Полы в замке Фалейса всегда были устланы тростником, а на стенах красовались гобелены. Обедали обычно в зале, где устанавливались огромные столы со скамьями и табуретами. Лишь герцог удостаивался чести сидеть на стуле с высокой деревянной спинкой, на которой был вырезан герб. Приближенные герцога устраивались на табуретах, а рыцари и эсквайры теснились на длинных скамьях, стоявших вдоль стен. В углу горел пышущий жаром камин, в который время от времени подкладывали поленья, а рядом с ним разлеглись огромные волкодавы.

Другие собаки бродили вдоль столов в надежде найти оброненный кусок мяса. Иногда хозяева бросали им кости, и из-под стола слышалось довольное урчание.

Раулю зал всегда казался переполненным. Пробыв в Фалейсе три месяца, он так и не смог привыкнуть к обычаям при дворе герцога.

Занавеси, висевшие в дверных проёмах и на окнах, не пропускали в комнату ветерок, поэтому было душно и пахло собаками, дымом от камина и жареным мясом.

Герцог сидел на высоком стуле во главе стола. В перерывах между сменой блюд пели и плясали бродячие артисты, а шут Галет бегал вприпрыжку вокруг стола и, дурачась, рассказывал непристойные истории. Это у него выходило так смешно, что все вокруг умирали от хохота.

Иногда улыбался и герцог, но однажды он нахмурился: Галет зло пошутил над целомудрием нового короля Англии. Речь шла об Эдуарде, сыне Этельреда, который всего два года назад покинул Нормандию. Пока Эдуард гостил здесь, герцог очень сдружился с ним и теперь не намерен был спускать такие шутки кому бы то ни было.

Но больше всего во время обеда герцога занимал его сокол, ещё не приручённый до конца. Он снял птицу со спинки стула и посадил на запястье. Питомец герцога был своенравен: если что-то ему было не по душе, сокол тут же вонзал свои когти в ладонь обидчика, пристально глядя на него светлыми холодными глазами.

   — Замечательная птица, господин, — заметил Хью де Гурней. — Мне сказали, что она никогда не упускает добычу.

Вильгельм погладил соколиное оперение.

   — Никогда, — подтвердил он, не сводя глаз с птицы.

Горнисты возвестили о том, что в залу вносят голову дикого кабана, того самого, что был убит герцогом в Гофферовском лесу два дня назад.

Голову принесли на огромном серебряном блюде и поставили на стол перед победителем. Разрезав кушанье на куски, его стали разносить гостям.

В дальнем углу залы, где было не так много людей, шёл оживлённый разговор. Герцог собирался поехать в Котантен поохотиться на медведей в лесах Валоньеза. Эта поездка оживлённо обсуждалась, потому что герцог брал с собой всего несколько слуг, поскольку там невозможно было разместить даже такой маленький двор, какой был у герцога в Фалейсе.

В Котантен ехали лишь некоторые приближенные герцога, личная охрана рыцарей и вооружённые солдаты под командованием Гримбольда дю Плесси, смуглого, вечно угрюмого человека со шрамом на губе, полученным в одном из прошедших сражений. Дю Плесси входил в личную свиту Вильгельма. Сейчас он сидел рядом с Раулем. До сих пор Рауль слышал лишь о двух лордах, намеревавшихся ехать с герцогом: Хемфри де Богуне, чьи земли граничили с Котантеном, и Гюи, юном отпрыске Бургундского дома, свита которого расположилась за столами справа от герцога.

Гюи, кузен Вильгельма, был немного старше его, но лет пять они воспитывались вместе во дворце в Водрилле. Бургундец был недурен собой, но слишком самолюбив. Раулю не нравилась его красота. Считая Гюи женоподобным, юноша с отвращением смотрел на его длинные ресницы и улыбку. Изящный и утончённый, Гюи считал себя очень важной персоной, но тем не менее был открыт для всех. И всё же Раулю больше по душе был суровый, менее приветливый и менее любезный герцог, благосклонность которого завоевать было гораздо труднее. С Гюи Рауль перевёл взгляд на Вильгельма, начав в который раз разглядывать человека, которому он дал клятву верности.

Хотя Рауль служил герцогу уже три месяца, он так и не сошёлся с ним и знал о нём лишь то, что знали все остальные. По взгляду Вильгельма невозможно было догадаться, какие мысли проносились в его голове. Глаза его всегда странно блестели, поэтому возникало ощущение, что даже в те моменты, когда, казалось, герцог занят лишь собственными мыслями, они продолжали жить своей жизнью и наблюдать за всем происходящим. Взгляд герцога пронизывал собеседника и подчас обезоруживал, поэтому Рауль не мог отделаться от впечатления, что под этим тяжёлым взглядом ни одна тайна не останется скрытой.

Орлиный нос герцога придавал ему высокомерный и в то же время величественный вид, а тонкие губы, казалось, застывали в скептической усмешке. Эти губы умели по-доброму улыбаться, но обычно выражение лица было печальным. Герцог сжимал их всегда так крепко, будто прятал от чужих глаз какие-то секреты, но в гневе уголки его губ подрагивали. В такие мгновения становилось ясно, какой на самом деле страстной натурой был герцог. Чувства, всегда так хорошо сдерживаемые, прорывались наружу, отметая все: доброту, справедливость, тактичность.

Вильгельм был крепкого телосложения. Высокий рост, унаследованный от отца, странным образом сочетался с полнотой, взятой от матери, дочери горожанина.

Несмотря на длинные и тонкие пальцы, руки его казались огромными. «Как у крестьянина», — подумал Рауль.

Герцог был ещё очень молод, но обладал недюжинной силой и выносливостью. Не зная усталости, он мог скакать по полям дольше всех своих рыцарей. А однажды в дружеской потасовке выбил из седла самого Хью де Грантмеснила, одного из лучших воинов в Нормандии. Герцог не мыслил жизни без охоты, особенно соколиной, и учебных боев с рыцарями. Увидев, как Вильгельм на полном скаку стреляет из лука, Рауль решил, что лучший стрелок ещё не родился.

Неожиданно в размышления юноши ворвался резкий голос. Рауль обернулся и увидел, что напротив сидел какой-то человек и спрашивал его, не должен ли он ехать в Котантен. Юноша робко ответил, что сенешаль Фиц-Осберн назвал его имя среди тех, кто должен сопровождать герцога.

   — Думаю, поохотитесь вы на славу, — проговорил незнакомец, макая хлеб в соус на тарелке.

Раулю показалось, что, услышав эти слова, Гримбольд дю Плесси бросил неодобрительный взгляд на незнакомца. За спиной Рауля послышался смех. Юноша обернулся и увидел шута.

   — Славная охота будет для рыцарей герцога, — ухмылялся Галет, прижимая свой шутовской жезл к щеке. — Милый мой, моли святых, и ты будешь в безопасности за поясом у Галета! — сказал он своей игрушке.

Гримбольд помрачнел. Схватив шута одной рукой, он поставил его на колени.

   — О чём это ты говоришь, дурак? — проворчал он.

Шут захныкал:

   — Не обижай бедного Галета! Славной будет охота, да, славной будет охота в Валоньезе!

Галет уставился на Гримбольда и снова засмеялся своим идиотским смехом.

   — Сможешь ли ты поймать оленя с помощью своих верных друзей? Нет, это хитрое животное.

   — Проваливай, мошенник! — Гримбольд с силой оттолкнул Галета, и тот растянулся на полу, в последний момент придав телу неестественное положение. Чей-то слуга, спешащий подать очередное блюдо, споткнулся о шута и упал на него, разбив при этом всё, что стояло на подносе. Галет покачал большой головой и промычал:

   — Ну вот, такие умные люди, а спотыкаются на дураке!

Он собрал с пола кусочки кабаньей головы, отброшенные гостями, и, прихрамывая, побрёл к камину.

   — Кнут по нему плачет, — заметил Гримбольд и снова занялся своей едой, кладя мясо в рот прямо рукой.

Рауль проводил взглядом Галета, с любопытством наблюдая, как тот улёгся у окна рядом с собаками и начал бормотать им что-то несуразное. Шут кивал головой, заставляя звенеть колокольчики на шапке, что-то бормотал, строя гримасы и пожимая плечами. Поймав взгляд Рауля, он улыбнулся ему печальной глуповатой улыбкой и стал подниматься.

«Что взволновало этот больной ум?» — подумал Рауль. Он бросил шуту кусок мяса, и тот набросился на него вместе с собаками, ворча и обнажая зубы, как они.

Неожиданно всеобщее внимание оказалось приковано к столу герцога. Вильгельм вышел из-за стола и направился к винтовой лестнице, которая вела в галерею и верхние покои. На минуту он остановился, слушая, что говорит ему кузен из Бургундии. Сокол всё ещё сидел на запястье Вильгельма, и герцог по-прежнему гладил оперение птицы, но взгляд его был прикован к Гюи, а улыбка сошла с лица.

Лучик света скользнул по оконной раме, позолотил чёрные щеколды и заблестел на кольце, которое герцог носил на указательном пальце. В стороне Вальтер, дядя герцога, ожидал окончания разговора.

   — Сын кожевника!

Слова эти были произнесены очень тихо, но Рауль услышал их. Обернувшись, он увидел Гримбольда: губы, обезображенные шрамом, застыли в усмешке. Рауль знал, что не стоит обращать внимания на подобные фразы. После представления ко двору юноша не раз слышал их. И все они были об окружении герцога: Вальтере, сыне кожевника Фулберта, сыне Вальтера Вильгельме и даже о единоутробных братьях герцога — Роберте и Одо, от брака Гелевы с Хелуином, рыцарем Контевилля. Оба брата сидели за столом: Роберт был младше герцога на несколько лет, крепкого телосложения, с упрямым и в то же время открытым выражением лица. Одо был ещё младше Роберта и слыл мальчиком умным и острым на язык. Вместе с отцом они ждали своей очереди поприветствовать герцога, но Вильгельм вырвал их из толпы, чтобы что-то обсудить. И снова до слуха Рауля донёсся чей-то возмущённый шёпот, но такой тихий, что юноша не понял, кто говорит.

Не в силах отвести восторженных глаз от герцога, Рауль всё смотрел, как в сопровождении Вальтера он поднимается по лестнице. В зале воцарилась тишина. Раулю показалось, что все были охвачены каким-то общим чувством, но каким — он не мог понять. Два барона, снова сев за стол, обменялись многозначительными взглядами, и юноше опять показалось, что воздух пронизан беспокойством и предчувствием опасности. Заметив, как пристально Гримбольд смотрит на герцога и как странно горят его глаза, Рауль замер. Что-то неизбежно должно было произойти.

После этого дня Рауль почувствовал, что враждебность окружения герцога ещё больше усилилась и теперь была направлена и на него самого. В Рауле рыцари видели помеху своим планам и смотрели на него очень недоброжелательно. Но юноша испытывал странное удовлетворение оттого, что заговорщики — если они действительно замышляли что-то, а Раулю очень хотелось верить в обратное — поняли, что от него исходит опасность. Теперь Рауль всегда был начеку и держал кинжал наготове. Когда однажды на охоте в миллиметре от его головы пролетела стрела, Рауль подумал, что кто-то плохо прицелился, но когда затем он упал на лестнице, попав в чью-то ловушку, и чудом не сломал себе шею, у него не осталось сомнений в том, что кто-то очень хочет убрать его с дороги. На ступеньке лежало бревно, на которое Рауль должен был непременно наступить, а значит, его злопыхатели знали о его ночных бдениях. Знали они и то, что утром он всегда первым спускался по лестнице, и если, не подчинившись шестому чувству, он не помедлил бы на верхней ступеньке, то, наверное, сломал себе если не шею, то что-нибудь ещё.

Поэтому, когда Галет прошептал ему перед ужином слова предостережения, Рауль не удивился. Галет сидел скрестив ноги и играл с костями, когда Рауль проходил мимо. Не поднимая головы, он еле слышно произнёс:

   — Не пей сегодня, кузен!

Рауль услышал его слова, но не подал и виду. За ужином, когда внимание всех было приковано к шуту, выделывавшему невероятные трюки изуродованными ногами, Рауль умудрился вылить содержимое рога для питья на тростник. Затем, притворяясь, что пьёт, он внимательно обвёл взглядом сидевших за столом, и ему показалось, что на губах Гримбольда дю Плесси заиграла злая усмешка. Рауль покрылся липким потом. Его вдруг охватил страх, и ему стало нехорошо. Из жара его бросило в холод, и он проклинал сквозняк, гуляющий по зале. Пламя свечей колыхалось под дуновением ветерка и отбрасывало страшные тени. В сумраке лица людей казались зловещими, а прыжки и пронзительные выкрики Галета жутковатыми. Рауль старался преодолеть чувство страха. Собравшись с силами, он успокоил чуть подрагивавшие губы и заставил себя присоединиться к разговору соседей. Презирая себя за проявленное чувство страха, юноша осознал, что он не тот хладнокровный отважный рыцарь, каким рисовал себя в воображении.

После ужина герцог поднялся к себе в комнату. Гюи провожал его, обнимая за плечи, и что-то рассказывал, смеясь. Смех бургундца заставил вздрогнуть Рауля. Только предатели могли так смеяться. Рауль бессознательно сжал рог.

Сосед справа зевнул. Глаза его слипались от желания спать. Пробормотав что-то о тяжёлом дне, он как пьяный упал под стол. Оглядевшись, Рауль увидел, что остальные тоже еле борются со сном. Горло Рауля пересохло. Он с трудом поднялся и под тяжёлым взглядом Гримбольда дю Плесси, шатаясь, пошёл к лестнице. Гримбольд, улыбаясь, преградил ему путь.

   — Смотри в оба, верный слуга, — насмешливо произнёс он.

Послышался сдавленный смех. Рауль поморгал и потёр глаза.

   — Конечно, — глупо проговорил он. — Смотреть... в оба. Я буду... смотреть в оба, Гримбольд... дю Плесси.

Гримбольд рассмеялся и отступил в сторону. Спотыкаясь и держась за верёвку, служившую поручнем, Рауль поднялся по лестнице.

Наверху, где его никто не видел, он быстро огляделся. В галерее никого не было, но из-за двери Вильгельма доносились голоса, и Рауль понял, что Гюи Бургундский был ещё там. Юноша прошёл в конец галереи и осторожно выглянул из-за колонны. В зале люди собирались в небольшие группки. Кто-то играл в кости, кто-то тихо разговаривал, а кто-то просто спал, положив голову на стол. Слуги ещё суетились, убирая остатки ужина и расстилая тюфяки. В комнату Вильгельма вошёл слуга, и Рауль услышал плеск воды в тазах для умывания. С улицы доносился характерный шум — позвякивали оружием солдаты. «Подмешали ли в их напиток сонное зелье или они на стороне заговорщиков?» — недоумевал Рауль. Галета нигде не было видно. Должно быть, он ускользнул, когда герцог стал подниматься наверх.

Дверь отворилась, и Гюи со словами: «Сладких снов, милый кузен» — вышел из комнаты.

«Иуда!» — с ненавистью подумал Рауль.

Гюи плотно закрыл дверь и минуту помедлил, оглядываясь по сторонам. Затем он подошёл к краю галереи и посмотрел вниз. Подав кому-то знак, он пошёл в свою комнату.

Рауль прислушался к удаляющимся шагам. Должен ли он идти к герцогу и предупредить его? Но о чём? Рауль закусил губу, чувствуя глупость своего положения. Что он скажет? Что, по его мнению, в вино подмешали зелье? Что ему не понравился взгляд Гримбольда? Возможно, Раулю всё это показалось и он не имел права обвинять молодого человека в том, что тот рассмеялся ему в лицо. Рауль плотнее закутался в плащ и прислонился к стене. Он был в отчаянии. Когда все в доме заснут, он отыщет Галета и спросит, что тот узнал. Если действительно замышлялось предательство, то вдвоём они смогут увезти герцога.

Снизу послышался шорох, и Рауль снова был весь внимание. Это среди уже разложенных тюфяков пробирался Хемфри де Богун. «Идёт распутничать», — подумал Рауль. В таких ночных вылазках не было ничего удивительного: многие рыцари предпочитали провести ночь в объятиях женщины, чем на жёстких тюфяках. Вслед за Хемфри на улицу вышли ещё несколько человек, и снова воцарилась тишина. Из комнат герцога вышел слуга и оставил гореть в галерее лишь один факел. Спустившись по лестнице, он пересёк залу и скрылся за дверью кухни.

Люди давно спали, так и не сняв туники. Только Гримбольд и десяток его людей ещё сидели за столом. Гримбольд и некий Годфри из Байо были поглощены игрой в шахматы, остальные разговаривали о чём-то вполголоса. Хотя горел лишь факел, но Гримбольд и Годфри продолжали играть.

Кое-где в доме ещё слышались то скрип двери, то чьи-то шаги, но вскоре и они прекратились. Изредка тишину нарушало лишь бормотание спящего человека или вой одинокого волка.

Наконец Гримбольд с шумом собрал шахматы. Поднявшись, он что-то сказал одному из своих людей, взял факел и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Сердце Рауля готово было выпрыгнуть из груди. Он метнулся к двери герцога, вынул меч из ножен, сел на пороге и притворился спящим. От приближающегося факела стало светлей; наконец Рауль увидел самого Гримбольда.

«Если он решит меня убить, — подумал юноша, — я буду сражаться и смогу, по крайней мере, закричать, чтобы предупредить герцога. Да поможет мне Господь!»

Но Гримбольд, нагнувшись, всмотрелся в лицо Рауля и даже не дотронулся до него. Удостоверившись, что юноша спит, той же крадущейся походкой Гримбольд спустился по лестнице.

Пот выступил на лбу у Рауля. Он поднял голову и попытался разглядеть что-нибудь в темноте. Если Гримбольд действительно хотел убить герцога, почему он не переступил через явно спящего человека и не сделал сразу своё чёрное дело? Его люди могли прийти на подмогу, поэтому Гримбольд не рисковал ничем. Правда, Рауль совсем забыл о слугах и солдатах. Они могли услышать шум. Всех невозможно было опоить зельем, и, если бы поднялась тревога, кто-нибудь прибежал бы на помощь герцогу.

Внезапно в голову Раулю пришла страшная мысль, заставившая его вскочить на ноги. Почему Хемфри де Богун ушёл из замка и взял с собой всех своих рыцарей? И какое отношение к этому мерзкому заговору мог иметь тот незнакомец, выходивший из комнаты Гюи накануне охоты на медведя? Теперь Рауль был уверен в том, что и Гюи был замешан в этом, а Гюи не сделает и шага, не будь он уверен, что пользуется сильной поддержкой. Всё оказалось гораздо серьёзней, чем мог предполагать Рауль. Он вернулся на цыпочках в своё убежище в конце галереи и приготовился ждать. Напрягая слух, он пытался понять, о чём говорили внизу. Но голоса были такими приглушёнными, что невозможно было разобрать ни слова. Видимо окончив разговор, люди поднялись и вслед за Гримбольдом направились к двери.

Рауль облизал пересохшие губы; рука сама потянулась к мечу. Гримбольд открыл дверь, и холодный воздух ворвался в залу. Один за другим люди вышли из замка, мягко закрыв за собой дверь.

В другом конце галереи всё ещё горел факел. Рауль взял его в руку и, держа над головой, спустился по лестнице. Среди спящих он нашёл Дрого де Сент-Мора и попытался его разбудить, но тот лишь простонал во сне и повернулся на другой бок.

Пламя факела прорезало темноту залы, а дым от него тонкой спиралью поднимался к самой крыше. Рауль отнёс факел на место и, как привидение, стараясь ступать неслышно, пошёл к двери. Но, нащупав тяжёлый запор, он вдруг услышал за спиной чьи-то шаги. Рауль резко обернулся и с облегчением увидел, что это был Галет. Шут тяжело дышал, а лицо его блестело от пота. Схватив Рауля за руку, Галет попытался остановить юношу.

   — Нет, нет, брат! — прошептал он, задыхаясь. — Там тебе нечего делать. Они пошли открывать ворота. Меньше чем в лье от города стоит отряд. В назначенный час он ворвётся сюда, чтобы схватить нашу цаплю. — Переведя дыхание, Галет потянул Рауля к лестнице: — Идём! И помни, что павлин может поднять тревогу. О Вильгельм, брат мой, настал твой час!

Рауль со звоном вынул меч из ножен.

   — Ты предупредишь герцога, — сказал он шуту, — а я оседлаю двух лошадей. Если меня увидят... я отведу их подальше, пока герцог будет выходить.

   — У Вильгельма появился новый шут, — рассмеялся Галет. — Что же будет со мной? Лошади готовы и ждут за воротами, братец шут.

Рауль в недоумении смотрел на Галета, потом до него дошло.

   — Я действительно дурак. Ты не терял времени даром, пока я тратил его на пустые размышления.

   — Да, да, ты всего лишь ребёнок, кузен Рауль, — с этими словами шут поднялся на второй этаж.

Рауль взял факел и тяжёлой походкой пошёл за ним. Из комнаты Гюи не доносилось ни звука. Рауль посмотрел на дверь этой комнаты, и губы его скривились в горькой усмешке.

   — Иуда будет спать безмятежным сном в соседней комнате, пока его головорезы не закончат работу, — прошептал Рауль. — А если нет... что ж, и я не останусь в стороне!

Рауль поднял меч: лунный свет заиграл бликами на его стальном лезвии, и стала видна надпись.

   — Разве шакал может убить добычу льва? — спросил Галет, поднимая запор на двери герцога и входя в его комнату.

Свет факела выхватил постель из шкур, на которой лежал герцог, подложив под голову руку. Рауль тихо закрыл дверь и поднял факел высоко над головой: теперь свет его падал на лицо Вильгельма. Герцог открыл глаза и заморгал от яркого света. Наконец он разглядел Галета и тут же проснулся окончательно. Опершись на локоть и нахмурясь, он вопросительно смотрел на вошедших.

Галет постучал жезлом по плечу Вильгельма.

   — Вставай, вставай, Вильгельм, иначе ты мёртв! — вскричал он. — Боже мой, почему же ты спишь? Твои враги повсюду поднимают против тебя оружие. Милый братец, если они найдут тебя здесь, тебе не удастся покинуть Котантен живым!

Вильгельм сел в постели, бросив неодобрительный взгляд на Галета, и посмотрел на Рауля. Взгляд Вильгельма был полон любопытства, но в нём не было и тени тревоги.

   — Милорд, шут говорит правду, — твёрдо проговорил Рауль. — Люди, желающие вам смерти, сейчас открывают ворота, а ваши люди, опоенные зельем, спят внизу. Вставайте, сеньор! Нельзя терять ни секунды!

Вильгельм отбросил покрывало и тут же поднялся. Он был в рубашке и коротких штанах, поэтому стал быстро одеваться.

   — Так! — проговорил он.

В голосе его проскользнула резкая нотка ликования. Рауль почувствовал, как к горлу подкатил ком. Да, Вильгельм был тем человеком, за которого стоило умереть. Именно об этом юноша мечтал когда-то в родном Харкорте. Рауль взял пояс с ножнами и подал его герцогу.

   — Торопись, торопись, братец, и следуй за дураком, — сказал Галет, отворяя дверь. — Кони уже готовы.

Вильгельм набросил на плечи накидку.

   — У меня отличные слуги, — весело заметил он. — Что ж, веди, дурак.

   — Да, у тебя отличные слуги, сынок: дурак и младенец.

Галет прокрался к лестнице, и все трое бесшумно спустились вниз. Факел осветил людей герцога, спящих мёртвым сном. Рауль услышал, как Вильгельм горько усмехнулся.

Луна уже взошла, и её бледный свет проникал сквозь щели в ставнях в залу. Рауль бросил факел в камин, где тлели угольки. Стараясь не наступить на спящих, Вильгельм, Рауль и Галет пошли к кухне. Один раз герцог чуть было не наступил на неподвижное тело. Человек застонал во сне, и Рауль снова услышал горький смешок Вильгельма.

На кухне никого не было. Одно из окон было открыто. Галет молча указал на него.

Вильгельм кивнул и шагнул вперёд, но Рауль остановил его.

   — Я пойду первым, милорд, — проговорил он и, поднявшись на скамеечку, стоявшую под окном, легко перепрыгнул через подоконник.

На небе не было ни облачка, и от света луны оно стало сапфировым. Здесь, на заднем дворе, никого не было. Рауль подал Вильгельму руку. Вслед за герцогом на землю спрыгнул Галет. Приложив палец к губам, он направился к стене, окружавшей дом, и знаками показал спутникам, что через неё нужно перелезть.

Сразу за стеной начинался густой лес, простиравшийся до самого Валоньеза. Здесь их ждали осёдланные рысаки: Малет Вильгельма и Версерей. Герцог сел в седло и, нагнувшись, протянул руку шуту:

   — Благодарю тебя, дурак Галет. Затаись, верный пёс, а потом пробирайся в Фалейс.

Галет поцеловал руку Вильгельма.

   — Храни тебя Господь, братец. Езжайте же, медлить нельзя!

Галет исчез в темноте, а путники пришпорили коней.

Лунная дорожка показывала им путь на юг. Малет летел вперёд, закусив удила, и звук его подков громом отдавался у Рауля в ушах. Юноша гнал своего Версерея следом.

Так они ехали некоторое время. Вырвавшись вперёд, Рауль попытался разглядеть выражение лица Вильгельма. Но было слишком темно, и Рауль увидел лишь очертания носа и скулы. Герцог держался в седле очень прямо, словно был на прогулке. Рауль, ещё дрожавший от волнения, восхищался спокойствием Вильгельма. Будто прочитав мысли своего спутника, тот посмотрел на него и, улыбнувшись, проговорил:

   — Я уже переживал такое много раз, Рауль де Харкорт.

   — Вам никогда не было страшно, милорд? — вырвалось у Рауля.

   — Страшно? Нет, — безразлично проговорил Вильгельм.

Они скакали бок о бок в чаще ночного леса. Вдруг Вильгельм осадил коня и снова заговорил:

   — Кто отворил ворота моим убийцам?

   — Лорд Гримбольд с шестью рыцарями.

Рот герцога неожиданно скривился в приступе гнева:

   — Низкий предатель! Видит Бог, я сведу с ним счёты!

Свирепые нотки в голосе Вильгельма заставили Рауля содрогнуться. Герцог снова взглянул на него, словно оценивая своего спутника.

   — Поездка будет нелёгкой. Я должен быть в Фалейсе к утру. Твой конь выдержит?

   — Да, милорд, — твёрдо ответил Рауль. — Он такой же выносливый, как и ваш.

   — Тогда вперёд! Погоня наверняка уже пущена по нашему следу.

Юноша оглянулся:

   — Я ничего не слышу, сеньор.

   — Они будут преследовать меня, и очень упорно, — объяснил Вильгельм. — На этот раз мой милый кузен не может дать мне ускользнуть у него из-под носа.

   — Так вы знали об этом всё время? — в ужасе воскликнул Рауль.

   — О том, что мой бургундский кузен будет счастлив оказаться на моём троне? Ты принимаешь меня за дурака, Рауль?

   — О нет, милорд! Но вы никогда не показывали виду, и, когда однажды я из невежества попытался предупредить вас, вы, казалось, не придали этому значения.

   — Я не придаю этому значения и сейчас, — ответил Вильгельм. — Господи, неужели одиннадцать лет я пробыл герцогом Нормандии, чтобы испугаться кучки бунтовщиков? Знай, Рауль де Харкорт, первое, что я помню в своей жизни, это то, как мой дядя Вальтер выкрал меня из замка в Водрилле, чтобы спрятать в лесной хижине бедняка от врагов. Так он делал не один раз, ибо, едва мне исполнилось восемь лет, заговор против меня сменялся заговором. Они убили моего опекуна Торкиля и графа Гилберта, которого народ называл Отцом Государства. Ты видел Фиц-Осберна, моего сенешаля. Его отец Осберн, сын Герфаста, состоял на службе у меня. Его убили на пороге моей комнаты, а мне не было и десяти. Боже мой, я переплыл через реки крови! Я научился никому не доверять, ибо те, кто должен был защищать меня, искали моей смерти, когда я был ещё ребёнком. — Вильгельм горько рассмеялся. — А сейчас Гюи, произносивший сладкие речи, поднял голову, чтобы нанести удар герцогу Нормандскому! Клянусь памятью отца, я сведу с ним счёты, — повторил угрозу Вильгельм, и в устах такого человека это было равносильно смертному приговору.

Кони мчались галопом. Дул ночной ветерок, и волосы герцога растрепались, а накидка развевалась сзади подобно чёрной туче. Он резко обернулся и, заранее торжествуя над поверженным врагом, произнёс:

   — Оставайся со мной, Рауль-часовой. Клянусь Богом, ты увидишь, как Нормандия склонит передо мной голову!

   — Милорд, — с готовностью проговорил юноша, — именно для этого я поступил к вам на службу. Я в вашем распоряжении до самой смерти и после неё. Моя голова и мой меч в вашей власти!

   — Пусть будет так! — проговорил Вильгельм и протянул Раулю руку. Их плечи соприкоснулись, а руки встретились в горячем пожатии.

   — Сеньор, раздавите гадюку, будоражащую Нормандию, и установите долгожданный мир!

   — Прежде чем установить мир, я развяжу войну и буду вести её до конца. Видит Бог, этот меч, до сих пор не получивший ни одной жертвы, скоро узнает, что такое кровь! Пройдёт день, может быть, неделя, и Нормандия поднимется против меня во всеоружии. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать всех, кому я могу доверять.

Голос Вильгельма стал резче, и Рауль скорее почувствовал, нежели увидел, что герцог нахмурился.

   — Ладно, надо торопиться, — всё тем же резким голосом сказал Вильгельм. — Заедем сначала в Фалейс, затем во Францию.

   — Во Францию? — ошеломлённо переспросил Рауль.

   — Да, просить помощи у Генриха, моего сюзерена.

Рауль вспомнил о своих опасениях.

   — Сеньор, вы доверяете королю Франции?

   — Он мой сюзерен, — оборвал Рауля Вильгельм. — Он не посмеет отказать мне.

Заехав в чащу леса, спутники снова замедлили шаг.

   — Кто на вашей стороне, милорд?

   — Очень скоро я это увижу, — усмехнулся герцог. — В Западной Нормандии союзников у меня, вероятно, нет. Но в Ко, Руа, Эвресине и Оже, да и во всех землях к востоку от Дайва, многие пойдут в мою армию.

Конь Вильгельма споткнулся о корень дерева, но хозяин удержал его твёрдой рукой.

   — За всю мою жизнь я приобрёл немного друзей. В отличие от многих, мой кузен из О ещё мне верен. Говорят, он присягнул мне на верность, когда я лежал в колыбели. Роджер де Бомон, старый Хью де Гурней, де Монфор — вот ты всех уже и знаешь. У меня есть два дяди, сводные братья моего отца. Стоит ли доверять им? Я думаю, да, но до тех пор, пока они под моим присмотром. В детстве моим другом был Эдуард Саксонский, сейчас он король Англии. Но всё это время он мог лишь молиться за меня. И всё же он любит меня, и за это я ему благодарен. Его брат Альфред уделял внимание больше конкретному делу, чем молитвам, но он был глуп и нашёл смерть в руках ярла Годвина. Что же касается остальных... Пожалуй, мне будет легче назвать моих врагов. Их так же много, как деревьев в этом лесу.

Вильгельм поправил накидку.

   — Ты видел в Байо Ранульфа де Брикассара, виконта Бессина? Этакий вечно угрюмый, высохший человек с бегающими глазами. Он всецело на стороне Гюи. Есть ещё лорд Ториньи, ищейка Гюи, который готов на всё, лишь бы навредить мне. Эти сеньоры имеют большую власть, но мне кажется, что на их стороне ещё более могущественный человек.

Вильгельм немного помолчал.

   — Это Нил де Сент-Совер, виконт Котантена. Если он жив, он сослужит мне службу. Он не приехал в Валоньез. Его приезд означал бы его преданность мне. Но он не приехал, и теперь мы встретимся на поле битвы. Пусть будет так.

Взглянув на звёзды, Вильгельм проговорил:

   — Надо торопиться, мы должны пересечь Вир до рассвета.

Когда наконец спутники подъехали к границе, кони были взмылены и измождены. Фортуна была на их стороне, и начался прилив, но солнце неумолимо поднималось, и его первые лучи освещали борющихся с течением коней. Всадники были по колено в воде, и Рауль дрожал от холода. Наконец лошади почувствовали под собой дно и нетвёрдо ступили на берег.

Вильгельм с тревогой смотрел, как горизонт становится всё светлее.

   — Мы должны обойти Байо и двигаться на север. Я не решаюсь войти в этот город. Скорее же, медлить нельзя!

В Сент-Клементе Вильгельм подъехал к маленькой церквушке. Спутники спешились и привязали коней. Герцог, набожный человек, вошёл в церковь и опустился на колени перед алтарём. Несколько минут он стоял так, сжав кулаки и глядя куда-то вдаль. Глаза его горели фанатичным блеском.

Выйдя из церкви, Вильгельм тут же сел в седло и погнал коня так быстро, что Рауль с трудом поспевал за ним. Проезжая мимо спящего Байо, они заметили, что на небе погасли последние звёздочки и сгустился туман, как это часто бывает на рассвете. Но когда спутники подъехали к Рэ, одинокому замку, стоящему у дороги, взошло солнце и туман начал рассеиваться. Вильгельм хотел было проехать мимо, но мост через ров был опущен, и на нём стоял какой-то человек, наслаждавшийся утренней свежестью. Он с любопытством смотрел на спутников, недоумевая, что заставило этих всадников гнать своих лошадей в такой ранний час. Когда же двое подъехали ближе, он с удивлением узнал и фигуре на чёрном скакуне герцога, ахнул и побежал ему навстречу.

   — Сеньор! Сеньор! Остановитесь! — кричал он, стоя на дороге с протянутыми руками.

Герцог осадил коня. Лорд Рэ схватил уздечку Малета и вскричал:

   — Что произошло, милорд? Что заставило вас отправиться в путь без свиты и с такой поспешностью?

   — Хьюберт, могу ли я доверять тебе?

   — До конца моих дней, сеньор. Не бойтесь говорить, я ваш слуга!

   — Тогда знай, — ответил Вильгельм. — Я спасаюсь бегством, чтобы остаться живым. Ты хочешь задержать меня?

   — Только для того, чтобы оседлать вам свежего коня, — проговорил Хьюберт. — Входите и ничего не бойтесь! Если ваши враги будут здесь, я выставлю против них всю охрану моего замка.

Всадники въехали по мосту во двор замка и спешились. Старый Хьюберт де Рэ громко отдавал распоряжения, и через некоторое время слуги засновали по замку. Вильгельму принесли чистую одежду, помогли одеться, налили воды в таз, чтобы герцог мог умыться, подали полотенце и даже предложили выпить вина. Пока слуги одевали Вильгельма, тот говорил с Хьюбертом, стараясь вкратце рассказать ему о том, что произошло в Валоньезе. В середине его рассказа в залу вошли три молодых человека, высоких и статных, и опустились перед Вильгельмом на колени. Хьюберт с гордостью представил сыновей своему сеньору.

   — Это ваш сеньор, мальчики! Вы будете сопровождать его. Чего бы вам это ни стоило, не покидайте его до тех пор, пока не прибудете в Фалейс!

   — Клянёмся, отец! — воскликнул старший сын и протянул герцогу руку.

Вильгельм вновь продолжил свой путь, теперь уже в сопровождении большой свиты. Хьюберт обещал задержать преследователей и сбить их с пути. Он в этом так преуспел, что заговорщики до конца считали его своим союзником и ещё долго скакали по неверной дороге, которую он им указал.

В Фалейсе, который оставался единственным верным ему городом, герцог пробыл лишь ночь. Новости здесь распространялись быстро. К западу от Дайва все земли были охвачены мятежом, поднятым Нилом де Сент-Совером и Ранульфом, виконтом Бессина. В Байо настоящим правителем Нормандии был признан Гюи, сын графа Раймонда Бургундского и Алисии, дочери герцога Ричарда II Нормандского. Гюи принародно признал Вильгельма незаконнорождённым и неспособным к управлению страной.

Услышав это, Вильгельм в ярости велел седлать коней и в сопровождении верных ему людей направился в Руан.

Столица, верная своему герцогу, встретила его радушно. К воротам города выехали дяди Вильгельма — Вильгельм, граф Аркеса, и Може, архиепископ Руана, а также другие преданные вассалы. Герцог в обычной тунике и развевающейся накидке выглядел очень просто среди этой помпезной кавалькады. Он резко осадил коня и сдержанно поприветствовал полсотни встречающих.

Поселился герцог во дворце епископа и весь вечер держал совет с родственниками: Вильгельмом, враждебно настроенным, но кажущимся верным сейчас, и Може, скользким человеком, любовавшимся белизной своих рук. Епископ оказал герцогу королевский приём. Тот был ошеломлён роскошью обстановки, но промолчал. Рауль, бродивший по дворцу, заметил светскую даму в шелках и драгоценностях, но также предпочёл сдержаться.

Было решено, что герцог поедет к королю Генриху, чей двор был в Пуасси, и будет просить его подавить восстание в Нормандии. Однако графу Аркесу не понравился этот план. Помня о прошлых ошибках, он всё время повторял:

   — Allanez al гоу? Поехать к королю? Неужели вы забыли о том, что Генрих захватил Тильерс? Я бы не стал доверять этой французской лисе! Нет, только не я!

Но Може лишь улыбнулся на это и мягко проговорил:

   — Так мы свяжем его по рукам и ногам. Он не решится отказаться.

   — Я тоже так думаю, — прозвучал сильный, мощный голос Вильгельма, резко контрастирующий с елейным голоском Може. — Я бы не стал раздувать старую ссору с моим сюзереном.

Следующим утром Вильгельм снова был в пути; на этот раз он ехал к границе с Францией. Как всегда, герцог был намного впереди своих людей, но те, отчаявшись догнать его, не переставали восхищаться его мужеством и решительностью. Наконец эта усталая, но гордая компания достигла Пуасси и остановилась перед подъёмным мостом, ведущим в замок. Глашатай Вильгельма подъехал к стене и звонким голосом оповестил:

   — Вильгельм, герцог Нормандии милостью Божьей, просит аудиенции у его величества Генриха, могущественнейшего короля Франции!

Двор пришёл в замешательство. Прежде чем свита герцога въехала в замок, король был предупреждён о его приезде. Не прошло и часа, как Вильгельм был приглашён в покои короля. В сопровождении лордов Аркеса, Гурнея, Монфора и трёх рыцарей, среди которых был и Рауль, герцог вошёл в зал, где в окружении приближенных на троне восседал король.

Цепким взглядом Вильгельм обвёл присутствующих. Он вышел на середину зала и, глядя на короля, опустился на колени. Генрих поднялся с трона, протянул руки навстречу Вильгельму и с улыбкой на тонких губах подошёл к нему.

   — Дорогой кузен, мы безумно рады приветствовать вас здесь.

Он поднял герцога с колен и обнял его.

   — Мы не были предупреждены о вашем приезде, что, вероятно, вызвано вашей поспешностью.

   — Сир, моя поспешность так же велика, как и серьёзность моего положения, — объяснил Вильгельм, к неудовольствию короля слишком быстро перейдя к делу. — Я здесь, чтобы просить помощи Франции моему герцогству.

Генрих бросил быстрый взгляд на Эда, своего брата. Затем он снова ласково посмотрел на Вильгельма и мягко спросил:

   — Разве в этом возникла необходимость, кузен?

Вильгельм вкратце рассказал всю историю заговора и, закончив, скрестил на груди руки. Ожидая ответа короля, он не сводил глаз с его ничего не выражающего лица.

Приближенные короля переговаривались за его спиной, изучающе глядя на герцога. Вильгельм был на полголовы выше Генриха, и по сравнению с первым второй казался маленьким, тщедушным человечком.

В отличие от короля и придворных, наряд Вильгельма был прост: туника, местами расшитая золотом, накидка до пола. Из украшений Вильгельм носил лишь золотые браслеты на запястьях и брошь из драгоценного камня на плаще. Голова его была не покрыта, и всем было видно его смуглое лицо, выражавшее сильную волю. Герцог держался очень независимо, однако это не означало вызова с его стороны.

Генрих перебирал пальцами дорогую ткань своего платья. Наконец он проговорил:

   — Нам нужно поговорить об этом подробнее, кузен. После обеда вы составите мне компанию.

Несколько часов длилась аудиенция у короля. Наконец было решено, что во главе французской армии Генрих вступит в Нормандию и в назначенный день встретится с войсками, которые удастся собрать герцогу. Казалось, Вильгельм полностью подчинил короля своей воле. Приближенные Генриха почувствовали заразительность его энергии, да и сам король видел, что следует решениям герцога, нехотя соглашаясь помочь ему.

На следующий день герцог уехал, его отъезд был таким же неожиданным, как и приезд. Король наблюдал за удалявшейся свитой Вильгельма из окна замка, поглаживая большую верхнюю губу. Его брат Эд, стоявший рядом, усмехнулся:

   — Видит Бог, вот, кажется, настоящий мужчина!

   — Да, — медленно проговорил Генрих. — Только это ещё больше привяжет его ко мне.

   — Итак, мы вступаем в Нормандию, чтобы помочь ему расправиться с мятежниками. Я правильно понял? — уточнил Эд.

   — Может быть, может быть, — пробормотал король. — Думаю, я смогу, помогая нормандцу, использовать этого бастарда в своих целях.

Кавалькада герцога снова приехала в Руан. На этот раз он кишел вооружёнными людьми. Повсюду раздавался звон стали, и солнечные блики играли на щитах и доспехах рыцарей. Верные вассалы герцога ответили на его призыв вступить в войну. День за днём их становилось всё больше. Они приезжали из Ко и Брэ, из Эвресина и Вексина, из Руа и Льювина. С обещаниями вступить в войско герцога постоянно прибывали посыльные от лордов Перша, Гесмеса и Оже.

У ворот города герцога встретила огромная группа людей. Среди них Рауль увидел своего сюзерена, Роджера де Бомона, и догадался, что его отец и, возможно, один или оба его брата находятся тоже здесь. В это время герцог соскочил с коня и, разглядев в толпе, горячо обнял высокого мужчину. Это был Роберт, граф О. Он прибыл в Руан с младшим братом Вильгельмом, которого все называли Бюсаком, и многочисленной свитой.

Дворец был переполнен лордами. Приехали: опытный воин де Гурней со своим верным другом Вальтером Гиффордом, сухоруким лордом Лонгвилля; молодой де Монфор; Вильгельм Фиц-Осберн, сенешаль герцога; лорды Кревкера и Эстотвиля и много иных из близких и более отдалённых мест Нормандии. Все они были с многочисленными свитами из умелых и свирепых на вид воинов. С каждым днём в Руан продолжал вливаться новый поток союзников герцога.

   — Неплохо, неплохо! — бормотал Хьюберт де Харкорт, видя, как к воротам подъезжает Вильгельм де Варен со своей свитой. — Но клянусь, против каждого нашего человека виконт Котантена выставит двоих. — Он покачал головой. — Вы видели лорда Магневиля или Гилберта Монфике? Где сильные и хорошо вооружённые отряды других владетельных сеньоров Нормандии? Что слышно из Турне? Где Вальтер де Ласи? Настанет день, и нам придётся сразиться с ними. Клянусь честью, раньше вы их не увидите.

«Бургундскую лису» выкурили из норы, хотя не так скоро, как надеялись. Оплотом мятежников стал Брион. Хотя этот замок не был похож на крепость и располагался на острове посреди реки Риль, а не на возвышенности, он долгое время был твёрдым орешком для любого врага.

Нахмурившись, герцог отдавал короткие приказы. Его войска расположились на берегу реки: Вильгельм решил взять замок измором.

Говорили, что, услышав об этом, Гюи Бургундский расхохотался и объявил всем о спасении. Запасов продовольствия и воды в замке было достаточно, чтобы выдержать блокаду до зимы, и никто не сомневался, что у Вильгельма не хватит терпения ждать так долго.

Но Гюи недооценил противника. Воинственный герцог знал, когда нельзя медлить ни секунды, а когда нужно усмирить своё нетерпение и сжать волю в кулак. Если Гюи рассчитывал на то, что Вильгельму придётся вернуться в Нормандию, чтобы восстановить там порядок, то его ждало разочарование.

Нил де Сент-Совер вернулся в Бретань, где его объявили оборотнем и отобрали поместье. Ранульф из Байо бежал в неизвестном направлении. Лорд Ториньи погиб при Вал-ес-Дюне. Гримбольд дю Плесси закончил свои дни в кандалах в темнице Руана. Нормандии нужна была передышка, чтобы зализать раны. Люди начали понимать, каков их герцог. Волнения утихли.

Со временем всем стало ясно, что неиссякаемое терпение герцога действует Гюи на нервы. Он не находил себе места, всё время пытаясь что-то предпринять. Уверенный в победе, Гюи был готов к нападению противника, но ждать так долго было не в его характере. В те дни Брион был охвачен волнением. Люди с беспокойством посматривали на лагерь неприятеля по ту сторону реки, и с каждым днём их решимости становилось всё меньше, а надежда умирала. С наступлением зимы, когда запасы почти иссякли, в замке поселилось отчаяние. Люди расползались по углам и, кутаясь в плащи и одеяла, пытались спастись от холода. Никто уже не говорил о снятии блокады. Друзья Гюи взмолились перед ним отдать ключи от замка, но в ответ услышали лишь яростный крик о том, что они все желают его скорейшей смерти.

   — Нет, милорд, что вы! Но здесь все мы сдохнем, как крысы в норе!

Гюи привстал на постели, придерживая плащ руками.

   — Да здравствует смерть! — пробормотал он и глупо рассмеялся.

Его глаза горели лихорадочным блеском.

   — Вы что, издеваетесь, скелеты? Скелеты из Валес-Дюна! — задыхаясь, кричал он. — Я знаю вас! Вы что, смеётесь надо мной? Мертвецы, все вы мертвецы!

Гюи закрыл лицо руками и зарыдал. Друзья успокаивали его, как могли, но он неподвижно лежал на спине, глядя в одну точку и говоря что-то монотонным голосом, наводящим ужас на окружающих.

Судьба замка была решена, когда выпал первый снег и река покрылась тонким слоем льда. Осаждённые принесли герцогу ключи от Бриона. Ответом им было:

   — Пусть предо мной предстанет сам Гюи Бургундский.

Гюи вышел из замка. На спине он нёс седло коня, что означало сдачу крепости. Он шёл с большим трудом: тяжёлая ноша была не под силу его ослабевшим ногам. Галет, сидевший у ног герцога, проговорил:

   — Можешь ослабить поводья. Этот всадник уже затравленный зверь.

   — Знай своё место, дурак! — прорычал герцог, ударив шута ногой.

Он подъехал к Гюи, на коленях ожидавшему приговора, снял седло с его спины и отбросил его в сторону.

   — Встань, кузен, и послушай, что я тебе скажу! — приказал он и, не дожидаясь, сам поднял бургундца.

Приговор был милосердным: рыцари получили прощение, а Гюи лишился своих земель. Он не имел больше права быть вассалом герцога, но мог в любое время стать его гостем.

После этих слов люди Гюи на коленях целовали руки Вильгельма. Гюи не смог ничего сказать: губы его беззвучно шевелились, а по щекам текли слёзы.

Герцог подозвал Фиц-Осберна и кивнул головой в сторону бургундца:

   — Уведите его и дайте какое-нибудь поместье.

Он похлопал Гюи по плечу:

   — Иди, кузен. От меня не исходит угрозы, клянусь тебе.

Позже, когда подвернулся случай, Рауль, опустившись на колени, поцеловал руку Вильгельма. Тот посмотрел на него сверху вниз, улыбаясь уголками рта:

   — Что ты теперь скажешь, Рауль?

   — Я видел вашу силу, милорд, и вашу справедливость. Теперь я вижу ваше милосердие.

   — Брось! Я что, кошка, чтобы набрасываться на полудохлую мышь? — презрительно спросил он.

Гюи Бургундский оставался при дворе Руана до весны, но всем было ясно, что ему там неуютно. Когда с полей сошёл снег, он попросил разрешения уехать из Нормандии и, как только получил его, вернулся в родные места.

С приходом весны герцогу принесли послание от короля Генриха. Король просил вассала помочь ему в войне против Джеффри Мартелла, графа Анжуйского.

Помощь Генриху действительно была нужна. Тщеславный Мартелл, всегда считавший, что его недооценивают, сумел посеять раздор среди соседей и поднять людей против короля. Графы Шартра и Шампани узнали об этом и подняли много шума. Майен, чьи владения были на границе с Нормандией, оказался под каблуком Мартелла, так как тот был опекуном юного графа Хью и умело воспользовался своим положением.

Победив и взяв в плен благородных графов Шартра и Шампани, Мартелл решил, что может получить ещё больше власти, и решительно взялся за дело.

Весной того же года он объявил о своём неповиновении королю Генриху и подтвердил эти слова, вступив с войсками в Гиеннь и Пуату. Одержав победу в нескольких сражениях, Мартелл взял в плен правителей обоих графств и обещал их выпустить только тогда, когда они согласятся выполнить все его требования. Последние были поистине грабительскими, но у графов не было другого выхода. Однако через четыре дня после своего освобождения граф Пуату умер. Гиеннец остался жив. Как потом мрачно шутили при дворе Анжу, вероятно, «он пил из другого кубка».

Мартелл стал притязать на земли Пуату и в конце концов насильно взял в жёны родственницу покойного графа.

Так обстояли дела во Франции, когда Генрих послал гонцов к «нормандскому волку».

Вильгельм не замедлил с ответом, и очень скоро отряд рыцарей во главе с герцогом пересёк границу Франции. Снова они надели доспехи, не успевшие запылиться в сундуках, и поклялись, что герцог вечно будет владеть их сердцами.

Замысел Генриха был никому не известен, но одно было очевидно: в душе короля не умирала ревность к вассалу. Генрих призвал Вильгельма, чтобы тот сражался под его началом, но скоро стало ясно, кто действительно возглавил армию. Слово Вильгельма было для всех законом. Именно он безошибочно указывал на слабые места королевской стратегии и без колебаний отвергал предложения, которые казались ему пустой тратой времени. Генрих скрывал досаду за радушной улыбкой; французские бароны подавляли ревность, но Вильгельм ничего не замечал. Наконец эти гордые французы возненавидели его, и причиной был его быстрый ум, дальновидность, безрассудная храбрость на полях сражений, оставлявшая самых смелых французов в тени, и прежде всего неуживчивый характер Вильгельма. С кем бы ни разговаривал герцог, он неизбежно вселял в человека благоговейный страх перед собой, а его пронизывающий взгляд заставлял собеседника опускать глаза.

Так французы поняли, какой непреклонной волей обладал их союзник. Горькая для них правда заключалась в том, что он никогда не отступал от своей цели и был готов на всё ради её достижения. Отдай должное этим качествам, и он станет тебе хорошим другом; но стоит начать прекословить ему, и исход будет один.

   — Боже мой, он никогда не свернёт со своего пути! — понял Роджер де Бомон. — Чем всё кончится? Только не добром, обещаю вам. Я боюсь, очень боюсь. Я никогда не встречал таких людей и всё думаю, когда он устанет? Когда он заболеет? Когда он потерпит неудачу? Но ничего этого с ним не случается. Не может случиться!

Но люди, сражавшиеся под знаменем Вильгельма, гордились им. Путь к сердцу норманна лежал через доблестные подвиги, а Вильгельм совершал их ежеминутно. О нём слагались легенды: о том, как он первым пошёл на прорыв при Меуле, убив при этом по меньшей мере троих здоровяков; как он отстал от своего отряда во время бешеного преследования врага в густых лесах и как потом был найден вместе с четырьмя рыцарями, шествующими в качестве пленных.

Слава герцога росла. Как-то король Генрих осторожно заметил, что Вильгельм слишком часто рискует своей жизнью, но не получил ответа. Воинственного герцога обуяла безрассудная смелость.

Когда наконец война была окончена и Мартелл, огрызаясь и скаля зубы, убрался в свою конуру в Анжу, королю удалось замаскировать ревность улыбкой и тепло поблагодарить Нормандию за помощь, по-братски обнимая Вильгельма. Возможно, Генрих уже догадывался, что Мартелл готовит месть юнцу, так жестоко обошедшемуся с ним. Именно поэтому королю было так легко улыбаться кузену.

Союзники простились, ещё раз уверив друг друга в неизменной дружбе. Генрих уехал домой вынашивать очередную гадость, приготовленную Вильгельму, а нормандец вернулся в герцогство, возликовавшее при вести о его славной победе и готовое жить в мире и согласии со своим правителем.

Молва о Вильгельме дошла до Юго-Западной Европы. Из Гиенни и Гаскони, даже из далёкой Испании гонцы привозили в подарок герцогу великолепных скакунов и воспевали его талант и отвагу. Выигранные сражения сделали его героем Европы.

В Нормандии установился долгожданный мир. Однако Мартелл был не тем человеком, чтобы оставить не отомщёнными обиды. Без объявления войны он обрушился с войсками на гордость Нормандии — замок Домфрон, построенный Ричардом Великолепным. Окружив замок, Мартелл направился вдоль нормандской границы к городу Алансону на Сарте. Город не оказал ему сопротивления. Защитники замка пытались обороняться, но, поняв тщетность своих усилий, тоже сдались. Мартелл оставил здесь гарнизон, опустошил окрестные земли и, неся добычу, с триумфом вернулся домой.

На этот раз Вильгельм не просил помощи Франции. Обойдя Алансон с запада, он сделал то, чего никто не мог ожидать: появился у Домфрона на неделю раньше, чем рассчитывал противник. Гарнизон был в растерянности. Люди известили обо всём графа Анжуйского, а пока им оставалось лишь с опаской выглядывать из окон верхнего этажа, наблюдая за приготовлениями врага к осаде замка.

Штурмом взять Домфрон было невозможно. Неприступной громадиной он возвышался над долиной Майена. Поэтому гарнизон надеялся только на помощь Мартелла.

Тем временем герцог окружил замок и развлекался тем, что перекрывал дороги, по которым в крепость поступало продовольствие, да охотился в ближайшем лесу. В одной из таких поездок Вильгельм наткнулся на людей Мартелла.

   — Предательство! — воскликнул Фиц-Осберн.

   — Вполне возможно, — ответил Вильгельм. — Что ж, испытаем свои силы.

   — Но, сэр, их в пять раз больше, чем нас, — вырвалось у Роджера де Монтгомери.

   — Неужели ты боишься? — усмехнулся герцог. — Кто со мной?

   — Если вы намерены сражаться, милорд, мы с вами, — проворчал де Гурней. — Но, видит Бог, это безумие!

   — Если мы не разобьём их, я ничего не стою!

С этими словами Вильгельм пустил коня галопом по лесной тропинке.

И они разбили врага. Застав неприятеля врасплох, Вильгельм и рыцари дрались с таким ожесточением, что войско графа разбежалось, и остатки его Вильгельм гнал до самого замка.

   — Ну что ты теперь скажешь, Хью? Это было безумием? — улыбаясь, спросил герцог.

   — Единственное, что я могу сказать, это то, что вы сражались с нечеловеческой силой, милорд, — честно признался де Гурней.

   — Я уверен, что граф Анжуйский тоже так считает и боится герцога, как дьявола, — пробормотал Рауль. — Ведь до сих пор он так и не появился.

Однако причина отсутствия Мартелла была иной. Однажды вечером, когда начали сгущаться сумерки, вдалеке показался отряд. В руках знаменосца развевалось лазурно-алое знамя.

Герцог сощурился, пристально вглядываясь в даль.

   — Нил де Сент-Совер, — наконец проговорил он. — Прекрасно. Я сейчас узнаю, ошибался ли я в нём. Если он пришёл с миром, приведи его ко мне, Вильгельм, — обратился герцог к Фиц-Осберну. Тот, сгорая от любопытства, удалился. — Мне нужен этот человек, — объяснил герцог. — Посмотрим, смогу ли я переманить его на свою сторону.

Прозвучал звук горна, и цокот копыт смолк. Послышались чьи-то шаги, пола палатки приподнялась, внутрь стремительно вошёл виконт Котантена и бросился на колени перед герцогом.

Мгновение Вильгельм не отводил глаз, выдерживая прямой взгляд Нила.

   — Что скажешь, виконт?

   — Сеньор, я пригнал вам двести скакунов, — ответил Нил. — Я только что из Анжу.

   — Что ты там делал, мятежник?

   — Служил грязному делу Мартелла, сеньор, — смущённо улыбаясь, проговорил Нил.

   — Вот как! — глаза Вильгельма улыбались, губы тоже медленно растягивались в улыбку.

   — Год назад я совершил непоправимую ошибку, милорд. Я готов смыть кровью свой позор.

