Корабли уходили на Запад. Вслед за малиновым утренним солнцем, двигавшимся в сероватой дымке по холодному осеннему небу. Крики чаек, сдуваемых резкими порывами ветра, заглушали даже палубную брань, неизбежную в первые полчаса плавания. Порт остался позади, и принц Акхан позволил себе расслабиться. Он снял шлем, провел ладонью по вспотевшему лбу и махнул в воздухе рукой, разрешая другим офицерам покинуть места, на которых они по уставу обязаны были стоять во время отплытия.

Акхан огляделся по сторонам: никогда еще в его распоряжении не было такой армады. Но это не радовало командующего. Напротив, смутная тревога, мучившая принца в последние дни, казалось, достигла апогея. Над головой хлопал большой треугольный парус. Холст, упруго прогибаясь, гудел от натуги.

Акхан грустно улыбнулся. Кажется, Кими был прав, его сеокталь «Поющий тростник» — маленькое поэтическое письмо, выгравированное на круглом золотом диске, было подарено принцу перед самым отплытием. Тонкие пальцы друга дрожали.

— Ты должен понимать, что там смерть. — Поэт вымученно улыбнулся. — Возможно, поэтому они и отправили именно тебя.

— Меня… и еще четырнадцать тысяч отборного войска, — рассмеялся Акхан, но голос его звучал невесело. — Неужели ты думаешь, что ради счастья больше не видеть моего лица Лунный Круг пожертвует лучшими частями?

— Лучшими частями? — Губы поэта скривила презрительная улыбка. — Ты только что вернулся с Хи-Брасил и даже не знаешь, из кого набирали твои войска.

— А ты знаешь? — На мгновение зрачки Акхана сузились. — Ты говоришь загадками, у вас так принято, но нельзя же требовать от меня, чтоб я угадывал непроизнесенные слова.

Лицо поэта исказила мучительная гримаса. Его руки быстро теребили тяжелую пышную гирлянду из цветов розового лотоса, которую он, как жрец Атлат, обязан был носить на шее. В этом облачении Кими больше всего напоминал Акхану надгробную статуэтку плакальщика, и даже серьезность момента не могла заставить принца отвлечься от смешного в облике друга. Бритая голова с оттопыренными ушами и заметными царапинами над лбом. Кими с детства панически боялся режущих предметов, кто бы мог подумать, что ему всю жизнь придется каждое утро скрести себе темя лезвием? Немудрено, что у него трясутся пальцы.

— Ты должен мне верить… — Жрец едва не плакал. — Если б я мог… Если б нам только дали поговорить…

— Успокойся. — Акхан давно не видел друга в таком состоянии. — Вернусь, поговорим. — Он ободряюще хлопнул поэта по плечу.

— Вернешься? — свистящим злым голосом выдохнул Кими. — Если ты вернешься!

— Не очень-то добрые слова на дорогу. — Акхан уже начал терять терпение. Офицеры, стоявшие на его корабле, не смели поторопить командующего. Они не смели даже пошевелиться, но во все глаза смотрели, как маленький хрупкий жрец, надушенный и завитой, точно жертвенная коза, цепляется за смуглую руку Принца Победителя.

— Ты безнадежен, — простонал поэт. — Безмозглое бревно! Возьми хоть это. — Он сунул в ладонь друга тонкий золотой диск. — Здесь все. Постарайся понять…

— Хорошо. — Акхан доброжелательно улыбнулся. — Принеси за меня жертвы на горе. — Он хотел идти, но Кими вдруг рывком удержал ею руку, в глазах друга появилось жалобное выражение.

— Не бери себе там никого… пожалуйста.

Акхан расхохотался.

— У тебя логика моих жен! То ты меня хоронишь, то ревнуешь. Я солдат. — Он пожал плечами. — Сегодня меня носят на руках по взятому городу, а завтра мою голову посадят на пику… и мне все равно, с кем делить ложе, лишь бы ночь не была последней. Не сердись. — Принц коснулся пальцами подбородка Кими, его взгляд стал мягким. — Что бы ни случилось, мы друзья, и между нами никогда не исчезнет то, что есть.

Он осторожно снял со своего плеча руку поэта и, не слушая его тихих невнятных жалоб, поднялся по сходням на борт. Заревели трубы. Кими на берегу в отчаянии ломал пальцы. Из его глаз лились потоки слез, оставляя на щеках грязные бороздки размытой ритуальной краски.

«Неужели он и вправду верит, что я не вернусь? — На мгновение сердце Акхана кольнула острая боль. — Может быть, Кими узнал больше, чем может сказать?» Принц разжал ладонь и вгляделся в тонкую гравировку на диске.

«Не силен я в тайнописи. Если ты что-то зашифровал — дай ключ». Акхан досадливо поморщился. Он стоял у самого борта и видел, как пенят воду могучие взмахи кипарисовых весел, окованных блестевшей на солнце медью. Его пернатый шлем лежал на руке, и серо-голубой гребень шевелился под ветром, как живое враждебное существо. Принц поймал себя на том, что впервые в жизни думает о своем оружии почти с неприязнью. Все в этой экспедиции вызывало у него ощущение угрозы. Той неясной, которая остается за спиной, когда ты с перекошенным лицом бросаешься в битву, а кто-то, стоя в отдалении, уже рассчитал каждый твой шаг.

«Вчера мы не воевали с тольтеками. Вчера мы вообще делали вид, что не знаем об их существовании. Ибо были нарушены все запреты, а этого не должно случаться, значит… и не случалось. Пять тысяч лет изо дня в день. Вот логика Лунного Круга!» Акхан с силой хлопнул ладонью по мокрому от соленой воды поручню. Сюда долетали брызги, но ветер не мешал принцу думать. Наоборот, так даже лучше. «Пусть хоть мозги продует от жертвенного дыма».

Акхан поднял голову. Вокруг, насколько хватало глаз, маячили пурпурные и желтые паруса. За лесом весел не видно было воды. Он вел небывалую силу, которую Лунный Круг наконец решился послать в западные владения. Во всяком случае, после начала тольтекского нападения на Ар Мор верховная каста атланских жрецов долго делала вид, что за морем вообще ничего не происходит. Если б не беснующиеся от гнева и страха толпы народа в столице, огонь нашествия вообще не стали бы тушить. Акхан не мог понять, что определяет действия Лунного Круга. Для жрецов Ар Мор была чем-то еще, кроме богатой плодородной провинции. Чем-то, о чем предпочитали не говорить.

Когда жители Атлана завоевывали западные земли, никто не думал ни о золоте, ни о рабах, ни о новом пространстве для поселения. И все же Ар Мор была покорена с невероятной жестокостью, и любое покушение на нее считалось святотатством. Число белых жителей в западных владениях всегда было невелико. Войска — ровно столько, сколько нужно для поддержания власти Атлана, — ни человеком больше — и… особая каста жрецов ночных заупокойных культов, главные святилища которых как раз находились в Ар Мор.

Именно на западных, теневых, как их еще называли, землях атлан уже пятьдесят веков хоронили своих усопших, строили целые города мертвых, которые по своему богатству и красоте не уступали городам живых. Мертвые атлан были очень требовательны, их тела не только сохраняли в неприкосновенности, но и развлекали ритуальными танцами, «кормили» особой, «неживой» пищей, возили в путешествия на носилках, им передавали подарки от родственников и время от времени их переодевали в богатые ткани, присылаемые с родины. Всем этим занимались покоренные племена мелких краснокожих жителей Ар Мор, которых атлан специально для своих высоких целей вырвали из когтей дикости, научили говорить, петь и работать.

«Цветущая земля мертвых», как называли Ар Мор, считалась частью иного мира. Поэтому общение с красными рабами ограничивалось множеством жестких табу. Белым, вынужденным по долгу службы жить в Ар Мор, под угрозой «потери обратной дороги» запрещалось вступать в связи с женщинами западных земель. Но жизнь есть жизнь, и в обширных поместьях атлан вскоре стали появляться запретные дети от красных рабынь. Их либо убивали, либо тайно увозили на север, за пределы колоний. И надо сказать, что мягкосердечных отцов среди завоевателей оказалось больше, чем строгих ревнителей веры.

Шли тысячелетия, первые запретные дети превращались в целые запретные народы, жившие за границами армориканских земель. В Ар Мор их стали называть «толланы» — полулюди, или, дословно, «полуатланы». Сами же они гордо именовали себя «тольтеки», то есть «свободные от альтеков» — такое имя было на севере присвоено жителям Атлана.

Новые племена строили свои города, ковали оружие, но в самом Атлане о них не принято было упоминать. Пришел день, когда несколько вечно враждующих тольтекских царств на севере объединились для общего похода и как смерч обрушились с гор на цветущие долины. В Атлане не побеспокоились до тех пор, пока горстки перепуганных белых поселенцев, забыв обо всех обрядах очищения, не стали высаживаться на родных берегах и рассказывать об извращенной жестокости тех, кого еще вчера как бы «не было».

Путь от Дагониса до побережья Ар Мор занимал сутки плавания.

— Солнце восходит на западе! — зло крикнул старый кормщик Урс, тыча корявым пальцем в горизонт. — Смотрите!

Все уставились вслед его руке с таким видом, как будто они только сейчас поняли, куда плывут. Общий вздох прокатился по кораблю — от скамей гребцов до палубы, где столпились солдаты. «Еще немного, и они открыто заявят о нежелании сходить на берег», — подумал принц, глядя по сторонам. Нестройный гул голосов заставил его обернуться.

Ропот немедленно стих, но недовольное выражение на лицах осталось.

То же самое творилось и на других судах. С «Белого Змея», который служил Акхану флагманом, было хорошо видно, как люди облепили палубы и, тыча руками в небо, что-то кричат.

— Все по местам! — рявкнул принц. — Еще один звук, и я вывешу над водой приветственные гирлянды из ваших голов! — Он по опыту знал, что должен привести людей в чувство еще до того, как кто-либо выскажет открытое неповиновение. — Офицеры — ко мне в палатку.

Под желтоватым шелковым пологом палубного шатра Акхана было светло. Солнечные зайчики прыгали по полу и ярким узором ложились на стены. Командующий уселся на изящный складной табурет с львиными ножками и мрачно разглядывал собравшихся.

— Приплыли, — неодобрительно сказал он, когда последний калель с самого отдаленного корабля шагнул под узорную тень полога. Непонятно, к чему относились слова принца: то ли к радостному событию встречи с землей, то ли к поведению войска.

Офицеры тягостно молчали. Никто не смел поднять глаз. Характер Принца Победителя был известен.

— Вы не на допросе в Туле, — резко бросил Акхан. — Садитесь.

Это было новостью. Оказывается, Сын Солнца разрешает сидеть в своем присутствии!

Офицеры неуверенно опустились на пол и скрестили ноги. Тяжелый взгляд командующего переходил с одного лица на другое. Большинства собравшихся он не знал. Только двенадцать командиров его личной гвардии, которых ему с большим трудом удалось взять в эту экспедицию, держались привычно. Остальные сидели потупившись и втянув головы в плечи. Среди них заметно выделялось много молодых калелей, судя по возрасту, едва закончивших военную школу в Иссе. Это не понравилось Акхану. Они взирали на него исподлобья, с жадным любопытством. Принц Победитель был для них легендой, очень далекой от реальности. И вот теперь легенда потерла давно разбитое колено и осведомилась:

— Какие вопросы? — Испытующий взгляд Акхана уперся в молоденького калеля с одной леопардовой мордой на плече. — Юноша, вас что-то беспокоит?

Молодой человек вскочил, вытянувшись, как полковое знамя, и уставился прямо перед собой немигающими глазами.

— Ну?

— Люди… — выдавил из себя офицер, — они… спрашивают. Зачем мы здесь?

Калель выдохнул и умер под насмешливым взглядом холодных зеленовато-серых глаз принца.

Акхан расстегнул пояс и снял меч.

— Большинство из тех, которые теперь задают вам дурацкие вопросы, еще неделю назад сбивались в толпы и расхаживали по улицам Дагониса с криками «Спасите наших мертвых!» Напомните им об этом, если они забыли, — Принц ободряюще кивнул. — Можете сказать также, что мы, живые, приплыли сюда избавить своих покойников от грабежа и насилия. Что тольтеки чинят им обиды, отбирают золото, ткани и благовония, насилуют танцовщиц, развлекающих наши мумии, что они перекрыли дороги, по которым тени предков совершают послеобеденные прогулки.

Раздался сдавленный смех. Лица стали менее напряженными.

— Я говорю вам то, что передали мне представители Лунного Круга, — сообщил принц. — Ни слова от себя. — Он вздохнул. — Наше дело — выполнить приказ. Каждый отвечает за свой корабль… Вам опять что-то непонятно?

Молодой калель ерзнул, но, ободренный поведением принца, снова встал.

— У меня на корабле одни каторжники, — тихо сказал он.

Повисла долгая пауза.

— Я знаю, — медленно произнес Акхан. Он не знал. Так вот о чем его пытался предупредить Кими. Бандиты и зеленые мальчишки — это и есть отборные войска! Лунный Круг уверил принца в другом. Ему отдавали армию, вернувшуюся из Та-Кем. Действительно, очень хорошие части. Правда, краем уха Акхан слышал, что они понесли большие потери, но жрецы сообщали о пополнении войск. Значит, от старых частей остались только имена: Дом Леопардов, Дом Летучих Мышей, Дом Броненосцев… Люди же были другими.

— Так кого вы больше боитесь, — ледяным тоном спросил Акхан, — Мертвой Земли или собственных солдат?

Офицер вспыхнул.

— Каждый отвечает за свой корабль, — повторил принц, — У вас есть выбор, молодой человек, — обратился он к калелю, — либо вы повесите пару роптунов и пресечете неповиновение в корне, либо вам самому придется сносить своих солдат на берег на руках.

Раздался нервный смех, но Акхан прервал его жестом:

— Скажите им, что эта страна набита золотом, как храмовые переходы под Атланом. Что каждый, кто останется жив, получит свободу и столько драгоценностей, сколько сможет унести в своем плаще. Все.

Он встал, давая понять, что совет окончен.

— Искет, Кема, Кавик, — обратился принц к своим адъютантам, до сих пор молча сидевшим у задней стены. — Разделите наших людей на небольшие группы и по очереди отправьте со всеми офицерами на корабли. Пусть приведут команды к повиновению. Действуйте тихо и постепенно. Нас мало, судов много. Я думаю, казни двух-трех зачинщиков будет довольно, чтоб остальные вспомнили свое место. Далеко не все захотят поддерживать бунт, зная, что им обещаны свобода и золото.

Взгляд командующего уперся в лицо черного офицера-дагомейца. Судя по татуировкам на щеках, он принадлежал к Дому Леопардов. Его возраст и свежие шрамы показывали, что негр — один из немногих офицеров, оставшихся в живых после кемийского похода. Акхан сделал ему знак остаться.

— Выйдем на палубу, — предложил принц, когда чернокожий воин склонился перед ним в почтительном поклоне. — Как твое имя?

— Митуса, акалель.

— Ты принадлежишь к Дому Леопардов?

— Принадлежал. — Горькая улыбка тронула пухлые губы офицера.

Они остановились у борта, глядя, как другие командиры спускаются в лодки и неторопливо отчаливают к своим кораблям.

— Сколько человек осталось у тебя в подчинении из старых воинов?

— Акалель смеется?

— Прости.

Акхан зло закусил губу. «Значит, все. Мне говорили другое».

— Что ты можешь сказать о тех войсках, которые есть сейчас?

Умное лицо негра приняло скептическое выражение.

— Понятно. А офицеры?

— Дети.

— Как привести их в чувство?

— Одна хорошая драка не помешает, — пожал громадными плечами Митуса. — Те, кто останется, будут подчиняться силе.

— Мои двести человек — капля в море, — сказал Акхан. — Но это очень хорошо обученные люди. Попробуем что-то сделать.

— Если вам удастся их высадить, акалель, я скажу, что верю во все те истории, которые о вас рассказывают. — Негр широко улыбнулся, открыв ряд остро отточенных зубов.

— Это больно? — с интересом спросил Акхан, показывая на резцы собеседника.

— Удобно, — кивнул Митуса. — Мы, люди-леопарды, — другие.

— Я знаю, — ответил Акхан. В его голосе звучало уважение, которого дагомеец обычно не слышал от атлан, и Митуса решился.

— Могу я задать вопрос, акалель? — спросил он, в упор глядя на командующего.

— Да.

Негр помедлил.

— Я слышал, — растягивая слова, произнес он, — что вы прибыли всего за два дня до отплытия.

Акхан кивнул.

— Я понимаю, два дня не срок, — осторожно продолжал негр, — но почему вы все же ни разу не приехали посмотреть на войска?

Акхан молчал.

— Простите мне, акалель, но вы не производите впечатление человека беспечного, — настаивал Митуса. — Так почему?

— Мне было запрещено, — коротко сказал принц. Чуть помедлив, он добавил: — Когда высадимся, держись поближе ко мне и к моим людям, ведь пребывание в мнимом Доме Леопардов для тебя позор, не так ли?

— Спасибо, акалель. — В голосе негра прозвучала благодарность.

— Можешь идти.

Акхан проследил глазами за тем, как огромная фигура чернокожего «леопарда» спустилась в лодку, и отвернулся от борта.

У него было еще одно малоприятное дело. «Черт бы побрал этого старого осла Урса! Вечно он подливает масла в огонь, когда его не просят!» Заложив руки за спину, принц направился на корму с твердым намерением отчитать вояку.

Старик, широко расставив кривые ноги, налегал на руль и раздраженно прищелкивал языком при каждом скрипе деревянной конструкции.

— Принесла нелегкая, — сообщил он, завидев командующего.

Акхан остановился. Откровенно говоря, он не знал, как выбранить кормщика. Урс служил его дому еще тогда, когда самого принца не было на свете. Он знал его с пеленок. Молодым моряком Урс входил в сопровождение принцессы Тиа-мин, матери Акхана, когда она отправилась в далекий Ареас, чтоб выйти замуж за короля Алдерика и тем самым скрепить хрупкий мир между вечно враждебными атлан и народом севера. Не прошло и трех месяцев, как разразилась новая война, и Тиа-мин бежала на родину. С помощью все того же верного Урса. Дома у нее родился мальчик, что, по меркам атлан, было не бог весть каким событием. Но вот для ареасов почему-то предпочтительнее считалась именно мужская линия. Как они при этом высчитывали свое родство, Акхан не знал. Алдерик решительно потребовал вернуть сына, однако Тиа-мин в храме Атлат торжественно поклялась, что отцом ребенка был не король, а простой воин из его охраны. Обесчещенный враг потерял к ребенку всякий интерес. Правда, он своими руками убил солдата, имя которого назвала Тиа-мин, и сжег двенадцать городов на северном побережье Атлан, не пощадив ни одного жителя. Но потом как-то успокоился, снова женился и, говорят, жил счастливо. Чего Акхан не сказал бы о большой недружной семье своей матери. Душу неприятно царапало и то, что имя второго сына Алдерика отличалось от имени акалеля всего на несколько букв — наследника гиперборейского престола звали принц Ахо.

— Урс, — мягко произнес принц, — я прошу тебя, не пугай людей.

Старик передернул плечами:

— Разве я говорил неправду? — Он упрямо потыкал рукой в горизонт, где за грядами серых облаков уже виднелись красноватые цепи гор. — Это плохая земля.

— Нам все равно придется высаживаться, — сказал Акхан.

— Оно конечно, — хмыкнул Урс, — правда, я надеялся высадиться здесь на годок-другой попозже… — Он зашелся каркающим смехом, перешедшим в кашель. — Вот что пойми, сынок, — кормщик присел и снизу вверх заглянул Акхану в лицо, — раз уж ты привез сюда живых, то твоя задача — хотя бы не увезти мертвых.

«Что он несет? — думал Акхан. — Как я могу увезти отсюда мертвых? Сложить мумии на корабли? Если б все поменьше говорили загадками, глядишь, и я бы не чувствовал себя таким дураком!» Он вспомнил напутственные слова жреца, передавшего ему волю Лунного Круга: «Досыта накорми богов кровью неприятелей Атлана и сохрани тень нашей земли там, где она лежит». И это военный приказ! Для выполнения которого ему дали 14 тысяч человек и 170 кораблей! «Видимо, ровно столько надо, чтоб удержать тень на месте. Тяжелая, должно быть, штука. Ну, на то мы и великая страна! Клянусь перьями Атлат, если я не сойду с ума, это будет чудо!»

Акхан видел, как от корабля к кораблю скользят несколько 20-весельных лодок с его воинами. Пока все шло гладко. Он приказал судам разойтись на большое расстояние друг от друга под предлогом обилия подводных скал у побережья. Теперь с одного корабля плохо было видно, что происходит на остальных. Часа через два, может, меньше, все закончится. Если будет на то воля богов! И тогда он начнет высадку.

Солнце стояло в зените, когда военные корабли Атлана в полной тишине подошли к каменистому берегу. Слышны были только мерные удары весел о тугую, отливавшую красноватым цветом воду. Мелкие водоросли придавали неприятный бурый оттенок прибойной жиже.

Встретившая их земля была неприветливой. Мало что напоминало рассказы о чудесных, похожих на сады долинах Ар Мор с их райскими цветами и дивными фруктами, пропитанными сладким ядом вечности.

Акхан специально выбрал безлюдное побережье для высадки. Он не хотел, чтобы разнежившиеся в центральных провинциях тольтеки сразу узнали о прибытии флота противника. Сначала следовало оглядеться. Там, за красноватыми отрогами гор, находилась Шибальба — великий жертвенный город — последний оплот белых атлан, который, по словам армориканских беженцев, продолжал сопротивляться нашествию. Именно к нему и следовало направить войска.

В молчании корабли бросили якоря. Со всех судов были скинуты тяжелые дубовые сходни, уткнувшиеся в землю, но ни один человек не ступил на них. Слышно было, как свистит ветер в снастях и где-то далеко в море щелкают косяки дельфинов, привлекая самок.

Возле Акхана из ничего возникла синяя фигура жреца.

— Нам пора, — услышал принц свистящий шепот Тикаля. Этот худой, сгорбленный человек был послан по приказу Лунного Круга сопровождать флот в Ар Мор. Его синее траурное одеяние навевало в этих местах особую тоску. Ногти и зубы жреца тоже были выкрашены мертвенно-синим лаком. Он осторожно коснулся локтя командующего кончиками своих бестрепетных пальцев. Акхан не отдернул руку. Тонкие белесые губы Тикаля исказило подобие улыбки.

— Ваши люди медлят, — повторил он.

— Мои люди — только люди, — оборвал его Акхан.

Принц шагнул к борту и быстрой пружинящей походкой начал спускаться по сходням вниз. Его пурпурный плащ — знак высочайшего достоинства — был хорошо виден со всех кораблей. Вот золотые сандалии Акхана коснулись черной гальки. Вот он уже стоит один, обернувшись к кораблям. На мгновение принцу показалось, что суда сейчас поднимут якорь и уйдут, оставив его на проклятой земле. Как сквозь сон, он услышал гул голосов. Воины спускались, катили бочки, ворочали тюки. Кто-то поскользнулся и упал в воду, раздались хохот и брань.

— Вы хороший командир, — произнес опять возникший рядом Тикаль.

«Он что, так и будет таскаться за мной?» — зло подумал Акхан, но вслух ничего не сказал. Его голова склонилась в знак молчаливой благодарности за комплимент. Принц направился на взгорье, откуда открывался хороший обзор прибрежной долины.

— Разбивайте лагерь здесь, — сказал он подошедшим офицерам. — Прикажите людям сразу подниматься сюда, пусть Дом Броненосцев начинает окапываться.

— Но, акалель… — Тихий свистящий шепот жреца снова послышался рядом. — Там, за горами, Шибальба. Разве вы не двинетесь сразу на помощь?

Акхан резко развернулся, его руки сами сложились в почтительный жест у груди, но голос прозвучал тверже, чем следовало.

— Вы только что сказали, что я хороший командир, — произнес он. — Так постарайтесь оставить военные распоряжения мне. Шибальба нуждалась в помощи, когда вы покидали Ар Мор. А что с ней сейчас?

Жрец молчал.

— Сначала следует послать вперед лазутчиков и узнать, кто хозяин священного города, — продолжал принц, — что вообще происходит вокруг. Я не собираюсь действовать вслепую.

— Можно ли чего-то опасаться с таким громадным войском? — Складчатая кожа на месте сбритых бровей жреца поползла вверх.

Раздражение Акхана росло. Он с трудом взял себя в руки.

— Да, у нас большие силы, — возразил принц, — но представьте себе великана, у которого выколоты глаза и залиты воском уши. Много он навоюет?

Акхан чуть было не добавил, что и руки у великана тоже связаны, но сдержался. Он на носках повернулся в сторону и быстрым шагом начал спускаться с холма к кораблям. Тикаль улыбался ему вслед своей странной синезубой улыбкой.

Жара стояла адская, и Акхан приказал сделать часовой привал. Люди изнемогали от желания влезть в воду. Взмыленные солдаты с вожделением глядели на огромную вымоину, оставшуюся в прибрежном песке после шторма. В ней стояла теплая прозрачная вода, едва колеблемая рябью.

Акхан подошел к краю и потрогал носком сандалии воду. «Ну и черт с ними, окунуться, что ли? — подумал он, чувствуя, как приятная прохлада захватывает сначала пальцы, затем ступню. — Все равно они именно этого и ждут». Его насмешила мысль, что потом придется есть первое яблоко и брать первую женщину на этой мертвой земле. Тихо хохотнув себе под нос, Акхан расстегнул золотой пояс, снял меч, сбросил кожаную набедренную повязку и шагнул в воду.

Блаженство, которое он испытал, было наградой за весь этот с самого утра незадавшийся день. Нежная мягкая вода, казалось, лелеяла и качала тело. Несколько быстрых мощных взмахов, и Акхан достиг середины вымоины, затем он перевернулся и медленно поплыл на спине. Многие из сидевших на берегу приблизились к краю водоема, наблюдая, как в блестящей на солнце воде скользит смуглое тело их командира. Поняв, что солдаты ждут только выхода Сына Солнца, чтоб ринуться в воду, принц с сожалением прервал купание.

Он стоял на одной ноге, вытряхивая из уха капли, когда к нему приблизился толстяк Вард, держа холщовое полотенце и золотой кувшинчик с оливковым маслом.

— Еле распаковал, — жаловался слуга, начиная растирать спину принца. — Эти тюки, хозяин, сведут меня с ума. Мы все время переезжаем. Мы не можем жить на одном месте?

— Будешь брюзжать, продам, — весело пригрозил Акхан.

— Да хранят боги вашу милость! — замахал толстенькими ручками Вард.

— Я сам. — Принц взял у него полотенце. — Иди искупайся. Жарко.

— Ни-ни, — затряс головой Вард, — Боже упаси, я не умею плавать. — Он с силой нажал на лопатку принца, и тот охнул от боли. — Все еще болит, — заключил раб. — Очень, очень плохо! Я говорил, я предупреждал, но меня никто не слушает. Плечо еще очень слабое.

Он был прав. После того как в Хи-Брасил Акхану попали из камнемета в плечо, сломали ключицу, выбили кости и порвали мышцы, у него часто болела левая рука, особенно по ночам.

Принц взял у Варда полотенце и, накинув его на шею, пошел к холму, за которым разбивали лагерь. Он чувствовал на себе пристальный изучающий взгляд, но не оборачивался, потому что и так знал, чьи цепкие тревожные глаза следят за каждым его шагом.

Тикаль стоял в тени громадных тюков с палатками и ни на минуту не выпускал из поля зрения смуглую фигуру командующего. На первый взгляд принц был воплощенный атлан. Высокий, длинноногий, сухощавый, с хорошо развернутыми плечами и узкими бедрами пловца. Но жрец видел и то, что ускользало от глаз непосвященных. Кожа Акхана была не бронзовой, как у большинства, а золотисто-медной. Конечно, кочевая жизнь и постоянное пребывание на жаре сделали свое дело, но такой оттенок бывает только у белых детей Севера. «Слишком широкие плечи, слишком тяжелые мышцы груди и спины, слишком большие ладони и ступни. Да, его прямой нос — наследство Тиа-мин, самый тонкий профиль во всем Атлане, — жрец усмехнулся, — но эти бесчувственные губы и резкий подбородок… Думаю, если б Алдерик посмотрел на него сейчас…»

Тикаль сам прервал свои размышления, чтоб не зайти слишком далеко. Всякому знанию есть предел. Грозный повелитель Гипербореи изгнал из своей страны старых богов, потому что они требовали «слишком больших жертв»! «К счастью, — думал жрец, — наследник Алдерика, принц Ахо, поклоняется древним силам и готов просить хозяев неба о возвращении… Но этот! — Взгляд Тикаля снова с неодобрением упал на фигуру Акхана. — Слишком любит возражать! — Жрец поморщился. — Лунный Круг мудр: надо остановить его раньше, чем он устроит в Атлан то, что уже случилось в Гиперборее».

Со стороны лагеря раздались крики. Шумная толпа человек в двадцать неслась за кем-то по камням, возбужденно размахивая руками. Акхан мгновенно стряхнул с себя ленивое оцепенение. С вершины холма он хорошо видел, что происходит в строящемся лагере. Чья-то хрупкая фигурка металась между раздвигаемыми палатками, повсюду натыкаясь на зло гогочущих солдат.

— Какого черта?! — Принц ускорил шаг. — Устроили бардак на стоянке! Где вы ее взяли? Мародеры! Вы способны даже в пустыне найти себе девку!

Он врезался в тесный круг тяжело дышавших воинов. На земле на четвереньках стояла растрепанная молодая женщина, черная грива ее спутанных волос падала на лицо, сквозь эти космы беглянка озиралась по сторонам безумным затравленным взглядом. Она была белой, и это в глазах вчерашних каторжников решило ее судьбу — окажись беглянка местной, они бы еще десять раз подумали, прежде чем прикоснуться к ней.

— Не бойся. — Акхан присел на корточки. — Ты говоришь на атле?

Несчастная что-то бессвязно залопотала.

— С нее тольтеков мало? — рявкнул принц, поворачиваясь к воинам. — Спасители пришли! Офицеры где?

Подбежавшие калели начали разгонять солдат.

— Будьте любезны объяснить подчиненным, — бросил принц стоявшим рядом командирам, — что они не в каменоломнях на Скиросе. В армии есть закон: первая женщина, первый кусок, первый глоток — старшему по званию. Если я узнаю, что он не выполняется, накажу офицера.

Беглянку повели в одну из уже раскинутых палаток и у входа выставили караул.

— Вард, — принц знаком приказал слуге подойти, — можешь ее успокоить?

Толстяк растерянно развел руками.

— Можешь, я же знаю, тебе все доверяют, — настаивал Акхан. — Иди принеси ей воды, тряпки какие-нибудь, в смысле одежду. Постарайся, дружок. Мне нужно у нее кое-что выяснить.

Вард, ворча себе под нос, что акалелю надо выяснить у бабы, откуда дети берутся, поплелся выполнять приказание.

Самому Акхану такие мысли в голову еще не приходили, уж очень грязной и вонючей была пойманная женщина. «У Варда одно на уме, — пожал плечами принц. — Что взять с полусумасшедшей девчонки?»

Через час раб нашел Акхана на берегу у кораблей.

— Идите, хозяин! — крикнул Вард. — Она унялась гораздо раньше, чем я думал. Ее зовут Лальмет, и она готова ответить на ваши вопросы.

— И откуда дети берутся? — лукаво усмехнулся Акхан. — Спасибо, старина, я знал, что на тебя можно положиться.

— Не стоит благодарностей. — Вард сердито раздувал толстые щеки. — Она из хорошей семьи и такая, знаете ли, — он покрутил в воздухе рукой, — словом, это самое… очень даже.

«Вкусы у него, — хмыкнул Акхан. — Надо ему купить кого-нибудь — в конце концов, он тоже человек, сколько можно? Солдатские девки на Варда не клюют, пленных насиловать он не умеет, собаки и козы не подходят, он вырос вблизи Ареаса и набит предрассудками, как рыба луком».

Рассуждения Акхана об эротической разборчивости слуги были прерваны, так как он очутился у своей палатки — пленницу, оказывается, привели туда.

В желтоватом полусумраке походного шатра принц не сразу заметил маленькую фигурку, прижавшуюся к массивному резному столбу, поддерживавшему матерчатый свод. В воздухе стоял слабый лимонный запах лемурийских благовоний. Беглянка не теряла времени даром.

Полог за спиной Акхана хлопнул от ветра, и девушка вздрогнула. Она казалась очень напуганной и при виде стремительно вошедшего принца начала медленно отползать в глубь палатки.

— Не бойся, Лальмет. — Акалель старался говорить как можно мягче. — Тебе здесь никто не причинит зла. — Он сделал еще несколько шагов, но женщина метнулась в сторону и прижалась к резному ларцу у стенки.

— Не бойся, — настойчиво повторил Акхан. Он наклонился над ней и осторожно взял пальцами ее за мокрый от слез подбородок. Девушка рванулась, ее черные влажные после недавнего купания волосы хлестнули принца по руке.

— Прошу тебя, успокойся, я не причиню тебе зла, я только хочу знать, откуда ты взялась? — «Чертов Вард, — выругался про себя принц, — говорил, будто она унялась. Что мне делать с этой дикой кошкой?»

— Я пришла и-из Шибальбы, — услышал Акхан тихий заикающийся голос.

— Что? Что ты сказала?

— Из Ш-шибальбы, — повторила она и вновь залилась слезами.

«Тряпку какую-нибудь достать, что ли, — подумал принц. — Ревет и ревет». Он ничего не придумал лучшего, как завернуть край своего плаща и, присев на корточки, попытаться вытереть девушке лицо.

— Лальмет, Лальмет, не надо плакать, все уже позади. — Акхан повернул ее вздрагивающее лицо к себе. На него смотрели два горящих черных глаза. Принцу на мгновение стало не по себе от этого диковатого взгляда, прожигавшего, казалось, даже камень. Ее искусанные распухшие губы были полуоткрыты и вздрагивали при каждом вздохе. Этот перекошенный страхом рот был похож на свежую рану, на створки разломленного граната.

Акхан осторожно убрал руку от лица пленницы, потому что вдруг почувствовал, как прав Вард. В этой девушке было что-то, что-то… болезненно-притягательное, и принц побоялся не совладать с собой.

— Лальмет, прошу тебя, — сказал он почти сухо, — расскажи мне, что случилось в Шибальбе. Чем раньше я это узнаю, тем быстрее смогу помочь оставшимся в живых. Если кто-то остался… — Принц встал.

— Остался, о да! — воскликнула Лальмет. Теперь она, вместо того чтоб сидеть у ларца, порывисто придвинулась по полу к принцу. — В Шибальбе тольтеки. — Ее гранатовый рот вновь приоткрылся, в глазах зажегся сухой лихорадочный огонь. — Они убивали всех, в домах и на улицах… — Пальцы девушки вцепились в край плаща Акхана и теребили золотые подвески на краю ткани.

Сейчас принц смотрел на нее другими глазами. Она была как тонкий вьюн, нежный и неотступный.

— Я хочу знать, где жители? — Командующий нагнулся и взял беглянку за плечи. Сквозь тонкую ткань его пальцы ощущали, как дрожит ее тело. Он непроизвольно сжал руки, и девушка на мгновение затихла.

— Все оставшиеся уходили к пещерам Тулан на западе, — прошептала она. — Я не успела, пленных тольтеки отправляют на север, там они строят новый город и приносят жертвы. Я бежала… шла по этим камням…

Она больше ничего не говорила, глядя на него снизу вверх. Ее исцарапанные руки сжимали его ладони. Сейчас она была очень красивой. Лальмет всем своим хрупким воробьиным телом прижалась к его ногам. Ей нужна была защита, и она так недвусмысленно просила о ней, что Акхан и не подумал отказать.

Уже через час, погружаясь в сладкую дремоту, он с усмешкой думал о том, как хорошо Вард знает своего хозяина. Маленькая черная головка девушки покоилась на его плече. По ее губам бродила тихая довольная улыбка. Наконец она чувствовала себя спокойно.

Слабый шорох разбудил Акхана, и почти в ту же минуту он, еще не проснувшись и не соображая, что делает, рывком перехватил чью-то руку у своего виска. Многолетняя привычка сработала быстрее, чем погруженный в глубину сновидений мозг смог осознать происходящее.

Лальмет исступленно билась на земле, вырывая руку. Принц сильнее стиснул ее запястье, и пальцы девушки разжали его кинжал. В лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в пологе, тускло блеснула бронза. Еще несколько мгновений молчаливая борьба на полу продолжалась. В бессилье Лальмет кусалась и царапалась. Наконец Акхан сумел поймать обе ее руки и рывком завернуть за спину.

— Змея, — выдохнул он. — Ты хотела меня убить!

Девушка тяжело дышала, не отвечая ни слова.

На шум и возню в шатер вбежали Вард и Урс, ночевавшие в маленькой палатке у входа.

— Я мог бы отдать тебя солдатам, — с отвращением сказал Акхан, вставая и отряхивая руки. — А мог бы убить сам, хотя ты этого не заслуживаешь.

Лальмет дико глядела на него с пола. Урс уже связал ей локти и захлестнул ременную петлю за горло.

— Зачем ты хотела меня зарезать? Говори. — Акхан поднял кинжал и сунул его обратно в ножны. — Почему целилась в висок, гадина? — Он был готов задушить ее своими руками.

Пленница дико расхохоталась.

— Я не жертвенный козел, чтоб мне пробивать голову! — Принц схватил ее за подбородок и с силой тряхнул. Его руки могли причинять боль. — Говори, или я исполню то, что сказал! Здесь четырнадцать тысяч мужчин, которым нужна девка на ночь. Уверяю, что в первой же палатке тебе развяжут язык!

— Госпожа моя, скажите правду, — причитал Вард. — Хозяин добр, он не убьет вас.

Лальмет тряхнула черной гривой.

— Будьте прокляты! — выдохнула она. — Кончайте скорее, так или иначе… мне все равно!

В ее исступлении было что-то жалкое. Акхан почувствовал, как волной захлестнувший его гнев отходит. Он присел на корточки рядом с Лальмет и молча заглянул ей в лицо:

— Почему?

Она не ответила.

— Я не хочу твоей смерти, — продолжал он. — Если ты скажешь, кто тебя послал, я пощажу тебя и отправлю в Атлан к родным.

— Это было бы славно, — тихо вздохнула девушка. — Но я не могу… Прости, я хотела бы сказать, но не могу…

Она снова замолчала.

Из оцепенения принца вывел голос Урса:

— Что вы собираетесь делать, акалель?

— До утра вы будете ее стеречь, а утром поставлю стражу. Может, потом разговорится, — буркнул Акхан. — Кто ее знает. Странно все.

— Лучше б вы ее зарезали, а тело бросили собакам, — посоветовал кормщик. — Так возни меньше.

— Где ты здесь видел собак? — устало вздохнул принц.

Следующий день прошел в хлопотах по разгрузке и укреплению лагеря. Акхан старался отвлечься от ночного происшествия, и это, как ни странно, ему удалось. Он бродил среди палаток злой, невыспавшийся и небритый, постоянно натыкаясь на свары и беспорядок. Прежде чем привести эту «армию» в должный вид, ему придется охрипнуть от брани! «Банда недоносков. Зачем сыпать мусор в только что вырытый ров? Кому понадобилось растаскивать землю окружного вала? Нет, огород разбивать не будем! Не год же нам здесь торчать! А сколько?»

Если б он знал сколько! Именно это его сейчас и интересовало. Решать такой вопрос до возвращения лазутчиков было рискованно. На сведения Лальмет, как оказалось, положиться нельзя. Надо ждать.

Вчера в сумерках, прежде чем направиться в палатку для разговора с пленницей, принц подозвал к себе Митусу. Человек-леопард мгновенно возник из темноты и молча застыл в двух шагах от акалеля. Акхан дал ему то задание, на которое всегда посылают людей его племени. Негр не пошел вместе с другими разведчиками — кошки охотятся в одиночестве.

Митуса безмолвно выслушал слова командира и, не издав ни звука, скрылся в темноте. Они стояли на холме над лагерем, и Акхан еще несколько мгновений слышал, как негр спускается вниз. Потом все стихло. Принца так и подмывало посмотреть, что будет делать Митуса, и своими глазами увидеть, правду ли говорят о людях-кошках, но он сдержал себя, зная, что нет страшнее оскорбления для дагомейца, чем подсмотреть его тайный ритуал.

На самом краю холма Акхан все же обернулся. Черная, освещенная луной долина была видна отсюда как на ладони, по ней огромными пружинистыми прыжками мчалась какая-то тень. Слабый холодок прошел по спине принца, и он, больше не поворачиваясь, поспешил к своей палатке.

Вечером следующего дня вернулись лазутчики, те, что были отправлены сразу после высадки и имели приказ только осмотреться. Их отрывочные сведения не удовлетворили командующего. Шибальба держалась, со всех сторон обложенная тольтеками. Хорошей дороги через горы для армии нет. Захватить проводника на побережье не удалось, так как красные демоны всех приносят в жертву. Колодцы с питьевой водой засыпаны.

Акхан хрустнул пальцами. Из всего сказанного стало ясно, что Лальмет с самого начала лгала. Но не это казалось главным — он никогда бы не положился на путаный рассказ полусумасшедшей девчонки. Плохо, что нет дороги, нет проводника и нет воды. Прежде чем принять решение, нужно было дождаться Митусу.

Негр не возвращался. Акхан уже начал терять терпение. Поздним вечером он сидел у входа своей палатки и рисовал палочкой на красноватом песке корабль. Как вдруг чья-то тень легла на землю у его ног, и тихий голос над ухом произнес:

— Акалель меня ждет?

— Митуса! — Принц резко обернулся.

Негр стоял, чуть покачиваясь и держась правой рукой за одну из шелковых растяжек шатра.

— Да хранит змееногая Атлат дом и здоровье акалеля. — Дагомеец поклонился.

Даже в темноте Акхан видел, что лицо негра серое от усталости.

— Сядь, говори, что узнал, — приказал он.

Митуса удовлетворенно кивнул и опустился в пыль возле палатки.

— Гарнизон — полторы тысячи, осаждающих около десяти. Доведены до крайности, готовы к сдаче. Мертвые лежат прямо на улицах, часть жителей скрылась в пещерах Тулан.

«Значит, хоть что-то из слов Лальмет оказалось правдой», — отметил про себя принц.

— Воду здесь брать нельзя, — продолжал негр, — отравлена, понесем с кораблей. Через горы поведу я, был проводник, но ненадежный, убил.

— Ладно. — Принц махнул рукой. — Откуда ты знаешь, что происходит в городе?

— Я там был. — Негр довольно усмехнулся.

Акхан кивнул. «Мне всегда везет на людей».

— Иди отдохни, — вслух сказал он. — Завтра выступаем.

Когда дагомеец исчез, принц тоже поднялся. Он не мог идти спать, события вчерашней ночи, отодвинувшиеся за день на второй план, вновь с необычайной яркостью вспомнились ему. Акхан повернулся и откинул полог своей палатки. Он хотел еще раз попытаться поговорить с Лальмет. Огромный походный шатер командующего внутри был разделен тонкими матерчатыми перегородками на несколько помещений. В левом крыле за прочной бамбуковой решеткой Акхан приказал оставить девушку. Добросердечный Вард, причитая и всхлипывая, набросал ей шелковых подушек, но Лальмет не удостоила их даже взглядом и молча улеглась на полу.

Весь день Акхан не заходил сюда, зная, что Вард сам позаботится о еде и питье для пленницы. Судя по скрипу крошек под ногами, он не ошибся.

— Лальмет, — в темноте позвал принц.

Ему никто не ответил.

— Лальмет, — повторил он настойчивее. — Ты ничего не добьешься молчанием. Зачем ты лгала, что Шибальба взята?

Опять тишина.

— Мерзкая девчонка! — не выдержал принц. — Отвечай, когда к тебе обращаются!

Его насторожило то, что он даже не слышал дыхания Лальмет, хотя ее силуэт, темневший на фоне матерчатой стены, был хорошо заметен. Она не шевелилась. Что-то в ее позе не понравилось принцу.

Он быстро вышел, зацепился ногой за ларец, выругался, начал шарить на низком столике в изголовье кровати, ища лампу, засветил фитиль, еще раз выругался, плеснув горячее масло на пальцы, и поспешным шагом вернулся в левое крыло шатра.

Лальмет сидела все в той же позе, склонившись вперед и опираясь на какую-то палку. Ее руки безжизненно висели. В неровном свете колеблющегося пламени принц увидел, что один из прутьев решетки выломан и всажен в спину пленницы так, что она оказалась пригвожденной к земле, как бабочка булавкой.

Акхан сделал несколько шагов, наклонился и приподнял лицо девушки. Она была мертва. Ее огромные, навыкате, черные глаза застыли, в углу полуоткрытого рта запеклась кровь. Принц услышал позади себя шаги, его рука мгновенно скользнула по рукоятке кинжала, и он резко обернулся. Шаркая ногами, в палатку вошел Урс. Несколько мгновений старик не отрываясь смотрел на девушку, затем поднял глаза на принца.

— Не беспокойтесь, акалель, — тихо сказал он. — Я служу роду вашей матери уже тридцать лет и всегда хранил в тайне те происшествия, которые не должны быть известны другим родам. Я никому не скажу, что принц из дома Тиамин своей рукой убил белую девушку.

У Акхана медленно поползла вниз челюсть.

— Урс, я ее не убивал, — произнес он.

— Успокойтесь, акалель, — повторил старик. — Она заслуживала смерти. Вам надо было сделать это еще вчера.

— Какого черта! — Акхан дернул плечом. — Говорю тебе, я ее не убивал! Она нужна была мне живой.

Принц не заметил, как в палатку боком протиснулся Вард.

— Хозяин! — всплеснул он руками. — Хозяин, кто же это сделал? — Раб схватил Акхана за руку и потащил в другую комнату. — Пейте, вам надо выпить воды, вас трясет!

— Вард, — хрипло сказал принц, отодвигая руку слуги с протянутой чашей. — Вард, кто здесь был в мое отсутствие?

— Не знаю, хозяин. — Толстяк растерянно моргал глазами. — Днем здесь стоял караул, потом пришли вы, и солдат отослали.

— Надо ее вынести на побережье и закопать, — сказал Акхан переводя дыхание.

— Надо ее выбросить на улицу, пусть наши ублюдки завтра развлекаются, — зло сказал Урс.

— Довольно. — Принц встал. — Вы двое, помогите мне. Вард, да не трясись ты, возьми это покрывало.

Он снова вошел в палатку, где сидела несчастная Лальмет. Резким движением Акхан вырвал бамбуковую палку из ее спины, и девушка всем телом оползла на пол. Вард и Урс завернули ее в шерстяную ткань одного из верблюжьих одеял и, положив на плечи, вышли из шатра. Принц последовал за ними. Молча они прошли между палатками. Часовые спали. Сейчас командующий не стал их будить, он только зло закусил губу и едва сдержался, чтоб не пнуть одного из навалившихся на собственное копье воинов. «Разгильдяи. Буду выставлять попарно, своих и этих дураков».

На побережье, где легко было вырыть глубокую яму во влажном песке, все трое остановились. Урс было взялся за лопату, но Акхан остановил его:

— Это мое дело, отойдите.

Меньше чем через полчаса все было закончено. Прежде чем опустить Лальмет в яму, принц откинул край покрывала, чтоб в последний раз посмотреть на нее. Лицо девушки было тихим, как отстоявшаяся вода в чашке. Ни страх, ни иступленная ярость не искажали его черты, и теперь Акхан понял, что она совсем не была красивой. То, что притягивало и волновало в ней, уже отлетело от безжизненного тела.

Акхан сам спрыгнул в яму, осторожно снял с края насыпи тело, опустил его на землю, повернул несчастную жертву лицом вниз, как и подобало хоронить дочерей Атлана, и вылез наверх. Вскоре вырытый песок был засыпан обратно, и принц разровнял холм над поверхностью земли.

— Идемте.

На обратном пути он все же напугал часовых и пригрозил повесить всех, кто заснул на посту. У самого входа в палатку его нога споткнулась обо что-то твердое, принц больно расшиб босой палец и, повинуясь досаде, нагнулся к камешку, чтоб зашвырнуть его подальше. В ладонь Акхана лег маленький отшлифованный предмет, на ощупь — покрытый резьбой. Сжав его, акалель шагнул в палатку. Лампа все еще догорала на столе. Принц разжал кулак. В его руке лежал синий нефритовый череп с дырочками для шнурка. Акхан несколько минут смотрел на ужасную оскаленную голову, затем осторожно, стараясь не греметь, открыл свой ларец с письменными принадлежностями и спрятал находку на самое дно.

