из них упорно молчал.
Полюда бросил долгий пытливый взгляд на посадника, затем на Власку.
- Что скажешь, Лешко? - Гостомысл вдруг улыбнулся старейшине кривичей. - Довольны ли кривичи своею дружиною? - Он уже справился с нахлынувшей было яростью и решительно, властно повёл совет старейшин по нужному руслу.
- Довольны! - ответил Лешко, набычившись, ожидая, видимо, смеха, но всем было не до того. Бояре смотрели на кривича и вроде ничего особенного от него не ожидали. Тогда Лешко набрал полную грудь воздуха и решительно предложил; - Объяви-ка, Гостомысл. Рюрика великим князем Северного объединения словен!
И старейшина кривичей неожиданно дёрнул плечами, будто защищаясь от последовавшей за его словами бури негодования.
Все ахнули и резко обернулись в сторону Лешка.
- Ты что! Во своём уме? - закричали враз бояре. - Чего придумал! возмущались они, но не так зло и горячо, как обычно, а больше по привычке. Они крутили головами и выжидаючи поглядывали на посадника.
Гостомысл ошеломлённо молчал. Тогда Лешко встал со своей беседы и шумно вздохнул, раздув широкие ноздри:
- Не присиливайте! - грозно сказал он, подняв обе руки вверх, и прикрикнул: - Меня примучивали столь лет назад, а теперь спрошаете, во своём ли я уме? Во своём, во своём, - громко ответил он на свой вопрос и снова поднял обе руки вверх. - Слушайте, бояре, что я молвити буду! - перебил он последние всплески крика советников.
Бояре послушно закрыли рты, покрутили бородами и, насупившись, уставились на знатного кривича.
- Вопреки зазнайству Аскольда надо возвеличить Рюрика и тем сохранить его силу, - убеждённо заявил Лешко и пояснил боярам свою думу: - Не то остальные князья почуют себя обездоленными и ринутся на грабежи. Начнётся лихое соперничество, - продолжал он и горько завершил: - И тогда от нашей земли ничего не останется. Вот и вся недолга. - Лешко нахмурился, шумно выдохнул, глянул в тревожное и в то же время, как ему показалось, довольное лицо Гостомысла, перевёл взгляд на растерявшихся бояр и уселся на своё место.
Гостомысл не отрывал любовного взора от Лешка согласно кивал на каждый его скупой довод и хотел, чтоб кривич высказался побольше и поубедительнее. Но Лешко сказал как мог и сколько мог, и это стоило ему большого труда.
- Да… - в раздумье протянули бояре, вняв речи знатного кривича, и приуныли.
Спокойно колыхалось пламя свечей, освещая гридню главы союза словен. Спокойно смотрел на главу союзных словен Полюда.
- Да будет Рюрик великим князем объединённых словенских земель? - тихо спросил бояр Гостомысл, боясь, что в них вновь разгорится гневом тщеславный огонь мятежных душ.
"Ох, как надо уберечь проснувшийся рассудок этих кичливых корыстолюбцев, не то, гляди, снова бороды до потолка вскинут", - тревожно думал он, поглядывая на притихших бояр.
Бояре действительно притаились почему-то, прижались друг к другу и нерешительно, но трижды проворчали:
- Да будет так…
А через десять дней тёплым вечером на громадной поляне возле стен нового Новгорода собрались все его жители и поредевшая дружина Рюрика.
Большинство новгородцев с любопытством и доброжелательно ожидали начала действа. Они громко переговаривались, смеялись, толкались, пробираясь поближе к центру поляны. А где-то по краям толпы кучками стояли затаённо несмирившиеся словене и крутили в головах всё ту же хлёсткую думу: "Неужто сами себе не можем главу найти? Всё по чужим умам и секирам страдаем?" Они вспоминали жестокую расправу варяга над Вадимом Храбрым и хмуро, исподлобья взирали на Рюрика.
Князь был при всех боевых доспехах. В мелкой финской кольчуге, серебряном шлеме, при секире и мече величественно восседал он на своём сером коне. Суровое лицо и неподвижность осанки делали его похожим на римскую скульптуру. Но посвящение в великие князья, как видно, не волновало и не радовало Рюрика. "Надо! Это кому-то надо!" - грустно думал он, но где-то в глубине души тлело удовлетворённое тщеславие. Разум же его упорно кричал другое: "И это моё новое Звание не спасёт от распада дружину! Всё равно звериные законы грабежа и разбоя сильнее любого добра, содеянного человеком. Моим лихим дружинникам тоже нужны лихие набеги и чужое богатство, а я хвор и слаб, как никогда", - терзал себя князь, но не мог найти в Себе силы отречься от нового наследственного звания.
Он оглядел поляну и как наяву увидел знакомый ритуал. Вот сейчас выйдет в центр поляны Гостомысл, вынесет на льняном полотенце венок из можжевеловых веток и произнесёт речь перед людом, а потом попросит его сойти с коня и наденет этот венок ему на голову. Так и есть. Гостомысл, разодетый в парадные меховые одежды, торжественно ступал по поляне, встал точно в её центре и, держа на длинном белом льняном полотенце можжевеловый венок, начал речь перед народом:
- Мы, объединённые северные племена: Меря, Весь, Кривичи, Дреговичи, Ильменские словене, Финны и Русь-варязи решили объявить варяжского князя Рюрика своим великим князем, а город Новгород, в котором сидит он, наречь стольным городом, - величественно, медленно изрёк новгородский посадник и, чуть-чуть переведя дух, уверенно продолжил: - Многие лета знаем мы его! Много добрых дел сотворил Рюрик для нас, - громким, но старческим уже голосом произнёс Гостомысл и оглядел народ. Гула неодобрительного нигде не было слышно. - С его приходом не беспокоят нас норманны, не лютуют булгары, мадьяры и другие соседи, - продолжал Гостомысл. - С его приходом появились на земле нашей новые города да крепости и стал вершиться правый суд, напомнил Гостомысл и оглядел толпу ещё раз: кое-где мелькнули светлые взгляды, улыбки. - Так пускай князья малые, что сидят во других наших городах и держат для охраны наших краёв дружины, будут подданы князю великому Рюрику и будут верны его наказам, - объявил Гостомысл народу волю бояр. - Так пускай весь народ чтит князя великого Рюрика заморского! торжественно выкрикнул Гостомысл и повернулся к варяжскому князю.
Рюрик слез с коня и, сдерживая подступивший кашель, багровея, склонил голову перед Гостомыслом. Новгородский думник, волнуясь, трепетными руками надел венок на шлем новгородского князя и, не смахнув слезы, скатившейся по морщинистой щеке, поцеловал Рюрика. Из толпы выплыли молоденькие словенки, осыпали Рюрика цветами и окропили его волховской водой.
- Да будет так! - звонко крикнула девушка, державшая серебряный кувшин в руке.
Народ заволновался, задвигался по поляне и трижды повторил дружным хором;
- Да будет так!
Из толпы разодетых в боевые доспехи дружинников вышли главы войск из Белоозера и Изборска. Одновременно вынув мечи из ножен, Вальде и Фэнт ударили ими о щиты и, склонив перед Рюриком головы, поклялись:
- Да будь старшим и главным средь нас!
- Да будет крепок союз наш, союз княжеский! - сказал Рюрик, и они трижды повторили наказ своего великого князя.
Рюрик трижды поклонился народу, Фэнту, Вальдсу, Олафу, Дагару, Кьяту и дружине и хотел было вернуться к своему коню, но его подхватили под руки девушки и закрутили в быстром хороводе. И откуда они только слова такие-то душевные брали?! И откуда они песен столько знали! Рюрик не знал ни единого слова из этих песен, но губы его шевелились, и нужные слова сами собой появлялись на языке. И что это за диво: слова были как раз те, что пели девушки, хотя великий князь совсем не собирался петь.
Фэнт, Вальдс, Ромульд, Гюрги, Дагар, Олаф, Власко, Гостомысл, Полюда, Домослав и ещё какие-то два молодых боярина, улыбаясь, наблюдали за хороводом и за Рюриком, крутящимся в нём.
- Смотри, как наш витязь нашим словеночкам улыбается! - сказал, смеясь, Гостомысл, встав между Гюрги и Дагаром и обращаясь скорее к Гюрги, чем к первому меченосцу великого князя.
Военачальники улыбнулись именитому словенину.
- Так и уведёт какую-нибудь во четвертые жены! - смеясь, проговорил Гостомысл, вглядываясь в лица проплывающих в хороводе девушек.
- А ты о ком так тревожишься? - спросил его Гюрги.
- Как о ком?! - удивился новгородский посадник. - О дочке!
Все так и ахнули. Столько лет знать Гостомысла и не ведать, что у него есть ещё и дочь. Ну и ну, хитрый правитель словен!
- Да! Я прятал её от вас, от бедовых, а теперь, думаю, не страшно и показать, - гордо сознался посадник. - Гостомыслица! - крикнул он ласковым голосом. - Иди-ка ко мне!
Варяги вытянули шеи и насторожились: к Гостомыслу подбежала тоненькая, стройная, юная девушка, светловолосая, голубоглазая, разрумянившаяся от быстрых плясок, и приникла к груди отца.
- А вот и я! - сказала она и сдунула со лба выбившуюся прядку волос. Прядка взметнулась над высоким чистым лбом и непокорно легла на прежнее место. Девушка лёгким движением руки прихватила прядку и заправила её в густые волосы.
- Зачем звал, батюшка? - улыбнувшись, спросила она.
- Хочу назвать тебе бедовых друзей-варягов, - гордясь красотой дочери, ответил Гостомысл.
- А-а! - протянула девушка. - Синеголовые! - лукаво заметила она и оглядела каждого варяга без смущения и каждому улыбалась, когда отец называл их имена. - Запомнила? - спросила она сама себя и тут же повторила имена военачальников, перепутав Ромульда с Дагаром, Вальдса с Фэнтом, и под общий смех назвала правильно только сорокалетнего Гюрги.
Олаф, с изумлением наблюдавший простоту общения юной словенки с военачальниками, вдруг понял, что очень хочет ей понравиться, но его Гостомыслица не перепутала, однако же больше и не взглянула на него ни разу. Бывший вождь рарогов, а ныне князь ладожский, посмотрел внимательно на Гюрги и сразу решил, что зрелый и знатный воин без боя сдался в плен юной словенке. "Вот так да!" - сказал Олаф самому себе и тихонько отошёл к Рюрику, который еле двигал ногами от усталости, но улыбался всем давно забытой улыбкой.
- Ой, Олаф, давно я так не прыгал, - смеясь, признался Рюрик и быстро спросил его: - А где Эфанда?
- Вон, у костра, на брёвнышках сидит с семьяницами, - печально ответил глава ладожской дружины, глядя на развеселившегося князя и завидуя ему.
- Грустит?.. - мрачно спросил Рюрик и нахмурился.
- Нет, сидит с твоей дочерью в обнимку и смотрит на хоровод, - просто ответил Олаф, почувствовав резкую перемену в настроении князя.
- А-а, - снова обрадовался Рюрик, - сейчас мы их затащим поплясать! И, схватив Олафа за руку, потянул его за собой к костру, где сидели, грустно улыбаясь, женщины и с тоской по прошедшим годам звонкой босоногой юности взирали на хороводное веселье молодёжи.
- Вот они где! - задорно выкрикнул Рюрик, подходя к своим дорогим женщинам.
Эфанда ойкнула от неожиданности, а Рюриковна так вспыхнула, что, показалось ей, все это заметили. Князь заметил смущение дочери и заволновался сам. Как сделать так, чтоб не обидеть маленькую княжну и не оскорбить ненужным намёком Олафа?
Ладожский правитель с интересом оглядел юную княжну, уловил её волнение и искренне проговорил:
- Великий князь, до чего же хороша твоя маленькая великая княжна.
Рюриковна теснее прижалась к Эфанде, исподлобья смотрела на Олафа и от волнения ничего не сказала ему, а только потупила взор.
- А ты видел, князь, как она у меня танцует? - весело спросил Рюрик, довольный тем, как оценил Олаф внешность дочери.
- Н-нет, - растерянно ответил Олаф и пояснил: - Как-то не приходилось.
- Ну, вот сейчас придётся посмотреть, - повелительно проговорил Рюрик и, взяв дочь за руку, ласково предложил ей: - Покажи нам свой танец луны, дорогая. Хетта! - окликнул великий князь свою бывшую вторую жену, зная, что кельтянка с кантеле должна быть где-то тут, рядом. - Наиграй нам, пожалуйста, ту мелодию, помнишь? - попросил князь Хетту, когда та подошла к ним.