   — Твоя заслуга в том, что Мартелл до сих пор не добрался до меня?

   — Да, милорд. Я устроил небольшой переполох в Анжу, но сейчас я полностью в ваших руках, сеньор.

Теперь герцог действительно улыбался:

   — У меня найдётся место для такого, как ты, Нил. Ты исправил свою ошибку. Фиц-Осберн, размести людей виконта.

Нил быстро поднялся.

   — Сеньор! — нерешительно проговорил он.

   — Возьми назад свои земли, виконт, — сказал Вильгельм. Он обошёл вокруг стола и протянул Нилу руку. — Не будем ворошить прошлое. Я предпочёл бы иметь друга в твоём лице, нежели врага.

Виконт поцеловал руку Вильгельма.

   — Я предан вам до конца моих дней, сеньор, — тихо проговорил он и вышел.

Герцог подмигнул Раулю:

   — Иногда я могу завоёвывать не только замки, но и сердца людей, хотя они и называют меня безумным.

Вскоре начали говорить о приближении Мартелла. Слухи дошли и до гарнизона, засевшего в замке, и в сердцах осаждённых затеплилась надежда. Вильгельм послал своего сенешаля и юного Роджера де Монтгомери встретить анжуйца и выведать его планы. Вернувшись, они честно рассказали, что произошло, не скрывая, что их самолюбие было уязвлено.

Посланников герцога встретил сам граф, надменный человек, по фигуре которого легко было определить, что он раб своих желаний. Поприветствовав гостей в унизительной для них форме, граф велел передать Вильгельму, что в этот же день они встретятся на поле битвы. Поддавшись настроению и, как вспоминал Фиц-Осберн, снедаемый тщеславием, Мартелл стал громко объяснять, как нормандский выскочка сможет узнать его: на нём самом будет красная накидка, а на его скакуне — яркая попона.

Это лишь подлило масла в уже и без того разгоревшийся огонь. Ни минуты не раздумывая, Вильгельм Фиц-Осберн бросился в атаку. Он заявил, что герцог, в свою очередь, наденет накидку алого цвета, который символизирует его высокое положение, а шлем будет украшать золотой ободок. Боевой конь Вильгельма был подарком самого короля Испании.

   — Более того, сеньор, — рассказывал потом Фиц-Осберн, — мы сказали, что, если у него всё же возникнут сомнения по поводу вашей личности, он сможет узнать вас по золотым львам на шлеме и по статным воинам, окружающим вас, всегда готовым отомстить за оскорбления, нанесённые их герцогу. Думаю, это было хорошо сказано. Клянусь, граф изменился в лице и побагровел.

   — Да, он ждал совсем иного ответа, — усмехнулся юный Роджер. — Он просто растерялся, начал жевать бороду, а глазки его забегали.

Галет, до сих пор молча сидевший в углу палатки, пробормотал:

   — Анжуйский пёс любит полаять. Однако стоит вынуть кнут, и он тут же юркнет к себе в конуру.

Так оно и случилось. Герцог выстроил свою армию в назначенный день, но от анжуйца не было ни слова. Позже узнали, что тот в спешке развернул свои войска и теперь маршировал по направлению к дому, надёжно укрепив арьергард. Граф был первым из многих, кто предпочёл бесславное бегство встрече с армией герцога Нормандского.

Участь Домфрона была решена. Услышав об отступлении врага, Вильгельм зло ухмыльнулся и усилил осаду замка. Теперь, когда от Мартелла больше не исходило угрозы, герцог действовал быстро и решительно. Оставив в Домфроне небольшой отряд, он повёл остальных на Алансон. На его пути лежали замки Менендин и Пойнтел. Вильгельм быстро и жестоко расправился с ними и отправился дальше. Рыцари порой не выдерживали столь молниеносной скачки. Некоторые оставались лежать на дороге, упав с загнанных коней. Но основная часть, стиснув зубы, послушно следовала за герцогом, твёрдо решив не опозориться перед неутомимым вождём, ведшим их в атаку.

Алансон предстал перед воинами с первыми лучами солнца. Грязные и потные, люди смотрели на город, раскинувшийся на другом берегу реки, ещё окутанной утренним туманом. Сам город не был укреплён, но замок, к которому вёл мост через Сарту, прикрывал к нему подход. Над зубчатой стеной замка развевалось знамя графства Анжу.

   — Не будь я Вильгельмом Нормандским, если мы не сдёрнем этот флаг, — поклялся герцог.

Он тут же спешился и, опустившись на колени, начал читать молитву. Герцог никогда не забывал, что Господь помогает ему в бою. Воины последовали его примеру. Через несколько минут он снова поднялся, умылся в реке и, нахмурясь, посмотрел на сторожевую башню, охранявшую мост. Пока он думал о чём-то известном только ему самому, жители Алансона с любопытством рассматривали его армию. На противоположном берегу реки собралась толпа, оживлённо что-то обсуждавшая.

Часовые на сторожевой башне оценили силу армии герцога и, видя, что он не привёз с собой осадных орудий, успокоились. Чувство безопасности придало им самонадеянности. Считая себя уже победителями, алансонцы выкрикивали оскорбительные слова в адрес герцога и делали красноречивые знаки руками.

Герцог видел всё это и мрачнел с каждой минутой всё больше. Наконец он отдал короткий приказ, и его люди выстроились в боевом порядке. Немного в стороне герцог отдавал последние распоряжения своим военачальникам. Как всегда, видя перед собой трудноразрешимую задачу, он покусывал ремешок кнута и осматривал расположение города, замечая малейшие детали.

Часовые на сторожевой башне продолжали насмехаться над неприятелем и однажды, разойдясь не на шутку, своей остротой задели гордость герцога. По строю пронеслось разгневанное ворчание, люди схватились за мечи, а их капитаны забегали, отдавая команды.

Гилберт, стоявший позади Рауля, зашипел:

   — Мы вам покажем, паршивые псы!

Рауль смотрел, как на зубчатых стенах замка размешивают шкуры и мех зверей. Когда же он увидел, что шкуры выбивают мечами, до него дошёл смысл насмешки[14].

   — Какая дерзость! — вскричал он вне себя от гнева.

   — Привет дубильщику! Привет благородному дубильщику кож из Фалейса! — кричали часовые на башне. — Как, ты здесь, нормандский выродок? Бойко идёт торговля мехами?

Услышав это, Вильгельм вскинул голову. Взнуздав коня, он промчался мимо Нила де Сент-Совера, который с радостью скрыл бы от герцога происходящее. Теперь Вильгельм был на виду у людей, стоявших у моста. Его рука, сжимавшая рукоять меча, побелела, а на скулах заиграли желваки. Он сидел на коне как влитой, лицо его казалось ледяным, но под ледяной маской горел огонь.

Армия герцога замерла. Когда он наконец заговорил, его голос словно молнией пронизал воздух и заставил всех содрогнуться.

   — Клянусь Господом, этих мошенников постигнет та же участь, что и дерево, чьи ветви отрубают специальным ножом!

Вильгельм поднял коня на дыбы. Его охватила ярость. В атаку! На штурм! Сторожевая башня должна быть взята, сожжена дотла, а часовые должны увидеть его месть. Вильгельма пытались вразумить, но тщетно: он поклялся сровнять город с землёй. Иначе он никогда больше не поведёт в бой своих рыцарей.

Большая часть его людей пошла за Вильгельмом. Лишь более опытные и старые воины, страшась поражения, бормотали что-то о стратегии. Отбросив все волнения, вынув из ножен меч, Вильгельм прогремел:

   — Кто со мной? Говорите!

Ответом ему был громоподобный гул голосов. Вильгельм улыбнулся, и Рауль увидел, как стиснуты были его зубы. Об отчаянной схватке на мосту у Рауля остались лишь смутные воспоминания. На нападавших градом сыпались камни. Люди Вильгельма предпринимали вылазки и дрались врукопашную, когда щиты цеплялись друг за друга и люди с воплями отчаяния падали в реку. С башни летели дротики. Шлем Рауля был пробит одним из них, и, контуженный, юноша упал, всё ещё сжимая в потной руке меч. Об него спотыкались и на него наступали. С огромным трудом Рауль пытался подняться, расталкивая своих же товарищей. Наконец ему это удалось. Избитый и потрясённый случившимся, он стоял на мосту, качаясь от натиска людей со всех сторон. Прежде чем Рауль смог что-либо понять, воины герцога были уже у башни. Через мост бежали люди с тараном, наспех сооружённым из поваленного дерева. Его обхватывали мускулистые руки десятка солдат. Послышался глухой удар тарана о дверь башни, ведущей в замок. Однако дверь держалась. Люди, несущие это орудие, были мокрые от пота и тяжело дышали. То один, то другой из них падал под ударами дротиков, которые метали с башни. Наконец дверь поддалась, и, обезумев от ярости, заражённые азартом сражения, люди, перескакивая через тела погибших, рванулись наверх, где были часовые.

Всего на улицу было вытянуто тридцать человек. Всех их ждала месть герцога. Башню подожгли, и жители города в ужасе разбежались по домам. Те немногие, что остались на стенах замка, не отрывая глаз смотрели на языки пламени и чёрный столб дыма, поднимавшийся всё выше.

К этому времени к Алансону подошла с имуществом свита герцога, и люди стали разбивать палатки, намереваясь расположиться лагерем у стен города. Герцог стоял на мосту и с искажённым от ярости лицом наблюдал за приближением конвоя с пленными. Позади него стояли военачальники, охваченные тем же настроением, что и их вождь. Руки герцога, готовые выхватить меч, были в крови. Взглянув на меч, Вильгельм передал его Раулю быстрым нетерпеливым движением. Юноша бережно вытер лезвие и взял меч за рукоять, ожидая распоряжений герцога.

К герцогу подвели всех, кто уцелел в башне.

   — Будь с ними суров, милорд! — воскликнул Фиц-Осберн. — Господи, неужели люди, осмелившиеся нанести такое оскорбление, имеют право жить?

   — Они будут жить, — проговорил Вильгельм, — но по-своему.

Рауль, вытиравший окровавленный меч, взглянул на герцога и нахмурился.

   — Как деревья, чьи ветви отрезаны садовником, — продолжил Вильгельм. — Они останутся без рук и ног и будут живыми свидетелями моей мести, вселяя ужас в остальных!

По строю пронёсся одобрительный гул. Один из пленников завизжал от ужаса и упал в грязь к ногам герцога.

Рауль дотронулся до руки Вильгельма.

   — Милорд, вы не можете сделать этого! — тихо проговорил он. — Любой другой на вашем месте, но не вы! Не отрубайте им одновременно и руки и ноги! Вы не можете их искалечить так жестоко!

   — Я сделаю это! — возразил Вильгельм.

   — Люди узнают вас по-настоящему и будут страшиться вашего гнева! — восторженно вскричал Фиц-Осберн.

Рауль крепче сжал рукоять тяжёлого меча. Он обвёл взглядом пленников: одни дерзко смотрели герцогу в лицо, другие стояли на коленях, третьи молили о пощаде.

   — Ваша справедливость, ваше милосердие... Что стало с ними? — снова спросил Рауль.

   — Молчи, дурак! — прошептал ему на ухо Гилберт.

   — Позволь нам умереть! Мы просим лишь смерти! — стонал один из пленников, протягивая руки к Вильгельму.

Рауль сбросил руку Гилберта со своего плеча.

   — Отнеситесь к ним со справедливостью! Такой, как вы, милорд, не может быть настолько жестоким!

   — У нашего «хранителя» сердце в пятки ушло при мысли о том, что кому-то пустят кровь! — презрительно воскликнули в толпе.

Рауль резко обернулся:

   — Я с радостью пущу твою, Ральф де Тени!

   — Держи себя в руках, Рауль! — гневно осадил юношу герцог. — Я сделаю то, что поклялся сделать! Ни ты, никто другой не переубедят меня.

Вильгельм сделал знак людям, охранявшим пленников. Снова раздался крик отчаяния и мольба о пощаде. Сопротивлявшегося пленника привязали к бревну, лежавшему на земле. Топор взлетел и опустился с глухим ударом. Воздух пронзил мучительный крик. Позади Рауля Гилберт удовлетворённо хмыкнул.

Не в силах выносить эту сцену, Рауль стал пробираться сквозь толпу зевак, вытягивавших головы, чтобы лучше увидеть мерзкую работу палача. Войдя в палатку герцога, он обратил внимание, что его рука всё ещё сжимает меч Вильгельма. Посмотрев на него какое-то мгновение, он вдруг отбросил оружие от себя, да с такой силой, что меч со звоном отлетел в угол палатки.

С улицы донёсся ещё один крик. Отвращение переполняло Рауля, его чуть не стошнило. Медленно опустившись на стул, юноша закрыл лицо руками.

В ушах его всё раздавались то крики, то стоны. Перед закрытыми глазами корчились искалеченные тела, а память вновь возвращалась к горящим взглядам толпы.

Прошло много времени, прежде чем смолкли леденящие душу звуки. Теперь были слышны лишь обычные голоса и шаги.

В палатку тихо прокрался Галет и сел у ног Рауля.

   — Братец, братец! — прошептал он и дотронулся до рукава Рауля.

Юноша поднял глаза:

   — Ты видел это?

   — Да, это кровавая месть, — ответил шут. — Но неужели твоё сердце разбито из-за горстки анжуйских свиней?

   — Ты думаешь, я горюю о них? — горько спросил Рауль. — Если моё сердце и разбито, то лишь потому, что не смогло вынести позора Вильгельма.

Рауль погладил рукоять своего меча и вынул его из ножен.

   — «Грядут иные времена», — прочитал он. — Господи, помоги!

   — Что ты имеешь в виду, говоря о позоре Вильгельма? — обеспокоенно спросил Галет.

   — Я спрашиваю себя: когда забудется то, что произошло сегодня? Пройдут многие годы, а люди будут помнить эту месть и называть герцога тираном. На его щите пятно позора, которое не смоет ни справедливый поступок, ни боевой подвиг.

   — Он суров в гневе, братец, но ты видел его милосердие, — всё ещё не понимал Галет.

   — Я видел, как дьявола выпустили на свободу, — усмехнулся Рауль.

   — В нём сидит дьявол, как и во всех его предках, но шесть дней из семи он взаперти.

   —  Но седьмой день будет жить в памяти людей.

Вложив меч в ножны, Рауль вышел из палатки, оставив шута наедине с раздумьями.

Прошло несколько часов. В ужасе от увиденного, гарнизон замка выдвинул условия сдачи. Людям обещали свободу и неприкосновенность. Кровь пролилась в последний раз. Замок был взят без единого выстрела. Не было ни мародёрства, ни насилий. Страсть герцога была снова обуздана, и люди ещё раз увидели его справедливость.

Под вечер к Раулю прискакал посыльный от герцога с требованием явиться. Юноша медленно вошёл в огромную палатку. Герцог был один. Тускло горела свеча. Вильгельм указал на меч, всё ещё валявшийся в углу.

   — Подними мой меч! — велел он, глядя на Рауля исподлобья.

Не говоря ни слова, юноша протянул меч Вильгельму.

   — Завтра я возвращаюсь в Домфрон, — проговорил герцог. — Ты знаешь Роджера де Бигода — юнца с каменным лицом? — вдруг спросил он.

Рауль моргнул от неожиданности и ответил:

   — Если не ошибаюсь, он вассал графа Мортена, милорд.

   — По глупости он сболтнул о готовящемся заговоре. Воинственный граф намеревается разбить меня, а мой доблестный дядя из Аркеса снял осаду Домфрона через час после моего отъезда.

   — Боже мой! Аркес? — опешил Рауль. — Что вы намерены предпринять, сеньор?

   — Я отправил в Аркес отряд, который проконтролирует действия дяди. Мой гонец скачет в Мортен к графу с требованием приехать ко мне. Я вышлю его из страны, ибо, пока я живу, мир в Нормандии не должен быть нарушен восстанием, подобным тому, что мы усмирили при Вал-ес-Дюне.

Вильгельм замолчал и посмотрел на Рауля слишком серьёзно:

   — Послать тебя в Мортен или ты поедешь со мной в Домфрон?

   — Почему вы спрашиваете меня об этом, милорд?

   — Если я слишком суров для тебя, уходи! — проговорил герцог. — Подумай, прежде чем ответить. Я не изменю своих решений, даже если ты будешь умолять меня.

   — Я ваш слуга, — ответил Рауль. — Сейчас и всегда. Так я поклялся, когда мы бежали из Валоньеза. Я вернусь в Домфрон с вами, сеньор.

Этим всё было сказано. На следующий день, оставив в Алансоне гарнизон, герцог повёл войско к Домфрону. В страхе перед возвращением Вильгельма замок сдался. Условия сдачи были крайне невыгодны, но гарнизон Домфрона решил, что счастливо отделался. Расставив в некоторых укреплениях графа Майена свои гарнизоны, герцог поехал дальше в Амбре, укрепил там замок и снова вернулся в Нормандию, по пути передвинув границу в глубь Майена. Так анжуец расплатился за свою опрометчивость.

В далёкой Франции король Генрих узнал обо всём и побледнел. Он слушал, пощипывая бородку, и стоящие рядом с ним видели, как король, не заметив, выдернул из бороды три волоска.

Из троих заложников Эдгар был больше всего потрясён увиденным в Руане и меньше всех показал эго. Улноф в свойственной ему манере восторженно вскрикивал на каждом шагу и довольно быстро привык к новой жизни. Хакон с удивлением смотрел на этот странный мир, но был слишком мал, чтобы задумываться о нём. Лишь Эдгар чувствовал себя чужим и одиноким в толпе иностранцев.

Ещё долго он будет помнить своё впечатление от Руана. По сравнению с его родными серыми стенами далёкой Англии нормандский двор сиял великолепием. Просторный дворец герцога был построен не из дерева, как привык Эдгар, а из камня. Залы со сводчатыми потолками соединялись друг с другом причудливо выделанными арками. Дом Эдгара в Уэссексе был деревянным. Изнутри его украшали рисунки, а грубые поверхности закрывали портьеры. Поэтому для посетителей дом казался тёплым и уютным. Во дворце герцога тоже висели вышивки, но они не были похожи на саксонские. Гобелены, причудливо расшитые золотым и пурпурным шёлком, не пестрели яркими узорами, как любили саксонцы. Они обычно служили занавесями или покрывалами, но никогда не закрывали стен, украшенных лепниной. Эдгар бродил по бесконечным гулким галереям замка, и ему казалось, что холод камня передаётся ему.

За обедом Эдгар долго не мог побороть желание попросить что-нибудь из английской кухни. Его желудок никак не хотел смириться с пищей нормандцев. Вместо бедра барашка, зажаренного на вертеле, подавали дичь, нашпигованную острыми пряностями; морских свиней с пшеничной кашей на гарнир; цыплёнка, посыпанного лепестками роз; желе; дельфинов, запечённых в фольге; фигурки ангелов из марципанов, украшенные листьями боярышника и ежевики. Даже кабанья голова, которую под фанфары внесли в обеденный зал, была нашпигована до такой степени, что с трудом узнавался её вкус. Павлину, пище богов, Эдгар предпочёл бы гуся. Он смотрел, как слуги несут лебедей, каплунов в соусе, фаршированных кроликов, цапель, и мечтал о том, чтобы вместо этих изысканных блюд на подносах лежала оленина или баранина.

Блюда подавали на серебряных подносах, солонки блестели позолотой и были инкрустированы драгоценными камнями. Стол украшали кружевные салфетки. Вино наливалось не в роги, а в золотые кубки и янтарные чаши, расписанные голубым и красным. Повсюду сновали пажи, сенешали, камергеры, толпы слуг, а горничные следили за порядком при дворе и создавали уют. Эдгар не переставал удивляться обилию стульев, скамеечкам для ног, соломенным матрасам на кроватях, оленьим шкурам и шторам на окнах. Даже окна дворца сияли хрусталём и бериллом. Эдгар знал, что во дворце короля Эдуарда в Вестминстере и в домах богатых и знатных ярлов тоже были такие окна, но из-за сильных и частых ветров они обычно были закрыты ставнями.

В Нормандии мужчины носили длинные туники из дорогой материи. Каждый имел слугу, поэтому дворец был переполнен. Слуги спорили и путались в своих обязанностях. Великолепие! Роскошь! Но сердце Эдгара рвалось домой, в Англию, где не было такой утончённости во всём. Эти нормандцы сорят деньгами, украшая себя, свои жилища и монастыри. Англичане же ценят дорогие вещи, пока их тарелка полна, а вино льётся через край.

Чувство презрения к расточительности нормандцев сменилось удивлением к их умеренности в еде и питье. Они были более экспансивными и одновременно более сдержанными, чем саксы. Сакс не находил ничего плохого в том, чтобы наесться до отвала и напиться до одури. Норманн, заслуживший репутацию обжоры или пьяницы, вызывал презрение у окружающих. Англичанина было очень сложно разозлить, норманн, напротив, выхватывал меч при каждом обидном слове, и вспыхивала вражда. Когда затрагивались интересы нормандцев, они были так беспощадны, что с ними не мог сравниться ни один сакс. Но если в Англии любовь и уважение к церкви почитались всё меньше, нормандцы строго соблюдали все религиозные обряды. Умение читать и писать больше не считалось здесь признаком учёности.

Всё это было непривычно и чуждо Эдгару, в отличие от Улнофа, который уже через неделю остриг волосы и удлинил тунику, до этого едва достававшую ему до колен. Ещё до приезда Эдгар был готов ненавидеть каждого, и теперь лишь удостоверился, что имеет для этого все основания. Ему на пути встречались такие люди, как безнравственный подхалим Може, утопающий в роскоши, и жестокий невоздержанный лорд Мулине ла Марш, издевающийся над слугами. Но были среди них и другие: умный, верный герцогу де Гурней, исполненный рвением Фиц-Осберн, мудрый политик Ланфранк, дружелюбные Рауль де Харкорт и Гилберт де Офей. Все они и подобные им не могли не вызвать у Эдгара уважения. Как пчёлы вокруг улья, мелькали они перед удивлённым взором Эдгара. Во дворце то и дело слышались великие имена: Тессон из Тюренна; Сент-Совер; Гиффорд из Лонгвилля; Роберт, граф Мортен, сводный брат герцога; Одо, ещё один сводный брат герцога, иногда приезжавший из Байо в облачении епископа; Роберт, граф О, чей задорный смех странно контрастировал с нахмуренным лбом его брата Бюсака; Вильгельм Малет, наполовину норманн, наполовину сакс; де Альбини, Грантмеснил, Ферьерс, Монтгомери, Монфор, Эстотвиль. Имена и люди мелькали как в калейдоскопе. Всё это были величественные, неприступные сеньоры. Одни были опасны своими амбициями, другие — острыми мечами. Кто-то был известен своей высокомерностью, кто-то — нетерпимостью. Все они что-то отвоёвывали, что-то замышляли, пробивали себе дорогу в мире, который казался слишком мал для них.

Среди этих людей выделялся герцог, человек непостоянный, как ветер, мудрый, как Ланфранк, нетерпеливый, как Фиц-Осберн, но всегда уверенный в себе и чётко видящий цель. Его можно было бы ненавидеть, но уж никак не презирать. Эдгар ни за что бы не полюбил Вильгельма, но не уважать его он не мог. Ради ярла Гарольда он должен был проявлять уважение к герцогу, хотя и знал, что тот никогда не стремится завоевать ничьей любви, ни презрения. Эдгару казалось, что Вильгельм сделан из стали. Гарольд же, наоборот, привлекал людей своей добротой и сердечностью. Может быть, Вильгельм в своём величии был не подвержен человеческим слабостям. Любовь Эдгара к Гарольду кричала «нет» этой мысли. И всё же чем ближе юноша узнавал Вильгельма, тем больший страх закрадывался в душу. Герцог может всецело отдаваться веселью, быть неожиданно добрым, но ничто не помешает ему в достижении поставленной цели. Эдгар чувствовал, что ради этого Вильгельм пойдёт на всё, отбросив в сторону угрызения совести м милосердие, безжалостно склоняя или силой заставляя людей подчиниться его несгибаемой воле.

И всё же герцог внушал уважение. Ему были преданы такие люди, как Рауль де Харкорт, сумевший подружиться с Эдгаром. В порыве ностальгии по дому Эдгар как-то сказал:

   — Ты думаешь, твоя преданность что-то значит для него? Я уверен, что ни дружба, ни вражда не играют для него никакой роли.

Рауль засмеялся:

   — Да ты, оказывается, хорошо его узнал! Мне казалось, ты слишком горд, чтобы вообще замечать нормандцев.

   — Тебе нравится подшучивать надо мной, но ты же знаешь, что это не так, — покраснел Эдгар.

   — Конечно, я подшучиваю над тобой, если ты слишком высоко задираешь свой нос, — ответил Рауль. — Никогда не думал, что англичане бывают такими упрямыми.

Эдгар совсем залился краской.

   — Если я был неучтив, то прошу меня простить.

   — О саксонский варвар, теперь ты стал ещё упрямее!

Эдгар сжал кулаки.

   — Ты никогда больше не назовёшь меня так... нормандский юнец.

   — Но ты можешь звать меня юнцом сколько угодно.

Эдгар сел рядом со скамейкой, на которой растянулся Рауль, и горестно покачал головой.

   — Ты вызываешь меня на разговор, чтобы посмеяться надо мной, — проговорил он, — или чтобы вывести меня из себя и увидеть мою варварскую суть.

   — Ну что ты! Просто я поспорил с Гилбертом де Офеем, что, уезжая, ты будешь ненавидеть нормандцев, — успокоил его Рауль.

   — Я не испытываю к ним ненависти, — ответил Эдгар. — Я говорил тебе, что моя мать тоже была из ваших краёв. Я не понимаю нормандцев, а быть изгнанником в чужой стране тяжело вдвойне. Но я не настолько глуп, чтобы ненавидеть человека лишь за то, что он не сакс.

   — У тебя благородная душа, — нехотя похвалил Эдгара Рауль. — Скоро ты даже полюбишь нас.

На губах Эдгара заиграла еле заметная улыбка.

   — Например, тебя, Гилберта и многих других. Я благодарен вам за вашу доброту.

Рауль увидел в зале Гилберта де Офея и помахал ему рукой.

   — Гилберт, Эдгар благодарит нас за доброту. Сегодня он очень горд.

   — Он всегда очень горд, — ответил де Офей, приближаясь к собеседникам. — Он назвал меня ленивым псом за то, что я пригласил его сегодня на соколиную охоту. В Англии не знают, что такое соколиная охота!

   — Ничего подобного я не говорил! — возразил Эдгар. — Мы любим охоту и состязания так же, как и вы, а может, и больше. Просто у меня не было настроения.

Гилберт сел на скамейку.

   — Что ж, скоро тебе удастся немного отдохнуть от нас. Мы уезжаем. Да, Рауль?

Рауль кивнул.

   — Мы избавим тебя от своей компании. Герцог отправляется во Фландрию, и мы едем с ним.

   — Очень жаль, — проговорил Эдгар. — Мне будет вас не хватать. Когда вы вернётесь?

   — Кто знает? — пожал плечами Рауль.

Эдгар улыбнулся одними глазами:

   — Я думаю, герцог знает. И если уж кому и знать, то только тебе.

   — Ты замечаешь больше, чем может показаться, — усмехнулся Гилберт. — Конечно, он знает. Но тебе никогда не добиться от него ответа.

   — Я действительно не знаю, — повторил Рауль. — Вы считаете, Вильгельм выдаёт свои секреты каждому встречному? — Рауль посмотрел на Эдгара: — Может быть, мы увидим Тостига, который, говорят, сейчас гостит у графа Болдуина.

Эдгар фыркнул:

   — А мне какое до этого дело? Я не его подданный.

   — Неужели? — брови Рауля поднялись в изумлении. — Но ты подданный Гарольда, не так ли?

   — Гарольд не Тостиг, — отрезал Эдгар.

   — Я уверен, что ты мечтаешь о встрече с Гарольдом, — хитро подмигнул Гилберт. — Он много значит для тебя.

Эдгар промолчал, но румянец вновь выдал его чувства.

   — Каков он? — продолжал Гилберт. — Он похож на Улнофа?

   — Улноф! — презрительно воскликнул Эдгар, — Гарольд ни на кого не похож. Если бы вы видели его, то поняли бы, почему его нельзя сравнивать с остальными братьями.

Вдруг Эдгар замолчал и крепко стиснул зубы, словно сожалея о вырвавшихся у него словах. На поддразнивание Гилберта он отвечал лишь свирепым взглядом из-под нахмуренных бровей. Вскоре Рауль поднялся и пошёл к лестнице, бросив через плечо:

   — Идём, сакс, иначе ты вцепишься в горло бедному Гилберту.

По дороге в галерею Рауль мягко проговорил:

   — Ты принимаешь наши слова чересчур серьёзно. Гилберт не хотел тебя обидеть.

   — Я знаю, — Эдгар перегнулся через перила. Его голубые глаза горели. — Я легко выхожу из себя. Улноф стал одеваться, как нормандцы, он копирует ваши манеры. Это разозлило меня. Мне больно... здесь. — Эдгар показал на грудь.

   — Почему? — удивился Рауль. — Он молод и, в отличие от тебя, не считает нас врагами.

Рауль слегка повернул голову и увидел, что Эдгар пристально смотрит на него.

   — Ты можешь доказать, что вы не враги? — тихо спросил Эдгар.

   — Хорошего же ты о нас мнения!

   — Не о тебе. Мой враг — герцог, потому что я подданный Гарольда и Англии. Я знаю, почему я здесь и почему здесь Улноф и Хакон. Но вы никогда не удержите Гарольда на такой тонкой ниточке.

Рауль не ответил. Он изумлённо смотрел на Эдгара, гадая, как много тот знает. Эдгар скрестил руки на широкой груди.

   — Король Эдуард может передать свой трон кому-то другому, — медленно проговорил он. — Но герцог Вильгельм получит его только после нашей смерти.

Его глубокий грубоватый голос отдавался в глубоких стенах галереи. Вдруг воцарилась тишина, и на Рауля словно снизошло озарение. Он увидел Эдгара у своих ног. Его золотые кудри были запачканы кровью, а руки безвольно раскинуты. Рауль закрыл рукой глаза, словно пытался отгородиться от ужасного видения.

   — Что с тобой? — спросил Эдгар.

   — Ничего. — Рауль опустил руку. — Я не враг ни тебе, ни Англии. Это не в моих интересах.

   — Но ты пойдёшь за своим хозяином, а я — за своим, — возразил Эдгар. — Возможно, ваши желания и не совпадут, но, я думаю, это ничего не изменит. Мы выбрали свой путь и будем следовать за разными людьми. Для нас обратной дороги нет.

Раулю показалось, что Эдгар вздрогнул.

   — Что значат наши ничтожные чувства, наша любовь и ненависть? Ты считаешь меня своим другом, но придёт время, и нас затянет водоворот сражений.

   — Но дружба останется, — возразил Рауль.

   — Как бы мне хотелось... Как бы мне хотелось... — Эдгар вздохнул и покачал головой. — Кто знает, какими дорогами нам придётся пройти, прежде чем всё это кончится. Скорее возвращайся из Фландрии. Я буду скучать.

В конце недели герцог покинул Руан и двинулся во Фландрию. В свите Вильгельма были его брат, граф Мортен, Роберт из О и Роджер де Монтгомери. Очень быстро герцог доехал до Лилля, где тогда располагался двор. Граф и миледи оказали гостям радушный приём. Мудрый граф выслушал речь Вильгельма не моргнув и глазом, хотя и понял, что это лишь предлог для появления норманна при его дворе. Он приказал своим людям проводить герцога в его покои и выполнить любые пожелания великого правителя Нормандии. В течение часа граф мило беседовал с Вильгельмом, затрагивая все вопросы, могущие вызвать у герцога хоть какой-то интерес. О браке же не было сказано ни слова. Вильгельму не сиделось на месте, но он сумел сдержаться. Как только церемония прощания закончилась и за спиной герцога закрылась дверь, он хлопком подозвал слугу.

Когда свита Вильгельма узнала, что он отверг три туники и уволил цирюльника за плохое бритье, удивлению не было предела. Вильгельм никогда не обращал внимания на свой внешний вид. Обеденный выход герцога был более чем помпезным. Его сопровождала многочисленная свита и представители фландрского двора. На Вильгельме была длинная алая туника, расшитая золотом. Голову его украшал золотой венец, а руки — массивные браслеты, на плечи был накинут длинный до пят плащ — свидетельство высокого положения Вильгельма. Это великолепие было ему очень к лицу. Графиня Аделия, француженка, взглянула на герцога с одобрением и прошептала Джудит, что Матильда очень сглупит, если пропустит такого сеньора.

В ожидании прибытия благородного гостя придворные в зале разбились на группки. Когда Вильгельм стал спускаться по лестнице, граф Болдуин вышел ему навстречу. С графом были миледи и сыновья, Роберт и Болдуин. Подавая герцогу руку, графиня, улыбаясь про себя, заметила, как он быстрым взглядом окинул весь зал.

Вильгельм поцеловал пальцы графини и попросил её разрешения представить графов Мортена и О. Миловидная графиня не обратила внимания на графа Мортена, немногословного прямолинейного юношу, зато с удовольствием позволила графу О сопровождать её к столу.

По знаку отца леди Джудит сделала реверанс герцогу. Бросив ему взгляд, приглашающий к знакомству, девушка получила в ответ лишь сдержанный кивок головой. Если что-то забавляло её, Джудит всегда смеялась. Засмеялась она и сейчас.

   — Милорд, я счастлива снова видеть вас здесь, — наконец таинственно проговорила она.

Герцог поблагодарил Джудит, приложил её руку к своим губам и снова повернулся к графу Болдуину, который что-то говорил ему.

Болдуин сделал знак крепко сложенному молодому человеку, полуразвалившемуся на стуле, и представил его герцогу. Это был Тостиг, сын Годвина. Ровесник Вильгельма, он развязной походкой подошёл к герцогу и окинул его дерзким взглядом. Лицо Тостига с неправильными, но приятными чертами легко заливалось румянцем. Он походил на драчуна, что соответствовало действительности, и, судя по всему, не ценил жизнь. Граф Болдуин сообщил, что Тостиг был недавно обручён с леди Джудит.

Глаза Вильгельма загорелись. Он тут же пожал руку Тостигу:

   — Желаю тебе счастья и надеюсь, что моё обручение состоится так же скоро, как и твоё.

Граф погладил бороду, но не проронил ни слова. Через некоторое время он усадил герцога по правую руку от себя. Глаза его скользнули по зале, и он увидел, как входит его вторая дочь. Вильгельм проследил за взглядом графа и замер, словно гончая, учуявшая дичь. Казалось, сейчас он вскочит и бросится вперёд.

Леди Матильда медленно приближалась к столу. В руках её был кубок с вином — символ начала церемонии. Подол её тёмно-зелёного платья складками ниспадал до пола. Из-под зелёной вуали, приколотой к волосам драгоценной заколкой, выбивались золотистые локоны. Взгляд Матильды был прикован к кубку, алые губы плотно сжаты.

Она подошла к столу с той стороны, где сидел герцог, и, подняв кубок, произнесла:

   — Да здравствует герцог! — Голос Матильды струился как ручей. Она подняла глаза и бросила быстрый взгляд на Вильгельма. Ему показалось, что вспыхнуло зелёное пламя. Леди Матильда опустилась на одно колено и приложила губы к кубку. Вдруг герцог резко поднялся, и Матильду охватила странная тревога. Она сделала шаг назад, но, сумев сдержать вдруг нахлынувшие чувства, твёрдой рукой передала кубок Вильгельму. Глаза её ослепляло сияние алого и золотого, а смуглое лицо герцога неотвратимо притягивало к себе её взгляд.

   — Леди, я пью за вас, — эти слова герцога звоном отдались в ушах Матильды.

Вильгельм развернул кубок и намеренно приложил губы к тому месту, откуда пила Матильда.

Герцог осушил кубок в полнейшей тишине. Сотни взглядов были прикованы к нему. Лишь граф внимательно изучал узор на солонке.

Поставив кубок, Вильгельм предложил Матильде сесть рядом. Леди подала ему руку, и от неожиданного прикосновения пальцев Вильгельма по телу её пробежала дрожь.

Вдруг все разом заговорили, словно вспомнив о правилах хорошего тона. На герцога теперь бросались лишь мимолётные взгляды. Он же вообще не обращал никакого внимания на окружающих. Для него существовала только Матильда. Сидя практически спиной к графу Болдуину, Вильгельм положил руку на спинку стула Матильды и пытался разговорить её.

Однако все его попытки были тщетны. Матильда односложно отвечала и совсем на него не смотрела.

Граф Болдуин был занят едой и разговором с Робертом из Мортена, который сидел напротив. Тостиг развалился на стуле, поглощая еду, и в перерывах между блюдами нежно поглаживал руку Джудит. Он много пил и в конце концов стал вести себя весьма непристойно. Его грубый смех всё чаще заглушал гул голосов. Он выкрикивал тосты и проливал вино на стол.

   — Да здравствует Вильгельм Нормандский! — крикнул он, с трудом поднявшись на ноги.

Вильгельм обернулся. Увидев шатающегося Тостига, он презрительно усмехнулся, но тут же поднял кубок и выпил за здоровье саксонца. Обернувшись к Матильде, он проговорил:

   — Итак, Тостиг одел обручальное кольцо на палец вашей сестры. А вы знаете, зачем я приехал во Фландрию?

   — Я плохо разбираюсь в государственных делах, милорд, — холодно ответила Матильда.

Если она рассчитывала пресечь дальнейшие попытки Вильгельма объясниться, то она явно недооценивала его.

   — Я приехал по делу, не носящему официальный характер, — улыбнулся он. — Затронуто моё сердце.

   — Я не подозревала, что Воинственный Герцог интересуется и такими вопросами, — не смогла удержаться Матильда.

   — Видит Бог, — проговорил Вильгельм, — в данную минуту меня интересует только это.

Матильда закусила губу. Зная о том, что из-за стола их никто не увидит, Вильгельм вдруг до боли сжал обе руки Матильды. Сердце её забилось как сумасшедшее, а щёки залил румянец. Герцог удовлетворённо улыбнулся.

   — Ба! Под маской спокойствия горит настоящий огонь, — тихо проговорил он. — Скажите честно, вы так же холодны, как кажетесь, или в ваших венах течёт горячая кровь?

Матильда отдёрнула руки.

   — Если я и горю, то не из-за мужчины, — ответила Матильда презрительно. Но страстный взгляд Вильгельма снова заставил её потупить глаза и отвернуться.

   — Вы скоро пожалеете о своих словах, леди!

   — Герцог, не забывайте, что однажды я уже была замужем.

Вильгельм усмехнулся и не обратил внимания на эти слова. Матильда сочла его смех признаком неблагородного происхождения и скривила губы, но герцог вновь ввёл её в замешательство:

   — Я нашёл человека, который достаточно силён, чтобы снести твои стены, о Спрятанное Сердце!

Матильда подняла глаза и изучающе посмотрела на герцога. Дрожа всем телом, она сложила руки на груди, словно пытаясь воздвигнуть барьер между собой и им.

   — Мои стены крепки и будут такими до конца! — проговорила она.

   — Вы бросаете мне вызов, леди? Кто вы? Мятежная душа? Что вы знаете обо мне? Вы, которая называет меня Воинственным Герцогом?

   — Я не ваша подданная, милорд, — ответила Матильда. — Если я действительно крепость, обнесённая стенами, то нахожусь за пределами ваших границ.

   — То же самое говорил мне владелец Домфрона, — возразил Вильгельм. — Но сегодня Домфрон называет меня господином.

Вильгельм на мгновение замолчал, и Матильда поняла, что не может оторвать от него глаз.

   — Поступайте как знаете, Матильда. Я принимаю ваш вызов.

Щёки Матильды вновь покраснели, но она сдержала себя. Герцог может не понять, что зашёл слишком далеко, увидев, что Матильда отвернулась от него и переключила своё внимание на брата Роберта, сидевшего неподалёку. И если Вильгельм заметил это, то Матильда больше не сможет смутить его. Всё время она чувствовала на себе его властный взгляд, поэтому с облегчением вздохнула, когда обед закончился. Наверх Матильда поднялась с графиней и сестрой. Она была всецело погружена в свои мысли и теребила косу, как всегда в минуты волнения. Графиня собиралась было заговорить с дочерью, но так и ушла в свои покои, не проронив ни слова. Дамы сели за вышивание, но Матильда резко отодвинула свою вышивку и подошла к окну. Думая о своём, она стала пальчиком что-то рисовать на стекле.

Вскоре Джудит подошла к ней. Обняв сестру за талию, она тихо рассмеялась:

   — Да ты вся горишь! Что с тобой сделали во время обеда, милочка?

   — Отвратительные манеры! — выпалила Матильда, еле сдерживая гнев.

   — Что за слова! Он отвратителен тебе, но страстен и будет для тебя прекрасным любовником. — Джудит погладила сестру по щеке. — Он смотрит на тебя голодными глазами! Самец, готовый наброситься на маленькую прелестную самочку.

   — Я не для него.

   — Думаю, пройдёт не так много времени, и ты станешь рассуждать совсем по-другому.

   — Я своё отлюбила.

Джудит усмехнулась и крепче обняла сестру:

   — Девочка моя, у тебя был лишь один мужчина, и я сомневаюсь, что он вообще тронул твоё сердце. Лично мне герцог Вильгельм кажется более привлекательным, нежели Херборд. Конечно, Херборд был очень мил, но в нём не хватало огня. А ты... ты была ему просто не по зубам!

Матильда молчала, но слушала сестру в странном напряжении.

   — Если папа римский даст разрешение на брак, — вкрадчиво проговорила Джудит, — наш отец, я уверена, будет рад этой свадьбе. Вильгельм — сильный покровитель.

Матильда гордо подняла голову:

   — Но я — дочь Фландрии, рождённая в законном браке.

   — И что из этого? — изумилась Джудит. — Нормандия — неплохой кусок для нашей Фландрии.

Глаза Матильды сузились:

   — Этот незаконнорождённый юнец хочет прыгнуть слишком высоко! В моих венах течёт кровь короля, а не дубильщика!

   — Он — герцог Нормандии, — возразила Джудит. — Всё остальное не имеет значения.

   — Его неблагородная кровь смешается с моей?! — вскричала Матильда. — Этому не бывать! Никогда!

   — Дай Бог тебе сил, сестрёнка, — медленно проговорила Джудит. — Прости, наверное, я случайно узнала твою тайну.

   — У меня достаточно сил, чтобы бороться с нормандским волком!

   — Но хватит ли их, чтобы побороть собственные желания? Непоседливое дитя! Неуёмное сердце! Тебе не видать покоя, пока Вильгельм не будет с тобой, как этого хотите вы оба.

Матильда сама не знала, была ли Джудит права в своих догадках. Она боялась ночи, этой и всех последующих. Образ Вильгельма преследовал её. Матильда просыпалась, дрожа от странных снов, с мыслью о том, что герцог неизбежно подчинит её своей воле. Он действительно хотел овладеть ею и показал это очень скоро. Игра в кошки-мышки была невыносима для чувствительной женщины. Она сама не знала, чем всё может закончиться. По ночам она сидела в постели, обхватив колени руками. В такие минуты она действительно была похожа на ведьму. Волосы золотились при свете луны, невидящие глаза смотрели в пустоту, но мозг работал и снова прокручивал происшедшее. Спрятанное Сердце! Отдалённая Крепость! Губы медленно расползались в улыбку. Матильда снова и снова вспоминала слова герцога — то с любовью, то с сомнением. Женщина в ней была рада очаровать и пленить Вильгельма, но здравый смысл подсказывал, что это опасно: демон, сидящий в нём, может сорваться с цепи. Она вела опасную игру с человеком, не знакомым с тонкостями любовного романа, и иногда расплачивалась за это. Неблагородная кровь! Манеры бюргера! Матильда потрогала синяк на руке. Боже, да этот человек сам не осознает своей силы! Матильда покачала головой, нахмурилась, но не смогла подумать плохо о герцоге. Если она сама разожгла его страсть и пострадала, то в этом не его вина. Когда Вильгельм до боли сжал руку Матильды, она поняла, что всецело зависит от его милосердия, хотя очень сомневалась, что ему присуще это качество. И всё же она боялась его грубой силы. Что же действительно вызывало страх у Матильды, так это его непостижимая власть над ней. Именно это заставляло её дрожать по ночам и не давало ей покоя, даже когда герцог был далеко. Несмотря на то что она уже была замужем и овдовела, сердце её никогда не билось так, как в тот момент, когда герцог вошёл во дворец её отца и бросил на неё свой тяжёлый взгляд. Тогда она заметила, что в глазах его вдруг зажёгся какой-то внутренний свет. Он чувствовал себя победителем. Ей казалось, что она обнажена под его взглядом, пока гнев не сменил возбуждение и восторг. Спрятанное Сердце! Отдалённая Крепость! Ах, если бы это было так!

Матильда покачала головой. Беззащитные, хрупкие женщины! Стиснув зубы, она стала готовить укрепления для своей крепости. Здесь было над чем подумать. Она снова положила голову на колени. Лунная дорожка осветила ведьму, обдумывающую колдовство, неподвижную и сосредоточенную.

Матильду охватила ненависть. Нормандский волк, безжалостно охотящийся за жертвой! Дева Мария, помоги сделать так, чтобы волк приполз к её ногам!

В голове неотступно мелькал образ Вильгельма, болела рука, сердце гулко билось в груди. Матильда сжала грудь руками, словно пытаясь остановить его. «О, Воинственный Герцог! Оставь меня в покое!» Матильда ещё долго молилась. Ночью ей приснился тот же странный сон.

Игра в кошки-мышки продолжалась. «Кошка» становилась смелей, а действия «мышки» не были понятны ни «кошке», ни ей самой. Что по этому поводу думал мудрый граф, никто не знал. Он вёл себя по отношению к герцогу очень учтиво, незаметно наблюдая за ним, и беседовал с ним обо всём, кроме брака. Матильда, разговаривая с Вильгельмом, смиренно держала руки на коленях и скрывала свою тайну под загадочной улыбкой. Герцог мог почувствовать неладное, видя странный блеск в её глазах. Но что он знал о женщинах? Абсолютно ничего, в этом он мог поклясться.

Проведя рукой по шее, полным грудям и талии Матильды, Вильгельм вскричал:

   — Неужели всё это пропадёт зря? Вы созданы для мужчины, миледи, не отрицайте!

Улыбка герцога говорила о такой страсти, что против воли Матильда снова задрожала. Она смогла ускользнуть от него, но герцог чувствовал себя победителем. Её укрепления против ожидания не выдерживали под натиском врага. В эту минуту другая женщина бросилась бы в его объятия. Но дочь графа Болдуина руководствовалась не только чувствами и сердцем. Если бы герцог пробил брешь в стенах её крепости, это бы только сильнее разожгло огонь её гордости. Загнанная в угол, она будет бороться ещё отчаяннее.

   — Так ты можешь обжечься, милая, — как-то предостерегла сестру Джудит.

   — Я заставлю встать его на колени! — Это было всё, что она могла сказать. — Он очень самонадеян, но ему придётся узнать, какая пропасть лежит между благородным и незаконнорождённым происхождением.

Герцог не имел об этом ни малейшего представления. Другие, возможно, догадывались. Рауль был одним из тех, кто знал, как Матильда разжигает огонь вражды. Этим он был обязан леди Джудит, которая будто нехотя раскрыла секрет и рассмеялась, увидев, что Рауль изменился в лице.

   — Мадам, — твёрдо проговорил он, — леди Матильде следует быть очень осторожной. Она не знает, с кем имеет дело.

   — Ну, я думаю, он её не съест, — мягко проговорила Джудит. Она видела, что Рауль был очень взволнован, и решила, что стоит об этом рассказать сестре.

Слов Рауля было достаточно, чтобы разжечь аппетит Матильды. Неожиданно она стала уделять внимание Раулю. На охоте леди даже пожелала скакать рядом с ним. Матильда довольно искусно повела разговор в нужном ей направлении. Еле заметно улыбнувшись, она вскоре сказала:

   — Не сомневаюсь, сеньор, что друзья герцога сильно преуспели, советуя ему бросить его новую затею.

   — Герцог не принимает советов, леди, — отрезал Рауль.

Матильда бросила на него оценивающий взгляд.

   — У него вскружилась голова, — произнесла она. — Если я и выйду замуж во второй раз, то мой жених будет такого же благородного происхождения, что и я. Я говорю с вами так откровенно, потому что уверена, что вы пользуетесь доверием герцога, — добавила Матильда, мгновение поколебавшись между намерением казаться гордой и неприступной и желанием добиться цели во что бы то ни стало.

Рауль покачал головой. Перехватив взгляд Матильды, он прочитал её мысли, и ему стало жаль леди: ею овладели две страсти, разные по сути, но равные по силе.

   — Леди, мой вам совет, — проговорил он. — Не используйте это оружие против моего хозяина. Если вы разбудите в нём гнев, вас не спасёт ни то, что вы женщина, ни то, что вы дочь правителя Фландрии.

Матильда по-прежнему улыбалась. Со стороны могло показаться, что слова Рауля лишь раззадорили её.

   — Он — мой сеньор, и я его люблю и уважаю, — продолжал Рауль, — но я знаю его нрав. Леди, если вы выпустите на свободу демона Нормандии, вам останется уповать лишь на Бога.

Рауль всей душой желал остановить Матильду, но он глубоко ошибался. Матильда разошлась не на шутку. Выпустить демона, спящего в мужчине, было ей как раз по душе. А существует ли демон на самом деле? Какая женщина сможет удержаться от соблазна увидеть всё самой?

В конце недели герцог уехал к своей границе. Вскоре в Лилль пришла депеша, в которой Вильгельм официально просил руки Матильды. О родстве, мешающем вступить в брак, не было сказано ни слова. Что бы ни говорили герцогу его советники, он не намерен был ждать ни часа дольше. Не слушал он и Рауля, которого отправлял с депешей. Испробовав все варианты, Рауль в отчаянии проговорил:

   — Милорд, её ответ будет «нет», но вы ещё не научились получать отказы.

   — «Да» или «нет», но ответ будет, — отрезал Вильгельм. — Видит Бог, эта осада чересчур затянулась! Иди и требуй от моего имени ключи от этой крепости!

Посольство двинулось в путь на следующее утро. В Лилле его уже ждали. Оказав посланникам должный приём, их проводили в зал, где граф давал аудиенции.

Рауль вошёл в зал в сопровождении Монтгомери. Оба были одеты очень богато и вели себя как подобает случаю.

Зал был переполнен фландрскими лордами и советниками. На возвышении на троне сидел граф — с миледи по правую руку и Матильдой по левую.

Рауль и Монтгомери подошли к возвышению. Приветствие графа было очень тёплым, но леди Матильда на мгновение подняла глаза и бросила на Рауля взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

Рауль зачитал послание герцога притихшему двору. Как только он закончил, по залу прокатился гул голосов, но тут же все замерли. Граф, теребя мантию, произнёс полагавшиеся по такому случаю фразы: он понимает, какая честь оказана его дочери, но этот вопрос требует тщательного обдумывания.

   — Мой господин, милорд, полагает, что вы знали о его намерении уже в течение нескольких недель, — произнёс Рауль с обезоруживающей улыбкой.

Граф посмотрел на дочь. Было ясно, что он растерян. Болдуин снова заговорил, на этот раз о факте родства, которое может воспрепятствовать браку. Казалось, это было его спасительным оружием.

Однако Рауль уничтожил и это препятствие:

   — Герцог надеется, и не без основания, что эта проблема может быть разрешена. Ваша светлость, вероятно, знает, что настоятель монастыря Ланфранк всё ещё находится в Риме. Он шлёт нам утешительные известия.

В ответ на это граф Болдуин вновь разразился длинной речью. Суть её сводилась к тому, что он был бы рад сделаться союзником Нормандии, но его дочь уже не юная девушка, судьбой которой можно было бы легко распорядиться, и, возможно, не желает выходить замуж во второй раз, поэтому она должна дать ответ сама.

Наверное, только Рауль из всех находящихся в зале догадывался о том, что скажет Матильда. Ни граф, ни графиня не имели об этом ни малейшего представления.

Леди Матильда медленно поднялась и поклонилась отцу. Она начала говорить громко и отчётливо, тщательно подбирая слова:

   — Мой сеньор и отец, я благодарна вам за заботу обо мне. Если бы вы велели мне снова выйти замуж, я, сознавая свой дочерний долг, подчинилась бы вашей поле. Этого требует моя и ваша честь.

Матильда остановилась. Стоя рядом с ней, Рауль заметил, что уголки её губ приподняты в улыбке, и приготовился к худшему.

   — И всё же позвольте мне умолять вас, сеньор, отдать мою руку тому, чьё происхождение так же благородно, как моё, и не позволить крови дочери Фландрии смешаться с кровью человека, чьи предки были горожанами.

Матильда закончила говорить таким же ровным голосом, каким и начала. Снова поклонившись отцу, она села и скромно потупила глаза.

В зале воцарилась гнетущая тишина. Бросая друг на друга изумлённые, испуганные взгляды, придворные задавали себе лишь один вопрос: как нормандцы воспримут такое оскорбление?

Монтгомери вспыхнул и, сделав шаг вперёд, спросил:

   — И таков ваш ответ?

Рауль перебил друга и обратился к графу Болдуину:

   — Милорд, я не дерзну передать моему господину эти слова. — Увидев посеревшее лицо графа, Рауль понял, что неучтивый ответ Матильды был подготовлен без его ведома. — Милорд, я жду ответа Фландрии на послание моего господина, — повторил Рауль.

Граф с благодарностью воспользовался лазейкой, предложенной Раулем. Он постарался сгладить впечатление, произведённое на всех словами Матильды.

   — Господа, — начал он. — Фландрия понимает, какая честь оказана ей, и если она вынуждена отказаться от предложения герцога, то лишь с большим сожалением. Нам следовало бы с радостью выдать нашу дочь замуж за герцога Нормандского, но леди Матильда не желает выходить замуж второй раз.

Граф говорил очень долго, стараясь смягчить оскорбление, нанесённое его дочерью. Наконец посланники удалились: один — в задумчивости, другой — презрительно пожимая плечами. Никто так и не узнал, что сказал дочери граф Болдуин, но известно, что поздно вечером он послал за Раулем де Харкортом. Их аудиенция длилась без малого час.

   — Мне очень жаль, что всё так вышло, сеньор, — сказал граф.

Было видно, что он взволнован до глубины души.

   — Надеюсь, хуже не будет, — сухо заметил Рауль.

Эти слова мало успокоили встревоженного графа:

   — Я призываю вас в свидетели, сеньор. Слова, нанёсшие оскорбление Нормандии, принадлежали не мне.

   — Граф, — улыбнулся Рауль, — я думаю, не стоит запоминать то, что говорят женщины.

Граф вздохнул с облегчением, но Рауль многозначительно добавил:

   — В зале был не только я, милорд!

   — Господи! — вне себя воскликнул граф. — Все беды от женщин!

Его дочери наверняка польстили бы эти слова. Выйдя из комнаты графа, Рауль натолкнулся на Матильду. Он выставил вперёд руку, чтобы избежать столкновения, и почувствовал биение сердца Матильды. При свете факела она была очень бледна, но глаза её горели зелёным огнём. Рауль всё ещё не отнимал руки, но Матильда молчала. Не сводя взгляда с Рауля, она прошептала:

   — Донесите мой ответ дословно, сеньор, прошу вас.

   — Я сделаю всё возможное, чтобы забыть его, — ответил Рауль.

Он положил руку на плечо Матильды.

   — Вы сошли с ума, леди, если осмелились произнести такие слова. Разве это благородно? Да, вы избрали нелёгкий путь.

Матильда тихо рассмеялась: «Пусть знает, что я думаю о нём. Я не для него».

Рауль опустил руку. Он не мог понять Матильду, но ему казалось, что ею двигало нечто большее, чем ненависть.

   — Дай Бог, чтобы ваш смех не превратился в слёзы, — проговорил он.

Рауль хотел ещё что-то добавить, но Матильда снова прошептала:

   — Так не забудьте, что я сказала.

   — Миледи, что за безумие охватило вас? Чего вы ищете?

   — Наверное, мой женский ум не в состоянии ответить на эти вопросы. Передайте ему, что мои укрепления ещё держатся! — В голосе Матильды послышался вызов. Она бросила на Рауля взгляд, полный тревоги.

   — Вы уверены в этом, леди?

Стрела была пущена наугад, но, кажется, попала точно в цель. Матильда отшатнулась, дыхание её стало чаще. Рауль ушёл в свою комнату. Чувство удивления Матильдой сменилось в нём страхом за неё.

Немного остыв, Монтгомери сообразил, что то, что они слышали днём, не стоит сообщать герцогу. Он согласился с Раулем, что надо молчать о происшедшем, но по дороге домой постоянно вспоминал об этом.