Сероватый рассвет уже пробивался сквозь полог, а он не смыкал глаз. На редкость плохое начало похода, просто из рук вон!

Армия подступила к священному городу на исходе третьего дня. Красное раскаленное солнце медленно опускалось за мощные горные хребты, оставшиеся за спиной войска. Светило заходило на востоке, но этому уже никто не удивлялся.

Акхан велел войскам перестроиться на марше. Он хотел ударить тольтекам в спину и одним стремительным натиском отбросить врага от Шибальбы. И тут обнаружилось, что не все осаждающие — враги. Эту потрясающую новость поведал командующему Тикаль, причем уже на подходе к городу. Оказывается, несколько тольтекских родов, принимавших участие в набеге, не могли поделить общую добычу, поэтому два из них — Муравьеды и Тапиры — отошли на небольшое расстояние от города и разбили свои лагеря в отдалении. Главы родов-изменников вступили в сговор со жрецами Шибальбы, отправившими Тикаля в Атлан за помощью. Теперь союзные тольтеки ожидали прихода армии своих бывших врагов, чтобы начать с ней совместные действия.

— На условиях? — Акалель поднял бровь. Он не показал, насколько ошеломлен известием. После того как в ночь убийства Лальмет Акхан обнаружил возле своей палатки нефритовый череп из ожерелья Тикаля, принц держался со жрецом очень настороженно.

— Когда остальные тольтекские роды будут изгнаны из Ар Мор, Муравьеды и Тапиры получат северные земли, подступающие к горам Тулан, — ответил Тикаль.

— Вот как? — Акхан сдержался. Ему было непонятно, зачем отдавать противнику земли, если в армориканские колонии послана армия столь внушительной численности.

— Такова воля Лунного Круга, — поспешил пояснить Тикаль, несколько сбитый с толку тем, что командующий не задает вопросов. — Акалель не должен удивляться, что я сообщил об этом только сейчас, всякому знанию свое время.

— Разве я о чем-нибудь спрашивал? — Саркастическая улыбка скривила не по-атлански жестко очерченный рот принца.

— Лунный Круг мудр, — тихо прошелестел своими бесцветными губами жрец. — Неразумно таить в душе недовольство…

— Да слышит меня змееногая Атлат, я всем доволен! — Голос Акхана звучал насмешливо. — Но просветят боги мой темный разум, как я теперь отличу наших высокочтимых союзников от остального сброда?

— Что касается тех животных, которых мудрость бессмертных Шибальбы привела в ряды наших слуг, — сухо ответил жрец, — то я уже послал к ним предупредить о нашем приближении и во время боя они поддержат непобедимую армию атлан.

«Значит, у него есть свои люди в лагере, — отметил принц. — Не почтовых же змей он посылал к тольтекам».

— А если это ловушка? — вслух сказал Акхан. — Ваши подопечные могут ударить нам в бок, а мои доблестные каторжники не готовы к разворотному бою.

— Я повторяю, — тоном терпеливой няньки заявил жрец, — мудрость Лунного Круга безгранична.

Принц пожал плечами. Изменить ничего уже было нельзя. Акалеля душила холодная ярость, и он, чуть тронув коленями бока лошади, отъехал от жреца.

Две армии неумолимо сближались. На стенах Шибальбы запели трубы, призывая оставшихся в живых защитников священного города вступить в последнюю битву и помочь подходящим атлан. Тольтеки заметили опасность еще раньше. В широко раскинувшихся вокруг осажденной крепости лагерях раздалось блеяние походных горнов, бой барабанов, замелькали перья и ягуаровые шкуры.

Для жреца это была лишь беспорядочная суета, но привычный глаз Акхана видел, как противник быстро и четко перестраивает и выдвигает вперед собравшиеся отряды. Принц был удивлен слаженностью действий тольтеков. Для него, как и для каждого атлан, они были в лучшем случае дикари, научившиеся ходить на задних лапах и разговаривать. Но сейчас обычная дворцовая спесь ушла, уступив место сосредоточенному вниманию.

Войска Акхана спускались в долину с холма, преодолевая последнее взгорье на своем пути к Шибальбе. Навстречу им выдвигались все новые и новые отряды тольтеков. Акалель молча вглядывался в их ряды, ища слабину. Его армия была не готова к встрече с сильным противником. Вчерашние каторжники владели оружием, но одно дело нападать из-за угла, а другое — вступать в открытый бой с вражескими войсками. Еще никогда в жизни Акхан не был настолько не уверен в своих солдатах. Перестройка на марше подтвердила его худшие опасения, офицерам едва удалось объяснить этой буйной толпе головорезов, чего от них хотят.

Единственная надежда была на то, что принцу удастся вместе с конным отрядом пробить брешь в рядах тольтеков и утянуть за собой остальное войско. Новички, поддавшись общему порыву, войдут в раж и, опьяненные кровью, начнут беспорядочную резню вокруг себя. Но это будет возможно лишь в том случае, если атлан удастся преодолеть первый панический ужас.

Тольтеки приближались как лавина, и, казалось, готовы были напасть первыми. Они издавали ужасающий вой, от которого кровь стыла в жилах у непривычных к подобным зрелищам каторжников. Враг стучал в квадратные щиты, обтянутые грубой кожей, дул в костяные флейты и раковины и орал так, что у акалеля на мгновение заложило уши.

— Стоять! — крикнул он окружившим его молодым офицерам, с детским изумлением таращившимся на дикарей. — Во что бы то ни стало держите строй!

Перепуганные калели ринулись к своим отрядам, тесня лошадьми готовых побежать солдат обратно в ряды. Море перьев угрожающе колыхалось перед глазами атлан, но командующий уже видел, что в огромном войске противника нет единства. Каждый род наступал сам по себе. Это вселило надежду.

У армии Акхана было одно преимущество — передовые конные полки. Принц остановил их и приказал подтянуться непосредственно к себе. Он с удивлением наблюдал, как тольтеки на мгновение замерли. Потом раздалось надсадное гудение роговых труб, цепочки красных пернатых воинов разомкнулись и… Такого Акхану еще никогда не приходилось видеть! С грохотом и лязгом к его армии через долину в клубах пыли понеслись плоские боевые колесницы, запряженные рослыми косматыми козами. Поистине, зрелище было бы смешным, если б не вызывало такого ужаса. Сверкающие медные лезвия, укрепленные на колесах повозок, словно огромные косы, вспыхивали на солнце.

— Разомкнуться! — крикнул принц. — Пропустить их внутрь и отрезать от пехоты!

Он прекрасно знал, что колесницы хороши для первого удара, а в сумятице на узком пространстве они теряют всякую боеспособность. Но его неопытные в военных делах каторжники этого не знали. Их охватила паника, и еще до того, как враг врезался в ряды атлан, передние побежали, сминая задних.

И все же часть отрядов послушалась командующего и разомкнулась, пропуская смертоносные повозки с косами. В следующее мгновение атлан почувствовали всю выгодность своего положения. Козья конница увязла в куче отступавших, и ее атака захлебнулась среди множества подкошенных тел.

Акхану показалось, что на правом фланге тольтеков воины передвигаются медленнее, а их цепь реже. Он развернул лошадь и махнул рукой командирам конницы. Именно там они должны были пробить желанную брешь.

Уже встречавшие в Ар Мор лошадей тольтеки не должны были особенно испугаться. Они выставили вперед большие квадратные щиты, обтянутые оленьей кожей, и в ожидании атлан подняли увесистые булавы с шестигранными каменными навершиями. Из-за спины передней шеренги красные лучники выпустили град стрел и сразу же отбежали назад.

Краем глаза принц видел, как несколько лошадей рухнули на землю и его всадники перелетели через головы убитых животных. Но это не могло остановить летевшую вперед лавину. Его конница! Его гордость! Слава богам, она с ним и в этом аду!

Акхан был уверен в силе удара своих старых войск и не ошибся. Лошади, врезавшись в шеренги тольтеков, проложили глубокую брешь, в которую хлынули остальные солдаты. Все смешалось. Конские ноги, красные тела, коротко остриженные гребни на шлемах атлан и пышные перья в прическах тольтеков, перекошенные нечеловеческой злобой лица его воинов и искаженные звериными оскалами человекоподобные маски дикарей.

Акхан рубил направо и налево, прокладывая себе дорогу к небольшому холму, с которого он мог оглядеть поле. Принц видел, что его неумелая, плохо обученная армия все же разбила ряды тольтеков в нескольких местах и, хлынув в образовавшиеся бреши, завертела водовороты боя уже на самых подступах к лагерям противника.

Отсюда, с земли, казалось, будто сплошная мешанина битвы идет на всем пространстве долины, но принц хорошо знал, что это не так. Стоит ему въехать на возвышение и оглядеться, как картина боя представится совсем иначе. Акхан видел, что сквозь ревущую, визжащую, орущую и стонущую толпу сражавшихся к нему пробиваются офицеры. Им нужны были четкие команды, ему — возможность их отдавать.

Но проклятый холмик весь был покрыт дерущимися. Акалель уже развернул коня и направил его вперед, прямо по телам, когда почувствовал, что старый боевой товарищ стал оседать на задние ноги и как-то нелепо задергал головой.

— Проклятье воронов! — выругался принц. Он увидел, как из-под брюха его коня выскользнула красная фигура тольтекского воина в изодранной ягуаровой шкуре. Дикарь сзади подсек ноги коню Акхана, и теперь акалель неудержимо падал в кровавое месиво на земле.

Перекинув правую ногу через спину лошади, принц соскочил вниз, но тут же поскользнулся на чьих-то растоптанных мозгах вперемешку с перьями и зубами. Он рухнул лицом вниз, а сверху на него осела туша коня.

— Проклятье Бел! — прохрипел Акхан, с трудом потянулся вперед и поднял голову, но увидел над собой тяжелую боевую булаву с нефритовым навершием, занесенную для удара. В тот же миг принц, отшвырнув собственное оружие, с силой дернул на себя широко расставленные босые ноги противника. Тольтек упал на спину, и пока он барахтался среди нагроможденной кучи трупов, акалель успел вылезти из-под придавившей его лошади.

Уже в следующую минуту враги, тяжело дыша, стояли друг против друга. Акхан чувствовал, что его ноги после сильного удара о землю разбиты. Тольтек вытирал со лба кровь, накатывавшую ему на глаза. Еще один глубокий вдох, и оба ринулись вперед. Первые удары принца дикарь отбил легко. Зато неожиданный выпад нефритовой булавы тольтека едва не достиг цели, и Акхан с трудом успел отскочить назад. «Проклятое плечо! — думал принц. — Я же не чувствую оружия…» Следующий удар тольтека заставил акалеля попятиться. «К черту! Ко всем чертям!» Акхан резко перебросил меч в другую руку и начал наступать, нанося противнику град ударов. Вот теперь он ощущал уверенность. «Мальчишка, — шипел себе под нос принц. — А вот это тебе как?» Но, несмотря на душившую командующего ненависть к красному выродку, убившему его коня, принц не мог не оценить ловкости врага. Бой с этим дикарем доставил ему настоящее наслаждение, а молниеносно сыпавшиеся удары были и новы, и непривычны.

Акхану удалось нанести тольтеку несколько ран в бедро и предплечье, сам он пока оставался неуязвим. Однако при падении принц ударился грудью и теперь чувствовал, что начинает задыхаться. Дыхание же его врага оставалось ровным, он мог продержаться еще долго. Акалель решился на последний выпад. Он резко рванулся вперед и всей тяжестью тела привалил противника к земле. При этом удар тольтекской булавы пришелся по косой, и остро обломившийся конец каменного шестигранника рассек принцу кожу на ноге от самого бедра до колена.

Боли Акхан не почувствовал, хлынувшая из раны волна теплой, мягкой крови была почти приятна. В тот же миг он ощутил солоноватый привкус на губах. Это отчаявшийся противник саданул ему кулаком свободной руки в лицо, но удар вышел слабым и акалель только откинул голову. Он потерял меч и теперь душил своего врага, сомкнув руки на его шее. Принц хорошо видел совсем еще молодое, перекошенное звериной ненавистью лицо воина.

Как будто со стороны, Акхан услышал собственный хриплый смех, переходящий в кашель. Разбитая грудь не давала глубоко вздохнуть, и принц с ужасом понял, что его хватка на горле тольтека не усиливается с каждой минутой, а, наоборот, слабеет. Из последних сил акалель навалился на врага, одной рукой запрокинул ему подбородок, не позволяя вырваться, а другой потянулся за коротким кинжалом, который должен был еще висеть на поясе. В это время тольтек выгнул одну ногу и ударил принца коленом в пах. Акхан инстинктивно разжал ладони, и враг вырвался из смертельного плена.

Противники грозили вновь очутиться на ногах друг перед другом, однако на поле боя что-то произошло: справа в ряды сражающихся вклинились новые силы, и на узком пятачке у подножия холма опять стало не продохнуть. Ряды отступавших тольтеков потеснили сражающихся, и Акхан, нанося и отбивая удары со всех сторон, потерял своего врага.

Вскоре несколько конных офицеров атлан окружили акалеля, оттеснив от него отступающих в сумятице тольтеков. Акхану подали лошадь, и он въехал на пригорок. Командующий хриплым, надсаженным голосом отдавал приказания. С холма поле боя открывалось как на ладони. Оказывается, схватка шла уже в лагерях тольтеков. Именно туда рвались, обезумев от ярости, его воины.

— Посмотри, Акбаль, — с усмешкой сказал принц одному из своих адъютантов, указывая хлыстом на толпу, переваливающую через насыпь. — Я так и знал, что наши бандиты не выдержат, когда увидят, как их приятели первыми добрались до добычи.

— Да, акалель, — молодой офицер вытирал кровь с рассеченной щеки, — они словно обезумели, никого не щадят. Боюсь, мы не сможем взять пленных.

— Это резня. — Губы Акхана сложились в жесткую складку. — Обычная для новобранцев в конце крупного боя. Так из них выходит страх.

Оставив молодому калелю наблюдать картины, разыгрывавшиеся во взятом лагере, принц повернул голову в другую сторону. Что там творилось! Милосердные боги! Две мощные колонны тольтеков из переметнувшихся родов вклинились с севера в тело огромной армии, осаждавшей Шибальбу, и теперь крушили своих. Это под их напором смешались и побежали воины-ягуары у холма, на котором сейчас стоял Акхан.

Принц оглянулся. В самом хвосте его армии, там, где захлебнулась атака славной козьей кавалерии, все еще шел бой. Уцелевшие горстки тольтеков сражались с необычайным упорством, но и они вскоре перестанут существовать, Акхан знал это. Ему отчего-то сделалось скучно. Поле битвы еще кипело, еще живы были сотни тех, кому через полчаса, не больше, предстоит умереть, еще кричали на стенах Шибальбы ее воодушевленные защитники, желая победы атлан, а он уже знал, что сражение выиграно.

Акхан чуть тронул коленями бока коня, намереваясь съехать с холма.

— Акалель, — услышал он робкий голос адъютанта. — Почему вы сегодня не говорили с армией перед боем?

— Здесь нет армии, — устало махнул рукой принц. — Да поможет мне Атлат сделать хоть что-то с теми, кто останется после сегодняшней драки.

Однако оставшихся было много. Их оборванные и окровавленные толпы ввалились в Шибальбу через проломы в стене, и калелям стоило огромных усилий выгнать солдат обратно, чтобы предотвратить грабеж спасенного города. Когда Акхан на коне проезжал мимо взбудораженных рядов своих воинов, они громко выражали недовольство.

— Молчать! — крикнул принц. — Добычи достаточно и в лагерях тольтеков! Что касается города, то он, да будет вам известно, святыня вашего народа, ублюдки! Грабить его нельзя! Если кто-то еще не почувствовал себя спасителем, может обратиться к командиру, и его повесят в назидание остальным.

Раздался гогот.

— Сегодня вы выдержали тяжелый бой, — продолжал принц. — Да смилостивятся боги над павшими, их участь счастлива, ибо они уже на земле смерти. Те же, кто остался в живых, возьмут себе долю погибших.

По войскам прокатился гул одобрения.

Затем Акхан привычно назвал соотношение частей добычи, которую может получить каждый воин: пехотинец — одну часть, конник — две, первая линия берет в двойном размере, арьергард — половину. Командир делит трофеи, при первой же драке весь отряд лишается своей доли, и она отходит к другим. Калели приступили к утомительному дележу захваченного имущества, а принц поехал по развороченному лагерю тольтеков.

Кое-где еще дымились костры, пестрели пятиугольные шерстяные палатки с навешенными над входом шкурами оленей. Тут и там валялись перевернутые глиняные горшки на ножках. Конь Акхана шел медленно, то и дело попадая копытами в лужи свежей крови и переступая через исковерканные тела. Принц поднял голову и прищурил на солнце глаза, чтобы издалека рассмотреть стены спасенного города.

Шибальба лежала на дне долины как гигантское блюдо идеально круглой формы. Ее мощные стены из желтоватого песчаника контрастировали с красно-бурым цветом окружающих гор. С холма, по которому ехал принц, был виден строгий лабиринт улиц. Прямая, как стрела, Белая Дорога, ведущая от главных ворот, окованных толстыми листами золота, пересекала обводной канал с дамбами и упиралась прямо в священный сенот — колодец для жертвоприношений. Он лениво колыхал свои мутноватые воды у самого подножия ступенчатой пирамиды, на самой вершине которой находился массивный квадрат храма Солнца. Слева от главной возвышалась изящная пирамида Луны, а справа — обширный дворец правителя и верховного жреца Шибальбы.

Принц тронул уздечку и шагом поехал к городу. Из-за полуразрушенных стен толпами высыпали защитники с пальмовыми ветками в руках. Они бежали через поле, размахивая священными растениями и радостно крича.

Остальное было как старый, повторяющийся сон. Чьи-то руки сняли Акхана с седла и, бережно передавая, понесли к городу. У самых ворот его протащили под аркой из целого леса пальмовых веток, и он ощутил острый горьковатый запах живых сочных листьев. Принц слышал гул приветственных голосов, в переулках между квадратными домами появлялись все новые и новые люди, они что-то кричали запруживали улицу, вкатывались даже на священную Белую Дорогу. Акхан видел, что на ступеньках пирамиды его встречают оставшиеся в живых жрецы великого города.

Не донося до сенота, принца опустили на землю, и толпа отхлынула — ступать дальше простые смертные не могли. Акхан встал на колени и застыл не двигаясь на почтительном расстоянии от живых «теней богов». Бритоголовые фигуры в пепельно-синих одеждах заполняли крутую лестницу, ведущую с вершины пирамиды. Жрецы торжественно молчали. Над городом повисла такая тишина, что было слышно, как далеко за стенами кричат раненые, которых добивают союзные тольтеки.

Ветер едва шевелил складки одеяния верховного жреца. Старик был слеп, ибо тот, кто общается с мертвыми, не должен иметь живого зрения. Его бесплотная фигура и белые бельма навыкате произвели на акалеля давящее впечатление. Принц склонил голову и ерзнул коленями по гладким плиткам священной дороги. Острые камешки больно впились в голую кожу. Четверо младших жрецов под руки снесли старца на самую нижнюю ступень у сенота, но полосы воды, разделяющей мир людей и божественную пирамиду, жрец не пересек.

Застыв на плоских камнях, обросших от влаги зеленоватыми водорослями, владыка Шибальбы — Халач Виник — заговорил. Голос его был глух, но, к удивлению Акхана, каждое слово оказалось слышно, и не только ему. Во всем городе, на всем протяжении священной Белой Дороги невидимые керамические трубы, замурованные в стены домов и под плиты мостовых, ловили и передавали слова верховного жреца.

— Ты пришел, и мы ждали тебя, ибо предначертано было, что сын белого ветра спасет нас в миг скорби…

«Белого ветра, — хмыкнул Акхан. — Очень вовремя старик напомнил всей этой орущей от восторга толпе, кто я».

— Но берегись, — продолжал вещать владыка, — ибо пролитой сегодня крови недостаточно, чтоб накормить богов. От голода они сотрясают красную землю и колеблют тень великого Атлана.

«Попонятней нельзя?» — думал принц, за последнее время озверевший от иносказаний. Когда жрец закончил речь, двое его помощников вынесли из-за спины старца толстого храмового удава, увитого гирляндами белых лотосов. Предварительно напоенный теплым молоком с маковым отваром, змей смирно лежал на руках жрецов.

Акхан знал, что ритуал не более чем формальность, но инстинктивно поморщился. Он не любил змей и ничего не мог с собой поделать, в этом сказывался недостаток благородной крови атлан. «Странные шутки иногда играет жизнь, — подумал принц. — Кими, с его страхом обрезать палец, ежедневно обязан брить голову, а я, не вынося даже вида ужей, после каждой победы должен терпеть торжественное возложение удава себе на шею. В такие минуты кажется, лучше б нас разбили».

Между тем двое служителей змеиных церемоний уже обогнули сенот и с вдохновенными лицами стояли над Акханом, держа свой толстый сонный мешок с мышами над головой принца.

— Да увенчают тебя новые победы во славу великого Атлан и его бессмертных богов! — гремел голос старика с другой стороны колодца.

День был жаркий, и поэтому Акхану казалось особенно неприятно прикосновение холодной гладкой чешуи удава к его вспотевшей коже. Поначалу сытый змей лениво свисал с обеих сторон на плечах принца и не подавал признаков жизни. «Проклятый червяк», — с ненавистью думал акалель, чувствуя омерзительную змеиную вонь. И тут гад пошевелился. Это было необычно, оба жреца вздрогнули и отступили на шаг. Черное маслянистое тело на шее принца свилось в кольцо. Змея подняла голову и медленно заскользила вокруг чела полководца.

Легче было встретиться с боевым слоном! Мерзкое, скользкое тело касалось уха Акхана, виска, лба, перетекало с левой стороны на правую. Принц почувствовал, что вот-вот не сдержится. Он закрыл глаза и сейчас же представил, как срывает мерзкую тварь у себя с шеи, начинает кромсать ее мечом и топтать ногами. Такого святотатства ему бы не простили! После этого могла быть только смерть… Над самым лбом принца удав вдруг поднял голову и ощерил пасть.

Толпа взревела. Это был знак, великий знак, смысл которого жрецам Шибальбы еще предстояло растолковать. Крики людей вернули Акхана к действительности. Открыв глаза, он понял, что змей уже спустился на плиты дорожки и лениво соскользнул в мутную воду сенота. Это тоже был знак. Священное животное выполнило свою миссию и ушло к богам, которым служило.

От напряжения Акхан плохо видел перед собой, в его глазах все плыло и кривилось. «Это солнце, только солнце, — постарался убедить себя он. — Я рано снял шлем». Белые плиты дороги вдруг дернулись и со всего размаху ударили принца в лицо.

…Неумолчно гудело море над головой. Слышен был только рев прибоя, и виден ослепительный свет солнца, к которому принц поднимался сквозь толщу зеленой воды. Всадники, сотканные из лучей света, мчались на огромных конях, занимая собой все пространство. Ни земли, ни неба — лишь мерный громоподобный топот и блеск…

…Ветер налетал на скрюченную смоковницу, разом срывая с нее всю листву, и дерево оказывалось торчащей из земли костлявой рукой скелета. Акхан пытался отнять у руки странный меч с крестообразной рукояткой и круглым навершием, но клинок ушел под землю. Адская боль во всем теле мешала принцу как следует ухватиться за оружие и удержать его…

…Раны открылись, старые переломы выкручивали кости и нестерпимо ныли… Кажется, он кричал…

Боль постепенно отступила. Напряжение схлынуло. Акхан лежал на ложе весь в поту и крови. Таким обессиленным акалель был только после двухмесячной лихорадки в Хи-Брасил. Казалось, жизнь по капле вытекала из него.

— Хозяин! — услышал принц встревоженный голос Варда. — Хозяин! — Толстое, трясущееся от жалости лицо слуги склонилось над ним. — Он открыл глаза, — сказал раб кому-то, кого акалель не видел. — Слава богам, он жив!

— Что со мной? — Голос Акхана был хриплым и чужим.

— Вы сутки не приходили в себя, — ответил Вард, осторожно приподнимая Акхана за плечи, пока какие-то неизвестные принцу смуглые рабы в голубых набедренных повязках меняли мокрые шерстяные циновки на его кровати.

— Я говорил?

— Нет, — покачал головой Вард. — Вы были как мертвый.

— Не страшно. — Акхан сел. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше. — Вард, я зверски хочу есть, только… пусть это будет молоко, мед, красное вино и сухие лепешки без соли. Я не знаю почему, но мне надо именно это.

— Будет исполнено, хозяин. — Толстяк просиял.

Он отослал всех вертевшихся под ногами рабов, предоставленных правителем Шибальбы в распоряжение Принца Победителя. Вард не доверял этим мелким красным бестиям. К его большому удивлению, принц вполне владел собой, хотя и выглядел как человек, вставший из гроба. Глядя, с какой жадностью хозяин набросился на еду и как после первых глотков вина порозовели его щеки, Вард немного успокоился.

И то правда, болезнь акалеля на этот раз была очень странной. Глубокий, похожий на смерть обморок: даже сердце перестало биться и пресеклось дыхание. Затем появились слабые признаки жизни, а вместе с ними озноб, лихорадка, бред, и вдруг резкое, ни с чем не связанное улучшение. Можно ли в такое поверить? Видавший виды Вард пожимал плечами.

Справившись с молоком и лепешками, Акхан вытер руки о полотенце из тончайшей шерсти ламы и потребовал мыться. Он с наслаждением погрузился в огромный золотой чан, из которого слабо пахло йодом. Коричневатые кристаллы морской ханаанской соли, которыми атлан всегда обеззараживали воду в походных условиях, еще не успели раствориться и вихрем взвились под руками принца. Остро защипало рассеченное бедро, на рану уже наложили шов, но кожа саднила. Однако сейчас Акхану не хотелось обращать на это внимания.

Принц нырнул с головой и открыл глаза, хотя знал, что этого не стоит делать во время соляной ванны. День был солнечный, и сверху золотая чаша казалась напоена светом. На ее блестящих стенках акалель увидел преувеличенно выпуклый орнамент. Чеканные ряды воинов в треугольных юбках несли в руках копья, за ними шли ряды пленных, мерно ехали страшные козьи колесницы, от вида которых принцу стало смешно. Он едва не подавился водой, вынырнул, тряхнул мокрыми черными волосами и подтянулся на руках за край бадьи.

Необыкновенная легкость и веселье наполняли все его тело. Он был счастлив, что избавился от боли, которая неизвестно откуда пришла и непонятно куда исчезла.

Четыре краснокожие девушки-рабыни внесли благовония и полотенца. Они были одеты по кемийской моде — в круглые короткие парики из конского волоса, увенчанные душистыми конусами, которые таяли на солнце и пахучими струйками стекали по бесчисленным жестким косичкам. Бедра невольниц пересекали узкие кожаные полоски, расшитые ярким бисером. Ноги и руки были изящно татуированы цветами лотосов, склонявших свои тяжелые головки на боках и предплечьях рабынь. Золотые браслеты и шейные кольца богато украшала цветная эмаль. Принцу было приятно смотреть, с каким восхищением девушки уставились на его сильное нагое тело, выскользнувшее из воды.

Он пребывал в прекрасном настроении и даже весело хлопнул одну из невольниц по маленькой, жесткой, как камень, груди. Если б девушка могла покраснеть еще сильнее, она бы вспыхнула. Но принц не обратил на это внимания, он знаком приказал рабыням удалиться и позвал Варда.

Толстяк принес оливковое масло и принялся растирать влажную спину акалеля. От его ладоней приятно пахло грецким орехом. Этот запах сопровождал Акхана с детства, с годами он привык и начал считать его своим. Едкий черно-фиолетовый сок зеленой кожуры грецких орехов добавляла в оливковое масло еще его мать, чтоб придать не по-атлански светлой коже сына густой смуглый оттенок. Краска держалась долго, смыть ее было невозможно, требовалось лишь иногда вновь втирать, чтоб кожа не теряла блеска.

Вард затянул на его бедрах кожаную повязку с накладными золотыми пластинами и помог расправить складки алого плаща. Акхан потянулся к низкому табурету, на котором лежало его оружие. Впервые вид собственного меча вызывал у него глубокое отчуждение. В памяти всплыл другой клинок, который ушел от рук принца под землю.

— Приходили посыльные, — сообщил слуга. — Правитель Шибальбы приказал передать вам приглашение, как только вы придете в себя.

— А что это у тебя такой похоронный вид? — поинтересовался принц. — Вполне естественно, что верховный жрец хочет говорить со мной после освобождения города. — В голосе акалеля прозвучали надменные нотки. — А ты трясешься так, словно во время ритуального обеда на блюде будет моя голова. — Принц рассмеялся.

— Воля ваша, хозяин, — вздохнул раб, — но только мне здесь очень не нравится. Взгляните на эти картинки, я чуть со страху не помер, особенно ночью.

Акхан обвел комнату глазами. Роспись стен и потолка действительно была замечательна. Люди в синих одеяниях жрецов совершали жертвоприношения, причем все этапы священного действа, от выбора золотых круглых ножей до сожжения тел, были нарисованы с удивительной тщательностью.

— А чего ты ожидал? — пожал плечами Акхан. — Нам надо благословлять богов за то, что они подарили Атлан мертвую землю, где можно совершать установленные ими обряды. Представляешь, если б ты ежедневно смотрел на это дома!

Вард замахал ручками.

— Не трусь, приятель, — принц хлопнул слугу по плечу, — и обещай мне, что когда мои дети будут плохо себя вести, ты не станешь пугать их плохими дядями из Шибальбы.

— Хозяин, если мы выберемся отсюда, — срывающимся голосом отозвался Вард, — то клянусь, я никому никогда не скажу ни слова о том, что здесь видел.

«Надо же как он разволновался!» — думал Акхан, шагая по переходу между массивными квадратными колоннами. Впереди него бежал юркий бритоголовый послушник, шаркая по каменным плитам веревочными сандалиями.

— Вот сюда, — время от времени восклицал мальчик, вполоборота украдкой бросая любопытные взгляды на знаменитого гостя. — Прошу вот сюда, осторожнее, здесь ступеньки.

«Я не без глаз», — про себя раздраженно бубнил принц, перешагивая через половину лестницы.

Дворец владыки Шибальбы, верховного жреца Халач Виника, назывался «цитаделью тысячи комнат». Это сочетание прекрасно передавало чувство, возникавшее у всякого, кто попадал сюда впервые. Толстые стены, массивные квадратные окна, не украшенные снаружи резьбой, — все наводило на мысль о крепости. Но вместе с тем за внешней неприступностью и замкнутостью кипела жизнь, легкая, изящная, полная красоты, прохлады, удобства и ярких красок.

Крытые переходы соединяли отдельные постройки в единую цепь помещений. Садики с неглубокими водоемами, любовно скрытыми в густой зелени цветников, заполняли пространство между отдельными комнатами, двери которых открывались прямо на улицу.

Принц шел по нескончаемым галереям между массивных колонн, послушно поворачивая то вправо, то влево. Однажды ему пришлось пересечь просторный двор, посередине которого высилась пирамидка из необожженного кирпича-сырца. На ее вершине только что закончилось жертвоприношение, и окровавленное тело с вырванным сердцем скатилось по ступенькам под ноги Принцу Победителю. «Полдень», — подумал он. Два деловитых жреца, буднично судача о домашних делах, спустились вниз и подхватили мертвеца за руки и за ноги, чтобы занести в расположенную по соседству дверь.

Акхана передернуло. За свою жизнь он привел в Атлан тысячи и тысячи пленных. Этого взяли вчера. Творец жесток. И не ему, акалелю, решать, как искупить вину людей за то, что они живут против воли того, кто их создал. В голове принца всплыли строки из старого трактата «Ко ситаль» — «Первый вздох»: «Тот, кто сделал нас, ненавидит нас, и только боги осмелились восстать. Чтоб сражаться, им нужны силы, нужна пища. Их надо кормить!» Акхан поморщился. «Полдень», — повторил он и, не оборачиваясь, зашагал дальше.

— Господин мой, — мальчик-провожатый склонился перед принцем, — подождите здесь, Халач Виник призовет вас.

Акхан огляделся, выбирая, куда бы сесть. Но ничего похожего на табурет или хотя бы вязанку тростника, покрытую пестрой шерстяной циновкой, поблизости не было. Акалель присел на корточки в углу, разглядывая причудливые барельефы, покрывавшие низкий потолок открытой веранды. Пернатые змеи с птичьими головами и высоко поднятыми крыльями поддерживали большой солнечный диск.

Гулкий удар медного гонга вывел Акхана из задумчивости. Из-за квадратного проема двери величественно выплыла фигура в синем балахоне. Халач Виник, верховный жрец, повелитель Шибальбы, сам приветствовал Принца Победителя. Акалель тут же вскочил на ноги, готовясь произнести одно из двадцати семи возможных почтительных приветствий, обращенных к «теням бессмертных», но старик жестом остановил его:

— Подойди.

Акхан сделал два шага и застыл, стараясь не дышать одним воздухом с «живой тенью».

— Ближе. — Сдавленный голос старика не был ни радушен, ни враждебен, — Нас ожидает священная трапеза. Ты заслужил право разделить пищу с богами. — Белые невидящие бельма жреца смотрели поверх склоненной головы Акхана.

Два бритоголовых раба с обрезанными ушами внесли золотой трехногий столик и расставили табуреты. На стол водрузили огромное дымящееся блюдо. В золотистом жирном соусе плавали кисти рук только что принесенной жертвы, богато сдобренные красным перцем.

Принц пододвинул ногой табурет и сел.

— Ты почти ничего не ешь, — сказал слепец, напряженно вслушиваясь.

— Прошу прощенья, — тихо произнес акалель, — но я все еще нездоров.

Он осторожно выловил длинный стручок и с хрустом опустил его в розовую кемийскую соль, стоявшую на столе совсем по другому случаю. Эффект был поразительный: принцу показалось, что теперь он может выдыхать пламя, как лемурийский колдун на ярмарке.

— У меня нет аппетита, — хрипло выдавил из себя Акхан, мучительно оглядываясь по сторонам в поисках воды. Не тут-то было. Жидкость для ополаскивания рук плескалась в только что принесенном золотом тазике, но пить ее акалель не решился. Не то чтоб он стеснялся слепого, просто хлестать воду с благовониями не лучше, чем глотать перец с ароматической солью.

Схватившись рукой за горло, Акхан ждал следующих вопросов Халач Виника и молил Атлат, чтоб старик отвлекся от идеи угостить его ритуальными конечностями.

— Как твоя голова? — спросил жрец. — Священный змей не слишком сильно стиснул тебе лоб?

— Нас недаром зовут меднолобыми, — усмехнулся принц, радуясь, что слепец больше не прислушивается к хрусту костей с жертвенного блюда. — С моей головой все в порядке.

— Ты был без сознания, — настаивал Халач Виник. — Какие видения тебя посещали?

— Я не помню, — солгал Акхан. — Возможно, никаких.

— Этого не может быть, — покачал головой жрец. — Священное животное отметило тебя. Более того, после соприкосновения с тобой оно ушло от нас навсегда в вечные воды. Ты должен был получить какие-то знаки.

— Я не помню, — твердо повторил принц. — Возможно, это и так, но когда я пришел в себя, у меня в голове клубился только туман.

— И ты не хочешь ни о чем меня спросить? — осведомился жрец. — Человеку нелегко разобраться в тех символах, которые посылаются свыше. Для нас же они словно развернутый свиток.

На мгновение Акхан заколебался. Ему о многом хотелось знать, но острое врожденное недоверие воина к жрецу взяло верх.

— Если я о чем-то вспомню, я сообщу вам. — Он поклонился.

— Что ж, — натянуто улыбнулся старик. — Хоть тебе и нечего мне поведать, у меня есть для тебя подарок.

Он взял медными щипцами лежащий на столе маленький колокольчик и позвонил в него. Тяжелый полог на другой стороне веранды откинулся, и в открывшуюся дверь стайкой вплыли девушки в белых хлопковых накидках, скрепленных на плечах серебряными застежками.

— Это кои, — с усмешкой сказал старик, — белые кои, младшие жрицы в храме Луны. Ты слышал о них?

— Да, — выдохнул принц. — Но никогда не видел.

— Их видят немногие. — Довольная улыбка искривила синеватые губы владыки Шибальбы. — Лучшие из них для богов, иные для смертных. Их учат музыке, пению, искусству приносить радость на ложе. Самые способные узнают больше. Но эти совсем еще дети.

Крошки застыли, не смея двигаться дальше. Одного роста, необыкновенно изящные и грациозные, они казались воплощенными дочерьми Атлат. Их лица, затененные кисточками длинных париков, выглядели по-детски серьезными. При ходьбе два куска ткани, служившие им одеждой, открывали точеные, не тронутые солнцем тела, отливавшие благородной желтизной старой слоновой кости.

Принц восхищенно прищелкнул пальцами.

— Выбирай, — сказал жрец.

Первая из девочек приблизилась и опустилась на мозаичный пол перед Акханом. Ее остренький подбородок вздрагивал от волнения. Взгляд акалеля жадно скользнул по хрупким обнаженным плечам и вдруг споткнулся. На голой коже предплечья маленькой кои красовалась тонкая черная татуировка.

— Что это? — едва слышно спросил принц.

— Мертвая голова, — ответил за девушку верховный жрец, поняв, о чем говорит его гость. — Ты удивлен, что боевой символ атлан украшает руку белой кои? — Старик довольно закивал. — А разве может быть знак, лучше выражающий сущность ночного светила?

Акхан не слышал слов жреца. Он расширенными от удивления глазами смотрел на оскаленную голову медузы со вставшими дыбом змеиными волосами и высунутым языком. Такими рисунками атлан покрывали круглые щиты на бортах своих боевых кораблей, но сейчас в памяти принца всплывал другой знак. В неровном свете ночника это черное пятно на левом плече Лальмет казалось ему огромной ночной бабочкой, украшавшей руку возлюбленной. «Значит, она была коей?»

— Ты уже видел этот символ? — В голосе жреца не было тревоги. Но было что-то такое, от чего акалель вздрогнул.

— Нет, — глухо ответил он. — Благодарю за подарок, Халач Виник, но повторяю: я все еще болен. — Принц перевел дыхание. — Если же вы и вправду хотите отблагодарить армию, освободившую священный город, то позвольте мне забрать с собой несколько кой для моих офицеров.

— Я подумал и об этом. — Жрец важно кивнул. — Там, во дворике, тебя ожидает тридцать послушниц, — надеюсь, этого достаточно? Но помни, — старик помедлил, — кои не наложницы. Они уйдут, когда мы их призовем.

— Им никто не причинит обиды. — Принц встал, прощаясь с великим жрецом.

— Мне когда-нибудь дадут вымыть руки?! — возопил Акхан, стряхивая с пальцев жирные капли благовоний. — Вард, ты с ума сошел! Я должен быть уже на галерее! Где тебя носит? Я просил крынку воды!

— Сейчас, хозяин, сейчас, — раздался из-за стены растерянный голос раба. — Я только, я только ищу, в чем бы… — Послышался ужасающий грохот, как будто на слугу обрушилась целая гончарная лавка.

— Совсем спятил. — Принц решительно направился в смежную комнату. — У тебя тут что, богатый выбор? — Он не договорил, застыв на пороге и даже открыв рот от изумления.

На полу у самой двери сидел Вард среди горы ярко раскрашенной глиняной посуды.

— Что это еще такое? — поджав губы, осведомился акалель.

— Это не я, хозяин, это они. — Вард замахал руками в сторону двери. — Они решили доставить вам лучшие сосуды. Оказывается, тольтекская керамика здесь в такой цене!

Принц нагнулся, подобрав с пола очаровательный кубок нежно-коричневой окраски с яркими красными фигурками на дне, и тут же с отвращением отбросил его в сторону.

— Вот-вот, — затараторил Вард, — не мог же я в таком подать вам воду!

— Что это? — выдохнул принц, убирая руку за спину. — Что за гадость?

Он снова наклонился над черепками, внимательно прищурив глаза. Присланная посуда действительно была великолепна. «В чувстве формы этим дикарям не откажешь, — подумал принц. — А какая гладкая поверхность, и краски, ровные сочные!» Орнаменты бежали по краям блюд, огибали ножки сосудов, горлышки пузатых кувшинов, ручки и крышки: вереницы связанных пленных, удушаемых тугими петлями веревок, высунутые синие языки, целая цепь выколотых глазных яблок, белых, с хорошо прописанными красными жилками, ожерелья из отрезанных ушей.

— Как из этого можно есть? — поинтересовался Вард, тяжело вставая. — А вы посмотрите на это. — В руке он держал здоровый сосуд в виде отрубленной человеческой головы. — Там внутри череп, хозяин, клянусь богами! Вделан прямо в глину и расписан…

Да уж, расписан кувшин был дьявольски хорошо. Отрезанная голова жила, она страдала и мучилась прямо в руках у державшего ее Варда.

Принц выхватил кувшин из дрожащих ладоней слуги и со всего размаху заехал им по колонне. Раздался хруст.

— Действительно череп, — констатировал он. — Что там еще?

— Вот женщина рожает, — пожаловался Вард, поднимая небольшую стилизованную крынку. — Уже наполовину родила.

Новый удар сотряс деревянную опору, осколки брызнули во все стороны.

— Что происходит с этим несчастным, я не знаю, — обиженным тоном заявил слуга, извлекая из-под спуда битой керамики новый шедевр. — И для чего это, тоже не знаю.

— Солонка, — сообщил Акхан. — Ты когда-нибудь видел, как выглядит человек со снятым скальпом? Нет? Твое счастье. Больше не увидишь.

Предмет мелкой пластики разлетелся вдребезги.

— Есть здесь хоть что-то не расписанное? — осведомился принц, переводя дыхание. — Мне позарез надо вымыть руки и идти.

— Нашел, хозяин. — Вард торжествовал. — Вот, не знаю, как попало. Должно быть, по недосмотру. Совсем без росписей!

— Хвала Атлат! Неси скорей воды.

Акалель вышел в свою комнату. «Какая гадость! — думал он, пока слуга старательно плескал ему на руки из простого неокрашенного кувшина. — А пить? А есть?»

Вард поставил сосуд на пол и отошел за полотенцем, и тут взгляд Акхана упал на ручку столь придирчиво избранного ими кувшина. Она представляла собой огромный изогнутый фаллос, конец которого держала в оскаленных зубах маленькая детская головка, стилизованная под ягуара. Вернувшийся Вард проследил за взглядом акалеля и тихо ахнул:

— Я сейчас, я уберу!

Акхана вдруг разобрал смех.

— Оставь, это по крайней мере весело.

Раб удалился, бурча себе под нос, что ничего смешного в откушенных членах он не находит. Принцу некогда было его слушать, командующий и так опаздывал. Торжественный пир в честь изгнания тольтеков из-под стен священного города не мог начаться без него.

Над столами слышался смех и дружный перестук глиняных чаш. Горы маисовых лепешек, вареных в молоке кукурузных початков, тонких ломтей соленого мяса лам и фаршированных сладким перцем морских свинок закрывали пирующих. Акхан шел по широким галереям и бесчисленным дворам, заставленным низкими столами. Везде при его приближении поднимался приветственный рев. Благородные атлан вскакивали с ярких циновок и табуретов, стучали рукоятками нефритовых ножей по золотым блюдам, выкрикивали хвалу Принцу Победителю.

Прикладывая сжатые руки к груди и улыбаясь уголками рта, акалель отвечал на приветствия. Он давно привык к восторгу и уже не придавал ему такого значения, как в первые годы своей службы. Усталость и разочарование поселились в нем, точно сердце оглохло и подернулось пеплом.

Стайка синих жрецов семенила впереди командующего, показывая ему путь в центральный двор, где он должен был занять свое почетное место. По пятам поспевала «охрана» — его лучшие офицеры, которым принц хотел дать возможность попировать среди наиболее высоких гостей: вряд ли дома, в Атлан, они когда-нибудь удостоятся чести воссесть за одну трапезу с «бессмертными тенями богов», а сегодня в Шибальбе его ребята это заслужили.

Заняв свое место на золоченом табурете за самым высоким столом, принц едва прикоснулся к пенистому ячменному пиву. От еды его все еще мутило.

— Акалель, — услышал он робкий голос справа, — что это красное?

— Черепаховый суп с помидорами в филистинском винном соусе, — с улыбкой ответил он на вопрос молодого адъютанта, примостившегося у его ног. Лицо юноши от уха до подбородка пересекал свежий шрам, на который недавно наложили шов. Этот парень, несмотря на свою восторженность и робость, сумел организовать отпор козьим колесницам в арьергарде. Акхан сразу отметил его и пожелал иметь при себе. — Ешь, Кавик, больше тебе такого увидеть не придется, — подбодрил он калеля.

Взгляд Акхана задержался на правой галерее, огибавшей двор. По ней за спинами пирующих к нему продвигался Тикаль, только что отошедший от стола великого жреца.

— Халач Виник велел передать досточтимому Принцу Победителю, — жрец склонился перед Акханом, — что тени богов Шибальбы просят его ненадолго посетить пир помогавших нам тольтекских родов за городом.

Брови акалеля изумленно поехали вверх.

— Чтоб тем самым подтвердить приверженность великого города данному обещанию и скрепить новый союз, — не обращая внимания на реакцию принца, продолжал Тикаль.

Малыш Кавик наблюдал, как опущенная под стол рука акалеля мнет тонкую золотую чашу. Еще никто никогда в жизни не наносил командующему такого оскорбления. Он, благородный принц Атлан, должен отправиться к этим животным и сесть с ними за один стол! Акхан молчал, сосредоточенно глядя перед собой. Наконец он поднял голову и впился глазами в невозмутимое лицо Халач Виника, восседавшего на другом конце двора. Как бы в подтверждение слов Тикаля верховный жрец все время кивал головой. Что ж, достойная месть! Акхан хорошо это понимал. Он не прикоснулся к ритуальной пище, не ответил на вопросы, не взял подаренной кои… Тогда старик сделал вид, что ничего не замечает. Теперь пришло время расплачиваться за упрямство. Не выполнить приказания великого жреца он не может.

Сидевшие вокруг акалеля офицеры молча смотрели на него, не смея проглотить набитую в рот пищу.

— Идемте. — Принц встал. — Не все. — Он жестом остановил охрану. — Троих хватит. Развлекайтесь, я не задержусь.

Акхан вышел так стремительно, что его плащ, задев о край стола, опрокинул вино и фрукты, но принц даже не обернулся на грохот.

На улицах Шибальбы было не протолкнуться. Впервые за долгие месяцы осады люди без страха вываливали из домов, перегораживали проходы деревянными скамьями, уставленными яствами, вывешивали из окон пестрые ковры и протягивали от крыши к крыше цветочные гирлянды. Пучки многоцветных перьев колыхались на ветру. Хозяйки выносили из дверей плошки с маслом, заранее готовясь к вечеру. Повсюду дымили костры, над которыми поджаривались подвешенные на крючках кишки лам, начиненные рубленым мясом и овощами.

Как и во дворце, на улицах города Принца Победителя встречал восторженный гул. Жители Шибальбы бежали за его конем, расталкивали друг друга, подпрыгивали и кричали. Акхан лишь слегка поднимал к шлему руку. Он все еще не мог прийти в себя от нанесенного оскорбления и сейчас ненавидел этот ликующий город едва ли не так же сильно, как самого Халач Виника.

Небольшой эскорт принца миновал дамбу с опущенным мостом, затем предместья с тесными домиками из не облицованного камнем кирпича-сырца. Наконец тяжелые, окованные орихалком ворота распахнулись перед ним.

Разграбленные лагеря тольтеков плотным безмолвным кольцом огибали великий город. Зато за ними, чуть в отдалении шумело и пило его войско. Там, над сплошной стеной холщовых палаток, вились серые дымы, раздавались нестройный гул голосов, музыка и хриплое пение. Лошади попытались было свернуть туда, но всадники с досадой сдержали их и пустили легким шагом вперед. К северу, на расстоянии пяти полетов стрелы от города располагались хорошо укрепленные рвами лагеря тольтекских родов-изменников. В них тоже праздновали победу.