Хетта радостно улыбнулась: да, конечно, она помнит тот праздник урожая. Затем немного сосредоточилась, перебирая струны инструмента, и вдруг вспомнила пламенный танец Руцины в золотом платье, взывающей к жизни своего повелителя, и танец луны Рюриковны. Хетта ударила по струнам. Хоровод словенок распался, девушки расступились, и в центр поляны выбежала встрепенувшаяся Рюриковна, ища взглядом мать. Руцина, стоявшая рядом с Дагаром, наблюдала выход дочери в круг, но сознательно не пришла ей на помощь. "Пора самой, без матери, обретать крылышки", - грустно подумала Руцина. И дочь поняла её. Она выдержала такт, подтянулась, вскинула нежные чуткие руки и начала свой новый танец. На ходу придумывала она движения, своими руками, тонкими, почти прозрачными пальчиками, робкими изгибами тела и пылкими поворотами головы говорила Олафу, как нежно любит она его, большого и красивого витязя, и как не хочет думать она о том, что он скоро покинет её…
- Да это не тот танец, - рассеянно проговорил Рюрик Эфанде, наклонясь к ней и наблюдая за дочерью.
Младшая жена сверкнула на него очами и тихо прошептала:
- Как ты не понимаешь! Это же сказ о её любви к Олафу! - И она повела плечом в сторону своего брата.
Рюрик обнял Эфанду, поцеловал её в голову и ласково сказал:
- А у меня перед глазами твой танец берёзки.
Помнишь? - горячо прошептал он, и Эфанда замерла от счастья. Как не помнить родной Рарог?! Как не помнить ей свой первый танец любви?! А танец цветов, придуманный, чтобы вселить веру в жизнь дорогому человеку?! Эфанда приникла к мужу и забыла о его дочери.
Олаф, сначала с любопытством наблюдавший за танцем юной Рюриковны, неожиданно вдруг почувствовал, что она танцует только для него. Только он мог распознать, что скрывают эти быстрые нежные движения рук, эти опущенные тонкие пальцы, этот лёгкий поворот головы, эти пушистые опущенные ресницы и этот мимолётный, горячий, зовущий взгляд из-под них. "Не покидай, не забывай меня!" - разве он мог относиться к кому-нибудь другому? Нет, он обращён только к нему, главе ладожской дружины!
Но вот замолкли струны кантеле, и Рюриковна бросилась в объятия Олафа, который широко раскрыл их, ожидая свою наречённую. Да, как только он понял, что Рюриковна танцует этот чудесный танец для него, он сразу же забыл о милой дочери Гостомысла и решил увезти Рюриковну с собой в Ладогу. Ведь дальше одному, без любви, молодому правителю Ладоги жить нельзя.
Девушка не успела прийти в себя от неожиданного счастья, как услышала позади весёлый голос отца.
- Вот и найди её в этих огромных ручищах, - беззлобно проворчал Рюрик, глядя на дочь, утонувшую в крепких объятиях Олафа. - Отдай её нам, витязь, произнёс ритуальную фразу великий князь, волнуясь и с горечью сознавая, что совсем недолго, и эти нежные любимые им девушка и юноша сделают его дедом. Вот и старость пришла! Он повлажневшими глазами поглядел на дочь, затем на Олафа и ждал ритуального ответа от него.
Олаф понял, чего от него ждут, и взволнованным голосом произнёс, глядя на Рюриковну:
- Нет, отец! Теперь твоя дочь будет моей наречённой, моей семьяницей, трижды проговорил Олаф впервые в своей жизни заветную клятву мужа и тут же испросил позволения у родителей невесты увести любимую в одрину.
Семнадцатилетняя Рюриковна вспыхнула, поняла, что мечтательная юность её осталась позади, и почему-то заплакала.
А в это время Гостомысл затащил Хетту с кантеле снова в центр поляны и заставил играть ту мелодию, которая по нраву кельтянке. Жена Кьята не упрямилась, а подтянула на плечах ремень и весело ударила по струнам. И снова закружился хоровод, и впервые начались состязания в плясках между варягами и словенами. И зазвенели с новой силой шутки, смех, ибо первыми состязались самые знатные люди того и другого народов. И плясал Гостомысл, вытанцовывал и Власко с Вышатой, состязались в молодецкой удали с Гюрги и Дагаром; плясали Полюда с Кьятом и хохотали до упаду над своими замысловатыми прыжками; плясала Руцина, зазывая Эфанду и дочь Гостомысла в круг; плясал Бэрин, пыхтя и охая; и плясало небо со звёздами, улыбаясь широколицей луной, и плясала земля со своими густолиственными деревьями, ласковыми кустарниками и вновь проснувшимися прекрасными цветами…
Всего три дня прошло после свадьбы Олафа с Рюриковной, не омрачать бы ничем светлое событие, побыть бы ещё возле весёлых, счастливых молодых, посмотреть бы на свежую зелень и чистоту белых цветов, что украсили вдруг землю ильменскую, положить бы в душу всю эту свежесть и чистоту и подержать бы её там подольше, но время летело быстро, и великий князь вынужден был начать с главой ладожской" дружины тот тяжёлый, но необходимый разговор, который наложил особый отпечаток на всю дальнейшую жизнь наследника Рюриковых дел. Тёплым вечером, когда женщины занимались рукоделием, а дети под наблюдением нянек, объятые дрёмой, тихо засыпали, Рюрик сказал Олафу:
- Я ведаю, ты мудрый муж моей дочери, и потому прошу тебя - повремени с ребёнком.
Олаф в ответ удивлённо посмотрел на Рюрика, чуть-чуть не сказав ему: "Но сам-то ведь двоих имеешь!"
Рюрик понял удивление Олафа, хмуро улыбнулся ему и мягко проговорил:
- Ты… не так меня понял, Олаф. Я знаю, какую радость приносят дети, но ты запомни, князь: отроков надо иметь только… веря в их незыблемое будущее. - Рюрик с состраданием посмотрел в настороженные глаза повзрослевшего бывшего вождя их племени и упреждающе прошептал: - А я… боюсь, Олаф.
Ладожский князь вздрогнул от такого откровения, но не успел успокоить великого князя какой-нибудь лёгкой шуткой, как услышал ещё более тяжкое признание.
- Ты же ведаешь, как тает моя дружина! - с болью воскликнул великий князь и хмуро добавил: - И я их понимаю! Воям нужен сильный, здоровый предводитель! А куда я могу повести своих дружинников? - спросил Рюрик скорее не Олафа, а самого себя и сам себе резко ответил: - Только за данью, и то в последнее время собирали её Дагар с Кьятом! Что я могу? - снова сурово спросил великий князь и, не щадя себя, ответил: - Только лежать и кашлять! Я прошу тебя, Олаф, перебирайся ко мне, в Новгород! Присмотришься к делам моим, а там и… примешь их! - горячо и искренне предложил Рюрик, глядя в растерянное лицо правителя Ладоги.
- Ты в своём уме?! - ужаснулся Олаф, не отводя взгляда от пытливого взора Рюрика.
- В своём! - прохрипел Рюрик и, схватив Олафа за локоть, потащил его в сторону от любопытных женских глаз. - Запоминай верных людей, Олаф, - сразу приступил к делу князь. - Это Гюрги, Дагар, Власий с Гостомыслом, Домослав, Полюда… - горячо шептал Рюрик и тяжело, надрывно закашлялся. - Вальдс, Фэнт, Кьят, - продолжал он, кашляя и махая на себя рукой. - Я их очень люблю, - с трудом проговорил он и горячо посоветовал молодому правителю: Не обделяй их и не обижай!
Но Олаф только отрицательно покачивал головой в ответ на заветы Рюрика, не желая воспринимать всерьёз его слова.
- А как там твои Эбон, Стемир, Корри, Рэльд? - торопливо продолжил разговор великий князь.
- Эти тоже верны, - тихо, но растерянно ответил Олаф, обрадовавшись перемене разговора.
- А как ладожане? - перестав кашлять, спросил Рюрик и улыбнулся, вспомнив свою первую крепость у ильменских словен.
- Они изменили моё имя, - засмеявшись, ответил Олаф.
Рюрик высоко взметнул брови.
- Как?! - удивился и возмутился он.
- Они нарекли меня… Олегом, - осёкся Олаф и перестал улыбаться. - Сиё значит - устроитель, - тихо, почти по-ладожски проговорил он и вопросительно посмотрел на своего рикса.
- Олегом?! - прошептал Рюрик, вспомнив своего младшего брата, погибшего от злой руки германцев.
- Тебе не по нраву? - нахмурившись, спросил Олаф.
- Лишь бы ты остался жив! - воскликнул Рюрик, пряча повлажневшие глаза. - У меня вся надежда только на тебя!
Олаф изменился в лице: непривычная складка меж бровей резко обозначилась, глаза приобрели стальной оттенок.
- Неужели всё намного хуже, чем я думал? - глухо спросил он, с тревогой глядя на великого князя.
- Да, - резко ответил Рюрик, не отведя мрачного взгляда от встревоженного Олафа.
- Почему? Ведь бояре тебе доверили такой важный титул! Это же не обошлось без борьбы меж ними? - возбуждённо высказал важный, как ему казалось, довод Олаф, действительно не понимавший всех причин, беспокоящих чуткую душу великого князя.
- Не в этом дело, - отмахнулся Рюрик. - Я буду править здесь как великий князь, - с горечью произнёс он и хмуро пояснил: - А южный Киев навсегда останется приманкой. Это мне не под силу, - сознался он, и Олаф понял все. Он низко склонил голову перед Рюриком и дослушал все его горькие рассуждения. - Я не смогу казнить людей за то, что они не хотят жить впроголодь, - мрачно продолжал великий князь, и Олаф внимал ему. - А они бегут к нему, к этому чёрному волоху, и даже у меня не спрашиваются! Дагар предлагал мне догнать беглецов и расправиться с ними, чтоб другим было неповадно. Я только дважды смог это сделать, а ныне отказался. - Рюрик тяжело вздохнул.
- И что за хворь на тебя напала! - удивился Олаф. - Раньше за тебя любой воин цеплялся. Только и разговоров о тебе было. - Ладожский князь в раздумье покачал головой: так неосторожно подорвать здоровье, и вот чем всё это кончается - потерей дружины! А что может быть страшнее для князя?!
- Не надо об этом! - сурово запретил Рюрик пустословие. - Готовься перебираться в Новгород! - решительно заявил он и добавил: - Предупреди Ромульда, что ему придётся одному править Ладогой.
- Нет! - заупрямился Олаф. - Я прибуду сюда только тогда, когда… - Он не договорил, покраснел и, обругав себя, шутливо исправился: - А сейчас ты ещё прыгаешь! Ингваря нянчишь! Я не хочу ждать твоей смерти так рано. И не уговаривай! Я - не сова!
Рюрик вспыхнул. Понял, что далеко зашёл в своих пророчествах и требованиях и вряд ли найдется кто-нибудь, кто поймёт его и выполнит его заветы.
- А вот и Эфанда идёт! - обрадовался Олаф. - Как ты вовремя! - весело сказал он, обняв сестру, и внимательно оглядел её. - Как себя чувствуешь? Как мой племянник? - быстро спрашивал Олаф сестру, не ожидая ответа.
Эфанда перевела быстрый понятливый взгляд с одного на другого и, улыбнувшись своей нежной улыбкой, скрывающей всю боль её души, тихо ответила:
- Хорошо, дорогой брат! О чём вы так долго речи вели? - спросила она, глядя на мужа.
- Обо всём понемножку, - ответил Рюрик, невольно любуясь ими, и вдруг поймал себя на мысли, что ещё очень хочет жить, нянчить сына и вырастить его вот таким же крепким, высоким красавцем, как Олаф. - Иди-ка ко мне, моя родная! - властно потребовал он, обращаясь к любимой жене, и снял с её плеч руку Олафа.
Брат засмеялся, а Эфанда, прижавшись к мужу, выговорила Олафу:
- Не оставляй долго без внимания молодую жену! Не то уведут!..
Да, не смог Рюрик убедить Олафа остаться при нём, и лишился великий князь светлой радости - общения с дочерью. Только расцвёл, распустился при нём этот редкостный цветок, только начал набирать соки, и вот на тебе! Нет её! Увёз Олаф в Ладогу! И хоть редкими были вечера тихих бесед с дочерью, но сейчас и их не стало. Ингварь ещё маленький - на ножках не стоит, какие уж с ним беседы! Эфанда? Она слишком болезненно воспринимает его кашель, а сейчас больше времени проводит в детской клети, возле маленького сына. Видно, наконец-то получила она от жизни то, чего ей так не хватало. Рюрик не ревновал жену к сыну, тем более что любовь их друг к другу не остыла, а, наоборот, стала ещё прочнее. С Руциной великий князь по понятным причинам совсем не общался. Он давно смирился с её привязанностью к Дагару, но всё сложилось не так, как он думал.