Первой, кого встретил Рауль дома, была Мабилль, жена Монтгомери. Рауль чуть было не выругался от досады. Несмотря на свой юный возраст, эта леди, дочь и наследница Тальвеса, изгнанного лорда Белисма, уже заслужила недобрую славу сплетницы и интриганки. Рауль был более чем уверен, что она сможет вытянуть из Монтгомери абсолютно всё.

Герцог встретил своих посланников в официальной обстановке. Рауль передал ему уклончивый ответ Болдуина, однако, как ни старался, не заметил, чтобы выражение его лица изменилось. Минуту-две герцог молчал, но затем вдруг поднял глаза и спросил:

   — Что сказала леди Матильда?

Роджер де Монтгомери растерялся и засуетился. Рауль честно ответил:

   — Она просила передать вам, милорд, что её укрепления ещё держатся.

   — Смелая женщина, — рассмеялся Вильгельм. — Понятно, — протянул он, сжав кулаки. — Понятно.

Герцог отпустил гонцов. Рауль пошёл в свою комнату. Роджер, всё ещё растерянный и смущённый, отправился на поиски жены.

Понять, какую пользу для себя хочет извлечь из своей затеи Мабилль, было невозможно. Те, кто ненавидел её, а таких было много, не сомневались в том, что ею двигала просто страсть к интригам. Как бы то ни было, она выведала секрет у Монтгомери и, не теряя времени, пустила в ход своё мастерство.

За ужином Мабилль уже сидела рядом с герцогом. Во время еды они перебрасывались незначительными фразами, но когда ужин подходил к концу, Мабилль, глядя горящими глазами на герцога, похвалила его за хорошее настроение.

   — А с чего бы ему быть плохим, леди? — удивился Вильгельм.

Голос Мабилль был сладок как мёд, когда, смакуя каждое слово, она мягко спросила:

   — Милорд, а на кого похожа эта жестокая красавица, которой так трудно угодить?

Вильгельм нахмурился, но ответил достаточно вежливо. Рука Мабилль скользнула по подлокотнику, она медленно подняла глаза на герцога и прошептала:

   — Мой сеньор, вы сносите её оскорбления слишком великодушно. — Пальцы Мабилль теребили его рукав, губы дрожали, глаза затуманились. Она таяла от нежности. — Но как она осмелилась? — Мабилль презрительно вскинула голову, но затем снова скромно её опустила. — Простите, сеньор! Во мне говорит моя верность вам.

Монтгомери, сидевший напротив, провёл языком по пересохшим губам. Он посмотрел на Рауля, но тот ничего не слышал.

Вильгельм резко поставил кубок на стол.

   — Черт возьми, мадам, что всё это значит?

Мабилль, казалось, была смущена.

   — Простите, милорд! Я сболтнула лишнее.

Она испуганно посмотрела на своего господина, которого охватило мрачное предчувствие.

Герцог заметил её взгляд, на что и рассчитывала Мабилль.

   — Вы сказали или слишком много, или слишком мало, мадам! — При этом он посмотрел на Монтгомери. Его горящий взгляд был полон угрозы, но герцог не проронил ни слова. Зал он покинул явно не в лучшем настроении. Однако надежды Монтгомери на то, что Вильгельм больше не коснётся этой темы, не оправдались. Очень скоро слуга герцога передал Монтгомери приказ подняться в его покои. Монтгомери вышел, с упрёком посмотрев на довольно улыбающуюся жену. «Дьявол в ангельском обличье», — горько усмехнулся он.

Герцог был один. Не в силах усидеть на месте, он шагал по комнате. Увидев в дверях Монтгомери, он поманил его пальцем:

   — Входи, мой честный гонец, входи! Что же ты рассказываешь своей жене, что боишься сказать мне?

Монтгомери начал было что-то объяснять, но, запутавшись в словах, стал умолять Вильгельма спросить обо всём Рауля де Харкорта.

   — Я спрашиваю тебя, Монтгомери! — стукнул кулаком по столу герцог.

   — Леди Матильда поспешила с ответом, не посоветовавшись с отцом, милорд. Так сделала бы любая женщина. Официальный ответ мы получили от его светлости графа. Его мы и передали вашей милости.

   — Говори, Монтгомери! — проревел герцог.

   — Милорд, я лишь сопровождал Рауля де Харкорта. Из его уст вы можете точно узнать, что произошло в Лилле.

Увидев, какими глазами герцог смотрит на него, Монтгомери покрылся липким потом и поспешил ответить:

   — Милорд, если мы и совершили ошибку, пытаясь скрыть от вас слова леди Матильды, то только потому, что не хотели причинить вам боль. К тому же нам показалось, что подобных слов вам слышать не стоит.

   — Ты совершил ошибку, Монтгомери, когда рассказал своей жене то, что не решился сказать мне!

С этим бедняга был абсолютно согласен. Он вдруг выпрямился и произнёс с достоинством в голосе:

   — Моя судьба в ваших руках, милорд.

   — Выкладывай-ка всю правду, пока я не поднял ещё большего шума, — проговорил герцог.

   — Леди Матильда сказала, что готова покориться воле отца и выйти замуж. Но она умоляла, чтобы он выбрал ей жениха, чья кровь... Кто был бы... Сеньор, леди Матильда говорила о происхождении вашей светлости, но я не осмелюсь повторить её слова.

   — Думаю, будет лучше, если ты это сделаешь, Монтгомери, — тихо проговорил герцог.

Его спокойствие было похоже на затишье перед грозой.

Опустив глаза, Монтгомери выпалил:

   — Леди Матильда просила, чтобы отец не отдавал её в жёны человеку, родившемуся вне брака.

   — Ха-ха! И это всё, что она сказала?

Как и при дворе графа, Монтгомери вновь охватила ненависть.

   — Нет, милорд, не все. Леди отзывалась о вас весьма оскорбительно и заявила, что не желает, чтобы её кровь смешивалась с кровью человека, чьими предками были простые горожане.

Рауль вошёл в комнату как раз в тот момент, когда у Монтгомери с языка сорвались эти необдуманные слова. Он закрыл за собой дверь, но знал, что уже поздно что-то предпринимать. Сгладить впечатление, произведённое ими на герцога, было невозможно. Заметив, что Рауль показывает ему на дверь, Монтгомери вздохнул с облегчением и улизнул. Услышав вдогонку от Рауля: «Болтливый глупец!» — он даже не рассердился.

Встав спиной к двери, Рауль с почтением перенёс первый взрыв гнева Вильгельма. Выбрав удобный момент, он сказал:

   — Монтгомери плохой рассказчик. Действительно, она произнесла эти слова, но сказала это, повинуясь чисто женской прихоти ранить побольнее того, кто волнует её сердце и учащает его биение. Мне кажется, вы поступите мудро, если проигнорируете её слова.

   — Я заставлю её пролить кровавые слёзы, раскаиваясь во всём! Гордая вдова! Дерзкая девчонка! — Вильгельм нервно ходил по комнате. — Я не гожусь ей в любовники. Ну так пусть узнает во мне врага!

Герцог резко остановился у окна и стал неотрывно смотреть на луну. Пальцы барабанили по каменному подоконнику. Вдруг он рассмеялся:

   — Я отправляюсь в Лилль. Если ты едешь со мной, собирайся! Если же остаёшься, вели моему слуге Эранду седлать мне коня.

   — Благодарю, милорд. Я еду с вами. Но не вижу смысла в этой поездке.

   — Леди Матильда не узнала меня до конца, — мрачно сказал герцог. — Её послание было адресовано человеку, ничего из себя не представляющему, ничтожеству. Но я не таков. И она убедится в этом.

Герцог замолчал. Он не хотел и слышать о том, чтобы не ехать в Лилль. Встревоженный не на шутку, Рауль ушёл распорядиться о лошадях и переговорить с графом О. Он надеялся, что, немного подумав, Вильгельм остынет, но ошибся. Когда Рауль снова его увидел, герцог был спокоен, но не прислушался к доводам ни Рауля, ни кузена. Роберт пытался отговорить герцога, то превращая всё в шутку, то переходя на крик. Но он слишком хорошо знал своего господина, чтобы надеяться, что тот изменит своё решение. Роберт боялся какого-нибудь безрассудного поступка Вильгельма, который тот ещё мог совершить по молодости. Уныло посмотрев на Рауля, Роберт рискнул предложить кузену, чтобы того сопровождал вооружённый отряд. Предложение было с презрением отвергнуто. Вильгельм вскочил в седло и пустил коня галопом.

   — Я боюсь его! — воскликнул граф. — Дьявол на свободе, Рауль!

Рауль крепче сжал уздечку Версерея и усмехнулся:

   — Дай Бог нам скорее закончить эту любовную эпопею!

Всадники гнали во весь дух. Путь, который обычно проезжали за два дня, они покрыли в одну ночь. Лишь один раз, на рассвете, герцог остановился сменить лошадей. Отдыхать было некогда; ели всадники стоя и очень быстро. Герцог говорил мало. Чем ближе они подъезжали к Лиллю, тем нетерпеливее он становился. Рауля, валившегося от усталости, вновь охватил приступ безудержного немого смеха. Он слишком устал, чтобы думать о том, как герцог собирается себя вести с дочерью графа Болдуина, но ему было ясно, что в таком состоянии было невозможно предстать перед изысканным двором Фландрии. Заляпанный грязью, он скорее выглядел как гонец, посланный со срочным поручением, чем правящий герцог. Правда, говорить ему об этом было бесполезно. Рауль даже не удивился, когда часовые не стали останавливать мчащегося во весь опор и врывающегося прямо во дворец всадника.

В дверях главного здания дворца герцога наконец узнали. Изумлённый и испуганный слуга уставился на него и позвал других слуг. К Вильгельму, выпрыгивающему из седла, подбежало несколько пажей. Кланяясь герцогу, с опаской пытаясь выведать причину его неожиданного приезда, слуги предлагали проводить его в покои графа. Герцог отмёл все эти предложения без церемоний. Велев Раулю подержать его коня, он сказал:

   — Я здесь не задержусь надолго.

Оттолкнув почтительных слуг, он быстро прошёл во дворец.

В зале в ожидании ужина беседовали шесть или семь человек. Одним из них был Тостиг.

   — Боже мой, да это норманн! Из-за чего такая спешка, герцог?

Один из придворных вскочил и начал быстро говорить, что граф с сыновьями вот-вот вернутся с охоты, но замолчал, видя, что герцог его не слушает. Прежде чем кто-то что-то понял, Вильгельм уже пересёк зал и взлетел по лестнице. И всё же все успели увидеть, что на ремне у него висел меч, а в правой руке была плеть.

Мгновение все были в оцепенении. У всех была одна мысль: нормандский герцог сошёл с ума.

Матильда вышивала в своей комнате тонкое покрывало для алтаря. Леди Джудит помогала сестре. Рядом с двумя склонёнными белокурыми созданиями сидели служанки: кто шил, кто тоже вышивал. Девушки вполголоса разговаривали, когда дверь в комнату вдруг резко распахнулась. Иголки так и не завершили стежок; шесть испуганных пар глаз смотрели с недоумением.

На пороге стоял Вильгельм — нелепая фигура в комнате, источающей запах духов. Увидев глаза герцога, одна из служанок схватилась за руку подруги.

Матильде показалось, что она лишилась дара речи. Её душило непонятное чувство: то ли страх, то ли радость победы. Она видела, что сапоги и плащ герцога были покрыты дорожной пылью, а на бледном лице от усталости обозначились морщины. Её губы тронула еле заметная улыбка.

   — Что вам здесь надо, милорд? — наконец воскликнула Джудит.

Голос её дрожал от изумления. Она поднялась и сделала шаг вперёд, глядя то на герцога, то на сестру.

Вильгельм подошёл к Матильде, которая сидела неподвижно, наблюдая за ним. Он нагнулся (Матильде показалось, что он налетел на неё), схватил её за руки так больно, что у неё перехватило дыхание, и резким движением поднял её на ноги.

   — Ваше послание дошло до меня в точности, — сказал он. — Я привёз вам свой ответ.

   — Господи святый! — вскричала Джудит, сообразившая, что сейчас произойдёт.

Одна из служанок заметила в руке герцога плеть и заплакала.

   — Вы не посмеете! — сквозь зубы проговорила Матильда.

   — Я посмею, мадам, — возразил Вильгельм.

В первый раз Матильда увидела такую улыбку: её скорее можно было бы назвать оскалом.

   — За то же оскорбление, что вы нанесли мне, гордая вдовушка, мужчинам я отрубал руки и ноги.

Вильгельм вытолкнул её на середину комнаты.

   — Я пощажу ваши ноги, мадам. Но, видит Бог, бока ваши пострадают!

Служанки, дрожа от страха, забились в угол, пытаясь спрятаться от неминуемого. Кто-то смотрел на всё непонимающими глазами, кто-то всхлипывал от ужаса. Плеть просвистела в воздухе. Всхлипывающая девушка закрыла лицо руками и только вздрагивала каждый раз, когда слышала удар плети.

Леди Джудит сумела совладать с собой. Когда Вильгельм занёс над Матильдой плеть, она проскользнула к двери и что было сил навалилась на неё — так, чтобы никто не мог её открыть. Старшая из служанок, не в силах видеть унижение госпожи, хотела было бежать за помощью, но Джудит остановила её:

   — Глупая, ты что, хочешь, чтобы весь двор узнал, что леди Матильду выпороли плетью? Она не поблагодарит тебя, если ты выставишь её раны на обозрение всему миру.

Матильда плакала, но, закусив губу, не позволяла вырваться ни единому стону. Её платье было порвано, а волосы растрепались. Пальцы Вильгельма по-прежнему тисками сжимали её кисть. Наконец его безжалостная хватка ослабела, и ноги Матильды подкосились под последним ударом. Вильгельм отшвырнул плеть и, обхватив Матильду за талию, прижал её к себе.

   — Мадам, вы будете презирать меня, — прошептал он, — но, клянусь небом, вы меня никогда не забудете!

Прижав к себе леди ещё крепче, он поддержал её откинутую голову. Прежде чем Матильда успела понять, что сейчас произойдёт, он страстно поцеловал её в полуоткрытые губы. Матильда застонала. Вдруг герцог грубо расхохотался, с силой оттолкнул Матильду и развернулся на каблуках. В полуобморочном состоянии леди упала на пол.

В дверь начали громко стучать. Из коридора доносились возбуждённые голоса.

   — Откройте! — приказал герцог.

Джудит с удивлением посмотрела на него, слабо улыбнулась и преклонила колено.

   — Да, Вильгельм Нормандский, вы храбрый человек.

Она распахнула дверь. С порога раздались негодующие возгласы, зазвенели мечи. Герцог оскалился и решительно шагнул вперёд. Так хищник готовится к прыжку, увидев жертву. Перед ним все невольно расступились. Вильгельм оглядел их. Он даже не попытался вынуть меч. Наоборот, он миролюбиво сложил руки на груди.

   — Ну, господа? — саркастически спросил он. — Что вы желаете?

Люди явно не могли решиться на что-то определённое. Они переглядывались друг с другом, вопрошающе смотрели на Джудит. Джудит засмеялась и сказала:

   — Оставьте его, этот орешек вам не по зубам.

   — Но леди!.. — начал было один из придворных.

   — Леди Матильда! — выпалил другой.

Третий шагнул вперёд, слова застревали у него в горле:

   — Милорд! Вы сделали большую ошибку! Ваше высокое положение... Вы...

   — Тьфу! — сплюнул Вильгельм.

Он положил руку на плечо этого человека и отодвинул его со своего пути. Было ясно, что ему нет ни до чего дела. Не отдавая отчёта своим действиям, бессознательно подчиняясь властному взгляду герцога, люди расступились перед ним.

Вильгельм ушёл. Рауль не находил себе места, пока не увидел в дверях господина. Он вздохнул с облегчением, но секунду спустя увидел за его спиной разъярённые лица и испугался, не дошло ли дело до мечей. Но, видимо, всё обошлось. Герцог взял уздечку и вскочил в седло. Он заметил, что несколько человек бегут к нему, и неожиданно рассмеялся.

Этого простить было нельзя, даже нормандцу. Двое схватили за уздечку коня герцога, но Рауль обнажил меч.

   — Нет, друзья мои, я думаю, не стоит, — проговорил Вильгельм и пришпорил коня. Его по-прежнему забавляло происходящее. Храпя, конь рванулся вперёд, оттолкнув одного из людей графа и лягнув другого. Прежде чем кто-либо смог пошевелиться, герцог был уже далеко. Стук подков по мостовой становился всё глуше и глуше, пока наконец не стих окончательно.

В покоях Матильды девушки пытались поднять госпожу и привести её в чувство. Она недоумевающе смотрела на синяки на запястьях. Служанки были встревожены тем, что она была так молчалива и сосредоточенна. Джудит велела им выйти из комнаты и вопреки протестам закрыла дверь. Вернувшись к Матильде, она села рядом с сестрой.

   — Девочка моя, а ведь я тебя предупреждала.

Губы Матильды растянулись в жалкое подобие улыбки:

   — Ты жалеешь меня, Джудит?

   — Только не я, милая. Ты знала, на что шла.

Матильда выпрямилась, но лицо её исказила гримаса боли.

   — Что они сделали с ним?

   — Что они могут сделать с таким, как он?

   — Ничего, — согласилась Матильда. — Но они могли убить его. Неужели он не подумал об этом?

Матильда подняла руки и снова потрогала синяк. Вдруг её прорвало: уткнувшись в грудь Джудит, она жалобно всхлипнула:

   — Мне было так больно, Джудит!

После спешного отъезда герцога в Лилль нормандский двор жил в ожидании. Вести о том, что произошло во Фландрии, просочились и сюда и теперь передавались из уст в уста, приобретая все новые подробности. Однако никто не решался сообщить их самому герцогу. Кое-кто с видом знатока предсказывал, что граф Болдуин пойдёт на Нормандию войной, но предсказания не подтвердились. Никто не знал, что надумал граф, вернувшись в тот роковой день с охоты и застав дочь в синяках и порванном платье, а придворных — в бессильной ярости. Какими бы ни были его чувства, он ни за что не позволил бы им стать причиной вражды, не имея на то более веских оснований. Граф был могущественным правителем и не из разряда трусливых, но у него не было ни малейшего желания вступать в войну с Нормандией.

   — Лишь один человек на земле владеет искусством ведения войны. И этот человек — герцог Вильгельм. Этим всё сказано.

Придворные решили, что граф слишком мягко отнёсся к дерзкой выходке герцога. Леди Матильда залечивала ссадины и молчала. Граф Болдуин писал осторожные письма герцогу в Руан и тщательно обдумывал его ответы. Он посчитал разумным сказать своей дочери о том, что она конченая женщина. Матильда испуганно посмотрела на него.

   — Какой принц подберёт то, что втоптал в грязь норманн? По-моему, тебе прямая дорога в монастырь.

   — Какой принц протянет руку, чтобы взять то, что жаждет норманн?

   — Ты не понимаешь, что произошло, девочка моя, — возразил граф. — Норманн больше не вспомнит о тебе.

   — Ничего подобного. Он не успокоится, пока я не буду лежать в его постели, — ответила Матильда.

   — Об этом ещё рано говорить, — нахмурился граф и на этом закончил разговор.

В Руане решили, что герцог оставил идею жениться на фландрской леди. Однако Ланфранк всё ещё не был отозван из Рима. Архиепископ Може долго размышлял над этим в своём дворце, отправляя в рот сладкое печенье. В конце концов он решил написать брату Аркесу. Тот был практически пленником в своём замке, так как рядом стоял гарнизон герцога. Може мог только догадываться о намерениях герцога, но он знал о твёрдости воли Вильгельма.

Известия о происшедшем достигли и Фландрии. Но после мрачных событий в Лилле герцог Нормандский словно не существовал для двора графа Болдуина. После свадьбы Джудит Матильда поняла, что ей придётся расстаться с сестрой. И очень скоро она проводила её на корабль, отплывающий в Англию.

   — Видит Бог, — пробормотала она, глядя на Тостига, — я бы никогда не вышла замуж за такого человека.

Графиня Аделия резко заметила:

   — Да уж конечно ты закончишь свои дни вдовой, моя девочка.

   — Мадам, лучше пусть будет так.

   — Не говори со мной таким тоном, дочь! — проговорила графиня. — Я слишком хорошо знаю, что у тебя на уме.

Матильда замолчала, опустив глаза. После того «свидания» с Вильгельмом она стала задумчивей и молчаливей. Поэты прославляли её замороженную красоту. Великое множество бездарных стихов восхваляло её колдовские глаза. Девушка слушала искренние речи поклонников с такой загадочной улыбкой в глазах, что многие мужчины сходили с ума от желания овладеть ею. Певец из Франции разливался у её ног страстной песнью и бледнел от безнадёжной любви. Она позволила ему поцеловать её руку, но позже не могла вспомнить, какого цвета его глаза — голубые или карие. Матильде было жаль поклонника, но, пока он пел, она думала о страстном и жестоком герцоге Вильгельме. Молчание норманна после столь бурной последней встречи она пыталась объяснить себе разными способами, но не могла. Поэт ушёл опечаленным. Прошло несколько дней, и леди Матильда начала скучать по нему. Но когда она узнала, что теперь он поёт при дворе графа Булонского, то только вздохнула с удивлением и сожалением.

Первые новости из Нормандии привёз странствующий торговец из Ренна. Два раза в год он совершал своё путешествие во Францию и Нормандию, а затем через Понтье и Булонь добирался до севера Фландрии. На этот раз караван торговца приехал в Брюссель позже обычного. Он привёз и прекрасные ткани, и затейливые украшения из драгоценных камней в золотой оправе, а также диковинки с Востока, безделушки из Испании, посуду из Лиможа. Но торговец не мог показать свой товар нетерпеливым горожанкам, прежде чем обитатели дворца не выберут что-нибудь себе по душе. Он разложил вышивки перед графиней и её дочерью. Служанки вскрикивали от восторга, но Матильда расправила ткань и отложила её в сторону.

   — Я вышиваю гораздо лучше, — проговорила она.

Графиня выбрала кое-что для себя и сказала, что управляющий заплатит за это. Она ушла, а торговец стал показывать Матильде зеркальца в серебряной оправе, шкатулки филигранной работы, вилки с двумя зубцами, драгоценные духи из Аравии. Матильда перебирала всё это своими нежными пальчиками, пока торговец расхваливал товар и пытался заинтересовать её.

   — А что покупают леди в Нормандии? — спросила она.

Торговец был рад поговорить. Он оказался в Нормандии как раз во время мятежа Аркеса и знал о том, что волновало сейчас её жителей.

   — В Нормандии сейчас неспокойно, миледи. Для честного торговца опасно выходить на дорогу. В Гесмесе я потерял два каравана. Одна из моих лошадей была угнана разбойником. Но герцог скоро наведёт там порядок.

Торговец разложил перед Матильдой ковёр.

   — Миледи, я приберёг его для вас! У меня их было два, когда я выехал из Реймса, но один купил герцог. Не сомневаюсь, он не отказался бы и от второго, но я не стал ему показывать его.

Торговец что-то долго говорил о достоинствах этого ковра, но Матильда прервала его нетерпеливым вопросом:

   — Неужели герцог Вильгельм придаёт какое-то значение таким вещам?

   — Он — великий правитель, выбирает только самое лучшее и диковинное; если бы не его благоразумие, купил ещё больше без сожаления. Граф Булонский... — торговец недоговорил, состроив гримасу и пожав плечами. — Герцог Вильгельм совсем не таков. Ему сложнее угодить, но он никогда не торгуется из-за цены. В этом году, увы, торговля шла не очень хорошо, так как герцог был занят своими делами, но обещаю вам, миледи, Нормандия вновь обретёт своё величие.

Так Матильда узнала о восстании Бюсака. Раскрыв рот она слушала торговца; сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.

   — Он победил? — едва слышно спросила она.

   — Не сомневайтесь, миледи. Он неуловим для врагов. Великий правитель, мудрый и жестокий лорд. Миледи, взгляните на бирюзу, она достойна королевы.

Матильда выбрала ещё кое-что, потом отпустила торговца и долго сидела, перебирая в уме только что услышанное. Насколько она могла судить, герцог выбросил её из головы. Он занялся куда более интересными делами. Образ Вильгельма стоял перед её глазами. Она хорошо знала, с каким самозабвением он может посвятить себя целиком проблеме, волнующей его в данный момент, забыв обо всём остальном. Подогнув колени, она положила на них голову. Вспомнит ли о ней Вильгельм, когда дело будет закончено? Матильду терзали сомнения, она не находила ответа. Он должен вспомнить о ней. Он должен помнить о ней даже тогда, когда не видит её лица.

Под звуки фанфар и барабанов, с развевающимися знамёнами, расшитыми серебряными, золотыми, красными и лазурными нитями, король Генрих вступил в Нормандию. В его армии был весь цвет французского рыцарства. Наступление французов сопровождалось грохотом барабанов, цокотом лошадиных копыт, скрипом лафетов и кибиток.

По призыву короля под его знамя встали вассалы из всех уголков Франции. Здесь был Тибор, великий граф Шампани, и юный герцог Аквитании. Ветер трепал знамёна графов Неверского, Оверна и Ангулема. Конные и пешие, лорды и рыцари, а также простые солдаты переходили через границу, опустошая всё на своём пути. Их целью был Руан, а наградой — разгром и унижение герцога.

Против Вильгельма выступили правители земель от Вермандуа до Пиренеев. В течение семи лет они наблюдали за тем, как Нормандия превращалась в единое государство, верное Вильгельму. Герцог с силой вырвал у Мартелла его города в Майене, настроив против себя своего сюзерена, и понемногу расширял свои границы. Люди, подобные Джеффри Гасконскому и Вильгельму из Оверна, посылавшие четыре года назад Вильгельму подарки и клявшиеся герцогу в верности, сегодня направляли в Нормандию вооружённых людей. Восхищение Нормандией сменилось страхом перед растущей властью Вильгельма и завистью её успехам. И если Анжуйский Молот не решился участвовать в сражении против Вильгельма, то на его место нашлись другие претенденты. Правители практически всех французских провинций готовы были перерезать нормандцу горло.

   — Господа! Где же прячется этот выродок? — кричал Рено из Невера. — Затравим этого волка!

Лицо Генриха было какого-то болезненного цвета.

   — Вильгельма всё ещё не видно? — бормотал он себе под нос и поглаживал бороду. — Странно, очень странно! Почему же он не встретил меня на границе? И это он, такой гордец!

   — Он сбежал в Руан, сэр, — со знанием дела сказал граф Сент-Поль, — не решившись встретиться с нашей армадой. Если принц Эд поторопится и попытается побыстрее добраться до Руана, то мы сможем раздавить войска Вильгельма, сжав его нашими двумя армиями.

Но и в Руане не оказалось армии герцога, чего опасался король. На правом берегу Сены расположился старый Хью де Гурней со своим войском, наблюдая за пожарами, которые говорили о медленном приближении принца Эда. Граф О ежедневно получал сведения о французской армии от своих шпионов. Он не торопился действовать, хотя его люди проклинали его за выжидательную политику и держали наготове свои мечи. Принц Эд вброд переходил попадавшиеся на его пути реки. Его армия была перегружена награбленным и оставляла за собой кровавый и огненный след.

На западном берегу Сены, понемногу продвигаясь вперёд, герцог Вильгельм ждал приближения короля. Французы уже были опьянены своими удачами. Они насиловали женщин, заставляли вступать в свою армию тех, кто не успел укрыться в лесах, или просто убивали их. Неудивительно, что бароны Вильгельма пытались вырваться из-под контроля герцога. В мирное время мало кто заботился о жизни простых крестьян, но, как только на них стали покушаться французы, нормандцы выхватывали из ножен мечи и были готовы защищать свою собственность до последнего вздоха. Они могли использовать своих крепостных крестьян как им заблагорассудится, но ни один француз не мог дотронуться пальцем до раба или свободного человека в Нормандии, а французский король сделал это. Везде погибали мирные люди, и даже виконт Котантена поклялся, что пойдёт за герцогом хоть в ад, считая безумием его план сдерживать войска.

— Сеньор! — в отчаянии воскликнул он, — Люди назовут вас трусливым.

   — Неужели?! — мрачно проговорил герцог. — Зато они не назовут меня нетерпеливым ослом.

   — Мы разобьём его, они перегружены награбленным. Их люди уже неуправляемы, командиры беспечны, они уверены в своей победе.

   — Как ты считаешь, скольких мы потеряем в сражении с Генрихом? — спросил Вильгельм.

Нил непонимающе посмотрел на него:

   — Какое это имеет значение! Сражение не обходится без жертв. Что значат жертвы по сравнению с возможностью выдворить короля из Нормандии?!

   — Прекрасный совет, — грубо отрезал Вильгельм. — Подумай о будущем, виконт. Поглядел бы я, что ты запоёшь, когда король получит свежее подкрепление, а половина моих людей уже останется лежать на этих равнинах.

Сент-Совер замолчал, чувствуя себя оскорблённым, а герцог продолжал:

   — Поверь мне, Нил. Я выбью короля из страны, но в той решающей битве потери понесёт он, а не я.

Их глаза встретились. Нил, подняв руку в салюте, воскликнул:

   — Милорд! Правы вы или нет, но я навеки остаюсь верен вам.

Несколько позже Рауль Тессон из Тюренна, соединившись с герцогом после того, как отрезал французов от подкрепления, везущего продовольствие, повторил эти слова, но он считал, что время атаки наступило.

   — Милорд! Мои люди почувствовали вкус крови, — объяснил он. — Мне уже не остановить их.

Герцог знал Тессона.

   — Ты не можешь справиться с ними? — мягко спросил он.

   — Конечно же могу, — ответил лорд Тессон.

   — А я могу справиться с тобой и приказываю тебе держаться подальше от короля Генриха.

Тессон рассмеялся:

   — Я получил ответ. — Он пошёл к выходу, но, увидев на пороге Рауля, кивнул ему: — Как видите, я вернулся. Этой ночью король недосчитается человек шестидесяти.

   — Я слышал, — улыбнулся Рауль. — Смотри ненароком не уничтожь всю армию Генриха.

   — Вы едете на восток, мой друг? Вам не нужно сопровождение?

Рауль покачал головой.

   — Что ж, храни вас Господь, — пожелал Тессон. — Надеюсь, вы привезёте нам хорошие новости от Роберта О.

Тессон вышел и задёрнул за собой вход в палатку.

Рауль покинул лагерь в сумерках. Путь его лежал на северо-восток, к Сене. Уже не в первый раз он ехал по поручению Вильгельма к командирам в восточную армию, но его отец втайне желал, чтобы на его месте был кто-то другой. Неизвестно, что могло случиться со всадником, скачущим по опустошённой, захваченной врагом земле. Хьюберт не мог отделаться от мысли, что именно Рауль может попасть в лапы врага. Он провожал сына взглядом, пока тот не скрылся из виду, и, нехотя отвернувшись, увидел, что рядом стоит Гилберт де Офей. Хьюберт не хотел, чтобы кто-то узнал о его беспокойстве за сына. Поэтому он расправил плечи и пошутил, что надеется, Рауль не заснёт на полпути к лагерю графа О.

Гилберт поддержал шутку де Харкорта и с улыбкой проговорил:

— Странное он создание, этот Рауль. Всем говорит, что ненавидит сражения, но, когда кто-то должен выполнить подобное поручение герцога, он откликается первым. Почему-то только он мог поехать во Францию и добыть какие-то сведения о приготовлениях короля. Признаться, я не думал, что он вернётся. Что же касается Эдгара, то он никогда не верил в то, что невысокий человек на что-либо способен, и с самого начала поездки стал оплакивать Рауля как погибшего.

Хьюберт был горд за сына:

   — Иногда Рауль рассуждает, как юнец. Но нельзя отрицать того, что голова на плечах у него есть. Он знает, как за себя постоять.

   — Как никто другой, — согласился Гилберт. — Хотя с первого взгляда этого не скажешь. После разговора с ним кажется, что он никогда не держал в руках меч и не совершил ничего особенного в своей жизни. — Гилберт помолчал. — Возможно, поэтому его все так любят. Он не хвастлив, как все мы, и хотя говорит, что ненавидит крыс, в случае необходимости он будет сражаться так же яростно, как и все остальные. Я однажды видел, как он отсёк кому-то голову, и я бы сказал, что сделал он это достаточно хладнокровно, — рассмеялся Гилберт.

   — Правда? — польщённо спросил Хьюберт. — Где это было, сеньор?

   — В прошлом году при Сент-Обене, когда мы преследовали французов. Мы с ним пробрались к самому лагерю короля и в темноте наткнулись на часового. Рауль воткнул в него нож прежде, чем я смог что-нибудь сообразить.

Хьюберт был так ободрён услышанным, что вернулся к себе в палатку в отличном расположении духа и мог представить, как Рауль ловко перерезает горло всем, кто осмелится напасть на него в этой поездке.

Тем временем французы неторопливо продвигались к северу. С продовольствием было плохо, зерна нигде не было, а отряды, пытавшиеся найти спрятанный в лесах скот, пристыжённо возвращались ни с чем. Дома, монастыри были полны богатств по представлению французов, поэтому даже страх быть отрезанными от подкрепления нормандцами не мог остановить людей короля.

Нормандская армия всё ещё находилась на достаточном удалении от врага, но небольшие отряды постоянно наблюдали за французами, выводя их из терпения, как стая мошкары.

Советники Генриха считали, что нет оснований бояться герцога, и набеги его немногочисленных отрядов не слишком их волновали. Они были уверены, что своим приближением всё больше оттесняют нормандцев в глубь страны и что удастся втянуть их в сражение, только когда они зажмут герцога между армиями короля и принца Эда.

Но Генрих, не забывший блеск в глазах Вильгельма, был очень осторожен. На ночь он выставлял сильные дозоры, каждый день ожидая внезапной атаки, которыми был так известен герцог.

От своего брата, возглавившего вторую часть армии, он получал лишь отрывочные сведения. Генрих не раз посылал своих гонцов в лагерь Эда, но ни один из них не вернулся обратно. Все депеши французов перехватывались людьми Вильгельма.

В лагере нормандцев трое людей были чем-то обеспокоены. Но король Генрих ничего не знал об этом. И даже если бы ему сказали, что один нормандский рыцарь не подавал известий в течение пяти дней, он не придал бы этому большого значения. Но герцог Вильгельм, открывая глаза, каждое утро первым делом спрашивал, не вернулся ли Рауль. Когда ему отвечали: «Ещё нет, милорд», — герцог никак не проявлял своего волнения, а лишь ещё сильнее сжимал тонкие губы и погружался в свои заботы полководца. Казалось, что он больше не думает о своём любимце.

Но отец и друг Рауля не могли так легко скрывать своей тревоги. Хьюберт ходил с мрачным лицом, и в груди его закипала ненависть. Гилберт молчал, а ночи проводил на отдалённых постах лагеря. Однажды, когда Хьюберт по какому-то делу пришёл к герцогу, Вильгельм проговорил:

   — Я послал гонцов в Дримкорт.

   — Как это может помочь моему сыну? — спросил Хьюберт.

Вильгельм сделал вид, что не заметил мрачного тона Хьюберта.

   — Я хочу знать, что произошло?

Хьюберт что-то проворчал. Угрюмый, он посмотрел на Вильгельма, и ему показалось, что за маской самообладания герцог скрывает такое же волнение, как и он сам. Хьюберт понял, что Вильгельм тоже был другом Рауля. Он отвернулся, прокашлялся и пробормотал:

   — Я надеюсь, он в безопасности.

   — Дай Бог! Он дорог мне. У меня не так много Друзей.

   — Я уверен, что он в безопасности, — твёрдо проговорил Хьюберт. — И не собираюсь не спать ночами из-за Рауля. Наверняка в то время, когда мы думаем, что он убит, он нежится в тёплой постели у графа Роберта.

Но, несмотря на своё заявление, Хьюберт всё же не спал ночами. В ту ночь он не пошёл к своим друзьям, решившим скоротать время за игрой в кости. Вернувшись к себе в палатку, он лёг на тюфяк, накрылся плащом и пролежал так довольно долго, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Это были обычные ночные звуки: где-то в лесу завывал волк, на улице кто-то храпел, покашливая и ворча во сне, кто-то приглушённо разговаривал, борясь со сном, потрескивали дрова в кострах, время от времени лошади били копытами. Как напряжённо ни вслушивался Хьюберт, ничего необычного не было, пока вдруг ему не показалось, что кто-то скачет к лагерю. Топот копыт становился всё громче и громче. Хьюберт приподнялся на локте, вслушиваясь. Теперь он безошибочно угадывал этот звук. Хьюберт вскочил с тюфяка, и в этот момент послышался оклик часового на одном из постов.

Впопыхах Хьюберт надел плащ наизнанку и побежал в сторону, откуда слышались шаги. По дороге он встретил Гилберта де Офея и юного Ральфа де Тени, которые играли в шахматы при свете факела.

   — Вы слышали оклик часового? — спросил Гилберт. — Это французы или Рауль?

Они побежали к палатке Вильгельма и вдруг почувствовали всю глупость своего поступка. Хьюберт остановился и проговорил:

   — Боюсь, не имеет смысла спрашивать у часового, кто это был. — Он удручённо посмотрел на Гилберта.

   — Но мы могли бы подождать здесь и увидеть сами этого человека.

Палатка Вильгельма распахнулась, и в проёме показался герцог.

   — Кто это был? — резко спросил он.

   — Не знаю, милорд, — начал Гилберт, — но мы подумали, что вы знаете.

   — Немедленно узнайте, кто это.

Он увидел при свете луны, что рядом с Гилбертом стоит Хьюберт, и поманил его пальцем. Заметив, что старик надел плащ наизнанку, он проговорил:

   — Если это Рауль, то я жду его здесь. А впрочем, давайте подождём вместе и узнаем, кто это.

Хьюберт прошёл с Вильгельмом в его палатку, где был граф де Мортен, и начал оправдываться, что вовсе не вскакивал с постели, чтобы узнать, приехал ли Рауль, а просто оказался рядом с палаткой Вильгельма, когда услышал оклик часового. Он не успел договорить, как на улице послышались чьи-то шаги, и, пошатываясь, вошёл Рауль, держась одной рукой за стену и щурясь от света факелов. Лицо его было серым от усталости, под глазами синели мешки и кровоподтёки, а левая рука висела на перевязи, наспех сделанной из шарфа.

   — Господи Боже мой! — выдохнул герцог.

Он подошёл к Раулю и посадил его в кресло.

   — Друг мой, я думал, что ты мёртв вот уже три дня.

Он легонько сжал плечо Рауля и, взглянув на сводного брата, нетерпеливо воскликнул:

   — Вина, Роберт.

Мортен уже наливал вино в рог герцога. Хьюберт поднёс рог к губам Рауля, как будто у того не было сил держать его.

Рауль взял рог с усмешкой и выпил его до дна. Затем он глубоко вздохнул и изумлённо посмотрел на всех троих, в ожидании склонившихся над ним. Гилберт, проводивший Рауля до палатки, увидел, что сквозь повязку сочится кровь, и, вскричав: «Я позову врача!» — выбежал.

   — Мне не нужен врач, — хриплым от усталости голосом проговорил Рауль. Он посмотрел на герцога. — Я не смог приехать раньше.

   — Какие новости ты привёз мне? Где сейчас принц Эд?

Рауль откинул волосы со лба.

   — Бежали, все бежали, — он содрогнулся. — В Мортемере десять тысяч погибших. Я остался там ненадолго, чтобы узнать всё поподробнее.

Рауль достал из кармана запечатанный пакет:

   — Это от графа Роберта.

   — Боже мой! — воскликнул Мортен. — Десять тысяч погибших!

Герцог взял пакет и вскрыл его. Пока он читал послание, Мортен и Хьюберт засыпали Рауля вопросами, а Гилберт привёл врача. Увидев руку Рауля, тот скорчил гримасу и начал обрабатывать рану.

Осмотрев руку сына, Хьюберт проговорил:

   — Ничего страшного. Где тебя угораздило? Не при Мортемере?

   — Эта царапина? О нет. Я не был в Мортемере. В тот момент я находился примерно в пяти милях от него, — Рауль посмотрел на руку, которую обрабатывал врач. — Забинтуйте её поскорее! Я не хочу заляпать кровью палатку герцога.

Герцог вернулся к столу, держа в руках донесение.

   — Не глупи, Рауль, — проговорил он. — Не думаешь же ты, что я боюсь вида крови? — Сев на стул, он сказал: — Роберт пишет, что разбил армию Эда и взял в плен Гюи де Понтье. Расскажи мне, как всё это произошло.

   — У меня в голове всё перемешалось, — пожаловался Рауль. Он снова содрогнулся. — Не могу отделаться от запаха крови, — с отвращением проговорил он.

   — Не обращай внимания, — сказал Хьюберт. — Герцог ждёт твоего рассказа.

Рауль улыбнулся Вильгельму:

   — О да. Когда я приехал к графу Роберту, лагерь его стоял близ Анделе, и от Ральфа де Мортемера он получил известие о том, что принц Эд вступил в Мортемер и расположился там. Но нельзя ли об этом попозже? Если мне не дадут что-нибудь поесть, то я ничего вам не скажу. Со вчерашнего дня я мчался, не останавливаясь ни на секунду.

   — О, да ты, наверно, умираешь от голода! — воскликнул Мортен, сам не любивший оставаться голодным. Вскочив со стула, он принёс Раулю остатки ужина герцога, которые всё ещё стояли на столе.

   — Даже если бы я и надумал перекусить, я бы ничего не нашёл, потому что крестьяне разбежались кто куда в ужасе от французов.

Рауль взял кусок хлеба и мяса и принялся за еду.

   — Я передал графу ваши письма, милорд. Вскоре вернулись его разведчики и рассказали, что Эд уже в Мортемере. Роберт, узнав, что французы не мешкая принялись грабить город, решил, что в эту ночь они будут либо пьяны, либо разбредутся по борделям. Поэтому он немедленно отдал приказ захватить ночью город и послал гонца в Дримкорт сообщить о своём наступлении де Гурнею и лорду Лонгвиллю.

Рауль отхлебнул из рога и кивнул Вильгельму:

   — Вы бы тоже так сделали, милорд?

   — Это было три дня назад? — спросил герцог, сверяясь с посланием.

   — Да. По дороге мы встретились с де Гурнеем и были у Мортемера ещё до рассвета. Поэтому у нас хватало времени окружить город. Ральф де Мортемер был с нами. Он сказал, что замок всё ещё укреплён, но это ничего не значит. Эд и другие командиры: Понтье и Мондидье, лорд Херберт из Вермандуа и граф Суассон и конечно же Клермон, наверное, сладко спали. Всё так и оказалось. Они либо спали, напившись до беспамятства, либо гуляли с женщинами, и не было выставлено ни одного дозора. Мы вошли в город незамеченными.

   — Роберт последовал моему совету? — прервал Рауля герцог. — Пьяные они или нет, но их армия насчитывала пятнадцать тысяч человек.

Рауль поморщился, когда врач накладывал на руку повязку.

— Не беспокойтесь, сеньор. Роберт не потерял ни одного человека. Всё было сделано, как мы и задумали. Роберт поджёг дома на окраинах города и с помощью баллист стал перебрасывать через стены замка горящие головни.

Рауль замолчал. Казалось, перед его глазами всё ещё стоял тот кошмар.

— Хорошо придумано! — вскричал Мортен. — Клянусь, город отлично горел!

Рауль вздрогнул и отрешённым взглядом посмотрел на Мортена.

   — Да! — сказал он, глубоко вздохнув. — Он сгорел очень быстро.

   — А что потом? — нетерпеливо спросил Хьюберт. — Они что, все так и сгорели заживо или всё-таки вступили в бой?

   — Одни, чересчур пьяные, чтобы пошевелиться, сгорели, другие же, а их было большинство, спаслись от пламени. Люди Роберта стояли на улицах, но французы дрались как одержимые. И всё же командирам не удалось собрать своих людей. Мы перекрыли им все выходы. Понтье, наверное, убит. Я видел его падающим. Граф Ральф де Мондидье был взят в плен, Эд бежал. Я думаю, Рене де Клермон тоже, хотя я не уверен. К полудню от Мортемера осталось лишь пепелище, обугленные тела и обломки зданий. Хватит! Я не желаю больше говорить об этом! — гневно вскричал он.

   — Можно подумать, что ты не хотел расправиться с французами! — недоумённо воскликнул Хьюберт.

   — Конечно же хотел. Я бы с радостью поджёг город своими руками, но они сражались как герои, поэтому у меня не вызывало радости слышать крики людей, горевших в огне.

   — Иди спать, — проговорил герцог. — Мы знаем, что ты можешь отчаянно драться с врагом.

   — Я не устал! — резко вскричал Рауль. — Мы разбили французов, и мне плевать на всё остальное.

Выходя из палатки, он остановился и бросил через плечо:

   — Я убил двоих. Это было так противно. Тех, которые явились причиной вот этого. — Он дотронулся до раненой руки и мрачно усмехнулся.

   — Ты перерезал им горло? — с надеждой спросил Хьюберт.

Рауль с удивлением посмотрел на отца:

   — Нет. Из одного я вышиб мозги, а другого переехал лошадью. Гилберт, я очень устал и еле держусь на ногах. Можно, я обопрусь на твою руку, чтобы не опозориться перед всем лагерем?

Рауль вышел, опираясь на плечо Гилберта, и, пока они шли, не произнёс ни слова. Лишь лёжа в постели, он сонно заметил:

   — Жаль, что Эдгара не было там. Он бы справился со своей горячностью гораздо лучше, чем я.

   — Полагаю, пока ты был там, тебе некогда было задумываться над этим, — заметил Гилберт.

Рауль, который засыпал, открыл глаза и с сомнением посмотрел на Гилберта:

   — Да, ты прав. Но иногда это было просто ужасно. Некоторые из французов не успели даже одеться, выбегая из горящих домов. Они теряли по дороге своё оружие и поэтому не могли сражаться, иногда даже бросались в огонь на верную смерть. Тебе бы это тоже не понравилось. Тебе бы не понравилось слышать крики женщин, а из одного дома выбежал малыш. Боже мой! Война есть война, но мне всё равно жаль этого ребёнка.

   — Если бы французы победили, то они убили бы не одного нормандского малыша, — заметил Гилберт.

   — Конечно, поэтому я рад, что мы постояли за себя. Французы грабили и сжигали всё на своём пути в Мортемер. Я ненавижу их, но всё же когда видишь, как они умирают, не имея возможности даже сражаться, то их немного жаль.

Рауль снова открыл глаза и поморгал на свет.

   — Я думаю, мои братья были правы. После всего этого мне надо идти в монастырь.

Рауль повернулся на бок и тут же заснул.

Он был единственным человеком, который спал в эту ночь.

В страшном смятении и унынии войска короля Генриха отступали на юг. Когда измученный долгой дорогой всадник подтвердил известие, принесённое нормандским глашатаем, Генрих упал без сознания и на губах его выступила пена. Однако усилиями своего врача он скоро пришёл в себя и страшным голосом прошептал проклятия в адрес проигравшего сражение Эда и Вильгельма, который одержал над ним победу. Король ещё долго лежал, ни говоря ни слова, а придворные перешёптывались. Губы Генриха растянулись в страдальческой улыбке. Вдруг он поднялся с кушетки, на которую его уложили слуги. И хотя он весь дрожал в лихорадке, но нашёл в себе силы, чтобы продолжить командование армией. Ещё оставались люди, жаждавшие встречи с войсками герцога. Но король не хотел их даже слушать. Он думал начать отступление и приказал собираться в путь. Генрих позорно бежал из Нормандии. Он был похож на загнанного зверя, который всё время прислушивается, не видно ли псов Вильгельма. Французский король не останавливаясь промчался мимо Конша, Итона и пересёк границу собственных земель в районе Вернье и Тильерса.

Преследуя короля, герцог Нормандии нахмурился, увидев эти два замка, и, закусив губу, вдруг проговорил:

   — Я построю здесь свои укрепления, чтобы держать под контролем замок Тильерс до тех пор, пока эти земли снова не будут мои.

Так было задумано появление замка Бретиль, и уже на следующий год камень за камнем были воздвигнуты его стены на берегу Итона.

   — Он будет под твоей ответственностью, — весело проговорил Вильгельм Фиц-Осберну. — Сохрани его — и ты станешь графом Бретильским.

   — Видит Бог, я сделаю это! — поклялся Фиц-Осберн.

Между королём Генрихом и его вассалом был подписан мир. Король был вынужден признать за Вильгельмом все его притязания и дал обещание никогда не поддерживать врагов Нормандии. В назначенном месте два правителя обменялись «поцелуем мира»: ссохшийся старик с опущенными плечами и мешками под глазами и полный энергии статный воин. Они поцеловались — один с ненавистью в сердце, другой с безразличием. Король уехал домой, вынашивая план мести. Рауль де Харкорт, проглядев четыре пункта договора, спросил:

   — Вы думаете, он сдержит своё обещание, милорд?

Вильгельм пожал плечами и сказал:

   — Может быть. Если он нарушит свои условия, то все признают его предателем, и тогда я не буду сидеть сложа руки.

Война ещё не закончилась. Хотя в этой кампании Анжуйский Молот открыто не перешёл на сторону Генриха, но и оружие не сложил. Он присоединился к Джеффри из Майена, чтобы взять штурмом замок Амбре, который был построен Вильгельмом после падения Домфрона. Вильгельм послал графу Анжуйскому письмо с вызовом, «бросив перчатку» так надменно, что Мартелл побагровел от ярости. В письме герцог объявил, что появится перед замком Амбре на сороковой день. Мартелл поклялся, что не будет лордом, если уступит замок. Но вскоре уже раскаялся в этих словах, сказанных сгоряча. И когда отряд нормандцев появился перед Амбре, здесь не было ни души, так что некому было оспаривать право на владение замком.

Гарнизон соседнего Анжевена, чувствовавший себя преданным своим господином, сдался при первом же штурме. Вильгельм отстроил разрушенную стену и, прождав несколько недель Мартелла, опасаясь, что тот может ещё появиться, вернулся в Нормандию. Там он распустил свою армию, на всякий случай приказав своим людям быть готовыми вновь встать под его знамёна в трёхдневный срок, если в этом появится необходимость.

Необходимость появилась, и очень скоро. Когда разведка донесла Мартеллу о том, что нормандцы сложили оружие, он собрался с духом и заключил союз с приёмным сыном герцога Аквитанского Питером и Одо, дядей юного графа Бретани. Аквитания уже оправилась от войны. Её герцог видел, как по частям была разбита армия короля. Сам Питер вошёл в Нормандию, самонадеянно желая одержать победу над её правителем, но вынужден был в тревоге отступить. Несмотря на это, он новыми глазами увидел герцога. В нём зародилось глубокое чувство уважения к этому человеку. Очень смутно, но Питер начал понимать, что правитель Нормандии, которого все презрительно называют выродком, — единственный человек, искусно владеющий военной стратегией. И всё же, узнав о том, что Вильгельм распустил свою армию, Питер не смог удержаться от искушения и, собрав своих людей под довольно потрёпанным знаменем, повёл их на встречу с человеком, который очень давно завоевал себе имя Молота.

Но удары Молота, графа Анжуйского, направлялись только против таких врагов, которые не могли ему противостоять. Он атаковал войска, стоявшие на его пути с опущенными мечами. При первом же проявлении силы Вильгельма граф Анжуйский сразу же отступил перед этим непобедимым человеком. Но в нём заговорило тщеславие, и он вновь решил попробовать свои силы в единоборстве с нормандцами.

Три правителя — Мартелл, Питер и Одо — дерзнули отправиться в Майен. Они не сомневались в том, что без Вильгельма гарнизон сдастся при первом же ударе. Однако же при штурме их войска понесли тяжёлые потери. «Львы» Нормандии продолжали развеваться над главной башней замка, а из амбразур защитники поддразнивали Мартелла, вспоминая его бегство от Вильгельма.

Три заговорщика решили взять гарнизон измором. Герцог Питер не находил себе места. Он постоянно к чему-то прислушивался и встревоженно смотрел в сторону границы Нормандии. Мартелл решительно проговорил:

   — Я не буду Молотом, если не снесу эти стены!

Через десять дней суровой блокады из ворот замка вынесли свежее мясо и вино для осаждающих. Те, кто был в этот момент рядом с Мартеллом, испугались, что тот умрёт от удара. Он не мог понять причину такого оскорбления, но она была очень проста. Когда Анжевен без боя сдался герцогу Вильгельму, то его защищал гарнизон, не веривший в то, что их господин придёт им на помощь. Теперь же в Анжевене были люди, не сомневавшиеся в том, что герцог не оставит их одних.

И они не ошиблись. Очень скоро Мартеллу сообщили очень страшное известие: герцог Вильгельм был в пути.

Заговорщики собрали совет. Споря до хрипоты, они так и не пришли к единому мнению, как быть. Каждый день поступали всё новые сообщения. Герцог Вильгельм приближался, и довольно быстро.

Герцог Аквитанский понял, что Мартелл способен лишь на пустые обещания. Теперь ему стало ясно, что медлить нельзя, и он решил вернуться домой. Услышав это, Мартелл вскричал, что его предали. Он немного пошумел, погрозился, но отвёл свои войска, когда Вильгельм был на полпути к Анжевену. Волей-неволей Одо пошёл с ним, и когда Вильгельм прибыл к замку, то увидел лишь тлеющие костры, говорившие о том, что совсем недавно здесь был разбит лагерь врага.

Но на этот раз он не распустил войска, а сделал две вещи, которые очень оскорбили графа Анжуйского. Он осадил замок Джеффри из Майена и взял его в плен. Потом расширил свои границы за пределы Анжевена. Джеффри отправили в руанскую тюрьму, где уже сидел граф де Понтье, и обещали выпустить, если они признают Вильгельма своим сюзереном. Не в силах что-нибудь изменить, граф Анжуйский с яростью наблюдал за тем, как Нормандия расширяет свои границы.

Вильгельм велел построить новый замок на возвышенности. Когда перед ним разложили план замка, он вопросительно посмотрел на Рауля, но тот лишь отрицательно покачал головой. Оба незаметно улыбнулись. Обернувшись к Роджеру Монтгомери, Вильгельм неожиданно спросил:

   — Ты сможешь удержать его, Роджер?

   — Конечно же, милорд. Не беспокойтесь, — с готовностью проговорил тот.

Позже Гилберт де Харкорт набросился на Рауля, не в силах сдержать возмущение:

   — Это правда, что герцог предложил этот замок тебе? Мне сказал это Фиц-Осберн.

   — Да, правда.

   — Идиот! И ты не согласился?

   — Конечно же нет, да и Вильгельм не очень этого хотел, — спокойно ответил Рауль. — Что мне делать в приграничной крепости? Это не для меня.

   — Нормальный человек не пожелал бы большего, — возразил Гилберт.

Рауль рассмеялся и с озорной ноткой в голосе проговорил:

   — Если тебя это успокоит, то герцог нашёл мне лучшее применение, чем содержать приграничную заставу.

   — Да ты, оказывается, неплохого о себе мнения, господин зазнайка.

Сцепив руки за головой и раскачиваясь на стуле, Рауль лениво проговорил:

   — Да. Люди называют меня стражем.

Эти слова были чистейшей правдой, но Гилберта возмущало то, что их сказал сам Рауль. И он стал что-то бормотать себе под нос, что брат его стал ужасной выскочкой.

Монтгомери получил в подарок от герцога новый замок в Майене, назвав его Ла-Рош-Мабилль в честь своей жены, и тотчас же стал отдавать распоряжения по его укреплению. Теперь порой, поглядывая на юг в сторону графства Анжуйского, герцог смеялся:

   — Если этот пустозвон снова посмеет ударить мне в спину, Роджер, пошли мне его голову в подарок на Новый год.

Казалось, граф Анжуйский отвоевал своё. Слишком долго о нём ничего не было слышно.

Что касается герцога, то он вернулся в Нормандию и приехал в Руан в тот день, когда колокола всех церквей звонили в честь рождения его дочери Оделизы.

По поводу этого события устраивались праздники. Двор снова увидел выступления бродячих артистов. Вильгельм посвятил Улнофа, сына Годвина, в рыцари за его хорошее поведение и сбросил его с седла во время турнира. Он хотел также посвятить в рыцари Эдгара, но Рауль покачал головой в знак несогласия. Эдгар участвовал в турнире вместе с нормандцами, и глаза его горели в азарте, однако Рауль почему-то был уверен, что юноша не примет рыцарство из рук герцога Нормандии.

Эдгар вышел из поединка победителем, разгорячённый и раскрасневшийся, и удовлетворённо воскликнул:

   — Как жаль, что таких состязаний нет у нас в Англии! Я чувствовал под собой прекрасного коня и копьё в руке... Я с удовольствием поучился бы этому виду единоборства и хотел бы, как вы, сражаться на коне.