Торжественная процессия тольтекских военачальников встретила принца на подъезде и, взяв под уздцы коня, с гордостью провела мимо торчавших в насыпи пик с насаженными на них головами убитых врагов. Акхан внимательно оглядывался кругом. Веселье было в самом разгаре. Упившиеся кактусовой водкой тольтеки шатались между своими палатками, сбивались в кучи, смеялись, плясали, горланили песни и жарили на угольях длинные полоски мяса. «Бери их сейчас голыми руками», — раздраженно подумал принц.

Процессия остановилась у пестрого шатра чудовищных размеров, растянутого на двенадцати столбах. Принц слез с лошади и знаком остановил своих офицеров, хотевших было последовать за ним. Он считал себя не вправе подвергать их такому унижению.

— Останьтесь здесь, — бросил акалель. — Я скоро буду.

Ему показалось, что сопровождавшие издали вздох облегчения. Акхан ободряюще улыбнулся им и скрылся за пологом.

Душный перегар, смешанный с запахом давно стоявшей еды и тяжелым дыханием множества людей, ударил принцу в лицо. Рассеянный свет проникал через широкое отверстие в потолке. Акхан осмотрелся. Ели тольтеки сидя на пестрых шерстяных циновках, разостланных вдоль стен. Центральное пространство было свободно, в нем, сменяя друг друга, возникали музыканты с костяными флейтами, сновали голые тела рабов, разносивших блюда. В самой середине была сделана небольшая квадратная насыпь, видная со всех точек шатра. Она почему-то была залита кровью. Два воина только что оттащили от нее что-то завернутое в тростниковую циновку. Вероятно, здесь была принесена благодарственная жертва.

Принц прошел туда, куда ему указывали все время кланявшиеся тольтеки, и, привычно скрестив ноги, опустился у холщового края палатки. Снаружи стену шатра трепал ветерок, и акалель смог перевести дыхание. Ему подносили яства, подливали вино в кубок. Он машинально благодарил и кивал то направо, то налево. Есть Акхан не собирался, но говорить мог. Как оказалось, окружавшая его тольтекская знать сносно владела атлем, но что было еще удивительнее — сам язык врагов походил на очень испорченный диалект атля. Это неприятно поразило принца, опять напомнив о сходстве между благородными Сынами Солнца и этими полуживотными.

Принц почти не слышал обращенных к нему слов, но многолетняя привычка поведения на пирах помогла не потерять лицо. Он впал в оцепенение и словно раздвоился. Одна его половина отвечала на вопросы, подтверждала обязательства жрецов Шибальбы, благодарила за помощь, смеялась, другая — наблюдала за происходящим в шатре.

Под блеющие звуки флейт на земляной помост в центре шатра охранники вывели какого-то человека, вероятно пленного, и поставили его на колени. К спине несчастного была привязана сухая доска. Под одобрительный гул голосов один их воинов запалил ее с заднего конца, а затем ловким привычным движением сделал надрезы у корней волос жертвы. Акхан поморщился: «Неужели их это развлекает?» Между тем в зале явно наслаждались зрелищем. Послышались возгласы заключаемых между присутствующими сделок: долго ли протянет этот бедняга.

Принц смотрел в свою тарелку, не особенно желая поднимать глаза. Его правая рука машинально отстукивала по полу счет проведенного в шатре времени. Дикий крик несчастного оповестил акалеля о том, что скальп уже содран, но когда Акхан поднял взгляд, он увидел еще худшее. Пленнику вспороли живот и выматывали оттуда кишки. Словно сквозь сон принц услышал слова сидевшего с ним рядом главы рода Летучих Мышей о том, что этот оказался слабоват, предыдущий развлекал их около часа.

Принц Победитель выпрямился, он провел здесь достаточно, чтобы не вызвать недовольство Халач Виника и ублажить этих подонков. Обменявшись прощальными приветствиями с доброй половиной шатра, Акхан ровной поступью проследовал к выходу. Однако снаружи акалеля согнуло пополам, и он едва добрался до ближайшего столба. Его несколько минут мучительно рвало на землю. Со стороны могло показаться, что упившийся с непривычки кактусовой водки атлан не может справиться с желудком. Офицеры охраны принца из уважения к своему командующему оставались в стороне и отвернулись, но Акхан поймал на себе чей-то презрительный взгляд.

Он встал, вытирая ладонью губы, и направился к лошадям. У самого входа в шатер понуро стояла цепочка пленных, выстроенных, как видно, для продолжения изысканной забавы победителей. У всех уже были выбиты зубы и сорваны ногти на руках. В фигуре первого из них принцу показалось что-то знакомое. Он подошел ближе. Лицо молодого воина ничего не выражало, но Акхан готов был поспорить, что это именно он смотрел на него минуту назад. Хотя на лбу и щеках пленного запеклась кровь, бровь была рассечена, а уголок рта разорван, принц узнал его. Это был тот самый паршивец, который убил лошадь командующего. Но сейчас Акхан испытал странное чувство, точно встретил здесь знакомого, которому предстояло войти в шатер и занять место на насыпи.

Акалель сделал знак охранявшему пленных воину подойти и указал на своего врага. Тольтек молча поклонился и вытолкнул того из строя. По лицу пленного, стоявшего вторым, промелькнула тень. Всего лишь тень, и оно снова приняло каменное выражение. Несмотря на отвращение, Акхан с уважением подумал об умении этих дикарей держаться. Что-то подобное он видел лишь однажды, много лет назад во время войны с Ареасом. Гиперборейцы владели тайной последней улыбки смерти. Они не сдавались в плен, и раненые сами кончали с собой на поле боя, посылая своим врагам мягкую, полную какого-то невысказанного смысла улыбку, точно говоря: я все-таки ушел от вас. Но здесь было совсем другое.

Акхан вскочил на лошадь и намотал на ладонь веревку, стягивавшую кисти рук его пленника. Копыта коней дробно застучали по сухой, твердой как камень земле, и кавалькада тронулась в обратный путь.

«Звери, — думал принц, чуть вздрагивая на лошади. — Я пятнадцать лет служу Атлану». Пятнадцать лет крови и грязи. Он видел многое. Но не такое! «Разве?» Только что акалель испытывал чувство гадливости, похожее на то, какое возникало у него на каждом ритуальном обеде, устроенном жрецами. Эта мысль поразила Акхана. Его вдруг затрясла крупная дрожь. «Они пытаются подражать нам. Мы вынуждены делать это для богов, а эти животные сами вдыхают кровь, как бессмертные!» Он резко дал лошади пятками в бока, и она рванулась с места, не обращая внимания на то, что в руке акалеля натянулся ремень, связывавший пленника. Акхана дернуло назад, и он еле удержался на спине животного, тольтек упал на землю. Принц остановил коня, дожидаясь, пока враг встанет. По лицу пленного скользнуло удивление.

«А ты думал, я буду тебя по камням таскать? — зло усмехнулся Акхан. — Я не бог!» У него было дикое чувство, что сегодня он лицом к лицу столкнулся с небожителями. «Вот они — наши боги», — цедил он сквозь сжатые зубы.

Вернувшись во дворец, принц отослал пленного в свои покои, приказав верному старине Варду позаботиться о нем, а сам направился на пир, который все еще продолжался в тесных двориках, уставленных зажженными плошками с маслом. Здесь акалель сначала долго пил со своими офицерами, потом, чуть покачиваясь, отправился искать круг защитников Шибальбы, чтоб оказать им должное уважение. В их компании Акхан нарезался еще сильнее и в обнимку с двумя пращниками исповедался в своей острой ненависти к тольтекам, чем привел окружающих в неописуемый восторг.

Уже поздно ночью он, то и дело натыкаясь на стены, возвращался к себе по запутанным переходам. Весь день принц почти ничего не ел, и теперь от выпитого на голодный желудок его сильно мутило.

— Вард! Куда девалась дверь? — недружелюбно поинтересовался он после пятого удара о стену.

Раб выскочил ему навстречу с глиняной лампой в руке и, подхватив принца как раз в тот момент, когда тот собирался сесть на пол, увлек в открывшийся, золотистый от света проход.

— Куда ты дел этого паршивца тольтека? — спросил Акхан, когда слуга, пыхтя, расшнуровывал его сандалии. — Ты его перевязал?

— Хозяин, — выдохнул Вард, поднимая голову. — Они — звери.

Принц хмыкнул.

— Этот дикарь ждет вас в вашей комнате, — продолжал слуга. — Сидит и ничего не слушает, как глухой.

— Зачем?

— Не знаю.

— Ладно. — Акхан встал, держась рукой за стену. — Останься здесь. — Он с шумом сглотнул воздух и, тяжело ступая, направился к себе.

Комната тонула во мраке. На фоне светлеющего окна был заметен силуэт тольтека, сидевшего на полу. Услышав шаги, тот встал и повернулся к входящему принцу.

— Чего тебе? — отмахнулся Акхан. — Иди, иди, пошел отсюда. Еще твоей рожи не хватало! Без тебя тошно.

Он зашелся икотой. В слабом лунном свете принц хорошо видел, с каким откровенным презрением смотрит на него пленный. Они стояли друг против друга и были почти одного роста.

— Убирайся! — рявкнул акалель.

Вместо ответа тольтек медленно повернулся к нему спиной и встал на четвереньки.

Ошеломленный принц перестал икать.

— Эй, я не собираюсь ездить на тебе верхом. Даже если ты убил мою лошадь! — Акхан взял со стола лампу, с трудом зажег фитиль и, прихрамывая, обошел пленника. Ему все еще трудно было присесть на корточки из-за распоротой кожи на ноге. Наклонившись к тольтеку, он слегка поморщился и поднес лампу к его лицу. Пленный смотрел на акалеля с такой ледяной ненавистью, что принц невольно отвел руку.

Дрожащее пламя на мгновение выхватило из темноты очертания пузатого кувшина, из которого Акхан умывал руки днем, и тут до принца начал медленно доходить дикий смысл происходящего. Оказывается, выбитые зубы и сорванные ногти — еще не самое страшное из того, что могло ожидать здесь пленного.

Акхан резко выпрямился. Он вдруг почувствовал себя до отвращения трезвым. Не обращая внимания на резкую боль в ноге, принц присел на корточки и помахал у тольтека перед носом рукой.

— Нет. Никаль! — выдохнул он, с трудом вспоминая слышанные сегодня на пиру слова. — Иди. Шан. Ты мне не нужен.

На лице пленного выразилось безграничное удивление.

— Вон! — заорал уже выпрямившийся принц. — Видеть не могу!

Тольтек спешно удалился за дверь, где на него напал Вард с упреками за то, что тот потревожил господина в такой момент, когда акалелю нужен покой.

Акхан, спотыкаясь, добрался до угла и рухнул поперек кровати. Его запрокинувшаяся голова пошла кругом. «Ненавижу, — тихо шептал он, проваливаясь в пустоту, — ненавижу».

Шеренги атлан проходили перед акалелем. За последнюю неделю он впервые приехал посмотреть, как идет обучение войск. Череда бесконечных ритуалов и празднеств утомила командующего, поэтому Акхан с радостью вырвался из давящего дворцового лабиринта. Ветер обвевал его загорелое лицо, руки спокойно лежали на опущенной уздечке, тревоги, казалось, отступили, и принц полной грудью вдыхал жаркий пыльный воздух равнины.

Его разбитные головорезы несколько поутихли после первого боя и признали за командующим право на власть.

Тренировки шли с раннего утра почти до самой ночи с большим перерывом в середине дня, когда ни один разумный человек не решится покинуть тень широко раскинутых полотняных навесов. Сейчас солнце близилось к зениту, и усталые, едва волочившие ноги люди возвращались в лагерь. Хриплыми надсаженными голосами они приветствовали акалеля:

— Хай!

— Хай-ре! — машинально отвечал он, стараясь разглядеть мелькание пестрых тольтекских перьев за дальними рядами своей армии.

Акхан настоял на совместных учениях войск атлан и тольтекских родов-изменников, чтобы его солдаты могли ближе узнать противника. Такой шаг сильно не понравился главам Броненосцев и Летучих Мышей, но Принц Победитель поставил это условием участия тольтеков в дальнейшем походе, и вожди, уже предвкушавшие большую добычу, вынуждены были согласиться.

Акхан тронул поводья лошади и направил ее туда, где тольтекские командиры разворачивали небольшие отряды красных воинов, чтоб вести их к своим отдаленным лагерям. Всякий раз при встрече с этими выродками командующий испытывал странное чувство гадливости и любопытства. Он внимательно рассматривал их вооружение, новые для атлан движения в схватке, вслушивался в гортанные нечленораздельные звуки, которые тольтеки издавали во время боя, в отличие от хранивших полное молчание белых сыновей моря. Он не мог не восхищаться безупречной дисциплиной, которая царила в войске врагов. Все они, от главы рода до последнего копьеносца, составляли как бы одно существо, но между собой роды, казалось, вовсе не чувствовали подобного единства.

Новый конь акалеля бежал, легко перебирая длинными черными ногами. Его масть принц затруднился бы назвать вороной, скорее мглистой. Такого кромешного, непроглядного цвета, лишенного даже способности отсвечивать на солнце, Акхан не видел ни у одной лошади. Жеребца ему преподнесли жрецы Шибальбы, и на этот раз восхищенный принц не смог отказаться от подарка, хотя в красноватых глазах гиганта и проглядывала явная свирепость.

Сначала командующий хотел назвать его Нумом, как старого коня, но, сделав на плохо выезженном, брыкливом трехлетке пару кругов, он решил подарить ему имя Бэс, в честь своего любимого кривоногого и пузатого божества, гораздого на злые выходки. Бэс был поистине великолепен. Сухой, поджарый, с легким костяком и длинной крутолобой головой. Ему не хватало только рога между ушами, чтоб окончательно выглядеть конем из преисподней.

Он плохо признавал руку хозяина, и акалель, склонный к мрачным шуткам, приказал ухаживать за строптивым скакуном пленному тольтеку в отместку за убитого старину Нума. Ягуар сносно справлялся с делом и, вероятно, даже умел ездить верхом, хотя ни разу этого не показал. Он так вышколил шкодливую лошадь, что Бэс перестал кидать головой и бить задом при каждой попытке сесть на него. Конь лишь прижимал уши, когда тяжелая рука тольтека хлопала его по крестцу.

Однажды Акхан совершенно отчетливо видел, как, подойдя к только что брыкавшемуся Бэсу, ягуар приложил щеку к его огромной скуле и начал издавать какие-то мягкие, полные угрозы звуки, похожие на рычание и мурлыканье одновременно. Принц был готов поспорить, что по всему великолепному телу жеребца волной прокатилась мелкая дрожь.

Сейчас ягуар бежал рядом с лошадью, положив руку ей на круп. Бэса надо было приучать к жизни лагеря, резким звукам труб и многолюдью, но пугливый норовистый жеребец часто шарахался и отказывался повиноваться, так что мужчинам трудно было справиться с ним и вдвоем.

Акалель поравнялся с рядами тольтеков и жестом приветствовал их командиров. Акхан рассматривал цепочки быстро двигавшихся воинов с холодным вниманием. Он уже не раз видел эти голые сильные тела и научился по татуировкам распознавать не только род, но и боевую принадлежность тольтеков. Разнообразием вооружения армия не блистала. Каждый род владел чем-то своим: боевыми топорами, палицами, мелкими пращами, длинными плевательными трубками.

— Где их главная ударная сила? — спросил акалель у стоявшего рядом пленного ягуара.

Тот молча указал на вооруженных булавами рослых юношей, покрытых густыми татуировками, имитирующими пятна кошачьей раскраски на теле. Их было немного, но на вид они действительно выделялись из общей массы. Акалель уже слышал о них, это были одержимые ягуаром — воины, впадавшие во время боя в транс и ощущавшие себя дикими кошками. Они не чувствовали боли от ран и сражались с нечеловеческой силой, образуя вокруг себя горы трупов. Остановить их можно было, только убив. Говорили также, что они хотя и вступают в бой вместе со своими родами, но на деле принадлежат к особому тайному союзу, общему для всех тольтекских племен, и лишь ему хранят верность.

В отличие от остальных воинов, ягуары, проходя мимо акалеля, едва заметно склоняли голову. Это могло бы показаться естественным приветствием командующего белыми атланами, если б другие делали то же самое. При этом глаза одержимых ни разу даже не поднялись на Акхана, они скользили на уровне его колен, как раз там, где была голова пленного, и у принца создалось странное ощущение, что приветствуют они именно его.

— Ты один из них? — спросил он тольтека, но тот отрицательно покачал головой. «У него можно было бы многое узнать, если б он хоть раз согласился разжать зубы», — с досадой подумал принц. Действительно, пленный никогда ничего не говорил, но прекрасно понимал, чего от него хотят. Доверчивый Вард думал, что новый раб — немой. Более проницательный акалель чувствовал, что тольтек просто упрям и слишком много о себе мнит.

Вдалеке показалась рослая сухая фигура Митусы, двигавшегося мимо войска длинными упругими прыжками. Акалель сам приказал позвать сюда негра, ибо принял решение и не собирался менять его.

— Митуса, — сказал принц, как только черный гигант застыл перед ним, дыша так ровно, словно и не проделал изрядного расстояния по жаре, — я хочу поручить тренировку войск именно тебе.

На лице офицера отразилось непонимание.

— Полную команду, — настойчиво повторил Акхан. — В мое отсутствие будешь заменять меня. Подготовкой к походу займутся другие. Ты — только обучением. Получишь титул «тени Солнца».

Негр задохнулся от дикости предложения.

— Но, акалель, — развел руками он, — кто будет меня слушать?

— Я прикажу.

— Ваше решение может оскорбить других калелей.

Акхан был непреклонен.

— Мои офицеры промолчат из уважения ко мне, а что касается новичков, то с них давно пора посбивать спесь. Здесь не дворец в Дагонисе и не школа в Иссе…

Митуса с сомнением пожевал лиловыми губами.

— Я черный, — наконец сказал он.

— А наши враги красные, — усмехнулся принц. — Более того, они — народ ягуара, а кто может лучше научить солдат сражаться с дикой кошкой, чем дагомеец? Помоги мне, леопард.

— Акалель не может просить. — Круглая голова Митусы склонилась. — Все, что в моих силах, будет сделано. Но я хотел бы видеть хоть одного из этих дьяволов поближе… — Он не договорил, его ноздри вздрогнули, и негр резко, не обращая внимания на принца, повернулся в сторону. Там на довольно почтительном расстоянии сидел возле камня пленный тольтек, которому Акхан приказал отойти еще до приближения Митусы.

Акалель любил говорить с людьми наедине. Поначалу негр не замечал сопровождавшего принца пленника, но сейчас ветер переменился и дул как раз со стороны ягуара. Акхан видел, как дагомеец напрягся всем телом и вытянул шею вперед. Забыв о присутствии командующего, он двинулся к тольтеку. Пленный тоже встал и развернулся в сторону приближающегося негра. Застыв на некотором расстоянии друг от друга, они медленно пустились кружить, потягивая носами воздух. До Акхана долетали странные урчащие звуки, похожие на приглушенное рычание. Казалось, что противники готовы броситься в схватку, но их что-то удерживает от последнего прыжка. Наконец они разошлись, и негр вернулся к командующему. Его лицо едва уловимо изменилось, сейчас он действительно напоминал хищную кошку. Ноздри дагомейца недовольно раздувались.

— Они все такие? — спросил он, тяжело переводя дыхание.

— Не знаю, — растерянно пожал плечами принц. — Вернее… думаю, что этот один. А что?

Митуса тревожно взглянул на командующего.

— Акалелю не следует держать его при себе, если, — негр помедлил, — если он не уверен в его преданности.

— Какая преданность может быть у врага? — досадливо отмахнулся принц. — Я рад, Митуса, что ты принял мое предложение. Если хочешь, я оставлю тебе этого тольтека в лагере, чтоб ты мог лучше узнать…

Неф отступил на шаг.

— Да спасут меня боги! — Он ощерил свои остро отточенные зубы. — У нас есть поговорка: два зверя не лежат под одним деревом. И вам, акалель, советую быть осторожным: у кошки не бывает хозяина.

Акхан усмехнулся. Он давно знал это о своем пленнике. Между ними сложились странные отношения. Тольтек держался в высшей степени необычно. Из всех рабов замечал только Варда, но и с ним вел себя так, словно толстяк был его слугой. Мог кинуть ему на руки грязный плащ или знаком потребовать воды вымыть руки. Было видно, что ягуар привык командовать.

Его властное лицо и уверенные манеры доказывали, что он не простой воин. Но заставить пленного говорить было невозможно. Он привязался к Варду в благодарность за то, что тот вылечил его, но однажды, когда толстяк, суетясь возле стола, случайно встал на тень тольтека, ягуар пришел в такую ярость, что чуть не убил несчастного тяжелым деревянным табуретом. Акхану пришлось напомнить забывшемуся было пленному, кто в доме хозяин.

Измучившись за день от жары, Акхан молча лежал на голой кипарисовой кровати, опершись рукой о костяной подголовник. Вечерело. На улице слышалось тихое позвякивание тимпанов, сопровождавшее возвращение процессии маленьких кой с дворцовых работ в свои покои. За стеной Вард и пленный ягуар играли в сенет, со стуком передвигая золотые фигурки кошек и шакалов по черной эбеновой доске. Тур шел на финики, старина Вард проигрывал и страшно кипятился. Тольтек же, судя по сосредоточенному хрусту, грыз плоды вместе с костями и, как всегда, невозмутимо хранил безмолвие. Благодарение богам, хоть кто-то умеет молчать!

«Надо будет посоветовать Варду напоить его после игры холодной водой, — усмехнулся принц. — Пусть живот скрутит». Но говорить это сейчас акалелю было лень. Акхан вздохнул и повернулся на другой бок. Солнце садилось быстро, и сумерки вступали в комнату вместе с новым, уже ночным щелканьем оживающих после дневной жары птиц. Вард внес курительницы с благовониями и зажег масляные светильники. Читать не хотелось.

Принц любил лежать с закрытыми глазами и погружаться в теплые, порой очень странные картины, не имевшие ничего общего с реальностью. У него была хорошая память, и стихи сами собой всплывали в голове.

Слабая улыбка тронула губы Акхана. «Кими, милый Кими. Как он любит писать про ночь. А ведь сам, небось, спит без задних ног. Всегда был примерным мальчиком, ни разу не ходил гулять после первой стражи». Принцу стало смешно. «Зато он всегда внимательно слушал про твои похождения, — укорил себя акалель. — Поэту необязательно все пробовать самому. Ты гулял за двоих. И что? Ни одной строчки».

Он лгал. Когда-то очень давно, еще молодым офицером в Иссе, Акхан тоже писал, и смешно вспомнить, кому были посвящены его неуклюжие сеоктали. Уличной флейтистке из бродячего лемурийского балаганчика. Однажды ради ее удовольствия принц прошелся на руках до самого порта и опустился перед ней на колени со словами: «Ну что, гожусь я тебе в мужья?» Ци-Ли захлопала в ладоши и, мило коверкая атль, произнесла: «Годишься, я забираю тебя из рода Тиа-мин, будешь ходить со мной по базарам!» Это была их последняя встреча, наутро корабль Акхана отплывал домой, и не в правилах белых атлан было вспоминать то, что больно.

Да, он еще много лет машинально выводил костяной палочкой нежный профиль Ци-Ли на дощечке для письма…

Вдалеке снова приглушенно зазвучали тимпаны. Маленькие кои отходили ко сну. Их покои были не так уж и далеко. Акхан поднялся на локтях. Он попытался поймать за хвост промелькнувшую в голове мысль. «Как это раньше не приходило мне в голову? — Он сел на кровати. — Не так уж я и устал для ночной прогулки». Акалель почувствовал, как его тело само собой напряглось. «Пожалуй, стоит попробовать». Принца охватила шальная веселость. Порой он сам поражался, как быстро может перейти от созерцания к действию. «Мне уже давно следовало там побывать.

Кими, ты большой поэт!»

Акалель задул лампу и плюнул в курительницу, едкий аромат сандала ударил в нос. За стеной Вард шепотом цыкнул на ягуара, чтобы тот перестал стучать фигурами, — господин уснул. Тольтек только недовольно хмыкнул.

Акхан улыбнулся в темноте. Он осторожно пересек босиком комнату и, перекинув ноги через подоконник, оказался на крытой веранде. В опустившейся на дворец темноте принц ступал осторожно, стараясь не спугнуть даже длиннохвостых кецалей, лениво покачивающихся на ветках кустов. За две недели, проведенные в «цитадели тысячи комнат», Акхан кое-как научился ориентироваться в лабиринтах ее лестниц и темных переходов.

Ночью дворец оказался столь же густо населен, как и днем. Из ниши между квадратными колоннами послышался долгий звук поцелуя и легкий стук опускаемого на пол копья, где-то в отдалении пели и слабо перебирали струны арфы. Долетел дразнящий тихий смех и вновь замолк.

«А что если меня видят?» Эта мысль не обрадовала принца, и он, прислонившись к стене, быстро смотал с бедер белую повязку, выдававшую его в темноте.

Теперь смуглое тело акалеля почти целиком сливалось с окружающим сумраком. Он старался двигаться бесшумно, вспоминая, как в детстве на спор сумел вынести клетку со священной Совой из покоев Мин-Эвры, верховной жрицы Лунного Круга, во дворце в Дагонисе. При мысли об этой выходке ему сделалось легко на душе, и он едва слышно прыснул в кулак, отчего зелено-голубой тукан в страхе метнулся с одного края веранды на другой.

Обогнув несколько лестниц, уводивших на крышу, Акхан перешел в более узкую галерейку, связывавшую покои с кухней. Здесь стояла гробовая тишина, если не считать деловитой возни крыс среди горшков на полках. К стенам кухни примыкали хранилища для зерна, напоминавшие огромные, врытые до половины в землю кувшины без горлышек. Прячась за ними, принц скоро добрался до глинобитной стены, отделявшей скромный хозяйственный двор от густо заросшего садика, в глубине которого прятались одноэтажные оштукатуренные жилища белых кой.

Когда акалель, едва шурша гравием, проходил мимо хлева с открытой крышей, до него донеслось призывное мычание коров и стук копыт о деревянные загородки. «Извините, девочки, я не к вам». Его насмешила мысль, что дома он носит почетный царский титул «мин», то есть сын быка, и по праву рождения может выполнять в священных ритуалах роль белого рогатого божества-прародителя. «И сколько раз выполнял! Слава Атлат, коров тоже заменяли жрицы. Впрочем, не всегда».

Акалель уцепился руками за невысокую ограду и одним махом перелетел в сад, мягко приземлившись на колючий куст алоэ у изгороди. Ворча и отдирая сухие колкие листья, принц выпрямился во весь рост. Сад был небольшим, чахлые акации и финиковые пальмы плохо приживались в сухом климате. Зато вокруг квадратного неглубокого водоема шелестела осока, изысканно отливая в темноте серебристой белизной.

Акхан видел ночью как любой человек, то есть не дальше десяти шагов. Кошачьей остротой зрения он не отличался. Священные глаза Гора — знак его царского достоинства — позволяли не щурясь смотреть на солнце, но лунный свет им мешал. Поэтому акалель буквально через минуту угодил ногой в какую-то яму и с похолодевшим сердцем услышал шорох на ее дне. Маленький колодец, выложенный цветной плиткой, в котором для развлечения кой держали крошку каймана, сверху был почти не виден в зарослях травы. Сам зверь не мог выбраться наверх, но свободно бродившие по саду обезьянки в серебряных ошейниках с бубенцами не раз попадали внутрь на обед к голодному крокодилу.

Акхан успел выдернуть ногу, когда тварь уже собиралась щелкнуть зубами. Пасть каймана захлопнулась с неприятным стуком. «Да что вы говорите! — усмехнулся акалель. — А я и не предполагал. Ну, приятно было повидаться». Он перевел дыхание и уже не спеша двинулся к белевшим в темноте стенам жилища кой.

Больше сюрпризов принц не встретил, ломиться прямо в дверь тоже не стал. Зачем, когда есть крыша? Крутая лесенка с узкими ступенями в полкирпича вела со двора наверх. Слабый ветерок гулял по некрашеной кровле, в которой темнели квадратные отверстия. Припав к одному из таких окошек и убедившись, что в глубине все тихо, Акхан соскользнул вниз. Вокруг царил глухой комнатный сумрак. Повременив, пока глаза привыкнут к темноте, принц огляделся по сторонам. Он был в мастерской, где за нехитрыми ручными станами проводили свободные от обучения часы юные кои. Несколько готовых холстов было растянуто на больших рамах, и лунный свет волшебно отливал на гладких разноцветных перышках, сложным орнаментом вплетенных между нитей.

Темный дверной проем уводил из мастерской в смежную комнату, откуда доносились вздохи и ворчание, сопровождавшиеся легким хрустом тростника. Акалель направился туда. Перед ним была спальня, столь же просторная, но куда более душная от сонного дыхания множества женщин.

Акхан застыл на пороге, боясь сделать лишний шаг и молча вглядываясь в темноту. Жрицы жили отдельно от послушниц и наставниц, их было двенадцать, как дочерей Атлат, в честь которых они принимали свои имена. Акхан поколебался еще с минуту и шагнул через порог. В слабом свете ущербной луны, проглядывавшей сквозь окно в потолке, он увидел всю комнату. Девушки спали у стен, закутавшись в пестрые шерстяные циновки, положенные прямо на кучи сухого тростника. Над их головами в стену были вбиты длинные золотые гвозди, на которых висела одежда и веревочные пояса. Цветные нити этих поясов связывались в бесчисленное множество узелков, которыми кои отмечали заданную им дневную работу. У некоторых фигурное плетение было настолько сложным, что акалель усомнился, сумел бы он разобрать хозяйственные записи маленьких жриц.

Принцу показалось, что за одним из деревянных столбов ложе пустует. Сердце Акхана резко ударилось и затихло. «В дурной голове всегда много помыслов, — сказал себе принц. — С чего я взял, что это ее место? Может, девочка, которая спит там, сейчас целуется с кем-нибудь в саду. Неужели они никого не нашли на место Лальмет?» Но внутренний голос говорил ему, что жрица исчезла совсем недавно, а значит…

Он сделал несколько осторожных шагов, стараясь ни звуком не побеспокоить спящих. За тонким резным столбом вязанка тростника действительно пустовала. И вообще здесь было как-то на редкость неприютно. Ни накидки, ни сандалий, ни резного эбенового ларчика для вещей, ни кувшина с водой для умывания и питья, как у других. Тростник, сухой и слежавшийся, оказался даже не покрыт яркой циновкой. Гвозди над головой пусты. Да, кажется, пусты, кроме одного. Какой-то жалкий шнурок болтался на нем и был так потрепан и грязен, что принц даже не сразу признал в нем знаменитый рабочий пояс кои с неизменными узелками.

Секунду он колебался, затем тихо проскользнул к стене и аккуратно снял веревку с гвоздя. Его пальцы машинально перебежали по обрывку шерстяного шнура. «Двенадцать, двенадцать, тринадцать, двадцать шесть, — прошептал он. — Л — л — м — т». Руки чуть не разжали находку. «Только дурак не верит в собственную интуицию», — сообщил себе акалель древнюю дагонисскую пословицу.

Он довольно легко выскользнул из спальни обратно в мастерскую и тут услышал шаги. Кто-то, а вернее, сразу несколько человек шли снаружи мимо стены к двери, приглушенно разговаривая между собой.

— Сюда, Хакан Виник, — раздался подобострастный шепот.

Тяжелые задвижки на кипарисовых дверях стали с лязгом отодвигаться.

— Охрана может остаться в саду, — отозвался другой голос. — Я помню дорогу, — Говоривший усмехнулся.

«Идиот. — Принц шарахнулся к стене, — Как я не подумал? «Лучшие из них для богов, остальные для людей», — вспомнил он слова Халач Виника. — Жрецы сами тени богов и позволяют себе иногда выполнять их функции. Как мне это не пришло в голову?»

Между тем дверь уже слабо скрипнула. Мастерская вся была видна как на ладони, скрыться за хрупкими станами или полупрозрачными материями казалось невозможно. Окно, через которое он проник внутрь, слишком высоко, чтоб быстро до него добраться. Застыв под проклятым отверстием, акалель безнадежно подпрыгнул и не смог даже уцепиться за край дыры. «Когда завтра утром они разберутся, что заколотый стражей труп принадлежит Принцу Победителю, тебе уже будет все равно». Акалель поражался, почему его внутренний голос начинал зудеть в самых неподходящих обстоятельствах.

Дверь медленно, как во сне, поплыла, открываясь внутрь, и тут Акхана кто-то сверху схватил за горло, зажав при этом рот, так что акалель не смог издать ни звука. Невидимая сила мощным рывком втянула его в окно на потолке и швырнула лицом вниз на крышу. Оглушенный Акхан видел в отверстие, как через мастерскую быстро прошествовал невысокий тучный человек, в котором он узнал второго жреца Хакан Виника, и углубился в комнату кой.

Когда акалель поднялся на ноги и огляделся, рядом с ним никого не было. Слабый ветер шевелил ветками желтой акации под крышей, срывая пожухлые цветы. В саду не было слышно ни шороха. Вид у Принца Победителя был довольно дикий. Голый, с веревкой в руке и с тупым огорошенным взглядом, он представлял довольно жалкое зрелище. «Будем считать, что мой дух-хранитель решил впервые в жизни проявить себя, — усмехнулся Акхан. — Где же тебя носило раньше, приятель? Например, когда в Того за мной гонялся бешеный слон. То-то было весело, особенно нашим пращникам: стрелять? не стрелять? Не то слон затопчет, не то свои убьют!»

Акалель бесшумно спустился вниз по стене и, стараясь не шуршать травой, двинулся в обратный путь. Его очень интересовал вопрос, кто же все-таки выступил в роли нежданного спасителя. Но темные ветки деревьев в саду даже не колыхались. На этот раз колодец с кайманом и куст алоэ он миновал благополучно. Коровы в стойле давно спали. На галерее царила полная тишина: ни смеха, ни поцелуев. «Утомились, домой пошли, как порядочные люди. Я один шляюсь…»

Комната была темной и удивительно неуютной. Принц зажег масляный светильник и осторожно поставил его на наборный столик возле кровати. «Что-то я замерз», — сказал он себе, забираясь под мягкую шерстяную циновку и старательно укутывая ноги. Прежде чем приступить к разбору узелков, акалель несколько минут согревал кончики пальцев над алебастровой чашечкой лампы. Наконец, ощутив в ладонях прилив крови, Акхан взялся за шнурок.

В детстве его учили читать такие записи. Мать долго не хотела, чтоб он становился воином, и лишь приказ Лунного Круга заставил ее дать согласие. Сама она желала видеть сына жрецом верховной касты, отказавшимся от пола и родства. «Только так ты сможешь избежать судьбы, — повторяла Тиа-мин. — Тебе ничто не будет угрожать, потому что ты будешь уже не ты, а высшее существо, более чистое и более свободное от уз предначертаний». Поэтому Акхана обучали странным, не свойственным для мальчика делам: играть на костяной флейте, вести учет необходимой в доме еды, считать колена в потомстве и читать святая святых — хозяйственные записи на рабочих поясах — символе высшей родовой власти. С годами все это забылось. Акхан так давно не упражнялся, что сейчас, держа в руках обрывок шнурка Лальмет, вдруг испугался не того, что это может оказаться совсем бесполезная веревка, а того, что он просто не сумеет понять всего скрытого в ней смысла.

Вновь и вновь пробегая пальцами по тугому сплетению первых узелков, он тихо шелестел губами. Внешний мир перестал существовать. Казалось, ворвись сейчас в спальню отряд тольтеков с боевыми топорами, принц и их бы не заметил. На лбу у него выступил пот. «Два дня на северо-восток», — вот был результат полуторачасового труда Акхана. Принц в изнеможении откинулся на спину. «Замечательно. Всю жизнь мечтал о такой информации!» Однако дальше дело пошло быстрее. Наверное, старые навыки все же постепенно возвращались к нему. Следующее ответвление от основного, несущего шнура он прочел уже легче. «Побережье от Шц… (непонятно) до Тулан… вторая неделя после (непонятно)… Сын ветра… север белый (чушь какая-то)». Затем следовало довольно точное описание — рост, вес, цвет глаз, расположение шрамов на теле, — в котором принц узнал себя. Крайний узелок развязался, поэтому дальше акалель прочитать не смог.

Следующая веревочка, спускавшаяся от основного шнура, была оторвана, а шедшая за ней хранила такой текст, что волосы на голове чтеца стали дыбом. «Правая височная кость — один удар; лобовая кость — три удара; левая височная кость — один удар; челюстное сочленение — один удар; теменная кость — глубокий пробой». Повертев несколько минут обрывок пояса в руках, Акхан пришел к здравому заключению, что речь идет о нем и только по счастливому стечению обстоятельств ему удалось избежать всех этих замечательных ударов и пробоев в костях и челюстях. Еще немного поворочав мозгами, он понял, что оторванный — третий по счету — шнурок должен был нести в себе какую-никакую мотивацию столь серьезного приказания и мотивацию эту ему как предполагаемой жертве неплохо было бы узнать. Но где Лальмет потеряла столь ценный кусок пояса, оставалось тайной, покрытой мраком.

Глубоко вздохнув, Акхан потушил лампу и, крепко сжав пояс в руке, попытался заснуть. Спал он тревожно — то и дело ворочался с боку на бок, проверял наличие шнура и вздыхал. Вещие сны, могущие пролить свет на тайну пояса, его не посещали, зато ощущение, что ночью в комнате кто-то находился, было настолько острым, что Акхан не мог спать уже к рассвету. Он лежал, глядя на сереющее окно, и тупо повторял про себя никчемный, ничего не значащий текст.

Наконец поняв, что заснуть больше не удастся, акалель повернулся и хотел было сесть. Его взгляд скользнул по крышке стола. У самой лампы на черной эбеновой столешнице лежал грязный обрывок шерстяной веревки. Глаза акалеля расширились. Он схватил шнурок и дрожащими пальцами приложил к скомканному в кулаке поясу Лальмет. Перед ним был недостающий фрагмент, читать который сил уже не оставалось.

Полежав немного и придя в себя от поразительной находки, принц встал и растолкал Варда, спавшего в соседней комнате.

— Вард, — сурово сказал он, — кто мог ночью побывать в моей спальне?

Ответ слуги выбил его из колеи не меньше тайного подарка.

— Да кто угодно, акалель. Окно круглые сутки открыто, и вы сами не велели закрывать в такую жару.

— Меня зарежут, а ты будешь десятый сон видеть, — буркнул принц, направляясь к себе. — Ни охраны, ни рабов. Для вас что, Шибальба — дом родной?

Он снова сел у стола и, поджав ноги под себя, принялся читать. Можно было и не стараться. «Враг пожирателей крови откажет богам в пище», — гласил с трудом разобранный текст. «Ну и при чем тут я? — пожал плечами принц, — Если б лемурийские колдуны на ярмарках делали свои предсказания таким языком, разъяренная толпа забросала бы их камнями. Там все просто: в среду продажа сена не состоится из-за отсутствия спроса».

И все же кое-что прояснилось. Слова о пище богов Акхан уже слышал — верховный жрец говорил что-то подобное во время церемонии возложения змея. Такие совпадения не бывают случайны. А в том, что старое иносказание о враге относится именно к нему, принц не сомневался. Разве он этого не знал раньше?

Пальцы Акхана дважды повернули золотой диск, и зловещий Змееносец вошел в дом Солнца. Его Солнца. Проклятье Бел! Мерзкий красный глазок чудовища, обозначенный на тонком серебряном листе таблицы кровавой капелькой граната, неотступно преследовал принца с рождения, появляясь в его гороскопе каждые тринадцать лет. Он сулил своему обладателю победу во всем, великие знания, достойные посвященных, и… потерю имени. Беду, исходящую от него, можно было сравнить только с двойным сочетанием песьеголовых Анубиса и Упуата, но и они как нельзя кстати располагались в гороскопе акалеля именно там, где у порядочных людей столь высокого происхождения должна быть царственная пара Саху и Сотис.

Акхан закинул руки за голову и хрустнул суставами. Он устал от бесконечных вычислений, к тому же ночь шла к концу. Что нового мог ему сказать гороскоп? Что он отмечен печатью несчастья? Что его теперешняя жизнь — лишь бесконечное искупление перед Атлан еще не совершенных, но четко обозначенных звездами преступлений?

Акалель спрятал лицо в ладонях и склонился на стол. Много лет назад он запретил себе прикасаться к проклятым таблицам. Лучше не знать. Но сейчас в его жизни происходили странные события, понять которые было важнее, чем щадить собственное самолюбие.

«Что я знаю? — Принц пожал плечами. — Что меня хотели убить. Хотели или хотят? — Он усмехнулся. — Что моя армия не представляет реальной военной силы. Что жрецы Шибальбы ведут переговоры с тольтекскими родами. Какая между этим всем связь? И есть ли она?» В глубине души принц был уверен, что связь существует. «Даже дикарь не пренебрегает интуицией» — гласила старая дагонисская пословица. Кажется, нигде в мире люди не изрекали столько незыблемых истин, как в Дагонисе! Его родной город был кладезем мудрости, особенно звездной. Даже уличный мальчишка умел то, чем сейчас развлекал свои усталые мысли принц.

«Тебе надо, тебе очень надо, — прошептал он. — Сосредоточься. Ты же не шарлатан из квартала Звездочетов, чтобы считать кое-как. Для себя можно и постараться. Три года долбил в военной школе небесные карты. Не топишь корабли? Попробуй не потопить собственную голову». Акхан снова положил руки на золотой диск. Необходимо было обезопасить себя примерным знанием собственного положения. Где он? Кто вокруг него? Что ему угрожает? Принцу казалось, что все события последнего времени выстраиваются в некую загадочную цепь, всех звеньев которой он пока не видел.

Новый поворот диска высветил неблагоприятную расстановку планет. В секторе смерти безраздельно господствовала Луна. Это можно было трактовать по-разному. Во-первых, среди покушавшихся была женщина — Лальмет, лунная коя. Во-вторых, распоряжение об армии каторжников отдал Лунный Круг. Эта мысль понравилась принцу. Единственным звеном между двумя событиями была именно Луна. «Посмотрим, вписываются ли сюда тольтеки? Они называют себя народом Ягуара. Кошка — лунное животное. Притянуто за уши. Ну, ничего, и то хлеб. Надо следить за Луной».

Для того чтобы построить подробную карту ее влияния на движущиеся небесные тела и определить степень взаимодействия Мертвой лунной Головы со знаками своего гороскопа, принцу необходимо было подняться в башню-обсерваторию. Сейчас казалось уже поздно. Вернее, рано. Слабый серый рассвет вливался в комнату через окно. «Завтра. — Акхан потер глаза. — На сегодня хватит. Надо хоть немного поспать».

Следующий день выдался на редкость хлопотным. Начать с того, что акалеля разбудили, едва он закрыл глаза. Во всяком случае, ему так показалось. Солнце било в широкое окно, и Акхан встал с больной головой. Со двора доносились какие-то выкрики, смех и хлопанье в ладоши, как будто под окнами спальни Принца Победителя развернулось представление бродячего цирка. Акалель, прижав руки ко лбу, тяжело проковылял на галерею. Его босые ноги едва ступали по раскаленным от солнечного света плиткам пола. Перегнувшись через перила, он увидел картину, достойную увековечения на фресках Тартесского дворца — самого живописно украшенного лабиринта Атлан.

У дверей небольшой кузницы под тростниковым навесом стоял ягуар в грязном фартуке из бычьей кожи и щурился на солнце. Вокруг него теснились дворцовые послушники и мелкая дворцовая прислуга. Они обступили узкое пространство, в котором подскакивала по цветным плиткам маленькая золотая обезьянка. У нее вращались глаза и щелкал подвесной язык. А когда она приближалась к краю площадки, едва не задевая босые грязные ноги детей, мелюзга с визгом отпрыгивала назад и заливалась еще большим хохотом.

Акалель потянулся. Желание устроить скандал из-за того, что его разбудили, пропало. Он лениво поплелся назад, раздумывая о том, что еще две недели назад этот красный дьявол живьем сожрал бы стоящих вокруг него детей белых атлан, ворвись его сородичи в город.

— Хозяин!

Акхан повернулся. На пороге его комнаты стоял Вард, держа в руках какие-то маленькие, блестящие на солнце предметы.

— Хозяин, смотрите. — Толстое добродушное лицо слуги дышало восхищением. — Я никогда не видел ничего подобного. — Он приблизился к тяжело осевшему на табурет принцу и опустил перед ним на пол свои находки. — Это попугай. У него поднимается хохолок и открывается клюв, — задыхался от восхищения Вард. — Здесь, внизу, подвешен груз, и птичка может сидеть чуть покачиваясь. — В доказательство своих слов раб водрузил золотого попугая на край стола, с которого Акхан так недавно сгреб свои расчетные таблицы.

Принц тупо уставился на игрушку, которая мерно постукивала клювом в такт своим движениям.

— А это?! Вот посмотрите, что за чудо! — Вард протянул вперед пухлую ладонь. Его короткие пальцы осторожно сжимали небольшую рыбку, одна чешуйка которой была золотой, другая серебряной.

Такой тонкой работы Акхан еще никогда не видел. Он взял игрушку рукой и тут же испугался: столь невесомой она была.

— Господин мой, она плавает, — пролепетал Вард.

— Что ты несешь чушь? — рассердился принц. — Металл не может плавать.

— Клянусь богами! — Вард поднес большой таз для умывания и бережно опустил в него рыбку. Вопреки ожиданиям Акхана игрушка не пошла ко дну, а мерно покачивалась на воде.

— Там внутри есть воздух, — с гордостью объяснил слуга, по его лицу было видно, что ему самому только что растолковали великий секрет. — Я заказал игрушки для ваших детей, — сказал он. — Еще будет лев, мышь и лягушка. Клянусь Бэсом, этот тольтек — настоящий колдун!

Принц откинулся обратно на кровать.

— Вард, у меня ломит виски к перемене погоды. Принеси мне заваренных со специями зерен кофейного дерева. Иначе я буду весь день как мертвый.

— Спать надо ночью, — с осуждением заметил раб. — Когда вы были еще совсем молодым офицером и чертили по ночам в исской школе карты, зерна кофейного дерева вам не помогали.

— Зато мне помогали портовые девки, — рассмеялся принц. — Теперь я уже совсем старый командующий и у меня другие запросы, но если ты найдешь в этом дворце хоть одну девочку без мертвой головы на плече, приведи ее ко мне.

Укоризненно вздыхая, Вард выплыл в другую комнату, и вскоре до акалеля долетел блаженный запах специй, смешиваемых с горячим феррским вином и заливаемых отваром горного кофе. Акхан погрузил ноги в тазик, стоявший на полу, и в ожидании завтрака стал легонько подталкивать большими пальцами рыбку от одного края к другому. Он уже представлял себе горку кукурузных лепешек с диким медом, когда с улицы донеслось душераздирающее блеянье труб. Что-то в сердце акалеля подсказало ему, что эти отвратительные звуки имеют к его скромной особе прямое отношение.

Обостренные чувства часто подсказывали принцу, как поступить, и это не раз спасало ему жизнь. Иногда он точно знал, какое следующее слово произнесет его собеседник или кто поднимается по лестнице за стеной, хотя не слышал даже шагов. Сейчас он ясно ощущал близость крупной неприятности. Что-то вроде появления матери в детской во время рассматривания анатомической рукописи.

— Вард! Плащ, меч!

В дверях появился растерянный раб с одеждой. Но было уже поздно.

— Хозяин! Там к вам… целая… целые… Я бы сказал, столько… тольтеков, перьев и лам…

— О боги! Да что ты мямлишь? Где мой золотой пояс?

Взгляд Акхана метнулся по комнате, ища цепь и оружие. Принц зачерпнул ладонью воду и с силой плеснул себе в лицо, затем вылил целую пригоршню на голову. Было бы ниже его достоинства принять этих союзных изменников в непотребном виде — с красными глазами и небритыми щеками.

Но принц ошибся. Он сразу понял это, как только увидел целую процессию тольтеков с незнакомой раскраской перьев, которые под странноватые звуки костяных флейт и стук маленьких барабанов медленно вплывали в зал. Рисунок на лицах послов не был похож на те, какими пользовались примкнувшие к атлан тольтекские роды. И все же принц уже где-то видел именно такое расположение клыков и когтей ягуара. Во время боя у холма его солдаты теснили воинов с подобной раскраской.