Сама она не просится к меченосцу правой руки, и Дагар почему-то тоже не требует, чтобы Руцина жила с ним в одном доме, а выгнать первую жену из дома только потому, что она стала наложницей первого меченосца, нельзя. Это позор для её повелителя. Так и живёт Руцина у Рюрика в доме, исповедует нового бога Христа и никому не мешает своими новыми привычками. Оставался один Бэрин - его верный верховный жрец. Но и он был по горло занят - обучал параситов своему духовному ремеслу и отправлял их в помощь то одному, то другому варяжскому полководцу, а потому и для бесед с Рюриком времени имел мало.
Но вот сегодня то ли потому, что великий князь снова увидел свою первую жену усердно молящейся новому богу; то ли потому, что давненько не склонял голову перед семиветвистым подсвечником и не впитывал молчаливую мудрость его; то ли потому, что считал невозможным постичь семь ступеней познания Божественного откровения; то ли потому, что рано или поздно, но он должен же был заинтересоваться этим самым Христом, но именно сегодня Рюрик вдруг захотел увидеть верховного жреца и поговорить с ним по душам. Он кликнул своего любимого Руги, приказал ему отыскать Бэрина и привести к себе в гридню.
Руги тотчас же отправился выполнять поручение своего рикса, а Рюрик попытался вспомнить все, что знал сам об этом непонятном ему боге. "Во-первых, почему бог один, но пребывает всегда в трёх лицах?" нетерпеливо рассуждал князь. Рюрик всегда злился, когда чего-нибудь не понимал, а сейчас болезнь обострила этот недостаток, и он сознавал, что познание истины и добра будет даваться ему с большим трудом.
- Бог Сын, Бог Отец и Бог Дух Святой! - добросовестно и пока спокойно перечислял Рюрик все три ступени одновременного бытия одного существа, но, как только он начинал анализировать каждую из этих ступеней отдельно, а затем связывать их в логическую нить, - всё рушилось, нить обрывалась, и он начинал злиться.
- Ну ладно, - недовольный собой, пробормотал Рюрик, - здесь я чего-то не понимаю, но ведь Руцина не могла поверить в этого бога, не поняв тайны соединения всех этих трёх ступеней? Что же или кто за всем этим скрывается? - начиная раздражаться, пробормотал он, пожимая плечами, и снова повторил: - Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой?.. - Князь откинулся на спинку тяжёлого деревянного стула, на которую была наброшена меховая накидка, и посмотрел на деревянный закопчённый факелом потолок.
В это время скрипнула тяжёлая дверь гридни, и на её пороге появился старый Бэрин в будничной обрядовой одежде. Уставший, но довольный тем, что в нём нуждается сам великий князь, он оживлённо воскликнул, глядя на Рюрика:
- Явился на первый же твой зов, великий князь!
Рюрик обрадовался Бэрину и шутливо поприветствовал его.
- Да возгорится ярче огонь моего факела в честь достославного гостя моей гридни, верховного жреца племени рарогов! - улыбаясь, воскликнул князь. Он не встал со своего места, но широко развёл руки в стороны. - Садись вот сюда, Бэрин, к огню поближе, - уже без шутовства предложил князь, взял со стола кувшин с ягодной настойкой и протянул её, угощая, жрецу.
Бэрин не отказался. Медленно прошёл он к указанному месту, жадно выпил ягодную настойку и, вздохнув, сел на высокий стул, покрытый медвежьей шкурой.
- Зачем звал, великий князь? - тихо спросил друид солнца, глядя Рюрику в глаза и чуя, что в душе князя происходит что-то необычное… "Что с ним?.. Ведь не одной же хворью своей живёт великий князь! - размышлял верховный жрец, настороженно рассматривая Рюрика: его беспокойные руки, расслабленную, но беспокойную позу и чуть вскинутую голову. - Так князь сидит, когда чего-то не понимает и злится, - понял Бэрин, - но чего?.. Будет ли князь со мной откровенен или все задачи придётся разрешать мне самому?" - с любопытством подумал жрец и снова посмотрел князю в глаза.
Рюрик понял, что стыдно прятать от жреца беспокойство, которое его давно гложет, и, не оттягивая своего признания, тихо проговорил:
- Я сегодня опять видел, как самозабвенно и искренне молилась Руцина своему новому богу.
Бэрин встрепенулся: "Ах, вот ты с чем!" - но не прервал князя, а дал ему высказаться. Он кивнул Рюрику, и тот грустно продолжил:
- В который раз я вижу в ней эту отрешённость от себя и от всего земного во время молитвы! А ведь я знаю Руцину двадцать лет! И она всегда была сама жизнь, страсть, пламень сердца, - растерянно говорил князь, с болью глядя на жреца. - А сейчас в ней помимо любви к Дагару ещё и любовь к Христу! - удивлённо воскликнул Рюрик и горько сознался: - Я не понимаю этого!
Бэрин вздохнул. Он понял все, но… как сказать это всё ему, безнадёжно хворому князю? Жрец посмотрел на Рюрика исподлобья и мрачно проговорил:
- Ты… сам не веришь уже так сильно в Святовита, как прежде, потому и не понимаешь веры Руцины в Христа.
Рюрик вскочил. Сбросил меховое покрывало с ног и хрипло закричал:
- Ты… сошёл с ума! Да как тебе пришла в голову такая ядовитая дума! Это Святовит мне дал Эфанду, сына! Мои победы над германцами и норманнами все до единой благословил Святовит! - Он резко взмахивал рукой, как бы отмеряя тот или иной дар Святовита.
Бэрин молчал. Он упорно смотрел в глаза князя и ждал, когда тот скажет все. И… Рюрик понял, какого откровения ждёт от него жрец. Он покраснел, отошёл от Бэрина и, глядя на пламя в печи, угрюмо проговорил:
- Ну и что же, что я теперь так хвор? Святовит, видимо, за что-то отвернулся от меня… Не внемлет просьбам моим, - мрачно пробормотал он, не поворачиваясь к жрецу.
Бэрину стало жаль Рюрика. Он с глубокой нежностью и болью смотрел на его спину. Сколько времени проводил он в молитвах, прося у Святовита здоровья для этого ратного князя! Но не помогло ни волхвованье, ни заговоры, не помогли все тайные знания, накопленные целыми поколениями друидов солнца. И он - главный жрец племени рарогов-русичей - сам усомнился во всесилии своего небесного покровителя. Он усомнился в Святовите! Но это он может поведать только себе и то - молча. А как быть с князем, выращенным на вере в Святовита? И как можно самому жрецу сознаться при князе в крахе своей веры?! Какой же он тогда друид солнца?! Бэрин смотрел на сгорбленную спину князя и с ужасом думал, что на сей раз не найдёт в себе сил для поддержания духа Рюрика, да и не только Рюрика: кто бы помог поддержать в нём самом этот дух! Ушли куда-то те слова, которые раньше пробуждали в людях его племени силу, ратный дух. Исчезло куда-то то умение, которое приводило в трепет всю его душу, когда он творил молитву для воинов. Вот теперь сын конунга Белы так нуждается хоть в каком-нибудь его мудром слове, а слов нет… нет!
Бэрин вдруг со страхом подумал, что назвал Рюрика именем отца, взрастившего князя, а ведь он знал, что истинный отец Рюрика - Гостомысл.
"Так вот в чём дело, - догадался жрец, и слегка обрадовался: он понял причину ослабления их духа. - Так вот почему они так слабы здесь, в земле ильменских словен! Они здесь чужаки… Да, нельзя было покидать горящую под ногами землю, - хмуро думал Бэрин, надо было превратиться в пепел вместе со своими жилищами либо всем погибнуть от руки германцев, но на своей земле!"
Жрец низко склонил голову и вспомнил, что именно он сам посоветовал Рюрику объединить родственные племена, и долгожданное слияние вроде бы уже началось (ведь никто сейчас уже не молвит против них, варягов, ничего дурного), но где же взять то, что так нужно всем, - сильный дух рарогов-русичей? Ведь и хворь Рюрика появилась тогда, когда пропала сила его духа! "Сила духа, сила духа, сила духа, - бормотал про себя жрец, терзаясь думой: что же сделать, чтоб у его князя появилась эта волшебная, чудодейственная сила? - А может, действительно надо поверить в нового бога? Ведь пишут же историки об Акиле правду!"
Молчание затянулось, и вдруг жрец, почти не веря своим ушам, услышал от Рюрика просьбу, высказанную им робко, как-то виновато:
- Поведай мне что-нибудь… об этом… Христе! - Бэрин увидел, что князь слегка выпрямил спину, но поза его оставалась всё ещё настороженной. Жрец и не огорчился, и не обрадовался. Он знал, что Рюрик сам много знает о Христе, о иудейском любомудрии, но когда-то был отчаянно непримирим как с тем, так и с другим. Так что же его заинтересовало в них сейчас?..
- А… чего ты, Рюрик, не понимаешь в Христе и его учении? - тихо и смиренно спросил жрец.
Рюрик отошёл от печки и медленно повернулся к друиду солнца. Сколько тепла и сочувствия услышал он в этом вопросе!
- Его единовременное сосуществование: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой! - тихо ответил Рюрик, с благодарностью глядя на жреца.
- Да, это - самое тяжёлое, что требует от своих верующих христианство! Понять это, наверное, никому не дано, - хмуро, но искренне сказал Бэрин. Рюрик недоумённо пожал плечами, и верховный жрец, как бы отвечая на его движение, пояснил: - Христианские миссионеры предлагают своим ученикам это обстоятельство принять на веру - и все! Понимаешь ты или не понимаешь, но надо поверить сразу в то, что Бог - и Отец, и Сын, и Дух Святой! - спокойно и почти с проникновением в веру этого сверхъестественного чуда проговорил жрец, испытующе глядя в глаза Рюрику.
Князь ещё раз пожал плечами, покачал в сомнении головой и, не пряча своего смятения, откровенно сознался:
- Но… когда я чего-то не понимаю, я не принимаю и… не верю.
Он не чеканил слова, а говорил растерянно и тихо. Нерешительность - вот та тайная его немочь, та петля, которая душила в Рюрике и силу духа, и силу разума, и силу любви, без чего немыслима дальнейшая жизнь. Нерешительность мешала оставить привычных богов, которые столько лет помогали ему побеждать врага, а сейчас почему-то не внемлют князю рарогов-русичей. Нерешительность не позволяла ему понять древний завет друидов: "Не держи возле себя тех богов, которые однажды помогли тебе! Дай им свободу и сам иди дальше!.. Дальше? Что значит "идти дальше"? Может, вообще попробовать жить без силы богов?.. Бэрин как-то это уже отведал… Говорит, погряз в убожестве и нищете… Значит, надо идти дальше… к вере в Христа? Вся Европа и Византия уже не первое столетие исповедуют эту веру… Веру в Бога любви к людям… Рюрик даже мысленно и то произнёс эти слова особо многозначительно, по частям, но затем сомнительно покачал головой. - Какая уж тут любовь к людям, когда мы лето не можем прожить без войны с соседними племенами! - Рюрик горько усмехнулся, но через мгновение сознался самому себе, что христианские государства всё-таки не воюют друг с другом… Неужели так сильна эта мудрость любви к людям, что ею могут всерьёз руководствоваться христианские государства? Рюрик смотрел на своего верховного жреца и не решался заговорить с ним о самом главном.
Бэрин любил князя всей душой и, казалось, знал его хорошо, но даже он не предполагал, сколь разрушительной окажется для духа и для тела князя его внутренняя борьба с самим собой. Уже давно, но так медленно рушится у князя вера в Святовита, а к Христу не пускают невозможность понять слабым человеческим разумом новые откровения и сопротивление души, не желающей, не могущей допустить мысль об отречении-предательстве с детства усвоенных канонов. "Разве в такой момент может выздороветь тело?" - со страшной, безысходной тоской и болью в сердце подумал Бэрин и едва сдержался от слез, глядя на опустошённого и поникшего Рюрика.
- Третий день у Гостомысла живут христианские миссионеры, - грустно заметил жрец, подавив в себе прилив жалости к князю, и сердечно предложил: Может, позвать?.. Они давно рвутся к тебе.
Рюрик внимательно посмотрел на жреца, тяжело вздохнул, затем отрицательно покачал головой и хмуро сказал:
- Ты… позволяешь испытать мне душу в христианстве - это хорошо. Но… я не представляю себе, как я поведаю об этом своей дружине! - горько воскликнул Рюрик. - А твой белогривый конь?! - возмутился он. - Да разве я могу… после стольких его предсказаний о моих победах отречься от него?! Да ещё и повести в этой измене за собой дружину?! - Он положил руку на сердце и посмотрел жрецу в глаза: - Бэрин! Величайший и мудрейший из жрецов! Да разве Святовит простит мне это?! - Рюрик не столько спрашивал, сколько убеждал самого себя в необходимости верить только в Святовита и его празднества, так любимые и его народом, и ильменскими словенами тоже.