   — А как же вы сражаетесь?— спросил Рауль.

Допив вино, Эдгар вытер платком разгорячённое лицо.

   — Только не на лошадях! — проговорил он. — К тому же вместо копья у нас боевой топорик.

Эдгар помолчал, и взгляд его опечалился.

   — Боевой топорик — самое хорошее оружие!

   — Я в это не верю! — возразил Рауль, провоцируя друга на ответ.

   — Я говорю правду! — воскликнул Эдгар. — Я могу отсечь голову твоему коню единственным ударом моего топорика.

   — Жестокое, варварское оружие, — пробормотал Рауль.

   — Лучше бы ты помолился о том, чтобы никогда не встретиться с ним, — мрачно заявил Эдгар.

После этих слов обоим показалось, что они как бы отдалились друг от друга. Рауль отвернулся и ничего не сказал в ответ. Тогда Эдгар взял друга под руку, и они пошли по направлению к дворцу.

   — Я не знаю, почему ты заставил меня сказать эти слова. Надеюсь, что этого никогда не произойдёт. Мой отец пишет, что король велел Ателингу явиться в Англию. Поэтому может статься, что трон перейдёт в его руки и не моему господину, и не твоему нечего будет спорить.

   — Ателинг?

   — Ателинг.

   — Да, если Эдуард назначит его своим наследником, — с облегчением проговорил Рауль. Он сжал руку сакса.

   — А если этого не случится?

   — Если это не произойдёт... моё копьё против твоего топорика, — и Рауль замолчал.

   — Я знаю, — сказал Эдгар. — Ведь я говорил тебе об этом четыре года назад, когда приехал в Нормандию. Но, может, этого никогда не случится.

   — Конечно, нет. Если только Эдуард выберет Ателинга. Неужели прошло четыре года, Эдгар?

   — Четыре года, — проговорил Эдгар и грустно улыбнулся. — Я начинаю чувствовать себя здесь как дома, совсем как Улноф и Хакон.

Рауль остановился, будто ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль.

   — Эдгар, это правда?

Юноша пожал плечами.

   — Мне иногда кажется, что я норманн, — проговорил он. — Я сражаюсь вместе с вами на рыцарских турнирах, говорю на вашем языке, живу с вами, завожу среди вас друзей, переживаю за вас, когда вы уезжаете на поля сражений, а я не могу воевать вместе с вами, радуюсь вашим победам.

   — Я не думал, что ты всё это чувствуешь, — прервал его Рауль. — Я думал... Эдгар, герцог хотел посвятить тебя в рыцари, но я сказал, что ты не захочешь этого. Хочешь, я ещё поговорю с ним?

   — Спасибо герцогу. Но я никогда не приму рыцарства из его рук. Я человек Гарольда.

Чтобы загладить свой грубый ответ, Эдгар проговорил:

   — Я не сделаю этого не потому, что я не люблю герцога. Ты же знаешь, я совсем не это имел в виду.

   — Я знаю! — ответил Рауль. — Думаешь, я не сказал то же самое? Но ты не испытываешь ненависти к Вильгельму, не правда ли?

Сначала Раулю показалось, что Эдгар не хочет отвечать, но через несколько минут он проговорил:

   — Нет, это совсем другое чувство. Я не испытываю к нему любви. Я не могу сдержать своё возмущение перед ним. Да, наверное, никто не может. Но что значит для него любовь? Он может требовать преданности, может заставлять подчиняться себе, но любовь — нет. Он ищет не этого.

   — Может, ты не очень хорошо знаешь его?— ответил Рауль.

   — А ты думаешь, кто-нибудь знает его, Рауль?

Не получив ответа, Эдгар продолжал:

   — Он очень добр к своим друзьям. Но я никогда не видел, чтобы он пытался завоевать дружбу, как... — Эдгар замолчал.

   — Как Гарольд?— предположил Рауль.

   — Да, — признался Эдгар. — Я имел в виду Гарольда. Все любят его, но не все любят Вильгельма. Его боятся, его уважают, но сколько из этих людей захотят умереть ради него? Возможно, Фиц-Осберн, Сен-Совер, Тессон, его кузен из О, ты — словом, его друзья. Но за Гарольда не раздумывая отдаст жизнь последний бедняк.

Они медленно шли по аллее, ведущей к замку. Никто не решался первым заговорить, пока они не обогнули часовню и не подошли к главной башне. Эдгар взглянул на узкое окно и медленно проговорил:

   — По крайней мере, здесь есть человек, который ненавидит Вильгельма.

Рауль поднял глаза:

   — Граф де Понтье? Да, но ему придётся подчиниться приказаниям Вильгельма, хочет он этого или нет. Джеффри из Майена уже сделал это.

   — А как архиепископ?— спросил Эдгар. — Он тоже должен подчиниться?

   — Може! — воскликнул Рауль. — Я думаю, его песенка спета.

Друзья стали подниматься по лестнице, ведущей к главному залу дворца.

   — Вильгельм Фиц-Осберн сказал мне вчера, — вспомнил Эдгар, — как он в последний раз видел Може. Ты не слышал этой истории?

   — Нет. О чём же речь?

   — Даже наш угрюмый де Альбини смеялся до слёз. Ты знаешь, как Фиц-Осберн умеет рассказывать? Когда он пришёл, ему сказали, что архиепископ читает молитву, но Фиц-Осберн решил подождать, пока Може не освободится. Недоумок-дворецкий не понял, что ему шепчет на ухо управляющий, и провёл Фиц-Осберна прямо в спальню к архиепископу. Вильгельм вошёл как раз в то время, когда он снимал с колен девицу и делал вид, что перебирает чётки.

   — Его привели прямо в спальню?— спросил Рауль, ошарашенный и в то же время готовый расхохотаться.

   — В спальню, — кивнул головой Эдгар. — Это была та рыжая девица, которая каждую пятницу пригоняет на рынок свинью. Ты не помнишь её? Ну так вот, теперь она живёт во дворце Може, ходит в шелках и золоте и ведёт себя как герцогиня.

   — Какая пошлость! — с отвращением проговорил Рауль. — Так вот что имел в виду Галет вчера вечером. Дай Бог, чтобы это не дошло до герцога.

   — Ну что ты. Рано или поздно Вильгельм всё узнает, — рассмеялся Эдгар. — Об этом знает весь двор.

   — Тогда наконец у нас будет новый архиепископ, — сказал Рауль.

Он был прав, но причиной для лишения дяди сана герцог выбрал не его амурные дела. Хотя Може и смирился с браком между Вильгельмом и Матильдой и уже строились монастыри — выполнялась епитимья, наложенная на герцога и герцогиню, а в результате союза родились два малыша, архиепископ Може не перестал выражать своё неодобрение. Разочарованный поражением своего брата графа Аркеса, Може теперь преследовал одну цель — увидеть падение своего слишком могущественного племянника. Ходили слухи о том, что он ведёт переписку с французским королём. В любом случае, когда известие о поражении короля достигло Руана, архиепископ изменился в лице, и стоявшие рядом с ним готовы были поклясться, что его глаза горели ненавистью. Было время, когда Може отличался своим умом. Но сейчас он был уже довольно стар, и разочарование притупило его мозги. Он объявил о расторжении двухлетнего брака герцога, так как в Риме не было получено на это разрешения, и об отлучении Вильгельма от церкви.

Герцог только этого и ждал. Наконец его тяжёлая рука настигла архиепископа: Може был лишён епархии и должен был покинуть Нормандию в двадцать восемь дней. На его место был назначен некий Маурильо, монах из Фекампа. Он обладал многими достоинствами и был также известен своей добропорядочностью, как Може — невоздержанностью.

В день, когда Може отплыл к острову Джерси, Галет вытащил стул из-под Вальтера Фалейского, и тот грузно сел на тростник.

   — Дурак, я размозжу тебе голову! — вскричал Вальтер, замахиваясь на Галета.

Галет ускользнул от него, закричав:

   — Ещё один деверь брата Вильгельма упал!

Герцог улыбнулся: двор веселился в открытую. Вальтер поднялся с добродушной улыбкой и покачал головой.

   — Какой сильный зверь! — прокричал один из охотников, наклонившись над животным, которое всё ещё продолжало дышать. Он достал свой охотничий нож, Фиц-Осберн с отвращением проговорил:

   — Бьюсь об заклад, это тот, которого я не смог уложить вчера. Вам везёт, ваша светлость.

Но Вильгельм смотрел на свою стрелу так, как будто видел её впервые.

   — Эх, хотел бы я стрелять, как он, — сказал Эдгар Раулю. — Редко мне приходилось видеть, чтобы он промахивался.

Рауль что-то рассеянно ответил. Он наблюдал за герцогом, пытаясь угадать, какая же мысль могла так неожиданно поразить его.

Герцог задумчиво разглядывал стрелу, поворачивая её то так, то эдак. Фиц-Осберн не мог не заметить столь странного поведения и спросил, что случилось. Герцог, казалось, не слышал его. Ещё минуту или две он продолжал вертеть стрелу в руках, потом неожиданно встрепенулся, поднял голову и коротко сказал:

   — Я закончил. Рауль, поедешь со мной назад?

   — Как быстро всему приходит конец! — воскликнул Фиц-Осберн. — Разве вы, сеньоры, до конца ощутили прелесть охоты? Альбини, вы тоже возвращаетесь? Эдгар, вам, кажется, ещё не улыбнулась удача: вы останетесь?

   — Я хочу, чтобы поехал только Рауль, — оборвал своего сенешаля Вильгельм.

Они поехали рядом по лесной тропинке. Герцог зажал в зубах хлыст. Его нахмуренные брови ясно говорили о том, что он сосредоточенно думает. Прошло немного времени, и Рауль решился заговорить:

   — Итак, государь, что теперь?

Вильгельм обернулся:

   — Рауль, ты никогда не думал о том, чтобы использовать стрелы в военном деле?

   — Стрелы? — Рауль был удивлён. — Вы считаете, это возможно?

   — А почему нет? — Герцог пришпорил коня. — Можно обучить рыцарей стрелять из лука, и во время боя они смогут использовать его так же, как и другое оружие. — Он задумчиво посмотрел вперёд. — Нет, сражаясь мечом или копьём, всаднику придётся защищать себя щитом. Должен быть какой-то другой способ.

   — Конечно, если зверя стрела может сразить наповал, то и человека можно убить ею, — медленно проговорил Рауль. — Но сможет ли лучник хорошо прицелиться, находясь на поле битвы? Ведь он будет не защищён, и его тут же убьют.

   — Да, если он будет на поле битвы, — согласился герцог, — но мои лучники могут стрелять с расстояния в сто шагов и не подвергать себя опасности. — Его глаза сияли, он с восторгом проговорил: — Думаю, мне наконец-то удалось решить задачу, которая так долго не давала мне покоя! Я уверен, лучники смогут привести врага в смятение.

   — Копьеносцы тоже могут сделать это, — возразил Рауль, которому не очень-то нравилась идея герцога.

   — Но, пока мы сражаемся один на один, побеждает сильнейший, — настаивал Вильгельм. — Как ты думаешь, смогу ли я остановить короля, если его войско ещё раз попытается перейти границу? Да, если мне удастся опять заманить его в ловушку. А вдруг нам придётся напрямую помериться силами с его рыцарями, как во время битвы с мятежниками при Вал-ес-Дюне? Что тогда? — Он на секунду замолчал, а потом продолжил: — А вот если у меня будут лучники, которые смогут стрелять с безопасного расстояния? Клянусь прахом Господним, я сумею одержать победу!

   — Да, но если лучники будут находиться вне поля боя, то волей-неволей в случае промаха их стрелы будут попадать в спины ваших рыцарей, — прервал его Рауль.

Герцог задумался:

   — Действительно. Даже если я размещу их так, чтобы они целились только в противника, то всё равно стрелы сразят тех моих рыцарей, которые будут сражаться врукопашную. — Он повернулся к Раулю, его лицо светилось от радости, уголки рта начали подниматься. — Рауль, говорю тебе, я изменю сам принцип ведения войны.

Поражённый Рауль не знал, что и сказать.

   — Но, государь, вы ведь не пошлёте своих рыцарей в бой без мечей и копий, а с одними лишь стрелами?

   — Нет, но разве ты не видишь, что одних мечей и копий недостаточно, чтобы одержать победу? Что, если мои лучники нанесут первый удар, выстрелив с расстояния ста шагов?

   — Тогда, я думаю, они многих убьют или ранят, — признал Рауль. — Значит, вы пошлёте их в авангард? Л где же будут рыцари?

   — Их я размещу сзади, они будут поддерживать лучников, — быстро ответил герцог.

Рауль кивнул:

   — Враг идёт в атаку, ваши лучники принимают на себя всю силу удара, и можно с ними попрощаться!

   — Вовсе нет. Нанеся первый удар, они уйдут назад под защиту щитов моих рыцарей. Нужно лишь отдать такой приказ. Что ты об этом думаешь? Не хмурься, я ещё не сошёл с ума.

   — Мне кажется, — сказал Рауль, — что бароны могут неправильно вас понять. Вы дадите стрелы в руки рабов? Совет скажет, что такого ещё не было.

   — Они говорили то же самое, когда я отступал перед французами, — возразил герцог и, послав свою лошадь в галоп, направился к мосту через реку.

Вскоре о лучниках заговорили повсюду, ведь эта идея стала любимым коньком герцога. Некоторые бароны выступали против этого нововведения, другие лишь снисходительно улыбались; многие хотя и недовольно морщились, но всё же проявляли интерес. Герцог же ни на кого не обращал внимания. Ему было совершенно безразлично, одобряют его действия или нет. Он начал подготовку лучников и лично следил за тем, как у них идут дела. С пером в руках он дни напролёт проводил в своей комнате, планируя будущие наступления, вычерчивая странные схемы. Командиры его отрядов сначала лишь в недоумении покачивали головами, но в конце концов не могли не заинтересоваться. Они с подозрением наблюдали за тем, как герцог при помощи шахматных фигурок планировал свои сражения. По мнению баронов, война была не чем иным, как столкновением двух кавалерий, выступающих под звуки фанфар и барабанов. Стратегия строго определена: можно выбрать поле боя, можно засесть в засаду, можно неожиданно напасть на противника, но как только дело доходит до сражения, то здесь остаётся одна тактика — битва один на один, меч к мечу, копьё к копью. Но герцог, склонившись над своими миниатюрными полями битвы, передвигал фигурки туда и обратно, мало-помалу разрабатывая более сложный и непонятный для баронов способ ведения войны.

Все понимали, что он готовится отразить атаку сюзерена. Ведь никто и не надеялся, что, подписав договор пятьдесят четвёртого года, король Генрих будет следовать заключённым в нём принципам. Все взгляды были обращены в сторону Франции, война могла разразиться в любую минуту. Много раз за те три мирных года, что прошли после взятия Амбре, норманны готовы были взять в руки мечи.

Через два года после Мортемера в Лондоне умер Эдуард Ателинг, оставив после себя двух дочерей и маленького сына Эдгара, которых взял под свою опеку король. В Руане Гюи, граф Понтье, в конце концов согласился принять условия, на которых Вильгельм готов был отпустить его из плена. К Гюи относились с почтением, он жил в роскошных апартаментах, которые соответствовали его положению. Однако очень скоро он понял, что Вильгельм может быть весьма любезным и учтивым, но не отпустит его до тех пор, пока Гюи не заплатит сполна.

Был предложен выкуп, но Вильгельм отказался:

   — Мне не нужно от вас золота, граф. Я хочу, чтобы вы присягнули мне.

   — Клянусь Богом, я никогда не встану на колени перед Нормандией! — воскликнул граф.

   — Тогда я, в свою очередь, клянусь Богом, что вы, граф, никогда не увидите Понтье, — спокойно ответил Вильгельм.

   — Ведь я предложил вам королевский выкуп!

   — Мне нужна от вас лишь клятва верности.

   — Герцог Вильгельм, вы меня не за того принимаете! — возмущённо закричал граф.

Вильгельм улыбнулся:

   — Знаете, граф, мне кажется, что это вы меня не за того принимаете, — сказал он и вышел.

Граф с ненавистью смотрел ему вслед, но потом в отчаянии закрыл лицо руками. Многие годы спустя, вспоминая эти события, он говорил: «Если бы я был так уверен в себе, как этот человек, я, наверное, сумел бы завоевать весь мир».

Граф готов был вынести любые пытки, провести годы в подземелье закованным в тяжёлые кандалы, но Вильгельм не собирался применять такие методы к человеку, которого он хотел сделать своим вассалом. Графа почитали и давали ему всё, чего он только хотел, кроме свободы. Прогуливаясь вдоль крепостной стены, он всегда смотрел на восток. Там, за равнинами, за изрезавшей их серебряной нитью рекой, простирались земли Понтье. Они ждали возвращения своего хозяина. Его взгляд затуманивался, ему казалось, что он видит серые башни столицы и слышит, как волны, пенясь, разбиваются о его родные берега. Над его головой трепетали знамёна; он посмотрел вверх — золотые львы Нормандии украшали флаги, развевающиеся над ним.

Целый год он твёрдо стоял на своём в надежде, что ему удастся вывести Вильгельма из терпения. Он видел, как граф из Майена, захваченный вместе с ним, принёс омаж Вильгельму и отправился домой. Гюи всё ещё держался, но понял, что Вильгельм никогда не уступит. Прошёл второй год. Граф заболел от отчаяния, он уже не смотрел в сторону Понтье.

Вильгельм пришёл навестить его.

   — Я слышал, вы серьёзно больны, граф, но думаю, что ни один из моих врачей не сумеет вылечить вас.

   — Это верно, — с горечью отвечал Гюи.

   — Подойдите сюда, граф.

Гюи некоторое время молча смотрел на него, но потом всё-таки подошёл и встал рядом.

   — Видите, вон там дорога на Понтье. Через Аркес и О. Всего несколько дней пути, граф.

Граф хотел отвернуться, но герцог положил руку ему на плечо и задержал его.

   — У ваших земель сейчас нет хозяина, — сказал он. — Но скоро ваше место займёт другой. Вам надо побыстрее вернуться домой, не то будет поздно.

Гюи сбросил руку герцога и начал расхаживать взад-вперёд по комнате. Герцог продолжал стоять у окна, спокойно наблюдая за ним.

   — Можете держать меня в плену хоть всю жизнь, всё равно не добьётесь, чтобы я принял вассальную присягу! — вскричал Гюи.

   — Этого и не нужно. Я хочу лишь простой присяги.

Граф продолжал молча ходить по комнате, в сотый раз обдумывая сделанное ему предложение. Вассальная присяга, которая ему так ненавистна, означала бы, что он должен стать таким же вассалом, как и любой нормандский барон, получающий право на владение своими землями. При этом он должен был бы отдать свой меч, снять шпоры и головной убор, протянуть руки Вильгельму и поклясться служить ему верой и правдой всю жизнь, не щадя себя, почитать его и прославлять по всему миру. Простая присяга, такая, какую Нормандия принесла Франции, не предусматривала подобных феодальных обязательств. Не будет этой унизительной процедуры вступления во владение землёй, граф не должен будет в случае войны высылать своё войско в поддержку герцога. От него требовалась лишь клятва верности. Он неожиданно повернулся и произнёс, будто подчиняясь чьей-то более сильной воле:

   — Простая присяга взамен на мою свободу. Я согласен.

Вильгельм кивнул и сказал таким тоном, как будто ничего не произошло:

   — Завтра мы подпишем необходимые бумаги, и дело будет сделано. Тогда вас здесь уже ничто не будет задерживать.

Через несколько дней после освобождения графа герцогиня родила третьего ребёнка. Подойдя к кровати малышки, Матильда едва взглянула на свою вторую дочь, которая обещала стать очень похожей на мать. Она хотела, чтобы родился ещё один сын, такой же, как милорд Роберт: тёмноволосый, крепкий и такой же своевольный, что мог побить воспитателей своими маленькими кулачками, если они осмеливались перечить ему. Герцогиня обиженно посмотрела на светловолосую малютку и сказала:

   — Я отдам её в монастырь.

   — Хорошая мысль, — ответил Вильгельм. Ему показали ребёнка, завёрнутого в пелёнки, он довольно безразлично взглянул на малышку, но тут же его глаза просветлели, и он улыбнулся: — Боже мой, она твоя точная копия, Мэтти!

   — Роберт родился более крупным, — ответила она.

Но спустя год у герцога и герцогини родился мальчик. По этому поводу были устроены всенародные гулянья, а Матильда нянчилась с младенцем, мечтая о том, какое прекрасное его ждёт будущее. Это был неспокойный ребёнок: он мог кричать несколько часов подряд, и даже чётки из омелы, которые всегда были при нём, не спасали его от судорог. У кроватки лорда Ричарда всегда дежурили врачи, а Матильда постоянно прислушивалась, чтобы не пропустить ни малейшего вздоха своего любимого сына. Милорд Ричард на долгие месяцы полностью завладел её вниманием. Ей не было никакого дела ни до лучников герцога, ни до известий о том, что король Генрих что-то затевал. Что же касается мужа, то его интересовали лишь эти две вещи.

Стало известно, что Генрих и граф Анжуйский решили ещё раз объединить свои усилия в борьбе против Нормандии. Вновь было собрано огромное войско и разработаны планы разграбления герцогства, и вновь Вильгельм созвал своих рыцарей и приказал им приготовиться защищать свои владения.

Ожидалось, что вражеское войско перейдёт границу весной 1058 года, самое подходящее время года для военных действий, но король Генрих, зная о приготовлениях своего вассала, решил перехитрить его и задержать наступление на несколько месяцев.

   — Он не будет переходить границу, пока я не распущу своё войско, — решил Вильгельм после трёх месяцев напряжённого ожидания. — Ну что ж, пусть всё будет, как он хочет!

К огромному возмущению членов военного совета он тут же распустил своих рыцарей, оставив при себе лишь незначительное число воинов.

Те, кто раньше ворчал по поводу расходов на содержание такой большой армии, находящейся в бездействии, теперь в недоумении качали головами, обсуждая столь неразумную тактику.

   — Король войдёт в Нормандию, и мы ничего не сможем противопоставить ему, — заявил де Гурней.

Герцог разложил на столе свои планы, и все увидели, что это были подробные карты его герцогства. Де Гурней проворчал:

   — А от этого-то какая нам будет польза?

   — Дружище Хью, — начал объяснять Вильгельм, — мы знаем, что король собирается со всем своим войском пройти через Гесмес и нанести удар по Байо — здесь. — Он указал место на карте.

   — Да, мы знаем это, — де Гурней усмехнулся. — Он больше не решится разделить своё войско в борьбе против нас. Если этот француз, которого мы захватили, сказал нам правду, то Генрих собирается повернуть на восток после Байо и разорить Оже. Что тогда?

Герцог попросил его взглянуть на карту.

   — Я смогу поймать его в ловушку здесь, здесь или здесь.

   — Как, неужели мы повторим тот же маневр? — спросил граф Роберт О. — Неужели мы позволим ему продвигаться вперёд без помех? Хлеба ещё на полях, Вильгельм: он нанесёт большой урон.

Мортен зевнул:

   — Мы раньше уничтожим его! Где вы поставите засаду, Вильгельм?

Они склонились над картой и увидели, как он указал на Фалейс, его родной город. Де Гурней потёр нос.

   — Да... но ведь он обойдёт вас с запада, если будет направляться на Байо.

   —  Но я расположу своё войско между ним и Оже.

   —  Если он захочет добраться до Оже, то ему придётся преодолеть Орне и Дайв, — сказал де Гурней. — Конечно, не может идти и речи о том, чтобы сделать засаду у Орне или Каена. Что касается Дайва, то... — он неожиданно оборвал фразу и внимательно посмотрел на Вильгельма, — Вы что же, хотите поймать его в ловушку у Варавилля, сеньор?

   — Где же ещё он сможет перейти Дайв? — утвердительно качнув головой, спросил Вильгельм.

   — Ни в Бове и уж никак не в Кобурге. Около Варавилля течение куда сильнее, чем он может ожидать, и здесь-то мы поймаем короля Генриха и этого анжуйского пса Мартелла в ловушку.

   — Норманны уже сражались с французами у Варанилля, — сказал Вальтер Гиффорд. — Но почему, сеньор, мы должны позволить ему зайти так далеко? Есть и другие места, где можно устроить засаду.

   — Да множество, — согласился герцог, — но ни одного столь же надёжного. Если король направится на Варавилль, как я предполагаю, то он будет весь в моей власти. — Он встал из-за стола и похлопал лорда Лонгвилля по плечу. — Доверься мне, Вальтер, — улыбаясь, сказал он. — Я ведь ещё ни разу не привёл своё войско к поражению.

   — Видит Бог, я ни минуты в вас не сомневался, сеньор! — поспешно проговорил Вальтер. Он кашлянул и, переглянувшись с де Гурнеем, спросил: — А какую роль во всём этом будут играть ваши лучники?

Вильгельм засмеялся:

   — Поверь мне, они-то и победят в этом сражении, — сказал он и увидел, как, расходясь, члены совета лишь покачивали головами, удивляясь его безрассудству.

В августе, когда пшеница уже была сжата, король Генрих перешёл границы Нормандии, нарушив продолжавшееся четыре года перемирие, и устремился в глубь Гесмеса, направляясь к Байо. Рядом с ним, раздуваясь от гордости, которую не могло уменьшить никакое поражение, ехал граф Анжуйский, раздражительный и желчный человек. Его сопровождали два его сына: Джеффри, его тёзка, прозванный «борода», и Фульк ле Речин, грубый и ворчливый. Они оба постоянно нарывались на драку как с друзьями, так и с врагами. Королю Генриху немалого труда стоило поддерживать мир между этой воинственно настроенной троицей и своими баронами. Франция могла вступить в союз с Анжу для ведения совместных военных действий, но французы не любили анжуйцев. С самого начала в лагере союзников начались раздоры, и не раз в спорах в качестве последнего довода использовалась сталь, что, конечно, не способствовало укреплению дружеских отношений между королём и графом.

Анжуйцы хотели биться за каждый город, мимо которого они проходили, но король Генрих, видя только что вычищенные рвы и отремонтированные стены, предпочитал не терять время на бесполезную осаду. Если он сумеет захватить Байо и Каен и опустошить плодородные земли Оже, то сможет диктовать свои условия герцогу Вильгельму. Об этом он и сказал Мартеллу, но граф, который стал с годами выживать из ума, легко забывал о цели, когда перед его глазами возникала крепость, обороняемая врагом. Он хотел свернуть в сторону с намеченного пути и вырвать из рук Монтгомери замок Ла-Рош-Мабилль, чтобы успокоить свою уязвлённую гордость. Королю Генриху удалось успокоить его, но, едва забыв об одной своей безумной идее, Мартелл увлёкся новой. Он давно точил зуб на Вальтера де Ласи, и, так как поместье де Ласи было по пути, во всяком случае недалеко от него, Мартелл считал просто невозможным оставить его нетронутым. Он разработал собственный план, по которому силы союзников должны были разделиться на две части. Одну он хотел возглавить сам и повести её на осаду поместий тех людей, с которыми у него были личные счёты. Вторая во главе с королём направилась бы к Байо.

Было, конечно, маловероятно, что король, в памяти которого всё ещё сохранились ужасные события, происшедшие в Мортемере, согласится на такой план. С трудом Мартелла вновь оттащили от его жертвы и поманили на север, обещая богатую добычу.

Во время похода на Байо французы следовали своей излюбленной тактике ведения войны, надеясь, что впоследствии вымолят прощение за свою жестокость. Они сжигали и уничтожали на своём пути все: неукреплённые города, деревушки, селения. Любого, кого находили спрятавшимся в укромном месте, убивали так, чтобы это доставило как можно больше удовольствия солдатам. Женщин захватывали в плен и делили между рыцарями. Религиозная мораль не останавливала короля. Он разорял все аббатства и монастыри, попадавшиеся ему на пути. Однако в большинстве случаев монахи, предупреждённые предусмотрительным герцогом, заблаговременно спрятали все ценные вещи. Мартелл, приведённый в ярость отсутствием добычи, в порыве гнева схватил монаха и стал угрожать ему пытками в случае, если тот не расскажет, где спрятаны сокровища. Возмущённые французы вмешались, потому что это было уже слишком даже для них. Потребовалось всё красноречие короля Генриха, чтобы убедить графа в том, что такое поведение закончится для него отлучением от церкви.

Так, утопая в пороке, вражеское войско продолжало двигаться на север в глубь страны, через Гесмес к Байо. Люди короля Генриха могли заниматься мародёрством, поджигать дома мирных жителей, Мартелл мог вести себя безрассудно, однако король следил за тем, чтобы, где бы ни останавливалось его войско, часовые всю ночь оставались на посту. Ему совсем не хотелось, чтобы его, как и тех несчастных, погибших в Мортемере, поджарили прямо в кровати.

Узнав от своих лазутчиков о такой бдительной охране, герцог Вильгельм лишь насмешливо заметил:

   — Неужели король думает, что я стану использовать один трюк дважды? Ну, ну, надо тебя проучить, мой робкий король!

Французы подошли к Байо отягощённые богатой добычей, но король Генрих скоро убедился в том, что город хорошо укреплён и не сдастся без боя. Обороной руководил воинственный сводный брат герцога Вильгельма, Одо, которому его божественное призвание не мешало лично отдавать приказы. Заткнув за пояс полы своей рясы, чтобы она не мешала при езде на лошади, он носился по городу с булавой вместо креста. Возглавляемые своим молодым епископом, жители Байо встретили нападающих потоками горячей смолы, градом камней, копий, дротиков, и, когда французы в панике отступили, несколько смелых рыцарей неожиданно выскочили за стены города и, прежде чем их удалось отогнать обратно в город, поубивали многих воинов Генриха. Королю пришлось отказаться от плана захвата Байо, и его войско направилось в сторону Каена, опустошая все деревни вокруг себя. Епископ Одо отложил в сторону булаву и взялся за перо, чтобы написать своему брату о триумфе защитников города.

Читая письмо Одо, написанное на латыни, Вильгельм скривил губы в насмешливой гримасе:

   — Боже мой, неужели король Генрих не мог придумать ничего лучше? Клянусь, я знаю множество способов захватить Байо!

Днём и ночью в Фалейс прибывали лазутчики герцога Вильгельма с сообщениями о продвижении войска короля Генриха; днём и ночью бароны, такие, как импульсивный Тессон де Тюренн и де Монфор, надоедали врагу, вступая в стычки на флангах французской армии. Вильгельм, как ястреб, преследующий жертву, следил за каждым шагом короля.

Генрих прекрасно понимал, каким серьёзным противником был его мятежный вассал, но он также знал, что Вильгельм распустил значительную часть своего войска и, будучи опытным в делах войны, никогда не бросит свои немногочисленные силы на противника. Он боялся неожиданного нападения под покровом ночи, засады на дороге, но не открытого сражения. Когда войско остановилось в Каене, количество часовых было увеличено вдвое, а за пьянство грозила смертная казнь. Однако Вильгельм ничего не предпринимал, и король Генрих поверил тем, кто говорил, что Вильгельм не решится атаковать его. Он продолжал движение на восток, и все замечали, что впервые за многие месяцы его настроение улучшилось.

Но тем временем как король всё ближе и ближе подходил к Варавиллю, человек, который, как он считал, так его боялся, собрал все свои отряды и раздал оружие вольным крестьянам.

Разведчики короля подобрались к Фалейсу настолько близко, насколько это было возможно, но ничего не смогли узнать. Они сообщили, что герцог со своим войском всё ещё остаётся в городе и, видимо, не собирается покидать его. Воодушевлённый такими новостями, король продолжал продвигаться вперёд. Как только он перейдёт через Дайв, все опасности останутся позади: лишь на узкой тропинке через болота могла поджидать его неудача. Король продолжал внимательно следить за действиями герцога, ожидая услышать вести о том, что его войско покинуло Фалейс. Оставался лишь день пути до Варавилля, и Генрих получил точную информацию о том, что Вильгельм всё ещё не двинулся с места. Король рассмеялся и произнёс необычайно радостным голосом:

   — В конце концов хитрость Вильгельма подвела его самого! Я ожидал, что он отправится в Варавилль, чтобы устроить там для меня засаду, и поверьте мне, если бы я услышал о том, что он покинул Фалейс, то тут же повернул бы на юг в сторону Аркеса и не рискнул бы встретиться с ним на этой предательской реке. Вильгельм, проснись! — радостно сказал он, потирая руки.

Мартелл приказал подать вина.

А в то самое время, когда Мартелл и король Генрих праздновали свою удачу и шутили по поводу трусливых норманнов, в Фалейсе уже не осталось ни одного рыцаря, ни одного воина. Герцог наконец вывел своё войско из города как раз тогда, когда у короля Генриха уже полностью развеялись все страхи по этому поводу, и двигался на север с такой скоростью, которая была не под силу нагруженным добычей французским рыцарям.

Армия, которую вёл Вильгельм, имела весьма странный вид. Колонну возглавляли кавалеристы в начищенных до блеска и сверкающих под лучами жаркого полуденного солнца кольчугах. В руках они держали копья, на которых развевались флаги. За ними следовала пёстрая толпа копьеносцев. Ещё далее следовали отряды вольных крестьян. Некоторые из них, как и полагается, несли щиты и были одеты в кирасы, другие же, облачённые в кожаные туники, держали в руках лук и стрелы. Были и те, вооружение которых составляли лишь косы и вилы. Они, взгромоздившись на никчёмных лошадёнок, ехали позади всех.

   — Боже мой, — не выдержал Хью де Гурней, — что за сброд мы ведём в бой!

Французы подошли к Варавиллю как раз во время отлива. Тропа вела через болота к реке, за которой на восточном берегу простиралась совсем другая земля, обещая захватчикам лёгкую и приятную дорогу. Там не было болотистых равнин, пологие холмы возвышались прямо за рекой.

Медленно авангард, возглавляемый лично королём и Мартеллом, перешёл через реку и начал взбираться на холм. За ним по тропинке к броду следовала и остальная часть войска: всадники, пешие, навьюченные лошади, фургоны с добычей. Когда последние воины из авангарда перешли через реку, вода уже начала подниматься. Король Генрих, наблюдая за движением своего войска с холма, начал опасаться, что вода скоро поднимется так высоко, что его люди не сумеют переправиться, поэтому он отдал приказ поторопиться. Вдруг Мартелл бесцеремонно схватил его за руку, трясущимся пальцем указывая через реку. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывались лишь какие-то нечленораздельные звуки. Король быстро посмотрел туда, куда показывал Мартелл, и увидел приближающихся к реке с запада вооружённых всадников. Он выкрикнул приказ, но не успели слова слететь с языка, как его фаворит Рене де Клермон закричал:

   — Смотрите, смотрите, на болотах полно людей!

Король стал вглядываться. Среди камыша и болотного кустарника по потайным тропинкам, известным только им, бежали люди, перепрыгивая с кочки на кочку, то скрываясь, то появляясь из-за кустарника, чтобы соединиться около дороги, по которой двигалась армия противника.

Король послал гонца с приказом к воинам, всё ещё не перешедшим через реку.

   — Подумаешь, несколько копьеносцев и толпа крестьян, — сказал он, не отрывая глаз от болота. — Вы что же так легко поддаётесь панике, Рене? Я обещаю вам, что скоро мы разобьём этот сброд. — Он взглянул на всадников, остановившихся на некотором расстоянии, и сказал: — Ха, нормандский волк всё ещё медлит! Ему не нравится вид моего войска.

Вдруг его голос изменился. Он неожиданно воскликнул:

   — О Боже! Что это? — Он сжал плечо де Клермона, его взгляд застыл на воинах, рассредоточившихся по болоту. — Лучники! — прошептал он. — Стрелы!..

Мартеллу это показалось настолько смешным, что его настроение тут же улучшилось:

   — Ха-ха! Он что, думает, что он на охоте? — спросил он. — Хорошая шутка.

   — Шутка! — закричал король. — К сожалению, нам нечем на неё ответить!

Он развернул лошадь и отдал Сен-Полю новые приказы.

В это время на противоположном берегу лучники Вильгельма сделали первый выстрел. Некоторые стрелы не долетели до цели, некоторые просвистели над головами изумлённых французов, но многие нашли свои жертвы. Люди на тропе, испуганные дождём стрел, летевших в них, бросились врассыпную. Те воины, которые было приготовились отразить атаку кавалерии, теперь, охваченные паникой, толпились на узкой дороге, неспособные сражаться, настолько сильно их испугала эта небывалая атака. Некоторые копьеносцы попытались прямо через болота подобраться поближе к лучникам, но они не знали тропинок, и трясина тут же затянула их.

Король побледнел, уздечка дрожала в его руке. Первой его мыслью было перевести авангард назад через реку, но, пока он отдавал соответствующие распоряжения, его капитаны сумели объяснить ему, что это невозможно.

Вода быстро прибывала, и, кроме того, в то время как Генрих начал разворачивать своё войско, лучники и копьеносцы Вильгельма пробирались к берегу и занимали вдоль него оборонительные позиции, чтобы не позволить врагу уйти.

   — Ваше величество, наши воины уже не смогут перейти вброд через реку! — прокричал Сен-Поль.

   — Но моя кавалерия может это сделать! — с вызовом ответил король.

Мондидье прервал его:

   — Это безумие, ваше величество! Мы не сумеем прорваться. И если мы только попытаемся, то все погибнем от этих проклятых стрел. Увы, мы ничего не сможем сделать. — Он поднял руку и загородил глаза от солнца. — Надо же, ими снова руководит де Гурней!

   — Этот выродок двигается вперёд, — сказал Сен-Поль, наблюдая за всадниками, приближающимися к ним по тропе. — И сам герцог там. Я могу даже разглядеть золотых львов на флаге его копья. Господи, помоги нам справиться с ним! О Боже, неужели никто не может добраться до этих лучников?

Шквал стрел с новой силой обрушился на людей, переходящих реку. Те, кто находился на восточном берегу, могли видеть, насколько сильным был ужас, охвативший французов, застигнутых врасплох этой страшной смертью. Воины, двигавшиеся в конце колонны, как ослеплённые метались по дороге в поисках спасения. Нормандские копьеносцы, преодолев болота, вплотную подошли к врагу и напали с фланга; всадники, мчавшиеся навстречу прямо по дороге, привели в смятение передние ряды. Французы были в панике, потому что не знали, куда им повернуть. Над их головами свистели стрелы; пешие нормандские воины проникли в их ряды и завязали рукопашный бой; сила кавалерии вынуждала их пятиться назад к реке, а там их поджидали лучники и рыцари.

Приходя в ярость от своего бессилия, король Генрих наблюдал за тем, как его армию уничтожают, разрывая на части. Он попробовал вместе со своей кавалерией перейти вброд через эту предательскую реку, но вода очень быстро поднималась, а стрелы норманнов грозили неминуемой гибелью, и ему пришлось повернуть назад. Король неподвижно сидел на своём боевом коне и смотрел на противоположный берег, не в состоянии оторвать глаз от этого страшного зрелища. Его воины отчаянно сражались, но не для того, чтобы оттеснить врага, а для того, чтобы избежать смерти, которая, казалось, была всюду.

Лишь Мондидье нашёл в себе силы, чтобы заговорить, другие же были настолько ошеломлены, что не могли произнести ни звука:

   — Что это за способ ведения боя? Эй, вы, трусы, а ну-ка покажите им! Их ведь совсем немного! Черт меня побери, неужели там нет ни одного героя, способного повести всех в атаку? — Он отвернулся, не в силах смотреть на это неуправляемое войско.

Король наконец позволил увести себя, но продолжал сидеть на лошади, понуро склонив голову. Ни один человек из арьергарда не сумел избежать этого ужасного сражения. Напряжённая борьба шла и меж повозок с провиантом и добычей; те, кто вышел целым и невредимым из рукопашной схватки и не пал от стрел врага, попытались убежать по болотам. Многих из них затянула трясина, и они душераздирающе кричали, медленно уходя под мутную зелёную воду. Других преследовали и убивали или уводили в плен местные крестьяне. Некоторые бросились в реку, отчаянно пытаясь добраться до восточного берега, но доспехи тянули их на дно, и они не могли справиться с течением. Казалось, что вода в реке ещё поднялась от мёртвых тел людей и туш убитых животных; на дороге валялись перевёрнутые повозки и фургоны, награбленная добыча была разбросана вокруг. Здесь путь преграждал труп лошади, там один на другом лежали убитые воины, их тела шевелились от того, что какой-то раненый, оказавшийся под ними, всё ещё пытался выбраться, но его попытки с каждым разом становились всё слабее и слабее.

Хью де Гурней вытащил стрелу, которая застряла в толстой коже его туники.

   — Благодарю вас, сеньор, — сказал он, мрачно улыбнувшись.

Вильгельм остановил своего коня посреди разбросанных по земле драгоценностей. В грязи сверкал помятый кубок, поблескивал золотым шитьём плащ, помятый и порванный копытами животных. Испорченные серебряные сосуды, украшенные драгоценностями рыцарские цепи лежали на дороге, залитые кровью убитой неподалёку лошади.

Уже прошло несколько часов с того момента, как прозвучал сигнал отбоя, а два саксонца всё ещё продолжали беседовать в комнате Эдгара, которая размещалась в башне. Паж Эдгара принёс вино и еду, накрыл на стол. Элфрик же тем временем с интересом разглядывал гобелены, дорогие меха, серебряные подсвечники, украшавшие комнату. Когда паж удалился, он взял в руки одну из винных чаш и провёл пальцем по выгравированному на ней рисунку.

-Я вижу, к тебе относятся с почтением: ты живёшь в такой роскоши!

   — Да, это верно, — безразлично ответил Эдгар, ом уже настолько привык к золоту, серебру, красивым гобеленам, что не обращал на них внимания. — Расскажи мне об Англии! Ты был вместе с Гарольдом во время похода в Уэльс?

Элфрик тут же начал увлечённо рассказывать об уэльской кампании. Эдгар сначала внимательно слушал, положив подбородок на руки, но скоро на его лице появилось недоумение. Он прервал Элфрика на полуслове и спросил:

   — Подожди, кто этот Эдрик, о котором ты без конца говоришь? — И добавил: — И Моркер? Это что, один из сыновей Этельвульфа, который живёт в Певенси?

   — Этельвульф! — воскликнул Элфрик. — Конечно, нет! Моркер — сын ярла Альфгара! Неужели ты об этом не знаешь?

Эдгар покраснел и робко пробормотал:

   — Ты забываешь, что я вот уже тринадцать лет нахожусь в изгнании. Значит, у Альфгара уже взрослый сын? Я не мог себе представить... Но продолжай. Альфгар не воюет с нашим ярлом? Я помню, он был таким осторожным, что никогда не позволил бы, чтобы...

   — Прошло уже два года с тех пор, как Альфгар умер, — перебил Элфрик. — После него остались два взрослых сына, Эдвин и Моркер. Но ни один из них не унаследовал отцовской мудрости. Моркер уже успел повздорить с ярлом Тостигом, знаешь, ведь он теперь владеет Нортумбрией.

   — Да, об этом я знаю, — ответил Эдгар. — Его жена — сестра герцогини Матильды, поэтому новости о нём доходят до меня куда чаще, чем мне бы того хотелось. Он ладит с Гарольдом или всё осталось, как прежде?

   — Как прежде. Он так плохо управляет своим графством, что Гарольд с радостью лишил бы его всех прав, и изо всех сил старается сделать это. Тостиг — наш враг. Он ненавидит ярла Гарольда и, когда король умрёт...

   — О, король, король! Я бы хотел, чтобы он пережил нас всех! — быстро сказал Эдгар.

   — Я никогда не думал, что ты так любишь короля, — изумлённо глядя на Эдгара, произнёс Элфрик. — В Англии все мы, люди Гарольда, ждём не дождёмся, когда умрёт Эдуард, чтобы провозгласить королём Гарольда.

Он наклонился вперёд через стол, разделявший их.

   — Эдгар, ты, наверное, знаешь, что произошло между герцогом Вильгельмом и королём, когда тебя отдали в заложники?

Эдгар нехотя ответил:

   — Нет, не знаю. Точнее, я не уверен. Говорили, будто король хотел сделать герцога Вильгельма своим наследником. Здесь в это всё ещё верят. Но когда Эдуард послал за Ателингом, я решил, что всем этим планам пришёл конец, ведь Ателинг был законным сыном Эдмунда Айронсайда и единственным наследником Англии.

   — Да, но он умер. Он был неподходящим человеком для саксонцев. Ведь он так же чужд нам, как и сам король! Но конечно же люди приветствовали его, ведь он был наследником по закону крови. Слава Богу, он умер, а что касается его сына, то он ещё так мал, что его можно не брать в расчёт. Как мне кажется, Гарольду сейчас ничего не угрожает. Эдгар, он всемогущ, ты, наверное, ещё не знаешь об этом. Я думаю, что он подозревает об опасности, исходящей от герцога Нормандии, но за ним ведь вся Англия. Он годами боролся, чтобы обезопасить себя. Если ему удастся избавиться от Тостига, то дело сделано. Гирт и Леуф преданы ему, а они держат в руках всю южную часть страны. — Неожиданно Элфрик оборвал разговор и спросил: — Что с тобой? Или ты больше не считаешь себя человеком Гарольда?

Эдгар резко поднялся.

   — Разве нужно меня об этом спрашивать?

Элфрик налил себе ещё вина.

   — Прости меня, но ты так изменился, что у меня поневоле возникли сомнения.

Эдгар удивлённо посмотрел на него:

   — Изменился? Как?

   — Ну... — Элфрик выпил вино и стал крутить в руках чашку. — По правде говоря, ты всё больше походишь на норманна, — резко сказал он.

Эдгар окаменел от неожиданности:

   — На норманна? Я?

   — Ты прожил здесь столько лет... я думаю, это и не могло быть иначе, — как бы оправдываясь, сказал Элфрик.

Эдгар протянул к нему руки:

   — Лик Господень! Взгляни на мою бороду, на этот короткий плащ, над которым все здесь смеются! Неужели тебе кажется, что я норманн?

Элфрик, нахмурившись, посмотрел на него.

   — Дело не в твоей внешности и не в саксонской одежде, — медленно проговорил он, — а в том, что ты клянёшься, как норманн, приветствуешь друзей, как принято лишь в этой стране, хлопаешь в ладоши, чтобы подозвать пажа, разодетого, как принц, и считаешь, что на золотые чаши и солёное мясо не стоит даже обращать внимания. Вот здесь-то и проявляется в тебе норманн.

Эдгар подошёл к столу и, положив свою руку на руку Элфрика, крепко сжал её.

   — Ты не прав. Душой и телом я саксонец. «Tout diz, tout diz![18]»

Элфрик улыбнулся:

   — Да? А на каком это языке ты сказал — на саксонском?

Эдгар выглядел смущённым, и Элфрик продолжал:

   — Ты даже не замечаешь, когда используешь нормандские слова, вот насколько ты привык.

Эдгар покраснел и сдавленным голосом ответил:

   — Если у меня с языка сорвалась пара нормандских слов, это ещё ничего не значит. То, что я сказал, означало «всегда».

Элфрик рассмеялся:

   — Ну, тогда, может, ты отпустишь меня или мои кости обязательно нужно сломать только потому, что ты всё ещё остаёшься саксонцем?

Эдгар отпустил руку Элфрика, но слова друга продолжали мучить его.

   — Вот когда ты увидишь Улнофа, сына Годвина, твоё мнение изменится. Он куда больше стал походить на норманна, чем я, — сказал он.

   — Я видел Хакона там, внизу. А где Улноф?

   — Его здесь нет. Герцог поселил его в Руа. Он живёт там со своей нормандской любовницей и слугами. Я думаю, теперь это его lieslode. — Эдгар поймал себя на том, что снова употребил нормандское слово, и тут же исправил свою ошибку: — Так на нормандском языке называется поместье с правом пожизненного владения.

   — Пожизненного! Ну что же, очень хорошо. Гарольд не хочет больше видеть своего братца в Англии. Пусть Нормандия забирает его себе — он малозначительная фигура.

Элфрик встал и потянулся.

   — Не нравятся мне эти норманны. Они слишком любят показуху. Кто был тот крикун, который вышел с герцогом, а потом вернулся таким важным, будто он самый первый человек в этой стране? Тот, что всё щекотал тебя и без конца шутил, правда я не понял по какому поводу.

   — А, сенешаль Фиц-Осберн, — сообразил Эдгар, — разве я тебя с ним не познакомил?

   — Нет, и у меня, кстати, не было ни малейшего желания жать ему руку, — зевая, ответил Элфрик. — Он один из тех норманнов, кто так нравится нашему королю. Облачился в красное и напялил на себя драгоценности, чтобы ослепить окружающих, вообще вёл себя как настоящий расфуфыренный петух.

Эдгар открыл было рот, чтобы возразить, но тут же одёрнул себя и покрепче сжал губы. Не обращая внимания на молчание своего друга, Элфрик продолжал:

   — Я ненавижу, когда мужчина, как куртизанка, одевается в шелка.

   — Ты осудил его слишком поспешно, — возразил Эдгар. — У Фиц-Осберна благородная душа. И он мой друг.

Он заметил, что Элфрик скептически улыбается:

   — Ну, тогда прошу прощения. Похоже, у тебя много друзей в Руане.

   — Да, и, видимо, ни одному из них не посчастливилось понравиться тебе, — ответил Эдгар.

Элфрик пристально посмотрел на него, и от его взгляда повеяло холодом.

   — Я не хотел обидеть тебя. Возможно, ты привык к этим чужим для нас людям и не замечаешь тех недостатков, которые вижу в них я.

   — Мне известны их недостатки, — ответил Эдгар. — Когда я впервые очутился здесь, то чувствовал себя так же, как и ты. Но ко мне отнеслись по-доброму, и об этом я вряд ли сумею когда-нибудь забыть. — Он взглянул на свечи. — Свечи почти догорели, видимо, уже поздно. Если мы собираемся завтра отправиться в О, то пора идти спать.

Эдгар взял со стола подсвечник и, подхватив Элфрика под руку, направился к выходу.

   — Я провожу тебя, — сказал он, стараясь говорить естественно, без напряжения в голосе. — Завтра, когда мы отправимся в путь, всё будет так же, как в детстве. Помнишь, как однажды мы, взяв лук и стрелы, поехали охотиться на оленей на земле Эдрика Дигера и как нас потом за это отлупили?

   — Как же об этом забудешь! — ответил Элфрик и улыбнулся, вспомнив тот случай. — Нам не повезло, что в тот день мы наткнулись на Эдрика. Сколько лет прошло с тех пор! Эдрика убили во время уэльского похода, Господь, упокой его душу. Сегодня его место занял сын брата.

Эдгар уже собирался выйти из комнаты и взялся рукой за дверной косяк, но при этих словах в изумлении повернулся и спросил:

   — Как это так? Когда я покидал Марвел, у Эдрика уже был сын, и я слышал, что его жена Элгифа снова ждала ребёнка.

   — У них было много детей, но все они родились прокажёнными, — ответил Элфрик. Он вышел из комнаты и ступил на первую ступеньку лестницы. — Я совсем не ориентируюсь в этом огромном дворце, — пожаловался он. — Я буду спать недалеко от тебя?

   — Нет, ты будешь спать в другом помещении, — ответил Эдгар. Он держал свечу так, чтобы слабый свет освещал дорогу. — Эту башню пристроили к основному зданию недавно, всего три года назад. Мне разрешили поселиться здесь, чтобы я мог быть поближе к моему другу Раулю. Это тот человек с весёлыми глазами, которого ты видел в зале. Мы дружим с ним вот уже тринадцать лет. Он должен тебе понравиться, хотя бы ради меня.

   — Надеюсь, что так и будет. Но, думаю, я не задержусь надолго в Нормандии. Вряд ли ярл захочет медлить. Никто не знает, как долго протянет король, и если Гарольда не будет на месте в тот момент, когда он умрёт, то всё может обернуться против ярла... Какая огромная и холодная эта башня! Как ты можешь комфортно чувствовать себя здесь? Она такая же большая, как дворец короля Эдуарда в Торнее, и такая же высокая, как аббатство, которое он там строит.

Эдгар вёл Элфрика вперёд по галерее, потом вверх по ступеням.

   — Отец писал мне о королевском аббатстве. Его уже давно строят.

Он открыл дверь и отошёл, чтобы пропустить своего друга. Комната была освещена только одной свечой, но сонный паж тут же вскочил с соломенной подстилки и зажёг свечи на столе.

   — Если тебе что-нибудь понадобится, скажи мне, а я переведу твою просьбу пажу, — сказал Эдгар.

   — Вряд ли. Единственное, что мне нужно, — это сон. — Он огляделся по сторонам. — Герцог принимает меня с большой помпезностью. Ведь эта комната годится для принца.

Эдгар слегка нахмурился:

   — Ну, если я не ошибаюсь, однажды здесь ночевал принц, это был Роберт Фризский, первый сын графа Болдуина, он приезжал сюда со всеми своими придворными, чтобы присутствовать на свадьбе герцога, — Неожиданно Эдгар усмехнулся: — Скажу тебе, в то время он был буйным малым. Мне иногда кажется, что сын герцога, милорд Роберт, симпатизирует ему. Гилберту де Офею и мне пришлось потрудиться, чтобы уложить его в постель и удержать его там после одного из пиров. Он был так пьян, что его невозможно было усмирить, а он всё нарывался на драку с Мулине ла Маршем и поклялся перерезать ему глотку. Если бы он это сделал, то, пожалуй, все вздохнули бы с облегчением, ну а вот если нет... Мы с Гилбертом все пытались утихомирить его.

Эдгар заметил, что Элфрик улыбается как-то натянуто, и понял, что воспоминания о тех событиях, в которых он сам не принимал участия, вряд ли могли развеселить его. Эдгар взял свечу и сказал:

   — Я оставляю тебя, думаю, ты мечтаешь об отдыхе. — Он на минуту замешкался. — Ты и представить себе не можешь, что для меня значит снова увидеть тебя после стольких лет разлуки, — смущаясь, проговорил он.

   — Для меня это тоже много значит, — сразу ответил Элфрик. — Прошло так много времени, что мы встретились почти как незнакомцы! Ярл Гарольд должен убедить герцога, чтобы тебе было разрешено вернуться с нами в Англию, и мы отучим тебя от всех твоих нормандских привычек.

Чувствуя, что между ним и его другом пролегла настоящая пропасть, Элфрик попытался перекинуть через неё мост:

   — Я часто по тебе скучал; ты действительно должен вернуться вместе с нами.

   — Возможно, так оно и будет, — голос Эдгара звучал тоскливо. И, уже поворачиваясь к двери, с грустью добавил:— Я слишком много лет провёл в изгнании.

Он пошёл назад по галерее, поднялся по лестнице, которая вела мимо комнаты Рауля в его, находившуюся чуть выше. Около дверей Рауля он остановился и после недолгого раздумья отодвинул засов и вошёл. Эдгар поднёс свечу близко к лицу Рауля, тот проснулся, моргнул и поднялся на локте, инстинктивно шаря рукой в поисках меча.

   — Ты не на поле битвы, — смеясь, сказал Эдгар. — И, к счастью для меня, твой меч в дальнем углу комнаты. Проснись, это всего лишь я, Эдгар.

Рауль протёр глаза и сел.

   — О, но что ты здесь делаешь? — удивлённо спросил он.

   — Ничего. Я только что отвёл Элфрика в его комнату.

   — О бородатый варвар, неужели ты разбудил меня только для того, чтобы сообщить мне об этом?! — с негодованием воскликнул Рауль.

Эдгар присел на край его кровати.

   — Я не знаю, почему я решил зайти, — признался он. — Ты поедешь завтра с нами в О?

Рауль снова лёг и стал смотреть на Эдгара сквозь полуоткрытые глаза.

   — Все саксы много пьют, — пробормотал он, — и я думаю, что, когда друзья встречаются после долгой разлуки...

   — Если ты думаешь, что я пьян, бритый, то ошибаешься, — прервал его Эдгар. — Так ты едешь завтра в О вместе с нами? Я бы хотел, чтобы ты поехал.

Казалось, Рауль задремал, но при этих словах он открыл глаза и окончательно проснулся.

   — Да, еду. Но я и не надеялся, что ты захочешь поехать вместе со мной. Ведь тебе, наверное, есть о чём поговорить с Элфриком.

   — Конечно, — безразличным тоном ответил Эдгар. — Но я хотел бы, чтобы ты познакомился с моей сестрой и... и увидел ярла Гарольда.