Медленно, с преувеличенным достоинством пришедшие вносили и раскладывали на полу перед сидящим принцем дары. Яркие пучки перьев редких тропических птиц, огромные переливающиеся раковины с хи-брасильского побережья, целые гирлянды пестрых маленьких ракушек, знаменитые тольтекские вазы и блюда с изысканной росписью, от которых, как известно, принца тошнило, пестрые ягуаровые шкуры и груды золотых изделий, которым, кажется, придавали наименьшую ценность. В последнюю очередь ввели рычащих черных и желтых кошек на тяжелых цепях и множество обезьянок с бубнами и колокольчиками.

В комнате было не продохнуть. Поболтав ногой в уже остывшей воде, принц вынул ее и осторожно ступил на пол. В руках он мял поданное Вардом полотенце и мучительно ежился, представляя себе, как нелепо он выглядит перед целым посольством одетых, вооруженных врагов. «Пусть думают, что у нас так принято», — решил он, выпрямляясь и стараясь задвинуть таз ногой за табуретку.

Между тем из толпы пришедших тольтеков выделился один — наиболее пернатый — и, потряхивая целым павлиньим хвостом на голове, начал свою длинную и красочную речь на довольно плохом атле. В ней гость описал великие подвиги белого полководца, самым важным из которых, по словам оратора, было то, что он сумел взять в плен несравненного и богоподобного принца Ульпака Ах-Пу-Ичина, предводителя воинов рода Ягуара, сына Копака Уч-Ина — Плачущего Кровью, внука Тапака Ит-Ина — Одинокого-в-Горах, потомка Великой Матери Шкик, женщины, принявшей в свое лоно священного Ягуара, племянника досточтимого и равного богам Топильцина, благополучно царствующего ныне и намеренного царствовать еще сто тысяч лет…

Акхан хлопал глазами, плохо улавливая глаголы в пышных предложениях посла и увязая в бесконечных перечислениях. Он сумел уяснить только то, что «несметные сокровища, повергнутые к ногам бессмертного принца», являются выкупом за некую важную персону, которая якобы находилась у него в плену.

Пожав плечами, акалель обернулся к Варду и велел позвать ягуара — единственного пленного, которым он лично располагал. Надо сказать, толстяк ходил довольно долго, потому что, когда он появился, слегка подталкивая перед собой не очень-то воодушевленного тольтека, принц уже устал молча разглядывать орнамент на кожаных передниках своих гостей.

Ягуар застыл в дверях, угрюмо уставившись на яркую процессию и не говоря ни слова. Что-то в его каменном лице не понравилось Акхану. Чуть помедлив, он потребовал у гостей подтверждения, действительно ли тольтек, присматривающий за его лошадью, является искомым Уль-паком Ах-Пу-Ичином. На что все многоликое посольство дружно закивало перьями и затыкало пальцами в мрачного, как смерть, ягуара, а потом в подарки, разложенные на полу.

Не то чтоб из особой вредности, но Акхану почему-то вдруг захотелось поломаться. Если его пленник действительно такая важная птица, то он может пригодиться командующему на переговорах и стоит куда больше этих пестрых побрякушек. Его головой можно заплатить, например, за отказ всего рода Ягуаров от военных действий и уход из Ар Мор. Поэтому тольтек так долго молчал!

Но было еще что-то, что помешало принцу сразу сказать да. Он поднял руку, и все звуки в комнате умолкли, за исключением приглушенного рычания ягуаров и слабого позвякивания бубенчиков на обезьяньих шеях.

— Я не могу сейчас решить этот вопрос, — без дальних околичностей начал Акхан. — В Атлан существуют строгие ритуалы, относящиеся к столь высоким пленникам. Они должны предстать перед небесным троном Старшего из Сыновей Солнца, что же касается их дальнейшей судьбы, то она туманна.

Посольство зашумело, заколыхало перьями и вновь схватилось за свои спасительные дары, но Акхан жестом остановил их.

— Я буду думать, — резко сказал он, — до вечера.

Недовольные послы стали пятиться к выходу, не притронувшись ни к одному из оставленных на полу даров. Когда они исчезли, Акхан оглянулся. Ягуара в комнате не было.

— Проклятье Бел! — выдохнул акалель. — Куда девался этот великий и солнцеподобный конюх?

Вард как стоял с разинутым ртом, так и продолжал стоять.

— Соляной столб! — рявкнул на него принц. — Иди приведи его! Нет, я сам, ты таскаешься, словно смерть ищешь.

Акалель вышел. Он даже не заметил, что вновь появился на галерее босой, в одной тонкой повязке, обмотанной вокруг бедер, и с недобритым лицом. Его мрачный взгляд скользнул по сторонам. Во внутреннем дворике слышались голоса. Акхан быстрым размашистым шагом направился туда и застыл у столба, подпиравшего резную крышу веранды. У дверей кузницы, где недавно дети забавлялись с обезьянкой, стоял ягуар в окружении нескольких своих сородичей. Они поминутно кланялись и в чем-то убеждали его. Он отвечал им резким, не терпящим возражений тоном и решительно мотал головой. Было заметно, что он еле сдерживается. Наконец несравненный Ульпак Ах-Пу-Ичин хрипло расхохотался в ответ на слова одного из послов, выразительно потыкал рукой в горизонт, видимо советуя соплеменникам убираться домой, и стремительно ушел в кузницу, сбросив за своей спиной полог.

Тольтеки начали было галдеть и даже порывались устремиться за солнцеподобным, но, заметив на веранде Принца Победителя, молча наблюдавшего за этой сценой, смешались и предпочли ретироваться со двора.

Акхан легко сбежал по ступенькам вниз и прошел к кузнице, с минуту постоял перед ней и решительно отдернул полог. В тесном помещении царил рассеянный свет, пробивавшийся сквозь тростниковую крышу. Спиной к акалелю стоял ягуар, держа в руках какой-то золотой комок, потом пленник размахнулся и со всей силой залепил предметом в стену. С жалобным звоном вещь упала на пол.

Принц прошел мимо тольтека и подобрал ее. Из сплошного кома золотых деталей торчали хвосты, лапки и уморительные мордочки.

— Это игрушки для моих детей? — поинтересовался Акхан, кладя искалеченных зверей на черный камень наковальни.

Тольтек что-то промычал, настолько нечленораздельно, что акалель поднял голову и внимательно вгляделся ему в лицо.

— Я не понимаю, чего ты хочешь? — сказал он.

Пленный молчал. Это разозлило Акхана.

— Я прекрасно слышал, как ты разговаривал со своими, и надеюсь, удостоишь меня божественными звуками своей речи.

Вместо ответа ягуар медленно, как бы через силу, опустился на колени и, сделав в таком положении несколько шагов, наклонил голову и прикоснулся лбом к левому колену Акхана.

— Ну если ты так просишь, — развел руками принц. — В принципе, я не против, чтоб ты вернулся к своим, но у меня есть условия… — Он осекся.

Тольтек поднял к нему лицо, и в его взгляде читалась такая безысходность, что акалель растерялся.

— Можешь ты хоть слово сказать? — закричал выведенный из себя принц.

— Повелитель белых атлан очень обяжет Ульпака, — выдавил из себя ягуар, — если отошлет людей и подарки обратно. — Голос у него был хриплый от волнения, но говорил он, в отличие от оратора, на прекрасном атле.

— Я многое могу понять, — протянул Акхан, присаживаясь на край наковальни. — Без сомнения, чистить мою лошадь лучше, чем носить корону, или что вы там носите, но все же…

Тольтек молчал.

— Может, ты встанешь? — попросил принц. — Не так ведь трудно объяснить. Слышишь?

— Ульпак не глухой, — вдруг сказал пленный, не только вставая, но и тоже слегка облокачиваясь на наковальню. — Как акалель сможет понять дела Ульпака, если не разобрался в своих?

— Уж как-нибудь, — хмыкнул принц. — Итак, твое имя Ульпак?

— Да.

— А твой дядя, как я понимаю, повелитель Ягуаров?

— Царь.

— Очень мило. — Принц кивнул. — И он прислал эти дары, чтоб выкупить тебя?

— Да.

— Но ты не хочешь ехать?

— Да.

— Вот как славно. Видишь, кое-что я все-таки в состоянии понять. — Акалель усмехнулся. — А почему?

Тольтек снова надолго замолчал, а потом начал, осторожно подбирая слова:

— Дядя выкупает Ульпака не для того, чтоб вернуть свободу… Как только караван окажется дома, Ульпака принесут в жертву.

— Зачем? — удивился Акхан. — Зачем расставаться с такими богатствами (ведь для вас все эти раковины и перья — большое богатство?), а потом убивать тебя?

— Чтобы быть уверенным, — ягуар помедлил, глядя на непонимающее лицо принца, — до конца уверенным в смерти Ульпака.

— Зачем ему это? У него есть наследник?

— Есть. Неважно. Дело в том, что дядя, конечно, царь, но и отец Ульпака был царем, а мать — верховной жрицей. Божественная пара единокровных — брат и сестра, как Ульпак и Шкик… — Он замолчал, не зная, понимает ли его предводитель белых собак. Но судя по тому, что акалель кивал, разум атлан был в состоянии воспринимать хитросплетение тольтекских родовых распрей. — Дядя приходился им обоим младшим братом, и мать не соединила с ним свою жизнь после смерти отца. Она тоже ушла вслед за тенями предков… Оставив все новой божественной паре царей — своим детям — Ульпаку и Шкик. Так должно было быть, чтоб круг жизни рода Ягуаров не прервался! — Тольтек с досадой хватил кулаком по наковальне, но не рассчитал и отдернул ушибленную руку.

— Полегче, — хмыкнул Акхан. — Ведь круг-то прервался, как я понимаю, а для того, чтоб его снова связать, понадобятся здоровые руки…

— Акалель может смеяться, — раздосадованно бросил ягуар. — Но закон действительно нарушен. Мы были слишком малы, и дядя стал владыкой. Он взял себе в жены другую жрицу из боковой ветви рода. Она не имела права, но согласилась… Все они согласились…

— Так охотно люди соглашаются только с силой. — Акхан махнул рукой, показывая, что ему все ясно. — Хотел бы я знать, почему твой дядя вообще дал тебе вырасти?

Ульпак пожал плечами:

— Кровь священного Ягуара не может быть пролита просто так. Только на алтаре, — он вздохнул, — а для жертвы должен быть повод.

— Теперь он есть?

— Войско Ягуаров разбито, — кивнул тольтек. — Ульпак — полководец, которому не сопутствует удача, значит, он неугоден богам и может навлечь немилость на всех.

— Сегодня проиграл, завтра выиграл, — пожал плечами принц. — Если б всех проигравших командиров казнили…

— Остались бы только те, кто отмечен удачей, — закончил за него Ульпак. — Так справедливо, ибо счастье — печать богов!

— Да, но свою несчастливую голову ты не хочешь положить на алтарь?

— Не хочу, — согласился ягуар. — Ульпаку было предсказано, что он будет царем. И он им будет!

— Кем предсказано? — поинтересовался Акхан.

— Сестрой. Шкик. Настоящей жрицей. — По лицу Ульпака расплылась гордая улыбка. — Она одержима богами и грезит наяву. Кровь священного Ягуара поет в ней свои песни.

— Как одержимые ягуаром воины? — спросил Акхан. — Поэтому они тебе кланялись?

Тольтек поморщился.

— Нет, — покачал он головой. — Они «палак» — простые. Акалель понимает? Им, чтобы стать одержимыми, надо проходить посвящения. Ульпак посвящен от рождения. По праву крови. Воины приветствовали великую кровь священного зверя, а не Ульпака в его жалком положении… — Он резко вскинул голову. — Но Ульпак все изменит, и кровь займет свое место.

— Даже если на тебе печать неудачи? — осведомился Акхан. — Ты не боишься принести ее своему роду?

— Разве вина Ульпака, что эти олухи так и не согласились на общее командование?! — гневно заявил тольтек.

— А ты предлагал?

Ягуар кивнул.

— Что ж, значит, в тот день мне сильно повезло, — усмехнулся акалель. — Если б вы… — Он не договорил, посчитав излишним посвящать ягуара в тонкости военного дела, в которых тот и сам, как видно, кое-что смыслил. — А ты парень с головой! Им надо было тебя слушать. В сущности, твоему дяде, как там его зовут?..

— Топильцин — Устанавливающий Закон, — горько усмехнулся Ульпак.

— Ну вот, этому законоустроителю ровным счетом не в чем тебя обвинить. Ты же не мог руководить другими родами.

Ульпак с благодарностью посмотрел на принца.

— Как будет правильно по вашим обычаям — отослать послов и подарки или подарки принять и отдариться другими? — спросил Акхан.

В глазах Ульпака вспыхнула надежда.

— Если акалель отошлет послов и не примет дары, это будут означать отказ. Если же подарки останутся здесь и командующий пошлет свои, повелитель Ягуаров поймет, что разговор не окончен и возможна торговля.

— Я подумаю, — сказал акалель, вставая. — Еще один вопрос. — Он помедлил. — Бежать от своих из каравана по дороге домой тебе было бы легче, чем из Шибальбы. Так почему ты предпочитаешь остаться?

По губам тольтека скользнула высокомерная улыбка.

— Ульпак может уйти откуда угодно и когда пожелает.

— Видел я людей с самомнением!

— Это правда, — спокойно возразил ягуар. — У нас не принято лгать, поэтому, когда не хочешь чего-то говорить, лучше молчи. Ульпак в любой момент может уйти. Он уже уходил и приходил снова. Там, в лагере Летучих Мышей, многие не проснулись за эти дни. Кровь наших воинов на их руках. Ульпак должен платить.

Акхан был сильно удивлен. Он действительно слышал о странных смертях в лагере союзных тольтеков. Воинов находили зарезанными в палатках, причем ни охрана лагеря, ни спавшие в соседних шатрах ничего не слышали ночью.

— Если ты можешь уйти, почему не уходишь? — серьезно спросил Акхан.

— Ульпак обязан предводителю белых собак жизнью, — мрачно ответил ягуар, — и пока не спасет его, не сможет покинуть Шибальбу. Сейчас он здесь по доброй воле.

Акалель присвистнул, он больше ничего не сказал своему странному пленнику и, выйдя из кузницы, направился в свои покои добриваться и приводить себя в порядок.

Вечером усталый караван послов Ягуаров с возвращенными подарками двинулся назад через северные ворота Шибальбы. Стоя на галерее, Ульпак слабо улыбался, наблюдая, как тяжело ступают нагруженные ламы, увозя в обратный путь не принятый выкуп за его голову.

Вечера в Ар Мор наступали сразу. Кажется, еще четверть часа назад был день, и вдруг солнце закатывалось за отроги красных гор, а мир наполнялся шорохами и шумами, источников которых принц не знал. Больше всего донимали летучие мыши. Эти твари селились в полых медных трубах обсерватории, расположенной на вершине четырехэтажной башни, грозным обелиском возвышавшейся над «цитаделью тысячи комнат».

Первый, глухой, этаж не имел ни окон, ни дверей. Вход внутрь шел со двора и начинался как каменная лестница, уводившая под землю. Лишь оттуда, из глубины насыпного холма под дворцом, можно было сложным лабиринтом коридоров попасть в башню и только затем подняться по ее крутым выщербленным ступеням. Блуждание в подземной темноте символизировало смерть приходящего для внешнего мира, а каждая ступень лестницы — новый этап восхождения и просветления его души на пути к звёздам. Чем выше поднимался искатель вечной мудрости, тем шире становились проемы окон, как бы пропуская небо внутрь башни, и, наконец, на верхней площадке человек оказывался один на один со звездным безмолвием.

Акхан крадучись шел по темному коридору между колоннами. Не то чтобы он от кого-то прятался, но и обнаруживать свое посещение башни не хотел. Пару дней назад принц дал себе клятву составить свой гороскоп. Слишком много непонятных событий теснилось вокруг него в последнее время. Обойтись простыми выкладками для своего знака, доступными каждому, Акхан не мог: его интересовали слишком тонкие подробности. Обращаться к Тикалю или любому другому жрецу считал ниже своего достоинства. Приходилось трудиться самому.

Составлять гороскоп жизни и смерти в Атлане запрещалось всем, кроме жрецов. Но простые годичные предсказания были в большом ходу. Без них никто не осмелился бы не то что жениться или строить дом, но даже выйти в гости. Обычно гороскопы для Акхана делал Кими. Конечно, при войске Принца Победителя всегда следовал жрец, в обязанности которого входило выбирать удачное время для битв, но акалель по опыту знал, что эти шустрые предсказатели готовы пообещать победу, лишь бы погнать солдат в бой. Он им не верил и поэтому всегда просил друга рассчитать ему подробный гороскоп.

Однако в этом году Кими вдруг проявил несвойственное ему упрямство. Он наотрез отказался составлять для Акхана предсказания и понес невообразимую чушь насчет запретов, — дескать, акалель всегда может узнать все, что ему нужно, у специально назначенного Лунным Кругом жреца. Они рассорились и помирились только в последний приезд Акхана домой.

После путешествия по ночному дворцу принц чувствовал себя увереннее. Прогулка к коям была изящной импровизацией. Сегодня, отложив в сторону мальчишеские выходки, акалель тщательно подготовился к делу. Восковые таблички и костяную палочку для расчетов он положил в кожаный мешочек и повесил на грудь. Блуждать по каменным лабиринтам голым тоже не пришло ему в голову, и Акхан надел шерстяной плащ. За поясом у принца торчал широкий кинжал, больше походивший на короткий меч. Через плечо висела прочная веревка из тонких ременных полос.

«Куда это ты собрался? — с усмешкой сказал себе акалель, туго шнуруя высокие сандалии с окованными орихалком носами. — Никак считать лунные фазы?» Он тряхнул для проверки ногой, и из плоской подошвы выскользнуло в воздух тонкое нефритовое лезвие. «Порядок. Почему бы не взять пращу и боевого слона?»

Дорога по галерее прошла в полной тишине. На этот раз командующий отказался от путешествия в сумерках, пока дворец полон крадущихся и целующихся в нишах теней. Он дождался того часа, когда возвратился позавчера по совершенно пустой цитадели. Как назло небо было ясным. Полная, белая, как утопленница, луна заливала открытые террасы ярким светом, заставляя сверкать сложные орнаменты на мозаичных плитках пола новыми, мрачноватыми красками.

Акалель не любил луну. Ему стыдно было в этом признаться, но полнолуние вызывало у него прилив смутных, давящих ощущений: от неприятного стеснения в груди до потери сна. Это было связано с его гиперборейской кровью, отчего мучительный стыд охватывал принца еще сильнее.

Добравшись до левого крайнего двора, в самом углу которого возвышалась башня-обсерватория, Акхан перевел дыхание. Дальше по совершенно открытому пространству вела белая дорожка. Оглядевшись вокруг и не заметив ни единого признака жизни, Акхан быстро двинулся по камням. У самого подножия башни плитки превращались в ступени и уходили под землю. Акалель сделал несколько осторожных шагов и уперся в массивную дверь, окованную зеленоватыми пластинами меди. Его руки нащупали знак лабиринта на обеих створках.

— Амареа ако амана, — четко произнес он, снимая заклятие с двери.

Створки не поддались. Тихо выругавшись, принц нащупал начало лабиринта, служившего не только печатью от злых сил, но и простым замком. Его пальцы осторожно побежали по четким литым бороздам священного знака. Наверное, этот рисунок повторял план внутреннего лабиринта. Если б принц мог сейчас хорошенько рассмотреть и запомнить его! Но нет, по ту сторону стены придется действовать так же на ощупь, как и здесь. (Если он, конечно, откроет дверь.) «Говорят, наша бабушка согрешила с храмовым вором, — усмехнулся Акхан. — Иначе откуда бы у меня такой талант вскрывать замки?»

Правая рука проделала весь путь раньше левой, и принц радостно присвистнул: «Дошел! Дошел!» Он нарочно удержал ладонь на краю лабиринта, не сделав последнего шага. Перепутай акалель, какая рука должна первой встать в центр круга, и его ошибка была бы смертельной. На лбу Акхана выступили крупные капли пота. «Ничего, ничего», — успокоил он себя. Пальцы левой руки еще осторожно ощупывали бороздки, при каждом движении ожидая отравленного шипа или незаметной газовой дырочки. Наконец и они добрались до центра. Акалель с минуту поколебался, запрокинул голову, глубоко вздохнул, наугад выбирая руку, и, увидев край полной, отвратительно-белой луны, нажал сначала левой, затем правой ладонью на священный знак.

Замок грубо лязгнул в ночной тишине. Акхан перевел дыхание: «Получилось!» После каждой новой удачи он радовался, как ребенок, и давал себе слово больше никогда не играть в эти игры. Но в них был какой-то пьянящий, смертельный азарт, напоминавший прыжки через быка. Если за танцы со священным животным победитель получал голову рогатого гиганта, то за вскрытие священных замков можно было распроститься со своей собственной.

Акалель осторожно шагнул под ступенчатые своды коридора. Было темно, как в погребе, но Акхан все равно не оставил щели между створками дверей, понимая, что приоткрытый вход может привлечь к себе внимание. Немного постояв на одном месте, чтобы глаза могли привыкнуть к сумраку, он на ощупь двинулся вперед. Через несколько шагов оказалось, что проход круто поворачивает влево. Знаменитое правило всех лабиринтов гласило: держись одной стороны. Поскольку этот лабиринт был ориентирован по левой руке, то принц перешел к левой стене и медленно двинулся вдоль нее.

Коридор совершил еще два поворота, чтоб окончательно отсечь путника от возможного источника света, а затем резко расширился и пошел под уклон. Честно говоря, Акхан надеялся на обратное: дорога должна была вывести его вверх, к началу башни. Не тут-то было. Прямой, как стрела, без единого ответвления проход шел в глубь земли. Через несколько минут до слуха принца начал долетать слабый позвякивающий звук, словно кто-то отбивал мерный ритм колокольчиком. Чуть погодя послышался ровный наставительный голос. И справа показались красноватые отблески света.

Пройдя еще немного, акалель увидел прорезанные в стене квадратные колонны, отделяющие коридор от другого помещения, из которого доходили звуки. Крадучись Акхан перебрался на другую сторону и заглянул за угол. Небольшая комната была залита светом нескольких керамических ламп с множеством дырочек. В них горели угли, слабо освещая полумрак. Возле самой большой, в форме черепахи, сидел жрец и наставительно что-то внушал целому кругу мальчиков-послушников, примостившихся на полу.

Разговор шел на внутреннем языке жреческой касты, которым Акхан владел очень слабо. Когда-то он ненавидел мать за то, что она на целый год отправила его, десятилетнего ребенка, в пещерные храмы под горой Атлан, где благородный принц беспрекословно выполнял роль простого послушника. Акхан и сейчас не сказал бы Тиа-мин спасибо. Но кое-какие знания он оттуда вынес.

— Только непосвященные думают, что Солнце находится в том доме, на который светит, — вещал жрец. — Ваши знания другие. Все в мире имеет обратную сторону, и эта обратная сторона — истинна для вас.

Акхан прислушался. Для маленьких учеников шел урок астрологии, их обучали тайной звездной системе, не той, которую знал акалель по лекциям в школе в Иссе.

— Говоря, что Солнце находится в знаке, мы имеем в виду, что оно на самом деле занимает противоположный знак и лишь бросает свои лучи на дом, на троне которого восседает…

Акалель потер лоб. Он очень давно не слышал ни слова на внутреннем языке ке-баль и с трудом улавливал смысл.

— Следовательно, — жрец звякнул колокольчиком, чтобы подчеркнуть значение своих слов, — когда говорят, что Солнце является Тельцом, это означает на самом деле, что Солнце находится в знаке, противоположном Тельцу, то есть в Змее. Пока невежественные толпы поклоняются грубой силе и детородной мощи Аписа, посвященные почитают дом истинного обитания Солнца — дом Змея, символа скрытой духовной мудрости, доступной не каждому.

Повисла тишина. Дав послушникам переварить сказанное, учитель хлопнул в ладоши и заявил на простом атле:

— Теперь вы знаете, как правильно прочитать составленный гороскоп. Значение Солнца надо определять по противоположному знаку. Идите на башню, займитесь расчетами, а завтра вы покажете мне, что получилось.

Ученики возбужденно загалдели, вставая со своих мест и предвкушая совершенно неожиданные результаты новых вычислений.

Акхан прижался к стене, полагая, что вся процессия двинется в коридор. Но жрец пошел в глубь помещения, где оказался другой проход, и стал подниматься по нему вверх. Следом устремилась цепочка послушников.

«Ну и куда же мне теперь деваться? — подумал акалель, глядя в спину удаляющимся ученикам. — Неизвестно, сколько они там пробудут. Час? Два? До восхода?» Склонившись к тому, что больше часа детей все-таки не будут мучить картой ночного неба, Акхан решил повременить. Ход он теперь знал и намеревался выждать, пока жрец и послушники покинут обсерваторию.

Можно было тихо посидеть в углу, погревшись у лампы-черепахи, или, завернувшись в плащ, подремать за колонной. Акалеля погубило любопытство. «Если вход в башню здесь, то куда же ведет этот коридор?» Акхан справедливо полагал, что находится в самом начале пути. «Что дальше?» Его сжигал мальчишеский азарт. Сказки о глубинах храмовых лабиринтов и несметных сокровищах, хранящихся в подземных переходах, полных ловушек, только подзадоривали Принца Победителя.

«По-моему, ты давно вышел из возраста, когда…» Акалель подавил внутренний голос. «А почему бы и нет? Меня хотят убить. Чем больше я узнаю, тем лучше. Одно Солнце в доме Змеи чего стоит! Теперь можно будет совсем иначе посмотреть на расстановку планет в моем гороскопе». «Идиот» — это было последнее, что сказал голос-хранитель, и надолго замолчал, скрываясь в глубинах души акалеля. «Видел я головы на тарелках, видел скелеты в лабиринтах», — добавил он на прощание, но больше уже не произнес ни слова.

Подумав немного, принц решил прихватить с собой одну из маленьких ламп-горелок. Обернув руку в плащ, Акхан подхватил с пола смешную свинью с дырочками и прижал ее к себе. Боком он ощущал приятное тепло. Дорога уводила вниз. Мелкие камешки со слабым шуршанием осыпались из-под сандалий акалеля.

Вскоре он оказался в круглой зале, из которой вело несколько проходов. Глаза принца уже привыкли к сумраку. В слабом красноватом свете горелки он различил, что стены внутри расходящихся коридоров выкрашены в разные цвета. Акхан напряг память, вспоминая их значения. Впрочем, здесь символический смысл цветов мог быть иным, прямо противоположным тому, что он знал. Принц находился в обители внутренних знаний жрецов, недоступных ему как непосвященному. Вспомнив о Солнце, Акхан заколебался. От выбора пути зависела, быть может, сама жизнь блуждавшего по лабиринтам. «Тихо. Тихо. Не торопись! — одернул себя акалель. — Подземелье ориентировано по левой стороне. Здесь все наоборот».

Как воин, он знал, что иногда для того, чтобы выжить, нужно выбрать смерть. Принц свернул в проход, окрашенный траурным синим цветом и сразу же попал ногой во что-то мокрое и липкое. Акалель вскрикнул и наклонился. В ту же секунду слабый холодок свистящего рассекаемого воздуха прошел по его спине. До мурашек знакомое ощущение заставило командующего согнуться еще ниже и осторожно повернуть голову. В стене, покачиваясь, торчало толстое копье, пущенное невидимым устройством. Акалель не стал прикасаться к оружию из опасения, что сработает какая-нибудь другая ловушка. Он аккуратно поставил на пол горелку, чтобы вытащить ногу из странного желоба. Его ступня угодила в керамическую трубу, по которой струилась темная жидкость, издававшая острый, знакомый запах. Этот запах Акхан не перепутал бы ни с чем на земле: кровь и под землей оставалась кровью.

Сточный ручеек выходил из одной стены, пересекал коридор и углублялся в другую. Акалель поднял лампу и заметил, что точно такие же желоба были проложены по всему проходу через каждые десять шагов. Вспомнив обилие дворцовых пирамидок-алтарей во внутренних двориках, Акхан пришел к выводу, что сложная система керамических труб уводила жертвенную кровь сверху под землю.

Освещая коридор слабым огоньком горелки, принц двинулся дальше, ежеминутно ожидая нового подвоха. Какое-то время ему казалось, что он слышит в смежных проходах отдаленный гул чьих-то голосов, но потом и они исчезли. «Приключений на свою голову ищешь? — ехидно поинтересовался проснувшийся внутренний голос. — Лучшее в твоем положении — тихонечко брести домой». «Как бы не так», — подумал принц. Сколько он себя помнил, всегда шел наперекор занудливому типу, сидевшему у него внутри и начинавшему брюзжать по малейшему поводу.

Сейчас Акхан стоял на пороге небольшого зала со ступенчатым потолком, напоминавшим своды погребальной камеры. Вдоль стен чинно сидели каменные изваяния богов в звериных масках. Посреди стоял открытый саркофаг без крышки. Все было покрыто тонким слоем копоти, словно здесь был пожар. Горелка неожиданно зачадила, готовясь погаснуть, и только тут акалель ощутил, какая пронизывающая, прямо-таки ледяная сырость стояла кругом.

Будучи человеком ученым, принц решил не лезть сразу к гробу, а осторожно обойти камеру, держась левой стены. За что внутренний голос духа-хранителя отозвался о нем с большой похвалой. Каждая из статуй была неплотно придвинута к стене, образуя небольшой проход. Все они скрывали собой аккуратно замаскированные ременные устройства с копьями, массивными неподвижными луками, окованными медью, плевательные трубки и еще бог знает какую ерунду, которую акалель вывел из строя, осторожно перерезая тонкие ремни.

Не уверенный в том, что он обнаружил все сюрпризы, Акхан все же решил выбраться и с достойной восхищения быстротой кинулся к саркофагу. Гроб был пуст. Внутри него начинались каменные ступеньки, уводившие еще ниже. Принц поежился и полез, невзирая на отчаянные протесты внутреннего голоса. С каждой ступенькой ему становилось все холоднее. Шерстяной плащ уже не спасал.

«Я в царстве мертвых, — сказал себе акалель. — Может, и не стоило сюда забираться, но…» Он не успел закончить мысль, потому что ступеньки под его ногами вдруг кончились и тесный проход оборвался в огромную пещеру, чудовищные размеры которой Акхан скорее ощутил, чем смог увидеть. Он вдруг почувствовал, что его пальцы совершенно онемели. «Боги, что это? Лед? — Принц нагнулся, чтоб нащупать пол рукой. — Вода? Камень?»

Пещера была беспредельна, но, несмотря на это, узкая скользкая дорожка вела только вдоль обледенелой стены, по которой продолжала слабо струиться вода. Дальше следовал крутой обрыв, неровные расщелины и трещины с опасными краями. Так что, упав с тропинки, Акхан живо сломал бы себе шею.

Странно, что его горелка все еще давала слабый свет, отражавшийся в ледяной поверхности стены, за которой… «Нет, этого не может быть!» За которой глаз акалеля, казалось, различал размытые очертания громоздящихся друг на друга саркофагов. Веками эти древние гробы вмерзали в струящуюся с потолка воду и застывали в ней. Многие раскололись, предоставив обледенению безобразные останки своих хозяев — полулюдей, полу… «Да хранит меня змееногая Атлат!» Акхан торопливо начертил в воздухе оберегающий знак и, стараясь не смотреть через стену, двинулся дальше.

Прошло не менее часа карабканья по тропе, когда ноги акалеля вдруг неудержимо заскользили. Ему показалось, что он сорвался с узкой дорожки. Но дело обстояло еще хуже. Сама дорожка превратилась в сплошной ледяной желоб, и, упав на плащ, принц помчался по ней, как по горке, безуспешно пытаясь удержаться рукой за скользкие, ребристые от наплывов застывшей воды стены.

Желоб уходил еще ниже, в глубь земли. Акхан несся по нему со все возрастающей скоростью. Он уже несколько раз ударился затылком, вновь рассадил колени и локти. Ему казалось, что внутри него все мышцы давно разорваны и он напоминает кожаный мешок с костями.

Принц понял, что страшный, изматывающий холод отступил, только когда его ноги вместо льда заскользили по отполированному камню, обжигавшему кожу из-за слишком большой быстроты движения. Акалель еще несколько минут по инерции летел вниз, прежде чем уткнулся головой в стену и затих.

Он не знал, долго ли пролежал в страшном туннеле, но когда пришел в себя, обнаружил, что всего в нескольких метрах от того места, где затормозили его ноги, проход резко обрывался в какую-то дыру. Из дыры дышал жар и сиял яркий, желтовато-красный свет. Акхан почувствовал, что его тело теперь скользкое и липкое, а шерстяной плащ на спине стал влажным. Волосы на голове взмокли. «Я в аду», — поздравил себя акалель, с трудом поднимаясь на четвереньки. Все тело ломило, содранные ладони ныли. «И куда теперь?» Он пошел к краю и выглянул из прохода.

Внизу клокотало и подпрыгивало живое пламя. Огромные массы жидкого металла дышали и двигались на дне глубокого кратера. Принц поразился, как, наверное, далеко от дворца и желанной башни обсерватории он сейчас находится! Надо было выбираться. Идти назад не имело смысла, бесконечный ледяной туннель не позволил бы ему вскарабкаться по своим гладким стенам. Вперед? Но куда? Дорога обрывалась в пропасть. На мгновение Акхану показалось, что самое разумное в его положении — покончить жизнь самоубийством, прыгнув вниз, в раскаленную лаву. «Дурак я, дурак! — Он горестно обхватил голову руками. — Куда меня понесло?»

Минуты отчаяния сменились тупым оцепенением. Акхан сидел у стены, тяжело хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Яркие отблески пламени плясали на камнях. Поборов приступ дурноты, акалель снова выглянул через край прохода и замер. Далеко впереди, на другой стороне подземного кратера, темнел черный провал — там туннель продолжался. Вероятно, он был продолблен в толще слишком близко к полости с кипящей лавой и часть коридора со временем осыпалась вниз. Осталась только жалкая кромка очень ненадежных камней, ведущая вдоль отрицательно изогнутой стены. Кое-где камней не хватало, и все же это был единственный путь. Акхан смотал с плеча веревку, его руки чуть вздрагивали, когда он делал на конце скользящий узел.

«Может быть, может быть», — цедил он сквозь зубы. Предпочтительнее было бы сразу прыгнуть в кипящую лаву, чем так мучиться. И все же Принц Победитель захлестнул ремень за довольно увесистый шероховатый камень впереди, обмотал веревку вокруг пояса и полез. «Вообще-то раньше у меня руки были крепче, — сказал он себе, преодолевая первые двадцать локтей. — Или зад легче… Просто ты устал, — неожиданно и очень спокойно подбодрил себя Акхан. — Ну же, мальчик, мы в прекрасной форме. Здесь как в кузнице, чего же ты хочешь?»

Руки саднило, из-под ногтей выступила кровь. Достигнув камня, за который была зацеплена веревка, акалель оседлал его и позволил себе отдохнуть несколько минут. Потом он выбрал следующую мишень для броска. Выступ в скале казался очень удобным. Здоровенная обломившаяся глыба с плоским верхом. Если б Акхан добрался до нее, он смог бы отлежаться и перевести дух.

Дважды веревка соскользнула, но наконец зацепилась довольно прочно. «Во имя всех богов, ведомых и неведомых!» — взмолился принц, проверяя крепость веревки. Руки акалеля вцепились в край стены, ноги осторожно ощупывали выступ. От жара голова командующего кружилась, он не различал ничего, кроме краешка стены, по которой двигались его ладони. На мгновение у него снова возникло ощущение, что он не один, хотя сейчас никаких отдаленных голосов в далеком коридоре не слышалось. Анализировать свои чувства при таком напряжении не было никакой возможности. Желанный камень казался близко — всего в нескольких локтях. Еще. Еще немного. Вот он уже может поставить ногу на гладкий широкий кусок гранита. Акалель утвердил всю стопу на прочной черной поверхности и с наслаждением отпустил вторую руку.

Принц не сразу понял, откуда долетел треск. Казалось, он идет из самой глубины стены. В следующую минуту Акхану почудилось, что у него лопаются барабанные перепонки. Ременная петля, закрученная вокруг пояса, резко дернула его вниз. Хвала Атлат, глыба раскололась не вся. Сейчас веревка захлестывала увесистый кусок камня, тянувший принца в пропасть. Если б выступ оторвался целиком, акалель уже полетел бы в огненную бездну. Теперь же он висел на руках, ухватившись за едва заметные щербины в стене, и с ужасом чувствовал, как с каждой секундой его руки все больше сползают вниз. «Если есть на свете Бог, которого я не знаю, пусть он поможет мне!» — выдохнул принц, чувствуя, что разжимает пальцы.

Краем глаза он увидел какой-то странный блеск у своего пояса и вдруг осознал, что проклятая веревка больше не тянет его в кратер. В следующую минуту чьи-то очень сильные руки схватили принца за запястья и потащили вверх. Акалель успел упереться ногой в край раскрошившегося выступа, а другую сунуть в расщелину. Еще через минуту спасительные тиски чужих ладоней вцепились в пояс принца и рывком перекинули Акхана за край небольшой площадки чуть выше кромки осыпавшегося туннеля. Вероятно, раньше она образовывала часть свода.

— Ульпак? — не имея возможности выдохнуть, выдавил из себя принц.

— Пусть акалель молчит, пусть дышит.

Тольтек перевернул Акхана на спину и, скрестив руки, резко нажал на живот, облегчив вздох.

Несколько минут принц лежал, запрокинув голову. Перед глазами плыли черные круги, потом осознание происходящего начало возвращаться к нему.

— Как ты сюда попал? — спросил он у ягуара, невозмутимо сидевшего рядом, скрестив ноги и опершись спиной о стену.

— Акалель шел, Ульпак тоже. В чем вопрос?

— Разве ты везде ходишь за мной? — поразился Акхан.

Тольтек молча кивнул.

— И позавчера ночью?

Снова кивок.

— Это ты вытащил меня через крышу?

— Нет, Камасоц! — Ягуар хрипло расхохотался. — Акалель умеет думать? Ульпак уже все сказал.

— Подожди. — Акхан тоже сел. — А веревка? Ты подбросил мне веревку с узелками? Ты что-то знаешь? — Принц схватил ягуара за плечо, отчего пошатнулся и чуть не потерял равновесие. Тольтек подхватил его за локоть и удержал.

— Ульпак знает, кому принадлежал пояс, — пояснил он.

— Откуда у тебя обрывок? — Акхан облизнул пересохшие губы. Казалось, он забыл о том, где они находятся.

Ягуар пожал плечами:

— Это важно?

— Да, — тяжело дыша от жары, прохрипел акалель.

— Хорошо. — Ягуар нахмурился. — Женщина бежала к побережью. Отряд Ульпака наткнулся на нее в дне от Шибальбы. Потом она сбежала, остался пояс.

— Обрывок, — уточнил принц, прищурив глаза.

— Да, — кивнул тольтек. — Наши желания не совпадали, пояс порвался.

— Ты ее изнасиловал? — Голос акалеля наконец набрал нормальную жесткость.

— Она была моей добычей, — пожал плечами Ульпак.

— А ты моей, — резко бросил принц, отвернувшись. — Почему я не убил тебя?

— Не знаю, — спокойно ответил тольтек. — Если не платить болью за боль, сердце разорвется, не получая удовлетворения.

— Разве есть удовлетворение в чужом горе?

— Есть, — кивнул ягуар. — И большое. Муки врага такое же наслаждение, как хорошая женщина.

— Я твой враг, — вздохнул Акхан. — Почему бы не скинуть меня вниз?

— Ульпак хотел бы, но не может, — покачал головой ягуар. — Акалель дважды спас его, теперь он связан.

— А когда ты пару раз спасешь меня, сможешь со спокойной совестью перерезать мне горло и бежать?

— Бегут трусы. Ульпак уйдет.

— Так перережешь или нет? — Акхан смотрел на ягуара с легкой усмешкой.

— Нет, — покачал головой воин, — но… — Он помедлил. — Ульпак найдет способ отомстить за то, что акалель смеется над ним, когда он не понимает.

— Не сердись. — Принц хлопнул его по плечу. — Смех отличает нас от животных. Для меня большое счастье, что я встретил тебя.

— Для Ульпака тоже.

— Мы оба могли бы быть мертвы.

— Уже четыре раза, — с неожиданной наивностью подтвердил ягуар.

Акхан хмыкнул:

— Сколько тебе лет?

Тольтек дважды выкинул пальцы на обеих руках.

— Я старше тебя, — удовлетворенно кивнул акалель. — Ненамного. — Он показал ягуару еще шесть пальцев.

Но тот покачал головой:

— Белые атлан живут долго. Мы живем не больше… — Ягуар снова четыре раза разжал оба своих кулака. — Поэтому Ульпак старше.

— Просто вы умираете молодыми, — ответил принц. — Со временем твой народ научится лучше лечить болезни, и тогда дети будут выживать чаще, а старики жить дольше. Даже… — Для большей выразительности своих слов акалель шесть раз показал тольтеку разжатые кулаки.

На лице ягуара выразился откровенный ужас.

— У нас один старик жил так долго, что у него вылезли все волосы и выпали все зубы. Это наказание богов! Пусть великая мать Шкик хранит Ульпака от такой судьбы!

— У тебя и так нет передних зубов, — рассмеялся Акхан. — И потом, — он посмотрел вниз, — два дурака рассуждают о старости, сидя в преисподней!

— Акалель опять смеется, — с недовольством заметил тольтек. — Почему белым атлан все кажется смешным?

— Потому что мы вырождаемся, — улыбнулся принц, — и ничего не можем противопоставить этому, кроме усмешки. Я же не виноват, что ты лишен представлений о природе веселого.

— Нет, почему же? — фыркнул ягуар. — Ульпак очень смеялся, когда слушал, как акалель шел по коридору. Стадо лам не стучало бы копытами громче!

— Ты лжешь. — Принц резко повернулся к нему, — Я могу двенадцать суток преследовать добычу так, что она и не заметит. Я вообще хожу бесшумно!

— По алойным кустам и крокодиловым ямам.

— Сопляк! — обозлился Акхан. — Я лучший охотник в Хи-Брасил.

— Среди атлан, может быть, — невозмутимо пожал плечами Ульпак. — А у нас акалеля схватили бы сразу после того, как он вышел из шатра.

— Кончится тем, что я сброшу тебя вниз, — заявил Акхан. — Давай подумаем, как выбираться дальше.

— Белые атлан очень любят думать. — Ягуар отцепил от пояса акалеля оставшийся обрывок веревки и привязал его к своей собственной, отчего ременная петля тольтека удлинилась.

Когда страшное клокочущее жерло горы было уже за спиной, а двое товарищей по несчастью, исцарапанные и взмокшие, оказались под спасительной тенью бокового туннеля, продолжавшегося по другую сторону пропасти, ягуар сказал:

— Начиная этот поход, Ульпак дал бы много раковин и шерсти за то, чтоб вождь белых собак и вся его армия оказались там, внизу.

Акалель хрипло рассмеялся, но лицо его недавнего врага оставалось серьезным.

— Повелитель атлан мало знает, — презрительно бросил он. — А Ульпак не может снять с его глаз повязку, пока он не стал человеком из священного рода Ягуаров.

Акхан выпрямился:

— Чего ты хочешь от меня?

Тольтек тоже встал:

— Готов ли акалель забыть, кто он, и назвать Ульпака братом?

Принц тяжело сглотнул. Только что этот человек спас ему жизнь, но признать его, тольтека, грязное животное с гор, равным? В душе Акхана всколыхнулась волна предубеждения против всего, что не несет на себе печать высочайшего духа атлан. Но вместе с тем он мучительно желал знать, что скрывается за словами Ульпака. Акалель уже понял, что его пленник — не простой тольтек, не только в силу своего царственного рода, но и благодаря племенным тайнам, к которым сопричастен. А эти тайны… Тайны всегда интересовали Акхана, но сейчас он особенно остро ощущал, что знание, самое неожиданное и пришедшее невесть откуда, может вывести его голову из-под удара.

Командующий поднял глаза на своего спутника, который с легкой усмешкой разглядывал принца «белых собак», и вдруг понял, что для сына священного Ягуара подобное предложение является настоящим святотатством. Что рослый краснокожий тольтек сам относится к людям из-за моря с не меньшим отвращением, чем атлан к своим рабам, и что в его душе уже отборолись и угасли те чувства, которые сейчас мучают акалеля.

— Разве ты не нарушишь табу своего народа, поступая так? — спросил Акхан, опустив глаза.

— Что значит запрет для того, кто сам его устанавливает? — пожал плечами Ульпак. — Решай. Ты из тех, кто может.

— Я решил. — Акалель сделал шаг вперед. — Меня назовут извращенцем, но я согласен.

— Ульпака назовут предателем, — усмехнулся ягуар. — И все же он сказал то, что сказал, и сделает то, что сделает.

Воин достал из-за пояса кремневый нож и, согнув руку в локте, быстрым движением рассек себе вену.

— Теперь ты.

Акхан в точности повторил его движение.

— Во имя матери Шкик стань человеком из рода Ягуара и прими в себя его священную кровь.

Принц и Ульпак соединили руки, и их густая алая кровь, стекавшая по локтям, смешалась.

— Теперь ты стал одним из нас, и для тебя табу — убить человека-ягуара. Но это еще не все. Ты получил кровь царей-ягуаров — высшее достоинство, которое может желать смертный…

Принц хмыкнул, но Ульпак даже не заметил этого.

— Акалель имеет право на те знания, которыми обладают владыки ягуаров, — продолжал он. — Пошли, дорога не покажется тебе короткой, а рассказ Ульпака забавным.

Они двинулись в глубь туннеля. Акхан зажимал рассеченную руку, из которой все еще сочилась кровь. Тольтек, казалось, не ощущал раны, она быстро перестала кровоточить, и сын Ягуара легко скользил вперед, не обращая внимания на темноту. Какое-то время рыжее зарево, исходившее из недр вулкана, освещало им дорогу, но после нескольких понижений каменного коридора страшный свет угас, оставив спутников в кромешной мгле.

Акалель поежился, представив себе, какая страшная громада мрака давит на них со всех сторон. Принц не любил подземелий и обычно старался избегать всякого знакомства с ними. Но сегодня он заставил себя спуститься в недра холма под дворцом, чтоб попасть в обсерваторию… Напрасные мечты. Только змеиный ум Атлат знал теперь, где он находится и как отсюда выйти!

Впрочем, тольтек, как видно, не испытывал в темноте никакого неудобства.

— Скоро акалель научится, — сказал он, когда Акхан в очередной раз приложился лбом о выступ скальной породы над головой.

— Чему научусь?! — вспылил принц.

— Видеть. Видеть там, где нет света.

Акхану показалось, что его спутник улыбается в темноте.

— Все несчастья из-за этой горы. Ее постоянно трясет, — тихо начал Ульпак. — Давным-давно она называлась Ку-очит-баль, что значит Гора Большого Змея. Теперь зовется Ши-баль, что значит Дом Змея, или Дом Мудрых, что одно и то же.

Акхан кивнул. Примитивные лингвистические штудии его тольтекского спутника шли во вполне верном направлении даже по утонченным языковым меркам атлан.

— Неясно только, откуда здесь гора, — сказал он. — Я спускался в насыпной холм под дворцом.

— Холм под дворцом? — рассмеялся Ульпак. — Он остался в тридцати полетах стрелы отсюда. Великая гора соединена с ним подземными ходами. Их здесь нарыто столько, словно сотня короедов трудилась над куском дерева. Акалель прошел под долиной и вновь оказался в горной цепи. Великая гора…

— Что-то я не видел здесь ничего великого. Все горы как горы, — недовольно фыркнул Акхан.

— Верно, — кивнул Ульпак. — Раньше, сто и двести поколений назад, она была значительно выше, а теперь осыпалась. Но свою мощь таит в недрах. Акалель видел это сам.

Принц должен был согласиться.

— Там, в глубине, в кипящей лаве живет Великий Змей, который своими кольцами обвивает весь мир, а самый кончик его хвоста как раз и находится в жерле горы, — продолжал Ульпак. — Раз в 20001 год твари становится жарко от бушующего вокруг огня. Она начинает ворочаться и бить хвостом внутри горы. Земля вокруг трясется, рушатся целые города, море приходит туда, где раньше орлы откладывали яйца, а дно с подохшей от безводья рыбой взмывает к небесам. Гибнет столько людей, что, бывает, некому продлить род человеческий, и боги создают людей заново…

Акхан хотел ядовито осведомиться, почему Змею не жарко в остальные 20000 лет, но промолчал, понимая, что Ульпак посвящает его в святая святых своего народа и не стоит при нем обнаруживать свой разъедающий душу атланский скепсис.