Бэрин понял князя, но сам, к огромному своему сожалению, не ведал, как дальше жить, какие творить молитвы, чтобы спасти великого князя от душевной и телесной хвори. Да и поможет ли ему хоть что-нибудь? Вдвоём с Ведуном они, казалось, перепробовали все, что знали, но… ничего не помогло. Оставалась одна надежда - на христианских миссионеров. Бедой грозила эта надежда им, язычникам, но Бэрин с Ведуном втайне от Рюрика решили всё же испытать и её. А для этого нужно было, чтобы сам Рюрик поверил в Христа. И Бэрин дал согласие миссионерам, что ей не только не будет противником им в этом деле, но, наоборот, поможет Рюрику сблизиться с миссионерами. А что же теперь?..
- А… не пора ли оставить тех богов, которые однажды помогли нам? тихо спросил Бэрин и глянул Рюрику прямо в глаза.
- Нам с тобой, может быть, и пора, - ответил Рюрик, не отводя взора от пытливых глаз жреца. Он упрямо сохранял ограждающий его от дурного влияния жест - вытянув руки вперёд, предупредительно поднял ладони, как бы отталкиваясь от чего-то неведомого, - но дружинники мои ещё крепко верят в Перуна, Радогоста, Сварога и Святовита, а я без дружины - ничто.
Бэрин вздохнул, хотел что-то сказать князю, но тот опередил жреца:
- Скажи, Бэрин, чего нам не хватает в нашей вере? Без чего мы здесь вдруг все ослабли духом? - спросил князь так, словно астрагалом вцепился в сердце жреца.
Но Бэрин не дрогнул.
- Без любви к людям, - словно отвечая на все тайные вопросы князя, горячо и уверенно проговорил жрец.
Рюрик вздрогнул.
- Даже деревья пускают хилую листву, цветы не цветут на земле, солнце перестаёт светить со всем пылом и жаром, когда люди только и думают о войне друг с другом и не любят так друг друга, как надо любить, - убеждённо пояснил жрец и не боялся смотреть князю в лицо.
- Но… я и мои гридени… мы никогда не отказывались от любви, растерянно возразил Рюрик и почувствовал, что не всё понял из речи жреца.
- От вашей любви слишком мало тепла и света той земле, на которой вы дозором поставлены, Пойми, Рюрик, сила духа и сила разума людям даны богами для того, чтобы они этими двумя силами охраняли третью силу - силу любви!
- Да, я понимаю, поэтому мы и чтим нашего Радогоста, а словене Леля… - хмуро сопротивлялся Рюрик, но чувство, что слова его скользят по поверхности истины, а никак не найдут основной ствол её, не покидало его.
- Возлюби и врага своего, как самого себя, - горько пояснил жрец, зная, какую бурю чувств у Рюрика вызовет это откровение Христа.
- Полюбить и Аскольда? За разбой?! За неминуемую погибель дружины?! закричал Рюрик, задыхаясь от прилива надрывного кашля. - Ты слишком много от меня хочешь, Бэрин… - прохрипел он и беспомощно закрыл лицо руками.
- Что же… мне передать миссионерам? - после того, как князь немного успокоился, спросил верховный жрец, виновато глядя на страдающего душой и телом Рюрика.
Рюрик встрепенулся, вдумался в смысл вопроса, понял все, что стоит за ним, широко раскрытыми глазами оглядел сгорбившегося от его, княжеского, горя верховного жреца и удивлённо прошептал:
- Ты… непостижим, Бэрин!
- Я пошёл на всё ради твоего спасения, - тихо, горячо проговорил жрец, глядя в удивлённые глаза Рюрика, и убеждённо добавил: - Я думаю, ежели ты стал задумываться о Христе, то не надо таиться ни от себя, ни от меня, а надо пересилить своё непонимание и сразу поверить в его сущность и принять его заповеди!
Рюрик болезненно замотал головой, зажмурив глаза.
- Но я же сказал тебе, - горько прервал он жреца. - Это выше моих сил! Если я не понимаю, то я и не принимаю! Я не могу! Понимаешь ли ты это, Бэрин?! Что толку в том, что я начну вбивать веру себе в голову, пусть даже во имя собственного спасения, а душа будет роптать и не подпускать к сердцу эту веру! - горячо возразил он и страдальчески взглянул на жреца. "Ну, что я могу поделать с моей головой?" - говорил его взгляд, и Бэрин почувствовал, что он бессилен: что-то такое происходит с их князем, что не подвластно ни ему самому, ни верховному жрецу, ни старому, мудрому Ведуну. "Что же это? Что?" - спрашивал себя жрец и не находил ответа.
- Отдохни, князь, - тихо, с горестным вздохом посоветовал он Рюрику и медленно встал. - Я, верховный жрец племени, должен прежде всего исцелять твою душу, - величественно проговорил Бэрин, подойдя к князю и положив обе руки ему на плечи. - А ты, вместо податливости души, преподносишь мне одно её глухое и яростное сопротивление. - Он изрёк это тем своим неподражаемым голосом, которым обычно говорил молитвы перед множеством народа. Рюрик удивлённо смотрел на торжественно говорившего Бэрина и вдруг понял, что для жреца эта речь - как для тонувшего соломинка. Он потрясённо вглядывался в знакомые и такие дорогие черты лица своего друида солнца: в его серые глаза, жадно внушающие князю необходимость веры, истинной веры в Христа; в его постаревшие, но властно двигающиеся губы, одрябший, но волевой его подбородок. Рюрик осторожно положил свои руки поверх рук жреца и чуть-чуть сдавил их.
- Я глубоко тронут, Бэрин, - со слезами на глазах, печально проговорил он и медленно снял руки жреца со своих плеч. - Но я… всё равно… не могу помочь тебе… в моём исцелении, - хрипло, с надрывом сознался князь и жёстко добавил: - Не надо нам больше мучить друг друга. Прости за ненужный зов. Уходи!
Бэрин кивнул ему согласно головой: он не обиделся на горькое откровение князя, низко склонил перед ним голову и тихо на прощание сказал:
- Смири свою душу, князь.
Рюрик бессильно опустил руки и обозлённо вдруг ответил, глядя на седовласую голову жреца:
- Если бы это было в моих силах! Не терзай меня, Бэрин: уходи! - И он отвернулся от жреца.
"Не тяни никого насильно вперёд… У каждого своя дорога…" - вспомнил Бэрин давний завет своего отца и тяжёлой походкой медленно пошёл из гридни князя.
В следующие два дня ни князь, ни верховный жрец никому не показывались на глаза. Каждый из них думал о своём горе, и каждый из них мечтал справиться со своей бедой в одиночку. Рюрик не подпускал к себе даже Эфанду с сыном. Только Руги, хромоногий Руги со слезами на глазах заходил к князю, уныло смотрел на его согнутую спину, ставил на большой стол еду в горшочках и молча уходил, огорчённо покачивая лысой головой. На третий день Рюрик встал со стула, на котором просидел две ночи с широко раскрытыми глазами, уставившись в жерло остывшей маленькой печки. Медленно обмылся водой, заботливо принесённой Руги, и решительно направился к священному котелку, что неизменно стоял в южном углу гридни на своей серебряной треноге. Князь осторожно снял с него льняной убрус, с новым чувством трепетной любви оглядел маленький, покоящийся в свеем уютном древнем гнёздышке котелок, нежно погладил его, затем выпрямился и застыл в торжественно-традиционной позе, обратившись с молитвой к Святовиту…
Бэрин в тревоге метался по своей клети. Всю вину за застаревшую хворь князя он полностью взял на себя и не мог простить себе, что уверовал в то, будто волхвы не станут принимать все доступные им меры, чтобы извести его князя. "Опередили жреца! Верховного жреца рарогов! Эх ты, жрец! Да тебе имя - чёрный ворон! Предрекать гибель - это ты можешь! А вот помочь избавиться князю от хвори - на это у тебя не хватило ни сил, ни умения! Да какой же ты после этого целитель Душ своего народа?!" - снова и снова беспощадно ругал себя Бэрин и вдруг решился на самое отчаянное…
- Немедленно в лес, - забормотал он, - взять факел - и в лес! Самосожжение такой рухляди, как я, никого не удивит, - всё громче и громче рассуждал сам с собой жрец, торопливо собирая свои вещи в узелок. - Ничто не должно напоминать здесь обо мне: ни этот ритуальный ковёр, - бормотал он, сдирая со стены льняной ковёр с изображением солнца в центре, - ни эти молитвы, - хватал он со стола берестяные свитки…
В это время распахнулась дверь его клети, и на пороге появился озабоченный Гостомысл с двумя христианскими миссионерами. Изумление и растерянность были на лицах вошедших. Первым пришёл в себя Гостомысл.
- Куда это ты собрался? - спросил он, властно проходя вперёд и строго глядя на осунувшееся лицо верховного жреца, прямо в его воспалённые глаза.
- В лес, - зло ответил Бэрин, справившись с минутным замешательством, вызванным появлением непрошеных гостей. - Вот ты-то и поможешь мне превратиться в пепел и отправиться на небеса в моё сгоревшее жилище, - со злой решимостью, напористо проговорил Бэрин, ожесточённо завязывая узел. - А ты, - обращаясь к первому миссионеру, озадаченно наблюдавшему за его действиями, сказал Бэрин, - будешь следить за тем, чтобы всё моё духовное наследие сгорело вместе со мной!
- Мы не требуем от тебя такой жертвы, - тихо сказал христианин, не принимая из рук Бэрина его узла. - Давайте сядем и обсудим всё спокойно, миролюбиво и доброжелательно проговорил он, наблюдая за жрецом, который на его слова возбуждённо и недоверчиво рассмеялся.
- О-о! - хитро протянул Бэрин, искоса глядя на миссионера. - Так ласково говорить и я умею! Только что в этом толку! - зло воскликнул он и так же зло добавил: - Ежели есть головы, слушающие не столько голос, сколько суть, содержащуюся в словах! Я привёл ему и свои и ваши доводы, - прохрипел он, бросив узел со скарбом в угол клети, - но он оперся в одно: ему нужно по-ня-ти-е! - тяжело и горько произнёс Бэрин это слово, как неизмеримое, невыносимое бремя, и вдруг заплакал.
Все опустили глаза - перед ними стоял просто старый, растерявшийся, разуверившийся в чём-то очень важном для него человек, а не могущественный друид солнца.
- Понятие… чего? - вкрадчиво спросил первый миссионер, понимая горе жреца варягов, но не желая щадить его: слишком многое стояло за толкованием этого слова.
Бэрин посмотрел на него как на безумного, смахнул с лица слезы ладонью и горько вздохнул. Он понял, что и миссионеры и Гостомысл считают, что у него не всё в порядке с головой. Он перевёл дух и тихо проговорил, глядя на присутствующих мокрыми от слез глазами:
- Князь не понимает, почему наш Бог единовременно и Бог Отец, и Бог Сын, и Бог Дух Святой.
Миссионеры переглянулись меж собой, и первый из них, немного помолчав, искренне ответил:
- Мы в это поверили, не вдаваясь в понятие, и счастливы, как видишь.
- Я говорил ему об этом, - хмуро отмахнулся Бэрин, - но он не может верить в бога, сущность бытия которого не понимает! - Жрец снова страдальческим взглядом оглядел всех и с болью воскликнул: - Душа его ропщет, разум не понимает, и он бессилен что-либо сделать! Он такой, что должен вначале всё понять, лишь потом - поверить! - горячо прошептал обессиленный взрывом своего горя Бэрин и в отчаянье закачал головой.
Наступила минута молчания.
Гостомысл тяжело дышал, соображая, чем ещё можно помочь Рюрику, и нерешительно проговорил;
- Можа… гривны преподнести князю… Бэрин во все глаза уставился на посадника и с ужасом прошептал;
- И это его… отец!
Миссионеры с любопытством посмотрели на Гостомысла, но ни о чём не спросили: они давно всё ведали, но ни разу не были свидетелями столь откровенного разговора. Задумчиво смотрели они на убитого горем верховного жреца и думали, что же ещё можно сделать, чтобы убедить Рюрика в необходимости принятия их веры. Ведь он теперь великий князь! И от него зависит очень многое!
- Все великие князья и короли Европы уже столетия исповедают нашу веру, - внушительно заговорил первый миссионер, глядя на Бэрина, - и я не помню, чтобы кто-то из них ставил перед собой такую задачу, как твой князь. Бог есть Бог! - воскликнул миссионер и убеждённо добавил: - Он вездесущ и всеявен! Как можно сомневаться в этом! Бог есть во мне, в тебе, Бэрин, и в тебе, Гостомысл! И в Исидоре! - величественно сказал христианин и указал на второго миссионера, молодого красивого черноглазого еврея.