Эти слова ему самому показались неуместными и неискренними. Он почувствовал боль в груди, сердце щемило. Хотелось рассказать Раулю о невыносимом грузе разочарования, вдруг свалившемся на него, но он не мог сделать этого. Он думал, что Рауль сумеет понять, как тяжело обнаружить, что тебя и твоего друга, встрече с которым ты был так рад, разделяет настоящая пропасть. Он чувствовал себя чужим для Элфрика. Элфрик рассказывал об Англии, которая казалась Эдгару ещё более далёкой, чем та, что он представлял в своих мечтах. Имена людей, которые он хранил в памяти, там были уже давно позабыты, место стариков заняли молодые. Эдгар даже подумал, что его тоже забыли. Тринадцать лет он грезил своей страной, друзьями своей молодости и верил, что вновь обретёт счастье и покой, когда его нога ступит на родную землю, а рука пожмёт руку товарища. Он никогда не думал, сколь трудно окажется общаться с таким человеком, как Элфрик. Он помнил, что тринадцать лет назад тот был его лучшим другом, и всё-таки воссоединение не принесло ничего, кроме ещё более глубокого чувства изгнания. Элфрик принадлежал уже ушедшему прошлому. А перед ним, вопрошающе глядя на него, лежал единственный его друг. Их объединяли общие воспоминания, они понимали и чувствовали друг друга. Эдгар повернулся и, загадочно улыбаясь, посмотрел на Рауля.

   — Помнишь, — сказал он, — когда весь фламандский двор приезжал сюда, Роберт Фризский пытался зарезать Вильяма Мулине?

Рауль засмеялся:

   — А, это когда ты вылил на нашего почётного гостя кувшин воды, чтобы он протрезвел? Конечно, помню. А почему ты спрашиваешь?

   — Так просто, — немного помолчав, ответил Эдгар. — А что касается кувшина воды, то это всё придумал Гилберт. Его случайно опрокинули, и если Роберт весь промок, то это случилось только по его вине, а не по моей. И кстати, на следующий день он сам в этом признался.

   — Пусть будет, как ты хочешь, — сонным голосом пробормотал Рауль. — Я бы хотел, чтобы ты поскорее отправлялся спать. Сначала ты заявляешь мне, что проводил Элфрика в его комнату, потом спрашиваешь, поеду ли я завтра в О, а теперь тебе вдруг срочно потребовалось узнать, помню ли я шутку десятилетней давности. Неужели ты меня для этого разбудил?

   — Нет, но я не хотел спать, — сказал Эдгар. — И...

   — И ты решил, что я тоже не должен спать. Спасибо тебе, саксонец.

Эдгар встал.

   — Элфрик надеется, что герцога Вильгельма удастся уговорить отпустить меня, — как бы не придавая особого значения этой фразе, сказал он. — Как ты думаешь?

   — Нет, — ответил Рауль, — потому что я буду умолять его не отпускать тебя. — Рауль снова приподнялся на локте. — Эдгар, ты не можешь вот так бросить нас! Неужели Элфрик смог вычеркнуть из твоего сердца всех нас: Фиц-Осберна, Гилберта, Нила, меня?

Эдгар какое-то время молчал, потом посмотрел Раулю прямо в глаза и тихо сказал:

   — Я думаю, что сейчас у меня остался только одни друг: это ты. Поэтому тебе не следовало задавать подобных вопросов.

За этими словами лежало всё, что он хотел сказать. Друг поймёт его — и Эдгар не стал продолжать.

Воцарилось молчание, а потом Рауль проворчал:

   — Но если ты, Эдгар, и дальше не будешь давать мне спать, то потеряешь ещё одного друга. Это точно!

Казалось, мрачная тень испарилась: друг всё понял правильно. Эдгар усмехнулся и вышел. Даже брань друга успокаивала его.

А вот Рауль ещё долго не мог заснуть после того, как Эдгар ушёл. Он лежал и наблюдал за лунным бликом, пересекающим его кровать.

   — О Вильгельм, мой господин, — прошептал он Лучше бы ты не забирал Эдгара из Англии, потому что, мне кажется, ты сломал ему жизнь.

Утром все ночные переживания показались Эдгару абсурдными. И хотя он проснулся с чувством вины перед Элфриком, но через день-два, надеялся он, их прежние отношения восстановятся, а сейчас его сердце переполняла такая радость, какой он не испытывал с детства. Его сестра и ярл Гарольд находились так близко, что на дорогу ушёл бы один день. Он разволновался, как только узнал, что герцог не собирается отправляться к путь до обеда, и ему было очень трудно объяснить, что не было никаких причин торопиться в О.

   — Даже если всё останется, как есть, мы всё равно приедем в О раньше ярла, — убеждал Эдгара Фиц-Осберн. — Сам подумай! Если наши посланники уже сегодня утром приехали к графу Гюи, то граф должен отправить гонцов в Верейн, чтобы Гарольда освободили. Я буду сильно удивлён, если он прибудет в О раньше завтрашнего вечера.

Эдгар остановил его:

   — Подожди, Вильям! А что, если граф Гюи не захочет освободить Гарольда?

Фиц-Осберн рассмеялся:

   — Ну, тогда придётся напасть на Понтье! Успокойся, он не такой уж дурак.

   — А какое послание отправил герцог? — с волнением в голосе спросил Эдгар.

   — Послание совсем короткое, — ответил Фиц-Осберн. — Он потребовал у Гюи освободить твоего графа sur peine de cors et d’avoir[19].

Эдгар нахмурился:

   — Да уж, короткое, ничего не скажешь... Напасть на Понтье... Но почему он так озабочен судьбой Гарольда? Здесь есть что-то, чего я не могу понять. Какая-то опасность. Вильям, скажи мне честно, как другу, герцог ничего не замышляет против ярда Гарольда?

   — Ничего, — быстро ответил Фиц-Осберн. — Насколько я знаю, Гарольду ничто не угрожает, а я всё-таки сенешаль, и не такой уж глупый, как мне кажется.

Как раз перед обедом приехал Улноф, сын Годвина, в сопровождении нескольких своих слуг. Элфрик наблюдал за его приездом из окна галереи и, вдруг расхохотавшись, подозвал Эдгара:

   — Вот так явление! Видал ли ты когда-нибудь подобную милашку? Кто это? Как только тебе могут нравиться эти норманны!

Эдгар выглянул в окно. В это время Улноф спрыгнул с коня на землю и стряхивал несуществующую грязь со своего длинного красного плаща.

   — Это вовсе не норманн, — с мрачноватым удовлетворением ответил Эдгар. — Это не кто иной, как Улноф, сын Годвина, друг мой. Давай спустимся и поприветствуем его.

   — Улноф? Вот этот попугай? — в изумлении воскликнул Элфрик. Он пошёл вниз за Эдгаром, не в силах подобрать слов, чтобы выразить своё глубочайшее отвращение.

В тот момент, когда они миновали последние ступени винтовой лестницы, Улноф вошёл через парадный вход. Элфрик заметил, что его пурпурно-красный плащ оторочен зелёным кантом и на одном плече схвачен золотой брошью с изумрудами. Из-под плаща была видна длинная туника жёлтого цвета, украшенная орнаментом из зелёных пятилистников на белом фоне. От Улнофа сильно пахло мускусом, и, кроме всего прочего, его руки украшало множество колец и браслетов. В знак приветствия он поднял свою белую ухоженную руку и на нормандском языке сказал:

   — Я примчался, как только узнал. Итак, Гарольда захватили в плен.

   — Улноф, осталось ли в твоей памяти хоть малейшее воспоминание об Элфрике Эдриксоне? — безразличным тоном спросил Эдгар и подтолкнул Элфрика немного вперёд.

Улноф протянул ему руку и произнёс несколько приветственных фраз. На саксонском он говорил как иностранец, и было совершенно очевидно, что ему неинтересно с земляками. Скоро он нашёл повод, чтобы покинуть их, и пошёл вверх по лестнице на галерею, поигрывая лёгким кнутом и напевая вполголоса какую-то песенку.

После полудня и Улноф и Хакон отправились в О. Хакон ехал вместе с Эдгаром и Элфриком, а Улноф не пожелал присоединиться к ним и гарцевал на лошади впереди, рядом со своими нормандскими друзьями. К огромному неудовольствию Эдгара, было решено переночевать в Аркесе, однако на следующий день им удалось довольно быстро добраться до О.

Роберта О предупредили о том, что герцог и его свита приближаются, и он вышел встретить их и сообщить о том, что пленники из Понтье скоро будут в городе.

   — Мы отправимся им навстречу, — заявил герцог. — Он везёт всех своих пленников, как я и требовал?

   — Да, насколько я знаю, — ответил граф Роберт. — Час назад прибыл оруженосец с посланием, в котором говорилось, что он повинуется твоему приказу. Он лично сопровождает ярла Гарольда. Мне сказали, что они хорошо поладили и едут бок о бок, как старые друзья на охоте.

Это оказалось правдой. Не прошло и часа с того момента, как герцог со своей свитой выехал из города, а уже показалась конная группа, возглавляемая двумя всадниками, которые ехали рядом и явно испытывали друг к другу самые тёплые чувства. Расстояние между кавалькадами уменьшалось, Эдгар, привстав в стременах, вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть Гарольда. Рауль услышал, как он сказал:

   — Он всё такой же. Ни капельки не изменился!

Вся свита герцога, за исключением его самого, спешилась и расположилась на дороге. Граф Гюи и его друг пришпорили коней и, поднимая клубы пыли, помчались навстречу приближающейся группе всадников. Сквозь пыль Рауль увидел ярла Гарольда, огромного человека, гордо и уверенно восседавшего на своём коне. За его спиной развевался плащ такого же небесно-голубого цвета, что и его бесстрашные глаза. Светло-золотистые волосы немного растрепались, чего нельзя было сказать о кудрявой, аккуратно подстриженной бороде. Но главное, что заставляло людей заворожённо смотреть на него, было то, что во всём его облике чувствовалась мужская сила, а с губ никогда не сходила улыбка.

Он подъехал на лошади к герцогу и, поклонившись, сказал:

   — Приветствую тебя, герцог Нормандии!

У него был приятный чистый голос, и говорил он на нормандском почти без акцента.

Герцог спокойно сидел, поставив руку на бедро. Он внимательно смотрел на ярла Гарольда и, казалось, своим взглядом хотел поглотить его. Наконец герцог двинул коня вперёд так, что он почти соприкасался с конём сакса.

   — Приветствую тебя, Гарольд, сын Годвина, — сказал он. Убрав руку с бедра, он протянул её Гарольду.

Гарольд ответил крепким рукопожатием. Несколько мгновений они сжимали друг другу руки. Те, кто смотрел со стороны, могли видеть, как напряглись мускулы на руках этих могущественных людей и как сияли на солнце их золотые браслеты. Голубые глаза не отрываясь смотрели в серые. Гилберт де Офей неожиданно прошептал на ухо Раулю:

   — Вот наконец и встретились эти два великих человека. Какой он светлый! И какой тёмный наш герцог!

   — Гарольд благодарит Нормандию за помощь, — сказал сакс и, повернувшись к графу Понтье, который стоял немного поодаль, улыбнулся и добавил: — Гюи полностью возместил мне все мои убытки. Я бы просил отнестись к нему с присущей вам добротой, лорд герцог.

   — Твой ярл очень щедр, Эдгар, — проговорил Гилберт. — Я бы скорее попросил отнестись к нему по справедливости.

   — Ярл Гарольд так не поступает, — с гордостью ответил Эдгар.

Вильгельм смотрел на графа Гюи. Граф подъехал поближе.

   — Сеньор, я повиновался вашему приказу, — сказал он с достоинством.

Вильгельм улыбнулся.

   — Проси у меня выкуп, какой пожелаешь. Я заплачу, — сказал он.

Гюи покраснел от неожиданности и пробормотал какие-то слова благодарности.

   — А вот так, мой сакс, — с ликованием в голосе прошептал Гилберт, — поступает герцог Вильгельм.

   — Поедем вместе с нами в О, граф, там мы договоримся об условиях, — сказал Вильгельм. — Ярл Гарольд, здесь со мной трое ваших людей, я думаю, вы будете рады встретиться с ними.

Он жестом подозвал саксов из своей свиты, а Гарольд соскочил с лошади и пошёл им навстречу.

   — Улноф! — воскликнул он и шагнул навстречу младшему брату, раскинув руки для объятия. Он обхватил элегантного Улнофа за плечи и, немного отстранив его от себя, посмотрел ему в лицо светящимися от радости глазами. — Ты стал настоящим мужчиной! — воскликнул он. — Как, это ты, Хакон? Мой маленький племянник, ты превратился в великана, того и гляди меня обгонишь!

Он обнял его и тут только увидел позади всех Эдгара, который опустился перед своим ярлом на колени. Гарольд оставил и Улнофа и Хакона и, подойдя к Эдгару, поднял его с колен. И тут его лицо изменилось, взгляд стал необычайно тёплым, а в голосе зазвучали неожиданно нежные нотки, и он превратился в такого человека, которого просто нельзя было не любить.

   — А вот тот, кто почти совсем не изменился, — Эдгар, друг мой, благодарю Бога за то, что ты всё такой же!

   — Вы тоже, мой господин, — ответил Эдгар дрожащим голосом.

Гарольд продолжал сжимать его руки.

   — Со мной твоя сестра. Я оказался для тебя плохим другом и подвергал её жизнь опасности. Но она не пострадала, и, должен сказать, она смелая девушка, достойная своего брата. — Он отпустил одну руку Эдгара и пожал руку Элфрика: — Спасибо тебе, Элфрик, ты много для меня сделал.

Приблизилась свита графа Понтье. Гарольд провёл герцога Вильгельма к носилкам и представил его госпоже Гундред.

   — Что ты о нём думаешь? — спросил Гилберт у Рауля.

   — О ярле? Я понимаю, почему Эдгар так любит его.

   — Я тоже, — согласился Гилберт. — Кто-то говорил мне, что он старше Вильгельма. Я бы так никогда не подумал. Где Эдгар? Он, наверное, пошёл к своей сестре!

Но уже через пару минут Эдгар снова оказался рядом с Раулем и, схватив его за руку, сказал:

   — Рауль, я хочу представить тебя моей сестре. Она уже взрослая женщина, а когда я уезжал, была совсем малышкой! Я и не подозревал... Ну да ладно, пойдём! Я рассказал ей о тебе, и она горит желанием познакомиться с тобой, друг мой.

Рауль попросил своего оруженосца придержать лошадь.

   — С радостью, — сказал он и пошёл вслед за Эдгаром ко вторым носилкам.

   — Элфрида, я привёл Рауля де Харкорта, — сказал Эдгар. Он отвёл занавес на носилках и с гордостью посмотрел на Рауля.

   — Леди... — Рауль начал совершенно спокойным голосом, но вдруг замолчал, в изумлении глядя на Элфриду. Слова приветствия замерли на его губах, все галантные манеры испарились. Рауль Харкорт смотрел на самую красивую женщину из тех, что ему приходилось видеть в своей жизни.

   — Элфрида говорит на вашем языке так же хорошо, как и я, — сказал Эдгар, полагая, что замешательство вызвано тем, что Раулю не хватает сакских слов, чтобы объясниться.

Девушка с огромными глазами, доверчиво улыбаясь, смотрела на Рауля. Он подумал, что никогда не видел таких голубых глаз. Из-под накидки появилась тонкая нежная рука, и скромный тихий голос произнёс:

   — Сеньор, друг моего брата — это и мой друг.

Рауль протянул свою руку, чтобы ответить на её приветствие, и Эдгар с удивлением заметил, что руки его друга дрожат. Рауль с благоговейным трепетом сжал руку Элфриды.

   — Леди, приветствую вас, — пробормотал Рауль как мальчишка, едва научившийся говорить.

Матильда гостеприимно встретила в Руане обеих саксонских леди, но, взглянув на Гундред, властную высокомерную даму, отнеслась к ней с неодобрением. Она быстро разобралась, что из себя представляет эта дама, и стала обращаться с ней снисходительно, милостиво, чтобы показать этой гордячке, как велика была разница между сестрой ярла Гарольда и герцогиней Нормандии.

Но Гундред так легко не сдалась, она тут же упомянула в разговоре имя своей сестры, королевы Эгиты. Матильда подняла свои тонкие брови и тихо проговорила:

   — Бедняжка, она так и не сумела подарить своему господину наследника.

Эта фраза, конечно, не могла оставить Гундред равнодушной.

   — Возможно, это вина короля, мадам, — резко ответила она.

Матильда, держа на руках своего недавно родившегося малыша, улыбнулась. Эта улыбка могла означать вежливый интерес или же несколько скептическое отношение к этому замечанию. Гундред посчитала, что лучше всего будет поменять тему разговора.

В отношении Элфриды герцогиня не была такой нарочито вежливой. Едва увидев уже четырёхлетнего рыжеволосого Вильгельма, Элфрида опустилась на колени и протянула к нему свои нежные тёплые руки. Это была самая верная дорога к сердцу Матильды. Она даже готова была простить Элфриде её длинные золотистые пряди, на фоне которых её собственные локоны померкли и казались бесцветными.

   — Вы любите детей, мадемуазель? — спросила она.

   — О да, мадам! — ответила Элфрида, застенчиво глядя на неё.

   — Я думаю, мы с вами хорошо поладим, — пообещала Матильда.

Будучи женщиной проницательной, Матильда быстро поняла, какие отношения складываются между Элфридой и Раулем де Харкортом. Герцогиня уже не раз пыталась найти невесту для Рауля, но он так настойчиво уклонялся, что в конце концов она перестала искать девушку, достойную его руки. Теперь, когда её зоркий глаз заметил, сколько внимания Рауль уделяет этой саксонской девушке, герцогиня не знала, радоваться ей или горевать. Она приложила все свои усилия, чтобы узнать у Гундред, каким будет приданое Элфриды. Приданое обещало быть солидным, но для расчётливой Матильды оно казалось недостаточным для того, чтобы девушка могла стать женой фаворита герцога. Она поговорила об этом с герцогом, для которого новость оказалась совершенным откровением. До этого он конечно же ничего не замечал. Когда же он убедился в том, что его верный страж и хранитель наконец-то начал смотреть в другую сторону, он рассмеялся и, похоже, подумал, что для него будет хорошим развлечением увидеть Рауля в сетях этой саксонской девицы. Вопрос о наследстве совершенно его не заинтересовал. Матильда сказала:

   — Наследство ей даёт ярл Гарольд. Согласится ли он на то, чтобы она стала женой норманна?

   — Я сам дам ей приданое, — ответил герцог. — Если Раулю она действительно нравится, то тебе, моя бережливая Мэт, придётся приготовить ей приданое.

На следующий день, когда герцог увидел Элфриду, то посмотрел на неё более внимательно, чем обычно. Она заметила, что на неё пристально смотрят, и ответила серьёзным взглядом, который понравился герцогу. Он сказал герцогине, что у девицы смелый взгляд, и, воспользовавшись первым случаем, заговорил с ней. Когда он этого хотел, то мог притвориться совсем безобидным, и Элфрида, которая раньше считала его страшным человеком, вдруг обнаружила, что он очень весёлый. Впоследствии она призналась своему брату, что не знает более добрых людей, чем герцог и герцогиня Нормандии.

Эдгар был удивлён и несколько обижен. Он втайне надеялся на то, что Элфрида и Рауль поженятся, он ведь любил их обоих и быстро понял, как Рауль относится к его сестре, но, когда она начала восхищаться герцогом Вильгельмом, Эдгар был просто шокирован. Он считал, что никто не мог чувствовать привязанность к Вильгельму, оставаясь верным ярлу Гарольду.

Что же касается ярла Гарольда, то он чувствовал себя совершенно свободно при нормандском дворе, и это было естественно для него. Он очень любил соколиную охоту и охоту с луком и стрелами, весёлый нрав и умение хорошо справляться с лошадьми и собаками позволили ему быстро завоевать расположение баронов. Его гордый вид ясно говорил о том, что он привык командовать, но в компании он никогда не ставил себя выше других, поэтому ему легко удавалось сходиться с людьми. Этим Гарольд славился всю свою жизнь, но, кроме того, все знали, что он любимец женщин. Говорили, что у него много любовниц; Элфрик назвал имя одной из них, которую за необыкновенную красоту называли Лебёдушкой. Несомненно, она с нетерпением ждала в Англии возвращения своего великолепного возлюбленного, а он тем временем отдыхал в Руане, одним только взглядом или мимолётной улыбкой заставляя вспыхивать сердца влюбчивых нормандских леди. Он притягивал к себе женщин, как яркое пламя притягивает мотыльков. В Руане Гарольд мог завоевать немало сердец, если бы захотел, но он предпочитал держаться на расстоянии и легко избегал всех этих тяжёлых сердечных драм. Лишь у одной женщины был повод думать, будто она сумела околдовать его, и это была не кто иная, как сама герцогиня.

Наблюдая за своей госпожой, Рауль серьёзно задумался и почувствовал что-то неладное. Она не щадила сил, чтобы привлечь внимание ярла. Конечно, она уже не так молода, но всё ещё сохранила то волшебное обаяние, с помощью которого ей удалось увлечь и удержать около себя герцога Вильгельма. Теперь взгляд её колдовских глаз был обращён на Гарольда, она хотела очаровать и его. Рауль видел это, и его брови хмурились. Он знал, что в сердце Матильды не осталось места ни для кого, кроме Вильгельма и его детей. Рауль присмотрелся повнимательнее: в её глазах не было любви, они излучали опасность, такого выражения он не видел у неё с тех пор, как она готовилась унизить герцога Вильгельма отказом в своей руке, намеренно оскорбив его.

Однажды вечером перед ужином Рауль стоял на галерее и смотрел вниз, наблюдая за тем, как в холле разговаривали придворные, разбиваясь на небольшие группы. Ярл Гарольд стоял подле кресла герцогини, и, казалось, они о чём-то беседуют. Рауль, нахмурившись, смотрел на них и думал, что бы это всё могло значить. Он услышал позади себя чьи-то шаги и, повернув голову, увидел герцога.

Вильгельм встал рядом и тоже посмотрел вниз, в холл. Он заговорил, не сводя глаз с группы около кресла Матильды:

   — Как ты думаешь, Рауль, что за человек Гарольд?

   — Мне кажется, он очень скрытный, — тут же ответил Рауль. — Смелый человек с большими амбициями.

   — А я думаю, что я его расколол, — сказал Вильгельм, — он более уязвим, чем ему хочется показать окружающим; конечно, он лидер, возможно, даже правитель. Но он всё ещё не встретил свою пару.

Он смотрел, как Матильда улыбается ярлу. Вильгельм не терпел соперников; то, что принадлежало ему, было неприкосновенно для других, но его, видимо, вовсе не беспокоило поведение его госпожи.

Рауль заметил удовлетворение в его взгляде и тут же всё понял.

   — Когда ярл отправится в Англию, сеньор? — спросил он. В его тоне прозвучала нотка злости.

Вильгельм улыбнулся:

   — Неужели ты думаешь, что я позволю Гарольду улизнуть от меня? — сказал он. — Я наконец-то сумел его заполучить и ни за что на свете не отпущу.

   — Но ведь он сам отдался вам на милость! — горячо заговорил Рауль. — Он надеялся на ваше благородство!

   — Друг мой, у кого такие амбиции, как у Гарольда, тот никому не должен верить, — ответил Вильгельм.

Рауль, поражённый, смотрел на своего господина, и его взгляд становился всё мрачнее:

   — Мой господин, когда вы отправили в Понтье посланников с приказам освободить ярла Гарольда, Эдгар просил дать ему слово, что ярла не предадут во второй раз. А теперь вы даёте мне повод думать, что Эдгар имел все основания для сомнений!

Он заметил улыбку, пробежавшую по губам Вильгельма, и резко схватил своей рукой запястье герцога:

   — Вильгельм, мой господин, я долгие годы верой и правдой служил вам, зная, что вы никогда не совершите позорного поступка. Но теперь я вижу, что вы меняетесь, ваши чересчур грандиозные мечты делают вас жестоким. Вы не думаете ни о чём, кроме короны. Мой лорд, если вы хотите причинить вред Гарольду, который положился на вашу рыцарскую честь, то возьмите мой меч и сломайте его о своё колено, потому что тогда вы больше не можете быть господином ни для меня, ни для любого другого человека, верного клятве рыцаря.

Герцог посмотрел на Рауля с лёгким удивлением и сказал:

   — Сторож, ты будешь служить мне до конца твоих или моих дней. Ни Гарольд, ни даже прекрасная Элфрида не смогут отнять тебя у меня.

Рауля всего передёрнуло при этих словах, но он постарался ответить спокойно:

   — Только вы можете сделать так, что я перестану служить вам.

   — Я этого не сделаю. — Вильгельм одним пальцем дотронулся до руки Рауля. — Отпусти меня, или ты хочешь, чтобы любой смог увидеть, как грубо ты со мной обращаешься? Я буду изо всех сил стараться, чтобы Гарольд чувствовал себя абсолютно спокойно, но Нормандию он не покинет.

Он по-дружески взял Рауля под руку и медленно повёл по галерее.

   — Поверь мне. Я не буду ни к чему его принуждать. Его будут принимать в моём дворце как самого уважаемого гостя, и его будет развлекать моя герцогиня, что она и делает, как видишь.

   — Если вы его не будете удерживать, — проговорил Рауль, — то он сможет уехать, как только захочет.

   — Он слишком умён для этого. Я поставил своих доверенных людей, чтобы они удовлетворяли все его потребности; он не может скрыться от их бдительных глаз. Он знает, что, несмотря на то что я прошу его погостить у нас, в моих силах заставить его сделать это. Неужели ты думаешь, что он совсем глуп? Я уверен, что это не так. Он не решится проверить свои подозрения: только сумасшедший станет злить волка в его логове. Я держу Гарольда на цепи, скованной из собственных подозрений.

Рауль не мог сдержать улыбку:

   — Вильгельм, по-вашему, меня должны утешить подобные слова? Вы что же, считаете, что я совсем не знаю вас? Если бы Гарольд решился сбежать, вы бы схватили его ещё до того, как он успел бы опомниться.

   — Я вполне мог бы сделать так, — спокойно ответил герцог, — но не в моих целях оказывать открытое воздействие на сакса. Да и такая необходимость вряд ли возникнет.

Они подошли к двери, которая вела в комнату герцога. Внутри было довольно душно, ведь здесь было всего одно узкое окно в массивной каменной стене. Комнату украшали гобелены с изображениями сцен из жизни святых, в середине стоял стол, рядом с ним два кресла. Герцог сел в одно из них и облокотился на стол.

   — Вильгельм, это неблагородно, — сказал Рауль. — Он пришёл к нам, не желая зла, а мы предаём его.

   — Он знал, на что шёл, понимал, что я его враг, и мог с уверенностью сказать лишь о том, что с моей помощью ему удастся избежать куда более серьёзной опасности.

   — Если он знает, что вы являетесь его врагом, как же он может отдаваться вам на милость? Вы ведь можете вопреки всем его предположениям подсыпать ему в вино яд или подстроить несчастный случай на охоте.

   — Спасибо тебе, Рауль. И всё-таки я думаю, что не заслужил славы человека, избавляющегося от своих врагов такими варварскими методами. Подумай сам, если Гарольд умрёт в Нормандии, тогда весь христианский мир будет считать, что я убил его. И поддержит ли меня святая церковь в моём стремлении заполучить английский престол? И вообще кто-нибудь поддержит меня? Нет, Гарольд может быть абсолютно спокоен, ему не грозит смерть ни от яда, ни от случайной стрелы. Но вот от меня он сбежать не сможет, и это он тоже отлично знает.

   — И что из этого выйдет? Вы собираетесь держать его при себе всю жизнь? Таким способом вы тоже вряд ли добьётесь одобрения благородных людей.

   — Нет, я не собираюсь навсегда оставить его здесь, — ответил герцог. — Он свяжет себя клятвой, в которой обязуется поддержать мои требования на английский престол. Как только он даст такую клятву, я отпущу его на все четыре стороны.

Рауль отошёл к окну и остановился там, прислонившись плечом к холодному камню. Повернувшись, он мрачно посмотрел в глаза Вильгельму:

   — Он этого не сделает.

   — Сделает.

   — Такого, как он, не сломят пытки.

   — Пытки не понадобятся. Страх перед смертью не заставит дать его эту клятву. Но королю Эдуарду осталось жить совсем недолго, кто знает, завтра, или, может быть, сегодня, или через год он умрёт. Если Гарольда не будет в Англии в тот момент, когда Эдуарда предадут земле, то неужели ты думаешь, что не найдётся никого другого, кто бы захотел воспользоваться случаем и заполучить корону? Есть этот бестолковый зануда Тостиг, есть те, кто захочет посадить на трон маленького Ателинга, есть Эдвин и Моркер, сыновья Альфгара, в жилах которых течёт кровь прежних саксонских королей. Как только Гарольд получит новости о том, что здоровье короля ухудшается, он не решится дольше оставаться здесь и даст клятву без каких-либо угроз с моей стороны.

   — А потом отречётся, заявив, что вы заставили его поклясться. И что тогда?

   — Очень хорошо, если он нарушит это соглашение. Весь мир будет считать его клятвопреступником. Тогда церковь будет на моей стороне, а я ни шага не сделаю без одобрения папы римского. Как только он заявит, что поддерживает меня, я смогу покинуть Нормандию, не опасаясь того, что её границы будут нарушены во время моего отсутствия.

Рауль ничего не ответил.

Повернувшись к окну, он смотрел на бегущие по небу облака. Пред ним предстало завтра, которое сильно пугало его. Вероятно, оно обещало великую славу, такое блестящее будущее для Нормандии, о котором он даже не мог и мечтать, но, чтобы это будущее стало реальностью, нужно было сначала преодолеть реки крови, переступить через всё святое, пожертвовать всеми принципами.

Мимо узкого окна, из которого смотрел Рауль, проплыли два облака и, слившись в одно, продолжили свой путь в сторону заходящего солнца. Он смотрел на них невидящими глазами, его рука сжалась в кулак. Наградой за предательскую политику, за горечь и ожесточённую борьбу была корона, и она ждала, когда рука сильнейшего возьмёт её. Герцог осмелится на это рискованное предприятие, и ни один норманн, думающий о будущем Нормандии, не мог отрицать его мудрости. Много лет назад он видел те опасности, которые всегда будут угрожать маленькой Нормандии, окружённой ревнивыми соседями. Он видел впереди цель — превратить унаследованное им от предков герцогство в королевство и твёрдо решил завоевать для своего потомства такое огромное наследство. Лицемерная политика могла помочь осуществлению его целей. Ни кровопролитие и смерть, ни лишения и бедствия для всего народа, ни годы ожесточённой, непрекращающейся борьбы не смогли бы остановить его.

Но Рауль был сделан из другого теста. Ради достижения главной цели надо было пожертвовать слишком многим, предательство, причём бесцеремонно спланированное, могло поставить Вильгельма выше всех других правителей, но из-за своих амбиций он потеряет рыцарскую честь.

Рауль резко обернулся.

   — Мне это не нравится! — сказал он. — Я знаю всё то, что вы можете сказать мне. Я тоже хочу процветания и славы для Нормандии, но у меня есть друг из Англии, которого я любил долгие годы. Что же теперь, я должен приставить к его груди свой меч? Я бывал на войне; я видел, как враги разоряли наше герцогство; я видел, как пытали людей, насиловали женщин, убивали детей; я видел, как сжигали целые города; я слышал стоны угнетённого народа. Сможете ли вы завоевать Англию без кровопролития? Если вам и удастся заполучить английский престол, то лишь ценой смерти Гарольда. Так однажды сказал Эдгар, и он абсолютно прав.

   — Но я заполучу этот престол, — сказал герцог. — Ты думаешь о своём друге, о нескольких незначительных жизнях и смертях, а я думаю о Нормандии и о том времени, когда я отправлюсь к праотцам.

Он посмотрел на Рауля. Воцарилось молчание.

   — Я умру, но моё имя будет жить в веках, и ценой моих усилий мой народ получит безопасность.

Рауль вздохнул и снова подошёл к столу.

   — Это высокая цель, величественная и ужасная, — сказал он. — И всё же я бы пожертвовал ею ради мира и счастья, которых вы не сумеете добиться.

Герцог рассмеялся:

   — Если для тебя счастье — обнимать красивую женщину, то ты его получишь. Но вот мира я не могу тебе обещать. Я приведу тебя либо к славе, либо к смерти, и, хотя мир — это то, к чему я стремлюсь, вряд ли нам с тобой суждено дождаться его.

Он поднялся и положил руку на плечо Раулю:

   — Послушай, друг мой, что бы с нами ни случилось, какую бы грязную работу нам ни пришлось выполнять, мы должны оставить нашим сыновьям богатое наследство.

Его руки опустились, голос изменился, и он тихо произнёс:

   — Что же касается твоего счастья, мой верный страж, если я получу корону, то ты можешь получить жену.

   — Сеньор, вы уже не в первый раз заговариваете со мной на эту тему, — сказал Рауль. — Я думаю, её светлость герцогиня проявляет большой интерес к моей личной жизни.

Он проницательно посмотрел на герцога и остался удовлетворён тем, что его предположение оказалось верным.

   — Я разговаривал с Элфридой, — сказал герцог. — Она мне показалась честной, порядочной девушкой, вполне достойной тебя. Я провожу тебя к твоему брачному ложу.

Рауль слегка улыбнулся и покачал головой:

   — Но как же это получится, если вы собираетесь захватить Англию? Если вы победите, то я предстану перед ней как завоеватель, запятнанный кровью её собратьев, как ненавистный враг.

   — Рауль, — прервал его герцог, — однажды я просил объяснить мне, что думают женщины, теперь пришло моё время показать тебе, что женщины совсем не такие, как мужчины, и я по опыту знаю, что они не ненавидят своих завоевателей. Им больше нужна сила, чем нежность. Ты можешь поступать с ними безжалостно и жестоко, так, что в любом мужчине это вызвало бы жгучую ненависть и желание отомстить. Женщины же будут относиться к тебе так же, как и раньше. Никогда не растрачивай свою доброту для того, чтобы завоевать женское сердце, она просто посчитает тебя слабаком и перестанет думать о тебе.

В уголках его глаз засветилась улыбка:

   — Я дал тебе мудрый совет, мой друг. Следуй ему, и он поможет добиться успеха.

Рауль рассмеялся:

   — Жестокий совет, Вильгельм, и от кого я его слышу — от человека, которого считают идеальным мужем.

   — Да, но с самого начала я был хозяином, и я им останусь до конца, — ответил герцог.

Рауль попытался представить себе, что он обращается с Элфридой так же, как когда-то герцог обращался с Матильдой (и, как ему казалось, всё ещё мог обращаться с ней в некоторых ситуациях), но просто не мог представить себе подобной сцены. Герцог неистово любил неистовую женщину, Рауль же не думал, что характер Элфриды столь неистов. Она умна и очень красива. И, когда он смотрел на неё, его сердце наполнялось желанием защитить её от всего мира. Он видел, как Вильгельм обнимал герцогиню с такой силой, что на её теле вполне могли остаться синяки, Рауль же думал, что если ему когда-нибудь будет позволено прикоснуться к Элфриде, то он ни за что не будет так вести себя с ней.

Герцог направился к двери. Рауль открыл её перед ним, и в этот момент ему в голову пришла неожиданная мысль:

   — Сеньор, а ярл Гарольд знает, чего вы от него хотите?

   — Вероятно, он догадывается, — ответил герцог. — Я не стану открывать ему свои карты до тех пор, пока не пойму, что ему надо срочно вернуться в Англию. Я знаю, что он за человек. Если я заговорю с ним на эту тему сейчас, то он, безусловно, ответит «нет», а как только это слово будет произнесено, никакие угрозы, никакие политические соображения не заставят его отречься от сказанного. Поменять своё «нет» на «да» и тем самым признать меня господином? — герцог рассмеялся. — Нет, он лучше сто раз умрёт, чем сделает это.

   — Милорд, вам он нравится? — поинтересовался Рауль.

   — Да, — без колебаний ответил герцог.

Рауль прищурился:

   — И всё-таки вы собираетесь поступить с ним таким образом? — Он покачал головой. — Я не понимаю подобного отношения.

   — Он первый из моих врагов, кого я уважаю, — ответил герцог. — Я более великий человек, чем он, потому что, как ты говоришь, у него, в отличие от меня, есть сердце, но он такой человек, какими не были ни француз, ни анжуец, ни, конечно, Гюи Бургундский. Но, несмотря на всю его силу и мастерство, вот увидишь, ему не удастся одолеть меня, потому что он всегда прислушивается к голосу своего сердца. Он будет руководствоваться в своих действиях не здравым смыслом, а чувствами. Я же этого никогда не сделаю. Можешь относиться ко мне хуже, но признайся: я никогда не оступаюсь.

   — Нет, вы не оступаетесь, — сказал Рауль. — Я не стану любить вас меньше, Вильгельм, господин мой. Но неужели ярл Гарольд ни разу не спросил, почему вы держите его в плену?

   — Нет, и никогда не спросит. Я не держу его в плену. Я просто хотел чуть подольше наслаждаться его компанией, и моя жена, герцогиня, старается сделать так, чтобы ему не было скучно.

   — Да, он, конечно, не догадывается, что вы чего-то хотите от него!

   — Несомненно догадывается, но ни я, ни он не заинтересованы задавать лишние вопросы. Слишком откровенные заявления могут разрушить как его, так и мои планы. Он ждёт в надежде, что ему представится какой-нибудь счастливый случай, я же поджидаю нужный момент.

Вильгельм хорошо понял ярла Гарольда. Когда тот решил попросить защиты у герцога, то прекрасно понимал, что добровольно заходит в ловушку, из которой ему вряд ли удастся легко выбраться. Гостеприимность герцога не ввела его в заблуждение, и, когда Вильгельм сказал: «Я не хочу даже и слышать о вашем отъезде, ярл Гарольд», он тут же понял, в каком положении оказался, и не стал унижать себя дальнейшими расспросами. Его ни в чём не ограничивали и принимали как многоуважаемого гостя герцога, но в то же время за ним постоянно следовали нормандские слуги, и у ярла не было ни малейшего сомнения в том, что у них были строжайшие поручения ни на секунду не выпускать его из виду. Он воспринимал их присутствие спокойно и в полной мере пользовался их услугами. Для того чтобы удовлетворить все капризы своего нового хозяина, слугам ярла Гарольда приходилось много работать, и у них даже возникло подозрение, что ярл посмеивается над ними.

Казалось, несмотря на всю тяжесть сложившегося положения, ярл Гарольд всегда мог найти себе развлечение. Тень беспокойства никогда не пробегала по его лицу, даже ноты протеста не было в его приятном голосе. Он то отправлялся на соколиную охоту за утками с герцогом, то в сопровождении Роберта из Мортена на великолепной лошади мчался за оленем, то наблюдал за собаками, плывущими за подбитыми птицами. Иногда он до заката проводил время с Фиц-Осберном и Хью де Грантмеснилом, охотясь в чащах лесов Кьювилля на кабанов. Он принимал участие в рыцарских поединках и демонстрировал своё искусство владения боевым топором; веселился на пирах и беззаботно смеялся над шутками Галета. Он подарил кошелёк золота Тейлифу, любимому менестрелю герцога, и был в наилучших отношениях с герцогом и герцогиней. Но однажды, покинув своих новых приятелей, он обнял за плечи Эдгара и пошёл в свою комнату. Когда дверь закрылась и он мог быть уверен, что за ними никто не наблюдает, улыбка пропала с его лица, и он произнёс:

   — Я пленник.

Он медленно подошёл к пологу, который загораживал его кровать, и резко отдёрнул его. Там никого не было. Быстро оглядев комнату, он вернулся к Эдгару и сел на покрытый шкурами куницы стул. Задумчиво поглаживая рукой мягкий мех, он произнёс:

   — Роскошные апартаменты, предусмотрительные слуги, но здесь я такой же пленник, как и в Борейне, где мои ноги были закованы в цепи.

Он засмеялся и медленно поднял глаза на Эдгара:

   — Что это у тебя так лицо вытянулось? Смейся, ведь это хорошая шутка.

   — Господин Фиц-Осберн, которому я полностью доверяю, поклялся мне, что вам не причинят вреда! — не обращая внимания на это замечание, сказал Эдгар.

   — Конечно, никакого вреда! — согласился Гарольд. — Кого ещё принимали столь же радушно? Слуги готовы исполнить любое моё поручение, кстати, отойди от двери, возможно, один из них нас подслушивает. Лошади, гончие, соколы — всё, что нужно человеку для того, чтобы жить в своё удовольствие; чтобы мне не было скучно, проводят турниры; в мою честь устраивают пиры; герцогиня использует всё своё обаяние, чтобы отвлечь мои мысли от Англии. Чего же большего я могу желать? Но как только я выезжаю из города, вслед за мной следует шпион.

Эдгар вздрогнул и, понизив голос, произнёс:

   — Если так, то, мой господин, не прикасайтесь к еде и питью до тех пор, пока кто-нибудь не попробует их!

В глазах Гарольда промелькнула улыбка:

   — Ты считаешь, что меня могут отравить? Я уверен, этого не произойдёт.

   — Но, мой господин, если Вильгельм держит вас здесь в плену, то вам не следует ни во что верить. В Нормандии всё возможно, — едва сдерживая гнев, сказал Эдгар. — До сих пор он не использовал яд, и никто не мог упрекнуть его в отсутствии благородства, но он решил любыми способами заполучить корону, и, поверьте мне, он никому не позволит встать на его пути к этой заветной цели! Я никогда не верил в это, но, по правде сказать, когда некоторые из его врагов неожиданно умирали, ходили слухи, будто бы...

   — Да, да! — нетерпеливо прервал его Гарольд. — Я не сомневаюсь, что говорили, будто бы герцог отравил своих врагов каким-нибудь загадочным ядом. То же говорили и про меня, и совершенно безосновательно. Яд не для таких великих людей, как мы. Ни я, ни Вильгельм никогда не опустимся до того, чтобы пользоваться столь примитивными методами. Под угрозой не моя жизнь, а свобода, цена которой куда больше.

Эдгар подошёл к нему и, опустившись на колени перед его стулом, схватил его руку.

   — О мой господин, если бы я только мог отдать свою жизнь за вашу или же навечно остаться пленником ради вашей свободы! — воскликнул он. Он приложил губы к руке Гарольда. — Ну почему только судьба распорядилась так, что вы оказались на этих злосчастных берегах!

   — Эдгар, что с тобой? — мягко сказал Гарольд. — Свою жизнь за мою? Мы скоро вместе уедем отсюда и когда-нибудь посмеёмся над нашими глупыми мыслями.

Эдгар поднялся с колен и начал ходить взад-вперёд по комнате.

   — Чего герцог Вильгельм требует от вас? — не оборачиваясь, через плечо спросил он.

Гарольд перебирал пальцами золотую цепочку, которую носил на шее.

   — Он мне не сказал, — ответил Гарольд, разглядывая золотое плетение. — А я его не спрашивал. — Тут он улыбнулся. — И не думаю, что я когда-либо спрошу его об этом.

Эдгар резко остановился и внимательно посмотрел на него:

   — Разве дело не в Англии?

   — Конечно же в Англии, — ответил Гарольд. — Но пока он не сказал об этом напрямую. Этого-то я и не могу понять. — Он на секунду замолчал, а потом задумчиво добавил: — А я не осмеливаюсь его спросить.

   — Не осмеливаетесь! — воскликнул Эдгар. — Что за слова я слышу из ваших уст?!

   — Это слова мудрости, поверь мне. Я должен выждать время. Может быть, какое-нибудь случайное слово или фраза дадут мне ключ к разгадке, и я пойму, что собирается предпринять Вильгельм. Хочет ли он держать меня в плену до тех пор, пока не умрёт Эдуард и пока его самого не сделают королём Англии? Я так не думаю. Саксы не смирятся с нормандским игом, покуда будут знать, что Гарольд жив. Нет, Вильгельм не допустит такой огромной ошибки.

В задумчивости он покусывал одно из колец своей цепи, его глаза сузились, будто он пытался вглядеться в будущее.

   — Ему надо придумать что-то, что связало бы меня. Ещё никогда в жизни мне не приходилось действовать с такой осторожностью. Наверное, всё-таки Понтье был менее опасным врагом. Но Вильгельм куда более щедр.

   — Если вы признаете его своим господином... — мрачно проговорил Эдгар.

   — Ты не совсем хорошо понимаешь его. Он знает, что я никогда не пойду на это. — Он перестал рассматривать свою цепь и повернулся, чтобы посмотреть на Эдгара. — Долгие годы я мечтал о встрече с Вильгельмом, герцогом Нормандии, и, могу поклясться своей честью, я уверен, что и он тоже мечтал о том, чтобы встретиться со мной. И наконец мы встретились и оценили друг друга и в результате понравились друг другу и будем сражаться до смерти. — Гарольд засмеялся, но уже через секунду снова помрачнел. — Клянусь тебе, пока в моей груди бьётся сердце, Вильгельм не сумеет вырвать Англию из рук саксов. Если ты услышишь о том, что он стал королём Англии, то это значит, что меня уже нет в живых. — Он заметил, что Эдгар нахмурился. — Ты что, уже совсем не веришь в Гарольда?

Эдгар воскликнул:

   — О мой господин!

   — Ведь ты нахмурился.

   — Да, но не от того, что мне недостаёт веры в вас. Но вы во власти Вильгельма, и я боюсь за вас, потому что слишком хорошо знаю его. Возможно, вы, как и Элфрик, считаете, что я стал похож на норманна и слишком уважаю герцога, но...

   — Элфрик — глупец, — прервал Эдгара Гарольд. — В тебе ничего нет от норманна, несмотря на то что у тебя так много друзей среди них и иногда ты, сам не замечая того, используешь в своей речи нормандские слова.

   — Элфрику всё это не нравится, — сказал Эдгар, желая поделиться своим горем с Гарольдом. — Он считает, что я сильно изменился и удалился от него, и он знать не желает о том, что мои нормандские друзья... Ну да ладно, не то время, чтобы обсуждать подобные вещи.

   — Элфрик не может спокойно смотреть на норманна, — ответил ярл. — И Бог с ним, скоро ему станет не до тебя. Скоро он сокрушённо начнёт качать головой по поводу того, что мне пришёлся по нраву народ, на земле которого я нахожусь, несмотря на то, что я бы не потерпел, чтобы норманны ступили на территорию Англии. Что же касается Вильгельма, то я не считаю, что его нельзя уважать слишком сильно. Но не теряй уважения ко мне и не беспокойся за меня из-за того, что я оказался во власти Вильгельма.

   — Есть ещё кое-что, — нерешительно проговорил Эдгар. — Моя сестра рассказала мне об этом, и мне это не понравилось. Она говорила о каком-то странном и ужасном пророчестве. О Боже, какая страшная судьба предначертана для Англии!

Гарольд изумлённо поднял брови:

   — Разве тебя могут смутить подобные вещи? Если бы ты, так же как и я, много лет провёл рядом с королём Эдуардом, ты бы перестал обращать внимание на глупые сны и бессмысленные предсказания. Король просто жить без них не может, они для него как хлеб насущный. Когда я в последний раз с ним встречался, он сказал, что у него было видение, будто бы семеро спящих проспали двести лет на правом боку, а потом повернулись на левый. — Видно было, что Гарольд от души веселится, вспоминая об этом. — Как он объяснил мне, это было знамение для всего человечества, означающее грядущие землетрясения, эпидемии, голод, изменения в границах королевств, победы христиан над язычниками, войны между государствами. И всё это, если я не ошибаюсь, должно произойти за семьдесят четыре года, после чего спящие снова повернутся на правый бок, и, я думаю, можно ожидать несколько лет мирной жизни.

   — Предсказание, о котором я слышал, куда более странное, чем это, мой господин, — серьёзно заявил Эдгар. — Моя сестра заявила, что оно известно со времён Вортигерна, который был королём бритов[20]. В нём говорится, что будто бы однажды Вортигерну было видение в пруду о том, что в Англию придут саксы, и о многом другом.

   — Как, люди снова вспомнили об этом старом предсказании? — спросил Гарольд. — Да, я знаю его. О нём сейчас говорят. Это предсказание сделал один священник по имени Мерлин, но в нём не было ничего, кроме бессмысленного набора слов. На поверхности пруда Вортигерн увидел двух сражающихся драконов, белого и красного. Красный победил и будто бы выбросил белого на поверхность воды. Говорили ещё о каких-то двух вазах и двух рулонах холста, но, что они делали в озере, я тебе не могу сказать. Считается, что красный дракон — это эмблема саксов, а белый — бритов, которые правили страной до нас. Я не помню, о чём ещё там говорилось. Кажется, это предсказание даже было записано, но я думаю, что оно имеет ещё меньшее значение, чем все сны Эдуарда.

   — Господин, сестра говорила, что на юге страны люди видели какого-то странника, многие считали его сумасшедшим, другие были уверены, что это вовсе не человек, а лесной демон. Он пришёл к людям и повторил старое предсказание, добавив, что скоро на кораблях придут в Англию чужестранцы в туниках из металла и отомстят за упрямство. — Он замолчал, пытаясь припомнить точные слова Элфриды, — «Придут два дракона... — медленно продолжил он, — два дракона...»

   — Как, снова драконы? — пробормотал Гарольд. — Это даже хуже, чем дьяволы, появление которых постоянно предсказывает Эдуард.

   — «И один из них, — не обращая внимания на его слова, продолжал Эдгар, — будет вооружён стрелами, а другой безвременно погибнет в тени имени. Потом появится лев справедливости, и, заслышав его рёв, глупые драконы задрожат...» Что всё это может значить, мой господин?

   — Это одному Богу известно. — Ярл поднялся, и Эдгар заметил, что он нахмурился. — Мне не нравится тот человек, который всё это рассказывает.

   — Господин, что в этом плохого? — взволнованным голосом спросил Эдгар.

   — Ничего, но когда люди начинают прислушиваться к подобным бредням, в их сердцах зарождаются сомнения и тревога. Но почему я не дома! — Впервые он показал свой внутренний страх. — Святая Дева Мария, что за роковая случайность выбросила мой корабль на берега Понтье? Ты рассказываешь мне сказки о лесном демоне, которого уже давным-давно схватили бы и заточили в темницу подальше от глаз людских, если бы я был в Англии. И кто знает, что будет делать король, пока я нахожусь в плену здесь, в Нормандии? Гирт и Леуф всё ещё слишком молоды для того, чтобы занять моё место подле него, а если это сделает Тостиг, то мне будет только хуже. И что, если король неожиданно умрёт?.. — Гарольд оборвал фразу на полуслове. — Это бесполезно. Эдгар, я хочу предупредить тебя. Ни с кем не говори о будущем страны. Весь христианский мир знает о том, что я претендую на корону, но я никогда в открытую не заявлял об этом, и мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из моих людей попусту болтал о том, что Гарольд станет королём Англии после смерти Эдуарда. Это понятно?

   — Да, мой господин. И всё-таки я не понимаю...

   — Бог выбирает меня королём, потому что я народный герой. Никаких других притязаний у меня нет. Если станет известно, что я хочу заполучить корону Эдуарда, то все другие претенденты начнут выступать против меня, и в этом случае вероятно, что даже святая церковь станет моим противником. Храни молчание, я заклинаю тебя.

Эдгар с пониманием покачал головой.

   — Клянусь своей жизнью. Но что, если герцог не позволит вам уехать из Нормандии? Что тогда?

Теперь во взгляде Гарольда появилось упрямство человека с непреклонным нравом.

   — Я уеду, — сказал он. — Ещё не знаю, как и когда, но я обязательно вернусь в Англию до того, как король умрёт, потому что от этого зависит всё, и я не имею права упустить свой шанс. — Его голос звучал уверенно. — Неважно, какой ценой и какими средствами, но я сумею вырваться из сетей герцога.

Рауль был не единственным мужчиной в Руане, который полюбил Элфриду. Очень скоро её стали окружать вниманием страстные поклонники, которые, на горе нормандских дам, стали клясться в том, что золотистые волосы, голубые глаза — это лучшее, что создал Бог. Она не привыкла к придворной жизни и потому сначала с подозрением отнеслась к своим обожателям, их ухаживания смущали её. Скромность Элфриды показалась им неотразимой, и они удвоили свои усилия, чтобы завоевать её сердце. К её дверям приносили букеты роскошных роз; поэты оставляли свои стихи там, где она наверняка смогла бы найти их; стоя на коленях, уважаемые рыцари вручали ей милые безделушки. Однажды Тейлиф своим нежным, как свирель, голосом спел в честь Элфриды песню во время пира, за что был щедро вознаграждён теми, кто добивался её расположения. Но Элфрида лишь густо краснела и не поднимала глаз. Две дамы, которые сильно невзлюбили её, попытались было излить свою желчь, чтобы посильнее оскорбить это невинное создание, но тут же поняли, что, несмотря на свою скромность, она вполне могла постоять за себя, если кто-то осмеливался её обидеть.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы Элфрида привыкла, что её называют Небесной Звёздочкой, Золотой Мечтой, Белой Оленицей. Она скоро научилась спокойно выслушивать длинные перечни своих прелестей, о которых молодые люди с поэтическим складом ума говорили, не обращая внимания на то, что тем самым вгоняют её в краску.

Взгляд её удивлённых глаз был полон негодования и смущения, когда Болдуин де Мель впервые прочитал свои стихи, в которых воспевал прелесть её груди, по белизне сравнимой лишь с грудью лебедя, и восхищался красотой её тела, сияющего, как свет полной луны. Но потом она поняла, что он вовсе не хотел её обидеть. Элфрида заставила себя перестать чураться своих поклонников, что ранее вызывало столько насмешек у нормандских дам. По прошествии двух месяцев мужчины могли утопать в бездонных глазах, терять рассудок, опьянённые запахом её волос, теряться под её прямым взглядом, а она лишь беззаботно смеялась. Это было её единственным недостатком, хотя многие считали, что таковых у неё нет. Она могла рассмеяться в самый неподходящий момент, когда мужчина со всей искренностью изливал ей свою душу. Эта неистребимая привычка приводила окружающих в полное замешательство. И что ещё ухудшало положение, её смех был настолько заразительным, что просто невозможно было удержаться и не рассмеяться вместе с ней. Многие в гневе отступали — она смеялась ещё сильнее. Её смех звучал, как переливы тысячи звонких колокольчиков, и, несмотря на своё раздражение, обиженный кавалер сам начинал улыбаться. Другие делали ей замечание, а в её глазах смеялись задорные огоньки. Всем приходилось мириться с её смехом, даже присоединяться к нему, но никто из её ухажёров так и не мог понять, в чём заключалась шутка. Смех же её был вызван мыслью о том, что она, всегда считавшая себя ничем не привлекательной девушкой, вдруг оказалась в центре внимания и десятки мужчин, которые, кажется, должны были знать толк в женской красоте, стали ухаживать за ней как за какой-нибудь писаной красавицей.

Эдгар, который сначала ни на шаг не отходил от своей сестры, через месяц уже совсем позабыл о ней и полностью посвятил себя служению ярлу Гарольду. Он был невысокого мнения о всех тех рыцарях, которые стайками вились вокруг его сестры. Почти все они были молоды, Эдгар помнил их чуть ли не с колыбели и считал их необразованными, полными глупых мечтаний и безынтересными. Элфрида, которая с благоговением относилась к своему старшему брату, с грустью констатировала, что её поклонники были не так значительны, как друзья Эдгара, однако вряд ли можно было надеяться на то, что его столь почитаемые и уважаемые друзья, такие, как Фиц-Осберн или Вильям Малет, обратят внимание на её незначительную особу. Эдгар, который быстро заметил, какой эффект производит красота Элфриды на мужчин независимо от их возраста, предпочёл промолчать в ответ, чтобы она не возомнила о себе слишком много.