— Заставить тварь угомониться можно, только принося ей жертвы, — рассказывал ягуар. — Кровь обреченных на великое приношение проходит сквозь землю и по капельке попадает на шкуру Змея, охлаждая его. Идет пар. Потом опять начинает трясти, и снова нужно много жертв.

— Сколько же людей надо, чтоб пар пошел? — не выдержал акалель.

— Столько, чтоб их головами можно было вымостить дорогу от Шибальбы до самой горы Ши-баль, — не почувствовав иронии, ответил Ульпак.

— Где же их взять? — не унимался принц.

— Там же, где и всегда, — пожал плечами ягуар. — На войне. Разве в Атлане не все пленные приносятся в жертву богам?

— Не все, — тихо сказал Акхан, понимая, что его собеседник прав. — Не все, но многие, особенно здесь, в Ар Мор.

— Акалель говорит так, будто раньше он этого не знал. — В голосе Ульпака послышалось удивление.

— Нет, почему, знал, — почти через силу признался принц. — Но я никогда не был в Ар Мор и не видел, сколько… и как…

— Акалеля это удивляет?

— Нет, просто… — Акхан не знал, как объяснить собеседнику то, что он и сам не мог для себя сформулировать. — Я привык убивать на войне, а все, что после, — не для меня.

— Слова воина, — одобрил тольтек. — Ульпак тоже считает, что остальное — дело жрецов.

— Я не то хотел сказать. — Акхан осекся, понимая, что сейчас он не донесет до ягуара своих мыслей. — Так почему именно теперь понадобились пленные? Цикл подходит к концу?

— Повелитель белых атлан догадлив, — кивнул Ульпак. — Настал 20001 год, и, чтобы мир пережил его, наши женщины и дети вот уже второй месяц не спят по ночам, а воины ушли в долину за головами белых псов. Все роды. И Летучие Мыши, и Броненосцы, и Тапиры, и Туканы, и Кайманы с болот. Все приняли участие в походе.

— Понятно, — кивнул Акхан. — Значит, ваше нападение на долины Ар Мор не имело целью простой грабеж?

Ульпак выпрямился, его глаза засверкали в темноте.

— Дети великой матери Шкик не берут чужого. Их цель — смерть. Своя или врагов — это по обстоятельствам…

— Да? А как же Броненосцы и Летучие Мыши? — сладким как мед голосом осведомился Акхан. — Ваши роды-предатели перешли на сторону Атлана, если мне не изменяет память, из-за распрей по поводу добычи.

— Акалелю изменяет не память, а знание, — усмехнулся Ульпак. — Роды, которые он называет предателями, вовсе не перешли на сторону Атлан. Они выполняют приказ своих жрецов, которыми, как и вашими жрецами, управляют духи Туудума. Жрецы Шибальбы знают обо всем и участвуют в великом жертвоприношении.

— Можно пояснее? — попросил Акхан, у которого в голове не укладывалась мысль, что «тени богов» могут быть заодно с грязными шаманами дикарей, напавших на Ар Мор. — Туудум — ваш священный город в горах?

— Не город. Не наш и не ваш, — вздохнул ягуар. — Его боятся и ему поклоняются все: и тольтеки, и белые атлан, ибо сила есть сила для всех. Туудум был всегда. И когда тольтеки заселили горы, и когда атлан на своих кораблях пришли в Ар Мор. Жрецы Шибальбы — лишь ученики духов Туудума. Так же как и наши шаманы. Но сам Туудум не принадлежит никому. Говорят, его каменные кольца сродни Лунному кругу как символу мертвой головы, которая принесена в жертву Змею, опутавшему Землю.

— Лунный круг, — как зачарованный повторил Акхан, почти перестав слушать. — Но и меня сюда послал Лунный Круг. Так у нас называют… Впрочем, как я объясню тебе то, чего и сам толком не знаю?

— Ульпак этого тем более не ведает, — вздохнул ягуар. — Но одно он знает точно: духи Туудума предсказывают великое сотрясение земли. Такое сильное, что все прежние перед ним — детские игрушки. Вроде тех, которые я делал в кузнице. Жрецы знают об этом. И им нужны жертвы. Все равно какие.

Акхан вытер ладонью пот, выступивший на лбу.

— Мой народ спустился с гор и резал белых атлан, пока здесь не было армии. Потом пришел акалель, и его войска разбили моих соплеменников. И снова была кровь. Потом армия акалеля должна двинуться к Тулану и с помощью Броненосцев и Летучих Мышей разбить остальных тольтеков, чтобы опять были жертвы. Как можно больше. А когда ряды твоих солдат станут жидкими, как песок в кулаке, Броненосцы и Летучие Мыши должны ударить в спину и уничтожить остатки войск атлан. Земля Ар Мор примет любую кровь, лишь бы она была человеческой.

— Роды-изменники так уверены в победе? — поморщился принц. — Будь у меня здесь хоть один корпус нормальных войск, а не эти… — Он осекся. «Не эти каторжники!» Значит, ему специально дали необученных солдат, для того чтоб их легче было убивать?

— Из Ар Мор не должен вернуться никто, — подытожил Ульпак. — Ни к нам в горы, где и так народу больше, чем дичи, ни за море.

— Внизу плодородные долины, — недовольно фыркнул Акхан. — Они далеко не все заселены…

— Кому нужна земля в долинах, если все полетит к Змею в преисподнюю? — постучал себя кулаком по лбу Ульпак. — Пусть акалель думает, что говорит.

— А зачем ты мне все это сообщил? — зло осведомился Акхан. — Плевать я хотел на жрецов Шибальбы, Туудум и Лунный Круг! Я не поведу армию на убой ради каких-то духов.

Ульпак с восхищением смотрел на него.

— Шкик, моя сестра, говорила, что я встречу человека, который может изменить все, ибо в нем любовь богов к нашему миру становится по-настоящему сильной. Она говорила, что этот человек может перешагнуть через любые табу. Он не побоится ни Лунного, ни Солнечного круга, ибо обратится к большему, чем луна и солнце, к тому, кто их создал и кто укрыт от нас. Я спрашивал Шкик, как найти такого человека, а она сказала: ты сразу его почувствуешь, потому что он и поступает, и думает не так, как все. Когда акалель отказался кормить свою ненависть, Ульпак понял, что нашел того, кто был предсказан. Ульпак счастлив, что стал братом Сына Солнца.

— Что ты несешь? — Принц устало провел рукой по лбу. Ему по уши хватило тех сведений, которые он только что почерпнул, чтобы понять, зачем его армию собрали из отпетых висельников, о гибели которых дома, в Атлане, никто не пожалеет. Оставалось понять, почему во главе обреченных войск поставили именно его, Принца Победителя, грозу лемурийских пиратов и черных повстанцев Та-Кем, красу и гордость дагонисских триумфальных шествий? До сих пор Акхан был любимцем судьбы, и хотя в сердце его с каждым годом становилось все холоднее и суше, никто не назвал бы лучшего военачальника белых атлан подходящим жертвенным козлом. А ведь Лальмет пыталась ударить его ножом именно в висок, так, как и положено пробивать дыры в черепе жертвенного животного.

Кусочки страшной мозаики начали с покоробившей Акхана ясностью складываться в большую картину, от которой акалелю стало не по себе.

— Что ты несешь?! — повторил он. — С чего бы мне спасать мир от землетрясений? Да и как?

Принц хлопнул тольтека по плечу, но ягуар отстранил его руку и, серьезно глядя в лицо, сказал:

— Это будет не сейчас. День акалеля настанет. Ульпак должен был сделать все, что мог, чтобы повелитель белых атлан остался жив, и он сделал. Теперь миссия Ульпака исполнена. Он больше не должен акалелю ничего. Он соединил свою кровь с кровью врага, чтоб глаза акалеля открылись для мира ночи, с которым в родстве народ Ягуара. Это поможет акалелю лучше чувствовать опасность и уничтожить своих недругов во мгле.

Туннель стал расширяться, и вскоре впереди забрезжил слабый свет. Спутники потревожили несметные скопища летучих мышей, которые ринулись с потолка прямо им под ноги, испуганные звуком человеческих шагов.

Вскоре каменные стены расступились, выпуская побратимов из подземного лабиринта. Красноватое крошево горной породы шуршало под сандалиями. Ослепительное полуденное солнце било в глаза. «Сколько же я провел под землей? — подумал Акхан. — Во дворце меня, наверное, уже ищут! — Он усмехнулся. — Пусть ищут. Я сегодня узнал столько, что никакой гороскоп не нужен!»

— До города полдня пути, — бесстрастно сообщил Ульпак. — Надо еще спуститься в долину.

— Что ж, попробуем хотя бы дойти до армейского лагеря, там нам дадут лошадей.

Уже поздно вечером Акхан и Ульпак попали в Шибальбу. Акалелю не удалось скрыть свое отсутствие. Ему пришлось долго и утомительно доказывать, что его не похитили, не убили, не расчленили и не спрятали на дно сенота. Поэтому, когда он освободился от яростной кутерьмы жрецов вокруг себя, пленного ягуара нигде не было. Тольтек исчез. Даже Вард на встревоженные вопросы принца только разводил руками. Одновременно из конюшни пропал Бэс. Когда Акхан услышал последнюю новость, он тихо хмыкнул. «Ульпак найдет способ отомстить акалелю за то, что тот все время над ним смеется», — вспомнил принц. Тольтек уехал, потому что считал себя отныне свободным, и взял коня, чтоб укоротить язык своему кровному брату. Акхан грустно улыбнулся. Ему не было жаль Бэса, но он успел привыкнуть к Ульпаку и теперь, когда вокруг него на цыпочках ходила смерть, предпочел бы, чтобы ягуар остался здесь.

Ульпак ехал по совершенно выжженной равнине на север. Горы Тулан вставали впереди красноватой стеной. Из-за страшной жары даже небо казалось пыльным и блеклым, приобретая тот странный охровый оттенок, которым было окрашено все вокруг.

Бэс шел легко, не кидая головой и не проявляя своей обычной строптивости. Ему была приятна тяжелая рука воина, выезжавшего и холившего жеребца в последние недели. Сам ягуар не назвал бы свой поступок «кражей», тольтеки вообще не знали этого слова. Они брали все, что им необходимо, и безропотно отдавали то, в чем нуждались другие. Но в том, что из всех лошадей акалеля Ульпак выбрал именно Бэса, состояла мрачная шутка, которую пленный ягуар когда-то обещал своему хозяину. Теперь Акхан стал для него братом, значит, тем более должен был понять и посмеяться…

Воин с легким сердцем оставил предводителя белых собак. Сейчас он сделал для него все, что мог: открыл акалелю глаза на реальные причины похода своих соплеменников против атлан. О большем и сам Ульпак сможет узнать только в том случае, если займет положенное ему по праву рождения место повелителя Ягуаров — самого священного и древнего из тольтекских родов.

Когда Ульпак отправлялся на войну, то был уверен, что и он, и его отряд — жертвы на алтаре Великого Змея. Жертвенная гибель — величайшее счастье для смертного, ибо ведет его не в страшный подземный мир теней, где души мучаются от жажды, а к верхним людям, пребывающим в радости возле богов, веселящимся с ними и участвующим в их битвах. Поэтому ягуар легко согласился на страшное для другого предложение дяди возглавить воинов и спуститься в долину. Что ему было терять, если скоро весь мир усилиями недовольного Змея полетит в тартарары?

Только перед самым походом он посетил сестру, чтоб проститься. Шкик жила недалеко от Туудума, на запретной пустой земле. Она была одержима, грезила наяву и предвидела будущее. Дядя выгнал ее из поселка, называя помешанной, хотя жрицы, одержимые священным безумием, всегда почитались народом. Шкик же родилась в царской семье, следовательно, самой судьбой была предназначена для роли верховной жрицы. Тем более если боги наложили на нее столь яркую печать!

Ульпак любил сестру. Не захвати дядя власть, они должны были стать священной парой правителей: великий царь и великая жрица — единоутробные дети, продолжавшие род Ягуара. Но нити их судьбы оказались спутаны, и теперь брат шел сложить голову в долине, а сестра, как дикое животное, бродила по ущельям. Оставалось загадкой — почему звери не трогали ее?

Ульпак нашел Шкик на высоком камне, вознесенном над пропастью, где девушка любила сидеть, глядя в небо или кормя воробьев грязным рисом.

— Зря пришел, — не оборачиваясь, крикнула блаженная. — Шкик не будет прощаться с Ульпаком. — Она ловко спрыгнула с камня и обвила шею брата загорелыми руками. — Его осталось ждать совсем недолго!

— Кого? — не понял воин. Он привык, что Шкик говорит загадками, и не ожидал ответа.

— Как Ульпак глуп! — Девушка всплеснула руками, — Шкик всем рассказывает о нем, только ее никто не слышит.

— Ульпак давно не был здесь, — укоризненно напомнил сестре воин. — Шкик ему ничего не рассказывала.

— Ему или не ему — какая разница? Ветру, горам, этой красной земле. Шкик всем им говорила, потому что они могут погибнуть, если Великий Змей начнет ворочаться, а он не придет.

— Кто не придет, Шкик? — Ульпак всегда был с сестрой очень терпелив. Иногда ему казалось, что он один на целом свете может понять смысл оброненных ею слов.

— Человек. Сын Солнца, который убьет Змея и сможет остановить гибель Земли.

— Что Шкик бормочет? — Ульпак встряхнул девушку за плечи. — Разве можно убить Змея? Он больше горы. Он опоясывает собой всю Землю.

Блаженная отмахнулась.

— Есть битвы, которые происходят не здесь, не перед нашими глазами. В том мире и сам этот человек может быть больше горы и подбрасывать нашу Землю, как мяч в священной игре.

— Что это за человек и зачем он придет? — Ульпак вовсе не разделял восторгов сестры по поводу того, кто собирается перевернуть весь мир с ног на голову.

— Ульпак узнает его сразу. Ульпак его почувствует, ибо кровь великого Ягуара подскажет ему присутствие Сына Солнца. Он все сделает не так, для него нет запретного, и Ульпак пойдет за ним, как ребенок идет за матерью, чтобы помогать ему и охранять его. Если Ульпаку удастся соприкоснуться с его солнечной кровью, Ульпак и сам сможет многое изменить… Ульпак станет царем.

Тогда ягуар не поверил словам сестры, но теперь, после встречи с предводителем белых атлан, чувствовал, что она права. Акхан не сдвигал гор и не убивал Змея, но он потряс тольтека тем, что отказался кормить свою ненависть. Как простой смертный может перешагнуть через радость мести? Разве непогашенная жажда причинить врагу боль за боль не сожжет человека изнутри? И тогда Ульпак понял, что душа Сына Солнца не похожа на души других людей, она — сгусток солнечных лучей, а свет не может испытывать злобы.

Сейчас ягуар ехал вперед, его лицо казалось замкнутым и суровым. На самом деле он был гораздо старше, чем предполагал Акхан, меряя двадцатилетнего тольтека мерками цивилизованных атлан. Ульпак в двенадцать лет взял в руки оружие и познал в первом разоренном поселке свою первую женщину. Он уже не помнил жизнь иной, чем постоянные походы и набеги, куда отправлял его царственный дядя в надежде на скорую смерть нежеланного родственника.

Дождь, грязь, жара, голод, кровь, своя и чужая, — быстро старят человека. Поэтому Ульпак странным образом сочетал в себе почти детскую наивность во всем, что касалось белых атлан, и удивительную зрелость суждений о знакомом ему мире вечно враждующих тольтекских родов. Да, он оставил Акхана, ставшего его братом, и направлялся теперь домой, чтоб добиться верховной власти. Только обладая ею, ягуар мог оказать акалелю помощь. Какую? Ульпак еще не знал, как не знал и каким образом сможет получить царский титул. Он просто чувствовал, что близится его час. После того как ночная кровь Ягуара смешалась с солнечной кровью побратима, Ульпак ощущал необычный прилив сил. Ему казалось, что сейчас он может все, даже стать самим собой — царем и священным главой рода.

Солнце садилось за красноватые отроги гор, когда тольтек въехал в небольшой поселок Минатлан, который его воины взяли всего несколько месяцев назад. Впрочем, слово «взяли» не вполне точно отражало произошедшее. Уютный Минатлан, расположенный у излучины реки Кокенкоатль и буйно поросший белой акацией, не был поселком в обычном смысле слова. Он был… городом мертвых, где хоронили привезенных из-за большой воды белых людей, словно им не хватало земли у себя дома.

Такие маленькие поселки, собравшие груды сокровищ, были разбросаны по всей долине. Воины Ульпака разорили Минатлан, вынеся из гробниц множество чудесных вещей, о назначении которых не имели даже смутного представления. Великолепные деревянные, костяные и золотые блюда на тонких перекрещенных ножках, которые атлан подставляли себе под зад всякий раз, когда хотели сесть, как будто нельзя сидеть на циновках! Огромные продолговатые котлы, способные уместить целого быка, а глупые белые собаки предпочитали залезать в них сами и скрести себя щетками до изнеможения, вместо того чтоб купаться в реках! Тончайшие ткани с цветными рисунками, вазы, флейты, нефритовые ожерелья и браслеты… — все это когда-то составляло неприкосновенную собственность покойников, а потом украшало его отяжелевший от добычи отряд.

Как ни странно, поселок вовсе не произвел на ягуара гнетущего впечатления. Напротив, здесь было очень уютно. По мнению тольтека, белые люди отличались редким легкомыслием и не умели сохранять подобающую смерти торжественную мрачность.

«Мин-атлан» можно было перевести как «царский род» или как «царство, окруженное водой», — и то и другое казалось правильным. Помимо реки город с трех сторон охватывали неглубокие каналы, по берегам которых полыхали алые крокусы, специально привезенные сюда из болотистых низин Ольмакко. Каналы не только снабжали город влагой, но и проводили границу между живыми и мертвыми — ведь духи, как известно, не могут пересечь текущий поток. На их дне были проложены плоские длинные ступени, чтоб ленивые желтые воды Кокенкоатля могли медленно стекать по глиняным желобам, образуя вечный круговорот.

Здесь, в терракотовых гробницах с круглыми крышами, похожих на шкатулки, вечным сном спали многочисленные отпрыски царских родов Атлана — тетки и племянницы, внуки и правнуки, — те, кто по праву крови мог рассчитывать на все привилегии, кроме главной — трона. Коронованных особ в Минатлане, конечно, не хоронили. Для них был предназначен особый город с большими дворцами, садами и площадями, где устраивались красочные шествия в честь августейших покойников, танцы с цветами, игры в мяч…

Ульпак спешился возле одной из небольших усыпальниц в зарослях тонких фиолетово-белых ирисов. Проклятые атлан умели красиво обставлять свои жилища, корабли и гробы! Ягуар с новой силой почувствовал нахлынувшую на него неприязнь к белым собакам: их покойники «жили» лучше, чем люди его собственного народа. Тольтек отшвырнул ногой небольшой цветочный горшок, валявшийся у порога, и решительно вошел за невысокую ограду из обожженной глины. Она была расписана хороводом танцующих на волнах дельфинов.

Ульпак не обладал суеверием в отношении разоренных могил. Ему небольшая гробница казалась всего лишь домом, под крышей которого путнику в этих неспокойных местах безопаснее будет скрыться на ночь. Бэс тоже не имел ничего против вечернего убежища и спокойно следовал за новым хозяином, тычась мордой ему в плечо. Сквозь потрескавшиеся керамические плитки двора пробивалась трава. Конь занялся ею, не обращая внимания на пестрых длиннохвостых попугаев, перелетавших с забора на ветки акации и обратно.

Ягуар немного постоял, оглядываясь вокруг, и, не заметив ничего опасного, вошел под низкие своды склепа. Атлан строили свои гробницы, в точности повторяя обычные жилища с их утварью и обстановкой, только вещи покрывались толстым слоем погребальной синей краски. К удивлению тольтека, дом почти не пострадал от набега его воинов, только стулья кое-где были перевернуты, а драгоценные ткани сорваны со стен.

В северном углу на небольшом возвышении, посыпанном охрой, стоял тяжелый саркофаг. Царственное красное дерево, из которого он был вытесан, покрывало родные для Ульпака отроги Тулумских гор. Усталый ягуар усмехнулся, встретив в окружении враждебных непонятных предметов что-то знакомое. Он направился к саркофагу и, обнаружив, что тот пуст, без колебаний выбрал его для ночлега. С точки зрения дикого обитателя Тулумской возвышенности, в таком поступке не было ничего кощунственного. Напротив, он оказывал честь духу-обитателю дома, прибегнув к его гостеприимству и предпочитая хозяйское ложе.

Как только голова Ульпака коснулась тростниковой циновки, которая покоилась на дне гроба, тольтек заснул ровным глубоким сном без сновидений. Лишь под утро его разбудило всхрапывание Бэса, но, поняв, что ничего страшного не случилось, ягуар перевернулся на другой бок. В полудреме, скользя по грани между сном и явью, он вдруг увидел, что в дверях дома стоит какая-то тощая фигура.

Ульпак хотел вскочить, но тело ему не повиновалось. Между тем фигура сделала несколько шагов вперед, и изумленный тольтек понял, что перед ним иссохшая грязная мумия, обмотанная лохмотьями погребальных пелен.

— Лежи, Ульпак, сын Капака, — прозвучал резкий скрипучий голос. — Лежи, ибо я рад, что ты предпочел мой дом всем остальным.

Тольтек снова хотел встать, но неведомая сила приковывала его к погребальному ложу.

— Я Сетофран, учитель всех царских детей при благородном и великом государе Мин-Экхене. Вряд ли ты слышал мое имя, его забыли в Атлан более трехсот лет назад, а здесь, на землях диких племен, не знали никогда… Твои воины ворвались в мой дом, ограбили его, а теперь ты спишь в моей постели, и я могу явиться тебе только во сне.

— Так значит, это сон, — с облегчением прошептал ягуар.

— Наяву мертвые не ходят. — Мумия усмехнулась, её вид был скорее грустным, чем воинственным. — Я не могу нанести тебе вред, — продолжал Сетофран, — ибо чувствую в твоих жилах священную солнечную кровь царей атлан. Ее немного, но она есть! Я вижу, как ее сияющие искры пробегают по твоему телу, превращая недостойную тварь в человека.

Ульпак попытался ответить, но мумия жестом приказала ему молчать.

— Ты хочешь знать свое будущее? Тебе надо многое узнать… Я учил детей и вижу, что ты был бы не самым способным, зато самым упрямым из них. Если ты дашь мне слово, слово Ульпака, сына Капака, что завтра утром достанешь мое тело из ручья, куда его выбросили твои воины, чтоб я мог снова обрести покой в своем доме, я покажу тебе твое будущее.

— Слово Ульпака, — сдавленно прошептал ягуар.

Мумия удовлетворенно кивнула и отступила, как бы пропуская в комнату видение из другого мира. У тольтека возникло странное чувство: он словно раздвоился, одновременно продолжая лежать в деревянном гробу и в то же время видя и ощущая себя в другом месте.

— Я подарю тебе три картины, — сказал Сетофран, — Прочти их, как сможешь, и помни: ты дал слово.

Ульпак увидел себя идущим по заброшенному городу в Тулумских горах. Его народ никогда не приближался к таким городам — они были древнее самой Атлан, даже белые собаки не знали сюда дороги. Кто их строил? Кто жил там и куда ушел? Этого не знал никто, кроме, может быть, духов Туудума, но их не принято спрашивать. Ибо ответ, который они могли дать, был бы невыносим для людей.

Этот город назывался Местом Змей, и теперь Ульпак понял почему. Твари кишели у него под ногами. На каждом шагу он боялся наступить на сплетающийся шипящий клубок. Перед ним был квадратный храм без крыши, построенный на вершине ступенчатой пирамиды. Тольтек видел свои босые ноги, осторожно ступающие среди скользких жирных тел. Зеленоватые каменные ступени были плотно обвиты корнями кустарников. Сквозь глубокие расщелины в плитах пробивались лианы.

Никто не препятствовал ягуару, но с каждым шагом он ощущал, как воздух вокруг сгущается и точно выталкивает его. Дышать становилось все труднее. Ульпак чувствовал себя так, словно он нырнул, задержав дыхание, и никак не может вынырнуть. Наконец на подгибающихся ногах воин добрался до вершины пирамиды и через дверной проем увидел пустую внутренность храма. На квадратном базальтовом жертвеннике тускло поблескивал череп из хрусталя. Он казался совсем новым, точно печать времени, превратившая змеиный город в руины, не коснулась только его одного. От черепа исходила такая угроза, что руки тольтека невольно отдернулись.

Ульпак заставил себя осторожно дотронуться пальцами до гладкой поверхности шара — и тут же исчез из храма, из города, из видения…

Теперь он стоял на самом краю глубокой пропасти с совершенно круглыми краями. Ягуар хорошо знал эти места — старый жертвенный сенот в окрестностях Тулума, куда веками сбрасывались приношения богам. Когда прежние хозяева Земли — те неведомые создания, что построили Место Змей, создали Туудум, прорыли в толще горы глубокие скважины, — уходили отсюда в небо, почва дрожала и даже камень расступался перед ними. Именно тогда возникла Большая Дыра с идеально круглыми краями. Она была такой глубокой, что даже днем в ее недрах царил непроглядный мрак. Вода, плескавшаяся внизу, отражала кусочек ослепительно голубого неба. Оно казалось единственным осколком света в кромешной тьме и страхе сенота — единственной надеждой и ободрением для жертвы наверху.

Сейчас на краю пропасти был Ульпак. Он чувствовал, что его руки связаны, а голова кружится не от высоты. Просто перед церемонией он выпил священный напиток из листьев белены и теперь слушал только удары барабана, отсчитывавшие каждый его шаг. Ягуар был послушен этому ритму, как дитя матери. В ушах звенело, и, чтобы избавиться от этого звона, Ульпак готов был перешагнуть через край.

На голове у него был тяжелый золотой шлем, на предплечьях и запястьях рук — наборные золотые браслеты, шею сковывало спиралевидное ожерелье, от плеч до самого живота тело ягуара покрывал массивный золотой нагрудник. Эта груда металла должна была утянуть Ульпака на дно, даже если он не разобьется о воду, падая с такой высоты.

Звук барабанов в ушах стал совершенно нестерпим, и, повинуясь его смертельному ритму, тольтек шагнул вниз…

Он видел, как гладкие стены сенота стремительно понеслись вверх, а потом страшный удар сломал его тело. Последнее, что успел заметить Ульпак, были громадные белые пузыри, уходившие к небу, по мере того как он погружался на глубину…

Чернота разомкнулась перед ним, и ягуар осознал, что идет по громадному залу. Вокруг него стояла ледяная мгла, пронизанная осколками звезд. Не было ни страха, ни боли, он сознавал себя сильным и могущественным. Но там, впереди, на каменном троне, сидел тот, кто был сильнее и могущественнее его во сто крат, — огромный Белый Ягуар. «Я умер, — думал Ульпак, — и теперь предстал перед божественным предком». Но странное дело — Ягуар был одновременно и его солнечным братом. Правая рука Ульпака, перехваченная красной шерстяной повязкой — символом царской власти, — покоилась на плече Шкик, которую он и вел к трону, а Акхан, ласково улыбаясь, протягивал им маленького белого младенца с головой Ягуара. Больше тольтек ничего не видел.

Он открыл глаза и с силой потер их. В комнате никого не было. Странные сны растаяли, оставив тревожный осадок. Солнце било сквозь открытую дверь. Стоял полдень. Бэс давно и недовольно всхрапывал, не понимая, почему хозяин не позаботился накормить его.

— Сам виноват, — бросил ягуар, выходя во двор. — Ульпак тебя стреножил или привязал? Искал бы себе траву, ел листья.

Конь фыркнул и направился к ручью, чтобы напиться. Воин последовал за ним. Спустившись к воде сквозь заросли осоки, он осторожно обследовал берег и вскоре наткнулся на остов человека, обмотанный истлевшими обрывками дорогих тканей.

— Слово ягуара. Ульпак сказал, — бормотал он, извлекая мумию Сетофрана из воды. С головой пришлось повозиться, она застряла под корягой на дне. Из ее пустой глазницы выскользнула целая стайка пестрых рыбок.

Собрав все, что удалось найти, тольтек аккуратно сложил останки хозяина гробницы в свой плащ и отнес домой. Здесь он с почетом возложил скелет и голову учителя царских детей в деревянный гроб и, пожелав достойному Сетофрану спокойного отдыха от земной суеты, покинул гостеприимный Минатлан.

Посланные Ульпаку видения были отрывочны и неясны. Воин не мог истолковать ни одного из них, поэтому не стал даже задумываться над загадками атланского мудреца. В подобных вопросах он привык полагаться на малышку Шкик — вот кто видит сквозь время! С самого же Ульпака вполне достаточно уверенности, что в конце концов царские повязки лягут на его лоб и предплечье, хотя, конечно, ни путешествие в Место Змей, ни прыжок в сенот не могли его обрадовать.

Дорога из Минатлана вела вдоль реки, которая сначала спокойно струилась по слегка всхолмленной местности, а потом врезалась в горные отроги. Низкие колючие кусты терна покрывали все мало-мальски затененные впадины, где можно было найти убежище от солнца и высосать хоть каплю влаги из черствой земли.

Спешившись на крутом подъеме, Ульпак повел Бэса в гору. После восхождения он уселся среди клочьев желтой сухой травы, решив дать отдых себе и лошади. Вот уже вторые сутки он ничего не ел, но это не беспокоило тольтека. Люди его народа были равнодушны к голоду и жажде, мальчиков с детства учили переносить любые лишения, и обряд посвящения в мужчины включал множество таких испытаний, по сравнению с которыми отсутствие еды казалось лишь легким неудобством.

Местность, над которой сидел сейчас Ульпак, на языке ягуаров называлась Низкие Холмы. Она плавно переходила в предгорья Тулума, где воин собирался найти Шкик. Бедная блаженная жила как дикая птичка, тем, что по великой щедрости посылали ей духи-прародители. Одержимая царевна говорила брату, что люди народа Ягуаров, несмотря на запрет дяди, тайком разыскивали ее в горах, прося кто предсказаний, кто лечения от недугов и принося нехитрые подарки: сушеное мясо, кукурузу, яйца…

Еще полдня — и он на месте. Жаль, Ульпак хотел бы вернуться из долины не с пустыми руками. Ему мечталось надеть на худенькую грязную шею Шкик золотые ожерелья белых собак, захваченные в их призрачных городах-могилах, украсить ее чело подвесками из голубого и белого нефрита, а руки от запястий до самых плеч — бесчисленными легкими браслетами. Ему хотелось внести ее на руках в высокий Дом Старцев, где совет из тридцати почтенных сановников признает права и власть верховной жрицы. Хотелось усадить на пестрые богатые циновки и презрительным щелчком пальцев, как подобает властителю, пригласить стайку младших жриц убирать перьями священного Кецаля свою новую госпожу…

Но Ульпак ехал один. Без подарков, без войска и без добычи. Сейчас он больше нуждался в совете и помощи сестры, чем она в нем. Ягуар не заботился о том, как найдет девушку. Между ними существовала необъяснимая связь, которая позволяла брату всегда отыскивать Шкик без особых хлопот. Он правил конем, полагаясь на собственное желание свернуть в ту или другую сторону.

Девушка кормила воробьев, которые пищали и копошились у ее ног. Услышав стук приближающихся копыт, она приложила руку козырьком ко лбу. Ульпак выехал из-за гряды серых камней и направил Бэса прямо к ней.

— Ой! — Блаженная отскочила. — Какое чудовище!

— Это лошадь, глупая невежа. — Тольтек соскочил на землю и сгреб сестру в охапку.

— Боги дали человеку две ноги, чтоб он сам ходил по дороге! — Шкик опасливо косилась на всхрапывающего жеребца.

— А лошади — четыре, чтоб она могла носить людей вдвое быстрее. — Ягуар прижался лбом к пахнущему солнцем лбу сестры. — Какая Шкик грязная! — Воин взъерошил пальцами и без того лохматые волосы девушки. — Даже бедный Ульпак не так воняет!

— Если б бедный Ульпак пожил здесь среди змей и голубиного помета, он вонял бы еще больше, — обиделась царевна. Теперь она смотрела на него чуть запрокинув голову, и в ее черных раскосых глазах появилось странное выражение, а по обветренным губам поплыла мечтательная улыбка.

— Ульпак видел его, — тихо сказала она. — И был рядом с ним. — Ее руки дрогнули. — Жаль, что старый Ульпак уже не вернется, Шкик его очень любила. — Девушка опустила голову. — Но Шкик обещает любить нового еще сильнее.

— Новый, старый… — рассмеялся ягуар. — Ульпак не понимает. — Он помедлил. — Да, Ульпак видел его и даже…

— И даже получил капли его священной крови, — серьезно закончила блаженная. — Вы стали братьями. — Она кивнула каким-то своим мыслям. — Сын Солнца вошел в род Ягуара, и это хорошо. Это позволит Шкик любить его так же, как Шкик любит Ульпака.

— Хватит болтать, — рассердился тольтек. — Ульпак голоден. — Он подхватил сестру и, несмотря на ее сопротивление, усадил впереди себя на лошадь.

Ягуар пустил Бэса шагом, и вскоре за новой грядой камней открылась небольшая пещерка, вход в которую густо зарос колючими кустами.

— Как тут можно жить? — Ульпак не требовал от сестры ответа, просто не понимал и злился. — Тут нельзя пролезть.

Острые колючки во многих местах оцарапали его загорелую кожу, на ней выступили темные капельки крови.

— Ульпак слишком большой и неуклюжий. — Хрупкая девушка легко проскользнула внутрь.

Тесное обиталище Шкик не имело даже крыши. Дожди в этих местах были редкостью, поэтому полоумная царевна ничуть не страдала от того, что небо над ее головой затенялось лишь кривыми ветками терна.

В углу лежала куча сухой свалявшейся травы, покрытая шкурой ламы, такой грязной, что невозможно было сказать, какого цвета было животное — белого или серого. Крошки еды были специально разбросаны на земле для птиц, и сизые скальные голуби по-хозяйски расхаживали всюду, ни на секунду не переставая гулить. Ульпак знал, как трепетно его сестра относится к тварям небесным, но все же не мог не поморщиться.

— Как тут можно жить? — повторил он.

Девушка пожала плечами:

— Царственный братец предлагает бедной Шкик что-то получше? Может, получив солнечную кровь, Ульпак узнал наконец, как стать владыкой?

— Не сейчас. — Ягуар уселся в углу и пододвинул к себе горшок сухих кукурузных зерен. — Ульпак проголодался. Вода есть?

— Есть улитки, — отозвалась сестра. — Их здесь много. Шкик разведет огонь и пожарит на углях.

Воин не стал спорить: нежное теплое мясо вдохновляло его больше, чем жесткая, как камень, прошлогодняя кукуруза, от которой в желудке чувствовались тяжесть и резь.

Когда он наелся и вытянулся на земле, блаженно закинув руки за голову, Шкик подобралась совсем близко и заглянула ему в лицо.

— Ульпак что-то хочет рассказать?

Ягуар кивнул.

— Но ему лень говорить?

Тольтек лишь замурлыкал от удовольствия. Шкик всегда понимала его.

Грязные худые ладони царевны легли брату на лоб.

— Закрой глаза, — попросила она, — и вспоминай все, что было.

Ульпак поморщился, далеко не обо всем, что с ним происходило в последние месяцы, он хотел поведать сестре. Но его сознание уже гасло, словно купаясь в мягких волнах нежности, исходивших от Шкик. «Малышка все сделает правильно», — это была последняя мысль, которая пришла ягуару в голову, прежде чем он погрузился в полудрему.

Шкик была очень осторожна, она старалась не вглядываться в те обрывки картин, которые, всплывая в сонной памяти брата, причиняли ему боль. Но через час, сидя в углу напротив глубоко спавшего Ульпака, одержимая царевна знала о нем достаточно, чтобы то грустно покачивать головой и вздыхать, то улыбаться. Она и раньше понимала, насколько другим человеком становится ее брат, когда покидает свою бедную Шкик в этих горах и возвращается в мир, где люди так поразительно жестоки друг с другом. Сейчас по ее губам бродила горделивая, не свойственная замарашке улыбка. На земляном полу лежал величайший из вождей рода Ягуаров — кровный брат Сына Солнца, тот, кому суждено объединить тольтекские роды и принять из рук божественного побратима новые, более светлые законы, по которым люди станут жить века и тысячелетия…

Девушка шевельнулась, и от легкого шороха ее босых ног Ульпак мгновенно проснулся. Он не мог расслабиться даже здесь, где ему, казалось, ничто не угрожало.

— Шкик видела? — спросил ягуар, испытующе глядя на сестру, но сам первый не выдержал и опустил глаза.

Царевна кивнула.

— Все?

Снова кивок.

Ягуар замолчал, не зная, как восприняла сестра те страшные картины битв, грабежей и насилий, которые теснились в его голове.

— А его? Видела его?

— Трудно было смотреть глазами Ульпака, — тихо сказала она. — Шкик женщина, а Ульпак мужчина. — Сестра помедлила. — Сначала Шкик чуть не задохнулась от ненависти. До сих пор болит голова. — Царевна прижала пальцы к вискам. — Ненависть мешала Ульпаку видеть Сына Солнца таким, каким его создали бессмертные боги. А потом Ульпак не верил… Ни одному слову. Хотя Сын Солнца и пощадил его. Ульпаку все время казалось, что его обманывают и держат для какой-то цели. Из-за этого Шкик не могла избавиться от чувства угрозы.

— Но потом-то Шкик должна была понять, что Ульпак смотрит на него иначе! — разозлился воин. — Довольно уже и того, что белый атлан получил посвящение рода Ягуаров.

— Ульпак глуп, — сухо отрезала девушка. — Что ему наша кровь? Сколько Сын Солнца будет Ягуаром? Минуту в вечности. Новый шаг к великому и тайному, о чем людям даже не стоит задумываться. — Она замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — А вот Ульпак действительно получил много. Так много, что жизнь — наименьший дар из тех, которые сделал Сын Солнца. Ульпак станет царем. — Сестра выдержала торжественную паузу. — И Шкик теперь знает, как ему помочь.

— Как? — ягуар напрягся.

— Хрустальный череп, — тихо сказала блаженная. — Все думают, что он навсегда утрачен. Даже легенды о нем забыли так давно, что ни Тулума, ни Ар Мор, ни Атлана еще не было на земле. Но в Туудуме помнят… Поэтому знает и Шкик. Сюда иногда долетают обрывки мыслей и снов тех, кого называют «духами Туудума». Шкик не может выразить, кто они. Но от них исходят образы…

Она снова закрыла глаза и откинулась к стене. Ульпак присел рядом и подложил под спину сестре свернутую шкуру ламы. Девушка благодарно кивнула.

— Образы очень смутные, и порождены они не людьми, но среди них Шкик видела хрустальный череп. В нем заключена сила. Поэтому древние и поместили такой предмет на своей земле. Шкик раньше не знала где. Теперь знает — это Место Змей. Ульпак должен его оттуда взять.

Ягуар свистнул:

— Ульпак, конечно, видел, как идет, наступая на гадов, но сон есть сон. — Он махнул рукой в воздухе. — Наяву пусть Шкик режет брата, но Ульпак туда не пойдет.

— Пойдет, — спокойно возразила девушка. — Пойдет, если поймет, что при помощи этой штуки Шкик сможет помочь ему повязать голову царской повязкой.

— Да, но Шкик даже не знает, что там за сила! — возразил тольтек. — Раз о ней помнят в Туудуме. Ведь Шкик не знает, как ее вызвать и как ею управлять!

Сестра кивнула:

— Не знает, но узнает, как только череп окажется здесь и можно будет заглянуть в его глубину. Ульпак забывает, кто такая Шкик. — Она вскинула подбородок. — И кто он сам!

Ее брат сидел скрестив ноги и горестно опустив голову.

— Ульпак не может, — тихо простонал он. — Ульпак не знает, что с ним. Ему то хочется разорвать дядю на куски и скормить собакам, то становится страшно.

— Ульпака слишком долго держали на привязи, — сказала девушка, — как обезьяну в саду. Если б его, как Шкик, выгнали в горы умирать…

— Неправда! — взорвался ягуар. — Ульпак уже десять лет не откладывает походного копья. Ульпака никто не может держать как обезьяну! Ульпак… — Он задохнулся от негодования.

Девушка скользнула к нему и обвила его шею руками.

— Не надо, — тихо сказала она брату в самое ухо. — Шкик знает, что Ульпак доблестный воин. Завтра он пойдет туда, куда указали боги. А сейчас пусть не думает об этом.

«Шкик права», — усмехнулся ягуар и крепко прижал хрупкое тело сестры к себе.

Утро в горах, легкое, как облачко на вершине, растаяло серым туманом, оставив на камнях жалкого обиталища Шкик крупные капли росы. Ульпак проснулся от холода. Его зубы выбивали крупную дробь. Царевна спала, свернувшись в клубок и спрятав ноги под шкуру. Ягуар накрыл ее плечи тяжелой рукой, и она съежилась под его защитой, как маленький птенец кецаля с мокрым от росы оперением.

Тольтек встал, осторожно сняв с себя крошечные ладони сестры. Девушка не проснулась, просто неуютно заворочалась, зарываясь в солому. Перешагнув через ее скрюченное тело, Ульпак направился к выходу. Он знал, куда ехать.

Недовольный холодной погодой Бэс стоял на улице, обрывая пыльные листья с терна. Хотя ягуар не привязывал его, конь не убегал. Его удерживал не страх, а чувство власти, исходившее от нового хозяина. Ульпак легко вскочил на спину Бэса и, ударив босыми пятками в бока, пустил его вдоль гряды невысоких серых камней, уходивших на северо-запад. Через два-три дня он рассчитывал оказаться в окрестностях древнего города, который находился в одной из теснин между Тулумскими горами.

Примерно за сутки пути до проклятого места начиналась запретная земля, на которую не ступали люди его народа. Ягуар миновал невидимую границу следующим утром. Он не заметил никаких знаков, отмечавших черту, но суеверный холодок возник у него в груди, когда местность начала понижаться. На смену сухим высокогорьям пришли клочки зеленого леса, которые в конце концов слились в сплошной ковер, покрывавший склоны.

Среди моря цветущих и благоухающих деревьев не было ни дорог, ни даже едва приметных тропинок. В окрестностях Места Змей никто не жил. Чем гуще становился лес, тем труднее было ехать верхом. Но ягуар не бросил бы здесь лошадь, если б Бэс сам не остановился как вкопанный. Его не удалось сдвинуть даже пинками.

— Тупая скотина! — рассердился Ульпак. — Тут опасно!

Но конь не внял предостережениям, он отказывался шевелить ногами и мотал головой. Тольтек с досадой хлопнул Бэса по крупу, так что лошадь аж присела на задние ноги.

— Гуляй! — рявкнул он. — Но если Бэса сожрут оцелоты, Ульпак не будет сожалеть даже о его шкуре!

С этими словами он бросил поводья и, повернувшись к жеребцу спиной, зашагал в глубь леса.

Время от времени ему приходилось раздвигать толстые лианы и даже прорубать себе дорогу сквозь тесно переплетающиеся ветки. Через пару часов его глазам представилась низкая зеленая долина, влажная почва которой питалась речкой с болотистыми берегами. На языке племени цель-таль, обитавшем возле ее устья, более чем в неделе пути от древнего города, она называлась Гхо-Гхан — Змеиная вода. Ее мутные воды буквально кишели мелкими черными гадами и за много полетов стрелы отсюда выносили целые клубки змей. Жители никогда не касались их, не отгоняли от берега палками, не входили в орошавшую их делянки реку.

Ульпак глотнул сырой теплый воздух. Влага затрудняла дыхание, воин чувствовал быстро накапливавшуюся в мышцах усталость. Ему стало казаться, что, возможно, он и не доберется до города — просто задохнется дорогой, рухнет на раскисшую землю и не сможет встать.

Наконец плотно переплетенные ветки кустов раздвинулись перед ним, и глазам ягуара открылись развалины города. Серовато-желтые руины на фоне покрытых зеленью горных отрогов. Пестрые попугаи сидели на шатких каменных стенах, их навязчивое щелканье тонуло в общем шелесте листвы и шлепанье крупных капель, падавших со вспотевших веток.

Что-то тяжелое и холодное легло на ногу Ульпака и медленно заскользило по ней. Ягуар опустил глаза и увидел черную толстую гадюку, лениво переползавшую через его ступню так, как если бы это была коряга или палка, валявшаяся у нее на пути. Ульпак сделал еще несколько шагов, он был равнодушен к неприятным прогулкам по лесу, хотя сухие жаркие плоскогорья и казались ему привычнее.

Змеи кишели у Ульпака под ногами, но почему-то не трогали его. Напротив, они расползались в разные стороны от одного звука шагов. Что их пугало? Ягуар не мог понять, потому что раньше, когда он натыкался на змей, те вовсе не демонстрировали почтительного стремления уступить ему дорогу.

Острый шип царапнул тольтека по предплечью, глубоко распоров кожу, из раны закапала кровь. Воин остановился, чтоб сорвать какой-нибудь лист и закрыть порез — в этих влажных местах даже небольшая ранка могла легко загноиться. Он раздраженно стряхнул кровь на землю, несколько капель с мягким шлепаньем ударились о белые камни дорожки, и змеи, скользившие вокруг, резко прянули в стороны. Через секунду земля на расстоянии двух локтей была свободна от гадов. Они расползлись на приличное расстояние и оттуда гневно шипели. Ульпак с удивлением смотрел на крошечные красные лужицы. Змеи боятся его крови? Шкик права, Сын Солнца сделал ему поистине бесценный подарок!

Дальше он знал, что делать. Ульпак убрал листок с ранки и, стряхивая кровь, быстро пошел вперед. Змеи, как от кипятка, расползались в разные стороны, пропуская человека к развалинам белой усеченной пирамиды. Она показалась ему не особенно большой, почти игрушечной в сравнении с теми громадинами, которые воин видел в Шибальбе.

Лестница из мягкого горного туфа осыпалась и пошла трещинами, на боковых парапетах красовались головы змей с оскаленными пастями — такое однообразие уже начинало надоедать Ульпаку. Страха он не испытывал, но воздух вокруг, как и в его сне, становился все плотнее. Каждый шаг давался ягуару с трудом. Ульпак чувствовал, что слабеет, он был уже на середине лестницы, когда его голова начала сильно кружиться — не столько от высоты, сколько от потери крови. Ягуар сделал над собой усилие и двинулся дальше.

Вскоре он преодолел последние ступеньки и застыл на пороге маленького квадратного храма, совершенно лишенного украшений. В этой простенькой постройке не было ничего настораживающего, кроме выталкивавшего воздуха. Ягуар наклонил голову и резко шагнул вперед. Его обдала мгновенная боль, словно он протиснулся сквозь стену, живьем обдирая с себя кожу.

Внутри храма было светло и пыльно. Квадратные большие двери находились в каждой из четырех стен, пропуская внутрь много солнца. Глаза Ульпака сразу упали на жертвенник и уперлись в хрустальный предмет. Воина поразило то, что череп вовсе не был покрыт пылью. Полированная поверхность шара точно отталкивала ее.

Тольтек протянул руку и дотронулся ладонью до холодной глади хрусталя. В тот же миг ему показалось, что его пальцы словно погружаются в черный мрак, исходивший из глубины черепа. Ягуар почувствовал, как душу охватывает ледяной ужас… Под его ладонями разверзалась бездна, глубины которой не знал ни один смертный. Там, в кромешной неземной тьме, вспыхивали и гасли искры, точно звезды на ночном небе.

Боль, обжегшая в первый момент пальцы Ульпака, прошла. Ягуар стоял в полном оцепенении, погрузив руку в пустоту, пылавшую ледяным огнем. Тольтеку показалось, что странный предает затягивает его внутрь. Он как зачарованный не отрываясь смотрел на шар, и его взору открывались страшные в своей удаленности от человека картины. Как он мог думать о своей силе? О даре Шкик? Что были его род или весь народ тольтеков перед этой мощью, бесконечностью, холодом? Как вообще люди осмеливались вести свою лишенную смысла жизнь, когда там, высоко-высоко, двигались те, кому вечным законом дано право быть хозяевами всего?