- Не надо меня убеждать в этом! - горько попросил Бэрин, умоляюще глядя на первого миссионера, - Ты думаешь, мне легко после его отказа? А каково услышать мне от своего князя: "Уходи!"? Да ты ведаешь ли, что это значит? вскрикнул он. - Да после этого мне только в лес надо уходить! - в отчаянье прокричал верховный жрец и закрыл лицо руками.
Гостомысл вспыхнул, резко шагнул вперёд и бросился к жрецу.
- Опомнись, Бэрин! Что ты глаголешь! - растерянно сказал он и уверенно добавил: - Я знаю своего сына не первый год, уверен, что он никогда и ни за что не посмел бы выгнать тебя из своего дома! - Новгородский посадник гладил друида солнца по голове, стараясь отнять руки жреца от его лика, и ласково говорил: - Я всегда был спокоен за Рюрика только потому, что знал, - рядом с ним такая добрая душа, как ты! Он просто не захотел продолжать с тобой рядиться из-за Христа и не совсем же тебя изгнал! - уговаривал Гостомысл удручённого жреца, и тот потихоньку стал выпрямлять спину: да, и верховный жрец нуждается в сочувствии и теплоте, и ничего тут не поделаешь.
Гостомысл понимал это и не скупился для дорогого друга своего сына на обильные ласковые речи, одновременно дав понять христианским миссионерам, что более им пока здесь делать нечего…
А между тем жизнь варягов на земле северных словен шла своим чередом, и нужно было и далее жить этой жизнью. Нужно было собирать вести от малых князей, блюсти их бытие и строго следить за сбором дани. А полюдье - дело тонкое, с дубиной за данью не пойдёшь, потому и потребовал Рюрик к себе своих военачальников и друида солнца, чтобы вместе составить устав дружинного сбора дани с населения. Гостомысла тоже в таком вопросе не обойдёшь. Вот и собрались снова варязи-рароги со словенским главою разрешить некоторые спорные вопросы их совместного бытия. Глаголить много не стали, ненужных вопросов никто никому не задавал, душу князю лихим любопытством тоже не решались тревожить, так по-доброму, пожалуй, впервые за всё это время и договорились обо всем.
Улыбнулся Рюрик, не веря, что так легко и просто обговорили они с Гостомыслом все спорные вопросы сбора дани. До сих пор в селениях у словен сохранились большие дома на несколько семей, а брать дань положено только с дома или с дыма, не заглядывая внутрь: сколь там голов греется у очага да питается из одного котелка - сиё не важно. Рюрик не задирался, легко соглашался на простые доводы: ведь охраняют дом, жилище и землю, на которой оно стоит. А люди сами себя будут охранять от врага или же станут помогать варяжским дружинам, ежели нагрянет слишком большая вражья сила. Никогда одни варяги не защищают и не будут защищать словен. Словене с детства оружие в руках держат.
- У нас и стар и мал биться умеет, за себя постоит, - гордо проговорил Гостомысл и объяснил: - Только вот маловато нас остаётся. Всё кичимся, дерёмся меж собой и никак миром жить не научимся. Вон снова в селений Волхова два соседа подрались, - как бы ненароком проговорил новгородский посадник и глянул исподлобья на великого князя. - Не слушаешь, Рюрик! удивился Гостомысл и, погрозив ему шутливо пальцем, серьёзно объявил: - А со вниманием бы отнестись-то надо ко словам моим. Пора начать и суд вершить над этими бедовыми головами! - заявил посадник и поведал суть ссоры волховчан. Охотились в лесу на одного зверя два соседа, зрелых словенина, и не поделили добычу миром. Оба требуют себе ценную шкуру зверя. И рассердился первый на второго за корысть. Разодрались бедовые да поведали ссору сыновьям своим, и началась война промеж семьями. Второе лето длится война, и всё больше людей вовлекается в разбой. Мало того, что кого-то побьют, так ведь то быка уведут и заколют у соседа, лишь рога подбросят хозяину; то огород перетопчут, лишив урожая всю семью. И все это тайно делают, чтоб варязи-русы не узнали да суровый суд не совершили над бедовыми, - качая головой, завершил Гостомысл свой рассказ и посмотрел на Рюрика. - Ну как, будешь судити бедовых? спросил он.
Рюрик хмурился, слушая рассказ про обиженного словенина, и распорядился, не посмотрев на Гостомысла:
- Мой мудрый Дагар! Разбери спор этих людей и накажи того, кто больше выгоды извлёк из долгой ссоры. Суд будешь вершить при собрании всех самостоятельных хозяев Новгорода. А пока надо выделить питание для семьи пострадавшего словенина, - хмуро проговорил князь и спросил Гостомысла: - У крыльца, что ли, ждёт обиженный-то?
Посадник удивился догадливости сына и под общий смех сознался:
- Ждёть бедовый у твоего крыльца… Истец ушёл довольный, неся в корзине вяленую рыбу, отварную конину, несколько десятков яиц да небольшой мешочек муки…
Дагар занялся поисками виновного не торопясь.
Взял в помощь несколько дружинников из своей тысячи и объяснил им, как надо установить слежку. Дружинники погоревали немного: не хотелось ввязываться в ссору словен, но делать нечего - правду надо защищать, не то повсюду верх возьмут зло и жадность. Разделились варяги на группы, надели на себя крестьянские одежды, подрезали волосы и, став "словенами", ходили по селению и слушали вести о той и другой семье.
Целое лето присматривались дружинники к спорщикам и проведали следующее: виноват в ссоре тот, кто потребовал себе ценную шкуру при дележе. У того и сыновей - пятеро, и дела они свои справляют в три раза быстрей и оборотистей, чем первый, но всегда им всего мало и всегда с кем-нибудь да задираются. Сыновья все взрослые, но в самостоятельные хозяева никак не выберутся. То для одного лошади не хватает, то для другого сохи нет - так и не получается своё отдельное хозяйство. Злит это их, мучает, а как достичь блага миром - не ведают. Вот и пускают в ход то кулаки здоровенные, то дубинки. На днях такую драку, напившись медовухи, устроили, что ратникам Дагара пришлось применять те способы защиты, которым обучал когда-то их Рюрик.
Раскидали драчунов в разные стороны, скрутили им руки и строго наказали молчать. Послали к старейшине села за подводой, погрузили всех и повезли в Новгород вместе с отцом, зачинщиком всех бед. Односельчане приоткрыли рты, когда узнали, что пришельцы-крестьяне оказались варягами-россами Рюрика, которые будут вершить суд над бедовой семьёй. Чуть ли не всем селением хотели сразу повалить в город, но старейшина сказал, что о суде "дозорный известит особо, когда какой-то там Дагар во всём разберётся сам". Односельчане покачали головами и стали обсуждать новость. Единства в суждении не было. Кто обвинял первого, кто второго, кто-то понимал, что виноваты оба: чегой-то им вздумалось одного зверя ловить? Неужто никто не догадался уступить!.. И так горел спор до тех пор, пока не приехал дозорный и не сказал:
- Завтра суд над семьёй Ерошки.
И заторопились в путь все самостоятельные хозяева селений. Всем надо было знать, чего стоит Рюрикова правда.
В Новгороде же по поводу столь шумного события тоже суждений хватало, и всякий, кто мог думе верный ход определить, молвил недолго, но обстоятельно. А чаще всего глаголить начинали с одного, да кончали другим…
И вот на той же поляне, освещённой, как и в то памятное лето, когда нарекли Рюрика великим князем, четырьмя небольшими кострами, кто на шкурах, кто на брёвнышках заседали самостоятельные хозяева Новгорода и селения Волхова, две семьи которого прославились на весь край своей жестокой ссорой.
В центре поляны стоял стол, за которым сидели Дагар и его два основных помощника. По правую сторону от стола стоял Ерошка с сыновьями, по левую сторону - истец Фока со своим старшим сыном.
Суд начал вести сам Рюрик.
Окинув хмурым взглядом собравшийся люд, он заговорил глухим хворым голосом:
- Второе лето идёт молва от Волхова до Новгорода, что две семьи словенские лад потеряли во время охоты на куницу. Вы все ведаете, что потребовал один из них, а что другой, когда увидали, что их стрелы смертельно пронзили одного и того же быстрого зверька. Вы все ведаете, чем закончился их спор. Я дал наказ военачальнику меченосцев Дагару разобраться в войне соседей и наказать того, кто имел большую выгоду от долгой ссоры, и прекратить месть. Дагар разобрался в деле и нынче изречёт своё решение. Рюрик поклонился народу и отошёл к столу, из-за которого тотчас же вышел знаменитый меченосец рарогов.
- Я буду спрошать спорщиков, а вы памятуйте их ответы, - сказал Дагар.
Народ закивал головами, а кое-кто проговорил:
- Верно! Во-во! Давай при нас!..
- Войдя в лес, помянули ли вы бога Велеса? - спросил Дагар сначала Ерошку, а затем Фоку.
- Да! Да! Да! - ответили оба, чем порадовали заседателей.
- Почему же вы оба в лесу не вспомнили его заветов: уступи добычу тому, кто больше в ней нуждается, либо оставь добычу на месте - бог Велес сам найдёт, кому её отдать? - жёстко проговорил Дагар, оглядывая волховчан.
Ни тот, ни другой на это ничего не могли сказать.
- Вы не ведали про заветы бога Велеса? - угрюмо спросил Дагар.
- Ведали! - так же угрюмо отозвались спорщики.
- Но не последовали им, - нахмурившись, сделал вывод Дагар и объявил своё первое решение: - И за это оба заплатите по две гривны серебра в общинную казну вашего селения.
По рядам заседателей пронёсся одобрительный гул.
- Далее! - воскликнул Дагар и поднял руку, восстанавливая тишину. Почему вы оба разгласили ссору своим семьям? Разве не глаголет Лель своими заветами: потуши пожар гнева в себе сам и не оброни нигде его искру? - яро спросил он волховчан, оглядывая их.
- Глаголет! - хмуро пробубнили спорщики, ожидая суровой меры наказания. Заседатели затихли.
- За то, что не последовали заветам Леля, заплатите оба в общинную казну своего селения ещё по три гривны серебра, - объявил знатный варяжский дружинник своё второе решение.
Заседатели на сей раз молча восприняли решение Дагара и, затаив дыхание, приготовились внимать самому страшному.
- Селянин Ерошка! - резко зазвенел голос варяга-меченосца. - Ты ведал, что у селянина Фоки только один взрослый сын и трое малых? - спросил Дагар зачинщика ссоры, презрительно окинув его быстрым взглядом.
- Ведал… - шёпотом ответил ещё минуту назад бравый Ерошка, но его услышали.
- И все твои пять сыновей, - спокойно спросил Дагар и, указывая на здоровых словен, повесивших свои буйные головы, презрительно добавил: Постоянно задирались то с Фокой, то с его сыновьями, не оставляя в покое и малых. Так я глаголю или нет, селянин Ерошка? - грозно спросил Дагар волховчанина.
Ерошка заплакал.
Заседатели возмущённо зашумели.
- Я спрашиваю: понятно, селянин Ерошка? - громко спросил Дагар.
Ерошка заплакал ещё сильней.
- Полно мокроту-то разводить! - закричали заседатели. - Ране бы слезы-то лил!
- Чаю, гривны жаль…
- Копил-копил, бедный, для сыновей, а тут всё и отдать придётся… раздавались сочувственные возгласы односельчан.
Дагар поднял руку. Заседатели затихли.
- Селянин Ерошка, чьи руки первыми ударили в драке: твоих сыновей или Фоки?
- Ну да, Фошки! Где ему! Тако мы и дадим ему упредить! - не выдержал один из сыновей Ерошки.
Все возмущённо загудели, а кое-где послышался и смех:
- Выдал отца, дурья башка…
- Вот и выплачу все из твоих гривен! - рявкнул на прыткого буяна Ерошка.
Все замахали руками:
- Хватит их спрошать!
- Хватит! Будя!
- Хватит! Довольно!..
- Видати, каков гусь! - кричали новгородцы.
- Оглашай решение, Дагар! - приказал Рюрик, вняв настроению заседателей.
Главный судья поднял руку, и воцарилась тишина.
- В долгой тяжкой ссоре виновны оба, - чётко и внятно проговорил Дагар и сурово продолжил: - За это они и заплатят. Но в большей доле виноват селянин Ерошка, - провозгласил своё решение Дагар и продолжил: - И все его пять сыновей будут наказаны так: десять гривен серебра они внесут в казну своего селения, десять гривен отдадут семье Фоки за гибель урожая, двадцать гривен внесут в казну дружины Рюрика за то, что великий князь назначил по их делу суд и отвлёк дружинников от ратных дел, - громко перечислял первый меченосец и оглядел притихших заседателей. - В случае же дальнейшей ссоры, ежели будет установлен единственный виновник, - медленно продолжал Дагар в напряжённой тишине, - то зачинщика насильно переселим в холодные края, к дикому зверю поближе. А старейшина селения окажет помощь нам и проследит за выплатой серебра ответчиком, - завершил знатный меченосец свою правую речь и оглядел хмурым взглядом ещё раз заседателей. Все молчали.