Число её почитателей росло, и только один человек казался непреклонным. Часто Элфрида, прогуливаясь в окружении своих кавалеров, с грустью смотрела на Рауля де Харкорта, который продолжал держаться в стороне от неё. Она редко разговаривала с ним, он не дарил ей цветов, не воспевал её красоту, не отстаивал права находиться подле неё. Они иногда встречались, когда Элфрида приходила к брату; часто она даже специально искала повод пойти к Эдгару, если знала, что Рауль с ним. Однако хотя Рауль и улыбался, завидя её, и с почтением целовал руку, он почти всегда уходил, чтобы оставить её наедине с братом. Конечно же такое поведение заставило её ещё больше заинтересоваться им. Если Рауль намеренно старался привлечь её внимание, то не мог бы найти лучшего способа. Он понравился ей с первого взгляда. Время, проведённое в Понтье, нельзя было назвать приятным, а он был одним из первых, кого она увидела после освобождения и кто встретил её с добротой и любовью. Он был другом Эдгара и мог претендовать на особое отношение к себе. Однако этого он не делал. Элфрида не знала, как истолковать его странное поведение, и чем больше она наблюдала за ним, тем более интересным он для неё становился, тем больше она хотела узнать его поближе. Она думала, что, вероятно, он просто не любит женщин, и это казалось вполне правдоподобным объяснением, тем более что он был неженат и, судя по всему, уже немолод. Но очень часто она замечала, что он смотрит на неё издалека. Скоро она обратила внимание на то, что когда он заходил в комнату, в которой она находилась, то инстинктивно искал её глазами. Она начала побаиваться, что он занимает слишком высокое положение и это не позволяет ему находиться с ней. Его влиятельность трудно было преувеличить, он всегда сидел за столом вместе с герцогом. Не только её молодые ухажёры разговаривали с ним с почтением, его любили и герцог и герцогиня. Никто, кроме, пожалуй, самых близких родственников герцога, да и не каждый из них, не мог так же, как Рауль, входить и выходить из апартаментов герцога по собственному желанию. У Элфриды были весьма титулованные обожатели, которые всюду демонстрировали своё величие и могущество, однако она была достаточно проницательна, чтобы заметить, что скромный шевалье де Харкорт пользовался бóльшим уважением, чем все они, вместе взятые. Высокопоставленные сеньоры называли его другом, и такие гордецы, как бароны де Гурней и Тессон де Тюренн, не церемонившиеся с теми, кого считали ниже себя, никогда не позволяли себе надменно разговаривать с Раулем. Он почти всегда был с каким-нибудь могущественным бароном и разговаривал с ним, как со старым другом. Эдгар говорил, что у герцога не было никого ближе Рауля, за исключением, пожалуй, брата Мортена и сенешаля Фиц-Осберна. Элфрида решила, что не стоит даже мечтать о том, чтобы такой человек проявил к ней хоть какой-нибудь интерес. Будучи умной девушкой, она пришла к мысли, что не имеет права желать, чтобы Рауль просил её руки. Однако в глубине души не переставала думать об этом, ведь из всех мужчин при дворе герцога только Рауль ей так сильно нравился.

Спокойный нрав только делал его ещё более привлекательным и как бы оттенял его рыцарское достоинство. Другие мужчины могли щеголять в роскошных плащах, украшенных дорогим мехом, чванливо произносить громкие речи, дабы показать окружающим, насколько важными персонами они являются. Они надевали все свои ослепительные украшения, чтобы произвести впечатление на бедную девушку, но для неё всё это было не так привлекательно, как благородное спокойствие рыцаря, не желающего привлекать всеобщее внимание ненужными телодвижениями. Он почти всегда носил простой рыцарский плащ красного цвета и никогда не повышал голос.

Элфрида сделала из него героя, не переставая ругать себя за свою глупость, она представляла его человеком, который никогда не опустится до неё и будет всегда доброжелателен, но это будет лишь из вежливости, а не проявление дружбы. Если бы она знала, что всё это время мужчина, по которому она так страдала, был влюблён в неё и не мог глаз отвести от её лица, если она была с ним в одной комнате.

Он видел, что её окружают мужчины намного моложе его и она была явно счастлива находиться в их компании. Он же, как ему казалось, был для неё не более чем просто другом брата. Не щадя себя, он без конца повторял, что она, вероятно, считает его седовласым стариком. Он не был высокомерен, но всё же никак не мог заставить себя присоединиться к этим юнцам в их попытках добиться расположения Элфриды.

Такая ситуация могла бы сохраниться надолго, если бы не грубое поведение лорда Вильгельма Мулине ла Марша, двоюродного брата герцога по линии матери.

Этот человек и Рауль никогда не ладили. Лорд Мулине ла Марш был невоздержан в своих желаниях, что не очень-то нравилось Раулю, и, кроме того, лорд по натуре был очень жестоким человеком и даже не пытался обуздать свой дикий нрав. Очень часто можно было услышать, как его пажи, забившись в какой-нибудь укромный уголок, рыдают, не в силах вынести унижения. Нередко его лошадь приводили в конюшню с изодранными в кровь боками, так немилосердно он пришпоривал её. Он был женат, но жена редко видела его, потому что в одном из его многочисленных домов всегда можно было найти какую-нибудь женщину лёгкого поведения, которую он взял себе в любовницы. Ни одна из них не задерживалась надолго, потому что он быстро уставал от них и тут же начинал искать новую чаровницу.

Он приехал ко двору через два месяца после приезда ярла Гарольда и его свиты. Необычная красота Элфриды тут же привлекла его внимание. Вряд ли он мог надеяться на то, что она когда-нибудь станет его любовницей, но, находясь рядом с такой красавицей, лорд Мулине ла Марш не мог не приударить за ней. У него было красивое, но жестокое лицо и весьма приятные манеры, когда ему этого хотелось. Лорд начал ухаживать за Элфридой, и, как только понял, что она боится его, дикий хищник, который, как утверждали его враги, жил в нём, проснулся и, лениво потянувшись, выпустил когти.

Элфриду предупредили о том, как опасен этот человек. Дама из свиты Матильды рассказала ей ужасные истории о жестокости и мстительности лорда, и поэтому, несмотря на то что его домогательства были ей неприятны, она ни слова не решалась промолвить об этом Эдгару, чтобы тот не вмешался и тем самым не навлёк бы на свою голову гнев лорда Мулине ла Марша. Некоторое время Элфриде удавалось держать его на расстоянии, но однажды ей очень не повезло и она попала прямо в руки лорда.

Он сидел на скамье, когда она, спускаясь по лестнице, завернула за угол и оказалась в галерее. Кроме них, там никого не было. У неё появилось подозрение, что он специально поджидал её, и так как она побаивалась его, то попыталась вернуться по лестнице назад.

Но он заметил её и тут же вскочил.

   — О, прекрасная Элфрида! — сказал он и пошёл к ней навстречу.

   — Рада видеть вас, лорд, — довольно тихо ответила она.

Он загородил ей дорогу, и, пытаясь пройти, Элфрида промолвила:

   — Я не могу задерживаться, меня ждут.

   — Да, конечно, ангелочек, — улыбнувшись, ответил он, — я вас жду. Неужели вы разочаруете меня? — Он попытался взять её за руку. — О, да вы дрожите, как от холода! А ну-ка посмотрите, вам нравится вот эта безделушка? — Он протянул ей цепочку, усыпанную самоцветами.

Она с достоинством ответила:

   — Спасибо, но я не могу принять такой дорогой подарок.

   — О, возьмите, моя дорогая. Это, право, всего лишь безделушка.

В этот момент он цинично попытался вспомнить, которой из своих любовниц он купил эту цепочку.

   — Я готов подарить вам куда лучшие вещи, чем эта безделушка.

   — Вы очень добры, лорд, но я вам должна признаться, что не люблю таких игрушек, — твёрдо сказала она. — Пожалуйста, позвольте мне пройти. Меня ждут.

Ему удалось взять её за руку. Он притянул Элфриду к себе и правой рукой вкрадчиво взял её за талию.

   — Нет, вы не можете быть со мной так жестоки. Неужели мне так никогда и не удастся побыть с вами наедине? Вокруг вас всегда толпа глупых мальчишек, или же вы весело щебечете вместе с придворными дамами. А я тем временем сгораю в огне страсти.

Теперь он уже крепко обнимал её, его пальцы впились ей в бедро, другой рукой он ущипнул её щёку. Она зарделась под его пальцами. Он засмеялся, наслаждаясь тем, что Элфрида так смущается, и провёл рукой по её обнажённой шее.

Она попыталась высвободиться из его объятий.

   — Отпустите меня, лорд! — сказала она, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Такое поведение не принесёт чести ни вам, ни мне. Я умоляю вас, отпустите меня! Меня ждёт герцогиня.

   — Но, мадам, вы моя пленница, — сказал лорд, продолжая прижимать её к себе. — Какой выкуп вы готовы заплатить? Я немало потребую за такую бесценную заложницу.

   — Лорд, подобные шутки слишком грубы. Мне придётся звать на помощь!

Он сжал её горло. Его лицо было очень близко, Элфрида подумала, что никогда в жизни не видела столь жадного рта, и она испуганно вскрикнула.

   — Под моими поцелуями ты перестанешь кричать. Не отстраняй меня, я не причиню тебе вреда, но разбужу спящую в тебе страсть.

Он отпустил её горло и двумя руками прижал её к себе.

   — Неужели я первый, кто ощутит на своих губах сладость твоей кожи, моя маленькая девственница?

Именно в этот момент на другом конце галереи показался Рауль и пошёл к двери одной из комнат. Он медленно оглядел галерею, и то, что он увидел, заставило его застыть на месте с уже поднятой для того, чтобы повернуть засов, рукой. Он стоял, настороженно глядя на Элфриду, на его лице застыл вопрос.

Мулине ла Марш отпустил Элфриду, когда услышал шаги на лестнице, но он всё ещё загораживал ей проход. Она была сильно испугана, в её голубых глазах сверкали слёзы. Она с мольбой смотрела на Рауля.

Он отпустил засов и не торопясь, твёрдым шагом пошёл по галерее.

   — Ну, господин сторож? — недовольным голосом резко спросил Мулине. — Что вам здесь понадобилось? Если вам что-то от меня нужно, скажите и проваливайте!

   — Премного благодарен, — невозмутимо ответил Рауль. — Мне нужно, чтобы вы удалились, и как можно быстрее.

Лорд Мулине взбесился:

   — И это вы говорите мне в лицо! Вы слишком много себе позволяете! Уходите, а то я за себя не ручаюсь.

   — Таким тоном вы будете разговаривать со своими слугами, Мулине ла Марш, — спокойно ответил ему Рауль. — Леди, позвольте мне проводить вас в покои герцогини.

Она, благодарно глядя на него, сделала шаг навстречу, но Мулине оттолкнул её назад.

   — Оставайтесь на месте, девушка, я провожу вас.

Он повернул своё разъярённое лицо к Раулю, а его рука легла на рукоятку кинжала.

   — Ну что же, шевалье! Мой кузен герцог ещё услышит о нанесённом мне оскорблении.

Элфрида заметила насмешку в серых глазах Рауля.

   — Вы найдёте герцога в его комнате, — сказал он. — Идите и скажите, что я разгневал вас. Поскорей доставьте ему это сообщение.

Его голос звучал насмешливо, но глаза внимательно следили за рукой Мулине, свою он держал около пояса.

Мулине знал, что если он пожалуется на Рауля, то гнев герцога скорее обрушится на его собственную голову, а не на голову фаворита. И лорд совсем перестал сдерживать свою ярость и набросился с кинжалом на Рауля.

Элфрида закричала:

   — Осторожно!

Но, казалось, Рауль ждал этой коварной атаки. Его рука взлетела вверх, металл ударился о металл, кинжал Мулине со звоном упал на каменный пол. Элфрида заметила кровь на запястье лорда.

Рауль наступил на упавший кинжал. Лезвие сломалось.

   — Уходите! — твёрдо, как никогда, проговорил он — Если вы будете и дальше вести себя подобным образом, то к герцогу придётся обратиться мне.

Отрезвлённый видом крови, лорд Мулине ла Марш уже устыдился своего предательского нападения. Он зло проговорил:

   — Вы спровоцировали меня. Можете говорить герцогу всё, что вам угодно, мы с вами ещё встретимся.

Он сжал запястье, чтобы остановить кровь, бросил гневный взгляд на Элфриду и пошёл к лестнице.

Девушка, напуганная этим кровавым поединком, бросилась к Раулю и своими дрожащими руками сжала его руку.

   — О Боже, что теперь будет? — спросила она, испуганно глядя ему в лицо.

Он положил свою руку на её.

   — Ничего не случится, леди! — сказал он. — Вам не следует бояться его. Я прослежу за тем, чтобы он и близко к вам не подходил.

   — Но я боюсь не за себя, а за вас! — ответила она. Её губы задрожали. — Он страшный человек, и я втянула вас во всё это, а ведь я знаю, мне рассказывали, как ужасна его месть.

Рауль посмотрел на неё сначала с удивлением, а потом улыбнулся:

   — Месть Вильгельма Мулине! Вам, леди, совсем ни к чему бояться за меня. Я уже много лет знаком с этим сорвиголовой, и не впервые мы пустили в ход кинжалы.

Он видел, что она всё ещё бледна и напугана, и поэтому отвёл её назад к скамье.

   — Следовало бы ещё раз пустить ему кровь за то, что он так растревожил вас, — сказал он. — Может быть, вы немного отдохнёте здесь? Я побуду рядом и защищу вас от этого злодея.

Леди Элфрида, которую так ждала герцогиня, не прекословя села на скамью и слабо улыбнулась своему защитнику.

Рауль опустился перед ней на колени, продолжая сжимать её руки в своих.

   — Он уже ушёл, дитя моё, — сказал он, — вы в безопасности. Немного погодя, когда вы перестанете дрожать, я провожу вас к герцогине, и вы позабудете об этом неприятном инциденте.

Она смущённо посмотрела на него. В его глазах она увидела искорку, заставившую трепетать её сердце. Элфрида отвела взгляд.

   — Мой господин, вы так добры ко мне, — пробормотала она. — Благодарю вас за то, что вы меня защитили. Право, я даже не знаю, как выразить...

Голос её стих, она надеялась, что он не посчитает её слишком глупой, но боялась, что так и будет.

На секунду в галерее воцарилась тишина, Рауль прервал её и тихо произнёс:

   — Вам не за что благодарить меня. Для меня самое большое счастье служить вам.

Её рука слегка вздрогнула под его сильными пальцами, она подняла на него глаза.

   — Служить мне? — повторила она. — Мне? А я-то думала, что не нравлюсь вам, мой господин!

Когда она опомнилась, слова уже были сказаны и ничего уже нельзя было вернуть. Она вся зарделась и смущённо опустила голову.

   — Не нравитесь мне? — Рауль усмехнулся. Он преклонил голову и поцеловал её тонкие пальцы. — Я просто боготворю вас.

Дрожь прошла по всему её телу. По её лицу он не мог понять, о чём она думает, но она не отняла руки.

   — Если бы я отправился в Англию, чтобы просить вашей руки у вашего отца, — сказал он, не сводя с неё глаз, — смогли бы вы выйти замуж за норманна?

Это предложение было неожиданным и слишком скорым для Элфриды. Она ответила слабым голосом:

   — Право, мне надо идти к герцогине, мой господин, она ждёт меня.

Он тут же поднялся, опасаясь того, что мог встревожить её. Они медленно пошли по галерее. Рука Элфриды мирно покоилась на его руке. Она украдкой посмотрела на него, раздумывая о том, скажет ли он ещё что-нибудь. Ей было страшно, что он снова заговорит, и в то же время она боялась, что он будет молчать. Она искала такие слова, которые могли бы дать ему надежду, но не повредили бы её девичьей чести. Они уже почти подошли к дверям в покои герцогини, а она всё ещё ничего не придумала. В отчаянии она проговорила:

   — Мой отец просил меня не выходить замуж до тех пор, пока мой брат не вернётся в Англию. И я поклялась в этом Святой Деве Марии много лет назад.

Рауль остановился и посмотрел ей прямо в глаза:

   — Но когда он вернётся, Элфрида?

   — Я не знаю. Не думаю, что мой отец захочет, чтобы я выходила замуж за чужестранца, — смущённо сказала она.

Она была так хороша, что он едва удержался, чтобы не поцеловать её. Элфрида высвободила свою руку и пошла к двери в покои герцогини. Только когда её пальцы уже лежали на ручке двери, она решилась повернуться и взглянуть на Рауля. Девушка застыла в замешательстве, на губах её играла нежная улыбка, и едва слышно она проговорила:

   — Я не могу сказать, что мне не нравятся норманны, мой господин.

Он хотел было броситься к ней, но она исчезла ещё до того, как он успел сделать хоть шаг, дверь с грохотом захлопнулась за ней.

Тем вечером, как раз тогда, когда на улице звонили отбой, Рауль пришёл в комнату Эдгара. Тот сидел за столом и при свете свечей осматривал своё охотничье копьё. Он поднял глаза на Рауля и улыбнулся:

   — Привет, Рауль! — Ногой он пододвинул другу стул: — Садись, я весь день тебя не видел.

Он заметил, что Рауль многозначительно поглядывает на пажа, который держал в руках снаряжение для охоты. Эдгар протянул руку и похлопал юношу по плечу:

   — Ты свободен, Хелуин. Возьми ещё вот этот плащ и проследи, чтобы на моём копье не было ни пятнышка, когда мы отправимся на охоту в следующий раз.

   — Хорошо, хозяин, — ответил Хелуин слабым голосом и быстро удалился.

Эдгар вопрошающе посмотрел на Рауля:

   — Что-то важное, Рауль?

   — Да, — ответил тот.

Он не садился, а расхаживал взад-вперёд по комнате, будто не мог решиться произнести то, ради чего пришёл.

Эдгар смотрел на него, и в его глазах сверкал радостный огонёк.

   — О каком таком ужасном происшествии ты хочешь мне рассказать? Ты сегодня ездил на моей лошади Барбари, она что, начала хромать? Или, может быть, твой отец сообщил тебе, что не пришлёт из Харкорта гончих, которых он мне обещал?

Рауль улыбнулся в ответ:

   — Ни то, ни другое. Эдгар, согласился бы ты на то, чтобы твоя сестра вышла замуж за норманна?

При этих словах Эдгар подскочил от радости и обнял своего друга за плечи.

   — Неужели ты хочешь жениться на ней? Конечно, я согласен, если этим норманном будешь ты.

   — Спасибо. А как на это посмотрит твой отец?

Руки Эдгара тут же опустились.

   — Может быть, если я поговорю с ним о тебе. Я не знаю.

Теперь его голос звучал куда менее радостно, а брови нахмурились.

   — Я мало что могу предложить, — смущённо проговорил Рауль, — ведь я не заботился о том, чтобы получить земли или титул. У меня есть только моё родовое поместье, но, думаю, что, если я захочу, герцог, вероятно, поможет мне. Об этом был разговор, но тогда я предпочёл остаться возле него, больше мне ничего не нужно было. Но если я женюсь... — Он серьёзно посмотрел на Эдгара. — Ну, как ты считаешь?

Несколько секунд Эдгар ничего не говорил. Казалось, он не может найти нужных слов для того, чтобы выразить свои мысли. И даже когда он наконец заговорил, чувствовалось, что он всё ещё сомневается:

   — Дело совсем не в этом. Ни у одного человека в Нормандии нет таких возможностей, как у тебя, стать могущественным и богатым. Я прекрасно знаю, что стоит тебе моргнуть, и герцог поможет тебе. У меня нет никаких сомнений в том, что ты сумеешь сполна заплатить выкуп за невесту.

Он неожиданно улыбнулся, но улыбка скоро исчезла с его лица.

   — Дело не в этом, — снова повторил он. — Мы с тобой долгие годы были друзьями, я не знаю человека, который был бы больше, чем ты, достоин стать мужем моей сестры... нет, более того, я вопреки всему даже надеялся на это. — Он стал изучать рисунок на ткани тяжёлого полога над своей кроватью. — Но всё это лишь пустая мечта, Рауль, ничего, кроме глупой, бессмысленной мечты.

Рауль молчал и ждал, что он скажет дальше. Эдгар поднял на него глаза.

   — Между вами глубокая пропасть! — сказал он таким тоном, будто ждал, чтобы Рауль сам понял то, что ему не хотелось говорить вслух.

   — Однако ты сам мне рассказывал, что твой отец взял невесту из Нормандии, — сказал Рауль.

   — Да. Но тогда всё было по-другому. — Эдгар сжал губы, дальше он не мог объяснять.

   — Так, значит, ты запрещаешь мне просить руки твоей сестры? — напрямик спросил Рауль.

Эдгар отрицательно покачал головой.

   — Я слишком сильно хочу назвать тебя братом, — ответил он. — Я на твоей стороне. Но что готовит нам будущее? Да и такие дела, как помолвка, — улыбнувшись, добавил он, — так с ходу не решаются. Вы ведь не крестьяне, чтобы просто влюбиться и пожениться по собственному желанию.

Вдруг Рауль почувствовал, что не может больше ждать.

   — Клянусь тебе, если леди Элфрида доверит мне свою руку и сердце, я женюсь на ней вопреки всем предрассудкам и соображениям.

   — Да, это говорит истинный норманн, — тихо сказал Эдгар. — Мародёрствующий, хватающий всё, что под рукой, стремящийся не упустить добычу!

Гнев закипел в груди Рауля, но он сдержался и спокойно сказал:

   — Я этого не заслужил. Хотя мои слова и могут показаться дикими, ты прекрасно знаешь, что я никогда не поступлюсь честью.

   — Я не сомневаюсь в тебе, — ответил Эдгар, — но впереди у тебя тернистый путь.

В груди Рауля бушевала весна, и все сомнения и дурные предчувствия казались ему столь далёкими, что он снова ощутил приступ нетерпения.

   — Господи, Эдгар, неужели ты не можешь хоть на секунду забыть о плохом? Какое дело нам, маленьким людям, до того, какие планы имеют наши вожди? Я не собираюсь даже думать об этом!

Эдгар с усмешкой посмотрел на него:

   — Делай как знаешь. Тебе прекрасно известно, что это будет значить, Рауль. Мне больше нечего сказать.

Получив разрешение от Эдгара просить руки Элфриды, Рауль не стал больше терять времени. Он знал, что леди весьма стеснительна, но она не отталкивала его. Когда он шёл через комнату к ней, она всегда улыбалась ему, и, если во время охоты его лошадь оказывалась рядом с её, она всегда старалась некоторое время побыть вместе с ним.

Прошло совсем немного времени, а он снова заговорил с ней о любви. Элфрида знала, что ей не следует слушать человека, который не получил соизволения её отца, она понимала, что должна делать добропорядочная девушка, однако даже немного качнулась в его сторону. Кто же станет после этого обвинять его в том, что он не выдержал и обнял её?

Так они закрепили свою помолвку. Держа её руки в своих, Рауль сказал:

   — Я могу послать письма в Англию вашему отцу, однако мне эта идея совсем не нравится. Я думаю, что ответ будет холодным, а вы?

   — Боюсь, что да, — ответила она. — Моя мама, правда, была нормандкой, но в целом, с тех пор как король начал благоволить к тем норманнам, которые живут в Англии, отец стал плохо к ним относиться. Возможно, если Эдгар поговорит с ним и попросит за нас, может быть, он примет вас более радушно.

   — Эдгар будет на моей стороне. Я приеду в Англию сразу, как только смогу, после вашего возвращения.

Неожиданно его охватил страх.

   — Элфрида, вас не связывают никакие обязательства?

Она покраснела и отрицательно покачала головой, но тут же начала объяснять, почему так получилось, ведь тот факт, что девушка в двадцать с лишним лет не обручена и даже не помолвлена, был настолько необычен, что мог бросить на неё некоторые подозрения. Она посмотрела в смеющиеся глаза Рауля и с достоинством заявила:

   — В этом нет моей вины, мой господин.

Рауль широко улыбнулся; он стал один за другим целовать её пальцы и не остановился до тех пор, пока она не побранила его, сказав, что здесь в любой момент может кто-нибудь появиться и увидеть их. Он отпустил её руку и обнял её за талию. Она не возражала: вероятно, тогда, когда они сидели вместе на скамье, ей понравилось, что можно рассчитывать на поддержку этой сильной руки.

   — Сердце моё, расскажите-ка мне, как же это так случилось, — прошептал ей на ухо Рауль.

И вполне серьёзно, даже с трепетом в голосе, Элфрида рассказала ему, как ещё в детстве она была помолвлена с Освейном, сыном Гундберта Сильнейшего, крупного землевладельца из графства Уэссекс.

   — Он вам нравился? — прервал её рассказ Рауль.

Она его почти совсем не знала. Элфрида даже не говорила с ним один на один, потому что в Англии было не принято, чтобы девушка оставалась наедине с юношей до свадьбы. Он был порядочным молодым человеком, но умер ужасной смертью как раз тогда, когда она достигла совершеннолетия и могла выйти замуж. Он поссорился с неким Эриком Йарлсеном, странным и необузданным человеком, который приехал в Уэссекс из Дании. Элфрида не знала, в чём была причина ссоры, но она думала, что Освейн нанёс датчанину какое-то оскорбление. Потом Освейн слег с ужасной лихорадкой, некоторые считали, что это была желтуха, потому что его кожа пожелтела. Но, несмотря на то что он голодал девять дней и даже несмотря на то, что живительная жаба, пойманная в канун дня святого Джона, была посажена к нему на грудь, чтобы выгнать лихорадку, жизнь с каждым днём всё уходила и уходила из его тела. Никакие способы не помогали, лихорадка не отступала. И в конце концов юноша умер в самом расцвете сил.

   — Потом, — продолжала Элфрида, незаметно для самой себя положив свою руку под руку Рауля, — некоторые стали обвинять Эрика. Среди них был и Гундберт, отец Освейна. Говорили, будто Эрика изгнали из Дании за то, что он якобы налагал на людей проклятия и занимался колдовством.

Она быстро перекрестилась дрожащей рукой.

   — Эти люди заявили, что он использовал против Освейна магические заклинания. Будто бы он сделал фигурку своего врага и, взывая к злым духам, чтобы те убили его, воткнул в эту фигурку иглу.

   — Чёрная магия, — понимающе произнёс Рауль. — Ерунда всё это! Ну и что же сделали с Эриком?

   — На суде графства он предстал перед главным магистратом и, не признав своей вины, потребовал священного суда. Священник протянул ему две деревянные таблички, на одной из которых было изображение священного креста, а на другой — нет. Эрик, помолившись Богу о том, чтобы тот ему поведал правду, смело выбрал одну из табличек. — Элфрида придвинулась поближе к Раулю. — И на табличке, которую он взял из рук священника, ничего не было, так все люди поняли, что Господь считает его клятвопреступником и подтверждает, что он убил Освейна при помощи магических заклятий, а это есть не что иное, как колдовство.

   — И что было потом? — спросил Рауль.

   — Некоторые говорили, что он должен заплатить за убийство Освейна, который был приближенным короля, как и мой отец. Сумма этого выкупа составляла двести шиллингов, и вряд ли Эрик смог бы его выплатить. Но главный магистрат графства решил, что преступление, совершенное Эриком, настолько тяжкое, что не может быть смыто простой выплатой денег, поэтому он решил, что его надо забить камнями до смерти. Это было сделано в Хоктайде. Я сама не видела, но мне рассказывали. Вот почему я до сих пор не помолвлена.

Обе её руки покоились на груди Рауля, щека прижалась к его щеке.

   — Ты жалеешь об этом, птичка моя? — спросил он.

   — Нет, — призналась она. — Только не теперь.

Неделя за неделей проходили месяцы, а ярла Гарольда продолжали с почестями принимать в Руане. Ему предлагались всяческие развлечения, и никто не говорил о его отъезде. Сам он тоже не предпринимал никаких попыток бежать, хотя многие из его окружения считали, что у него было множество возможностей это сделать. Когда ярл выезжал в Руа, чтобы навестить Улнофа, Элфрик разработал план побега. Ярл должен был уйти незамеченным из дома Улнофа и направиться к границе. Однако Гарольд прекрасно знал, что за каждым его движением следят, и небезосновательно предполагал, что стражники в портах и на границе будут заблаговременно предупреждены, поэтому он даже не стал слушать Элфрика. Через Эдгара, который иногда получал письма из Англии, он узнал, что король Эдуард неплохо себя чувствует и в стране всё спокойно. Он мог ещё подождать, и если его двоякое положение пленника-гостя претило ему, то он был не тем человеком, который бы стал показывать это. Гарольд так умело скрывал свои чувства, что даже Элфрик решил, что он потерял бдительность, и со щемящим сердцем думал об этом. Но ярл Гарольд был начеку. Он сказал Эдгару, что этот визит в Нормандию очень многое дал ему. За то время, что он провёл при дворе герцога, он узнал его самого и его подданных так хорошо, как никогда и не надеялся даже узнать. Уже через полгода ярл Гарольд познакомился почти со всеми влиятельными людьми в графстве. Он видел таких воинствующих баронов, как виконты Котантен и Овранш. Про них он сказал: «Это хорошие воины, но не более». Он постарался установить дружеские отношения с приближенными герцога Фиц-Осберном, Гиффордом Лонгвиллем, лордом Бомонским и с им подобными. «Верные люди, но во всём подчиняются своему хозяину» — так охарактеризовал их Гарольд. Он наблюдал и за менее влиятельными баронами, такими, как знаменосец Ральф де Тени, лорды Монфике и Л’Эгле. «Слишком непокорные, их надо держать в ежовых рукавицах». На них он более не обращал внимания. Но когда в Руан с визитом прибыл приор[21] аббатства Хелуина в Беке Ланфранк, граф Гарольд заговорил совсем по-другому.

   — Этот человек опаснее, чем все остальные, — тихо сказал он.

Эдгар был весьма удивлён этим:

   — Я думал, что приор вам понравится.

На это граф ответил так, что его приближенные застыли, словно поражённые громом.

   — Я бы хотел, чтобы он был моим советником, — серьёзно проговорил Гарольд.

Эдгар нахмурился:

   — Да, он очень мудрый человек, мне это хорошо известно. Люди говорят, будто именно он устроил свадьбу герцога. Я думаю, он действительно иногда даёт герцогу советы.

Ярл посмотрел на него с улыбкой:

   — Среди всех знатных особ герцогства я отчаянно искал одного, кто мог бы стоять за герцогом и тихонько нашёптывать прямо ему в ухо мудрые ненавязчивые советы. Теперь я знаю, где искать этого человека. И поверь мне, его стоит опасаться.

   — Советник? Разве герцогу он нужен? — спросил Эдгар.

   — Вероятно, не в управлении государством и не в военном деле. Ему нужен такой советник, чтобы вести дальновидную и хитрую политику, — ответил Гарольд.

   — А как насчёт отца Ансельма? — поинтересовался Эдгар. — Он ведь тоже пользуется репутацией очень умного человека.

Гарольд отрицательно покачал головой:

   — Он почти святой и слишком чист для того, чтобы давать советы, подобные тем, что рождаются в изощрённом уме Ланфранка.

Больше он ничего не сказал, но эти слова надолго запомнились Эдгару. Однажды в разговоре с Гилбертом де Офеем он заметил, что, по его мнению, Ланфранк пользуется большим доверием у герцога. Гилберт рассмеялся, и по этому смеху Эдгар понял, насколько прав был ярл Гарольд. Его охватили дурные предчувствия. Он видел своего господина окружённым врагами и чувствовал себя абсолютно неспособным помочь ему. Из-за этого он стал слишком вспыльчивым и вновь начал относиться к норманнам столь же недружелюбно, как и тринадцать лет назад. И Эдгар и Рауль хорошо знали планы своих повелителей, но не могли говорить об этом, и незаметно для самих себя они стали отдаляться друг от друга. В любом их разговоре, пусть самом дружеском, всегда присутствовали недомолвки, вызванные тем, что оба посвящены в какую-то тайну. Эдгар старался сделать так, чтобы политические игры не влияли на их взаимоотношения, но в то же время не мог с горечью не думать о том, что Рауля теперь волновала только Элфрида. Рауль же, в свою очередь, понимая, какую горькую обиду затаил в своём сердце Эдгар, как будто пытался протянуть ему руку через образовавшуюся между ними пропасть и думал, что преданность Эдгара своему хозяину может обратить их дружбу во вражду.

Однажды, сжав плечо Эдгара, он сказал:

   — Что бы я ни делал, на какую бы тропу мне ни пришлось ступить, знай, я не выбирал этой тропы, Эдгар.

Эдгар отдёрнул плечо и мрачно заявил:

   — Ты норманн и друг Вильгельма. Конечно же ты хочешь того же, чего и он.

Рауль секунду молча смотрел на него, потом отвернулся. Когда он вышел из комнаты, Эдгар стоял, угрюмо глядя в окно из-под опущенных бровей. Рауль мог только догадываться, что этот суровый взгляд и эта злость скрывают жестокую борьбу в его сердце, борьбу между чувством дружеской привязанности и гордостью за принадлежность своему племени. Позже они встретились на лестнице, и Эдгар, подойдя к Раулю, сильно смущаясь, произнёс:

   — Извини меня, последнее время я стал слишком вспыльчивым.

Они пожали друг другу руки.

   — Я понимаю, — ответил Рауль. — Но что бы ни случилось, клянусь перед Богом и Святой Девой Марией, я всегда был и останусь твоим другом.

Они ехали на север по направлению к Сен-Лo, вдоль Вира, через дикие леса Котантена. Здесь их встретили посланцы из Руана, которые везли письма для герцога. Он быстро прочитал их, и лишь одно надолго привлекло его внимание — это было письмо из Англии. Затем он передал его ярлу Гарольду, сказав: «Мне кажется, вас это тоже касается». Пока ярл читал, герцог занялся распечатыванием различных посланий и ни разу не поднял глаз, чтобы посмотреть, какова будет реакция Гарольда на известия, излагавшиеся в этом коротком письме.

Но выражение лица Гарольда не выдавало его. Он неторопливо читал, глаза его были задумчивы и сосредоточенны. Письмо гласило, что здоровье короля ухудшается, он стал меньше охотиться, больше времени проводить в молитвах и размышлениях. Он сильно разгневан каменщиками, возводящими на острове Торней неподалёку от Лондона аббатство в честь святого Петра. Оно должно стать усыпальницей короля, и он почему-то решил, что каменщики не успеют закончить свою работу до его смерти.

Далее в послании говорилось о том, что на севере страны, там, где правил Тостиг, возникли серьёзные проблемы. Ярл Гарольд аккуратно сложил письмо и вернул его Вильгельму. Герцог писал ответ в Руан. Его перо уверенно двигалось по бумаге, оставляя после себя характерный след: чёткие округлые буквы.

Не поднимая глаз, он сказал:

   — У меня бы не хватило терпения на такого непокорного человека, как ваш братец.

   — У меня тоже, — мрачно ответил ярл.

Вильгельм ещё некоторое время молча продолжал писать. Закончив лист, он посыпал на него песок, чтобы просушить чернила, а потом, стряхнув песок на землю, отложил лист в сторону и снова опустил перо в чернильницу.

   — Я думаю, — медленно, сводя с ума ярла Гарольда, проговорил он. — Я думаю, пришло время вам отправляться в Англию, дорогой ярл.

Гарольд почувствовал непреодолимое желание встать и походить по комнате. Он подавил его и заставил себя сидеть, глаза его неотрывно следили за Вильгельмом.

   — Да, время пришло, и даже более того, — сказал Вильгельм таким тоном, будто долго подбирал слова.

Гарольд видел, как герцог дописал одну, потом другую, третью строку. Тут он заметил, что его пальцы отбивают дробь по резным ручкам кресла, и, чтобы остановить дрожь, сильно вцепился в твёрдое дерево. Он хотел, чтобы герцог заговорил, но Вильгельм продолжал писать. Ярл одну за другой обдумывал и отбрасывал фразы, но в конце концов решился и резко сказал:

   — Давайте говорить начистоту, герцог Вильгельм. Чего вы от меня хотите?

Герцог поднял глаза и отложил в сторону перо. Отодвинув от себя бумаги, он положил обе руки на стол и сказал:

   — Ярл Гарольд, много лет назад, когда я был ещё неопытным юнцом и всё ещё находился под опекой моих воспитателей, король Эдуард гостил у меня при дворе и стал моим другом. В те дни он пообещал мне, что если он станет королём Англии и у него не будет детей, то я унаследую его корону, — он замолчал и подождал немного, но ярл не произнёс ни слова. Гарольд откинулся на спинку кресла. Его лицо не выражало никаких эмоций, кроме спокойного интереса. Герцог оглядел его с некоторым одобрением. — Четырнадцать лет назад, — продолжал он, — когда я ездил в Англию с визитом к королю Эдуарду, он подтвердил своё обещание и отдал мне в залог Улнофа, Хакона и Эдгара, сына Адвульфа. Это, я думаю, вам известно?

   — Я слышал об этом, — спокойно ответил Гарольд.

   — Король стар, — сказал Вильгельм, — а я не единственный претендент на его корону.

Веки ярла Гарольда вздрогнули, но он промолчал.

   — Есть Эдгар, сын Ателинга, — после мимолётной паузы продолжил Вильгельм. — Я уверен, что многие захотят сделать его королём.

   — Вполне возможно, — ответил Гарольд. Он повернул руку так, чтобы солнце осветило его рубиновое кольцо, и начал изучать его сквозь слегка приоткрытые ресницы.

   — Мне нужен человек, который смог бы защищать мои интересы в Англии до того момента, как король Эдуард отправится к праотцам, и после того.

   — И вы хотите, чтобы этим человеком был я, — стальные нотки зазвучали в голосе ярла.

   — Да, вы, — согласился Вильгельм, — связанный клятвой отстаивать мои права.

Ярл улыбнулся. Он отвёл взгляд от кольца и увидел, что Вильгельм пристально смотрит на него. Гарольд не отвёл взгляд. И в тишине, нарушаемой лишь сладкой песнью жаворонка, потерявшегося где-то в необъятной голубизне неба, их глаза вступили в напряжённый поединок, продолжавшийся несколько минут. За то время, что два соперника смотрели друг на друга, вполне можно было бы успеть досчитать до пятидесяти.

   — И для этого вы меня здесь держите, — в конце концов сказал ярл. В его голосе не было ни удивления, ни злости.

   — Да, для этого, — ответил Вильгельм. — Честно говоря, ярл Гарольд, если бы на вашем месте был кто-нибудь другой, я бы не стал тратить на него столько времени и сил. Поверьте мне, из всех людей, кого я встречал за свою жизнь, вы единственный, кого я уважаю.

   — Мне оказана великая честь, — с иронией в голосе проговорил Гарольд.

   — Вполне может быть, — слегка улыбаясь, ответил Вильгельм. Он следил за тем, как одна за другой просачивались вниз песчинки в песочных часах, и, когда последняя достигла своей цели, перевернул часы, и песчаный дождь времени возобновился.

   — Какую же взятку вы мне предлагаете, милорд герцог? — спросил Гарольд.

Губы герцога скривились в презрительной усмешке.

   — Ярл Гарольд, вы можете называть меня как угодно, но, прошу, не надо считать меня дураком. Я берегу взятки для мелких людей.

Гарольд слегка поклонился:

   — Благодарю вас. Я скажу по-другому: какая награда ожидает сына Годвина?

Секунду Вильгельм изучающе смотрел на него.

   — Гарольд, если вы решите стать моим представителем в Англии, я отдам вам в жёны мою дочь Аделину и обязуюсь сохранить за вами все ваши нынешние владения.

Если ярлу и показалось смешным предложение взять в жёны девочку, которая на несколько лет младше его детей от первого брака, то не подал виду.

   — Что же, это благородно! — пробормотал он и снова стал изучать своё кольцо. — А что, если я откажусь?

Герцог уже хорошо знал Гарольда и потому ответил:

   — Говоря прямо, сын Годвина, если вы откажетесь, я не позволю вам уехать из Нормандии.

   — Я понял, — сказал Гарольд. Он мог бы добавить, что ему всё было ясно уже в течение нескольких месяцев и что он уже давно взвесил все шансы за и против побега и продумал ответ на предложение герцога. Теперь в его глазах не было ни тени улыбки; его губы сжались. Он глубоко вздохнул, так, будто бы после тяжёлой внутренней борьбы он наконец пришёл к решению и оно стоило ему немалого, но его голос, такой же спокойный и приятный, как обычно, не выдавал ничего подобного.

   — Кажется, у меня нет другого выбора, герцог Вильгельм. Я согласен принести вам клятву, — сказал он.

Вечером он обо всём рассказал Эдгару. Эдгар освещал ему путь в комнату, и как раз в тот момент, когда он собирался оставить ярла у дверей его комнаты, Гарольд кратко сказал:

   — Подожди. Я должен тебе кое-что сказать.

Он отпустил сонного пажа после того, как тот зажёг свечи на столе, а сам сел в кресло, стоявшее в тени у стены.

   — Закрой дверь, Эдгар. Через неделю или, может быть, чуть позже я уезжаю в Англию, ты и Хакон отправитесь со мной. Улноф остаётся.

Эдгар застыл около двери.

   — Уезжаете в Англию? — как эхо глупо повторил он. — Вы хотите сказать, герцог смилостивился? — В его голосе звучало недоверие, но вдруг какая-то мысль пришла ему в голову, и он радостно спросил: — Это потому, что вы так хорошо сражались за него в Бретани, мой господин? Я знаю, он уважает смелость, но я не мог даже мечтать...

Он остановился, потому что Гарольд горестно засмеялся. Эдгар быстро шагнул вперёд, чтобы разглядеть лицо своего хозяина.

   — Какова цена свободы? — спросил он. Его руки сжали край стола.

   — Я пообещал принести ему клятву в том, что буду защищать его права в Англии, — ответил Гарольд, — после смерти короля вручу ему замок Дувр и женюсь на его дочери Аделине, как только она достигнет совершеннолетия.

   — Боже мой, вы что, шутите? — Эдгар схватил со стола тяжёлый подсвечник и поднял его высоко над головой, так, чтобы свет падал на лицо ярла. — Вы потеряли рассудок, мой господин, — резко сказал он. — Господи, вы сошли с ума?

Гарольд поднял руку, чтобы заслонить глаза от света.

   — Нет, я не сошёл с ума. Я пошёл по единственному пути, ведущему к свободе.

   — Добровольно отказавшись от короны, от цели всей вашей жизни! — Подсвечник задрожал в руках Эдгара. — А что же делать нам, тем, кто верил в вас, следовал за вами в печали и радости, умирал за вас? О великий Боже, неужели это говорит сын Годвина?

Гарольд беспокойно задвигался в кресле.

   — Идиот, разве ты не знаешь, что, если я откажусь принести клятву Вильгельму, он никогда не отпустит меня? Что вы будете делать тогда? Вы, те, кто верит в меня? Разве тогда я не предам вас? Отвечай!

Эдгар с грохотом поставил подсвечник на стол.

   — Мой господин, у меня нет слов, я ничего не понимаю. Умоляю вас, объясните мне, что происходит!

   — Я уже сказал тебе, это единственное, что мне осталось. Если я откажусь, то останусь пленником и потеряю всё, чего я с таким трудом добивался всю свою жизнь. — Он немного помедлил, а потом многозначительно добавил: — Разве ты забыл, как год назад я поклялся вырваться из сетей Вильгельма любой ценой?

   — Что она вам даст, эта полусвобода? — сказал Эдгар. Тут он неожиданно понял, что означают слова графа, и, опустившись на стул, склонил голову, вцепился пальцами себе в волосы и с горечью произнёс: — О Боже мой! Я и впрямь глупец. Как я мог подумать, что Гарольда, сына Годвина, разорвёт на части, если он нарушит своё слово. Простите меня! Я жил пустыми мечтами.

Ярл поднялся и, подойдя к столу, встал перед Эдгаром, оперевшись обеими руками на стол, разделяющий их.

   — Скажи мне, что я должен сделать: нарушить слово, данное Вильгельму, или предать Англию? — сурово сказал он. — Говори! Мне придётся сделать одно из двух. Должен ли Я уберечь свою честь и отдать Англию в руки этого нормандского тирана? Этого ты от меня хочешь? Это будет поступок, достойный Гарольда, сына Годвина. Если таково твоё представление обо мне, то откинь его и узнай меня таким, каков я есть на самом деле, я не просто игрушка для твоего воображения! Я стою за Англию и не отдам её до тех пор, пока я жив. Думай обо мне что хочешь; пусть мне придётся предать всех вокруг, Англии я буду верен до конца. Какое мне дело до того, что душа моя будет гореть в аду, если обо мне скажут, что всё, что я ни делал, я делал для того, чтобы Англия была в безопасности?

Его голос наполнял комнату, и, когда он вдруг замолчал, всё опутала давящая, томящая тишина. Свеча горела ровно, воздух как будто застыл, за окном в темноте ночи светила одинокая звезда.

Уханье совы нарушило тишину. Эдгар вздрогнул и поднял голову.

   — Простите меня! — сказал он изменившимся голосом. Он помрачнел. — Что за дьявольская выходка поставить вас в такое положение! Велика будет расплата! А он не может догадаться, мой господин? Он не может заподозрить, что подобная клятва не свяжет вас?

   — Заподозрить! Он знает, — ответил Гарольд. Он начал расхаживать по комнате, у него вдруг вырвался маленький смешок. — Ланфранк!

Он расстегнул пояс, стягивающий его плащ на талии, и бросил его на стол.

   — Неужели ты ещё ничего не понял? Когда английская корона будет на моей голове, подумай только, какой крик поднимет против меня Вильгельм: ведь Гарольд нарушил свою клятву.

   — Это серьёзное обвинение, милорд, — тихо сказал Эдгар. — Преступление против Бога и рыцарской чести, оно оставит несмываемое пятно на вашем щите.

Он неожиданно вскочил и отпихнул ногой стул.

   — Я думал, он хорошо относится к вам. Все эти недели, что вы спали, ели, сражались вместе... У него два облика! Волк!

Гарольд перестал ходить и с удивлением посмотрел на Эдгара:

   — Ты не прав. Ты думаешь, он притворялся, будто я ему нравлюсь. Но он был искренен, и если я подчинюсь его воле, то могу быть уверен в его преданной дружбе. Ведь он предложил мне... Да ладно, не стоит об этом. Я выбрал для себя дорогу и должен пройти её до конца, — Гарольд подошёл к Эдгару и сжал его руки в своих. — Ты думаешь, у меня сейчас легко на душе? Поддержи меня, верь в меня, несмотря на то что я беру на свою душу грех клятвопреступления. Теперь я, как никогда, нуждаюсь в твоём доверии.

Он отпустил его. Эдгар опустился перед ним на колени.

   — Видит Бог, я верю вам, мой господин, и вы знаете это. Что бы ни случилось, я буду до конца следовать за вами.

Гарольд положил свои руки ему на плечи.

   — Да, я знаю, — он поднял своего верного подданного. — Уже поздно, и мне больше нечего тебе сказать. Теперь ступай и молись от том, чтобы Вильгельм не потребовал от меня такой священной клятвы, нарушив которую я навсегда потерял бы шанс получить прощение святой церкви.

На следующий день они продолжили свой путь. Эдгар ехал подле своего господина и держался на расстоянии от своих нормандских друзей. Фиц-Осберн попытался было подшутить над его холодностью, но осёкся, заметив, как нахмурился Рауль. Он пустил лошадь галопом и поскакал рядом с Раулем.

   — Что его так тревожит? — спросил он. — Я уже много лет не видел его таким.

   — Оставь его, Вильям! — устало ответил Рауль. — Неужели ты не догадываешься, как сильно он нас сейчас ненавидит?

   — Ненавидит нас! — воскликнул Фиц-Осберн. — Что, из-за этой клятвы, которая должна быть принесена в Байо? Нет, не может быть, какое ему до этого дело?

Рауль раздражённо вздохнул:

   — А как бы мы себя чувствовали, окажись Вильгельм на месте Гарольда? Я не сомневаюсь, что Эдгар любит своих друзей, как и прежде, но в глубине души он хранит ненависть ко всей нашей расе. Оставь его, ты ничего не сможешь изменить.

   — Но я не вижу никакой причины, — настаивал Фиц-Осберн. — Ведь ярла Гарольда никто не принуждал, они договорились с Вильгельмом, как принято между двумя хорошо понимающими друг друга людьми. Черт возьми, да почему ты смеёшься?

   — Никакого принуждения? — ответил Рауль. — Боже мой, Фиц-Осберн, неужели пытка — это единственная сила, которая тебе известна? Давай прекратим этот разговор.

Они без приключений прибыли в Байо, там их ждал епископ. Если ярл и искал среди собравшихся приора Хелуинского, то не нашёл его. Ярл Гарольд был, как всегда, весел, спокойно разговаривал с герцогом и с Одо, часто смеялся над разными шутками, в общем, вёл себя так, будто его ничто не беспокоило. Только его подданные Эдгар, Элфрик, Сигвульф, Эдмунд, Освейн и Эрнульф были мрачны и с беспокойством и горечью смотрели на своего господина. Каждому он доверил свою тайну. Каждый поклялся хранить молчание, но, хотя они решительно заявляли, что подобная клятва не свяжет ярла никакими обязательствами, всё-таки дурные предчувствия мучили их, смутные опасения закрадывались в их души.

В первый вечер их пребывания в Байо ничего не было сделано, но уже утром следующего дня в зале церковного собора была назначена церемония произнесения клятвы.

Герцог в короне, с обнажённым мечом сидел на троне. За ним расположились рыцари и знать; перед ним в центре зала стояла какая-то большая ёмкость, полностью скрытая под золотым покровом. Рядом ожидал епископ Одо, с ним были его капеллан и несколько священников.

Утро было необычайно яркое. Солнце, проникая в зал, золотило стены, в его лучах кружились в танце сотни тысяч пылинок. В огромный, прохладный, серый зал неслышными шажками прокралось тепло. Через незастеклённые окна слышался шум города.

Ярл Гарольд зашёл, когда все уже собрались. Его свита следовала за ним.

У него на плечах был небесно-голубой плащ, на руках сверкали золотые браслеты. Раулю пришла в голову странная мысль о том, что вместе с Гарольдом в зал вошёл солнечный свет.

Он задержался на пороге, быстро огляделся. В конце зала герцог на своём троне, за ним Фиц-Осберн, Мортен, Грантмеснил, Тессон, Сент-Совер, де Гурней, де Монфор, Джиффард — одним этим коротким взглядом он охватил их всех. Они спокойно стояли, мрачно, как ему показалось, наблюдая за ним.

Гарольд неторопливо пошёл вперёд. Он был бледен, но абсолютно спокоен и лишь слегка хмурился, а губы болезненно сжались. За ним саксы образовали полукруг.

Занавес над одной из арок раздвинулся, и оттуда вышел священник с двумя реликвиями и с благоговением поместил их на задрапированную подставку перед Одо. Гарольд взглянул на них, не меняя выражения лица, и снова сосредоточил своё внимание на герцоге.

Из груди Эдгара вырвался вздох облегчения: реликвии были не такими значительными, как он боялся. Герцог немного наклонился вперёд, на лезвии его меча заиграло солнце, а тяжёлая мантия спала с одного плеча, и показалась горностаевая подбивка.

   — Ярл Гарольд, — сказал он, — вы знаете, с какой целью мы все собрались здесь. Перед этим уважаемым собранием я прошу вас подтвердить клятвой данное мне обещание действовать в качестве моего представителя при английском дворе, пока жив король Эдуард; делать всё от вас зависящее, чтобы после его смерти скипетр перешёл в мои руки; передать мне замок Дувр и другие крепости, если я посчитаю необходимой их охрану нормандскими войсками. Вы это все обещали.

   — Да, обещал, — автоматически ответил Гарольд.

Епископ сделал шаг вперёд, ярл Гарольд не обратил на него почти никакого внимания. Он неотрывно смотрел через зал на Вильгельма и на его свиту, стараясь понять, что таится за мрачными, непроницаемыми лицами его соперников. Он заметил, что Рауль де Харкорт, не поднимая глаз, смотрел на рукоятку своего меча, на которой покоились его руки; увидел, что Фиц-Осберн хмурится так, будто чувствует себя неуютно, а глаза Мортена радостно сияют. Гарольд снова посмотрел на Вильгельма, но его лицо было абсолютно непроницаемо.

Ярл тут же заподозрил, что за этой тишиной, за этими напряжёнными взглядами, направленными на него, что-то кроется. Он взглянул на реликвии. В них не было ничего особенного, значит, ловушка не здесь. Его внутренний голос предупреждал об опасности; снова он оглядел весь зал и снова ощутил на себе давление царящей вокруг атмосферы напряжения, сдерживаемого волнения. За всем этим крылось что-то куда более значительное, чем то, что он мог видеть и понимать. Он чуть было не сделал шаг назад, но, опомнившись, намеренно пошёл вперёд, к реликвиям, сверкающим на золотом покрывале.

Он протянул над ними руку, и услышал лёгкий вздох облегчения. Теперь было уже слишком поздно отказываться. Он глубоко вздохнул и начал повторять всё то, что обещал герцогу.

Его рука не дрожала, голос был твёрд:

   — ...сделать всё, что в моей власти, для того, чтобы вы стали королём Англии; передать вам замок Дувр и другие крепости, которые вам понадобятся. — Он немного помедлил, потом громким голосом произнёс: — Да помогут мне Господь и святая Библия!

Слова отчётливо прозвучали в зале и эхом отдались под сводом.

Бароны подняли свои мечи и прокричали:

   — Помоги ему Господь!

Их слова громом отдались в ушах ярла Гарольда. Дыхание стало прерывистым. Его рука упала, и все вокруг увидели, как он побледнел.

Он снова услышал вздох, на этот раз он был громче и очевидней. Гарольд огляделся и теперь вместо озабоченности заметил на лицах своих противников удовлетворённые улыбки.

Герцог сделал знак своему брату. Епископ подозвал двоих своих помощников, и они убрали реликвии и сняли золотой покров. Ярл Гарольд почувствовал затхлый запах. В ёмкости, которую скрывал покров, лежали человеческие кости, и ему не нужно было выслушивать объяснения епископа Одо для того, чтобы понять, что это была рака с мощами святых.

Он вздрогнул и отступил назад, закрыв лицо руками. Лязгнул чей-то меч. Эдгар закричал:

   — Подлог! Подлог! Выходите на бой, нормандские собаки!

Гарольд быстро взял себя в руки и крепко сжал кисть Эдгара:

   — Назад! Клятва произнесена.

Он снова повернулся к Вильгельму.

   — Что ещё осталось сделать? — резко спросил он.

   — Ничего, — ответил герцог. — Вы поклялись на святых мощах. Всё сделано.

Некоторое время они смотрели друг на друга через разделяющее их пространство, потом ярл развернулся на каблуках и быстро вышел.

Снова в зале лязгнул металл. Мортен отскочил и, обернувшись, увидел, как Рауль резким движением засунул свой меч обратно в ножны.

   — Ради Бога, дайте мне выйти! — сказал Рауль. Его голос дрожал как будто от ярости. — С меня довольно!

Он, растолкав ошеломлённых баронов, быстро пошёл к выходу и по узкой лестнице вышел из зала.

Грантмеснил пожал плечами и прошептал Мортену на ухо:

   — Страж заходит слишком далеко. Простит ли ему герцог такое грубое поведение?

Герцог сделал вид, будто и не заметил того, что Рауль ушёл. Передав свой меч канцлеру, он распустил свою свиту и сам вышел из зала в сопровождении своих братьев и Фиц-Осберна.

Наверху в узком коридоре Рауль столкнулся с Эдгаром. Оба резко остановились, и некоторое время ни один из них не решался заговорить. Эдгар скрестил руки на груди, его глаза всё ещё горели ненавистью, свирепым голосом он проговорил:

   — Вот каков твой герцог! Вот каков этот нормандский волк! Хитрый, лицемерный обманщик!

Рауль крепко сжал губы, его брови сошлись на переносице, однако он не сказал ни слова.

   — Какая уловка, чтобы обмануть ярла Гарольда! И вы знали! Да, вы все знали и молчали, наблюдая, как осуществляется эта дьявольская выдумка!

   — Хватит! Я ведь не обвиняю твоего господина, который приносил клятву, уже задумав совершить клятвопреступление, так что и ты не трогай моего!

Эдгар быстро сказал:

   — Что ты имеешь в виду? Кто сказал, что Гарольд задумал совершить клятвопреступление?

   — Почему же тогда он в испуге отшатнулся от этой раки? — резко спросил Рауль. — Успокойся. Я нем как могила! Но на ком лежит больший грех: на моём господине, который задумал этот обман, или на твоём, который, произнося священную клятву, уже думал, как бы её нарушить с меньшими для себя потерями? Давай не будем больше об этом, умоляю тебя! Наши слова ни к чему не приведут, мы только будем ссориться.

Он бы прошёл дальше, если бы Эдгар не задержал его:

   — Ты поддерживаешь герцога Вильгельма? Лично ты?

   — Да, и буду служить ему до смерти! — страстно произнёс Рауль. — А теперь пусти меня!

Ярость немного поутихла в Эдгаре.

   — Нет, это не так. Я вижу тебя насквозь, друг мой. Ах, Рауль, какой печальный конец всем нашим надеждам, какой конец нашей дружбы, это событие разлучает нас с тобой! — он протянул было руку, чтобы положить её на плечо Рауля, но снова опустил её. — Между нами обнажённый меч. Я рад, что мы вместе сражались в Бретани.

Он опустил глаза и уставился в пол, но через минуту снова поднял голову и сказал:

   — Мы оба не свободны, но всё-таки, когда я думаю о прошлом, о дружбе и тех недолгих минутах счастья, что были в моей жизни, — внутренний голос кричит мне, не обращая внимания на узы долга и верности: «О мой Боже, лучше бы у меня не было господина!»

   — Господи, и в моей душе то же самое, — на искажённом душевной болью лице Рауля появилась улыбка. Он протянул другу руку. — Над обнажённым мечом... — сказал он.