Они казались отвратительными, одновременно вызывая ужас и выворачивавшую душу гадливость. Само их существование представлялось невозможным для человеческого ума. Ульпак отшатнулся от черепа, сжав голову руками. Знание, которое с этой минуты поселилось в нем, тяготило молодого воина нестерпимой внутренней болью. Одна из этих тварей — худшая и невыносимейшая — оторвалась от своих собратьев и бог весть как оказалась здесь, на Земле. Она пребывала погребенной где-то далеко во льдах. Так далеко, что Ульпак даже не знал, где это. Но там Зверь был накрепко замурован и покоился в странном полусне, лишь изредка ворочая уродливым подобием плавников. Его разум дремал и одновременно жил, видел, знал и мог в любую минуту восстать. Эта минута стала бы худшей в жизни людей. Всех — и белых атланских собак, и свободных от их унизительной власти тольтеков, и тех свирепых воинов, которые обитали далеко на севере за туманными горами.

Плен чудовища на глухой, забытой Богом Земле, вдали от великих битв беспокоил остальных тварей. Они плотно сплетались в тугой клубок и враждебно копошились вокруг хрупкого, как яичная скорлупа, мира, желая раздавить его липкими щупальцами звездной тьмы и освободить того, кто внутри. Камень был связующим звеном между ними, непостижимым образом соединяя небесных гадин с той, что покоилась во льдах. И здесь — в Месте Змей, в горах Тулума, на цветущих мертвых землях Ар Мор — везде ходили и ползали их слуги, маленькие и большие, разумные и бессмысленные, извлекавшие из недр земли нечто важное, без чего приход остальных тварей на помощь своему страшному собрату был невозможен.

Угроза казалась настолько острой, что Ульпак ощутил ее почти физически, его спина стала мокрой от холодного пота, и липкий ручеек потек между лопатками. Неприятное чувство вернуло тольтека к реальности. Сколько он простоял над черепом? Наверное, очень долго, потому что за грубыми квадратными провалами дверей уже сгущались сумерки.

Слабый ветерок пошевеливал волосы на голове Ульпака, но и это ощущение было ему противно, словно кто-то касался его головы и лица мягкими неуловимыми плавниками. Воин снял плащ, разложил его на полу и, с усилием взяв череп с алтаря, завернул его в пеструю ткань.

Кто его мог увидеть? Камни? Или ползавшие среди них змеи? Ягуар не знал, но ему все время казалось, что за ним наблюдают — настороженно и недобро. Он медленно сошел вниз с пирамиды, часто оскальзываясь на собственной крови, испачкавшей ступеньки главной лестницы.

Когда тольтек достиг ее основания, вокруг царил уже глубокий мрак, и он только по слабому шуршанию сознавал, что змеи никуда не ушли из развалин своего города. Но не они встревожили Ульпака. Прекрасно видевший в темноте, ягуар разобрал среди густой громады зелени, обступившей пирамиду, несколько фигур. Они стояли неподвижно, словно ожидая кого-то, и это сильно не понравилось тольтеку. Воин сознавал, что самого его прекрасно видно на фоне более светлой лестницы. Последние несколько шагов он проделал быстрее и, оказавшись на земле, попытался отступить от пирамиды в тень.

Ульпак сумел скользнуть среди колючих веток акации почти бесшумно, но стремительно метнувшиеся из-под ног змеи выдали его с головой. Неизвестные люди приближались, и ягуар увидел, как в слабом свете луны блеснула бронза их мечей. Тольтек отступил на шаг, разжал руки, опуская плащ с драгоценной ношей на землю, быстро извлек из-за спины широкий длинный кинжал и увесистую обсидиановую палицу. Когда-то он очень надеялся на это оружие, оно казалось ему лучшим из всего существующего, но после пребывания в плену ягуар предпочитал клинки белых собак.

Неизвестные — их было трое — выступили из темноты на плитки дорожки перед пирамидой, и наиболее высокий из них шагнул вперед. Сердце тольтека подскочило в груди и облегченно опустилось на свое место. Ему показалось, что он узнал рослую фигуру акалеля. Ульпак опустил палицу и без страха двинулся к нежданным гостям Змеиного города. Не доходя нескольких шагов, он поднял ладонь кверху.

— Да пошлют боги долгих дней Сыну Солнца и его свите. — Губы Ульпака помимо его воли сложились в улыбку.

В ответ на его приветствие не последовало ни звука. Люди быстро переглянулись между собой, и первый, стоявший возле акалеля, обратился к нему на странном наречии. Это не был атль, Ульпак не понял ни слова.

Принц вскинул руку и повелительно показал на сверток, лежавший у ног тольтека. Он повторил слова на диком языке, который ягуар слышал впервые, но жест и угрожающий тон, каким они были произнесены, не оставлял у воина сомнений.

— Чего хочет акалель? — удивленно произнес он, отступая и машинально отодвигая ногой драгоценный сверток с черепом.

В воздухе свистнул меч, и Ульпак почувствовал острую боль в правой руке.

— Собака! — взревел он. — Белая собака!

Следующий удар противника пришелся уже на резко вскинутый вперед кинжал. Ульпак с силой оттолкнул меч от себя и занял оборону. Трое — это было многовато, особенно для измученного дневным походом и потерей крови человека. Но тольтек не собирался отступать, он был так потрясен и оскорблен поведением акалеля, что готовился здесь же прирезать вероломного побратима.

— Так Сыну Солнца нужен был этот проклятый череп? — взревел ягуар, отбивая новые удары. — Из-за него акалель не убил Ульпака! Не надо было верить… глупая Шкик!

Противники тоже что-то хрипели, но все на том же странном наречии. Теперь они стояли совсем близко, и тольтек хорошо видел врага. Он мог бы поклясться, что перед ним Акхан, только… как-то странно одетый и вооруженный. Атлан никогда не носили таких тяжелых кованых сандалий и высоких поножей, их тела не покрывались кожаными куртками с бронзовыми бляхами, а руки всегда были голыми. Зачем надевать на руки чужую шкуру, если есть своя?

Спутники принца стояли в стороне, наблюдая за поединком. Они в любую минуту готовы были прийти на помощь своему господину и, казалось, пока воздерживались лишь из почтения к его праву первому убить жертву. Ульпак размахнулся и широким рубящим ударом полоснул врага по правому плечу. Только кожаные доспехи спасли акалеля, если это был он, от потери руки. Но рана должна была оказаться глубокой, потому что противник взвыл и отскочил назад, бросив меч и схватившись левой рукой за плечо. Такое поведение еще больше поразило Ульпака. Ягуар мог бы поверить в вероломство, но не в трусость своего побратима.

Враг махнул ладонью спутникам и что-то гортанно крикнул. Они вытащили из ножен мечи и направились к тольтеку, но впавший в боевую ярость воин был неуязвим для двух явно вяловатых рубак. Один из них получил палицей по колену, раздался характерный хруст кости, и противник откатился по дорожке, больше не выказывая желания вступать в схватку. Другой начал сам пятиться и наконец побежал вслед за своим господином.

Через минуту из-за кустов раздалось тревожное ржание и храп. Все трое были на лошадях, а главный враг держал в поводу четвертого жеребца, в котором Ульпак с горьким сожалением узнал Бэса.

Он потерял коня, но сохранил череп и собственную жизнь. Было ли этого мало? Нет, но худшая утрата легла тенью на его душу. Неужели перед ним минуту назад с перекошенным ненавистью лицом стоял акалель?

Единственный раз в жизни Ульпак поверил другому человеку. Поверил врагу, восхищался им, почти боготворил, а он оказался предателем!

Горесть была нестерпимой. Ягуар сел на белые растрескавшиеся плитки дорожки и, как ребенок, заплакал.

Конечно, Шкик ничему не поверила.

— Это не он, — пожала плечами царевна. — Это другой, второй…

— Какой второй? — буркнул брат, тяжело скидывая с плеч свой свернутый мешком плащ. Скрытый в нем хрустальный череп, который ягуар уже ненавидел, опустился на землю с громким стуком.

— Осторожно! — всплеснула руками девушка. — Ульпак его расколет! — Она присела на корточки и кончиками пальцев принялась разворачивать перепачканную ткань. — А где же твое чудовище? — спросила сестра без всякого интереса.

— Тот, второй, увел Бэса, — с трудом выдохнул Ульпак, он и сам не предполагал, что так сильно привык к этой четырехногой бестии.

Чумазая царевна потребовала, чтобы брат оставил ей череп и немедленно отправлялся домой в Тулум, к дяде.

— Шкик сошла с ума? — переспросил воин и с остервенением поскреб в затылке — все-таки он чувствовал себя нестерпимо грязным! — Бедный Ульпак достал для Шкик волшебный череп, и теперь Шкик избавится от Ульпака? Чтоб владеть колдовством одной?

Девушка зашлась тоненьким хохотом.

— Ульпак такой дурак, когда пытается думать! — бросила она. — Шкик и так владеет колдовством одна. С черепом или без него — все равно. Просто череп сделает маленькую сумасшедшую великой жрицей! — Ее глаза расширились. — В Тулуме Ульпака ждет красная царская повязка.

— Ха-ха, — мрачно сообщил тольтек, но спорить с сестрой дальше не стал, потому что это было бесполезно. А вдруг она действительно знает, как при помощи проклятого черепа извести дядю? Ведь все его вещие сны до сих пор сбывались…

Больше не вступая в перебранку со Шкик, воин наспех перекусил остатками кукурузных лепешек, которые царевне недавно принесли соплеменники, просившие помощи для роженицы.

— Ульпак уходит, — коротко сказал он, потрепав сестру по щеке.

— Вот еще! — хмыкнула она. — Шкик не расстанется с Ульпаком ни на день, ни на час. Она сразу сядет за хрустальный череп и будет видеть каждый шаг своего брата. Будет знать каждую его мысль! Шкик поможет, пусть Ульпак не боится!

«Вот ведь беда у девки с головой!» — подумал ягуар. Сейчас он испытывал к сестре безнадежную жалость и в то же время твердо верил в правдивость ее пророчеств. Ульпак вскинул на плечо свой свернутый шерстяной плащ и зашагал прочь.

Дорога до Тулума заняла целый день. И все же родной поселок был теперь очень близко. К полудню жара сделалась нестерпимой, и Ульпак присел в тени большого красноватого валуна перекусить и выпить застоявшейся воды из тыквенной фляжки. Морщась, ягуар сделал несколько глотков, когда услышал знакомый дробный звук, гулко сотрясавший сухую землю. «Ну и солнце! — подумал воин. — Где, интересно, стучит? В висках или в затылке?» Он с сожалением плеснул воду на руку и растер голову, но звук не исчез. Более того, он превратился в топот и с каждой минутой становился все яснее.

Ягуар выглянул из-за камня и обомлел — по пыльной дороге несся Бэс с обрывком веревки на узде. Клочья белой пены валили у него с морды на землю.

— Стой! Стой! Скотина, лишенная смысла! — заорал Ульпак, выскакивая на тропу и пытаясь остановить лошадь. — Сдохнешь!

Конь остановился как вкопанный, тяжело дыша. Прижавшись к его боку, тольтек слушал удары огромного сердца животного, которое готово было разорваться.

— Хороший мальчик. — Грубая рука ягуара заскользила по шее скакуна. — Глупый, но верный. Как же Бэс нашел Ульпака? Ульпак любит тупую скотину с четырьмя ногами.

Было ясно, что конь сорвался с привязи и прискакал сюда. Но как он отыскал дорогу? Ведь Место Змей находилось довольно далеко. Неужели лошадь обладала собачьим чутьем, различая запах хозяина? Этого Ульпак не знал и знать не хотел, он крепко обнял черную шею Бэса и потерся об нее щекой. Никогда в жизни у него не было вещи, которую он ценил бы так же, как это нескладное страшилище.

Отерев потные бока коня собственным плащом, Ульпак дал Бэсу отдых и лишь по вечерней прохладе двинулся дальше. Верхом путь казался ему втрое короче. Сердце ягуара сжалось, когда с высокого взгорья он увидел израненную множеством ущелий горную долину, над которой возвышалось не слишком просторное плато, чем-то напоминавшее по форме лодку и опоясанное со всех сторон земляными валами с врытым на вершине забором из базальтовых блоков.

Тулум, или Дом Ягуара, по праву мог считаться самым укрепленным родовым гнездом тольтеков. Среди буйной растительности он напоминал накренившийся корабль, вздымающийся на озерных волнах. Воин хорошо видел множество хижин, крытых тростником, каменный дворец своего дяди — длинный одноэтажный дом, лишенный окон, но изобилующий дверьми. Дальше располагались ряды алтарей и круглые каменные головы владык-прародителей, уже давно ушедших к Великому Ягуару и потому принявших сходство с ним в своих посмертных масках.

В предвечернем гаснущем свете дня тоскливо было смотреть на сотни сизых дымков, тянувшихся к небу из очагов возле хижин, и улавливать на расстоянии сытный запах плотного белого мяса игуаны. Ульпаку смертельно захотелось есть. Будь на его месте другой, он немедленно поспешил бы в город. Но тольтек предусмотрительно заночевал в лесу, взобравшись на верхние ветки драконова дерева и крепко привязав себя плащом к стволу. Лишь путник, приходивший с рассветом, считался у его соплеменников благим. Ночной же гость, по поверью, приносил с собой на плаще все ужасы темного времени суток. Ягуары не одно поколение захлопывали ворота перед носом приближавшегося к ним по дороге вечернего странника.

Бэса пришлось привязать внизу, и воин просыпался от каждого шороха, боясь, как бы на его вновь обретенное сокровище не напал хищник.

Едва утро слабым розовым светом разлилось по верхушкам деревьев и неугомонные попугаи начали свой стрекучий базар, Ульпак соскользнул вниз и зашагал к дому, полный самых мрачных предчувствий.

Действительно, что доброго мог сказать ему Топильцин? Особенно теперь, когда племянник потерял все свое войско. Какое-то время ягуар рассуждал, не стоит ли проникнуть в город незаметно, поднявшись вверх по одной из потаенных тропок, которых он знал так много. Но его словно кто-то одернул: «Разве Ульпак вор или преступник?» Воин почти услышал голос сестры. Наверное, Шкик была права, когда говорила, что стеклянный череп позволит ей наблюдать за братом.

Из распахнутых ворот поселка только еще начали выгонять лам, и пастухи встретили Ульпака как вернувшегося с того света. Некоторые упали лицом в землю, другие попрятались за кустами.

— Ульпак жив, — только и бросил им опальный царевич, перешагнув канаву для стока дождевой воды, которая преграждала ему путь за ворота. Над их верхней балкой торчали почерневшие и высохшие черепа врагов, насаженные на короткие пики. Многие из них Ульпак помнил с детства — это была еще добыча его отца. Оскаленные, обтянутые кожей головы должны были отпугивать от Тулума злых духов, но сила этих оберегов иссякала по мере того, как в них высыхали кровь и мозги. Судя по тому, что все трофеи почти рассыпались в труху, царь Топильцин не украсил род Ягуара новыми подвигами.

Стоило воину пересечь заветную черту и вступить в поселок, как со всех сторон начал сбегаться народ, возбужденно крича и тыча пальцами в грязного путника. Конечно, он был почти без оружия и подобающего случаю торжественного пернатого убора, но все же они могли бы вести себя более уважительно по отношению к одному из отпрысков царского дома! Он им не ровня, не стоит об этом забывать! Положение спасал Бэс — ни один из соплеменников Ульпака никогда не видел лошади. Поэтому огромного роста мглисто-черный конь казался им существом, вылезшим из преисподней. То, что на четвероногом дьяволе восседал погибший царевич, делало картину еще более ужасной.

Многие женщины падали на колени и поднимали к небу сжатые кулаки, тем самым укоряя Ульпака за своих потерянных в походе сыновей и братьев, но приближаться к воину никто не решался.

Вскоре весть о появлении Ульпака достигла центра поселка, и на пороге «дворца» появился Великий и Непобедимый Топильцин, за всю свою жизнь не участвовавший ни в одной битве. Он только что позавтракал кукурузными лепешками с медом, и его толстые губы лоснились от масла, а по поросшему редкой черной шерстью животу сбегали тонкие струйки пота. Лицо Топильцина было сумрачным и строгим, подбородок надменно выпячен вперед, недоверчивый взгляд упирался прямо в ненавистного племянника. Таким Ульпак помнил его всегда и по детской привычке вздрагивал, встречаясь с ним, хотя давно научил себя не бояться этих цепких коротких пальцев и давящих маленьких глаз.

«Пусть Ульпак не встает на колени, — услышал он у себя в голове негодующий голос Шкик, — не оказывает почестей дяде!» — «Ладно, ладно, — хмыкнул воин. — Бедная птичка совсем разволновалась!»

Ягуар не преклонил коленей перед Солнцеподобным и Равным богам царем Тулума, не простерся перед дядей в пыли и не поверг себя к стопам Величайшего из Великих, вымаливая у него прощение за то, что не вернулся в родной город, неся на пиках головы белых собак и ведя караваны с богатой добычей. Воин просто подвел Бэса к ступеням дворца и крепче намотал уздечку себе на руку.

— Наше войско разбито, о Топильцин. Но об этом повелитель уже знает. Вот единственная добыча, которую Ульпак забрал у атлан, — ягуар показал на лошадь, — но и ее славный воин не отдаст Топильцину, ибо эта тварь возит по земле только царей, а Топильцин не царь!

Такой наглости от Ульпака никто не ожидал. Добро бы он вернулся домой с целой армией преданных ему сыновей Ягуара! Но молодой царевич стоял перед дворцом один — грязный, в рваном плаще — и бросал подобные слова повелителю Тулума!

Толпа, собравшаяся вокруг, возмущенно загудела. Если б не чудовище, которое царевич привел с собой, на Ульпака давно бы набросились. А вдруг четырехногая тварь — знак богов?

— Выгоните этого зверя палками за ворота! — с гневом выкрикнул Топильцин.

Несколько воинов из дворцовой охраны попытались подступить к Бэсу, но не тут-то было — конь заржал и встал на дыбы. Зрелище показалось многим устрашающим, жители поселка вновь попадали на землю.

— Если Топильцин царь, — равнодушно бросил Ульпак, — пусть подойдет и сядет на скотину, которую привел царевич.

Алые перья на голове владыки ягуаров колыхнулись. Топильцину был брошен вызов. И кем?! Сыном давно раздавленного им брата-соправителя! Мальчишкой, не удержавшим даже того, что боги сами послали ему в руки, — отряда воинов, отправленных за легкой добычей в Ар Мор! Такого Солнцеподобный царь снести не мог.

— Взять его, — коротко приказал он стражникам с нефритовыми булавами в руках.

— Еще чего! — Ульпак хотел было принять оборонительную стойку, но в этот момент мелодичный голос Шкик пропел у него в голове: «Не стоит. Пусть Ульпак подчинится, это дорога к трону».

«Это дорога в сенот!» — чуть было не выкрикнул ягуар, но четверо стражников уже навалились на него, и воин ощутил удар булавы по темени. Его ноги сами собой поехали по земле, и Ульпак ткнулся лицом в красноватую пыль.

Остальное ягуар помнил как в тумане. Его связали и отвели внутрь дворца. Там стражники, явно полагавшие, что несчастный царевич, подобно сестре, помешался после плена и тяжелых странствий, усадили Ульпака у стены и дали ему воды. Все-таки он был сыном их славного государя Капака, после которого стал царствовать этот боров Топильцин и боги отвернулись от ягуаров!

В главной зале, отделенной от остальных помещений тростниковыми перегородками, заседал совет, который судил царевича. Своей неудачей в походе он доказал, что милость богов не распространяется на этого отпрыска рода Великого Ягуара. Провинившегося Ульпака ждал священный сенот, и никто из присутствующих не осмелился поднять свой голос в защиту племянника владыки Тулума. Разве нужен народу Ягуаров новый царь? Разве претендент, явившийся к Топильцину требовать отдать ему власть, не сумасшедший?

За квадратной каменной дверью надсадно ржал Бэс, которого стража пыталась загнать в хлев для лам. Им все-таки удалось поймать невиданного зверя, хотя конь, брыкаясь, покалечил двоих.

На сидевшего у стены Ульпака напало оцепенение, он ни о чем не думал, уставясь на цветные плитки пола. Закопченный потолок над его головой был сложен из таких же базальтовых блоков, что и неприступная ограда Тулума. Лишь зеленые нефритовые топоры, укрепленные на стенах в виде крестов-солнцеворотов, нарушали торжественную мрачность внутренних покоев дворца. Ульпак вдруг подумал, что совершенно не хочет быть здесь царем. После увиденной в Ар Мор роскоши родной поселок казался ему жалким. Воин утешил себя тем, что, как видно, ему и не придется властвовать над Домом Ягуара, ибо его судьба уже решена. Но последнее видение, показанное тольтеку Сетофраном в городе мертвых, говорило об обратном.

Так или иначе, впереди его ждал сенот, и, судя по всему, приношение подземным богам должно было совершиться на вечерней заре. Имело смысл поспать, поскольку ночь, проведенную на ветке дерева, трудно назвать отдыхом. Ульпак вздохнул и закрыл глаза.

Закаты в горах Тулума всегда производили на ягуара сильное впечатление. Серовато-малиновый шар солнца за каких-нибудь полчаса проделывал путь почти от зенита до шелестевшего внизу зеленого моря. Сегодня полосы облаков, залитые нежным золотом, казались Ульпаку перьями огромной птицы, прилетевшей к священному сеноту, чтоб увидеть гибель последнего из рода Капака.

Странно, но тольтеком владело какое-то приподнятое чувство, может быть, потому, что после пробуждения он позволил напоить себя беленой и сейчас, как в своем недавнем сне, вслушивался в рокот барабанов и тоненькое пение костяных флейт.

Большая Дыра ничуть не изменилась за годы, что сыны Ягуара не посещали этого места, предпочитая более скромные приношения на алтарях внутри поселка. Но сегодня жертва была слишком важной, чтобы выпустить ей кровь просто под какой-нибудь из каменных голов владык-прародителей. Не каждый день члены царского рода отправляются служить богам! Недаром сенот именовался еще Наитеукан — «место, где становятся богом». Каждый, кто с высоты священного колодца отправлялся на его дно, обретал там бессмертие.

Поэтому народ Ягуаров искренне радовался за судьбу царевича Ульпака, который, как видно, неугоден богам на этом свете, но требуется им на том. Процессия, сопровождавшая молодого воина, была пестрой, в воздухе качались срезанные ветки, женщины несли многочисленные дары — нефритовых лягушек и птиц, золотые сердца, бесчисленное множество глиняной посуды.

Впереди шествия, вопреки старому обычаю, не шел, а ехал Топильцин, который все-таки сумел взгромоздиться на Бэса. Ульпак с обидой посматривал на лошадь: неужели он так хорошо выездил жеребца, что тот подчиняется даже чужаку? Но ведь сбежал же конь от грабителей в Змеином городе! Так почему позволяет Топильцину преспокойно сидеть у себя на спине, в то время как хозяин плетется по земле, едва двигая ногами в тяжелых золотых украшениях?

Впрочем, сейчас царевичу было все равно. Он переставлял ступни в такт барабанам и слышал, как у него в ушах пульсирует кровь. Края страшной расщелины были уже совсем близко. Ритм ударов все убыстрялся и убыстрялся, флейты дули на последнем надрыве, пока… молодой ягуар не переступил грань между светом внешнего мира и кромешной темнотой сенота.

В первое мгновение он ничего не понял, чувствуя, как по его разгоряченной коже неприятно скользит холодный ветер, и удивляясь — откуда раздается резкий глухой свист? Потом Ульпак догадался, что свистит рассекаемый его телом воздух.

Стаи пестрых кецалей, сидевших на кустах вокруг Наитеукана, взметнулись в небо. Говорят, души сброшенных в сенот превращались в птиц и вили себе гнезда вокруг расщелины. Воин успел подумать, что вот так и его душа скоро будет сидеть на ветке над Большой Дырой. Затем страшный удар сотряс его тело, и, теряя сознание, Ульпак увидел столб брызг, поднявшийся из черной воды. Он чувствовал, что тонет, в его легкие набралась вода. Память нарисовала на прощание только образ бедной маленькой сумасшедшей Шкик, сидевшей в своем убежище среди камней и державшей на коленях проклятый хрустальный череп, который так и не помог им!

Потом все угасло.

Ульпак не знал, какая сила вдруг подхватила его и толкнула вверх и почему тело, которое должно было разбиться о воду, осталось цело. В какой-то непередаваемо долгий миг, когда душа воина скользила между мирами, кто-то плотно закрыл для него ворота Дома Теней, и Божественному Солнцеподобному Ульпаку, сыну Капака, новому царю ягуаров, пришлось возвращаться обратно.

Сознание вспыхнуло, как россыпь золотых искр, когда хозяйка пошевеливает палкой в углях, чтоб вновь раздуть почти угасшее пламя.

Ульпак увидел себя со стороны: огромная, неизвестно откуда взявшаяся волна несла его из глубины сенота наверх. «Так становятся богом», — сказал у него в ушах голос сестры. Ягуар видел и ее, словно для его нового зрения не существовало преград. Девушка сидела на корточках, держа руки ладонями вверх, и над ее пальцами висел в воздухе тяжелый хрустальный череп, внутри которого бесновалось звездное пламя. Ульпак вдруг осознал, как сейчас тяжело его сестре. Пот градом катился со лба Шкик, пальцы дрожали, руки вот-вот готовы были опуститься. Но покуда она каким-то непонятным для ягуара способом удерживала шар в воздухе, вода из сенота несла ее брата вверх.

Не выдержав, Шкик закричала от боли. Ульпак взвыл, поняв, что он сейчас упадет обратно. Волна со всего размаха швырнула ягуара о камни на краю расщелины, и… молодой царь вернулся в свое тело.

Его уже подхватили за плечи и тянули наверх. Ульпак рухнул на спину и несколько мгновений, ничего не понимая, смотрел в пурпурное небо над собой. Люди окружили лежащее на краю пропасти тело. Они с опаской глазели на того, кого вернули им сами боги, не приняв жертвы.

— Чего смотрите?! — в бешенстве заорал Топильцин. — Бросайте его обратно! Разве вы хотите прогневать подземных богов?

Пожилой тольтек, командовавший стражей Тулума, повернул к бывшему владыке сморщенное лицо, и в его раскосых глазах Топильцин прочитал свой приговор.

— Боги вернули царевича Ульпака Дому Ягуара, — хрипло сказал воин. — Значит, они благосклонны к нему. Видишь, царь, они взяли золотой шлем и браслеты, но не тронули человека!

Ульпак взглянул на свои руки и ноги. Действительно, тяжелые украшения свалились либо еще в воде, либо когда пенистая струя несла тело наверх. То, что голова свободна от шлема, ягуар тоже понял только сейчас.

— Боги дают Тулуму нового властелина, — шептали вокруг.

— Слезай, Топильцин. Не гневи хозяев Великой Дыры! — Командир стражников слегка постучал деревянной булавой по ладони. — Люди Дома Ягуара не хотят отвечать за то, что царь не понимает простого языка духов!

— Говорю вам, убейте Ульпака! — Хозяин Тулума в гневе повернулся к своим советникам, но и те поспешили отступить от него подальше. Вокруг бывшего владыки образовалась пустота: никто не желал соприкасаться с существом, грозившим навлечь на себя гнев богов и предков-прародителей.

— Не хотите? Так Топильцин сам растопчет Ульпака копытами этой лысой ламы-переростка!

Царь дернул узду, чтоб направить лошадь к тому месту, где лежал его проклятый племянник, в одночасье ставший кумиром черни! Стражники сомкнулись вокруг тела того, кого они уже признали новым владыкой, и выставили вперед круглые щиты, обтянутые серой кожей тапира.

— Глупцы! — закричал Топильцин, врезаясь в их ряды. — Народ Ягуара обещал Великой Дыре жертву, и если она не будет принесена, обитатели недр отвернутся от нас!

Бэс, кося красноватым дьявольским глазом, подступал все ближе к краю обрыва. Только в последний миг Ульпак понял, что происходит. Кто бы мог предположить, что лошадь окажется столь сообразительной? Командир стражников стукнул четырехногое чудовище булавой в грудь, конь заржал от боли, встал на дыбы, и Топильцин, сбитый толчком с его спины, полетел за край Наитеукана. Прямо в пасть Большой Дыры!

Вскочив на ноги, ягуар успел поймать Бэса за уздечку и удержать на твердой земле.

— Плохой, очень плохой зверь! — Ульпак хлопал жеребца по блестящей черной шее.

Конь положил тяжелую голову на плечо хозяину, и царь почувствовал, как его ноги разъезжаются от слабости. Он все еще не пришел в себя после прыжка в сенот.

— Жертва принесена, — сухо сказал старый воин, обращаясь к толпе собравшихся. — Люди Дома Ягуара приветствуют своего нового владыку. Великий и Солнцеподобный Ульпак, сын Капака, возвращается в Тулум, чтоб принести своему народу милость богов.

Ульпак выпрямился. Его вело из стороны в сторону, но двое молодых стражников, передав товарищам свое оружие, подхватили царя под руки и почти понесли в обратный путь к городу.

Ворота Тулума захлопнулись за спиной торжествующей процессии как раз в тот момент, когда за лесистыми склонами соседних гор погас последний луч солнца. Это был добрый знак, ибо ночь с ее страхами не пустили в дом. Скоро ягуары, как во времена славного царя Капака, сына Топака, украсят свой частокол новыми головами врагов, и никакие беды не посмеют подступить к их поселку!

Из долины близ Шибальбы войска атлан двигались в предгорья на северо-востоке, ко второму крупному городу Ар Мор — Тулану, в честь которого и была названа вся горная цепь. В отличие от Ши-Баль, Дома Змеиной Мудрости, Тулан был всего лишь крупным торговым центром, поставлявшим в долину красное дерево, камень и рабов из горных деревень. Там же располагался и наиболее мощный гарнизон, предназначенный не столько для защиты крепости, сколько для охоты за красными низкорослыми людьми.

Мрачный, как грозовая туча, акалель ехал чуть впереди отряда всадников, слегка покачиваясь в седле и пытаясь попасть в такт ударам лошадиных копыт. Ему это никак не удавалось — вчера он пил и намеревался сегодня продолжить. Вард укоризненно морщился, но Акхана не трогало отношение слуги к диким выходкам, которые в последнее время позволял себе Принц Победитель. Странная давящая злость поселилась в его душе с тех пор, как он вместе с Ульпаком выбрался из недр подземного вулкана Шибальбы.

Акхан сам затруднился бы ответить, что именно раздражало и мучило его в последнее время, но кровь акалеля точно взбесилась. Она ныла и бродила в жилах, вызывая то приступы внезапной дурноты, то неожиданные всплески черной ярости, граничившей с безумием. Тогда акалель, казалось, ненавидел весь свет и готов был голыми руками разорвать в клочья того, кто первым приблизится к нему.

После сравнительно легкого боя за Эман-Альбах, изящный городок к северу от Шибальбы, где располагались женские погребения и многочисленные школы кой, на принца накатил необъяснимый гнев при виде разграбленных могильников. Он без дальних разговоров приказал немедленно казнить всех пленных тольтеков, а заодно и оскверненных ими лунных жриц. Этот дикий поступок акалеля, обычно милостивого к побежденным, а тем более к пострадавшим от рук врага соплеменникам, произвел тяжелое впечатление на войско атлан. Старые соратники Акхана открыто осуждали своего командира, а некоторые боязливо перешептывались, что в акалеля вселился злой дух.

Подобные разговоры только сильнее раздражали принца. По ночам его мучили кошмары. Ему снилось, что он огромными пружинистыми скачками мчится через заросли влажной ночной травы, опустив голову к земле и напряженно принюхиваясь к примятому окровавленному следу, уводящему в глубину леса. После таких картин акалель просыпался весь в поту и уже не мог заснуть до утра. Злой и невыспавшийся, он шатался потом по лагерю, придираясь к офицерам и наводя ужас на всех попадавшихся ему на глаза.

Чтобы заглушить ощущение нараставшей тяжести в середине груди, Акхан пил, давно перейдя с легких родных вин на горькую кактусовую отраву, которой пробавлялись тольтеки. Она хоть и отдавала алоэ до тошноты, но била по мозгам не хуже кремневой палицы дикарей и, казалось, выжигала внутренности акалеля вместе с неудобной тяжестью, поселившейся в нем.

Однако утром принц просыпался больным, измученным, с пустотой в голове, напрочь расстроенным пищеварением и страхом, не зашиб ли кого-нибудь в беспамятстве. Он ненавидел себя, ненавидел Ар Мор, ненавидел Варда с его смущенно-сочувственной улыбкой и попытками хоть как-то помочь хозяину.

Наконец случилось то, что переполнило чашу терпения Принца Победителя по отношению к самому себе. Надравшись кактусовым пойлом, Акхан спал в палатке, когда его вновь посетило неуловимое, но яркое видение ночной прогулки за добычей. Он вновь мчался по каким-то зарослям, оскалив зубы и втягивая носом острый манящий запах свежей крови. Полная луна стояла над его головой, когда на поляне у озера принц увидел свою жертву — толстого кабанчика, устремившегося было в кусты. Огласив окрестности грозным рыком, акалель рванулся за ним, нагнал одним прыжком, прижал к земле и принялся зубами рвать горло противника. Отчаянно визжа и ломая сучья, кабан завертелся на скользком берегу у самой воды и столкнул-таки врага в озеро. Холодная волна обдала Акхана веером брызг — и принц очнулся.

Он сидел на полу, вцепившись обеими руками в одежду бедняги Варда, который держал в руках разбитый глиняный кувшин с остатками воды на дне. На раба было жалко смотреть.

— Хозяин, — заикаясь, промямлил он. — Хозяин, что с вами?

Акалель разжал кулаки и без сил привалился к кровати. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым.

— Как ты здесь оказался? — спросил он наконец, справившись с голосом.

Насмерть перепуганный Вард хлопал глазами.

— Я спал, как всегда, за стенкой, — с усилием выговорил он, — услышал, как вы хрипите, принес воды, а ваша милость накинулась на меня и покусала. — По искривленному лицу толстяка потекли слезы. — Я служу вашему высочеству уже десять лет, за все это время божественный Сын Солнца не только ни разу не ударил своего ничтожного раба, но и не повысил на него голоса. А сегодня… акалель чуть не убил меня. Да простят боги Варду его дерзость, но с тех пор как этот проклятый дикарь бежал от нас, ваше высочество не в себе…

Акхан потрясенно смотрел на красное от укусов горло раба и в ужасе осознавал произошедшее.

— Вард, — тихо выдавил он из себя, — меня надо убить, и как можно скорее. — Принц жестом остановил пытавшегося что-то возразить раба. — Я одержим, одни боги знают, что я теперь могу натворить! Проклятая земля! Наши люди были правы: мы все погибнем здесь. Я только первый.

— Мой господин не прав, — раздался с порога высокий, чуть надтреснутый голос.

Акалель и Вард разом обернулись. Полог в палатку незаметно откинулся, и внутрь шатра скользнула высокая, черная как ночь фигура дагомейца.

— Митуса? — в один голос выдохнули принц и раб. — Что ты здесь делаешь?

— Ожидаю, — важно отозвался негр. Он неспешно скрестил ноги и уселся на земляной пол. — Ожидаю пробуждения Зверя, — пояснил гость, понимающе, но без всякого сочувствия глядя на Акхана. — Акалель не прав, говоря, что он только первый. Акалель не прав, думая, что все последуют по его стопам. До него этой дорогой прошли сотни поколений, но на нее вступают лишь избранные.

— Что ты имеешь в виду? — Принц вытер протянутым Вардом полотенцем голову.

Негр взял со стола глиняную лампу и дунул на нее. Слабый огонек погас, погрузив шатер в непроглядную тьму. Затем дагомеец протянул руку к пологу и вновь откинул его, пропуская внутрь ночь с ее бесконечным светящимся небом. Мгла рассеялась, таинственные тени легли на пол и на лица людей, придав им иные, совсем далекие от дневной простоты выражения.

— То, что я собираюсь рассказать, нельзя ни говорить, ни слушать при свете, — заявил Митуса. — Белые атлан слишком много внимания уделяют удобству, не замечая, что оно отнимает у них весь мир. Ваши лампы оскорбляют ночь, и она перестает показывать вам свои тайны. Ваши метательные катапульты на слонах отдаляют вас от врага и не позволяют слиться с ним в радостной пляске боя. Ваши корабли встали между вами и морем, не давая вашим телам жить и умирать в зеленой пене, которую вы так любите.

— Митуса, — попытался прервать его обличения акалель, но негр лишь предостерегающе поднял руку.

— Поэтому, когда вы встречаетесь с правдой грозного и могущественного мира, вы либо стараетесь не замечать ее, либо, когда другого выхода уже нет, как сейчас у акалеля, заболеваете, сходите с ума, лишаете себя жизни…

— Прекрати! — не выдержал Вард. — Как ты смеешь насмехаться над господином? Сын Солнца храбр, он понял, что одержим злыми духами, и предпочитает лучше убить себя, чем повредить другим людям!

— Замолчи, раб, — резко бросил Митуса. В голосе негра прозвучало такое безграничное презрение, что даже раздавленному произошедшим акалелю на мгновение захотелось возмутиться и поставить зарвавшегося дагомейца на место. Но он не нашел в себе сил.

— Заткнись, ты, червяк, — продолжал Митуса, обращаясь к Варду. — Твоего голоса вообще не должно быть слышно в этом разговоре. Если еще раз позволишь себе вмешаться, я разорву тебя на куски. — Негр оскалил свои остро отточенные зубы и повернулся к принцу. — Акалель предпочитает убить себя, именно потому что испугался. Ему легче отказаться от жизни, чем заглянуть за ее пределы. Он боится, что поселившиеся в нем духи подчинят его волю. Он желает разрушить свое тело и выпустить их наружу, вместо того чтоб научиться управлять ими. Стать сильнее за счет их силы и оградить других людей от их ярости!

Акхан был потрясен, подобный путь даже не приходил ему в голову.

— Акалель должен понять, что он — другой, не такой, как все, — кивнул дагомеец. — И живет по другим законам. Таких, как он, немного, но они есть и несут тяжкую ношу одержимости долгие века и тысячелетия. Боги избрали их тела как глубокие пещеры для особенно хищных злых духов, чтоб те не могли вырываться наружу и всегда находились под присмотром. — Митуса перевел дыхание. — Если акалель удостоился чести стать носителем подобного духа, значит, он идет по нескончаемой тропе. Большинство вступивших на нее так и остались в самом начале. Все, на что у них хватает сил, это удерживать и контролировать зверя в себе. Акалель пока не научился даже этому…

Акхан судорожно опустил пальцы в осколок горшка и, найдя на дне несколько капель воды, обтер лицо. Все, что он услышал, ни на мгновение не успокоило его. Наоборот, подтвердило самые худшие предчувствия.

— Какого же зверя в себе ношу я? — выдавил он, исподлобья глядя на негра.

— Не знаю точно, но догадываюсь. — Митуса пожевал толстыми лиловыми губами. — Есть люди и целые племена, которые одержимы духом крокодила. Я видел их в низинах Черной реки у себя на родине. Говорят, здесь тоже есть люди-кайманы?

Принц кивнул. Он слышал о народе, уродующем свою кожу шрамами, наподобие крокодиловой, и обитавшем к югу от Хи-Брасил.

— Есть племена, где все женщины могут становиться львицами и охотиться по ночам. Но их ритуалы скрыты для мужчин. Избранные моего народа не только поклоняются леопарду… — Негр помедлил. — Акалель знает, что среди тольтеков род Ягуара самый сильный. — Митуса замолчал, выразительно глядя на принца.

— Ты хочешь сказать… — Акхан не мог вслух выразить мысль, пришедшую ему в голову, настолько дикой и одновременно похожей на правду она казалась.

— Разве акалель ничем не обменялся с представителем рода Ягуара? — осторожно спросил дагомеец. — Разве между благородным Сыном Солнца и полуживотным с гор не произошло ничего, что бросает тень на всех белых атлан?

В тоне негра принцу почудилась насмешка. Он заметил, как глаза Варда округлились от удивления.

— Нет, — резко бросил Акхан. — Того, что ты думаешь, не произошло, черная скотина! Но произошло гораздо худшее.

— Акалель все-таки продолжает оставаться настоящим атлан, — с едва скрываемым презрением сказал негр. — Когда он в силах и владеет собой, он никогда не оскорбляет таких, как я. Но в слабости человек уже не сдерживает истинных чувств.

— Прости. — Принц закусил губу.

Митуса пожал плечами, всем своим видом выказывая полное равнодушие.

— Так что же хуже соития с животным могло произойти у акалеля?

Акхан несколько минут смотрел в черное непроницаемое лицо собеседника, прикидывая, заслуживает ли тот откровенности. Однако принадлежность Митусы к роду Леопарда, его явная одержимость этим зверем и умение усмирять «своего духа» делали дагомейца для акалеля драгоценнейшим подарком судьбы. Во всем войске сейчас не было человека, способного не то чтобы помочь командующему, а хотя бы разъяснить ему, что происходит.

— Ульпак спас меня, и мы стали побратимами, — наконец произнес принц, опустив глаза. — Кровными побратимами, если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю. — Негр молчал целую минуту, затем встал с пола, поклонился акалелю и снова сел. Когда Митуса опять заговорил, его голос звучал серьезно и почтительно, в нем не осталось и тени прежней насмешливости. — Да простит мне Сын Солнца те слова, которые я только что сказал ему о повадках белых атлан.

Принц устало кивнул.

— Если б я знал, что произошло, я пришел бы раньше. Теперь я понимаю, почему приступы одержимости ягуаром у акалеля были столь сильны. Шутка ли — получить столько ночной кошачьей крови за раз! Я с удивлением наблюдал, как хворь, вместо того чтоб улетучиваться, нарастает день ото дня. И вот сегодня в полнолуние пришел посмотреть, что же произойдет с Принцем Победителем.

— И что ты увидел? — с тоской спросил Акхан.

Митуса снова склонил голову:

— Я увидел, как ваше высочество напали на своего раба, и сказал себе: он готов.

— И ты не помог мне? — возмутился Вард.

— Зачем? — пожал плечами негр. — Что значит твоя жизнь по сравнению с рождением Зверя?

Вард обиженно надул щеки.

— Ты все-таки открыл рот, червяк. — Митуса вскинул было руку с остро отточенным костяным когтем на указательном пальце, но принц успел перехватить его запястье.

— Не надо, я не хочу этого. — В слабом голосе акалеля послышались прежние властные нотки.

— Как будет угодно повелителю, — с сожалением отозвался дагомеец. — Но если акалель хочет дальше продолжать разговор, пусть раб уйдет. Митуса не будет делиться тайнами своего племени в присутствии существа, лишенного покровительства родовых духов.

Вард только фыркнул:

— Да будет тебе известно, дикарь, что я родился там, где подобная чушь уже никого не интересует. — Слуга осекся, встретив долгий умоляющий взгляд Акхана. Принц явно просил его уйти. С заметной неохотой раб подчинился.

— Я буду здесь неподалеку, — ободрил он хозяина. — Кричите, мой господин, если понадобится помощь.

— Спасибо, Вард, — успокоил его принц. — Не бойся за меня, хуже, чем есть, уже не будет.

Митуса саркастически хмыкнул:

— У белых атлан всегда есть няньки?

Акхан проигнорировал слова негра.

— Так к делу, — сказал он. — Как можно научиться управлять тем злом, которое у меня внутри?

Негр подался к принцу:

— Ты должен научиться жить со своим зверем мирно, заключить с ним договор. Раз в какое-то определенное время — обычно оно совпадает с той фазой луны, в которую человек приобрел одержимость, — ты должен добровольно отпускать Ягуара на свободу. Разрешать ему гулять. Для этого он полностью овладевает твоим телом — ты становишься им, а он тобой. Твоя сущность на одну ночь подчиняется зверю. Он совершает все важные для него дела и вновь сворачивается клубком в глубине души. За это он больше не беспокоит тебя до следующего полнолуния. Все остальное время ты властвуешь над ним, потому что после прогулки он обычно сыт и ленив. Но если слишком долго держать зверя взаперти, как ты делал до сих пор, дух становится голоден, зол и сам пробивает себе дорогу. Тогда возможно все — от приступов безумия, как случилось в Эман-Альбах, до настоящей смерти. Иногда голодный дух так разъярен, что загрызает своего носителя.

— Боги мои! — только и мог произнести принц. — И что же ты мне предлагаешь? Как вступить в переговоры с этой тварью? Подойти к зеркалу и сказать: эй ты, там внутри, вылезай побеседуем!

— Для этого существуют особые обряды, — без тени улыбки отозвался негр. — Они оттачивались веками и поколениями людей-кошек по обе стороны соленой воды. Конечно, жаль, что твой тольтек сбежал, он мог бы помочь лучше меня, поскольку ты стал носителем именно его родового духа. Но раз его нет, то справлюсь и я. Думаю, что наши обряды не сильно отличаются друг от друга, потому что взывают к одному и тому же Великому Духу Ночной Кошки, лишь принимающему на земле разные облики: у нас леопарда, у них ягуара.

Митуса пожевал губами:

— Какова была фаза луны, когда акалель приобрел свою одержимость?

— Канун полнолуния. — Принц как зачарованный смотрел на собеседника.

— Сегодня тоже, — кивнул негр. — Значит, будем ожидать следующего. — Он удовлетворенно улыбнулся каким-то своим мыслям. — С нынешнего утра не прикасайся к мясу, голод зверя должен стать нестерпимым, чтоб мы смогли выманить его наружу. Готовься.

Не сказав больше ни слова, дагомеец встал и покинул палатку, оставив Акхана в состоянии глубокого смятения. Принцу совсем не улыбалось становиться оборотнем, даже на короткое время. Но, с другой стороны, командующему белых атлан еще меньше хотелось терпеть поражения от невидимого внутреннего врага, с каждым днем все сильнее сокрушавшего его волю. Пока его собственное «я» не будет разделено с духом зверя, он не сможет контролировать самого себя, а значит, не сможет управлять армией. Поэтому акалель внутренне был согласен на предложение Митусы.

Вард с трудом пробирался в густых зарослях колючих акаций, не зная, правильное ли направление он избрал. За последние три недели болезнь акалеля, казалось, отступила. Несчастный хозяин больше не выказывал злобы и раздражительности, не бросался на людей. Но вялая расслабленность, в которую был погружен принц, беспокоила слугу не меньше, чем прежние вспышки гнева. Акхан мало ел и много спал днем. Зато ночами часто выходил из палатки, садился на землю и, подняв лицо к небу, надолго впадал в оцепенение.

Подобное поведение командующего пугало Варда. С ним принц оставался подчеркнуто добр, и раб замечал в глазах господина жалкое, виноватое выражение, отчего ему делалось не по себе. Однако по мере приближения нового лунного цикла Акхан становился все более отстраненным. Находясь с ним в одном шатре, Вард всей кожей ощущал нараставшее напряжение.

Митуса часто посещал акалеля, особенно по ночам, и за тонкой стенкой шатра толстяк слышал их приглушенные голоса. Чаще говорил негр, принц обычно слушал, пребывая в глубоком безмолвии. И эти посещения, и монотонный голос дагомейца, казалось читавшего на своем непонятном языке заклинания, не нравились Варду. У толстяка складывалось впечатление, что черный дикарь к чему-то готовит хозяина.

Сами по себе визиты негра не вызывали ни у кого подозрений. Войско атлан уверенным маршем двигалось к северным отрогам гор и уже практически очистило армориканскую долину от красных головорезов. Однако на подступах к Тулану их ожидала встреча с довольно многочисленной ордой тольтекских племен, давно вырезавших гарнизон города и уже около полугода хозяйничавших в окрестностях. Акалель время от времени проводил военные советы и отдавал распоряжения, а поскольку Митуса стал его правой рукой в вопросах обучения воинов, то присутствие негра в шатре командующего воспринималось как само собой разумеющееся.