- Верно ли свершил я суд? - спросил у заседателей немного погодя Дагар.
Мужчины-заседатели угрюмо оглядели варяжского меченосца, истца, ответчика с ватагой сыновей и громко, хором ответили:
- Да! Да! Да!
- Чтите заветы наших богов, ибо мудрость их всеобъемлюща и всегда поможет свершить верный поступок! - сказал на прощание Дагар и поклонился заседателям…
И пошла с тех пор молва, что правда Рюрика сильна, но дорога и заставляет блюсти себя и чтить богов с их заветами. И поутихли на время буйные головы; и не перечили больше сыновья отцам своим, и призадумались девицы о своеволии душ своих и неразборчивых умыкиваниях с сыновьями Ерошки под пушистыми ветвями ракитника. А другие юнцы призадумались: не пойти ли в дружину варяжскую? Вроде ожил князь, поход, глаголят, на север затевает: чудь заволочская, что к Камням ближе живёт, что-то тревогу бьёт. Кто-то там её беспокоит, а она - Рюрика…
И ушёл великий князь в свой последний поход. Надо выручать племя родственное. Надо отогнать врагов от земли чуди заволочской. Лето там короткое, и потому надо теплом и вернуться.
И кликнул Рюрик своих верных друзей.
И откликнулись на зов хворого предводителя все. Но все по-разному: кто с недоумением, кто с участием, а кто и с тревогой.
И вот уже объединённые дружины с онежским ополчением под предводительством Рюрика идут на север.
…А ветры дуют суровые, а дороги ведут в Камени дальние, но князь сидит твёрдо в седле своего верного коня и думу думает о судьбе своей. Первой думой в голове князя - коварный враг. С этой думой не расстаётся никогда. Не всегда, правда, князь ведает, как одолеть врага, но друзья верные с подмогой тут как тут. Дагар богат опытом фризового налёта. Чуткий Гюрги силён в разведке. Храбрый Олаф несокрушим в защите. А смекалистые весяне знают все тайные тропы врагов. И разбил великий князь врагов коварных возле Камней Северных раз, и разбил другой…
Но думы… ай-яй-яй, какие думы в голову идут! Коль пленниц забрал, то надо самых красивых в наложницы отобрать… Князь улыбается: друзья вывели черноглазых, стройных, задиристо-пугливых мадьярок… Нет, крутит князь головой, в жены, говорит, ни одна не годится. Эфанда мне всех дороже! А вот в наложницы (смеётся бедовый, будто и не хворый), возьму, говорит, всех! Князья малые удивляются, про себя напоминают да про новгородского владыку. Хмурится Рюрик. Вспоминает недавний разговор с Гостомыслом и почему-то вдруг темнеет душой. Отвернулся от девиц, нехотя поехал к войсковому старейшине посмотреть на добро, что отвоевал у врага, и дал наказ: часть его выделить для посадника… А душа всё кипела и чего-то ждала…
Это было на обратном пути.
Рюрик с любопытством оглядывал незнакомый пейзаж и откровенно поражался всему, что впервые видел в этом легендарном краю. Давно сказывали ему жрецы, что первые жители Земли пришли отсюда, с этих холодных каменистых берегов, и обживали эти места люди необычайной красоты: высокие, сильные, с открытыми и красивыми лицами. Наверное, Дагар и его род пошли от этих первых людей, невольно подумал Рюрик и оглянулся на своего верного меченосца, могучей силе которого по-доброму завидовал всю свою жизнь. Но Дагар, увлечённый дикой прелестью окружающей природы, не обратил внимания на улыбающегося князя и только изумлённо покачал головой, с интересом разглядывая огромные серые валуны.
- Смотри, какие валуны! Один из них, вот этот, похож на наш Камень Одина, ты вспоминаешь о нём? - спросил Дагар и увидел в ответ грустную улыбку на лице князя.
- Давай приложим руки на память о себе к этим камням, - вдруг предложил меченосец Рюрику и потянул коня за узду, останавливая его.
Они сошли с коней, приложили к валуну разгорячённые руки и вдруг почувствовали, что вовсе это не валун, а серая рассыпчатая земля, и при соприкосновении с ней форма её тотчас же изменилась.
Дагар и Рюрик отпрянули от непонятной глыбы и застыли в изумлении.
- Так это не камни? - прошептал князь и ещё раз потянулся к огромной куче земли, местами сохранявшей очертания валуна.
- Прямо-таки диво дивное, - поражение протянул Дагар и невольно потянулся посмотреть на валун с обратной стороны, желая и там прикоснуться к нему рукой. Гонимый любопытством, он обошёл валун со всех сторон и убедился, что весь он состоит из какой-то странной земли. Внешне она напоминает холодный камень, но стоит до неё дотронуться рукой, как она рассыпалась, и рассыпалась не рыхлой землёй, а осколками, похожими на камни, но и они в свою очередь при прикосновении к ним легко распадались на множество мельчайших крупинок. Дагар тщательно растёр эти крупинки в своих больших ладонях, затем понюхал их и даже лизнул.
- Вкусно? - засмеялся Рюрик.
- Странная земля, - удивлённо ответил Дагар, улыбаясь, и заметил: - Мой дед был когда-то в этих краях и сказывал мне об этих сказочных валунах. Я не верил его россказням, смеялся над ним, а теперь вот придётся смеяться над самим собой.
- А почему ты решил, что они сказочные? - удивился в свою очередь Рюрик.
- Да мой дед говорил, что после прикосновения к этим валунам он вылечил свои руки от ран и долгие годы не болел никакими болезнями. Может, попробуешь, натрёшь себе грудь, а я помогу тебе спину натереть этой чудесной землёй?
Рюрик грустно улыбнулся. Дружина далеко, на привале у озера, - ничего не увидит. Не засмеёт. Ведь у них, рарогов, в особой вере всегда были вода и небо. Иначе зачем красить волосы в синий цвет? А тут - чудодейственная земля. Он в нерешительности потоптался возле коня, несмело глянул в лицо Дагара, а затем всё же завернул за валун. Там, за валуном, его никто не увидит. Дагар понял его и остался стоять на густом, ярком зелёном мху возле тропы, протоптанной редкими путниками. Он любовался на могучие сосны, как гигантские свечи стоящие меж каменьев; на густо-зелёные мхи и лишайники, полянами окружавшие сказочные ели с широкими разлапистыми ветвями; на берёзы с корявыми, изогнутыми во все стороны света белыми стволами. Казалось, эти корчившиеся берёзы о чем-то вещали витязю, но Дагар не понимал их языка. "Вот ежели бы Руцина увидела их", - подумал могучий меченосец и вздрогнул: ему показалось, что там, за валуном, что-то произошло с его князем. Бросив поводья, он метнулся за валун и не ошибся.
Лёжа голой спиной на рыхлой земле, смертельно бледный Рюрик уставился широко раскрытыми глазами в одну точку.
- Что случилось? - с ужасом спросил Дагар, сознавая, что Рюрик вряд ли его слышит.
Да, Рюрик действительно не слышал голоса меченосца правой руки, но в его ушах звенел чужой и до боли обидный голос. Этот голос исходил от какого-то странного, но такого знакомого ему уже человека, виденного как-то во сне. И было это так давно, там, в Рароге… Но он точно помнит, что это уже было… Было это видение! Но только тогда ему показалось, что он спал… А сейчас?.. "Вот Дагар: он взволнованно трогает меня за плечо, тревожно заглядывает в глаза… Нет, это явь!.. А где же тот? С черноволосой головой?.. Куда он делся?.. И кто он?.. Он сказал, что скоро я увижу своего отца… Как я могу его увидеть, ежели его сожгли? И ещё… он сказал, что сначала… я потеряю… самое дорогое в моей жизни… Эфанду?.. Но почему?! Почему я должен её потерять? И откуда он это знает? Не мечись передо мной, Дагар! Да, я здоров… Я видел… Кого? Я не знаю… Нет, не кудесника… Я кричал? Что? "Почему?" Да, почему именно Эфанду я должен буду потерять? Так кого же я видел? Не знаю, Дагар… Его лицо было странным: грустное, чужое, но какая сила исходила от него… Бог?!
- Но какой? Христос?! Зачем я ему нужен?" - хмуро рассуждал Рюрик и отрицательно качал головой.
- Ты должен был давно принять на веру его учение, - тихо, но убеждённо посоветовал Дагар, помогая Рюрику одеться. - Ведь не случайно же столько народов уже поклоняется ему! - грустно воскликнул знатный меченосец.
- Твоими устами… Руцина глаголет, - едва слышно возразил Дагару Рюрик и, не отряхая рук от земли, пошёл к своему коню…
Всю дорогу к озеру князь хмуро молчал и пытался сам определить вехи своей дальнейшей судьбы.
"Неужели в учении Христа есть что-то такое, чего не ведают наши жрецы?.. - спрашивал себя князь и сам себе отвечал: - Они же ведают все, что связывает нас, людей, с нашей природой, и ни разу не ошиблись в своих предсказаниях! "Дух жизни искру жизни раздувал, чтобы огонь души не угасал", - так любил объяснять Бэрин силу Святовита нам, рарогам, и мы чуем эту силу. А сколько среди нас, людей, похожих своими проявлениями на характеры деревьев! Вон Дагар! Он родился в тот месяц, когда мощные дубы набирали соки из земли и солнечного света с неба. Это за неделю до конца первого месяца весны. А я родился на следующий день, и природа наградила меня совсем другим характером, В эту неделю, как правило, сил набирается орешник. И, как орешник, я часто слаб, но умею быть и сильным - а в итоге я всегда разный. Так разве, получив такое наследство от Святовита, можно его исправить верой в учение Христа?.. Померить силой богов?.. Это уже пытался сделать наш достославный Верцин, но я так и не знаю, с верой в каких богов он ушёл в другую жизнь… Но я сознательно ухожу от Христа! И… его ли я видел сегодня?.. Как странно он протянул ко мне руку, но не подошёл… Так он чужой для меня, или я чужой для него?.. Что я должен понять из этой встречи? Что?.. Что Бог - един для всех?.. А как же наши Святовит, Перун, Радогост, Сварог? Их нет? Столько лет были, помогали нам, а теперь их не должно быть?.. Кто это сказал?! Ты изучил меня, Христос, если это был ты, но… я не могу поверить, что все: и землю, и небо, и солнце, и воду, и все, что растёт, и все, что живёт, - создал ты один! Прости мне мой грех, но я не верю!.." Рюрик глубоко вздохнул, поглядел на небо и ласково погладил по гриве коня…
Тёплым ярким осенним днём Новгород ликовал. Все жители вышли встречать дружину, вернувшуюся с долгожданной шумной победой, и с полудня толпились у северных ворот города.
На особом деревянном помосте, среди толпы встречающих бояр, стоял Гостомысл, возбуждённый и заметно горделивый. Рядом - Власко, будто ведая, чем кончится этот памятный день, не сводил глаз со своего знаменитого, но такого беспокойного нынче отца. Вышата, Домослав, Полгода, Мстислав и Золотоноша, не скрывая довольства, оглядывались по сторонам и говорили друг другу:
- Мы знали! Да, да, ведали! Давно надо было его великим князем наречь! Сразу бы толк в охранных делах был! - Они кланялись купцам, знатным боярам, без конца улыбались и оживлённо глаголили друг с другом.
Новгородские мужи-ремесленники с уважением поглядывали на помост, на оживлённых знатнейших людей края и с нетерпением ожидали появления объединённой дружины.
И вот настал момент: закричали глашатаи, заиграли рожки, задвигалась взбудораженная толпа.
- Идут! Едут! - заорали мальчишки, снимая колпаки с голов и бросая их вверх.
- Полонённых ведут! - крикнули глашатаи. - А телег-то сколь! Добра-то! - гудели купцы.
- Ба! Девиц-то, девиц-то! Ну, князья не зря во поход сходили! довольные, восклицали ремесленники и потирали руки, с любопытством оглядываясь на высоко стоявших бояр.
Гостомысл, слушая возгласы горожан, небрежно осматривал понурые, бледные лица пленных, идущих вдоль северной улицы Новгорода мрачной и злой гурьбой; довольным взором окинул он вереницу повозок, везущих захваченное добро, и с сильно бьющимся сердцем ждал появления Рюрика. Он улыбался, оживлённо жестикулировал, хватал за рукав Власку. Пытаясь отвести проницательный взгляд сына от себя, указывал ему на народ и пленников; порой это ему удавалось, но через какое-то время новгородский владыка вновь ощущал похолодевшей спиной пронзительное внимание к себе своего наследника.