Эдгар сжал его руку и не сразу отпустил её. Казалось, ему трудно говорить. Но наконец он нашёл в себе силы и сказал:

   — Я знаю, ты бы хотел отправиться в Англию вместе с нами. Не делай этого, Рауль. Я думал, что буду освещать твой путь к брачному ложу, но то, что сегодня произошло, положило конец этой мечте, так же как и другим нашим заветным желаниям.

   — Я понимаю, — ответил Рауль. — Но позволь мне хотя бы хранить надежду, Эдгар... — его голос оборвался, и он ещё сильнее сжал руку Эдгара. — Я не могу сказать это. Я ещё увижу её? Когда вы отправляетесь? Как можно скорее? — он горестно улыбнулся. — Очень жаль, странно будет жить в Руане без тебя.

Они уехали из Байо на следующее утро. Ярл Гарольд ехал рядом с герцогом так же, как и раньше. Ни один из них не говорил о клятве, но, когда они вернулись в Руан, снова заговорили о помолвке Гарольда. Его торжественно обручили с леди Аделиной. Она доставала ему только до локтя, и душа её разрывалась между гордостью за своего будущего мужа и всё возрастающим страхом перед ним. Он умел обращаться с детьми и, подняв её на руки, поцеловал в щёку. Память о его улыбке она пронесла через всю свою короткую жизнь.

Больше в Руане было нечего делать. На следующий день после своей помолвки граф Гарольд направился к морю, его сопровождал и Рауль де Харкорт. Он ехал подле носилок Элфриды.

Они уже попрощались. Она, как маленький усталый ребёнок, рыдала у него на груди, а он утешал её, гладил по голове и говорил что-то о смелости и надежде.

   — Я приеду за тобой, — обещал он. — Будь уверена в этом, так же как в том, что Бог существует и правит миром. — Он ещё крепче прижал её к себе. — Жди меня! Верь мне! Пройдёт совсем немного времени. Кем бы я ни предстал перед тобой, помни, что я люблю тебя и жизнь отдам ради того, чтобы уберечь тебя от несчастий! Всегда помни об этом, о моя любовь!

Она пообещала ему ждать его, с изумлением глядя ему в лицо, стараясь понять, что он имеет в виду.

Он сказал:

   — Я ничего больше не могу сказать тебе. Впереди у нас много боли и страданий, много горьких разочарований, но помни, что, так же как Эдгар, я не свободен от обязательств, и эти узы я не могу порвать.

   — Мне страшно! Мне страшно! — сказала она. — Какое горе может быть больше, чем наше расставание? Какая боль? Рауль, Рауль!

   — Дай Бог, никакое! — ответил он. — Но знай, если мне придётся мечом прокладывать дорогу к тебе, клянусь, я сделаю это!

После возвращения посланников из Англии события начали развиваться. Ответ Гарольда был таким, какого ожидал Вильгельм. Он признавал, что принёс клятву в Байо, но заявлял, что его силой вынудили сделать это, и потому он считает себя свободным от всяческих обязательств. Корона Англии, писал он, принадлежит не ему лично, а народу, и он не может по собственной воле распоряжаться ею, только у английского народа есть право даровать её. Что же касается леди Аделины, то, сообщал герцогу Гарольд, он не мог жениться без согласия своего совета, а совет настоял на том, чтобы он взял в жёны англичанку.

Герцог внимательно прочитал этот ответ и отдал его Ланфранку. Письмо должно отправиться в Рим, ведь герцог посылал в Англию своих гонцов лишь для того, чтобы выудить у Гарольда подобное письмо.

Ланфранк несколько минут молча изучал послание Гарольда и в конце концов сказал:

   — Лучше и быть не может. Он признает клятву.

Ланфранк убрал бумагу в шкатулку и запер её золотым ключиком, который висел на цепочке у него на шее. Тонкой изящной рукой он разглаживал сутану и тем временем сосредоточенно размышлял. Через некоторое время он поднял глаза и медленно проговорил:

   — Я считаю, сын мой, что ты не можешь поступить лучше, чем сделать своим послом в Риме Гилберта, архиепископа Лизье.

   — Но я думал отправить туда вас, святой отец, как когда-то.

   — Н-нет, — Ланфранк очень чётко совместил кончики пальцев двух рук, — возможно, сын мой, что меня там слишком хорошо знают. Пусть едет Гилберт, я дам ему мои инструкции. Кардиналы не станут кричать: «Осторожно, Гилберт! Он для нас слишком умён».

Герцог засмеялся:

   — Тогда объясните ему, что надо делать. В этом я полностью полагаюсь на вас и подчиняюсь вам.

После этого приор раскланялся и, поднявшись, величавой походкой вышел, неся под мышкой драгоценную шкатулку.

Затем герцог созвал своих приближенных, но никто не знал, о чём говорилось на этом собрании. На нём присутствовали его сводные братья Роберт и Одо, муж его сестры виконт Овранш и его кузены из О и Эвре. Кроме родственников Вильгельма были ещё его сенешаль и знаменосец, а также лорды Бомон, Лонгвилль, Монфор, Варен, Монтгомери и Грантмеснил. Все они разделяли точку зрения герцога, было решено созвать общий совет в Лиллебонне, в новом, специально построенном для подобных собраний дворце, который находился в нескольких шагах от Руана.

Каменщики только что закончили работу в этом дворце, и теперь он величественно возвышался белой громадой на фоне голубого неба. В центре располагался огромный сводчатый зал, из него множество дверей вели в разные комнаты. Свет попадал в зал через небольшие парные окна наверху, разделённые колоннами и арками. На стенах висели гобелены, вышитые новыми яркими нитками тёмно-красного, зелёного и небесно-голубого цветов; каменный пол был устлан камышом, а разбросанные веточки розмарина и пахучей восковницы должны были создавать в зале приятный аромат. Но всё-таки запах извёстки пока был неистребим, и, несмотря на то что во всех каминах горел огонь, с шумом уносясь вверх по дымоходам, здесь всё ещё было темно и сыро. «Со временем это место станет более уютным», — думал Рауль. Он, жмурясь, смотрел на сверкающее своей белизной сооружение. Ему очень понравились лепные украшения.

Трон под балдахином из роскошной драпированной ткани располагался на возвышении в одном конце зала. Перед ним стояла небольшая скамеечка для ног. Герцогиня своими руками вышила на обивке золотых львов, чтобы каждый раз, когда герцог будет ставить свою ногу на скамейку, у него под каблуком оказывалась бы эмблема Нормандии.

На возвышении были кресла для главных советников герцога, а в самом зале стояли скамьи для менее значимых персон.

Лиллебонн кишел вассалами, съехавшимися сюда, повинуясь призыву герцога. Гилберт де Офей, который вместе с Раулем сопровождал Вильгельма, раздражённо заявил, что ему не удаётся найти во всём дворце ни одного места, где можно было остаться наедине с самим собой. Жена Гилберта была беременна, и он надеялся, что наконец после шестерых девочек она принесёт ему сына. Он каждый день посылал гонцов, чтобы узнать, как она себя чувствует, потому что незадолго до его отъезда ей не посчастливилось и она увидела ежа в своём саду, а всем хорошо известно, что это может вызвать выкидыш. И, кроме того, по ночам ему приходилось спать вместе с сотней других баронов, а это ещё больше выводило его из себя.

Рауль с первого взгляда оценил сложившуюся ситуацию и твёрдо заявил, хотя и со скрытой усмешкой, что, так как герцогиня осталась в Руане, он хотел бы занять своё прежнее место на соломенной кровати у ног герцога.

   — Боже правый, ты что же думаешь, что меня хотят убить? — удивлённо спросил Вильгельм.

   — Нет, — честно ответил Рауль. — Но я думаю, что лучшего места для меня просто не найдётся.

Рано утром в назначенный для совета день все вассалы и арьервассалы собрались в зале. Они толкали и пихали друг друга, стараясь занять места поудобнее, и громко и долго выясняли, для чего Вильгельму понадобилось созывать их. Те, кто знал причину, пытались втолковать её несведущим, и к тому времени, когда в зал через дверь, расположенную позади трона, вошёл герцог, там шла такая оживлённая дискуссия, что любому человеку было бы тяжело перекричать весь этот шум.

Вслед за герцогом в зал вошёл церемониймейстер. Его громовой голос разнёсся по залу, и все разговоры резко оборвались; вассалы почтительно замолчали и ждали, когда герцог обратится к ним с речью.

Его сопровождали члены его совета и все главные прелаты герцогства. Увидя рясы епископов, все присутствующие поняли, что дело, ради которого они собрались, было чрезвычайно важным. По залу прошёл приглушённый шорох, все настороженно вытянули шеи, те, кто был пониже, встали на цыпочки, чтобы подняться над плечами своих более высоких товарищей.

Вильгельм был в кольчуге, в церемониальном шлеме, на котором красовался венок. Подобное облачение имело особое значение. Гилберт де Харкорт, который прибыл на это собрание от имени Хьюберта, шёпотом проговорил:

   — О! Да, похоже, это война!

Герцог поднялся по ступеням трона и оглядел зал, будто подсчитывая, все ли на месте. Когда те, кто его сопровождал, заняли свои места на возвышении, он начал свою речь, обращённую к баронам.

Они слушали его в абсолютной тишине. Его сильный голос эхом отдавался под сводами зала. В зале теперь никто не шелохнулся; было очевидно, что вассалы не ожидали ничего подобного, и совершенно очевидно, что большинство из них слушали его с тревогой и неодобрением.

Рауль стоял справа от трона и мог видеть почти всех собравшихся в зале. Он держал свой обнажённый меч, уперев его острие в землю и обеими руками сжимая рукоятку. Один раз он украдкой взглянул на Гилберта де Офея, который стоял по другую сторону трона, но Гилберт не ответил на весёлый огонёк в его глазах, он явно был не в духе.

Герцог закончил свою речь и, сев, обеими руками вцепился в подлокотники своего трона. Потом кто-то шепнул что-то на ухо своему соседу. Шёпот усилился и превратился в сдавленный гул, который постепенно становился всё громче и громче.

Герцог снова поднялся, на него посмотрели с некоторым подозрением. Он произнёс:

   — Господа, я удаляюсь, чтобы дать вам возможность обсудить всё между собой. — Он сделал знак своим братьям и вышел вместе с ними.

Как только дверь за ними захлопнулась, поднялся ужасный гам. Некоторые пытались объяснить всему собранию, насколько нереальными были требования герцога, другие, более молодые, старались перекричать общий неодобрительный шум, и, естественно, все разделились по группам от пяти до ста человек, объединившихся вокруг нескольких ораторов.

Фиц-Осберн первым спустился с возвышения. Он шагнул вниз и начал проталкиваться сквозь толпу. Он то здоровался с одним, то хлопал по плечу другого.

Де Монфор тоже встал. Он подмигнул Раулю:

   — Клянусь душой Девы Марии, им эта идея не понравилась! Ну и что теперь?

   — Я собираюсь пойти и послушать, что они говорят, — ответил Рауль. Он спрятал в ножны свой меч и взял де Монфора под руку: — Пойдём, Хью, в ближайшие двадцать лет у нас вряд ли будет ещё возможность так поразвлечься.

Вместе они спустились с возвышения и начали прокладывать себе дорогу от одной группы к другой.

   — Рауль! Подожди немного! Герцог что, с ума сошёл? — сир де Эстотвиль попытался остановить его, схватив за плащ.

С другой стороны его потянул к себе Генри де Ферьер.

   — Рауль, что всё это значит? Отправиться за море для того, чтобы сражаться с неизвестным народом на его же земле! Ведь это глупо!

   — Ведь мы все потонем в море! — возмущённо продолжал Джеффри де Верней. — Помните, что случилось с Гарольдом у берегов Понтье! Корона! Королевство! Боже, кто слышал когда-нибудь о таком безумном плане?

   — Отпустите меня, ведь это не мой план! — запротестовал Рауль. Его оттеснили от де Монфора, и он стал протискиваться к группе баронов, столпившихся вокруг Фиц-Осберна.

Фиц-Осберна все любили, и он всегда мог увлечь за собой слушателей. Рауль посмеивался, слушая его убедительную речь. У него был голос, который привлекал внимание окружающих, и один за другим бароны собирались вокруг него. Осуждение он встречал шутками и тем улучшал настроение собравшихся, затем, убедив их в том, что план вовсе не был столь уж безумным, как им сначала показалось, он умолял их вспомнить о долге и спокойно обсудить всё с герцогом. Кто-то потребовал от него ответа на вопрос о том, что лично он думает о требованиях герцога. Фиц-Осберн ответил уклончиво, но в таких тонах, что всем понравилось. Бароны начали думать, что именно его и надо сделать своим представителем.

Рауль прошмыгнул сквозь толпу к комнате, в которой ожидал герцог. Он вошёл и увидел, что Вильгельм стоит возле камина, подняв руку так, чтобы заслонить лицо от огня. Мортен, откинувшись на спинку стула, ковырялся в зубах, а епископ Одо, всегда менее терпеливый, чем эти двое, сидел за столом и отбивал по нему дробь пальцами, едва сдерживая своё беспокойство.

Вильгельм поднял глаза, когда вошёл Рауль, и печально улыбнулся. Рауль торжественно заявил:

   — Я благодарю вас, мой господин, за этот день. Я ещё никогда так не развлекался.

   — Что они говорят? — спросил Одо, взглянув на него своими тёмными сверкающими глазами. — Видит Бог, им нужно научиться соблюдать этикет!

   — Ну, они говорят, что многочисленные победы герцога вскружили ему голову, мой господин, — ответил Рауль.

   — Глупцы! — не поднимая головы, спокойно сказал Вильгельм.

   — Великолепное собрание ничтожеств! — огрызнулся Одо. — Слишком долго в Нормандии царит мир. Мужчины отрастили себе толстые животы и научились ценить комфорт выше, чем славу. Но я научу их!

Мортен перестал ковыряться в зубах, чтобы спросить в обычной для себя дипломатической манере:

   — Они собираются ответить герцогу «нет», Рауль?

Рауль засмеялся:

   — Когда я уходил, они, похоже, собирались сделать Фиц-Осберна своим представителем, так что одному Богу известно, каков будет их ответ. Их сердца говорят «нет». Они говорят, вы не можете заставить их сражаться за морем, милорд. Я думаю, многие просто боятся отправиться в плавание.

Герцог повернул к нему голову:

   — Виконт Котантен здесь?

   — Пока нет. Но Тессон здесь, и он не одобряет ваш план.

Зубы Вильгельма засверкали в широкой улыбке.

   — Я могу крутить Тессоном так, как мне захочется, — сказал он.

Кто-то постучал в дверь, Рауль открыл её и на пороге увидел Гилберта де Офея. Гилберт был весьма обеспокоен, он произнёс:

   — Не будет ли герцог так любезен вернуться? Все решили избрать своим представителем Фиц-Осберна и предоставить ему возможность как можно мягче выразить все возражения.

В зале восстановился порядок. Герцог снова сел на трон, его братья встали за ним, Рауль остановился в некотором отдалении у колонны.

   — Ну что же, господа? Вы приняли решение? — спросил герцог.

   — Да, милорд, мы все обсудили, и на мою долю выпало высказать мнение всех собравшихся сегодня здесь благородных рыцарей, — начал Фиц-Осберн.

В зале послышался одобрительный шёпот; все благородные рыцари с благодарностью смотрели на своего представителя и замерли в ожидании. Им хотелось услышать, как ему удастся смягчить их безоговорочный отказ.

   — Тогда говори, Фиц-Осберн, — сказал герцог. — Я слушаю.

Сенешаль поправил свой плащ на плече и поклонился:

   — Сеньор, мы выслушали ваши предложения и отдаём вам дань уважения за ту отвагу, которая позволяет вам считать это предприятие легко осуществимым.

Присутствующие согласно кивали. Они не видели никакого изъяна в подобном начале; это как раз немного повысит настроение герцога, прежде чем речь зайдёт о неприятном.

   — Вы желаете получить корону и королевство, милорд, мы знаем, что вы заслужили их. Вы призываете нас, ваших верных вассалов, помочь вам в осуществлении ваших планов. Сеньор, вам должно быть известно, что по закону рыцарского кодекса чести вы не можете приказать нам отправиться за море и сражаться там.

Он немного помедлил, но герцог ничего не сказал. Вассалы вновь закивали головами: Фиц-Осберн пока очень хорошо справлялся со своей задачей.

Он продолжал:

   — Вы просите нас следовать за вами в чужие земли, населённые грозными врагами, — этого ещё не делал ни один герцог Нормандии. Мы не привыкли к путешествиям по морю, вероятно даже, что нам не очень нравится эта идея, у нас здесь есть земли, которые нуждаются в нашей заботе, жёны, которые станут рыдать от горя, отправляя нас в дальний поход. Но всё это у нас в сердцах, милорд: вы правили нами в течение многих лет, и эти годы были успешными для страны. Вы вели нас от победы к победе. Вы всегда делали то, что обещали. Сеньор, каждый преданный вассал верит в вас, руки каждого преданного вассала в ваших руках, и вот вам ответ каждого преданного вассала: мы пойдём туда, куда вы нас поведёте, в Англию или в Азию, и тот, кто должен вам двадцать воинов, даст вам в два раза больше из любви к вам. — Он замолчал. Вассалы смотрели на него как заворожённые. Рауль заметил, что один человек даже открыл рот, потом закрыл его и сглотнул. Сенешаль воспользовался молчанием обескураженных баронов и героическим тоном заявил: — Лично я снаряжу шестьдесят кораблей для этого предприятия! Сеньор, мы готовы подчиниться вам.

Это было уже слишком. Наконец взбешённые вассалы вновь обрели дар речи; все внешние приличия были откинуты; сотни возмущённых голосов кричали «нет», поднялся настоящий рёв. Генри де Ферьер подбежал к самому подножию возвышения и, глядя на сенешаля, заорал:

   — Ложь! Ложь! Это твои слова, а не наши! Мы не будем воевать за морем!

Уголок рта Вильгельма дёрнулся, он обернулся, чтобы посмотреть на говорящего. В дальнем конце зала Ричард де Бьенфейт вскочил на одну из скамей и прокричал:

   — Стыдись, стыдись, Генри де Ферьер! Все верные люди кричат «да», поддерживая Фиц-Осберна!

   — Это не так! — попытался спихнуть его со скамьи Фульк дю Пин. — Здесь не стоит вопрос о нашей верности.

   — Чего мы боимся? — закричал молодой Хью де Овранш. Он запрыгнул на скамью позади Ричарда де Бьенфейта и размахивал мечом над головой. — Пусть молодой человек ответит.

Герцог не обращал на это никакого внимания, он смотрел на Рауля Тессона, который ещё ни слова не сказал за всё это время, а стоял вдалеке от своих собратьев, у одной из колонн. На лице у него застыло упрямое выражение, а его взгляд довольно бесстрашно встретился со взглядом герцога. В его глазах Вильгельм увидел бескомпромиссный отказ.

Роберт де Сэй из Пико последовал примеру де Бьенфейта и, взгромоздившись на скамью, закричал:

   — Нет, нет! Давайте не будем забывать о заслугах герцога! Это непристойно. И всё-таки я должен сказать, что, следуя нашему долгу, мы должны покориться...

Его голос потонул в общем шуме. У вассалов не хватало терпения на то, чтобы выслушивать его скучные речи. Ив де Васси протолкнулся сквозь толпу в первые ряды и громко сказал:

   — Мы готовы пойти туда, куда зовёт нас наш долг, но за морем у нас нет никакого долга. К тому же, пока мы будем наслаждаться столь приятным путешествием, наши границы останутся открытыми для французов.

Неожиданно Одо сделал шаг вперёд к краю возвышения. Его глаза сверкали, пальцы неспокойно перебирали складки рясы.

   — О, нормандские псы! — с горечью произнёс он. — Неужели я должен указать вам путь?

Герцог шевельнулся. Он что-то сказал, но его не слышал никто, кроме епископа. Одо раздражённо передёрнул плечами и тут же сел в резное кресло. Вильгельм поднялся. Понадобилось некоторое время, чтобы в зале установилась тишина, потому что те, кто был в первых рядах, считали необходимым сказать тем, кто позади, чтобы они замолчали и дали сказать герцогу, и, кроме того, сразу три человека попытались стащить со скамьи Ричарда де Бьенфейта.

Герцог невозмутимо ждал, когда все успокоятся. Когда наконец всё утихло и вассалы стали в ожидании смотреть на него, он направил свой взгляд прямо на лорда Тессона и приказным тоном позвал:

   — Тессон!

Лорд Тюренн вздрогнул и, хмурясь, пошёл вперёд.

Перед ним все расступались, освобождая для него проход; он подошёл к подножию возвышения и мрачно посмотрел на герцога.

Едва заметная улыбка заиграла на губах Вильгельма. Он мягко произнёс:

   — Следуй за мной, Рауль Тессон.

   — Сеньор...

   — За мной, Тессон.

Лорд де Тюренн поднялся по ступенькам на возвышение и угрюмо вышел из зала вслед за Вильгельмом. Те, кто остался, удивлённо переглянулись и сошлись на том, что ни одному человеку не дано было знать, что Вильгельм сделает в следующий момент.

В соседней с залом комнате Тессон занял оборонительную позицию около двери и искоса поглядывал на Вильгельма.

Герцог расстегнул брошь, скрепляющую его тяжёлый, подбитый мехом плащ, скинул его с плеч и протянул его Тессону. Лорд де Тюренн подошёл к нему и взял плащ у него из рук.

   — Ну, друг мой? — сказал герцог.

Тессон положил плащ на спинку стула.

   — Сеньор, вам не удастся склонить меня на вашу сторону и сказать «да», — смело ответил он. — Вы всё ещё молоды. Что же касается меня, то я оставил юношеские замашки позади.

   — Значит, ты будешь против меня и не поможешь мне, Тессон? — спросил герцог.

   — Если говорить напрямую, да, сеньор. Если вы собираетесь воевать, то вам придётся делать это в одиночку.

   — Значит, так? — мягко сказал герцог. — И всё же я помню, как кто-то в долине Вал-ес-Дюн подъехал ко мне, ударил перчаткой по лицу и сказал: «Никогда в своей жизни я больше не сделаю вам, сеньор, ничего плохого».

Тессон покраснел, но отрицательно покачал головой:

   — И не сделаю. Если я сейчас отказываюсь помогать вам, то лишь для вашего же блага, хотя вам это и не по душе. Пусть за вами идут молодые с горячими головами, если им уж так хочется.

   — Я тоже горячая голова, Рауль де Тессон?

Щёки Тессона снова зарделись.

   — Нет, сеньор. Я так не думаю. Но вы слишком часто побеждали и потому стали безрассудным. Моя рука устала, голова поседела, и я говорю вам — я в этом безумии не участвую. Там, среди этого сброда, я бы так не сказал, но вы спросили меня, и вот мой ответ.

   — Годы летят, Тессон, — герцог подошёл к камину. — Я просто позабыл о том, что ты слишком стар для того, чтобы идти со мной на войну.

Тессон начал сердиться:

   — Стар? И это говорите вы, мой господин! Кто сказал, что я стар? Я всё ещё могу постоять за себя, да и не только за себя, в любом поединке или сражении. Вы называете меня старым? Разве мои руки ослабли? Неужели вы думаете, что мои мышцы заплыли жиром, вся моя сила ушла, а кровь превратилась в жидкую водицу? О Святая Дева Мария!

   — Нет, не я, Тессон.

В тоне герцога было что-то такое, что придавало его словам особый смысл. Глаза Тессона засверкали красным огнём, он закричал, брызжа слюной:

   — Назовите мне имя того наглеца, который осмелился сказать подобное обо мне! Поверьте мне, я ему покажу, как моя сила покинула меня! Стар? Ну надо же!

Герцог повернулся и положил руку ему на плечо:

   — Нет, друг мой, никто не сомневается в твоей силе. И всё-таки я думаю, что твоё сердце постарело, и, возможно, теперь ты стал больше ценить спокойствие, чем раньше. Никто не упрекнёт тебя в этом, дни твоих сражений миновали. Забудь о том, что я просил у тебя помощи. Если я отправлюсь в Англию, то ты, вероятно, останешься здесь с теми, кто станет управлять герцогством в моё отсутствие.

Грудь взбешённого лорда Тюренна вздымалась.

   — Сеньор, — сказал он, глядя на герцога, — каковы ваши требования?

   — Никаких, — ответил герцог.

Тессон с трудом проглотил слюну.

   — Я дам вам двадцать кораблей и всех воинов Тюри! Этого достаточно?

   — Да, вполне. А кто поведёт их?

   — Кто их поведёт? — повторил Тессон, пристально глядя ему в глаза. — Кто поведёт?.. Клянусь всеми святыми, я их поведу! Скажите об этом тем, кто смел насмехаться надо мной.

   — Будь уверен, расскажу, — со смешком ответил герцог. Он услышал, как щёлкнул дверной замок, и оглянулся. — Нил! — воскликнул он и бросился к двери, вытянув руку. — Сент-Совер, я уж было отчаялся тебя увидеть.

Сапоги виконта Котантена были испачканы грязью, и он всё ещё держал в руках свой кнут и перчатки. Годы убелили сединой его тёмные волосы, но держался он прямо и был всё таким же худощавым, как и раньше. Он быстрым шагом прошёл через комнату к герцогу и пожал ему руку:

   — Извините меня, милорд. Я ехал издалека и торопился, как мог. Ваши гонцы не застали меня дома. Скажите, зачем я вам понадобился? Фиц-Осберн кое-что мне рассказал, но просил меня найти вас, чтобы узнать все детали.

Лорд Тессон немного остыл к этому моменту и проворчал:

   — Это просто абсолютно невыполнимое поручение. Уходи, пока тебя не уговорили так же, как и меня, — он раздосадованно покачал головой. — О, я хорошо знаю вас, сеньор! Вы хитрец и хотите заставить всех повиноваться вашей воле. Но, видит Бог, Вильгельм, вы отлично знаете, что без людей Тюри вам не обойтись!

Герцог засмеялся. Он всё ещё сжимал руку Сент-Совера.

   — Нил, я отправляюсь в Англию, чтобы отнять у Гарольда обещанное мне королевство. Я нуждаюсь в тебе и твоих людях, ты отправишься со мной?

   — Да, я всем сердцем хочу этого! — ответил Нил. — Давайте запишем это на пергаменте. Вам нужны корабли? Я могу дать вам несколько кораблей. Пошлите за своим писарем, сеньор, и пусть он запишет моё имя. Ты тоже идёшь, Тессон?

   — Ха, да неужели ты думаешь, что я стану отступать там, где ты наступаешь, Нил де Сент-Совер? — ответил Тессон, немного важничая. — Сколько людей ты сможешь дать? Спорим, что я дам больше.

Оставаясь абсолютно серьёзным, герцог ударил в гонг и позвал своего писаря. Имена Тессона и Сент-Совера внесли в список под их печатями. Они вышли, а герцог послал за лордами Мойо, Трего и Магневилем, каждого он принимал по одному.

Все значительные бароны один за другим уединялись с Вильгельмом. Список имён стал уже довольно впечатляющим; теперь отказ стал приобретать оттенок предательства; волей-неволей бароны ставили свои печати, скрепляя данные обещания, а те, кого уговорили согласиться, считали своим долгом заставить присоединиться к ним тех, кто всё ещё оставался в стороне. В конце концов совет в Лиллебонне закончился победой герцога. Если сначала бароны просто вынуждены были согласиться, то под конец они уже с некоторым энтузиазмом обсуждали планы создания флота. Стало считаться вопросом чести, чтобы не уступить соседу в численности своей дружины. Гилберт, архиепископ Лизье, отправился в Рим хорошо подготовленным, а несколькими неделями позже на церковном совете в Бонневиле герцог повысил Ланфранка и сделал его аббатом монастыря Святого Этьена, который был построен в Каене в качестве его свадебной епитимьи.

В Риме Гилберт предстал перед конклавом кардиналов. Обсуждение продолжалось несколько дней, но с самого начала было ясно, что клятвопреступление, совершенное Гарольдом, сыном Годвина, сильно перевешивало чашу весов не в его пользу. Было учтено и то, что реликвии обладали особой святостью. Кардиналы долго спорили по поводу письма Гарольда. Когда Рауль услышал обо всём происходящем, он язвительно заметил:

   — Вильгельм очень примерный сын святой церкви, и тем временем, как саксы закатывают весёлые пиры, норманны строят монастыри. Интересно, это повлияет на решение папы?

   — Рауль! — воскликнул Гилберт де Офей, он был абсолютно шокирован подобным заявлением.

Рауль безразлично пожал плечами:

   — Мне уже всё надоело. Это всё чистой воды подкуп и хитрость, а в моих ушах днём и ночью раздаётся стук молотков с верфей.

   — Глупости! — улыбаясь, сказал Гилберт. — Здесь в Руане ты ничего не можешь слышать.

   — Мне кажется, могу, — ответил Рауль. — В моей голове, в моём мозгу. О, пусть будет как будет! Меня захватила вся эта суматоха, и мне надо пройти этот путь до конца.

Наконец с большой помпезностью архиепископ вернулся в Нормандию в сопровождении папского легата. Герцог с непритворным почтением принял этого высокопоставленного священника. Легат благословил Вильгельма, передал в его сильные руки священный стяг. Ткань, вышитая золотыми нитками и украшенная драгоценными камнями, тяжёлыми складками ниспадала с древка. Ральф де Тени взял стяг из рук герцога и застыл с ним на то время, пока легат доставал из шкатулки перстень с волосом святого Петра. Опустившись на колено, Вильгельм вытянул руку. Кольцо оказалось на пальце, легат произнёс слова благословения.

Скоро всем стало известно, что герцог в случае победы станет править Англией как феодальным поместьем римской католической церкви и будет ежегодно платить ей дань.

   — Есть ли в этом мире хоть кто-нибудь неподкупный?! — воскликнул Рауль де Харкорт.

Не успел легат отправиться в обратный путь, как в небе стали наблюдать странное явление. В течение нескольких ночей можно было наблюдать комету, она появилась восемнадцатого апреля с запада и стала медленно двигаться на юг, чем потрясла всех видящих её. Люди говорили, будто это знамение, но, предвещало ли оно хорошее или плохое, никто с уверенностью сказать не мог, и потому каждый в Нормандии высказывал своё мнение на эту тему.

В Нормандию из Англии прибыли изгнанники, те нормандские фавориты при дворе короля Эдуарда, которых Гарольд выслал из страны. Они рассказывали, что саксы расценили комету как знак Божий. Из-за неё было много неприятностей, потому что сведущие люди стали говорить, будто Господь разозлился на Гарольда за то, что он незаконно захватил корону, по праву принадлежащую Эдгару Ателингу.

В Нормандии же люди считали, что это взошла звезда Вильгельма и ведёт его к успеху. Некоторые священники придерживались этого мнения, другие же, те, кто выступал против похода в Англию, утверждали, что всё как раз наоборот и герцогу следует рассматривать этот знак как предупреждение, что пора остановиться. Сам Вильгельм разделял мнение тех, кто считал появление этой кометы благоприятным знаком, но в разговоре с Фиц-Осберном отметил, что если она предсказывала победу в Англии, то ей бы следовало двигаться в другом направлении.

Однако у него оставалось немного времени для того, чтобы разгадывать загадки звёздного неба. На верфях строились корабли, леса наполнились стуком топоров дровосеков; сваленные деревья натруженные волы оттаскивали к побережью. Там над ними начинали работать плотники и кораблестроители, тем временем оружейники ковали мечи и наконечники для копий, портные шили кожаные туники для лучников.

Герцог послал во Францию письма, в которых предъявлял мудрому регенту свои требования и делал некоторые предложения. Граф Болдуин внимательно их прочитал, а потом показал своей жене.

   — Твоя дочь, вероятно, будет носить корону королевы, — сказал он.

Графиня вскрикнула от радости и, прочитав письмо герцога, произнесла:

   — Он высоко метит, этот внук дубильщика! А что насчёт Тостига и другой моей дочери? Я всегда говорила, что Мэт хитрая кошечка! Она ни слова не сказала Джудит, когда та приезжала в Руан!

Граф Болдуин забрал письма и запер их в шкатулке.

   — Честно говоря, женщина, если придётся поддерживать одного из моих зятьев, то это будет не Тостиг, — сухо проговорил он, — но в это дело Франция не полезет. Успокойся, сын Вильгельм, Франция не нарушит твоих границ, пока ты будешь в походе, но другой помощи ты от неё не получишь.

Он стал в задумчивости поглаживать свою бороду.

   — И всё-таки я, наверное, должен решить иначе. — Его отсутствующий взгляд задержался на лице жены. Он медленно проговорил: — Если кто-либо захочет отправиться в Англию за добычей вместе с Нормандией, я думаю, что не стану мешать им. Франция слишком устала от этих ненасытных господ, пусть они попытают счастья где-нибудь в другом месте.

Как оказалось, очень многие захотели сделать это. Герцог Вильгельм разослал письма во все страны, он предлагал земли, деньги, титулы всем, кто пожелает присоединиться к нему. Рауль с ужасом наблюдал за тем, как отправляют все эти опасные письма. Он пытался образумить своего господина, но герцог слышать ничего не хотел: он должен обладать Англией любой ценой.

Его предложения привлекли под его знамёна всех мерзавцев из Европы. Алчные искатели приключений прибыли из Бургундии, Лотарингии и с холмов Пьемонта, громко оправдываясь за заплатки на своих ношеных штанах. Рыцари из Аквитании и Пуату явились в Нормандию в роскошных нарядах, мелкие землевладельцы привели с собой дружины и готовы были жизнью пожертвовать ради одного лишь шанса получить владения в Англии. Юстас, граф Булонский, над которым однажды посмеялись люди из Дувра, заявил, что лично поведёт своих людей; Алён Фержен, кузен графа Конана, поклялся собрать войско в Бретани; из Фландрии от шурина герцога Вильгельма, Роберта, пришло письмо, в котором он в очень осторожных выражениях интересовался, какова будет награда за его службу, если он согласится рисковать жизнью своей благородной персоны на поле битвы.

Это письмо застало Вильгельма в Руане. Он сидел в своей комнате с двумя писарями, которые быстро записывали что-то под его диктовку, перед ним на столе лежала уйма различных бумаг. Он прервался, чтобы изучить планы своего корабля под названием «Мора»; кораблестроитель тем временем терпеливо дожидался, стоя рядом с герцогом. Рядом в прихожей два человека напряжённо трудились над составлением списка необходимых запасов, они собирались представить его на рассмотрение герцога, а главный плотник размышлял над тем, понравится ли Вильгельму разработанная им конструкция деревянных замков, которые приказал построить герцог.

Герцог распечатал пакет Болдуина и быстро пробежал глазами то, что там было написано. Он засмеялся и смял письмо.

   — Пергамент! Дайте мне чистый пергамент! — потребовал он и опустил перо в чернильницу. — Рауль, ты где? Сверни этот пергамент, а внизу поставь печать. Эта шутка придётся тебе по душе. Прочитай письмо молодого Болдуина, и ты всё поймёшь.

Он начал писать на ярлыке.

   — Господин, на пергаменте ведь ничего не написано, — попытался напомнить один из писарей.

   — Нет, болван, ничего! Готово, Рауль? Тогда прикрепи этот ярлычок к свитку и проследи за тем, чтобы он как можно скорее попал к моему благородному шурину. — Он отдал ярлык Раулю, а сам снова повернулся к кораблестроителю.

Рауль прочитал то, что было написано на ярлычке, и рассмеялся. Там были всего две строчки:

Норманны высадились в разных бухтах вдоль побережья от Певенси до Гастингса.

В Певенси не было ни души, но тлеющий в каминах огонь показывал, что обитатели побросали дома и скрылись, завидя приближающийся флот. Норманны разбили лагерь, его окружили глубокой канавой и высоким забором. Затем герцог приказал собрать один из деревянных замков на небольшом возвышении, которое преобладало над местностью.

Тем временем как его люди выполняли эти поручения, Вильгельм занимался тем, что изучал местность, чем вызвал тревогу у своих друзей. Он был таким же бесстрашным, как и много лет назад, в Меуле, когда он совершал необдуманные вылазки. В сопровождении всего лишь нескольких рыцарей он иногда уезжал из лагеря на несколько часов. Вильгельм обнаружил, что это была дикая местность, здесь всюду встречались предательские болотистые долины, а холмы покрывал густой лес. Ухабистые и болотистые дороги иногда становились настолько непроходимыми, что ехать верхом было даже опасно. В лесах водились медведи и волки, и очень часто на полях можно было встретить целые стада заблудившихся домашних животных.

Здесь почти никто не жил, огромные пространства были абсолютно не заселены, они принадлежали государству, однако вдоль побережья иногда попадались небольшие города и деревушки. Казалось, что здесь и быть не может никаких воинов, однако нормандские бароны, видя, как их герцог каждый день уезжает из лагеря в сопровождении не более чем двадцати рыцарей, жили в постоянном страхе, опасаясь, что их герцога могут убить обозлённые крестьяне. Однажды вечером он не вернулся в лагерь, и с наступлением темноты отряд, возглавляемый Хью де Монфором, отправился на его поиски. Вскоре они встретили его, он шёл пешком и тащил на своих плечах кольчугу Фиц-Осберна, по-видимому, он вовсе даже не устал и всё посмеивался над своим измученным сенешалем. При этом Вильгельм чувствовал себя абсолютно спокойно, будто бы он прогуливался в родных полях Нормандии.

Хью де Монфор взял у него кольчугу и сурово сказал:

   — Милорд, вы никогда не думали о том, что местные жители могут захотеть убить вас?

   — Нет, Хью, никогда, — весело ответил герцог.

Во время своих поездок по округе Вильгельм выявил, что более удобным, чем Певенси, местом для лагеря будет Гастингс, находящийся в нескольких лигах на восток. Этот город стоял на дороге в Лондон, и в его естественной гавани можно было лучше разместить флот. Оставив в Певенси свой гарнизон, герцог повёл своё войско на восток и приказал перевести часть кораблей под белые скалы Гастингса. Вторая его крепость была возведена на холме и окружена частоколом. Она состояла из одной-единственной деревянной башни. Вокруг холма вырыли ров, за ним простиралась ровная поверхность, образующая двор замка, тут были поставлены сараи, в которых разместились люди и лошади. Всё это окружала огороженная канава, кроме того, здесь была небольшая башня, защищающая подъёмный мост.

Работы по возведению этой крепости ещё не закончились, когда к герцогу от некоего Роберта, человека нормандского происхождения, проживавшего недалеко от побережья, прибыл посланник, который передал приветствия и вручил Вильгельму письмо, написанное аккуратным почерком на листах пергамента. Новости, содержащиеся в письме, были чрезвычайно важными. Доброжелатель Вильгельма писал, что Тостиг и Хардрад высадились на севере и победили молодых ярлов Эдвина и Моркера в сражении на заранее выбранном месте в Фулфорде возле Йорка. Гарольд собрал под свои знамёна всех воинов и добровольцев и направился на север за две недели до прибытия герцога. Войско Гарольда встретилось с захватчиками двадцать пятого сентября в схватке у Стамфордбриджа. В ней и Тостиг и Хардрад были убиты, а их армия практически уничтожена. Автор письма далее сообщал, что курьеры поспешили в Йорк, чтобы известить Гарольда о вторжении норманнов, и советовал Вильгельму не двигаться с места, потому что, уверял он, Гарольд уже двинул своё войско на юг и поклялся, что скорее умрёт, чем позволит норманнам хоть на лигу продвинуться в глубь Англии.

   — Передай своему господину, — сказал Вильгельм, — что я готов к сражению.

Он подождал, пока посланник удалится, и повернулся к Раулю. На его лице появилась мрачная усмешка.

   — Выдвинул своё войско на юг, — тихо повторил он. — Ему предлагают укрепиться в Лондоне и дожидаться меня там. Очень мудрый совет, Гарольд, сын Годвина, но ты не воспользуешься им.

Он бросил письмо на стол перед собой, откинулся на спинку стула и сказал:

   — Слова смельчака. Но они идут не от головы. О мой Рауль, я правильно оценивал Гарольда, когда говорил тебе, что он будет действовать по велению своего сердца. Он встретится со мной здесь, на этих берегах, как раз так, как я и планировал. Да, он всё-таки глупец, — и герцог нахмурил брови.

   — Он очень смелый человек, — заметил Рауль, глядя на Вильгельма.

   — Смелый! Да, как лев, но из-за своей глупости он потеряет Англию. Он не позволит продвинуться мне ни на лигу вперёд! Но ведь ему как раз и надо заманивать меня всё дальше и дальше от побережья, от моих кораблей, в неизвестную мне землю, туда, где моя армия может быть окружена. Так делал я, когда Франция напала на нас. Я пытался повысить боевой дух своей армии высокопарными словами, а думал о том, как лучше защитить свою страну. Гарольд не хочет потерять ни кусочка той земли, которую он поклялся защищать! Это говорило его сердце: гордое, благородное, если хочешь, дерзкое, но его голова смолчала. Говорю тебе, Рауль, если бы он остался в Лондоне, то мог бы разбить мою армию.

   — И всё-таки вы решили рискнуть?

Вильгельм засмеялся:

   — Нет. С того самого момента, когда я увидел его, я понял, что его стратегии мне нечего опасаться.

Когда замок в Гастингсе был закончен, а корабли встали на якорь позади него, бароны повели своих людей на поиски провианта. На многие мили побережье было опустошено, и только в Ромни жители оказали сопротивление. Здесь отряды из горожан и рабов, вооружённых тем оружием, какое они только сумели найти, отбили атаку отряда Хью де Овранша. Впервые норманны ощутили на себе характер саксов.

Герцог получил второе послание от своего неизвестного доброжелателя. Первого октября известие о вторжении норманнов достигло в Йорке Гарольда. Седьмого он уже был со своим войском в Лондоне, оставив позади ярлов Эдвина и Моркера, чтобы они смогли восстановить силы своих потрёпанных дружин и присоединиться к нему как можно скорее.

Вильям Малет знал, какое расстояние отделяет Йорк от Лондона, и потому не мог поверить своим ушам.

   — За семь дней со всей своей армией[25]! — воскликнул он. — Это выше человеческих сил.

Но вскоре Вильгельм получил подтверждение этим сведениям. Гарольд покинул Йорк, как только получил известия о вторжении норманнов, и повёл свою армию на юг таким маршем, который напоминал ночной кошмар. Людям давали спать всего по нескольку часов в день.

Сакская кровь взыграла в Вильяме Малете, и он воскликнул:

   — Сердце Господне, эти англичане настоящие мужчины! Где они отдыхали? Как находили время на то, чтобы поесть? Упрямые, бесстрашные противники, достойные наших мечей!

Он говорил с Раулем, но тот молчал. Рауль думал о легионах этих светловолосых бородатых людей, среди которых был и Эдгар. Они всё шли и шли и ночью и днём для того, чтобы защитить свою родину от вражеского войска. Наверное, они были измучены сражениями, у многих нестерпимо болели раны, полученные в Стамфордбридже; их ноги сбиты; глаза слепли от усталости, но упрямо смотрели вперёд. Ему показалось, что он слышит всё приближающийся топот тысяч ног, видит, где-то среди этих полулюдей, полупризраков идёт Эдгар. Упрямое усталое лицо, взгляд, устремлённый вперёд, губы крепко сжаты, как бывало во время напряжённой охоты.

Гарольд пробыл в Лондоне четыре дня, собирая народ под свои знамёна. К нему присоединились все крестьяне, горожане, фермеры. Одиннадцатого октября он покинул Лондон, и по пути в его войско вливались дружины местных ярлов, некоторые были вооружены копьями и щитами, другие несли привязанные к деревянным древкам камни или же сельскохозяйственные инструменты.

Два дня спустя герцогу сообщили, что саксы достигли предместья Андресвилда и разбили лагерь в нескольких лигах от Гастингса, там, где дорога на Лондон пересекала холм.

Герцог немедленно отправил к англичанам посланца, монаха Хью Мэгрота, который знал язык саксов. К вечеру Хью вернулся в Гастингс, в лагерь, и предстал перед герцогом, чтобы подробно рассказать обо всём, что произошло.

Спрятав свои руки в широкие рукава рясы, он сказал:

   — Сеньор, когда я пришёл в лагерь саксов, меня сразу же отвели к Гарольду, сыну Годвина. Он обедал на свежем воздухе вместе со своими братьями Гиртом и Леуфом, а вся его свита толпилась вокруг. Ярл радушно принял меня и попросил изложить ему моё дело. Я передал то, что вы, мой господин, мне поручили, изъясняясь на латыни, и от вашего имени приказал ему передать вам скипетр Англии. Я изложил ему ваши предложения, сообщив, что вы даруете саксам все земли, находящиеся севернее Хамберта, а земля Уэссекс, которой правил его отец Годвин, будет сохранена за ним. Пока я говорил, ярл слушал, слегка улыбаясь; но люди из его окружения часто прерывали меня различными насмешками и грубыми оскорблениями в ваш адрес. Когда я закончил, рыцари, сидевшие за столом, подняли свои кубки и, обращаясь к Гарольду, воскликнули: «За ваше здоровье!» — выпили и потом закричали: «Смерть нормандским псам!» — и вновь осушили свои кубки. Это было сказано на языке саксов, и те, кто стоял вокруг, все слышали, и тут поднялся такой рёв, какой могли произвести только сто тысяч могучих голосов. «Смерть! Смерть нормандским псам!» — раздавалось со всех сторон, но я был уверен в правдивости своей миссии и потому даже не шелохнулся и оставался абсолютно спокоен. — Он помедлил.

   — Ну и что потом? — нетерпеливо спросил Мортен.

Монах откашлялся:

   — Пока продолжался шум, ярл продолжал неподвижно сидеть за столом; слегка откинув назад голову, он смотрел не на своих подданных, а на меня. Потом он поднял руку, все замолчали, и он сказал мне: «Вот ответ на твой вопрос». — Монах снова замолчал.

Рауль незаметно отошёл к выходу из палатки и теперь задумчиво смотрел в сгущающуюся темноту. Хью Мэгрот глубоко вздохнул и продолжал:

   — Я снова обратился к нему и стал взывать к его благоразумию, напомнил о том, что он поклялся на священных реликвиях отстаивать интересы вашей светлости. Услышав это, все, кто мог меня понять, недовольно заворчали, стали мрачно смотреть на меня и бросать в мой адрес недобрые слова. Этого всего я не замечал, а продолжал увещевать Гарольда. Он неподвижно сидел и слушал, не прерывая меня, и даже не поворачивал головы. Когда я закончил, он минуту молчал, глядя мне в лицо отсутствующим взглядом. Потом он сказал громко, чтобы все могли слышать его, что лучше падёт в кровавой битве, чем отдаст свою страну захватчикам. Клятва герцогу была получена от него силой и потому не связывает его никакими обязательствами. Он попросил меня передать вам, что он никогда не отступится от своих обязательств перед страной и до тех пор, пока в его теле будет теплиться жизнь, он будет преграждать вам путь, и поможет ему в этом Бог! После этого среди саксов началось всеобщее ликование, они подбрасывали в воздух свои мечи, и все, как один, кричали: «Оут! Оут!» — что является боевым кличем саксов. Я опять стал ждать, пока утихнет шум, и тем временем наблюдал за поведением воинов. Мне показалось, что все они рвутся в бой, свирепые, упрямые лохматые люди в коротких туниках тусклых цветов, в деревянных и бронзовых шлемах. Они хорошо поели и выпили, у многих на щеках горел пьяный румянец, и их руки сжали рукоятки ножей, которые они называют seax. Некоторые угрожающе смотрели на меня, но я не шелохнулся, и через некоторое время Гарольд снова приказал всем замолчать, для того чтобы я смог продолжать. Потом, убедившись в том, что меня внимательно слушают, я протянул руку к ярлу и объявил, что он отлучён от святой церкви за клятвопреступление, и сказал, что святые отцы признают его путь грешным. Когда я закончил, установилась гробовая тишина. Пальцы Гарольда побелели от напряжения и сильно сжали подлокотники его кресла; он опустил глаза, но даже не вздрогнул и ни слова не сказал мне в ответ. Но те, кто стоял позади него, были сильно встревожены, многие задрожали, услышав проклятие святой церкви, и начали креститься. Некоторые побледнели и в тревоге смотрели на своего господина. Но он не двигался. Тогда Гирт, сын Годвина, поднялся со своего места и, вероятно думая, что я не понимаю их языка, громко обратился к воинам и сказал им: «Соотечественники, если бы герцог Вильгельм не боялся наших мечей, он бы не стал пытаться оградить себя от них при помощи папского проклятия. Стал бы он надоедать нам своими посланцами, если бы был уверен в своих рыцарях? Стал бы он предлагать нам все земли северней Хамберта, если бы не опасался за исход своего предприятия? Пошёл бы он на переговоры, если бы был уверен в праведности своего пути? Не поддадимся на его уловки! Он пообещал своим воинам ваши дома, так, поверьте мне, ни кусочка земли он не оставит ни вам, ни вашим детям. Будем ли мы как изгнанники просить милостыню, чтобы получить кусок хлеба, или мы защитим свои права мечами? Отвечайте!» Слыша эти смелые слова и видя его бесстрашное лицо, воины воодушевились и вновь издали свой боевой клич и прокричали: «Умрём или победим!» Потом Гирт повернулся к ярлу Гарольду и очень искренне сказал: «Гарольд, ты ведь не можешь отрицать, что принёс Вильгельму клятву на священных реликвиях, и неважно, было ли это сделано по собственной воле или по принуждению. Это клятвопреступление может повлиять на исход войны? Я ни в чём не клялся, и наш брат Леуф тоже. Для нас это просто война, ведь мы будем сражаться за нашу родину. Позволь нам одним встретиться с этими норманнами; если наши войска разобьют, ты нам поможешь, если мы потерпим поражение, ты отомстишь за нас».

   — И что ответил Гарольд? — спросил герцог, когда монах на минутку замолчал, чтобы перевести дыхание.

   — Ваша светлость, он встал и, взяв Гирта за плечи, дружески потряс его и с упрёком сказал: «Нет, братец, неужели Гарольд побоится рискнуть своей жизнью? Даже если мне суждено умереть без исповеди на поле битвы, я всё равно сам поведу своих людей в бой и мой стяг будет развеваться над их головами. Не падайте духом! Наше дело правое; мы победим и прогоним захватчиков с наших берегов. Кто пойдёт за Гарольдом? Пусть каждый выскажет свою волю!» Тогда Эдгар из Марвела, которого вы, ваша светлость, хорошо знаете, вскочил на скамью и закричал: «Мы пойдём только за Гарольдом! Саксы, обнажите мечи!»

Пальцы Рауля сжали ткань палатки. Он повернул голову и посмотрел на монаха с каким-то болезненным выражением глаз.

Хью Мэгрот продолжил свой рассказ:

   — С воинственным звуком они оголили свои мечи и стали размахивать ими над головами и кричать: «Мы последуем за Гарольдом! Он истинный король!» Мне показалось, Гарольд был несколько растроган, он отозвал своего брата в сторону и знаком попросил меня приблизиться. На хорошем латинском языке Гарольд попросил меня отправиться назад в лагерь и сообщить вашей светлости, что он готов вступить с вами в сражение в любой день, какой Господь для этого выберет. Я покинул лагерь саксов и лишь ненадолго задержался, чтобы переговорить с некоторыми монахами из Уолтхемского аббатства. Мой господин, войска Эдвина и Моркера пока ещё не подошли, чтобы влиться в дружину Гарольда. — Он замолчал и поклонился.

Некоторое время все молчали, потом герцог сказал:

   — Значит, так тому и быть. Мы выступаем на рассвете.

Бóльшую часть ночи норманны провели, замаливая свои грехи и получая причащение. Суета, вызванная подготовкой к походу, не утихла до полуночи. Потом люди, завернувшись в свои плащи, улеглись прямо на земле, часовые медленно расхаживали взад-вперёд, от глянцевой поверхности их шлемов отражался свет звёзд. Священники до рассвета отпускали грехи воинам, но Одо, епископ Байо, крепко спал в своей шёлковой палатке, его кольчуга висела рядом на шесте, а под рукой наготове лежала булава.

Герцог до полуночи не ложился спать, обсуждая предстоящее сражение со своими баронами, но в конце концов он улёгся на кровать и скоро сладко задремал. В палатке герцога у Рауля была своя соломенная постель, но ему не спалось. Он вышел наружу, окунулся в темноту ночи и стал смотреть в сторону темневших вдали холмов, отделявших Гастингс от лагеря саксов. Где-то за этими поросшими лесом высотами на земле лежал Эдгар, может быть, он тоже не мог заснуть и думал о грядущем дне. Рауль попытался представить его себе: замаливает ли он сейчас свои грехи? Или, возможно, они пируют, так, по его словам, саксы готовятся к битве?

«Завтра, — думал Рауль, — завтра... О Господи, сделай так, чтобы мне не пришлось сражаться с Эдгаром! Дай мне забыть о нём, сделай так, чтобы я не столкнулся с ним лицом к лицу в пылу сражения, чтобы его меч не скрестился с моим тогда, когда в наших сердцах будут лишь смерть и ненависть».

Вдруг в ночной тишине раздался зловещий и печальный вой. Рауль вздрогнул и невольно перекрестился, но это был всего лишь волк, рыскающий вокруг лагеря в поисках остатков мяса.

На рассвете, после того как отслужили мессу, герцог снялся с места и повёл своё войско, разделённое на три отряда, по дороге к холму под названием Тилхем и далее мимо него к Андресвилду.

Первым отрядом, который состоял в основном из французов, фламандцев, людей из Булони и некоторых других мест, командовал граф Юстас Булонский, и он должен был образовать правый фланг армии. Молодой Роберт де Бомон командовал отрядом из тысячи норманнов в составе этого соединения. Для него это было крещение оружием, и он стремился проявить себя лучшим образом. Он ехал верхом на резвом боевом коне, а на его щите красовался семейный герб.

Второй отряд, состоящий только из норманнов, возглавлял сам герцог. Он гордо восседал на коне, которого ему привёз из Испании Вальтер Гиффорд.

Вильгельм облачился в простые короткие, до колен, штаны с разрезами спереди и сзади, чтобы они не мешали движениям, и короткую кольчугу с широкими рукавами чуть ниже локтя, стальные кольца которой были нашиты на кожаную основу. Его длинная боевая кольчуга и шлем, которые нёс оруженосец, были совсем простыми, шлем имел коническую форму, и на нём был щиток не только для защиты носа, но и шеи. Герцог нёс только своё копьё и булаву, которая свисала с дуги его седла.

Рядом с ним ехал его брат и епископ Коутенский. На епископе была ряса, в руках он держал крест, но Одо поверх своего белого стихаря[26] надел кольчугу и вооружился великолепным мечом.

Граф Мортен вместе с Нилом де Сент-Совером командовали дружиной Котантена. Оруженосец графа нёс впереди стяг святого Мишеля, привязанный к концу копья.

Сразу за ними ехал Роджер де Монтгомери во главе огромного войска из земель Белисма, а рядом ветераны Гиффорд Лонгвилль и де Гурней, Фиц-Осберн с людьми из Бретейля и Бек-Креспина. Никто из воинов не надевал доспехи, потому что их вес только мешал бы им передвигаться и затруднял бы и без того утомительный поход.

Третий отряд должен был образовать левый фланг. Его возглавляли Алён Фержен и граф Хаммер из Тура, в составе отряда были люди из Бретани, Мансо и наёмники с берегов Рейна.

Дорога шла по предгорью над болотами Певенси. Когда солнце поднялось выше, его лучи заиграли на копьях рыцарей, и со стороны длинные ряды войск казались одной гигантской металлической змеёй, которая, извиваясь, ползёт по дороге.

Наконец с вершины Тилхемского холма стала видна армия саксов. Нормандское войско остановилось для того, чтобы немного отдохнуть в тени гигантских деревьев. Герцог в сопровождении графов Юстаса и Алёна проехал немного вперёд, чтобы поближе осмотреть английские позиции и изучить территорию, разделяющую две армии.

Гарольд водрузил два своих знамени на противоположном холме, который был приблизительно в милю длиной и полого спускался к Сенлакской низине. На его вершине росла старая раскидистая яблоня, и прямо за ней развевался на ветру стяг Гарольда. Через долину норманны могли различать блеск золотого полотна; сзади гордо реял красный дракон Уэссекса на фоне голубого неба.

Казалось, холм сплошь покрыт вооружёнными людьми. Вглядываясь пристальнее, норманны шептали друг другу, что их ждёт целый лес копий.

   — Послушай меня, граф Юстас! — сказал герцог. — Если сегодня Бог дарует мне победу, то на том месте, где сейчас водружён вон тот стяг, я построю аббатство, — он указал на противоположный холм, — клянусь перед Богом и людьми.