Два дня назад атлан достигли небольшого городка Томапу, за которым и начинался медленный подъем в горы. Разграбленное поселение было брошено тольтеками совсем недавно. Вероятно, услышав о приближении целой армии, враг предпочел ретироваться в горы и там спрятаться за мощными укреплениями Тулана. Подобное поведение противника не радовало: краснокожие варвары явно собирались с силами. Но акалель утешал себя тем, что тольтеки совсем не умеют вести войну в городах. Крепость Тулан станет первой, которую им предстоит оборонять, и это при условии, что все запасы уже съедены, а стены во многих местах сломаны ими же самими.

Расположив войска недалеко от Томапу, принц отправил в горы лазутчиков, чтобы подробнее разузнать о местонахождении тольтеков. Но на этот раз Митусы не было среди разведчиков. Негр остался подле командующего и, по мнению Варда, что-то затевал. Раба пугало и приближение полной луны, столь много, как он узнал, значившее для дикарей.

Предчувствия толстяка подтвердились. Ночью он услышал слабый хруст тростниковой циновки за стеной, где спал акалель, а затем увидел, как две тени выскользнули из шатра и быстро двинулись через лагерь в сторону гор. Помедлив немного, Вард вышел на улицу и на почтительном расстоянии последовал за ними. Он терпеть не мог ночных прогулок, тайн и приключений, всем сердцем негодуя на окружающих за то, что они не живут себе тихо-мирно, как всю жизнь мечтал прожить он, Вард Тимей, сын купца из Луксы, маленькой колонии Туле на юго-востоке Гипербореи. Похищенный когда-то пиратами и проданный в рабство во враждебный Атлан, Вард быстро привык к новому положению. Прежняя жизнь давно изгладилась из воспоминаний толстяка, возможно, потому, что он был тогда слишком мал, но вероятнее, потому, что Луксы уже давно не существовало на земле — ее разрушили атлан во время своих бесконечных войн с королем Алдериком — и бежать Варду было просто некуда.

Кочуя из рук в руки вместе с дарами и наследствами, он оказался в доме принцессы Сенуи и был выигран в сенет ее супругом, принцем Акханом, у ее брата, принца Тутмоса. С тех пор Вард служил Сыну Солнца в качестве домашнего раба и мог бы поклясться, что за всю жизнь не встречал более покладистого, нетребовательного господина, которому лень было даже как следует наказать слуг. Со временем Вард стал подозревать, что божественное спокойствие Принца Победителя проистекает из его неистощимого презрения к людям. Видимо, акалель был убежден в абсолютной глупости окружающих, а потому и не гневался, считая ниже своего достоинства отвлекаться на подобные мелочи. Как бы то ни было, но жилось у Акхана неплохо, и если б судьба не бросала командующего из болот Хи-Брасила в жаркие пустыни Та-Кем, Вард мог бы благословлять богов за такого господина. Но нет в жизни совершенства! Чего-чего, а покоя с акалелем не предвиделось.

По натуре Вард был трусоват, и путешествие вдоль разрушенных стен поселка Томапу, из-за которых до него время от времени долетали завывание и тявканье гиен, не внушало рабу бодрости. Но надо же было следовать за господином! Вард ни на волос не доверял черному дьяволу Митусе. Раз уж такой замечательный и, по всему видно, благородный воин, как Ульпак, мог предательски наделить акалеля неведомой хворью, то чего ждать от остальных дикарей? Наверное, все они созданы на погибель белым людям! Куда это еще негр может завести доверившегося ему принца? И что с ним сделать?

Мокрый от холодного пота, Вард начал неудобный подъем по крутому склону, по которому незадолго до него прошли два преследуемых им человека. Несколько раз хорошенько навернувшись на незнакомых камнях, толстяк выбрался на вершину холма. Перед ним простиралась горная долина, густо поросшая полными подозрительных ночных звуков джунглями. Слава богам, больше не нужно было никуда карабкаться! Но хорошо заметные на открытом пространстве фигуры Митусы и акалеля исчезли за деревьями.

Под ногами у Варда что-то шныряло и копошилось. С отвращением ступая по корягам, раб двинулся вперед. Через несколько минут он остановился, напряженно вслушиваясь в темноту. Ночь была полна пугающих шорохов: кто-то крался за кустами, кто-то сползал по гладкому дереву у самой головы Варда, скользя по стволу чешуйчатым телом.

На лбу у раба вновь выступила испарина. Бедный акалель! Где он теперь? Что с ним? На эти вопросы не было ответов, старина Тимей понял, что заблудился и давно потерял след хозяина. Тяжелая толстая анаконда шлепнулась с ветки у самых ног Варда и, не обращая ни малейшего внимания на оцепеневшего от ужаса человека, уползла в траву. По руке раба от запястья к плечу прошествовал громадный мохнатый паук с целым выводком паучат и переполз на дерево. К счастью для Варда, он стоял неподвижно, а то бы рисковал подвергнуться нападению всего, что здесь двигалось, ползало и летало. Раб похолодел от мысли, что поблизости может оказаться не только эта опасная мелюзга, но и какое-нибудь большое хищное животное: пума или ягуар. Кто знает?

Отчаявшийся Тимей уже готов был бросить все и искать путь назад, но темный лес вокруг не давал ему ни малейшего ориентира, двигаясь на который он мог бы выбраться обратно к склону холма. Что-то крупное, похожее на летучую мышь, хлопая крыльями, пронеслось мимо Варда и оцарапало ему когтями плечо. «Беги! Здесь же водятся вампиры!» — мелькнуло в голове у слуги, и в этот самый миг где-то не слишком далеко ударил барабан.

Ритмичный звук, разрезавший тугой влажный воздух ночи, несся слева от Варда, но был явно приглушен подушкой зелени. Раб не слишком хорошо ориентировался по стуку и поэтому двинулся на бой барабана медленно, выбирая дорогу и надолго застывая, чтобы понять, удаляется или приближается эхо.

Не менее получаса он проплутал среди деревьев, прежде чем ветки начали редеть и глазам Варда предстала тесная открытая поляна с раскидистым деревом. Под ним у самых корней был разложен небольшой костер, угли которого слабо тлели, придавленные медным котелком. С толстой ветки прямо над котлом свешивалась пеньковая веревка с множеством узелков и нанизанными на нее пальмовыми листьями. Она походила на расстегнутое ожерелье, один конец которого был привязан к дереву, а другой — опущен в кипящее жерло колдовского сосуда. Кроме листьев на веревку оказались надеты какие-то острые предметы, поблескивавшие в темноте. Вард не сразу догадался, что это клыки и когти ягуара.

Скрытый густой листвой, раб мог видеть и слышать все, что происходило на поляне, сам оставаясь незамеченным. Даже ветер сейчас дул в его сторону, донося до Варда дым костра и едва различимый запах кошки. Возле огня стоял Митуса, совершенно голый, даже без своей обычной набедренной повязки из шкуры леопарда. Его лицо было закрыто маской из раковин каури. Их нити фигурно переплетались, образуя рисунок кошачьей морды. Дагомеец сосредоточенно стучал в небольшой барабан из полой тыквы. Его тугие мышцы напрягались и перекатывались под лоснящейся от пота кожей, ноги притоптывали на месте, готовые вот-вот пуститься в пляс.

Возле ближайшего куста акации, весь скрытый глубокой тенью, которую отбрасывали ветки, сидел второй человек. В темноте Вард не сразу заметил его. Однако именно ради этого человека, согнувшегося пополам и схватившегося руками за живот, как в приступе колик, горел костер и стучал ритуальный барабан. Слугу поразили отсутствующее выражение лица акалеля и его остановившийся взгляд, ясно говорившие, что душа принца сейчас пребывает где-то далеко.

Варево в котелке нестерпимо чадило и, как видно, достигало ноздрей Акхана. Принц с легким грудным постаныванием вдыхал его, с каждой минутой напрягаясь все сильнее и сильнее. Наконец он больше не смог сдерживать себя, в голос зарычал и пополз к костру. Почти в то же самое время Митуса сорвался с места и, продолжая бить в барабан, закружился по площадке вокруг корчившегося на земле акалеля.

Его танец был беспорядочен и дик. Негр крутился, подскакивал, исступленно мотал головой, ни на миг не прекращая бить в барабан. Этот пульсирующий звук отдавался в ушах Варда гулкими ударами крови. Раб оцепенел, не в силах оторвать взгляда от быстрых неожиданных движений дагомейца. Казалось, негр сам впал в транс. На его пухлых губах появилась белая пена, вскоре она клочьями повалила сквозь тонкие нити каури. Вдруг барабан смолк, и в наступившей тишине Митуса без сил рухнул на землю. Казалось, он умер. В его широко распахнутых остекленевших глазах отражалось звездное небо.

Зато по телу акалеля волной прошла дрожь, он резко приподнял голову, его взгляд на мгновение стал осмысленным, и в этот миг Вард совершенно отчетливо увидел большого белого зверя с крупными черными подпалинами на шерсти, возникшего на том самом месте, где секунду назад лежал принц Акхан. Широко зевнув и обежав вокруг костра на подгибающихся с непривычки лапах, ягуар издал рев, сотрясший ночной воздух, и скрылся в зарослях кустов, обступивших поляну.

Вард перевел непонимающий взгляд на грозно темневшее у костра тело негра и отшатнулся. Несмотря на то что дагомеец лежал без движения, с ним происходили пугающие изменения. В пляске ночных теней раб мог различить только, как напряглись и сжались могучие мышцы да внезапный ночной ветер пробежал по загривку Митусы, шевеля густую короткую шерсть. Еще мгновение — и у догоревшего огня, в полной мгле вырисовался силуэт нового зверя. Это была крупная поджарая кошка на длинных сухих лапах, привычных к долгому бегу. Леопард встряхнулся, словно после сна, и с ленивой грацией перескочил куст белых рододендронов на противоположном конце поляны.

Несчастный слуга так и остался стоять в своем укрытии — совершенно один, напротив колдовского места. Со всех сторон его окружала ночь. Он не мог двинуться вперед из боязни навлечь на себя гнев духов, разбуженных черным волшебством дагомейца. Как идти назад, Вард тоже не знал. Он давно потерял дорогу и пришел сюда на звук барабана. Но теперь, когда стук смолк, а негр с акалелем исчезли, оставалось только одно — дожидаться рассвета.

Легкими пружинистыми скачками Акхан мчался над землей. Его лапы почти не касались травы, а тело трепетно ликовало и жило каждой мышцей, каждым суставом и каждой каплей быстро струящейся крови. Он весь казался себе тугим сплетением жил, грозно поющим при новом прыжке.

Такого ощущения акалель не испытывал никогда. Он был благодарен Митусе за новое острое чувство свободы и абсолютной власти над тихим ночным миром, которое дагомеец подарил ему сегодня. Нечего было бояться и изводить себя сомнениями! Вот оно, счастье — затаенное желание каждого человека выйти из своего тела, стать кем-то совсем другим, вершить все вокруг по своему усмотрению. Право на большее. Вот что в эту ночь открыл для него негр. Преодоление в себе человека с его слишком длинными, непонятно куда заводящими мыслями. Мир прост и прекрасен. В нем можно петь и кататься по мокрой траве, можно прыгать до неба и… тут ягуар испытал приступ сводящего кишки голода и остановился.

Запахи — как никогда острые, упоительные, благоуханные, яркие, как краски. Они были новы, воспринимались иначе, чем прежде. Потный дух звериного тела казался самым ароматным и сладостным из всех — он обещал пищу. Если, конечно, это не крупный самец, а молодой, готовый к короткому бою тапир. Охотничий азарт охватил Акхана. На время ягуар полностью заглушил в нем остатки человеческих ощущений. Найти в примятой траве след, осторожно красться по нему, не спугнув даже спаривающихся на листьях ночных бабочек, — это было верхом совершенства!

Наконец раскосые желтые глаза кошки увидели слабое движение в осоке у небольшого лесного ручейка, заваленного камнями и образовавшего затон. Средних размеров тапир с легким стуком копытцев по каменистой россыпи у воды наклонился к источнику. Каким-то необъяснимым чутьем Акхан знал, что сейчас еще не время для прыжка. Пусть зверь подойдет ближе, пусть нагнет голову и начнет пить, тогда… В нужный момент лапы сами оторвались от земли, и ягуар почувствовал, как его когти заскользили по гладкой прочной шкуре тапира, не причиняя ему никакого вреда. Если мгновенно не сомкнуть челюсти на загривке врага, зверь сбросит и обязательно растопчет нападающего! Но нет, ягуар мощной хваткой вцепился в шкуру тапира и со всей силой придавил добычу к земле.

Зверь рухнул на бок, забил ногами, пытаясь вырваться. В этом положении очень опасно было разжимать зубы, но открывалась единственная возможность вцепиться в горло и разом закончить борьбу. Ягуар не думал, не прикидывал, не колебался. Он сделал то, что должен был сделать. Его клыки один раз неудачно лязгнули в воздухе, но уже вторая попытка была последней. Пьянящий вкус горячей живой крови привел зверя в неистовство, и он со всей силы вгрызся в горло добыче…

Белый ягуар был сыт. Сыт впервые за много бесконечных голодных дней. Он разорвал брюхо жертвы и с наслаждением выел все внутренности. Потом долго пил из затона и лежал под луной на серых, опутанных лианами валунах. Его тело стало тяжелым и сонным, глаза слипались. Зверь знал, что после короткого отдыха он отволочет тело тапира в кусты и хорошенько спрячет от чужих глаз. Потому что это была его охота и его добыча. Веки закрылись сами собой. Но округлые маленькие уши зверя продолжали ловить тихие шорохи ночи, а черные ноздри вздрагивали от малейшего нового запаха. И запах возник.

Он сразу насторожил Акхана, хотя был невнятен и слаб, как пыльца с цветка, примятого лапой. Вместе с ним или, вернее, чуть позже него долетел и звук. Чьи-то легкие сильные лапы, такие же мягкие и когтистые, как у ягуара, крались по той самой тропе, которой пришел к водопою Акхан. Кто-то большой и грозный, похожий на него самого, шел сюда. Шел, чтобы убить соперника. Это зверь почувствовал сразу. Может быть, в погоне за добычей он нарушил границы чужих владений? Он прикончил тапира, по праву принадлежащего хозяину этих мест? И теперь тот жаждет наказать чужака и присвоить себе его добычу! «Но это моя добыча!» Шерсть дыбом встала на загривке ягуара, он прижался передней частью тела к земле и осторожно отступил в заросли, желая для начала рассмотреть врага, а уж потом вступать с ним в схватку.

Луна светила ярко. На гребне каменной россыпи возник силуэт большой кошки. Не такой, как Акхан, — более крупной и поджарой. Ягуару не нравилось также и то, как сосредоточенно и грозно поводил в разные стороны головой враг. Еще секунда — и леопард заметил противника. Прятаться дольше не имело смысла. Легким прыжком враг соскочил с камней и с ленивой грацией двинулся к зарослям. Кажется, он был уверен в своей победе.

Стуча себя хвостом по ребрам, ягуар вышел ему навстречу. С минуту звери смотрели друг на друга, и что-то осмысленное читалось в их желто-карих глазах. Наконец леопард прыгнул первым, а его противник неловко откатился в сторону: он был слишком сыт и тяжел для схватки. Ягуар грозно замурлыкал с легкими рыкающими переливами, как бы предлагая врагу повременить со схваткой. Но леопард, кажется, не настроен был мирно принять извинения чужака за нарушение охотничьих границ. Он продолжал наскакивать на Акхана и в следующем нападении полоснул его когтями по лапе. Это вывело ягуара из себя. Что ж, если он желает драки, он ее получит!

Акалель прыгнул, но его прыжки были короче и тяжелее, чем у врага. Высоко вскинув лапу, леопард задел противника за незащищенное брюхо, а сам ягуар неловко приземлился на камни позади обидчика. Однако это была последняя неудача Акхана в схватке. Разозленный видом и запахом собственной крови, белый зверь оттолкнулся всеми четырьмя лапами от земли и на мгновение повис в воздухе. Потом он камнем упал на спину леопарда и изрядно располосовал ему шкуру. Громко рыча, кошки катались по земле, нанося друг другу тяжелые удары лапами. Морды обеих были в крови, клыки то и дело лязгали у самого горла противника, промахиваясь мимо желанной цели.

Перед налитыми злобой глазами ягуара все время мелькал какой-то обрывок нити с ракушками, болтавшийся на шее врага. В следующем броске леопард сумел придавить Акхана к земле, но тот, подняв лапу, ударил нападавшего по морде и, зацепив когтем, порвал драгоценную веревку. Раковины с тихим стуком отлетели в кусты. Леопард проводил их тревожным взглядом. Одновременно Акхан ощутил, как хватка врага на мгновение ослабла. Он вывернулся из-под более мощного тела противника, опрокинул его навзничь, вскочил на грудь и одним ударом лапы, в который ягуар вложил всю свою силу, свернул ему шею.

Долгий, почти человеческий крик разнесся над ночной поляной. Рычание зверя перешло в хрип, и глазам взмокшего, измученного схваткой ягуара предстало дикое, неправдоподобное зрелище. Пятнистый желтый враг, минуту назад бившийся, как и положено кошке, когтями и зубами, вытянулся, почернел и облез. Вместо него у ног ягуара лежало нелепо изогнутое тело негра. Дагомеец еще дышал.

При виде этой картины в душе ягуара шевельнулось что-то смутное, подавленное, чужое. Пробудившееся сознание принца Акхана взяло верх над звериным естеством.

Митуса лежал, запрокинув голову, его шея была сломана. Из глубоких ран на груди и боках сочилась кровь. Алая пелена застилала глаза негра. Затуманенным взглядом он посмотрел на неуверенно приблизившегося к нему врага и вдруг хрипло расхохотался.

— Ну и влип же ты, парень, — с трудом выговорил он. — Лучше бы ты дал себя убить.

Ягуар издал короткий жалобный рык и тронул дагомейца лапой.

— Ты хочешь знать зачем? — Толстые губы негра искривила усмешка. — Мне приказали, еще дома, в Атлане. Как приказали Тикалю и этой девочке Лальмет, которая пыталась убить тебя. И еще многим, очень многим. Видишь, какая идет охота. Так что ты — мертвый зверь. Сегодня или завтра — какая разница? — Дагомеец закашлялся кровью, его голова беспомощно стукнула о землю. — Причины же мне неизвестны, акалель. Разве Лунному Кругу задают вопросы? Ты сам не осмелился нарушить их приказание и осмотреть армию перед отплытием. Что же говорить обо мне — последнем воине из Дома Леопардов. Мне было обещано, что взамен за твою смерть атлан уйдут из земель моего рода, что леопарды больше не будут служить белым собакам!

«И ты поверил? — с грустью подумал акалель. — Когда же и кому люди Лунного Круга говорили правду? Зачем могущественным, как само море, детям Атлана бросать пусть и маленький клочок Та-Кем, населенный такими отличными воинами? Тебя обманули, мой глупый Митуса. А ты обманул меня».

Но вслух он ничего не мог сказать. Только заскулил, подняв морду к небу.

— Оплакивай же свой жребий, акалель, — слабеющим голосом произнес негр. — Ибо, так или иначе, я выполнил поручение. Я умираю, но и ты больше не вернешь прежнего облика. Пока ты валялся под кустом, призывая дух Ягуара выйти наружу, я сжег твою одежду. Теперь ты больше не станешь человеком — таков ритуал.

Душераздирающий рев раскатился над лесом. Такого вероломства акалель не ожидал!

— С каждым часом в тебе будут исчезать все прежние воспоминания. Ты уже почти забыл себя, когда охотился за тапиром, и только мое появление вернуло тебе способность мыслить по-человечески. Ненадолго. Скоро ягуар совсем возьмет верх, ты будешь жить как зверь и умрешь как зверь, а однажды твоя белая шкура украсит хижину какого-нибудь дикаря-охотника. Прощай.

Долгий, полный гнева и отчаяния рев был ему ответом. Но Митуса уже ничего не слышал: глаза негра остановились, губы сложились в победную улыбку. Возможно, он видел в этот миг счастливую охоту сыновей Леопарда в бескрайних саваннах Дагомеи, свободной от бесконечных облав белых атлан и их алчного желания власти над всеми, кто не похож на них.

Шкик сидела поджав под себя ноги и не отрываясь глядела в хрустальный череп. Несколько дней назад она сообщила брату, благородному царю Ульпаку Капаку, что намеревается провести полнолуние в храме Ягуара, в долине между двумя горными кряжами, к юго-востоку от поселка.

Две новые жены повелителя, Имахеро и Денаке, со всеми почестями сопроводили верховную жрицу ягуаров к месту молитвы и были готовы служить ей там, но Шкик отослала их вместе со стражей и носилками, сказав, что проведет время одна. На попытки брата возразить девушка с улыбкой ответила, что здесь ей не только не угрожает никакая опасность, но и более того — ожидает величайшее счастье, как для самой жрицы, так и для всего рода Ягуара. К этому дню Шкик шла всю жизнь.

Внутри темноватого святилища, сложенного из базальтовых блоков, царила прохлада. В массивный квадрат двери светила почти полная, беременная луна. Девушка улыбнулась и снова взглянула на шар, лежавший у нее на коленях. «Все так, — прошептала она, — все так, как должно быть, а теперь прошу тебя, матерь Шкик, прародительница ягуаров, приведи его к этим стенам».

Но ни завтра, ни через несколько дней Акхан не пустился объяснять Шкик разветвленную систему управления великим островом, потому что у него и у его божественного брата Ульпака Капака нашлись куда более важные дела. Акалель поспешил направить Варда в сопровождении сильного отряда ягуаров в лагерь под Томапу известить высших офицеров, что командующий жив, заключил союз с родом Ягуара и скоро прибудет для продолжения военных действий.

Одновременно Ульпак снарядил посольство к стенам Тулана, где оборонялись воины нескольких тольтекских родов, грабивших до этого долину. Он объявлял им о желании командующего армии белых атлан даровать жизнь и свободу всем, кто сложит оружие.

— Только если атлан уберут своих воинов из этой крепости, не будут ловить наших людей в горах и уводить их к себе вниз! — крикнул с гребня стены высокий тольтек в черной шкуре, накинутой на лицо и плечи.

— Это Ункас Черная Росомаха, повелитель рода Росомахи, — сказал Ульпак. — На его слово можно положиться.

— Я согласен! — сложив руки рупором, ответил Акхан. — Думаю, что сумею договориться со жрецами Шибальбы.

— Мы должны отправить посыльных к жрецам наших родов! — ответил со стены Ункас. — Атлан пропустят их?

— Да! Если повелитель росомах даст слово, что они не приведут с собой подкрепление и не начнут войну снова! — Акхан стоял на открытом месте, и любой из затаившихся за стеной тольтеков мог свободно пустить в него стрелу и тем оборвать всякие переговоры. Но, удерживаемые поднятой рукой Ункаса, они этого не сделали.

— В горах почти не осталось людей! — крикнул повелитель росомах. — Мы были бы согласны на мир, если жрецы позволят нам вернуться домой!

— Да будет так! — Ульпак вступил в распахнувшиеся ворота Тулана, чтоб скрепить словесный договор со своими сородичами, но Акхана не взял с собой, опасаясь возможного вероломства соплеменников по отношению к белому человеку.

Самому владыке ягуаров ничто не угрожало, поскольку его род был сильнейшим и все другие племена почитали превосходство людей-кошек.

— Повелитель ягуаров верит словам белых собак? — спросил Ункас, встречая Ульпака во дворе крепости.

— Повелитель ягуаров верит словам только одного из белых атлан, своего побратима, мужа одержимой богами Шкик, — с достоинством ответил царь. — Ульпак заклинает Ункаса тоже поверить тому, что говорит Сын Солнца. Он дает вашим воинам возможность освободиться из западни. Разве этого мало? Пока тольтеки раздроблены и управляемы множеством пустых голов, на большее рассчитывать не приходится!

Ункас дружелюбно хлопнул Ульпака по плечу:

— А повелитель ягуаров один хочет править всеми родами?

— Было бы неплохо, — признался Ульпак. — Тогда мы собрали бы силы в кулак и изгнали белых собак за соленую воду. А пока приходится довольствоваться тем миром, который Сын Солнца протягивает нам на кончике своего меча.

— Что ж, Ункас готов вернуться в горы, — отозвался воин. — Но слово за жрецами родов.

Владыки обменялись понимающими взглядами. Затем они отправились пировать, и лишь заполночь воины Ульпака под руки вывели своего мертвецки пьяного господина за ворота Тулана. В эту ночь все — и среди тольтеков за стеной, и в лагере ягуаров — были уверены, что переговоры скоро кончатся миром.

На следующий день акалель отбыл к своим войскам, тоже убежденный в добром разрешении дела. Его армия готова была штурмовать стены Тулана, но командующий не видел необходимости в продолжении резни. В тот же вечер Акхан отправил в Шибальбу гонца с письмом, в котором уведомлял Халач Виника о желании тольтеков заключить мир. После откровений Ульпака о жертвенном характере нынешней войны принц подозревал, что реакция жрецов будет далеко не радостной. Однако и уничтожать свою армию в чисто ритуальных схватках он не собирался. Ар Мор очищена от врагов, а значит, его задача выполнена, люди могут вернуться домой. Разумная граница и усиленные гарнизоны — вот все, что принц предложил бы для защиты этих земель. Карабкаться же в горы, поросшие непроходимым лесом, и там вылавливать и уничтожать дикарей казалось ему абсурдной задачей. Джунгли бескрайни, полны ядовитых насекомых и гадов. К тому же они родные для тольтеков, а не для его воинов. Неизвестно, куда еще забредут атлан, если устремятся преследовать отступающего противника. Возможно, им удастся сжечь и вырезать несколько поселков, но краснокожие обитатели остальных деревень как муравьи рассыплются по окрестным лесам и горам, где каждый шаг для белого человека — смерть, и будут из засады потихоньку изводить его армию ночными вылазками, плевками ядовитых стрел и еще бог знает чем! Пока все воины атлан не сгинут в этом цветущем благоуханном аду. Тогда жертва будет принесена, цель достигнута. Но это не его цель.

Вот почему Принц Победитель, ни на волос не обольщаясь миролюбием тольтеков, все же предложил им договор. А его противники, не веря ни слову белого командующего, кажется, готовы были сделать шаг навстречу.

Однако ровно через неделю все планы и надежды рухнули. Из Шибальбы пришел гневный приказ лезть в горы. Пока Акхан обдумывал, как бы пообиднее ответить Халач Винику, за лагерными рвами затрубили костяные флейты и в походную резиденцию Сына Солнца въехал Ульпак в сопровождении вооруженной охранил.

Повелитель ягуаров был мрачен и строг. Поклонившись командующему, он сообщил, что Тулан свободен для войск акалеля. Поймав удивленный взгляд Акхана, он пояснил с грустной усмешкой:

— Вчера на закате все воины находившихся в крепости родов принесли друг друга в жертву, а последний — Ункас Черная Росомаха — покончил с собой.

В палатке акалеля воцарилась полная тишина.

— Таков был ответ жрецов на их просьбу вернуться домой, — продолжал ягуар. — Ульпак говорил акалелю, что поход в Ар Мор снаряжался не ради добычи, а чтоб потоками крови умилостивить богов, которые все сильнее сотрясают красную землю.

— А разве твой род не боится богов? — наконец выговорил Акхан.

— Люди всегда боятся, — пожал плечами Ульпак. — Но у нас новая верховная жрица — Шкик, и она думает иначе.

— Что же делать? — протянул принц, скорее задавая вопрос себе, чем Ульпаку. — Наши жрецы тоже требуют самоубийства.

— Поговори со Шкик, — посоветовал ягуар. — Ульпак достал для нее хрустальный череп, в нем видно все.

Акхан не преминул последовать совету друга, как только снова оказался в Тулуме, на зеленом холме, окаймленном базальтовой стеной. Шкик совершала ежедневные жертвоприношения в тесном святилище старцев-прародителей. Она лила на плоский белый камень кровь ягненка ламы и сыпала дикий овес.

— Духи недовольны, — сердито сказала девушка. — Они хотят есть и с каждым днем трясут горы все больше и больше, требуя пищи.

Как бы в подтверждение ее слов, Акхан почувствовал слабый толчок под ногами. С каменных балок храма на земляной пол посыпалась пыль.

— Им надоела кровь животных, — пояснила Шкик.

Принц внимательно всмотрелся в ее лицо. За последние дни она изменилась. Вместо выражения нежности и беззащитности появились тревога, испуг и ожидание чего-то темного, неотвратимого, сильного…

— В чем дело? — спросил Акхан, беря ее за руку. — Чего ты боишься?

— Туудум, — откровенно призналась она. Последняя порция крови в воронкообразном стоке алтаря хлюпнула, выпустив большой алый пузырь.

Внимание акалеля привлекли священные топоры, аккуратно разложенные за алтарем на посыпанном охрой полу. В красивом рисунке креста-солнцеворота, который они составляли, для Акхана всегда было что-то зловещее. Принц протянул руку и поднял один из топоров. Он показался необыкновенно тяжелым, точно с усилием отрывался от красного пола. Образованная топором в крошеве охры ложбинка была влажной от крови, так что Акхан испачкал пальцы. Принц поднес топор к глазам. Его поразила тонкость работы. Не было никакого сомнения, что ягуары при всем их искусстве не могли с такой точностью штамповать рисунок на твердом нефрите.

Каменное лезвие топора было настолько острым, что, когда Акхан коснулся его пальцем, кожа сама собой лопнула и из нее неожиданно сильной струей потекла кровь.

— Довольно! — испугалась Шкик. — Акалель видит, как они жаждут пищи!

— Это лабрисы, — сказал принц, когда молодая жрица отвела его в дом, усадила на циновку и принялась перевязывать царапину с таким сосредоточенным видом, как если бы это была серьезная рана. — Что ты делаешь? Сейчас кровь свернется.

— Ни сейчас, ни через час, — буркнула царевна. — Если не прочесть заклинание, Сын Солнца истечет кровью. Такова сила топоров! — Шкик наставительно подняла палец. — Что такое лабрисы?

— Вот такие обоюдоострые топоры у меня дома, в Атлане, зовутся лабрисами, — отозвался принц, морщась от слишком туго перетянутой повязки. — У нас они тоже считаются священными и символизируют бога морей Дагониса, он также бог небесных вод…

— Вот именно, небесных вод, — подтвердила Шкик. — И у вас, и здесь, и в Шибальбе, где таких топоров полно! Они были подарены людям одними и теми же духами, упавшими со звезд. Духами Туудума. Для одних и тех же целей — забирать кровь. — Жрица выдержала паузу. — Туудум приказал, и воины Ункаса убили друг друга. — В ее голосе слышалась обреченность. — Туудум прикажет, и жрецы Шибальбы закроют обратный путь твоей армии. Шкик видела в черепе, что может случиться, если Сын Солнца не…

— Подожди. — Акхан остановил ее жестом. — Пусть твои женщины принесут поесть, а ты садись и рассказывай, что такое Туудум и как до него добраться.

Шкик смотрела на него не мигая.

— Ты хочешь пойти туда? Сам? Без долгой и слезной мольбы Шкик? Без ее объяснений, кто ты и почему должен это сделать?

— Я пока ничего не хочу, — прервал ее принц. — И никому, кроме Атлана, ничего не должен. Просто, насколько я могу понять, и наши и ваши жрецы служат кому-то третьему, который сидит в Туудуме. Значит, стоит пойти туда и разобраться прямо с ним. Мне приказали вести армию в горы, мы туда пойдем… и разнесем этот ваш Туудум к… — Акхан запнулся, с удивлением глядя на Шкик.

Она заливалась долгим невеселым смехом. Как очень невоспитанная девчонка, царевна показывала на принца пальцем и строила рожи.

— Иди, иди! Ты там никого не встретишь! — нахохотавшись, заявила юная жрица. — Туудум — место для паломничества. В его каменном круге гуляет лишь ветер с горных вершин, перебрасывая снег от одного монолита к другому. Но если Сын Солнца проведет там хотя бы сутки, может считать, что победил: жрецы никогда не осмелятся перечить тому, кто вышел живым из Туудума.

Возможно, у Шкик были причины пугать принца. Через три дня Акхан, полный самых дурных предчувствий, завершил долгое восхождение на заметенное снегом плато Туудум к северо-западу от поселка ягуаров. Первое, что он увидел у мрачного кольца черных камней, подпиравших небо, была привязанная к базальтовому кольцу лошадь с перекинутыми через спину пестрыми мешками поклажи. На ней покоилось тяжелое гиперборейское седло. «Да уж, я тут никого не встречу! — хмыкнул акалель, кладя руку на холодную рукоятку меча. — Паломники со всего света!» Здесь, наверху, царил пронизывающий ветер. Совершенно лысый гребень горы с венцом гигантских колонн был неуютным местечком, продуваемым со всех сторон. По-атлански легко одетый Акхан, обладавший только теплым шерстяным плащом, искренне позавидовал хозяину плотно набитых тюков. «И лошадь хорошая, только совершенно белая. Может, она заиндевела или поседела от страха?»

Действительно, на плато было как-то не по себе, а для умного животного, видящего больше, чем человек, прямо-таки страшновато. «Это, наверное, паломник, — подумал Акхан о хозяине коня. — Счастливец! Добрался сюда верхом. Я, дурак, топал на своих двоих. Да еще тащил эту тяжесть!» Тут он недобрым словом помянул Шкик, навязавшую ему хрустальный череп в надежде, что волшебная вещь убережет Сына Солнца.

Молодая жрица долго наставляла его, как надо себя вести, чтоб не оскорбить духов Туудума еще до того, как Акхан войдет в круг, чтоб они не сбросили его в пропасть. Идти следовало пешком, более того — босиком. Но от последнего акалель предусмотрительно отказался.

— Тогда надень золотые сандалии. Золото не оскорбляет богов, — настаивала Шкик.

— И отморозь себе ноги! Это же металл, девочка, металл!

Словом, после долгих препирательств он оделся и обулся так, как посчитал нужным, — на его взгляд, очень тепло. Теперь он этого не сказал бы. Своих спутников принц, так и быть, оставил за день пути отсюда, на подступах к плато. С ними остались лошади, поклажа и палатки — все это, по мнению Шкик, могло оскорбить духов — обитателей Туудума.

— Сын Солнца идет туда не есть и не спать, — строго сказала она.

— Но ведь ты так и не объяснила, что я иду туда делать? Раз там, по твоим словам, никого нет?

— Этого не знает никто, — отрезала жрица. — Пусть акалель не боится. Даже если он не вернется, Шкик уже зачала от него ребенка и его род не прервется.

«Утешила!» — зло думал сейчас Акхан. Принца беспокоило, как отнесется к его появлению тот, второй, который пришел раньше. Паломники обычно бывают очень недовольны, если им мешают. И принц их понимал: пройти долгий путь, влезть на такую высоту, чтоб по душам побеседовать с богами, и вдруг обнаружить, что место занято! Едва ты начал излагать свои просьбы и объяснять не особенно вникающим в человеческие дела духам причинно-следственную связь всего произошедшего, как оказывается, кто-то стоит на очереди у тебя за спиной и буквально изнывает от нетерпения отвлечь богов своими проблемами!

В этом неудобство людных святилищ. Но здесь, на высоте, где даже горных козлов не видно и где отношения человека с духами земли и воздуха близки до слияния, встретить второго так же кощунственно и дико, как увидеть чужака в постели невесты.

Всю дорогу по горной тропе вверх Акхан заставлял себя сосредоточиться на деле. Он не был новичком ни в вопрошании богов, ни в пестрых храмовых действах, ни в гадании на внутренностях жертвенных животных. У всех атлан магия дрожала на кончиках пальцев, и акалель не был исключением. Он знал, что для получения ответа в первую очередь надо хорошенько сформулировать вопрос. Просто и доступно для духов, отстраненных от человеческой жизни.

Однако вопросы, теснившиеся в голове Акхана, не поддавались простой формулировке. Зачем его хотят убить? Как остановить разрушение красной земли под ногами? Для чего духам Туудума бесконечно нужна кровь? Получилось нечто вроде: «Почему мы все должны умереть?» Когда принц вдумался в прямое значение заданного вопроса, он обозвал себя идиотом. И правда, трудно было сочинить что-нибудь более всеобъемлющее. Акхан попробовал еще раз: «Как избежать гибели моих войск?» Уже лучше, но это не все, далеко не все, о чем он хотел спросить духов Туудума. Вдруг ему на ум пришла совершенно бесстыдная в своей откровенности мысль: «Как от вас избавиться?» На ней он и решил остановиться.

Теперь можно было вступать в черный базальтовый круг и, воссев там на какой-нибудь поваленный монолит, полностью сосредоточиться. Дальше нужно было слушать ветер или вбирать глазами высоту неба, глубину ущелий, белизну снегов и наготу холмов под плато. Тогда, быть может, он услышит, различит, почувствует ответ — в слабом шуршании сухой желтой травы, в гуле внезапного горного обвала, в быстром шорохе змеиной шкуры под камнями… Но было нарушено главное правило — одиночество, — и, следовательно, все остальное теперь пойдет наперекосяк!

Каменное кольцо Туудума было огромно, оно занимало площадь хорошей усадьбы и состояло не менее чем из двух десятков крупных базальтовых колонн, не поддерживавших ничего, кроме неба. Рядом с ними маленькая человеческая фигурка казалась жалкой. Затеряться среди леса монолитов было легко. Акхан мог весь день проплутать между ними, так и не встретив второго паломника. Но сама мысль, что в этом пустынном месте, где и так все время приходилось передергивать плечами от неприятного тревожного ощущения, кто-то может наблюдать за ним, угрожать ему, настораживала принца.

Поэтому он предпочел, вынув меч и осторожно двигаясь от камня к камню, осмотреть кромлех. Акхан неслышно скользил между блоками. Туудум представлял собой бесконечный базальтовый лабиринт, и принц не скоро миновал его внешние кольца. Приблизившись к центру, он застыл у одной из колонн и, высунув из-за нее голову, уставился сквозь сероватые клубы холодного тумана на просторную площадку с поваленным камнем посередине.

Возле него в непривычной для акалеля молитвенной позе застыла неподвижная человеческая фигура. Сам Акхан, доберись он сюда первым, сел бы на монолит, подогнув под себя ноги, выпрямив спину и развернув грудную клетку так, чтобы ветер высоты свободно продувал все его естество. Однако странный паломник поступил совершенно иначе. Он опустился перед камнем на колени, сложил ладони рук лодочкой и опустил голову на грудь. Казалось, путник совершенно отрешился от окружающего мира. Он явно не слышал приближения чужака и тем более не собирался нападать сам. Акхан устыдился своей излишней настороженности и, опустив меч, с силой вдвинул его в ножны.

Досадливое движение принца оказалось слишком резким, клинок чересчур громко звякнул об украшенный золотыми пластинами деревянный чехол. Звук далеко разлетелся в морозном воздухе и заставил склоненного перед камнем человека вздрогнуть. Акхан выругал себя за эту оплошность, но было уже поздно. Паломник обернулся.

Это была минута!

Оба смотревших друг на друга человека сначала застыли в полном изумлении, а потом машинально отступили назад. Принц уперся спиной о колонну, а незнакомец споткнулся о монолит и с размаху сел на него, продолжая как загипнотизированный смотреть на Акхана. По его лицу пробежала гамма чувств — растерянность, ужас и, наконец, полная паника. Губы зашептали что-то невнятное, а пальцы сами собой схватились за тяжелый гиперборейский меч, болтавшийся на боку. Но вместо того чтоб напасть на Акхана, незнакомец вытянул оружие и, слабо вскрикнув, швырнул его в противника, как ребенок бросает игрушкой в напугавший силуэт на стене. Меч загрохотал по камням, а паломник опрометью, не разбирая дороги, бросился бежать из кромлеха, причем совершенно в другую сторону от лошади и поклажи.

Акхан зачарованно смотрел ему вслед. Незнакомец несколько раз споткнулся, ткнулся в обломки колонны, упал, но так и не обернулся. Через минуту его рослая фигура скрылась за гребнем холма.

Принц стоял как громом пораженный, не в силах оторвать взгляда от растаявшего в тумане призрака. Несмотря на холод, волосы на его лбу взмокли, а по спине ручьем побежал пот. Дело в том, что акалель только что столкнулся в кромлехе с самим собой.

Да, именно. Первый паломник, столь глубоко погрузившийся в молитвы у монолита, не мог быть никем иным, кроме него самого. Только… совершенно белым! То же лицо, руки, волосы, но словно покрытые инеем.

«Плохо дело, — подумал Акхан, зачерпнув рукой пригоршню снега и с силой растирая им лоб. — Встреча с собственным призраком предвещает смерть». Тот факт, что незнакомец был одет как житель далекого северного Ареаса: в тяжелый меховой плащ, высокие теплые сапоги — и вооружен иначе, чем принято у атлан, принц расценил самым худшим для себя образом. «Нельзя скрыть иглу, на которую ты сел, — сказал он. — Я видел свою внутреннюю сущность, которую так старательно пытаюсь утаить от всех. С каждым днем она становится все заметнее. Страшно, что перед самой смертью это чужое полностью поглотит меня». Ему показалась нестерпимой сама мысль, что крылатая Атлат и змееногий Дагонис отвергнут его и заставят влачиться в темный дом теней Ареаса, где он для всех чужой.

Акалель наклонился и подобрал брошенный призраком меч. Хорошее, дорогое оружие — может быть, чересчур широкое и тяжелое в лезвии? Нет, он этого не сказал бы… Глаза Акхана расширились от удивления, а губы сжались. Ему показалось, что он уже где-то видел этот клинок. Но где? На память пришло короткое беспорядочное видение, посетившее его после церемонии «возложения змея», когда у акалеля случился солнечный удар. Тогда сияющий меч ушел от него в землю. Теперь появился, словно из недр горы! Может ли принц из дома Тиа-мин взять его? Будь он простой игрушкой, трофеем… но что-то мешало Акхану взглянуть на клинок с этой точки зрения. Перед ним лежало нечто большее. Нечто, принадлежащее ему. Но совершенно невозможное для него!

Принц не заметил, как в глубокой задумчивости перебрался на камень и сел, положив меч на колени. Если представшее его глазам видение и было ответом, то он получил его совсем не на те вопросы, которые задавал духам. Или… Акхан прищурился. Неужели его хотят убить из-за примеси гиперборейской крови? Но почему сейчас? Почему не двадцать пять лет назад, когда он был еще ребенком и не успел принести ни вреда, ни пользы? А именно теперь, когда акалель много лет не выпускает оружие из рук, мечась от одной заморской колонии к другой? Подобное предположение было абсурдно, и все же оно застряло в голове Акхана.

Между тем над плато сгущались сумерки. В кромлехе, где и до этого было, мягко говоря, холодновато, наступил прямо-таки подвальный холод. «Склеп, а не святилище», — поеживаясь, подумал акалель и растер себе ладонями предплечья. Он задрал голову; на быстро темнеющем небосводе зажигались первые звезды. Прямо над Туудумом развернуло свои крылья громадное созвездие Дракона. Его мерцающие огни казались низкими и горели ярче других.

Акхан хмыкнул. Провожая его сюда, Шкик беспокоилась о каких-то страшных неведомых опасностях, но пока акалелю угрожала только одна беда: до костей продрогнуть, подхватить простуду и на следующий же день загнуться на вершине, поскольку спускаться вниз в лихорадке будет затруднительно. В это время командующий вдруг почувствовал слабую вибрацию камня, на котором он сидел.

Это ощущение было неприятным — постоянное подрагивание монолита нервировало и не давало сосредоточиться. Принц слез с камня и приложил ладонь к земле. Она тоже тряслась — едва заметно, но с каждой секундой все явственнее, так что мелкие осколки базальта, во множестве разбросанные вокруг, тоже начали подскакивать и с легким дребезжанием ударяться друг о друга. Постепенно дрожь передалась каменным колоннам, и это была уже не шутка! Вертикально стоящие каменные блоки гудели от нараставшей вибрации. Акхан видел немало землетрясений, но в подобную передрягу попал впервые.

Одна из ярких блесток в созвездии Дракона начала расти. С каждой минутой она становилась все больше, словно придвигаясь к земле. Вскоре Акхан мог уже различить ее форму. Громадная хищная птица с длинным, остро отточенным клювом и сияющими темным пламенем каплевидными глазами камнем летела с небес к кромлеху. Яростный вой, издаваемый при этом чудовищем, заставлял дрожать камни на плато. Словно в ответ на этот звук в недрах под землей раздавалось нарастающее гудение. И вдруг почва под ногами принца сама собой поползла, и акалель с размаху шлепнулся лицом вниз. Ему удалось уцепиться руками за выбоины в базальте одной из колонн, в то время как огромная плита, на которой, оказывается, стоял кромлех, оторвалась от такой же огромной плиты. Они раздвинулись, как мост. Акхан повис, держась за каменный блок и благословляя богов за то, что находится на тыльной стороне плиты, а не болтает ногами над пропастью.

Из глубины земли хлынул ослепительный, неестественно белый свет. Гул усилился до такой степени, что у Акхана заболели уши. Ему показалось, что у него вот-вот хлынет носом кровь. Ужасная птица, переливаясь и сверкая своим металлическим оперением, опускалась все ниже. Чем-то неуловимым она напоминала змею — длинным ли телом, треугольной ли приплюснутой головой, — да, пернатую змею с клювом и крыльями. Принц видел ее блестящее брюхо со швом, мощные лапы без когтей, вместо которых чудовище обладало огромными золотыми дисками, и они вращались!

Вокруг столбом стояла пыль, закручиваясь в тугие смерчи. Несколько минут назад на плато царил жуткий холод, теперь Акхан чувствовал, что поджаривается. Даже базальтовая колонна, за которую он держался, раскалилась и обжигала ладони. В какой-то момент акалель не выдержал, и его пальцы разжались. Он сначала полетел вниз, затем покатился по склону и наконец застрял, удерживаемый одним из упавших блоков. Принц потерял сознание лишь на мгновение, за это время страшная птица успела опуститься в светящееся ущелье между плитами. Поэтому, когда Акхан пришел в себя, над его головой уже ничего не гудело, не сверкало и не тряслось. Камни плато вибрировали гораздо слабее, сияние из расщелины стало мягче. Зато где-то глубоко-глубоко под землей слышалось неумолчное шуршание пересыпающихся горных пород.

Принц осторожно пополз вверх по стоявшей под наклоном плите. Через несколько минут он подобрался к ее краю и заглянул внутрь. Яркое сияние заливало чрево горы. Там, внизу, куда спустилась хищная птица из созвездия Дракона, что-то гудело и грохотало, словно в огромной кузнице. Красноватые отблески ложились на стены, вздрагивавшие при каждом следующем ударе. Казалось, тысячи молотов разом опускались на тысячи наковален.

Принц буквально с младенчества участвовал во всевозможных ритуалах и свято верил в страшные сказки своего народа, но он еще ни разу в жизни не видел ни одного волшебного существа — доброго или злого. Поэтому Акхан до боли в глазах всматривался в сияющую глубину пещеры, где далеко на дне мелькали и передвигались скрюченные черные фигурки духов горы. Вечные кузнецы, самими богами приговоренные к своему ремеслу, — они-то и сотрясали плато Туудум, цепь Туланских гор и всю красную землю Ар Мор. Вероятно, они делали это для железной птицы, зачем-то спустившейся к ним в подземелье.

Акхан с удивлением наблюдал, как во чрево чудовища духи погружают какую-то руду. Может быть, они так кормили это странное существо? Что люди знают о пище пернатых змей? Удивительно было и то, как именно птица поглощала подношения горных духов. Она не открывала клюва, а принимала еду через распахнувшийся живот.

Наконец чудовище насытилось и захлопнуло стенки своего бездонного желудка. Черные существа расползлись от него подальше. Птица вновь взвыла, из-под ее лап рванулись столбы огня, и она начала подниматься вверх.

Акхану опять сделалось нестерпимо жарко; когда же птица показалась над краем расщелины, плиты начали снова сдвигаться. Грохот и вибрация были страшными, но акалель все же удержался, закатившись за один из монолитов. Едва земля встала на место, продолжая дымиться и вздрагивать, как из глаз чудовища ударил яркий свет, озаривший все плато Туудум. Благодаря чему принц понял, что вся почва под его ногами покрыта многочисленными витиеватыми рисунками, переплетавшимися вокруг базальтовых колонн в виде большой змеи.

При других обстоятельствах это открытие заинтересовало бы Акхана, но сейчас ему было не до орнаментов. Птица заметила его. Ее сияющий взгляд выхватил маленькую человеческую фигурку, скрючившуюся у одного из монолитов. Чудовище начало вновь снижаться. При всей своей храбрости акалель все же был только человеком, и ужасная громада, опускающаяся на него с неба, напугала принца.