"А-а! Всё равно! Пусть видит! Многие лета молчал…" - подумал посадник и напрягся: в центре улицы появились первые четыре всадника, в одном из которых он безошибочно узнал Рюрика.
- Едет! - прошептал Гостомысл и схватился за грудь. Где-то там, внутри, жгло, ломило и кололо. В глазах на мгновение всё потемнело. Он взмахнул рукой и грузно покачнулся. - Жив! - произнёс посадник одними губами и беспомощно опустился на скамью.
Власко схватил отца за меховые полы перегибы и жёстко приказал:
- Терпи! Твой любимый… князь возвращается из похода, а ты валишься на спину!
Домослав, давно беспокойно наблюдавший за посадником и его законным сыном, поспешил на помощь Власку. Подхватил под мышки посадника и, придерживая его на скамье одной рукой, другой поманил к себе Власко и зло прошептал ему на ухо:
- Никто боле не должен знать, кем доводится Рюрик твоему отцу. Ты… понял это нонче и молчи! - угрожающе посоветовал он знаменитому богатырю.
Кровь прилила к лицу Власка.
- Вы… все заодно?! - прохрипел он в лицо знатного боярина. - Против меня?! - прошептал Власко и угрожающе протянул руку к вороту Домославовой перегибы.
- Не играл бы во своё время княжьим-то шеломом! - увернувшись от злого рывка Власко, спокойно напомнил ему Домослав.
- Я думал… - перебил его Власко и тут же замолчал: он думал, что княжий шлем всегда будет под рукой: захотел - надел, не по нраву - снял… Он отстранился от Домослава, отца и замолчал.
В это время четыре всадника поравнялись с почётным помостом.
Власко тяжело выпрямил спину.
Домослав с трудом приподнял Гостомысла, и оба старика с видимой надменностью уставились на варяжских полководцев.
Власко не захотел вглядываться в лица победителей и угрюмо смотрел мимо них.
Рюрик осадил коня. Ещё при въезде в город его дивила эта неожиданная парадность встречи. И сейчас, когда он увидел деревянный помост в центре улицы, а на нём всю новгородскую и союзную знать словенских племён, их настороженно застывшие лица, он не сразу понял, что всё это значит.
Волновались все. И заметнее всех - старик Гостомысл. Обернувшись в сторону Домослава и Золотоноши, затем в сторону Власка и уловив его ярость, но не ответив на неё и жестом, он слабым хриплым голосом проговорил:
- Да восславим князя великого, Рюрика Новгородского, за победу над северным врагом!
Рюрик не поверил своим ушам.
Дагар, Олаф, Кьят и Гюрги заскрежетали шлемами, покосившись на своего князя.
Вся процессия дружинников затихла.
- Три месяца тяжело билась дружина великого князя Рюрика с врагом то в Камнях высоких, то в снегах холодных! - чуть окрепшим, но всё таким же взволнованным голосом продолжал Гостомысл, взяв при этом Власку за руку и сжав её, насколько хватило сил.
Власко удивился, Хмуро покосился на отца, но руки не вырвал.
- Так прими, великий князь, в дар от Новгорода за доблесть, за расширение земель наших, соболиную сустугу, и да хранит бог Святовит твоё дорогое здоровье! - хрипло прокричал Гостомысл.
По рядам встречавших и прибывших пронёсся одобрительный гул.
Рюрик понял наконец все. Впервые здесь, у словен, ему не надо защищаться. Впервые надо принять славу и благодарность. Он слез с коня. Взволнованно одёрнул кольчугу, по привычке подтянул подлокотники и медленным тяжёлым шагом направился к помосту.
Народ загудел, закричал:
- Слава великому князю Новгорода!
- Храни его, Святовит!
- Молодцы, варяженьки!
Рюрик преодолел крутую лестницу и подошёл к Гостомыслу.
Бояре расступились перед ним, улыбаясь, но ревниво наблюдали за каждым жестом обоих правителей.
И Гостомысл протянул дрожащие руки навстречу великому князю.
- Славлю тебя за храбрость и победу, сын мой, - тихо и проникновенно проговорил он, глядя в пытливые глаза варяга, и все увидели, как по полному, но уже старому, а некогда такому горделивому и столь хитрому лицу новгородского посадника полились неудержимые слезы.
Улыбки слетели с лиц бояр, и все уставились на Власку. В который раз они слышат из уст посадника это непонятно-ласковое "сын мой", но не по отношению к законному сыну, а по отношению к варягу. Что это: оговорка… или?.. Власко рванулся в сторону отца, но ему тут же преградил дорогу Полюда.
Рюрик вгляделся в лицо Гостомысла, в ласковый взор его заплаканных глаз, в трепетные старческие руки, держащие драгоценную сустугу, и невольно прошептал:
- Благодарю, отец! - Он наклонился к новгородскому владыке и ощутил на своём лице его мокрые губы.
- Ты достоин этой награды! - прошептал опять Гостомысл, не замечая своих слез, и бережно вложил в руки Рюрика знатную одежду.
Великий князь низко поклонился посаднику, затем так же низко поклонился и боярам и опять обратил внимание на затаённость и настороженность их поз и лиц.
Власка не видно из-за Полюды. Домослав тесно прижался к Золотоноше и Полюде. Мстислав сделал шаг в направлении к знатному кривичу Лешку и тем самым дал понять варяжскому князю: немедленно спускайся вниз.
Рюрик поклонился Мстиславу и быстро покинул помост.
Народ шумел, кричал, бросал цветы на дорогу, а кто-то даже попытался надеть на голову Рюрика можжевеловый венок.
Князь неловко отмахнулся.
Человек не понял, в чём дело, подобрал венок и опять надел его на шлем князю.
Рюрик перестал сопротивляться. Молча сел на коня, перекинув через круп соболиную сустугу. На вопрос Дагара: "Что случилось?" - едва слышно бросил: "Потом!" - и молча тронул коня.
Вплоть до самого конца Северной улицы дружина Рюрика ехала медленно и торжественно, под ликующие возгласы толпы. Словенки, разодетые в нарядные сарафаны, пели в честь варягов заславные песни и водили хороводы, осыпая берёзовыми листьями победителей, явно не желая отпускать от себя видных мужчин.
Но вот Северная улица закончилась узкими столами, заставленными бочонками с настойками, едой и деревянными резными кубками. Раздалась весёлая команда, и дружинники шумной гурьбой окружили эти столы.
- За великого князя Северной Руси! - воскликнул вдруг кто-то громким голосом, и Рюрику подали большой кубок с вином.
Князь оглянулся на глашатая и узнал в нём молодого боярина, надевавшего на его голову можжевеловый венок.
- Может, назовёшь себя, красный молодец? - обратился к нему Рюрик, принимая кубок и думая: "А надо ли пить-то?" - и вгляделся в лицо глашатая. Лицо боярина - открытое, улыбающееся, приятное. Рюрик не мог сдержаться и улыбнулся человеку.
- Домославич я, - ответил тот и бодро предложил: - Пей, наша брусничная только во здоровье идёт! Яд мы в её не пущаем, - всё так же, улыбаясь, проговорил сын Домослава и первым осушил кубок.
- Дагар! Выпьем за победу! - весело обратился Рюрик к другу, слегка покраснев.
- Выпьем! - охотно согласился меченосец и приподнял кубок.
Все полководцы шумно присоединились к великому князю и дружно осушили кубки.
Закусывая, Рюрик заметил, как к Домославичу подошёл высокий, тоже, видно, знатный, молодой словенский боярин и что-то шепнул ему на ухо.
Тот поставил кубок, обернулся к Рюрику и тихо обронил:
- Гостомысл… только что… умер…
Рюрик поперхнулся и бросил кубок на землю.
На торговой площади всё замерло.
Не хватало только болезни Эфанды! Всё было у Рюрика, всё он пережил; переломил себя, отстоял своего Святовита, примирил с собой Власка после смерти Гостомысла, заставил Бэрина снова творить молитвы, и вот новая напасть. Так теперь что за испытание послал ему Святовит? За что? Он ломал голову над заветами богов и ни в чём не находил оправдания их гнева на Эфанду. Она и мухи не обидела за всю жизнь! Так за что же её? За что-о!..
Второй месяц Рюрик не отходил от её одра. Жар не проходил. Бредит всё так же часто. Слабеет на глазах…
И надо же было случиться грозе в то летнее утро, когда она с трёхлетним Ингварем гуляла по лесу и собирала со своей служанкой целебные травы…
Она верила, что все травы надо собирать только до полудня, пока луна-проказница не в полном сиянии и когда солнце облачками накрыто. А оказалось, не облачка, а огромные серые тучи нависли над лесом и разразились грозовым дождём… Эфанда схватила сына и накрыла его своим убрусом. Но дождь лил как из ведра, и она, сняв с себя верхнюю кофточку, накинула ещё и её на маленького сына. Стоя под огромной елью, Эфанда решила, что дождь быстро пройдёт и они со служанкой как-нибудь доберутся до города по солнышку. Но не тут-то было.
Неожиданно подул холодный ветер, и полил занудливый холодный дождь. Ветки ели отяжелели и пропускали ливень на несчастных женщин с плачущим ребёнком на руках.
- Пошли домой! - решилась Эфанда, окинув небо хмурым взглядом.
Служанка выхватила у неё Ингваря, накрыла его ещё и своим убрусом и, бросив корзину с травами, чавкая по лужам лаптями, не разбирая дороги, побежала к городу.
- Батюшки, а сама-то как? Княгиня, сама-то, глаголю, как? - боязливо спрашивала себя служанка и оборачивалась постоянно на княгиню, но Эфанда ничего ей не отвечала. Пытаясь прикрыть от дождя рукой грудь, она молча спешила за служанкой.
- Идёшь? - спрашивала, иногда оборачиваясь к ней словенка.
- Иду, - хмуро отвечала Эфанда. - Лишь бы сын не намок! - твердила она беспрестанно, глядя на огромные лужи холодной дождевой воды, обойти которые было уже нельзя.
- Он-то тёплый! А вот ты-то вся ледяная небось, - со страхом восклицала молодая словенка. Она оглянулась на княгиню и ахнула: младшая жена великого князя шла по щиколотки в грязной воде; маленькие кожаные тапочки промокли и грозили вот-вот расползтись. - Батюшки-святы, - испугалась добрая словенка, - ведь промёрзнет вся. И помочь нечем…
Эфанда не возражала: она действительно была вся ледяная, и путь ещё был далёк… "Боги жестоки! - хмуро думала она, шлёпая по вязкой грязи. - Почему они не подсказали мне, что погода изменится? Почему они не посоветовали взять с собой ещё служанок?.." Княгиня посмотрела на небо и застыла в ужасе: низкие тёмные тучи густо заволокли весь небосклон и грозили остаться на нём навечно…
Второй месяц ни горячие отвары, ни меховые покрывала, ни натирания углём - ничто не помогало. Рюрик смотрел на закрытые очи любимой жены и молил всех богов вернуть ей здоровье. Он отдал в жертву Велесу своего лучшего быка! В жертву Святовиту принёс трёх рабов - привязал их у столба ладейными верёвками: по норманнской легенде здоровье убитого человека должно перейти в тело и душу хворого. В жертву Лелю князь зарубил самых бойких пятерых петухов… А верховный жрец рарогов творил без устали одну молитву за другой то языческим богам, то христианскому.
Но ни один бог не откликнулся ни на зов жреца, ни на зов великого князя. Ни один бог не смилостивился.
Ранним осенним утром Эфанда умерла.
- Это - конец! - хмуро решил Рюрик, разговаривая сам с собой. Конец! - зловеще шептал он себе. - Конец? - ядовито спрашивал он себя и хрипло убеждал: - От меня ушли все! Мать! Отец! Олег! Сигур! Триар! Гостомысл!.. Унжа! - закричал он, затем застонал и встал на колени перед одром Эфанды. - Ты родила прекраснейшую из женщин!.. Зачем ты её забрала к себе?.. Зачем?.. Я же умру без неё… - жалобно бормотал он, сидя на полу и поглаживая руками бездыханное тело жены. - Неужели… конец?! - растерянно и страшным шёпотом спрашивал Рюрик себя, рыдал и не подпускал никого к трупу Эфанды целых два дня.
На третье утро, чёрный от бессонных и бредовых ночей, Рюрик приказал обмыть тело жены и похоронить по всем обычаям своего родного племени…
Тело Эфанды, одетое в богатые одежды великой княгини, возлежало на крутых носилках и было доступно для обозрения каждому.
Люди прощались с прекрасной женщиной, которой завидовали, которой любовались, но которую не понимали. Таких кротких и терпеливых они ещё не встречали. Откуда в ней это было - дивились они, не ведая заветов её родителей…
"Неужели такие боле нужны богам, чем мы?.. Так они её и позвали ко собе?!" - вопрошали они друг друга шёпотом.