Он пришпорил своего коня и рысью вернулся к своим войскам. Вильгельм надел свои доспехи и, взяв из рук оруженосца шлем, надел его на свою голову и только тут понял, что сделал это задом наперёд. Он увидел, что некоторые из тех, кто наблюдал за ним, хотели было истолковать этот случай как дурное предзнаменование, и весело произнёс:

   — Это знак! Мой титул герцога превратится в титул короля так же, как я сейчас поворачиваю свой шлем.

К этому времени войска были уже в движении, располагаясь по разным сторонам холма: лучники впереди, сразу за ними пешие воины в тяжёлых доспехах, а на заднем фланге — рыцарская конница.

Герцог кивком головы подозвал к себе де Тени и протянул ему боевое знамя.

   — Вручаю тебе моё знамя, Ральф де Тени, — сказал он, — ты это заслужил, и, кроме того, твои предки всегда были знаменосцами Нормандии.

Де Тени подъехал поближе.

   — Благодарю вас, ваша светлость, за то, что вы признали право нашей семьи исполнять столь почётную обязанность, но, думаю, сегодня я не понесу ваше боевое знамя! Синьор, я прошу вас освободить меня от этого поручения только лишь на один сегодняшний день, потому что я лучше сослужу вам другую службу и буду сражаться с англичанами плечом к плечу с вами.

   — Как хочешь, де Тени. — Он огляделся, его взгляд остановился на Вальтере Гиффорде, и он сказал: — Лорд Лонгвилльский, я знаю, что никто более тебя не достоин чести нести мой боевой стяг.

Вальтер энергично запротестовал и сделал шаг назад.

   — Ради Бога, смилуйтесь, милорд, посмотрите на мои седые волосы! — взмолился он. — Я уже не так силён, как раньше, и даже иногда задыхаюсь. Пусть Тустан понесёт ваш флаг. Уверен, он будет счастлив сделать это.

Тустан Фицрой ле Бланк, рыцарь из Ко, расцвёл, и в его глазах герцог увидел страстное желание. Вильгельм протянул ему своё знамя. Едва дыша, с благоговейным трепетом Тустан взял его.

Стоя перед своими войсками, Вильгельм произнёс короткую речь, чтобы воодушевить людей.

   — Настало время продемонстрировать вашу смелость и отвагу, — сказал он. — Сражайтесь, как мужчины, и вы победите, а в награду получите славу и богатство! Но если вы потерпите поражение, то вас убьют или же вам придётся провести остаток своих дней в услужении у жестоких врагов!

Его голос окреп и зазвучал как набат:

   — Пути назад нет! С одной стороны его преграждает враждебная страна и её воины, с другой — море, а английские корабли не дадут нам безнаказанно удрать. Мужчинам не пристало бояться, только постарайтесь сделать всё, чтобы не отступить, и скоро ваши души наполнятся ликованием победы.

Он закончил очень уверенным тоном. Фиц-Осберн, который тем временем вертел в руках уздечку, пришпорил коня, подъехал к Вильгельму и с нетерпением сказал:

   — Ваша светлость, мы слишком долго задерживаемся здесь. Allons! Allons[27]!

Теперь все рыцари облачились в свои доспехи, схватили копья и взяли в руки большие щиты. Через несколько минут был отдан приказ выступать, и ряды воинов двинулись вперёд, вниз по склону холма.

Прежде чем подняться к Сенлакской возвышенности, дружине Вильгельма предстояло пересечь труднопроходимую равнину, отделяющую её от Тилхемского холма. Воины шли через болота, густо поросшие камышом, а там, где местность становилась чуть повыше, они продирались сквозь кустарник и искали путь между деревьями. Колючки ежевики цеплялись за туники лучников, и часто всадникам приходилось пригибать головы, чтобы не наткнуться на ветки. Когда норманны приблизились к основанию противоположной возвышенности, им стал отчётливо виден сражающийся рыцарь на развевающемся штандарте Гарольда. Солнце играло на гранях драгоценных камней, которыми он был расшит. Поняв, что в рядах саксов нет конных, нормандские рыцари были сильно удивлены. Те, кто был лучше знаком с английской тактикой ведения боя, стали объяснять остальным, что саксы никогда не задействуют конницу в бою.

   — Видите, как прочно они установили свои боевые знамёна! — проворчал копьеносец, перемещая в руке свой щит. — Так же было, когда мой отец ходил на войну с королём Эдуардом в дружине лорда Лонгвилля и брата короля Альфреда. Воины, которых они называют хускарлами, вместе с благородными лордами встают вокруг своего штандарта и не двигаются с места. Хо, хо, сегодня мы покажем этим саксам, как надо воевать!

   — Они что же, не будут атаковать нас? — спросил другой воин.

   — Нет, нет. Смотри, они укрепили свои позиции!

Перед рядами саксов на скорую руку была вырыта канава, а из освободившейся земли сделана насыпь с бруствером из веток ивы и валежника. В центре развевались штандарты, а вокруг них собрались воины и специально обученные воины-хускарлы, вооружённые секирами, в шлемах из бронзы, дерева или металла на головах и с небольшими круглыми щитами, разукрашенными яркими, кричащими красками. Фланги армии в основном состояли из жителей окрестных земель и из простых англичан, не обученных боевому искусству. Многие из них были одеты в кожаные туники, одни вооружены топорами, другие размахивали молотками, косами и даже железными лопатами.

Не доходя примерно сто ярдов до вражеских позиций, конница остановилась, и лучники, медленно продвигаясь вперёд, сделали свои первые выстрелы. Их встретил град метательных снарядов — дротиков и копий. Бруствер из валежника и ивовых веток защитил ряды саксов от стрел, и, хотя некоторые из них всё-таки достигли своей цели, многие вонзились в насыпь и теперь торчали из неё, слегка покачиваясь. Не обращая внимания на дротики, летящие в них, лучники продолжали двигаться вперёд и выпустили в противника новую порцию стрел. Эта попытка оказалась чуть более удачной, чем первая, однако топоры и копья, которыми их забрасывали, заставили лучников остановиться на склоне. Один воин упал от того, что в его плечо вонзился небольшой острый метательный топорик; над головами стрелков свистели камни; они сделали следующий выстрел. В передних рядах войска саксов появились одна или две прорехи, но их быстро заполнили. Тяжёлые метательные снаряды заставили лучников попятиться; оставив на поле боя убитых и раненых, они отступили, спотыкаясь о валуны, дротики и топоры, которыми была усыпана земля. Лучники старались поскорей оказаться подальше от смертоносных снарядов саксов.

Мимо рядов норманнов галопом пронеслись посланники герцога, и сразу же пешие воины в тяжёлых доспехах, хорошо вооружённые копьеносцы со щитами великолепным порядком выдвинулись вперёд по всему фронту.

Увёртываясь от сыплющихся на них метательных снарядов, падая, спотыкаясь о тела убитых, они поднялись по склону, защищаясь щитами, и попытались штурмовать насыпь. Мечи скрестились, дикие крики и вопли понеслись над полем; топоры саксов, рассекая воздух, взметнулись вверх и с головокружительной силой обрушились на норманнов, словно бумагу рассекая их кольчуги. Голова какого-то воина слетела с плеч и, подскакивая и переворачиваясь, покатилась вниз по склону, тело же свалилось в канаву. Кто-то поскользнулся на крови, упал лицом вниз, и его тут же затоптали его же товарищи, пытавшиеся взобраться на насыпь. Тут и там ряды саксов поредели, но на места убитых сразу же вставали другие воины. Кое-где насыпь была разрушена, и по всей длине канава наполнялась телами убитых и их окровавленным оружием.

Атака нормандских пеших воинов была отбита, и они в беспорядке отступили, преследуемые штормом дротиков, которые сыпались на них сверху. Всадники, неподвижно дожидающиеся своего часа у подножия холма, могли видеть покалеченных воинов, брошенных на поле битвы, пытающихся переползти в безопасное место. У одного не хватало руки, у другого на том месте, где была нога, остался лишь кровавый обрубок, многие остались целы, но получили тяжёлые ранения и теперь, шатаясь, спускались вниз по холму, а из их ран струилась кровь, заливая их туники.

Командиры смогли остановить поспешное бегство воинов и призвать их к порядку. Послышались команды к наступлению для конницы, настал и её черёд.

Пешие воины отступили в тыл между рядами конницы. Один всадник выехал вперёд и начал петь песнь Роланда[28], подбрасывая свой меч в воздух и ловя его. Это был Талье, звонкоголосый рыцарь. Его громкое «Айо!» подстегнуло воинов герцога, и они мощными голосами подхватили припев. Талье поскакал галопом впереди всех, всё ещё продолжая ловко играть своим мечом. В последний раз он поймал его, покрепче уселся в седле, направил коня прямо на насыпь. Под напором она поддалась и рухнула, и вот он уже среди врагов рубит и режет их своим мечом. Его голос зазвенел на самой высокой ноте песни, вражеские мечи со всех сторон окружали его, и вдруг он упал, сражённый сразу десятком ударов.

Рыцари и бароны вслед за ним бросились преодолевать канаву; на крики норманнов «Герцог!» и «Тюри!» саксы отвечали столь же дружным «Оут! Оут!». На правом фланге отчаянно-храбро атаковал Роберт де Бомон, отстаивая своё право называться героем. Ближе к центру лорд Мулине ла Марш сражался с такой жестокостью, что впоследствии его стали называть Вильгельмом Кровавым.

На передовой линии развевались золотые львы Нормандии. Тустан держался рядом с герцогом, сжав зубы, он отчаянно вцепился в древко знамени. Мортен сражался возле своего брата, ни топор врага впереди, ни товарищи, наступавшие сзади, не могли заставить его отступить хотя бы на шаг от Вильгельма. Ужасный удар, нацеленный на него, достался его лошади, и она упала. Мортен вскочил, освободив свои ноги из стремян. Рауль крикнул ему:

   — Возьми мою, Мортен! Давай! Давай!

Он выбрался из схватки и соскочил со своего боевого коня. Мортен схватил уздечку, коротко поблагодарил Рауля и вскочил на коня. Один из людей Рауля пробился к нему и бросил ему в руки уздечку своей лошади.

   — Возьмите, хозяин.

Рауль вскочил в седло.

   — Спасибо, парень. Выбирайся-ка отсюда. — Он вставил ноги в стремена и, пришпорив коня, снова устремился в центр схватки.

Вдруг люди заволновались. На левом фланге, там, где бились воины из Бретани и Мансо под командованием Алёна Фержена, произошло замешательство. Им теперь противостояли лишь необученные простолюдины, но эти мирные люди были переполнены ненавистью к захватчикам, и неимоверная сила их ударов заставила бретонцев трепетать. Их воля была сломлена, и они отступили. Командиры орали на них, стараясь заставить их наступать, били лошадей плоской стороной меча, но шквал камней и топориков довершил успех англичан. Левый фланг повернул, и рыцари в полном беспорядке понеслись вниз по склону, сметая своих же пеших воинов, которые снова выстроились позади них для наступления.

   — Милорд, милорд, бретонцы отступают! — Рауль рвался вперёд, стараясь приблизиться к Вильгельму. — Назад, ради Бога, назад!

В центре и справа всадники уже стали уступать смертоносному напору топоров саксов. Герцог отдал приказ отвести конницу, а сам поехал вниз по склону к тому месту, откуда ему была бы видна вся линия фронта. Его конница отступала организованно, но лошадь Тустана была убита копьём, попавшим ей прямо в грудь, и люди, глядя по сторонам, не видели своего штандарта с золотыми львами. Тут же распространился слух, будто герцог Вильгельм убит, дружиной завладела паника, сдавленный крик прокатился по рядам.

   — Он жив! Он жив! — закричал Гилберт де Офей.

Герцог снял свой шлем и галопом проскакал вдоль линии фронта, крича:

   — Я здесь, смотрите на меня! Я ещё жив, и с Божьей помощью мы победим!

Камень просвистел мимо его уха, Фиц-Осберн схватил его боевого коня за уздечку и оттащил вниз, в безопасное место.

Кто-то дал Тустану нового коня, «золотые львы» опять гордо реяли над головами нормандских воинов, и они воспряли духом.

В тылу армии те, кто был в ответе за запасных лошадей и оружие, видели бегство левого фланга и так переполошились, что начали отступать. Вслед за ними бросился всадник на коне, на ветру трепетал его белый стихарь.

   — Немедленно остановитесь! — кричал епископ Байо. — Мы победим! — Он подозвал своих людей и скомандовал: — Придержите этот сброд! Сделайте так, чтобы они с места не сдвинулись.

Теперь на левом фланге вновь возникло какое-то движение. Английские простолюдины, видя, как их враги в панике отступают, с радостными криками выскочили из-за насыпи и неорганизованной толпой начали преследовать бретонцев.

Герцог заметил этот промах и развернул свою конницу. Под предводительством Нила Котантенского и лорда Мойо центр атаковал фланг простолюдинов. Плохо вооружённые, не защищённые кольчугами крестьяне почти все до одного тут же были изрублены на кусочки. Бретонцы перестали отступать, и их командиры, приведя ряды в некоторый порядок, снова бросили их в бой, чтобы они помогли в атаке, которая к тому моменту уже была практически завершена. Более половины воинов с правого фланга английского войска были убиты в этой короткой схватке. Нормандская конница отошла назад, оставив после себя поле, покрытое телами убитых, развернулась и снова заняла своё место в центре.

Тем временем как бретонцы снова выстраивались для атаки, все остальные получили столь необходимую передышку, и те, кто потерял своих боевых коней в первой атаке, садились на новых лошадей, приведённых оруженосцами.

Ряды норманнов поредели. Вильгельм де Вьепон, Рауль, сын Тессона, и многие другие были убиты, и их тела теперь распластались там, на склоне холма. Гилберта де Харкорта ранили в ногу, но он крепко обвязал её своим шарфом и, казалось, чувствовал себя как ни в чём не бывало.

Одо подъехал к Раулю и проворчал:

   — Да, это кровавое сражение, клянусь своей головой! Я думаю, ты привык к таким схваткам, а?

   — Такого страшного боя ещё никто никогда не видел, — отвечал Рауль, стирая пятна крови со своего меча; его руки слегка дрожали, на щеке застыли капли крови, а кольчуга была разорвана на плече.

Посланники герцога вновь поскакали вдоль рядов; барабаны забили сигнал ко второй атаке; снова конница поскакала вверх по склону. Уже почти совсем разрушенный и осевший бруствер на этот раз был окончательно сметён, но всадникам преградила путь стена из щитов и копий. Они волной налетели на неё и тут же отхлынули. Канава уже доверху наполнилась телами убитых, искалеченных настолько, что их невозможно было узнать, здесь же валялись шлемы, мечи, доспехи. То там, то тут под копыта нормандских всадников падал убитый сакс, но ни разу не дрогнули щиты в руках отважных англичан, а их топоры разили всё с той же сокрушительной силой.

Какой-то сакс, сражавшийся на передней линии, бросился прямо на герцога и со всей силой нанёс удар по большому испанскому коню Вильгельма. Животное упало и в агонии забило ногами. Герцог выбрался из стремян, в его руках всё ещё была булава, и, развернувшись, он сильно ударил ею нападавшего по голове. Бронзовый шлем не защитил сакса, и он упал, оглушённый. Вильгельм на секунду увидел лицо, чем-то напоминавшее графа Гарольда; крик отчаяния пронёсся над английским войском.

   — Гирт! Гирт! — Молодой сакс вырвался вперёд и стал защищать упавшего человека.

На него помчался рыцарь, крича во весь голос: «Сен-Маркуф!» — и тут же упал, рассечённый пополам страшным ударом топора. Несколько секунд Рауль мог видеть, как этот молодой сакс героически защищал тело Гирта, но потом норманны окружили его, он упал, и лошади, давя его копытами, рванулись дальше.

Рёв бешенства вырвался из глоток сотен саксов; его перекрывал сильный голос:

   — Гирт и Леуф! Оба! Прочь, нормандские мясники! Прочь!

Герцог поскользнулся на омерзительных окровавленных останках лошади и ухватил за узду коня. На ней ехал рыцарь из Мэйна; он попытался проехать мимо герцога и закричал:

   — Отпусти поводья моей лошади! Черт, дай мне проехать!

Крепкие как сталь мускулы герцога напряглись. Он остановил лошадь, пытавшуюся двинуться вперёд.

   — Ты что, не узнаешь своего владыку! — сказал он. — Я герцог Нормандии!

   — Здесь каждый сам за себя! Я не сойду с коня! — не задумываясь выпалил рыцарь.

Глаза герцога вспыхнули:

   — А, собака! — Он схватил человека за пояс и выдернул его из седла так, будто он был лёгок как пёрышко. Рыцарь упал и стал выкарабкиваться из грязи и крови, а герцог вскочил в седло и помчался вперёд в бой.

Прямо перед ним трепетал боевой штандарт Вильгельма Малета с изображением ласточек, чуть дальше люди Тессона выкрикивали своё зажигательное «Тюри!». Совсем рядом люди взывали к своему покровителю Сент-Оберу. Над всеми этими криками вдруг раздался голос лорда Лонгвилля:

   — Гиффорд! Гиффорд!

Старый Вальтер, спешившись, бился врукопашную с тремя противниками, его сбили, и он, уже стоя на коленях, падая, призывно кричал.

Герцог прорвался вперёд и атаковал противников лорда Лонгвилля.

   — Вставай, вставай, Вальтер! Я с тобой! — ревел он.

Его булава обрушилась на деревянный шлем сакса, и мозги разлетелись в разные стороны. Лошадь герцога рвалась вперёд и храпела, он твёрдой рукой сдерживал её, и вот наконец все трое саксов были убиты, а Гиффорд поднялся на ноги.

   — Назад, старый боевой пёс! — приказал сквозь шум и грохот боя герцог.

   — Ни за что, пока я ещё могу держать в руках копьё! — ответил Гиффорд, хватая под уздцы чью-то лошадь, потерявшую своего хозяина. Он взгромоздился на неё и снова ринулся в бой.

Тела тысяч убитых саксов покрывали поле, но щиты всё ещё смыкались в непреодолимую стену. Было уже далеко за полдень, и солнце немилосердно жгло сражающиеся дружины. Нормандская конница была измотана, лошади хромали. Она уже второй раз отходила, а линия обороны саксов хотя и была местами пробита, но не сломлена.

Кругом пахло кровью, ею пропиталась земля, и ноги скользили по ней. Весь склон холма был усыпан жуткого вида человеческими останками: кисти рук, всё ещё крепко сжимающие рукоятки мечей, целые руки, оторванные от плеча, и там и тут можно было увидеть окровавленную голову, превращённую ударом в бесформенную массу, иногда попадались отрубленные пальцы, уши лошадей или половина лошадиной ноздри; то, что недавно было столь приятным на ощупь, бархатистым и тёплым, теперь стало липким от крови.

Измученные отряды конницы отошли на исходные позиции, прочь от града всё продолжающих сыпаться на них метательных снарядов саксов. Люди сидели на своих лошадях, как мешки с мукой, взмыленные лошади стояли, широко расставив дрожащие от напряжения ноги, устало опустив головы, их бока были изодраны шпорами всадников и сильно кровоточили.

Рауль совсем забыл об Эдгаре. Теперь весь мир для него был доверху наполнен кровью: кровь била из разорванных артерий, кровь медленно сочилась из глубоких ран на теле, кровь застывала на изуродованных телах, которыми был завален весь холм.

Он отпустил грязные поводья своего коня, попытался вытереть руки о штаны и впервые за все долгие часы боя подумал о том, кто же из его друзей остался жив. Ему казалось, что он слышал голос Фиц-Осберна в разгар битвы, а теперь он видел Грантмеснила и Сент-Совера, они стирали пот со своих лиц.

Кто-то слегка подтолкнул его локтем.

   — Вот выпей немного, — как всегда, спокойно проговорил Одес.

Рауль взглянул на него. Брат протягивал ему фляжку. Одежда Одеса была запятнана грязью и кровью, но он оставался всё таким же флегматичным, как обычно.

   — Благослови тебя Господь, Одес! — с благодарностью воскликнул Рауль и глотнул крепкого вина. — Я почти валился с ног. Ну что теперь? Ты до сих пор ещё любишь воевать?

   — Да, — спокойно ответил Одес. — Но у меня есть зуб на одного подлеца из Ко, он столкнул меня в канаву во время последней схватки, и я чуть было не утонул. Когда это всё закончится, я с ним разберусь. У него флажок с изображением головы оленя. Ты его знаешь?

   — Нет, — ответил Рауль, едва сдерживая смех, — я не знаю.

Мимо линии фронта промчался всадник. Бароны, которые обсуждали что-то с Вильгельмом, разошлись и теперь возвращались к своим отрядам. Всюду стали раздаваться команды, воины перестроились и замерли в ожидании.

Теперь атаковал правый фланг, и то, что случайно получилось на левом фланге, повторили воины из Булони под предводительством графа Юстаса. После жестокой схватки с английскими простолюдинами булонцы остановились, попятились и потом покатились вниз по склону, изображая паническое бегство. На вершине холма несколько профессиональных воинов-саксов попытались было остановить горожан, рвавшихся преследовать отступающего врага, но всё было напрасно. Простолюдины жаждали крови ненавистных норманнов. Они не знали о том, что случилось на правом фланге, они лишь видели побитого врага, удирающего от них со всех ног. И, не обращая внимания на своих командиров, с победными воплями бросились вниз по склону холма, чтобы преследовать врага. В воздухе засвистели топоры, дротики, дубинки, тысячи глоток кричали: «Победа! Победа! Оут! Оут! Мы победили! Прочь с наших земель, паршивые нормандские псы!»

И снова центр нормандского войска развернулся; громкий возглас «Dex aie!» заглушил крики саксов, и конница напала на английский фланг. Склон холма вмиг был завален грудами тел, раненые корчились под копытами лошадей, пытались выбраться в безопасное место. Часть нормандской конницы, которая изображала бегство, остановилась, развернулась и атаковала английский фронт. Те, кто был на вершине холма, видели, как простые жители — крестьяне, горожане — сотнями спускались вниз, преследуя врага, и лишь немногим удалось избежать злой участи, немногим удалось вскарабкаться обратно на холм к своим товарищам. Тысячи погибли, рассечённые мечами, поднятые на копья, растоптанные лошадьми, и их тела теперь были распластаны на изуродованной земле и утопали в крови, а по их останкам проносилась нормандская конница.

Но эта хитрость сильно навредила и самим норманнам. Многие из тех, кто изображал отступление и помчался вниз по склону в искусственном беспорядке, вскоре оказались в беспорядке реальном. Глубокая канава у самого основания холма, скрытая зарослями кустарника и глыбами торфа, оказалась прямо на пути отступающей конницы, и всадник за всадником норманны стали падать в неё до тех пор, пока канава не наполнилась телами барахтающихся людей, пытающихся выбраться друг из-под друга. Всадники из задних рядов, не в состоянии остановить своих коней, мчались прямо по живым людям, ломая им кости, круша черепа. Те же, кто оказался на дне канавы, умирали от удушья, их тела сплющивались под тяжестью тех, кто был сверху.

Возглас ликования донёсся со стороны саксов. Их ряды сильно поредели, но вокруг штандартов воины стояли плотным кольцом. Канава наполнилась телами мёртвых, бруствер был полностью разрушен, но стена щитов всё так же преграждала путь нормандскому войску.

Теперь атаковали английский центр. Одно наступление следовало за другим, нормандская конница бросалась вперёд через переполненную канаву, давя мёртвые тела. Копья и мечи скрещивались с топорами, линия саксов отступала под натиском неимоверной силы, но каждый раз успех был лишь временным, конницу отбрасывали назад, и она с большими потерями отступала.

Под Вильгельмом убили вторую лошадь. Граф Юстас, который покинул свой пост на правом фланге и теперь сражался рядом с герцогом, предложил ему своего боевого коня:

   — Возьмите моего, сеньор. — Он с трудом слез с седла. — Если воины увидят, что вас нет, то можно считать, что мы проиграли. О Боже, эти саксы будто из железа сделаны! Неужели они никогда не сдадутся?

Щиты саксов пестрели перед глазами норманнов яркими цветами, сияя на солнце; их ряды были непоколебимы. Топоры, красные от крови, взлетали, а потом обрушивались на жертву с разрушительной силой, одним смертоносным ударом разрывая кольчугу и разбивая кости. Шлем герцога был разбит, копьё, пролетевшее мимо, чуть не сбило его на землю, его третья лошадь пала от удара ножа сакса, распоровшего ей живот. Лошадь упала и лишь чудом не придавила Вильгельма своей тушей. Он успел выскочить, и тут прямо перед ним чей-то боевой конь встал на дыбы, его передние ноги оказались прямо над головой Вильгельма, но коня с такой силой дёрнули за поводья, что он чуть было не опрокинулся назад.

   — О Господи, милорд! — Рауль соскочил с седла ещё до того, как герцог успел подняться. — Я чуть было не задавил вас! Вставайте! Возьмите моего коня!

Он бросил поводья герцогу, а сам побежал назад, стараясь не попасть под копыта.

Конница снова отступила. Герцог приказал своим лучникам идти в бой, и сотни стрел полетели в саксов. Новый шторм дротиков и камней заставил лучников отступить, они отошли в тыл, а конница вновь атаковала.

Более часа кавалерийские атаки чередовались обстрелами лучников. Отчаянная битва продолжалась уже целый день, но не было никаких признаков того, что приближается конец. Саксы собирались стоять до заката или же до тех пор, пока им на помощь не придут уже сильно задерживающиеся дружины Эдвина и Моркера. Их линии сильно поредели, фланговые отряды были практически полностью уничтожены, но штандарты упрямо развевались на самой высокой точке холма, а воины образовывали вокруг них нерушимую стену.

Ральф де Тени посмотрел на солнце и сказал:

   — Через час начнёт темнеть, а наши силы уже на исходе. Эти саксы просто дьяволы.

   — Их топоры пугают наших людей, — заметил Грантмеснил, туго завязывая свой шарф над раной на руке, чтобы остановить кровь. — Герцог только понапрасну расходует свои стрелы, они втыкаются в щиты саксов и не наносят им почти никакого вреда.

Вильгельм направил свою лошадь к лучникам, их командиры выбежали ему навстречу и, стоя возле его стремени, внимательно выслушали то, что он сказал. Он жестом попросил принести ему лук и наклонил его, чтобы показать лучникам, что от них требовалось. Фиц-Осберн направился к нему и стал обеспокоенно задавать вопросы, командиры побежали вдоль рядов лучников, объясняя и увещевая.

Теперь лучники стали стрелять вверх. Стрелы летели над головами воинов, стоящих в первых рядах, и смертоносным дождём сыпались на тех, кто был в самом центре войска.

У саксов больше не было метательных снарядов, им ничего не оставалось, кроме как, сжав зубы, ждать своей участи, тем временем как стрелы убивали воинов одного за другим. Когда у лучников заканчивались стрелы, они отходили назад, чтобы заполнить свои колчаны, а конница бросалась вверх по склону, чтобы атаковать оголённые линии противника. Снова звенела сталь, снова саксы подавались назад, потом с усилием возвращались и стояли, не уступая врагу ни шагу родной земли. Казалось, конница кидалась на стену. Английские воины, встав плечом к плечу, превратились в единый монолит, через который невозможно было пробиться, но теперь они стояли так близко, что им стало трудно размахивать оружием. Конница снова отступила, и на английское войско вновь посыпались стрелы, бесшумно неся с собой смерть.

Самыми изнуряющими были эти перерывы между атаками. Внизу, у подножия холма, саксы могли видеть за рядами лучников нормандскую конницу, неподвижно выжидающую то время, пока стрелы выбивали ряды врага. Эти промежутки напряжённого молчания было труднее вынести, чем выдержать конную атаку. Ни единого движения не было в рядах саксов, измученные лица обратились на запад, туда, где угасали последние отблески заходящего солнца. Одна-единственная мысль билась в уставших головах: ещё совсем немного, совсем немного, пока не стемнеет.

В долине над болотами начал подниматься туман; серая тень опустилась над полем битвы и вечерней прохладой обдала ряды терпеливых воинов. Дождь стрел прекратился, люди с облегчением вздохнули, крепче вцепились в свои щиты и упёрлись ногами в землю, чтобы выстоять и отразить приближающуюся атаку.

Конница с грохотом бросилась вверх по склону; войско как единое целое вздрогнуло при столкновении. Казалось, ряды столкнувшихся воинов замерли без движения, лишь иногда эта «обездвиженность» нарушалась: ещё один воин падал мёртвым.

Силы норманнов были истощены так же, как и силы англичан, хотя некоторые всё ещё сражались с той же силой, что и раньше. Среди них был сам герцог, его сенешаль, лорд Мулине, с ног до головы залитый кровью убитых им людей, и Роберт де Бомон, чья энергия и смелость казались неистощимыми. Но большая часть войска сражалась будто во сне, продолжая по привычке нападать, рубить и защищаться.

У Рауля уже не было сил держаться рядом с герцогом, хотя опытный Мортен всё ещё был на своём посту. «Верного стража» оттеснили назад, а он этого почти не замечал, думая лишь о том, что ему нужно убивать или же убьют его. Своего рода тупая ненависть овладела им и придала ему новых сил. С его меча капала кровь, рукоятка стала липкой, а лезвие уже покрылось несколькими слоями ссохшейся крови. Какой-то сакс, вырвавшись из свалки, бросился на него, Рауль увидел, как в его руках сверкнул нож, готовый вонзиться в живот лошади, и он с бешеным криком ударил со всего размаха мечом и поскакал дальше прямо по телу ещё живого сакса. Его лошадь скользила и спотыкалась на горе убитых, в ужасе храпела, ноздри её раздувались. Рауль бросил её вперёд на щиты, крича: «Харкорт! Харкорт!»

Щит взметнулся вверх, перед его затуманенным взглядом проплыло измученное лицо, с которого смотрели знакомые глаза. Занесённая было для удара рука с мечом безвольно упала.

   — Эдгар! Эдгар!

Чья-то лошадь толкнула его и вытеснила назад. Он был бледен как сама смерть и дрожал. Битва бушевала вокруг него, копьё блеснуло совсем рядом, он механически защитился щитом.

И тут над гулом битвы раздался голос графа О:

   — Нормандия! Нормандия! В бой за Нормандию!

   — Да, — глупо повторил Рауль. — За Нормандию! Я норманн... норманн...

Он крепче сжал рукоятку своего меча, его рука поднималась, словно налитая свинцом. Он ударил по неясной фигуре и увидел, как человек медленно сполз вниз.

Его внимание привлекли звуки драки справа, и, посмотрев туда, он увидел Роджера Фиц-Осберна, который откинул прочь свою булаву, схватил меч. и щит и как одержимый помчался вперёд на ряды саксов. Он прорвался, Рауль видел, как сверкает его меч, рубя и кроша врага. И вот он уже около штандарта, острие его меча вонзилось в древко знамени. Десятки копий пронзили его, и он упал.

Эта героическая попытка подхлестнула уже было угасший боевой дух норманнов. Они снова атаковали, и под этим натиском саксы стали уступать, они шли назад до тех пор, пока воины не оказались так близко прижаты друг к другу, что убитые и раненые уже не могли упасть, а продолжали стоять, зажатые своими ещё живыми товарищами.

Лошадь Рауля споткнулась о труп коня и упала, перекинув его через голову. Он едва не угодил под копыта лошади лорда Богуна, но сумел подняться и выбраться на безопасное место. Он услышал бой барабанов; конница отступала. Тут Рауль заметил, что его трясёт с ног до головы и шатает, как пьяного.

Он направился вниз по склону, спотыкаясь об обломки, которыми было усеяно поле. На земле в углублении лежала оторванная голова так, будто она выросла оттуда; жуткие остекленевшие глаза уставились куда-то перед собой, губы были слегка приоткрыты и оголяли зубы в ужасной улыбке. Рауль начал смеяться, захлёбываясь в приступах этого безумного смеха. Кто-то схватил его за руку и попытался оттащить. И как будто издалека до него донёсся голос Гилберта де Офея:

   — Рауль, Рауль! Остановись, Христом-Богом молю!

   — Но я его знаю! — сказал Рауль. Он дрожащим пальцем указал на отвратительную голову. — Я знаю его, говорю тебе, и вот он лежит. Смотри, это Ив де Беллемонт!

Гилберт встряхнул его:

   — Остановись! Остановись, глупец! Пойдём отсюда!

Он потащил его вниз по склону холма.

Вперёд снова выдвинулись лучники, и снова стрелы полетели вверх и стали падать в самый центр сакского войска. Уже почти совсем стемнело, и разукрашенные щиты превратились в сплошную тёмную преграду, защищающую английские позиции от врага. Из двадцати тысяч воинов, которых привёл Гарольд, в живых остались совсем немногие. Почти все простолюдины были убиты, более половины рыцарей тоже лежали распластанные на земле, некоторые были убиты, другие ранены, но вокруг штандарта остатки войска готовились к последней доблестной схватке.

Но не нормандская конница, а одна случайная стрела решила исход сражения. Горестный крик потряс ряды саксов: король Гарольд упал у своего штандарта.

Люди опустились перед ним на колени, неистово зовя его. Но он был мёртв, видимо смерть наступила мгновенно. В сумерках пронеслась эта роковая стрела, вонзилась ему в глаз и поразила мозг. Они подняли его, не веря в то, что он мёртв. Его воины выдернули стрелу и попытались остановить струящуюся из раны кровь, они грели ему руки, просили его сказать хоть слово.

   — Он мёртв, — наконец решился произнести это роковое слово один из воинов, отпустив его безжизненную руку. — Мёртв, и мы проиграли.

   — Нет, нет! — Альвиг, дядя короля, схватил мёртвое тело Гарольда и прижал к себе. — Нет, только не это! Не теперь, когда конец уже так близок! Гарольд, говори! Я прошу тебя, говори! Неужели ты прожил этот день, чтобы умереть вот так! Неужели всё это напрасно? Увы, увы!

Он отпустил тело и вскочил.

   — Всё закончилось! Король, за которого мы сражались и умирали, мёртв, для нас не осталось никакой надежды, только бегство! Что теперь нам защищать? Нечего, нечего, ведь Гарольд убит!

Он пошатнулся, потому что был серьёзно ранен, и упал бы, если бы рыцари не поддержали его.

Снизу норманны увидели, что линии врага колыхнулись, лучники отошли, началась последняя атака.

Вильгельм Мулине ла Марш с боевым кличем повёл группу всадников прямо на щиты саксов с таким неистовством, что враги отступили и они смогли прорваться к самим штандартам.

Саксы уже бежали с вершины холма. Лорд Мулине ударил мечом по штандартам, они упали, и радостный крик потряс ряды норманнов. Золотой стяг Гарольда лежал втоптанный в грязь и залитый кровью, два рыцаря, охваченные нечеловеческой жестокостью, равной лишь той, что была свойственна их командиру, Мулине ла Маршу, набросились на тело Гарольда и стали кромсать его мечами.

Остатки войска саксов бежали на север, в сторону густых лесов, которые начинались за холмом. С этой стороны холма вместо пологого склона был крутой обрыв с небольшим оврагом в конце. Преследующие норманны, не видя, что их ждёт впереди, понукали своих коней, но предательский обрыв сделал своё дело. Лошади катились вниз, сбрасывая всадников, и там у подножия холма саксы в последний раз собрались вместе, развернулись и уничтожили норманнов в быстром отчаянном поединке. Потом, ещё до того, как успело подойти подкрепление, они скрылись в темноте, и леса поглотили их.

Шум битвы у подножия холма достиг ушей тех, кто находился на вершине, и возбудил в одном из них сильную тревогу.

Граф Юстас, думая, что, вероятно, на подмогу подоспели дружины Эдвина и Моркера, подъехал к герцогу. Он был весь бледный от страха и, схватив герцога за руку, стал умолять его отступить. Вильгельм выдернул свою руку и, презрительно отвернувшись, приказал раскинуть его палатку на том самом месте, где весь день развевался штандарт Гарольда.

   — Расчистите тут место, — приказал он. — Именно здесь я проведу эту ночь.

Слуги уже начали исполнять это приказание, когда примчался лорд Лонгвилль и разразился громом неодобрения.

   — Ваша светлость, что это вы задумали? — спросил он. — Вам уж точно не следует оставаться здесь среди мёртвых! Вы должны ночевать где-нибудь в другом месте, под охраной по меньшей мере тысячи воинов, потому что неизвестно, какие ловушки нас здесь поджидают. Кроме того, многие саксы хотя и ранены и истекают кровью, но всё ещё живы, и не один из них готов отдать свою жизнь ради шанса убить вас. Уходите отсюда, ваша светлость!

   — Ты боишься, Вальтер? Я нет, — холодно отпарировал герцог. — Можешь присоединиться к Юстасу, если у тебя такое настроение.

Оглядев поле битвы, он сурово произнёс:

   — Прикажите командирам Проследить за своими людьми. Я не потерплю, чтобы мои воины грабили убитых. Дайте каждой стороне похоронить тела погибших, но тело Гарольда разыщите и принесите сюда со всеми полагающимися почестями. Рауль, ты мне нужен.

Лишь час спустя Раулю удалось незаметно покинуть герцога. Он снял свои доспехи и смыл с себя пот и пятна крови. Его оруженосец, усердный и преданный парень, принёс ему воды, чистую тунику из тонкой шерсти и его длинный красный плащ.

Затягивая ремни на своей лошади, Рауль кивнул в ту сторону, где в углу палатки лежала гора его доспехов, и коротко сказал:

   — Сожги их. Выброси кольчугу, она порвана на плече. Ты вычистил мой шлем?

Оруженосец протянул ему и шлем и меч, вычищенные до блеска.

   — Молодец. Пристегни мой меч. — Рауль поднялся и завязал на груди свой плащ, тем временем как оруженосец встал на колени, чтобы пристегнуть меч.

Дорога до Марвела была тяжёлой, а провожатый настолько испуган тем, что оказался среди норманнов, что, похоже, совсем потерял голову. Он был из Винчестера, но, казалось, не очень-то хорошо знал дорогу. Марвел находился дальше, чем ожидал Рауль, и он был этому очень рад, потому что вряд ли мародерствующие солдаты могли проникнуть так далеко.

Ему не терпелось поскорее попасть в Марвел. Уже много недель прошло после битвы на Сенлакском поле, но он не мог раньше покинуть Вильгельма.

Из Гастингса герцог направил свою армию в Ромни и Дувр. Дувр тут же сдался, но иностранные наёмники подпалили дома и тем самым нанесли большой ущерб. К огромному удивлению жителей, герцог приказал компенсировать их потери золотом. Позже он ещё не раз показал, что собирается поступать по справедливости. Он двигался дальше мимо Кентербери и ниже плёса Гринхис на Темзе встретился с жителями города Кент, выстроившимися в боевом порядке и ожидающими его.

Их предводителем был аббат, некий Агельсин, который от имени всех жителей потребовал сохранения свобод, издавна принадлежавших Кенту. Герцог уверил их в этом и сказал: «Я пришёл в Англию не для того, чтобы ломать законы и отнимать земли». Таким ответом он завоевал уважение жителей Кента, которые решили сопровождать его до Рочестера и признали его своим правителем. Из Рочестера Вильгельм отправил часть своего войска на осаду Лондона, жители которого признали своим королём Эдгара, сына Ателинга. Сам же Вильгельм направился на запад к Винчестеру, но, подойдя к стенам города, он узнал, что королева Элджита, эта роза с шипами, находилась в городе. Тогда в порыве неожиданного великодушия он пообещал, что не станет заходить в город, если жители подчинятся ему. Они так и сделали. Верный своему слову Вильгельм отвёл своё войско и отправился на осаду Лондона.

Рауль оставил его в Баркинге. Тут полным ходом шли переговоры с представителем города неким Ансгардом, ветераном-калекой. Вильгельм отпустил Рауля, но сделал недовольную гримасу и сказал:

   — Я так думаю, что теперь мне всегда придётся делить тебя с кое-кем ещё, мой страж. — А потом добавил: — Целый день воины требуют от меня наград за участие в войне. Рауль, лишь ты молчишь. Чего ты хочешь?

   — Ничего, — ответил Рауль. — Если бы вы, Вильгельм, поступали, руководствуясь моими советами, то не стали бы раздавать земли в Англии всем, кто только ни просит.

   — Я руководствуюсь лишь данным мной словом, — ответил Вильгельм.

С минуту он молча смотрел на своего фаворита.

   — Да, ты ничего не просишь, ты всегда так поступал. А я бы мог даровать тебе титул графа. И всё-таки есть кое-что, что, как мне кажется, ты будешь рад получить. Зайди ко мне перед отъездом, тогда я вручу тебе то, что собираюсь.

Когда Рауль увидел его несколькими часами позже, у него в руках уже был свиток пергамента. Он вручил его Раулю, лукаво улыбаясь:

   — Я пока ещё не король Англии и ещё никому не даровал никаких земель. Сохрани это повеление до тех пор, пока оно будет иметь силу. И да поможет тебе Бог поскорее осуществить задуманное, друг мой.

Он вручил Раулю грамоту, дарующую ему земли Марвела и титул барона.

Гилберт де Офей поехал проводить Рауля. Он был сильно озабочен и снова повторил:

   — Мне не нужны земли в Англии. Я мог бы поклясться, что ты скажешь то же самое.

   — Нет. — Рауль отрицательно покачал головой. — Верно, что я не хотел этой войны, но теперь дело сделано, Гилберт, и мы не можем ничего изменить. О, я знаю, что ты чувствуешь, но если все верные люди, так же как и ты, откажутся от земель в этой стране, то она станет жертвой Роберта Головореза из Белисма или Хьюго Вольфа и им подобных.

   — Я устал от этой войны, — упрямо заявил Гилберт. — Англия принадлежит саксам, а не нам. Я норманн, и мне вполне достаточно Нормандии. Я видел целую стаю ненасытных волков, окруживших Вильгельма, вымаливающих наград для себя, и говорю тебе, я не стану одним из них.

   — Будь более дальновидным, — сказал Рауль, — нам придётся жить в том будущем, которое уготовил нам Вильгельм. Оно здесь, в Англии. Ты говоришь, мы норманны, но я думаю, что в конце концов мы все станем англичанами. Не ты и не я, но дети наших детей.

   — Мои не будут, потому что их воспитают в их родной земле.

   — А мои будут воспитываться в Англии, так что когда я умру, то оставлю земли, которые я получил, своим потомкам, рождённым здесь. Оставайся здесь, Гилберт, в этой измученной войной стране для нас найдётся много работы.

   — Остаться для того, чтобы, как какой-нибудь разбойник, опустошать Англию? Ну уж нет, Рауль.

   — Для того, чтобы восстановить справедливость и порядок, который ты всегда любил так же, как и я. Вильгельм хочет, чтобы отныне и во веки веков эта земля стала родным домом для норманнов. Однажды, очень давно, он сказал мне, что отвоюет для своих потомков королевство, надёжно защищённое морями, а не какими-то непрочными границами. Вот он и сделал то, что хотел. Нравится тебе или нет, это ничего не меняет. Остаться верным Нормандии? Возможно, все мы именно так и поступим, ведь это наша страна, мы любим её, но надо научить наших детей считать Англию своей родиной. Ведь в конце концов борьба развернётся между Нормандией и Англией, и, я думаю, Англия победит, а Нормандия погибнет, как одна часть той чудо-женщины, которую мы видели в Сент-Жаке. — Он помедлил. — Ты помнишь слова Галета? Я очень часто о них думал.

   — Да, я помню. Но это всё была ерунда.

   — Ты так считаешь? Вильгельм желает удержать и Нормандию и Англию, и, возможно, ему это удастся, ведь он Вильгельм. Но после него... Я думаю, мы не доживём до того времени. Поступай, как считаешь нужным, Гилберт.

   — А ты?— Гилберт с грустью смотрел на него. — Увижу ли я тебя снова в Руане?

   — Ну конечно же! — ответил Рауль. — Герцог собирается вернуться в новом году, если всё будет удачно складываться. Я думаю, что отправлюсь вместе с ним, если, конечно... — Он замолчал и даже немного покраснел.

   — Если ты не женишься, ты хочешь сказать?

   — Возможно. Однако я думаю, что и в этом случае я поеду вместе с Вильгельмом. Я ведь его человек. Если ты увидишь моего отца, Гилберт, поклонись ему от меня и скажи, что... Я не знаю. Скажи, что я получил титул барона и земли в Англии, это его порадует.

Гилберт кивнул:

   — Я расскажу. Я полагаю, что это Марвел. Наверное, Эдгару было бы приятно узнать, что владельцем его земель станешь ты, а не какой-нибудь неизвестный ему человек. Да поможет тебе Бог, Рауль. Ты выбираешь новый путь, а я продолжу старый. Возможно, однажды мы узнаем, кто из нас сделал правильный выбор. Но, я думаю, меня это не особенно волнует. Пока существует Нормандия, я буду принадлежать только ей. Прощай!

Они пожали друг другу руки. Гилберт повернул коня и поехал назад, к лагерю, Рауль недолго смотрел ему вслед, а потом приказал своим спутникам продолжать путь.

Дорога была очень трудной, иногда они сбивались с пути, и лишь на третий день Рауль приехал в Марвел. Жители не оказали ему никакого сопротивления, но провожали недобрыми взглядами, и он понял, что если бы в его сопровождении было бы меньше людей, то его обязательно атаковали бы. Крестьяне, похоже, были сильно напуганы, но глаза рабов горели ненавистью.

«Должно пройти ещё много лет, прежде чем эти люди забудут о том, что норманны — завоеватели, — подумал он. — Тернистый путь предстоит нам пройти, Вильгельм, господин мой».

Южнее Винчестера на много миль простирались зелёные луга и густые леса. Марвел находился в долине, от ветров его защищали невысокие холмы, спокойная река, мирно катившая свои воды по полям и лугам. Вокруг господского дома ютились домишки рабов. Сам дом был деревянный, покрыт шифером, с лестницей снаружи, ведущей на второй этаж. Рядом во дворе, прямо за домом, разместились небольшая часовня и несколько хозяйственных пристроек. Дом был окружён частоколом, но ворота были открыты, и, судя по тому, что никто не охранял их, в Марвеле не ощущали прибытия норманнов. Когда Рауль въехал во двор часовни, там звонили в колокола, а внутри шла служба. Казалось, вокруг не было ни души, но, когда Рауль соскочил с лошади, из дверей часовни стали выглядывать люди и, хватая первое попавшееся им под руку оружие, выбегали на дорогу.

Рауль не шелохнулся. Он даже не дотронулся до своего меча, а лишь что-то сказал через плечо. Его люди выехали вперёд. В их руках засверкали мечи, и толпа рабов отступила.

На ломаном английском Рауль сказал:

   — Я пришёл к вам с миром. Но если вы нападёте на моих людей, то кровопролития вам не избежать.

Он пошёл вперёд, не обращая внимания на злобные взгляды, и вошёл в часовню.

Его встретил священник с трясущимися руками. Рауль остановился, снял свой шлем, опустился на одно колено и перекрестился.

У ступеней алтаря стояла Элфрида, рядом с ней суетилась служанка. Все испуганно смотрели на неизвестного рыцаря, какая-то толстая дама бросилась к Элфриде и загородила её своим телом, широко раскинув руки.

Рауль произнёс её имя. Элфрида смотрела на него с некоторым сомнением, но, как только она услышала его голос, казалось, тень, окутывавшая её лицо, рассеялась. Она вырвалась из объятий женщины, державшей её, и бросилась вперёд, протянув руки к Раулю.

   — О, ты приехал ко мне! — сказала она. — Я так ждала тебя, Рауль!

Присутствующие женщины были сильно удивлены подобным её поведением и тем, с каким выражением она бросилась к этому неизвестному рыцарю. Но толстая дама, похоже, понимала нормандский и резко упрекнула девушку.

Рауль шагнул навстречу к Элфриде, но не успел он ещё взять её за руки, как она оттолкнула его.

   — О Боже, твой алый плащ! — прошептала она и закрыла лицо руками. — О нет! О нет! Только не это!

Священник с дрожью в голосе произнёс на латыни:

   — Я взываю к тебе, норманн! Если ты боишься Бога, сойди с этого священного места!

Он мог бы ничего и не говорить, потому что Рауль не обратил на его слова никакого внимания. Он мягко произнёс:

   — В чём дело, любовь моя? Не думаешь ли ты, что я хочу причинить тебе боль! Посмотри, сердце моё, ведь я пришёл к тебе и сдержал свою клятву!

Она отступила от него, её широко раскрытые глаза не отрываясь смотрели на его руки.

   — Не смей прикасаться ко мне. На твоих руках кровь! — Дрожащим пальцем она указала на его ладони. — Красные, красные от крови! — страшным голосом прошептала она. — Ты не сможешь её смыть. Я знаю. Я пыталась. О Господи, помилуй меня!

Он побледнел и протянул ей свои руки, чтобы она могла их разглядеть.

   — Посмотри ещё раз, — сказал он. — На моих руках нет крови.

   — Да, но я видела, — ответила она, — там кровь, кровь, которую не смоют слёзы. О, не прикасайся ко мне!

   — Здесь нет никакой крови, — спокойно повторил он. — Мои руки чисты. Иначе я не мог бы приехать к тебе.

Казалось, она не осмеливается верить ему.

   — На них нет крови Эдгара? Нет его крови, Рауль?— она начала заламывать руки. — Они принесли его ко мне завёрнутым в красный плащ, красные раны исполосовали его грудь, красный шрам над его бровью. А теперь я поняла, это был твой плащ.

Он стоял, не отрываясь глядя ей в глаза.

   — Да, это был мой плащ, но, клянусь Господом, он погиб не от моих рук, — сказал он.

Толстая женщина попыталась встать между ними.

   — Если вы тот самый Рауль де Харкорт, о котором я слышала от своего племянника, тогда ответьте мне! Вы послали его тело к нам под красным плащом?

   — Да, — ответил Рауль.

   — Но ты не убивал его! — сказала Элфида. Она вся дрожала. — Нет, Рауль, нет! Ты не убивал Эдгара!

   — Я же сказал тебе. Я не убивал его, но он умер у меня на руках, и я попросил привезти его тело в дом, который он так любил. И я завернул его в свой алый плащ. Я искал его среди убитых, когда закончилась битва, и нашёл. Он был ещё жив. Элфрида, между нами не было крови и вражды тоже не было. Я клянусь всеми святыми. Мы вспоминали нашу жизнь в Руане, наши старые шутки. Я не могу говорить об этом. Умирая, он сказал, что дружба всё выдержала.

Слёзы катились по её щекам.

   — Ты не убивал его. Нет, ты не мог. Но он лежит между нами, и ты не можешь взять меня.

Она вытянула руку, чтобы остановить его.

   — Посмотри, что разделяет нас! — сказала она. — Всё закончилось, Рауль, наша мечта неосуществима.

Он посмотрел вниз. Простой камень стоял над могилой Эдгара. Рауль некоторое время стоял неподвижно, склонив голову, но наконец произнёс:

   — Ты не права. Он бы не хотел разделять нас. Перед смертью он произнёс твоё имя и поручил мне заботиться о тебе.

Она покачала головой.

   — Ты мой враг, — сказала она. — Норманны убили всех тех, кто был мне дорог. Всему конец.

Голос Рауля зазвучал более сурово:

   — Даже если бы я своими руками убил Эдгара, то всё равно получил бы тебя. Я пришёл к тебе по дороге, проложенной мечами, потому что другого пути не было.

Он переступил через могилу и обнял её.

   — Разве ты забыла, забыла, как обещала верить мне, даже если я приду к тебе вот так, как сейчас?

Она не сопротивлялась, но и не сдавалась. Женщина в часовне, которую, как оказалось, звали Гиза, возмущённо заявила:

   — Шевалье, вам известно, где вы находитесь? Разве можно себя так вести в подобном месте? Моя племянница не для вас.

Он крепче прижал к себе Элфриду, так, что кольца на его тунике впились ей в щёку.

   — Ты можешь сказать, что ты не моя. О сердце моё, я готов был умереть, лишь бы избавить тебя от этих страданий! Неужели ты думаешь, что я хотел таким способом заполучить тебя? Ты ведь знаешь, что это не так.

   — Кругом нас смерть, — тихо проговорила она. — Как смеешь ты говорить о любви?

   — Да, смею!

Он немилосердно сжал её руки, слегка отстранил от себя и внимательно вгляделся в её лицо. Она никогда не видела, чтобы у него был такой суровый взгляд.

   — Ты моя, — сказал он. — Я не отпущу тебя.

Гиза потянула его за рукав:

   — Нет, вы отпустите её. Вы что же, забыли, что она потеряла и отца и брата, проклятый нормандский воин? Как она теперь может думать о свадьбе, если её сердце разбито? Она посвятит свою жизнь служению Богу, шевалье. Более надёжное убежище найдёт она для себя в монастыре, а не в ваших руках!

Он отпустил Элфриду, лицо его стало мрачным.

   — Скажи мне сама об этом, Элфрида! Ну же, давай, я хочу услышать! Только тебе я поверю!

Она взглянула на свою тётю, потом на безмолвного священника.

   — Да, я говорила так, — с трудом проговорила она. — Всё так мрачно и кругом смерть, смерть! Возможно, став монахиней, я обрету покой.

   — И счастье?— спросил он.

Она горько улыбнулась:

   — Нет, никогда. Счастья для меня больше не будет, но покой возможен.

   — Да?

Он сложил руки на груди. Взгляд его был направлен куда-то мимо неё, и в нём не было ни доброты, ни жалости. Да он их и не чувствовал. Она была его женщиной, и вот вдруг она отрицает, что он имеет на неё права. Все принципы рыцарской чести, которыми он руководствовался всю свою жизнь, уступили каким-то более примитивным законам и чувствам.

   — Тогда разорви те клятвы, которые ты мне давала! — резко сказал он. — Предай свою любовь, Элфрида! Ну же! Если ты меня больше не любишь, то что тебе стоит сказать об этом!

Она стояла перед ним опустив голову. Он видел слёзы на её щеках, но выражение его лица не стало мягче. Гиза попыталась обнять свою племянницу, но он резко обхватил Элфриду за талию и дёрнул к себе.

   — Отойди от неё, — приказал он.

   — Пожалей меня, Рауль, — взмолилась Элфрида, — я ведь столько пережила. Ты не можешь быть так жесток со мной теперь!

Она робко дотронулась до его руки, но он даже не шелохнулся.

   — У меня нет к тебе жалости, есть только любовь, и она более реальна, чем жалость. Хотя Эдгар мёртв, мы продолжаем жить, и рядом счастье, надо лишь протянуть руку. Ты оттолкнёшь его, если уйдёшь в монастырь. У меня есть грамота, передающая Марвел в моё владение. Если я твой враг, говори честно и скажи, что не любишь меня, тогда я порву её и забуду о тебе, потому что хотя я и могу взять тебя силой, но я не сделаю этого. Мне не нужна невеста, которая пойдёт за меня против своей воли.

Гиза вся пылала от негодования:

   — Скажи ему, что ненавидишь всех норманнов, Элфрида! Дай ему свой ответ!

   — Я не могу. Это неправда. — Её пальцы нервно сжимались. — Я не осмелюсь сказать это.

   — Ты боишься? — сказал Рауль. — Или есть хоть один норманн, которого ты любишь?

Она не отвечала. Он засмеялся и резко повернулся к ней спиной.

   — Я понял. Ты не осмелишься сказать это и не осмелишься прийти ко мне. Тогда прощай, я всё понял.

Её изумлённый непонимающий голос прозвучал ему вслед:

   — Ты уходишь? Ты покидаешь меня?

   — Успокойся, ведь ты не любишь меня и потому никогда больше не увидишь моего лица, — ответил он.

   — Вот это как раз то, что надо! — заявила Гиза.

   — Рауль! О, Рауль, подожди!

Возглас был очень слабым, но он остановился и обернулся:

   — Ну?

   — Не покидай меня! — жалобно взмолилась Элфрида. — Я потеряла всех, кроме тебя. О, Рауль, будь добрым ко мне! Только будь ко мне добр!

   — Элфрида, ты выйдешь за меня?

Её глаза вглядывались в его лицо, и она поняла, что он не уступит. Элфрида знала, что он уйдёт, если она не ответит, а этого она никак не могла допустить.

   — Я выйду за тебя, — беспомощно произнесла она. — Я сделаю всё что угодно, только не покидай меня.

   — Элфрида, ты не сделаешь этого! — закричала Гиза. — Ты что, с ума сошла, девочка моя?

Но Элфрида, казалось, не слышала её. Рауль протянул к ней руки:

   — Иди ко мне, моя крошка. — И в его глазах снова появилась прежняя улыбка, утешавшая её горе. Она подошла к нему. Ни тётя, ни священник не могли её остановить. Их руки соединились над могилой, разъединявшей их, а потом по своему желанию Элфрида перешагнула через могилу, и Рауль обнял её. Она глубоко вздохнула, и Рауль поднял её на руки. И, прижав к своему сердцу, вынес из тёмной часовни во двор, туда, где светило солнце.