Рюрик знал, откуда в ней всё это было, но теперь это не имело никакого значения. Она ушла в мир холода и мрака. И голова её уже сейчас положена в сторону, северной владыки Бабы-Яги[95]. Так принято у старых рарогов. "И так… положат и меня!" - убедительно прошептал он, будто ведал, что это произойдёт очень скоро…
Он видел, как простился с его женой последний житель города, и настала пора отнести тело Эфанды к костру, но ноги не двигались и руки не могли оторваться от носилок с любимой…
- Пора… - глухо прошептал Дагар, подхватив князя под руки, и отстранил его от чёрных носилок. Рюрик рванулся назад, но друзья крепко удерживали его.
Военачальники подняли носилки и медленно понесли их через двор княжеского дома в северном направлении. Толпа воинов и горожан расступилась и пропустила траурное шествие вперёд. За носилками следовали князь, Олаф, Дагар, Кьят, Гюрги, Руцина, Хетта, Рюриковна, Гостомыслица, поникшие, с заплаканными лицами, искренне горевавшие по рано усопшей молодой княгине…
Рюрик жадно и с ненавистью смотрел на все, что должно было вот-вот уничтожить его любимую.
Вот Ромульд несёт факел, от которого загорится огромный костёр и превратит в пепел тело Эфанды, его Эфанды!.. А вот и кладка брёвен для костра… А вот и Бэрин!.. "Ненавижу все его слова! Ненавижу все его дела!.." - зло думал Рюрик, не поднимая глаз.
Процессия медленно приближалась к костровой ритуальной поляне.
Рюрик едва переставлял одеревеневшие ноги и представлял, как он схватит факел у Ромульда и расшвыряет весь костёр. Он не даст ей сгореть!.. Но глухо ступали по дороге ноги Ромульда, гулко разносил ветер шум мерных шагов дружинников, и сил не хватило дотянуться до Ромульда. Он рванулся вперёд, но руки свела непонятная острая боль, и. глухо застонав, Рюрик упал на землю.
Процессия немедленно остановилась, и Олаф распорядился уложить князя на другие носилки, незаметно, но заботливо прихваченные для больного великого князя…
Как загорелся костёр, Рюрик не видел. Он очнулся, когда вокруг пепелища люди набросали уже курган, а возле его носилок сидел с низко опущенной головой брат покойной жены. Кто-то произносил слова: "Тризна, вдовец…", но он не воспринимал их. Только одно слово остриём копья вошло в его сердце, смертельно ранило и растеклось ядовитой жидкостью по всему телу: "Сирота! Сирота! Си-ро-та!.."
Весь последующий месяц преданные друзья великого князя не покидали его ни на минуту. Он был немощным, как больной ребёнок, и, как малый ребёнок, непослушен. Руки и ноги не подчинялись князю; тело, словно завёрнутое в колючие одежды, на любое движение отвечало жгучей болью. Голова была тяжёлой, а в ушах слышался постоянный гул.
Глаза, обведённые чёрными кругами недуга, видели все. Душа терзалась беспомощностью, а уста не могли произнести ни звука. Его насильно лечили травами, тихими нашёптываниями волхвов, мирными беседами о благих делах дружинников, но он не внимал ничему. Он чуял, что должен улыбнуться хоть кому-нибудь за доброту, но лицо сковала гримаса ужаса и безысходности, и он молчал.
Ни Руцина, ни Хетта не смели вступать в покои бывшего мужа. Всем своим существом они понимали, что не смогут ни на мгновение заменить ему Эфанду; ходили хмурые, настороженные, готовые в любую минуту принять роковой удар судьбы…
Только на шестой месяц тяжёлой болезни, под самый конец жизни, собрав остатки сил, Рюрик попросил своих друзей выслушать его последний наказ…
В горестной одрине горели свечи, вызывая недоумение живой игрой пламени.
Рюрик лежал на высоких меховых подстилках, словно восковое изображение старца. Возле его изголовья стоял поникший, убитый горем верховный жрец племени и, не смущаясь, плакал, как плачут люди, теряя свою последнюю опору.
- Я завещал все дела мои, - чуть слышно начал князь, - Олафу, брату моей жены и дяде сына моего Ингваря.
Военачальники склонили головы в знак признания самого главного завета.
- Пусть в Изборске сидит, как и прежде, Вальдс, а в Пскове… сядет Гюрги. - Рюрик попробовал отыскать среди присутствующих Власка, но… не смог. - Ромульд, мой преданный Ромульд пусть займёт Ладогу… нашу Ладогу, хрипло, еле слышно проговорил Рюрик.
Ромульд наклонился над князем и тихо ответил:
- Вечно буду хранить дар твой, великий князь.
- Я знаю! - воскликнул Рюрик печально и добавил: - Я… верю вам всем… В Белоозере пусть сидит… Фэнт, а… ты, Олаф, занимай Новгород. Дагар, ты… - Но знаменитый меченосец не дал договорить князю.
- Я буду верен Олафу, князь, и не тревожься обо мне, - твёрдо заявил он. - Я стар для малого князя, - оправдываясь, мягко добавил верный друг.
- Дагар!.. Ты всегда согревал мне душу!.. - искренне сознался великий князь и медленно закрыл повлажневшие глаза.
Все стихли. Рюрик не шевелился. Устало закрыл глаза и ждал последнего прилива сил.
- Олаф! - шёпотом позвал великий князь. - Ты внял моим делам? - спросил он своего родственника.
- Да, Рюрик, - неуверенно отозвался молодой наследник.
- Нет, ты не внял! - понял его великий князь и жестом потребовал, чтобы Олаф нагнулся поближе к нему.
- Не бойся бояр словенских, они ведь тоже потомки вождей! назидательно прошептал ему на ухо Рюрик, пытаясь поднять для убедительности правую руку, которая давно не слушалась его. Но дикая боль неожиданно пронзила всё тело, и князь впал в забытьё. Олаф испуганно отпрянул от Рюрика. Военачальники застыли, боясь худшего. Дагар бросился к князю и робко дотронулся до его жёлтой морщинистой руки. Тёплая! И где-то совсем рядом влажные пальцы ощутили едва заметно пульсировавшую вену. Дагар облегчённо вздохнул.
- Олаф! - послышалось немного погодя, и тот напряжённо вытянул шею.
- Да, Рюрик… я здесь, - не зная, что сказать, молвил растерянно Олаф и подошёл ещё ближе к умирающему князю.
- Разбойников из Киева пореши сам, - с трудом проговорил Рюрик и тихо наказал: - И… руби крепости… по примеру моему и дале. - Мучительно цепляясь за последние минуты жизни, он хриплым голосом изрёк; - И будь опекуном Ингварю! - После этих слов Рюрик открыл глаза и болезненно всмотрелся в лицо Олафа. - Передай всю мудрость отцов и дедов наших - ему, проговорил он будто бы твёрже. Но воздуха не хватило, и он начал хрипеть: И… власть князя великого тоже… - уже едва внятно проговорил Рюрик и пошевелил рукой.
Все поняли: великий князь указывает на древнюю серебряную цепь с изображением сокола на центральной овальной бляшке - и перевели вопрошающие взгляды на Олафа.
- Я сохраню наследственную цепь до совершеннолетия Ингваря, - горячо заверил Рюрика бывший вождь рарогов взволнованным голосом и приложил правую руку к груди в знак клятвенного обещания.
Военачальники перевели дух: это же сын их вечно почитаемого Верцина! Как можно усомниться в нём! Дух мудрости отца обязательно должен проявиться и в сыне!
- А головы больше не руби! - вдруг услышали дружинники и остолбенели: неужели князь бредит?
- Я - о Вадиме, - глухо пояснил Рюрик, - кровь зря не лей… Береги людские жизни… - Он, видимо, хотел что-то ещё изречь, но смерть беспощадно оборвала его на полувздохе и забрала в своё холодное царство тьмы.
Олаф беспомощно всплеснул руками.
Дагар опустился на колени перед усопшим и низко склонил голову.
Ромульд схватился за шею: тяжёлый ком подкатил к его горлу и перехватил дыхание.
Гюрги застонал и, шатаясь, вышел из одрины.
Вальдс и Фэнт, бледные, обескураженные, с непонятным чувством взирали на эту странную маску смерти, покрывшую некогда суровое лицо их великого князя, и никак не могли принять её на веру.
- Не может быть! - прошептал Вальдс, но Фэнт ему ничего не ответил: он чуял, что слова здесь совсем не нужны…
1972 - 1992 г.
Нижний Новгород
Год рожд. неизвестен.
862 год - В разгар борьбы, вспыхнувшей внутри Новгородского государства, новгородцы пригласили вождя варяжской дружины - Рюрика, Рюрик занял Ладогу. Его братья - Синеус и Трувор - Белоозеро и Изборск.
864 год - После смерти братьев Рюрик присоединяет их земли себе. Переносит столицу в Новгород.
879 год - Смерть Рюрика.
ЛАВРОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1866-1917) (наст фам. Красницкий, печатался также под псевдонимом Лавинцев) - русский прозаик, поэт, журналист. Его перу принадлежат около ста художественных произведений различных жанров, в числе которых исторические романы и повести «В тумане тысячелетия» (1895), «Матсмайские пленники» (1896), «Гроза Византии» (1898), «В дали веков» (1901), «За крест и веру» (1902), «По стопам Великого Петра» (1902), «Красное солнышко» (1907), «Царица-полячка» (1911), «Оберегатель» (1911).
Текст романа «В дали веков» печатается по изданию: Лавров А. И. В дали веков. Издание П. П. Сойкина. СПб., 1901.
ПЕТРЕЧЕНКО ГАЛИНА ФЕОДОСЬЕВНА родилась в 1942 г. в г. Горьком (Нижний Новгород). В 1968 г. окончила историко-филологический факультет Горьковского государственного университета имени Н. И. Лобачевского и получила специальность историк-исследователь. Преподавала историю в старших классах, одновременно работала над серией исторических романов о первых русских князьях.
Исторический роман Г. Петреченко "Рюрик" был впервые издан издательством "Флокс" в Нижнем Новгороде в 1994 г. и вызвал широкий интерес у читателей. Международным фондом "Культурная инициатива" с подачи Информационного центра "Сорос - Нижний Новгород" роман рекомендован для обязательного прочтения студентам 1-го курса вузов России и СНГ и учащимся 8-х классов общеобразовательных школ по программе "История России", а также учащимся 10 - 11-х классов по программе "Литература России XX века".
Текст романа «Рюрик» печатается по изданию: Петреченко Г. Рюрик, Н. Новгород: Флокс, 1994.
…
Ладожское море.
Балтийское море.
Азовское море.
Каспийское море.
Чёрное море.
В первом эпиграфе приводится изменённая строка из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» (1821). У Пушкина: «Славянские ль ручьи сольются в русском море?»
Второй эпиграф - изменённая цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Пророчество» (1850). У Тютчева. «…И своды древние Софии вновь осенят Христов алтарь!»
Эпиграф взят из стихотворения А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге» (1822).
…
Древнее название нынешней Астрахани.
В эпиграфе приведена изменённая строка из стихотворения А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге». У Пушкина: «Грядущие годы таятся во мгле».
Есть указания, что славяне омывали своё тело только три раза в жизни: при рождении, в день свадьбы и после смерти.
Чертог для храбрецов в раю скандинавов Ассгарде; в этот чертог ведут 540 дверей.
Полубоги скандинавской мифологии.
Эпиграф взят из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Два великана» (1832).
Всенародное собрание у скандинавов.
"Концы" в древнем Новгороде - нечто вроде участков-кварталов. Каждым из них управлял староста городового конца, или просто "концовый староста".
Славяне того времени Ладожское озеро - Нево - считали морем.
Тебя, Бога, славим!
Рай у скандинавов.
Славянину очень трудно было произносить имена так, как произносили их норманны, поэтому славяне и не задумались переделать их на свой лад. Точно так же переделали они Олофа в Олега, Освальда в Аскольда, Деара в Дира, а впоследствии и сына Рюрика Ингвара в Игоря.
Эпиграф взят из стихотворения В. А. Жуковского «Певец во стане русских воинов» (1812). Цитата приведена неточно. У Жуковского: «Страна, где мы впервые вкусили сладость бытия».
Ныне Валаам.
Варяжское (Венедское, Варанкское) - Балтийское море.
В славянском языке ударение в именах было на первом слоге.
…
…
…и
Хвалисьское (Хвалынское, Хвалисское) - Каспийское море.
6370 год от сотворения мира означает 862 год от Рождества Христова.
…
Твёрдый, непоколебимый (лат.)
Брат (от лат. frate монах).
Дерзкий злодей (лат.)
Римский папа (годы правления: 856-872).
От лат. слов: ascia - топор или секира и volo - воля, желание, т.е. Аскольд - любящий секиру или топор.
Шум, грохот (лат.).
…