Он заметался между камнями, пытаясь спрятаться, но тщетно. Жуткое чрево чудовища вновь распахнулось. На мгновение Акхану показалось, что сейчас вся поглощенная пернатым змеем руда высыплется ему на голову. Но произошло нечто невообразимое. Воздух вокруг акалеля сгустился настолько, что буквально стал твердым, а потом начал скручиваться в длинную воронку и всосал принца внутрь птичьего желудка.

Какое-то мгновение Акхан в панике наблюдал, как его ноги отрываются от земли, а потом потерял сознание, потому что давление воздуха на его тело стало нестерпимым.

Принцу показалось, что он очнулся от тишины. В брюхе птицы не было слышно гула и дрожания земли. В нем царил странноватый запах, какой бывает после сильного ливня с грозой. Но не запах заставил Акхана вздрогнуть от неприятного ощущения и изо всех сил вжаться в пол.

Когда акалель разлепил глаза, он остолбенел от увиденного: над ним склонялись какие-то зеленовато-серые червяки, жившие в чреве чудовища. Они были покрыты гладкой, как у лягушки, кожей и имели выпученные черные глаза без малейшей искры света в их непроглядной глубине. Взгляд этих раскосых капель мрака парализовал Акхана, и хотя у него не были связаны руки и ноги, он не мог пошевелить даже пальцем.

Наконец один из них протянул к пленнику свою мерзкую лягушачью лапку. Он схватился ею за пестрый заплечный мешок — подарок Шкик, — в котором лежал злополучный хрустальный череп. Веревочки, стягивавшие горловину, расползлись, и волшебный шар со стуком выкатился на пол. В этот миг принцу показалось, что череп светится изнутри тем же непроглядным черным пламенем, что и глаза существ. Червяки издали резкий свистящий звук, от которого у Акхана заложило уши, и все, как по команде, повернулись к черепу. Кажется, они были потрясены. Находка настолько поглотила их, что червяки смотрели только на нее, и акалель с облегчением почувствовал, что может двигаться.

С паническим криком он выхватил свой меч и кинулся на уродцев. Кажется, они не ожидали нападения с его стороны, потому что удивленно заверещали и в ужасе побежали прочь по гулкому желудку птицы. Стряхнувший с себя оцепенение Акхан бросился за ними, размахивая клинком. Зеленые червяки едва доходили ему до пояса, но они попрятались за огромные металлические ребра чудовища и начали оттуда поливать противника пучками огней. Акхану обожгло правую руку, в которой он держал меч, но принц перебросил оружие в левую. Только тут он заметил, что сжимает не свой атланский клинок, а подобранное им в Туудуме оружие призрака.

Несколько червяков свалились, подкошенные его мощными ударами. Акалель с отвращением заметил на лезвии меча полосы белой слизи, видимо заменявшей существам кровь. Он отмахивал направо и налево, круша все, что попадалось ему под руку, и удивляясь, что у чудовища столь жесткие безводные внутренности. Впервые во время боя Акхан потерял контроль над собой и понимал, что это произошло от охватившего его ужаса. Он столкнулся с чем-то, превышавшим всякое понимание. Принц ничего не видел от ярости, только тупо работал мечом.

Вслед за отступавшими червяками он ворвался в голову птицы. Подумать только, у нее была пустая черепушка, внутри которой копошились еще несколько зеленых уродцев, переползая по светящейся россыпи стеклянных бус на плоской металлической доске. Они светились и мигали, приковывая все внимание червяков. Возможно, это были главные сокровища пернатого змея, которые он проглотил, чтобы никогда не расставаться с ними. Принц с яростью рубанул по доске мечом. Звук, который после этого раздался, нельзя было сравнить ни с одним известным акалелю звуком, который издавало перед смертью живое существо. Металлический лязг, затем треск и шипение выскочивших из доски маленьких цветных шнурков, которые искрили и противно дымили.

Зеленые червяки разом взвыли и хотели было броситься на Акхана всей толпой, но он не дал им, отмахнув мечом всего пару раз. Те, кто еще не был разрублен, в панике отступили обратно в брюхо птицы. Но внимание самого принца приковали пустые глаза чудовища. Они оказались прозрачными, и сквозь них было видно, как в глубокой темноте ночи покоится внизу плато Туудум. Однако это спокойствие продолжалось недолго. Неожиданно для Акхана пернатый змей качнулся, накренился клювом вниз и начал падать. Еще секунду принц во все глаза смотрел на несущийся прямо на него каменный крут, а потом бросился из головы птицы вслед за оставшимися в живых червяками.

Снова оказавшись в животе чудовища, Акхан увидел, что червяки сумели вскрыть брюхо птицы и в панике выпрыгивают из него вниз, прихватив с собой какие-то тючки из пестрой материи. Острое чувство опасности заставило акалеля пробежать по скользкому накренившемуся полу к открытой дыре и схватить одного из готовых соскользнуть в нее уродцев за ноги.

Резкий удар воздуха заставил Акхана ненадолго задохнуться, но он не выпустил скользких лапок своего жутковатого спутника, который, торопливо лопоча какие-то ругательства, дергал свой пестрый сверток за какие-то веревочки и колечки. Сцепившись друг с другом, они камнем летели к земле. Благодаря тяжести Акхана он и его невольный спутник падали быстрее остальных. Принц видел, как над головами червяков вдруг раскрылись и заколебались в воздухе огромные цветочные чашечки.

Наконец и червяк, которого Акхан держал за ноги, справился со своими веревками, что-то резко дернуло акалеля наверх, и он заметил, как над ними тоже распахнулся яркий купол. После этого падение замедлилось, стало плавным, и вскоре ноги принца коснулись земли. В следующую секунду ткань накрыла его с головой. Зеленый червяк сориентировался быстрее принца и, издав жуткий писк: «Чип, чип, чип!!!» — бросился прочь. Остальные существа тоже как горох посыпали со склона.

Не дожидаясь, пока страшная птица рухнет на плато, Акхан последовал их примеру. Он выбежал из внешнего крута лабиринта как раз тогда, когда птица закрыла собой полнеба. Отчаянное ржание привязанной к базальтовому кольцу лошади задержало принца. Подбежав к ней, акалель торопливо открутил повод от камня и потащил бьющееся от страха животное за собой вниз по склону.

Он продолжал бежать даже тогда, когда сзади раздался жуткий грохот и земля под ногами вздыбилась. Принца подняло вверх и бросило далеко вперед. Падая, Акхан ударился головой о камни.

Сознание вернулось к акалелю не сразу. Сначала он почувствовал, как что-то теплое и шершавое касается его лица, а потом влажную кожу обдувает холодный ветер.

Большая белая лошадь стояла над ним и тыкалась мордой в его щеку. Принц попытался поднять голову. Это у него получилось, хотя все тело очень болело, как после хорошей драки. Еще через несколько минут акалель попытался сесть, а затем и встать, уцепившись руками за ремень подпруги. Хорошо, что кобыла не убежала. Если Акхан сможет взобраться на нее и удержаться в седле, то ему не придется двигаться отсюда почти ползком.

Картина разрушений, представившаяся его глазам, была ужасна. Вскарабкавшись верхом, принц мог разглядеть ее гораздо лучше, чем с земли. Сейчас он стоял под холмом, на котором раньше располагался кромлех. Никакого Туудума больше не было. Базальтовые блоки валялись в беспорядке. Тело страшной птицы, рухнув с небес, разворотило святилище и недра горы под ним.

«Как от вас можно избавиться?» — всплыл в голове принца вопрос, который он собирался задать камням, когда поднимался сюда вчера вечером. Не мог же Акхан в самом деле рассчитывать, что в ответ на свое наглое заявление он получит столь впечатляющую демонстрацию!

Чуть выше по склону, среди кучи развороченной земли что-то поблескивало. Принц направил туда лошадь и вскоре с огромным удивлением увидел вещь, новой встречи с которой он никак не ожидал. Хрустальный череп валялся между камнями и скалил свои прозрачные зубы в иронической ухмылке. Из всего, с чем вчера имел дело акалель, волшебный шар был единственным, что уцелело. Акхан нагнулся и поднял его — на гладко отполированной поверхности не было ни одной царапины, ни одной пылинки. В душе у принца возникло нехорошее чувство, ему захотелось бросить череп здесь и больше никогда не прикасаться к нему. Но мысль о Шкик заставила его подобрать шар.

Лошадь медленно шла по склону, выбирая дорогу между глубокими трещинами в почве и россыпями камней. «Умная девочка». Принц ободряюще похлопал кобылу по шее. Животное не только позволило более слабому человеку сесть себе на спину, но и везло Акхана очень осторожно, как если б тот был серьезно ранен. Чувствовалась прекрасная выучка, которой славились гиперборейские кони. «Кажется, я получил подарок богов вместо украденного Бэса. Как же тебя назвать? Как звал тебя прежний хозяин?» В этот миг Акхану пришло в голову, что прежним хозяином лошади был он сам, или, вернее, его призрак в гиперборейском обличье. Кобыла явно принимала его за своего господина. «Интересно, у теней бывают живые лошади?»

Мысли принца были прерваны появлением его спутников. Сопровождавшие акалеля к плато Туудум воины после напугавшего их ночного землетрясения решили подняться вверх по склону и поискать останки командующего. Они были абсолютно уверены, что храбрый Принц Победитель погиб, вопрошая камни или сражаясь в кругу Туудума с духами здешних мест. Каково же было их удивление, когда люди сначала увидели катившихся прямо на них с горы мерзких зеленых уродцев, которые размахивали руками и кричали что-то непонятное. Воины быстро переловили их и посадили в большие плетеные корзины из-под припасов. А затем к ним на белой как снег лошади съехал сам акалель — живой, только весь в синяках и ссадинах.

Принц Ахо лежал в своем шатре, разбитом в расщелине у подножия плато Туудум. Его спутники, охранявшие стоянку, пока он совершал паломничество, пребывали в крайней растерянности. Ибо путешествие кончилось для них вовсе не так, как они ожидали.

Ахо отправился в гору на рассвете вчерашнего дня и должен был провести там не менее суток, прося у великих духов Туудума вновь вернуться на гиперборейские земли. Но уже на закате солнца он скатился со склона, грязный, избитый, в разорванной одежде, бормоча что-то невнятное. По его виду можно было сказать, что принц подвергся нападению и смертельно испуган.

Едва спутникам удалось успокоить бесновавшегося господина, как на вершине горы что-то загрохотало, поднялось пламя и огромная безжизненная птица рухнула с небес, вздыбив черные камни. Даже здесь, внизу, земля содрогалась от страха. Всю ночь в глубине под плато слышались гулкие пугающие толчки.

Сейчас Ахо лежал на складной походной кровати, укрытый всеми одеялами и плащами, которые имелись у его свиты, и продолжал нервно дрожать.

— Да говорю же вам, идиоты, что я видел самого себя! — доказывал он.

— Возможно, ваше высочество, возможно, — согласился с ним рыжий молодой оруженосец, меняя мокрые полотенца на голове своего хозяина.

— Заткнись, Лаге! — огрызнулся принц. — Я не с тобой разговариваю!

Юноша закусил губу. Именно он вытаскивал хозяина из кустов чертополоха на склоне, обрабатывал «ужасные раны, нанесенные призраком», которые, кстати, по мнению самого оруженосца, были простыми ссадинами и царапинами, полученными при падении.

— Господин Тикаль, — принц с трудом повернул голову, — как вы можете растолковать видение, которое показали мне духи Туудума?

Из глубины палатки возникла сухая, как зимний тростник, фигура жреца. От вида его синеватых губ и ногтей Лаге бросило в дрожь. Этот негодный атланский выродок сопровождал их на протяжении всей дороги по красной земле Ар Мор, но не принес принцу удачи!

— Так что вы скажете? — нетерпеливо потребовал Ахо.

Жрец помедлил.

— Я должен еще сверить увиденное вами со звездами. — Его голос звучал глухо. — Но и сейчас ясно, что духи Туудума позволили вам взглянуть на свою внутреннюю сущность, и эта сущность была атланской.

В планы Тикаля никак не входило открывать наследнику гиперборейцев глаза на существование у него брата в Атлане. Он и так намучился с этим изнеженным, капризным царевичем, не добившись ничего путного! А теперь, после разрушения святилища, Тикалю как можно скорее надо было возвращаться в Шибальбу и доложить о случившемся.

— Атланской? Слава богам! — выдохнул принц и, поймав на себе косой взгляд Лаге, махнул рукой: — Убирайся! Нечего тебе здесь делать, позови Венсельма, он мне нужен.

Из дальнего угла палатки выбрался другой юноша с красивым испуганным лицом.

— Венсельм, радость моя! — Ахо застонал. — Подойди поближе. Если б ты знал, как твоему господину плохо!

Лаге вышел на улицу, с удовольствием оставив компанию этих сумасшедших. Утро было свежим, так и хотелось полазать среди камней, а может, даже взобраться на самый верх и посмотреть, что там вчера грохнуло. Так нет же! Сиди здесь! Потому что этим безруким олухам может понадобиться помощь! Лаге туда, Лаге сюда. А Венсельм умеет только краситься, как девка!

Подумать только, когда-то, едва узнав, что ему предстоит стать оруженосцем у сына самого короля Алдерика, обожаемого властелина всего Ареаса, Лаге хохотал и прыгал от счастья! Теперь ему хотелось удавиться. Кстати, это был единственный выход из положения: гиперборейцы не разрывали службы. Он обязан был Ахо абсолютным, непререкаемым подчинением и не мог рассказать обо всем, что видел и слышал в доме принца.

Если б даже движимый страхом за судьбу Ареаса юноша и решился поведать королю обо всех гнусностях, свидетелем которых он стал, служа Ахо, его словам, возможно, и поверили бы, но сам Лаге должен был бы покончить с жизнью, чтоб развязать неразрешимый узел противоречия между долгом и долгом.

— Лаге! — Раздраженный голос принца прервал размышления оруженосца. — Куда запропастился этот рыжий болван?

Юноша вернулся в палатку.

— Что угодно господину?

— Подай лед, — бросил Ахо. — Прежняя порция совсем растаяла! И вытри мне лицо полотенцем.

«Ну конечно! Венсельм сделать этого не мог! — зло подумал Лаге. — Он отморозит себе пальцы и вымочит руки, у него потрескается кожа от холода…» Юноша наколол льда, сделал новый компресс и опять опустился у постели хозяина на корточки. Ахо между тем продолжал развивать свою любимую тему:

— Мистический смысл произошедшего для меня совершенно ясен, господин Тикаль. Явление моей внутренней сущности было настолько впечатляющим, что великое каменное кольцо Туудума не выдержало и развалилось от подземных толчков той силы, которую хотели передать мне боги Мертвой Земли. В моем призраке была такая мощь! Вы понимаете? Такая страшная неотвратимая сила, что даже я испугался!

«Господи, да тебя ежом в рукаве напугать можно!» — хмыкнул Лаге.

Принц осекся, его глаза сузились, и взгляд уперся в мрачное лицо оруженосца.

— Не смей бубнить себе под нос! Когда твой хозяин говорит! — Коротким ударом тыльной стороны ладони Ахо опрокинул миску со льдом, и массивные перстни на руке принца впечатались в челюсть оруженосца.

Лаге тихо охнул от боли. Его высочество был силен, очень силен. Он унаследовал все физические качества и даже облик своего отца, великого воина и великого владыки Алдерика.

С гневом сбросив с себя одеяла, Ахо прошелся по палатке.

— Я из тебя выбью дурь! — Маленький складной табурет отлетел в угол.

— Оставьте его, ваше высочество, — примирительным тоном обратился к Ахо Тикаль. — Он совсем еще мальчик и слишком долго воспитывался в Асгарте при дворе вашего отца, чтоб наши рассуждения могли ему нравиться.

Ахо раздраженно махнул рукой:

— Пусть помалкивает. Нам надо разгадать значение моих видений, понять все, что они предвещают и от чего предостерегают меня.

Лаге ползал по полу, собирая лед в самый большой осколок миски. Ему совсем не улыбалось лезть за новой порцией. Искоса он бросал короткие недовольные взгляды на принца. По понятиям гиперборейцев, наследник сейчас совершал недопустимое — заглядывал за грань собственной жизни. Но Ахо часто поступал так… Он привечал звездочетов и толкователей снов, собирал магические рукописи. Тайно приезжавшие к нему мудрецы из Ле Му и Та-Кем гадали для принца по полету птиц и по внутренностям животных.

— Ваше высочество требует от меня немедленно ответить на все вопросы, — строго возразил Тикаль. — Вы хотите, чтоб я давал толкования видений с той же скоростью, с какой вы скатились с горы.

В голосе жреца Лаге услышал насмешку.

— Между тем как мне следует свериться с показаниями звезд и гадать по змеиным внутренностям, хотя, — Тикаль помедлил, — человеческие подошли бы больше.

Последние слова жреца не удивили оруженосца. Служа принцу, он знал даже больше, чем, видит Бог, хотел бы знать! Да, Ахо и его окружение приносили человеческие жертвы. Правда, лишь в исключительных случаях. Но поскольку для гиперборейцев после изгнания Алдериком старых богов любая жертва была табу, то Лаге не мог передать ощущения стыда и грязи, в котором он постоянно пребывал, сопровождая своего господина.

— Тебе нужен человек? — все еще очень раздраженно бросил Ахо. — Возьми Лаге. В наших делах он совершенно бесполезен.

— А есть вам кто будет готовить? — немедленно отозвался оруженосец. — Венсельм? Может, он еще и навоз из-под ваших кляч станет выгребать?!

— Ты груб, — неодобрительно заметил Тикаль. — Но ты прав. — Жрец обернулся к принцу. — Без него нас в дороге действительно ждут многие неудобства. А что касается гадания, то мне не пришлось бы к нему прибегать, если б в свое время ваше высочество принесло хрустальный череп из Дома Змей. Этот кусок камня открывал нам прямую связь с духами Туудума. Без него не стоило соваться в каменный круг, но вы настояли, и что же? Сейчас Туудум разрушен, и я не знаю, доброе ли это предзнаменование для ваших дел.

Ахо насупился: он не любил, когда ему напоминали о его промахах. Тем более таких существенных, как потеря камня. Он не сумел забрать его у какого-то грязного тольтека! Унижение было сильным.

«Да уж, — вспомнил Лаге, — в Доме Змей нам пришлось туго! У меня до сих пор левая рука плохо разгибается. Как этот варвар по ней врубил палицей!»

— При помощи этого камня вы могли бы разбудить силу, которая дремлет под ледяным щитом в Гиперборее! — продолжал жрец. — И она пришла бы вам на помошь при восстановлении власти старых богов. Теперь время упущено. Вы должны не позднее следующего месяца вернуться домой. Иначе ваш отец заподозрит неладное.

Ахо почти с ненавистью посмотрел на жреца.

— Вам пора возвращаться, — настойчиво повторил Тикаль. — Мы и так задержались в Туудуме. Мне тоже пришло время оставить вас и двигаться к Шибальбе.

— Кажется, у нас действительно нет выхода, — махнул рукой принц.

Ахо еще немного поломался и согласился с доводами Тикаля, всем своим видом демонстрируя, как ему не хочется возвращаться домой. Зато Венсельм прямо-таки воспрянул духом.

— Вы только подумайте, хозяин, — попытался он растормошить принца, — мы больше не будем скитаться по этим проклятым джунглям и горам, нас не будут жалить москиты и болотные гадюки! Мы сможем вымыться в горячей воде с отваром мяты, завернуться в мягкие полотенца с запахом фиалок. Мы забудем о черствых лепешках. О форель в белом мидгардском! О медовые ванахеймские пряники с орешками! О засахаренные пенки с кобыльего молока! Я мечтаю, чтоб мое тело массажировали с кедровым маслом, чтоб оно снова стало гладким и прекрасным, как до путешествия!

«Расквохтался!!!» — с отвращением подумал Лаге. Ему тоже была далеко не безразлична мысль о возвращении домой, и если говорить честно, то засахаренных пенок Лаге хотелось не меньше, чем Венсельму. Увидеть заметенные снегом Рифейские горы, ровные, как стол, степи, на которых паслись стада мамонтов с черно-рыжей шерстью и могучие вожаки задирали вверх свои громадные бивни, — показалось оруженосцу несбыточной мечтой. А то, что принц не сумел добыть как раз ту вещь, за которой поехал, так это не новость. Разве Ахо хоть однажды добивался того, чего хотел?

При всем исключительном честолюбии принца и стремлении любыми средствами достичь поставленной цели сын Алдерика никогда не мог похвастаться удачливостью своего отца, которому козырная карта так и шла в руки! Словно судьба расплачивалась с ним за то единственное в жизни крупное несчастье, когда он, еще совсем молодым, едва вступив на престол, женился на принцессе Тиа-мин из дома атланских владык, а она опозорила его, связавшись с каким-то стражником…

Разводя сейчас огонь в небольшой переносной жаровне, чтобы приготовить завтрак для своих спутников, Лаге обдумывал странную мысль, пришедшую ему в голову. А что было бы, если б Ахо, тайно путешествуя по землям атлан, столкнулся с сыном Тиа-мин? Конечно, это невозможно, потому что они сейчас на самой глухой окраине, а не в столичном Дагонисе. Но сама идея показалась юноше забавной, особенно в свете ночных страхов принца. В Ареасе не все верили, что Тиа-мин четверть века назад сказала правду… Чего только не бывает на свете!

Возвращение Принца Победителя в Шибальбу было триумфальным. Акалель не только очистил долины Ар Мор от тольтеков, но и сумел заключить с оставшимися в горах родами такое соглашение, по которому они обязывались охранять низинные земли. Правда, за это пришлось расплатиться несколькими свободными от переселенцев долинами, где собирались построить свои новые поселки ягуары и броненосцы, а также установить для тольтеков ежегодные подарки в качестве жалованья за службу. Но заставить этих дикарей служить Атлан, пусть и за плату, уже само по себе было великой победой.

Принц понимал это. Жрецы Шибальбы тоже, поэтому они скрывали свое недовольство. Если акалель за несколько месяцев армориканской кампании выиграл, то они проиграли. И серьезно. Проиграли в скрытой от простых смертных игре: красная земля больше не тряслась. «Тени богов» понимали, что внезапный покой камней под ногами наступил лишь на время, что великие духи Туудума вновь вернутся и накажут своих взбунтовавшихся детей за разрушение недр священной горы, из которых они забирали пищу для железных птиц. Однако простаки на улицах этого не сознавали!

Беснующиеся от восторга толпы жителей Ар Мор встречали акалеля и его армию на протяжении всей дороги от гор Туудума до Шибальбы. То же самое происходило и в горах: тольтеки буквально на руках тащили Принца Победителя от поселка Тулума до крепости Тулан. Для них он был богом, уничтожившим проклятый каменный круг, остановившим разрушение земли, на которой они жили, и даже поймавшим несколько духов Туудума.

— Чего ты добился, сын мой? — спросил верховный жрец Шибальбы у акалеля после пышной церемонии встречи. — Того, что не выполнил наших указаний, всю дальновидность которых можно постичь, лишь обладая нашими знаниями? — Тонкие губы Халач Виника сложились в подобие бледной улыбки. — Духи Туудума пришли сюда давно. Миллионы лет назад… Они спустились с неба на своих пернатых змеях и завоевали эту землю. Они покорили наших жалких предков и сделали из них людей, как много позже сами атлан поступали с жителями Та-Кем, Ар Мор, Хи-Брасил… Они научили нас всему, что мы умеем. — Слепые белые глаза жреца уставились куда-то далеко, за плечо акалеля. — Они — великие наставники человечества. Но за каждое знание надо платить. Твоя армия не должна была вернуться.

— Я тоже не должен был вернуться, — кивнул акалель. — И тем не менее я вернулся. Поэтому вы сейчас можете только подчиниться. — Он помедлил. — А чтобы вы хорошо запомнили этот урок, в полном соответствии со страстным желанием жителей Ар Мор ваши зеленые боги из Туудума будут завтра же принесены в жертву на алтарях ваших храмов. После чего людей убивать перестанут, ведь земля больше не трясется!

Акалель встал.

— Ты совершаешь большую ошибку, сын мой, — растягивая слова, проговорил жрец. — Мы, без сомнения, сообщим в Дагонис о твоих действиях.

— Без сомнения, — сухо кивнул Акхан.

На следующий день все его приказания были исполнены. При большом стечении народа на вершине пирамиды Солнца в Шибальбе пали под жертвенными ножами все привезенные акалелем зеленые уродцы. Но сам Принц Победитель не пошел смотреть на церемонию. Он знал, что «тени богов» никогда не простят ему содеянного, ибо вместе с белой слизью, вытекающей из рассеченных тел небесных червей, вытекала и власть жрецов Шибальбы над красной землей, которая больше не содрогалась, как в лихорадке. Теперь Туудум был разрушен.

Внешне Сыну Солнца оказали все почести, каких он заслуживал как победитель. Он и его люди прошли обряды очищения, необходимые, чтоб вернуться домой. Их головы увенчали повязки из золотых нитей, а шеи — белые гирлянды поздних цветов глицинии. Но тревога и отчуждение чувствовались в каждом шаге, в каждом жесте жрецов.

В день возвращения в Шибальбу Акхан узнал, что столь ненавистный им Тикаль тайно отплыл от армориканских берегов на восток, в сторону Атлана. У акалеля не было сомнений в миссии Тикаля — его явно послал Халач Виник с жалобой на самоуправство Принца Победителя. Но это сейчас мало беспокоило Акхана. Почему? Он и сам не знал.

— Ты слишком самонадеян, мальчик, — сказал ему старый Урс, с которым принц встретился на побережье у кораблей.

Именно кормщик и сообщил акалелю о бегстве Тикаля.

— Похоже, эта птичка хочет раньше других сесть на родной берег! — Урс неодобрительно покачал головой.

— Берег Атлана, старина, родной для нас, а не для него, — усмехнулся акалель.

— И все же он накличет на нас беду, — настаивал на своем кормщик. — Надо было поймать его и скормить акулам. Мало ли что он наплетет о тебе в Дагонисе!

Принц повернулся к старику. На его лице застыло отрешенное выражение.

— Мне все равно, Урс, — сказал он. — Правда. Я не знаю почему, но меня это совершенно не задевает… Странно, да?

Кормщик на кривых ногах заковылял к принцу и, слегка привстав на носки, похлопал гордого сына Тиа-мин по плечу:

— Это кровь, мальчик. Кровь берет свое.

Старик замолк, уставившись куда-то за спину акалеля. Стоял тихий звездный вечер. В лагере атлан горели немногочисленные костры. Припасы еще днем погрузили на корабли, и сейчас большинство воинов спало. Отплытие было назначено на следующий день после восхода.

— Урс, ты не договорил. — Принц дернул старика за руку, пытаясь отвлечь от созерцания ночных теней за соседним камнем.

В этот момент кормщик изо всей силы рванул руку Акхана на себя, и акалель, потеряв от неожиданности равновесие, упал ничком на землю. Он услышал, как над его головой что-то свистнуло. Раздался сдавленный стон кормщика, и Урс мешковато ополз на камни. Из шеи старика торчала маленькая оперенная стрела, какими обычно плюются из трубок дикари.

— Тревога!!! — Выхватив меч, акалель бросился к россыпи камней, за которой, как ему показалось, мелькнула тень.

По зову командующего лагерь в один миг наполнился топотом ног и ревом труб. Тревога получилась что надо. С беспорядочным метанием огней, ничего не понимающими сонными солдатами и перепуганными часовыми.

За ближайшим камнем Акхан наткнулся на труп маленького краснокожего человечка с длинной зеленой трубкой в руках. Это был не тольтек, а один из низкорослых жителей юго-западных болот, откуда в Ар Мор издавна привозили храмовых рабов. Его горло было перерезано от уха до уха. Рядом на песке виднелись следы сандалий, поднимавшиеся вверх по холму, но возле самого лагеря они были затоптаны сотнями ног беспорядочно метавшихся солдат.

Убийцу так и не удалось найти.

Принц склонился над кормщиком и осторожно поднял ладонями его голову.

— Урс, старина… — Акалель не мог себе даже представить, что человек, лицо которого он привык видеть с детства, вдруг исчезнет. — Потерпи, мы вынем стрелу.

— Не стоит. — Кормщик слабо искривил губы, на которых уже появилась розоватая пена. — Не стоит, нагнись пониже, мальчик, я должен кое-что тебе сказать…

Акхан наклонился еще больше, почти касаясь ухом щеки умирающего.

— Тиа-мин лгала… тогда в храме… Я не мог… я дал слово молчать… — Голос старика перешел в хрип. — Ты не тот, кем себя считаешь…

— Я знаю. — Принц выпрямился, осторожно укладывая мертвую голову кормщика на землю.

Урса хоронили по старому атланскому обычаю. Так уходили в великую соленую воду все, кто связал с нею жизнь. Акалель рубил ладью сам и сам ставил на ней парус. Потом тело кормщика положили на дно, принесли ему богатые дары из сокровищ Шибальбы, и командующий оттолкнул лодку от берега, отправив ее в последний путь. Стоявшие на берегу атланские лучники осыпали погребальное судно дождем горящих стрел, и вскоре оно занялось ровным жарким пламенем.

Церемония задержала отплытие армии ровно на один день. Наконец белые паруса вновь заплескались на ветру, и армада атланских кораблей двинулась в обратный путь.

Очертания галер гасли в хрустальном черепе, на который смотрела Шкик.

— Акалель вернется. — Сидевший рядом с ней Ульпак обнял сестру за плечи.

— Нет. — Молодая жрица провела рукой по влажной щеке и улыбнулась. — Сын Солнца отдал роду Ягуара все, что смог. Теперь Шкик принадлежит только Ульпаку.

— Сын Солнца возвращается домой победителем, — пожал плечами ее брат. — Разве этого мало для счастья?

— Но его ли это дом? — покачала головой царевна. — Шкик видит в волшебном камне, что судьба акалеля разорвана, а дорога петляет по жизни, как тропа горного льва. Она не скоро приведет его к родным берегам.

— Так или иначе, а через день Белый Ягуар будет уже в Атлане и встретит там почести, которых заслуживает, — уверенно заявил Ульпак.

— Хорошо, если так, — вздохнула Шкик.

В туманной сердцевине шара почти исчезли разноцветные паруса кораблей, уходивших все дальше на восток. Принц Победитель стоял на корме самого длинного из них, с тревогой глядя на серую дымку горизонта, словно ожидая увидеть в небе мириады летящих к земле пернатых змей. Его губы рассеянно повторяли последние строчки подаренного Кими сеокталя:

Акхан отстукивал пальцами ритм старого гимна на кипарисовых поручнях борта:

Для того чтоб взять курс на Атлан, кормщикам не нужно было ориентироваться по солнцу. В хорошую погоду самый высокий вулкан горной гряды виднелся на горизонте четко различимой синей точкой. С каждым днем она росла, принимая очертания правильного конуса, и к концу путешествия закрывала полнеба.

Эта гора была для атлан священной и дала название всему острову. По ее склонам росли самые густые и старые виноградники, но вершина казалась совершенно лысой. Когда-то в каменных недрах клокотал вулкан. Он и сейчас тихо урчал, временами выбрасывая в небеса облака белого пара. Тогда земля тряслась, и виноградную лозу выворачивало с корнем.

Последние триста лет извержений не было, но крестьяне поговаривали, что гора продолжает затаенно и грозно дышать, копя силы. Это не нравилось Акхану. Как всякий атлан он любил чувство опасности, замешанное на огне и воде. Но спать предпочитал на твердой суше. Дом всегда отождествлялся для него с чем-то прочным. А какая может быть безопасность, когда почва разъезжается у тебя под ногами?

Великий Остров лежал среди пестрой ряби волн, как голова жертвенного быка на блюде, усыпанном лепестками фиалок. Он был окружен ожерельем островов помельче, между которыми то и дело сновали корабли. Обычно за день пути до столицы от них уже не было житья. Тяжелые груженые барки везли лес с севера, зерно из Та-Кем, сладкие вина Ферры и шелковые коконы Ле Му. Дорогу им перерезали стремительно рассекавшие воду военные галеры с острыми носами-таранами, окованными медью. Мелким же рыбачьим судам и вовсе не было числа. Здешние рыбаки — отчаянные головы — выходили на лов осьминогов и акул, чье мясо считалось изысканным лакомством.

Однако сегодня прибрежные воды казались пустынными. Взглянув на горизонт, командующий понял почему. Над вершиной горы застыли едва различимые серебряные диски. Корабли богов. Именно они распугали жителей побережья, заставив рыбаков попрятаться по домам. У Акхана защемило сердце. Что им надо? За кем на этот раз они пришли?

Корабли атлан вошли в гавань Золотых Рогов на веслах, их паруса беспомощно обвисли. Ликующие толпы ожидали акалеля в Дагонисе — столице Великого Острова, куда флотилии предстояло подняться по прямому, как стрела, широкому каналу, одетому белым известняком. Здесь же, на побережье, скитальцев могли встретить только одинокие пастухи, гонявшие по горам необозримые стада овец.

Акхану сделалось грустно. С самого отплытия из Ар Мор принц пребывал в странном оцепенении. Он больше не командовал войсками — в море есть свои капитаны и кормщики, — просто ехал домой, как всегда со смешанным чувством тревоги и нежелания. Акалелю почему-то казалось, что за время его отсутствия обязательно должны стрястись какие-нибудь неприятности. Его непременно уличат в чем-то страшном и подвергнут суду или изгнанию. Хотя предчувствия Акхана еще ни разу не подтвердились, сколько акалель себя помнил, он мучился ими всегда. Кими говорил, что это от неуверенности. Принц только хохотал ему в ответ:

— Ты встречал когда-нибудь человека самоувереннее меня?

— Внешне нет, — возражал жрец. — Но я говорю о внутренней неуверенности. Ты знаешь о себе что-то, чего не можешь изменить. Но не можешь и принять. И это тебя мучит.

«Ты прав, Кими, старина, ты прав, — грустно усмехнулся акалель. — Но с этим нужно жить. И возвращаться домой».

Миновав три пояса кольцевых укреплений с подъемными воротами и сложной системой шлюзов, корабли выплыли на широкую равнину, прорезанную длинными каналами. Система обороны — гордость Великого Острова. Никто не может быть равен Атлану на воде. Дети Солнца властвуют морями, появляются где угодно и наносят удары кому захотят. Добраться же до сердцевины их собственного дома не дано ни одному врагу.

Дагонис — город морского бога — лежал в центре плоской, как стол, долины, расчерченной ровными квадратами оросительных каналов. Земля здесь была настолько плодородна, что давала по четыре урожая в год. Военные галеры шли вдоль рощ апельсиновых деревьев, которые слабо шелестели кожистыми листьями на вечернем ветру. Сумерки уже сгущались, и сквозь темные кроны просвечивали крутые бока оранжевых плодов. Запах горьковатых косточек стоял над водой.

Боковые каналы были уже. Там ветки деревьев, склоняясь друг к другу, образовывали низкие арки. Акхан вспомнил, как еще молодым учеником офицерской школы в Иссе, приезжая домой, часто катался здесь на лодке в компании таких же, как он, беспечных юношей и девушек. Тихо пели двойные флейты, шуршали пестрые оборки женских юбок и мерно покачивались в ночном воздухе перья золоченых мужских диадем. «Мы сознавали себя богами, — грустно усмехнулся принц. — Молодыми богами молодого мира. Как же теперь стар мир, и как стары те, кто тогда целовался, глядя в воду!»

Всю ночь флотилия плыла в черной блестящей зелени фруктовых лесов. Высокая перевернутая чаша небес сияла россыпью крупных осенних звезд. Только к утру великий город выдвинулся из дымки нагромождением белых стен, расписными кубами домов, ступенчатыми пирамидами и арками висячих садов. Вдалеке показался крытый деревянными навесами главный канал Дагониса. Он вел в сердце столицы: ко дворцу и храму Атлат, супруги морского бога.

Но сегодня в честь возвращения из Ар Мор акалеля и его победоносной армии верхние, съемные, конструкции навесов были разобраны. Благодаря этому жители, столпившиеся на набережной, могли приветствовать прибывших.

По приказу командующего все воины выстроились на палубе, с удивлением наблюдая за пестрым скоплением народа на берегу. Бывшим каторжникам никогда не приходило в голову, что в самом Дагонисе будут устроены торжества в их честь. Лишь немногие старые офицеры, сопровождавшие Акхана в нескольких войнах, привыкли к подобным зрелищам.

Радостный гул перекатывался над каналом. Люди махали пальмовыми ветками и радужными опахалами из страусовых перьев. О борта кораблей что-то дробно застучало. В Атлане всегда бросали победителям цветы, перевитые нитками кораллов.

Акалель закрылся левой ладонью от солнца и поднял правую в приветственном жесте. Триумфальные встречи и чествования давно стали частью его жизни, он не придавал им большого значения и умел почти машинально исполнять ритуал. Но сейчас вдалеке, за головами пестрой толпы, гудевшей как морской прибой, Принц Победитель заметил нечто такое, от чего у него сразу свело горло. Он несколько минут не мог выдохнуть, а когда ему это удалось, воздух ободрал гортань.

Прямо под стеной, опоясывавшей нижнюю террасу портовых складов, на высоких кольях торчали семь человеческих голов. Не то чтобы это зрелище показалось принцу необычным, просто он не мог не узнать обезображенных и уже изрядно расклеванных птицами лиц несчастных. Это были Каваб, Аварис, Зоруми, Ибу, Имму и Уабет. Седьмой шест стоял слишком далеко, и последняя голова была плохо видна.

Первые трое — сослуживцы Акхана, офицеры его охраны в Хи-Брасил, хорошо показавшие себя на поле боя. Он сам продвинул их наверх к более высоким должностям, рассчитывая в дальнейшем опереться на их поддержку. Ибу — младший жрец из храма Тота, приятель Кими, часто приносивший акалелю свитки папирусов из библиотеки носатого бога. Имма и Уабет — придворные миноса, юноши столь же стройные и прекрасные, как сам царь. Они носили титул «сыновья Быка» и часто вместе с Акханом участвовали в ритуальных играх с этим животным.

Забыв о реве толпы у самого борта, принц судорожно вытер ладонью пот со лба. При виде вчерашних друзей у него похолодели пальцы ног в открытых сандалиях.

Галеры развернулись, вплывая в широкую искусственную бухту перед пристанью, и седьмой шест с головой казненного стал хорошо заметен. Акалель не побледнел и не замер. Его губы продолжали улыбаться, а вскинутая рука, налившаяся свинцом от долгого приветствия, не опустилась обратно на поручни. Просто все сеоктали мира разом замолчали в этот миг.

Кими тупо таращился с кола выклеванными глазницами. На синей коже его темени багровыми полосами проступали царапины от бритвы, а правая щека была безжалостно разорвана так, что сквозь дыру в мертвой плоти виднелись зубы несчастного.

Принц Победитель почувствовал, что умение владеть собой, отличающее истинного атлан от животных, вот-вот изменит ему. Трап уже был скинут на берег, но никто не смел ступить на землю раньше командующего. Акалель собрался с силами и двинулся вниз. Вард, наблюдавший за хозяином, отметил чересчур бодрую походку, намертво впечатанную в лицо улыбку и деревянную точность движений. «Так бывает с пьяными, когда они на людях хотят показать, что трезвы», — подумал раб.

Мощные ладони невольников-нубийцев плотно скользили по бронзовому телу Акхана. Наслаждение попасть в руки к домашним массажистам, а не к этим армейским костоломам, которые буквально отрывают кожу от костей!

Принц лежал во внутреннем дворике у пронзительно-голубого бассейна. Для цвета атлан всегда добавляли в воду горной соли, но сейчас в этом не было необходимости: небо еще не успело накалиться от дневной жары и потерять краски. Утренний ветер пробегал по верхушкам кустов, шелестел острой белой осокой вокруг бассейна и сминал воду мелкой рябью над цветными плитками дна.

Акхан скользнул глазами по коричневатому склону горы, нависавшему над морем черепичных крыш. Сегодня ее вершина скрывалась за легкой дымкой и серебряные диски богов не были видны. Акалель подавил короткий вздох и отвернулся. Возможно ли, чтоб смерть его друзей была связана с прилетом «сыновей неба»?

— Они здесь уже третьи сутки, — проследив за взглядом хозяина, подал голос управляющий Никари. Этот чернокожий кемиец служил роду Тиа-мин лет двадцать, и принц вполне доверял ему.

— Где мои наложницы? — лениво осведомился он, переворачиваясь с живота на спину. — Почему в доме такой погром? Вы пережили нашествие гиперборейцев?

Управляющий растерянно моргал и мял пестрый хозяйственный поясок с узелками.

— Мы не ждали вас так скоро…

— Это причина для беспорядка? Скажи, зачем я тебя держу?

— Ваша матушка, благородная принцесса Тиа-мин, приезжала…

Принц присвистнул:

— И устроила бардак?

— …и забрала с собой всех наложниц, — наконец решился Никари. — Она хотела показать их жрицам Астурбы…

«Врачевательницы? Этого еще не хватало! — Принц хмыкнул. — Она, как пить дать, уверена, что я, шатаясь по чужим землям, подцепил какую-нибудь заразу. А проверять моих наложниц при мне оскорбительно…» В душе акалеля шевельнулось недоверие. Забота не была отличительной чертой Тиа-мин.

— Хорошо, — принц благосклонно кивнул. — Сегодня я поеду к матери и спрошу о причинах ее поступка. Какие новости в столице?

Конечно, он не ожидал, что управляющий сейчас расскажет о казнях. Решения Лунного Круга никогда не объявлялись в нижнем городе. Для таких, как Никари, существовали только слухи.

— Тяжелые галеры ушли к Туле, — сообщил раб о том, чего не мог не знать живущий рядом с портом. — Много, больше двух сотен.

Акхан приподнялся на локтях и тут же получил короткий шлепок массажиста по плечу. «Лежите смирно, хозяин, иначе я не смогу вас как следует размять», — говорил этот жест.

— К Туле? Началась новая осада? Без меня? — Голос принца прозвучал скорее задумчиво, чем досадливо. «Они все-таки не ожидали моего возвращения». — А кто назначен командующим? Ах да, ты не знаешь. Кто стоял на борту первой галеры? В красном плаще на мостике? Навах? Сети?

Управитель помотал головой.

— Ты всех их видел у меня в доме, — настаивал акалель. — Вспоминай.

— Принц Корхану, хозяин, — поклонился раб. — Тот длинный, что пьет вино только со специями.

— Корхану? — Удивлению акалеля не было границ. — Из-за него чуть не провалился поход в Хи-Брасил! — Акхан прикусил язык. Об этом Никари знать было незачем.

Но управляющий потряс хозяина своей осведомленностью.

— В порту говорили, что именно он виновен в гибели Кемийской армии…

Да, Корхану был славным бойцом! Нечего сказать. Неуемное честолюбие заставляло этого черноволосого, жилистого красавца буквально дышать Принцу Победителю в спину. Именно он, как старший по возрасту представитель царского рода, дядя миноса, делил ложе с верховной жрицей Мин-Эврой, пока сам повелитель был еще слишком юн. При таком покровительстве Корхану мог взлететь куда выше акалеля, если б… не его полная бездарность. Шлейф поражений тянулся за ним, как вереницы пленных за армией Акхана. Только поэтому менее высокородный отпрыск дома Тиа-мин, полугипербореец с очень опасным гороскопом, все еще оставался Принцем Победителем, Сыном Солнца.

Акхан вздохнул.

— Если Корхану сейчас командует нашими войсками, — протянул он, — жди синих парусов.

Синие паруса атлан поднимали на погребальных галерах, и управляющий согласно закивал.

— Все, довольно. — Акхан сел и знаком отпустил массажистов.

Сегодня у него трудный день. Визит к жене и к матери. Строго говоря, в обязанности принца входили и визиты к другим женам: принцессам Нефертари и Шеба, а также богатые подарки их родне, коль скоро он прибыл из удачного похода. Извинением акалелю служило только то, что он вернулся из Ар Мор — страны мертвых, а следовательно, не имел права ничего привезти с собой. Но все равно путешествие в землю, где покоились останки предков, воспринималось как паломничество. Поэтому теперь Акхан должен был поведать своим женам и их близким о том, как выполнил обязанности родича: посетил всех известных ему покойных и рассказал о семейных делах.

Ничего подобного акалель в Ар Мор, конечно, не делал. С некоторых пор, пользуясь своим исключительным положением, Принц Победитель почти открыто пренебрегал посещениями младших жен. У них от него не было детей, и следовательно, кровные узы между их семьями и домом Тиа-мин сохранялись лишь формально. Все положенные почести принц заставлял себя оказывать только старшей супруге, Сенуи-мин, потому что именно она понесла от него двух детей — близнецов Постума и Цетис. Мальчика и девочку, которых акалель очень любил.

Непреложный закон относил малышей к роду Сенуи, а не к дому Тиа-мин, где у Акхана были многочисленные племянники и племянницы. Беспокойство о «чужих» детях считалось крайне неприличным. Акхан мог посещать дом Сенуи только под предлогом встреч с женой и, если повезет, мимоходом повидаться с Постумом и Цетис. Поэтому его связь с давно опостылевшей первой супругой продолжалась уже около десяти лет. Представители обоих породнившихся семейств искренне считали, что акалель долгие годы без ума влюблен в Сенуи. Именно этим объясняли его холодность к остальным женам. Сам же Принц Победитель, всякий раз отправляясь к старшей супруге, до смерти боялся чем-нибудь обидеть своенравную Сенуи-мин. За давностью их союза, вот уже шесть лет не приносившего нового потомства, она могла отказать ему от дома. И тогда….

Тогда его «маленькому гиперборейскому извращению» — любви к детям от самого себя — придет конец. Братья Сенуи и так косо посматривали на акалеля, катавшего сына жены на шее или привозившего ее дочери перламутровые безделушки из Хи-Брасил. Ему прощали многое, но до определенной поры. Принц Победитель хорошо это знал.

Сегодня он намеревался быть особенно щедрым и обворожительным, говорить Сенуи цветистые комплименты и играть роль нежного супруга — словом, стелиться у ног и целовать сандалии. Ему необходимо было упросить жену принять в дом Варда в качестве раба-наставника. Принцу было выгодно, чтобы возле Постума и Цетис постоянно находился свой человек, готовый помочь нечаянной встрече, передать подарки, в нужную минуту напомнить малышам, что где-то за пределами рода у них есть сильный покровитель, любящий, способный заступиться…

— Ва-ард! — Акалель сам удивился, какой у него расслабленный, капризный голос. — Вард, собирайся! Мы скоро выезжаем!

Легко сказать: скоро! А волосы? А ногти на руках и ногах? А мозоли от меча на ладонях? Или, может быть, блистательный Сын Солнца собирается выйти на улицу ненакрашенным? Туалет занял еще полтора часа. Наконец, действительно сияющий, как солнце, и благоухающий, как цветочная клумба, Принц Победитель покинул дом.

Особняк Акхана находился в так называемой нижней части Дагониса. Недалеко от порта. Акалелю предстояло, двигаясь по Дороге Процессий, подняться в верхний город, расположенный в предгорьях хребта Атлан. Там возвышались дворец — Дом Лабрисов, где жил царь, главные святилища, висячие сады, дома-резиденции знатных родов и арены для игр с быками.

Выйдя на улицу, Акхан заметил, что возле белой глухой стены напротив трется разряженная в пух и прах храмовая проститутка. Видно, она забрела в богатый квартал в надежде заработать горсть золотых для обители богини Атлат. Ее сопровождали черный мальчик-флейтист и коза с лентами на рогах. Спускаясь со своего крыльца, акалель бросил девице несколько монет, со звоном ударившихся о мостовую. Потаскушка кинулась за ними, громко выкрикивая:

— Добрый господин! Подождите, не уходите! Взгляните на мальчика! Он может сделать семь раз за час. Я сама умею двенадцать, даже коза может четыре…

Акхана разобрал смех:

— Не ври. — Он уже сел в крытый паланкин. — Никто не может двенадцать раз за час, это вредно для мальчика, тем более для козы. А тебе — мой совет: иди в порт, там больше заработков для таких, как ты. Я калель, воин, знаю, что говорю. А здесь, — принц обвел глазами пустую в жаркий час улицу, — в каждом доме есть невольницы, и никто не выйдет за этим на дорогу.

Девушка смотрела на него во все глаза. Кажется, она узнала Сына Солнца, но вместо положенного восхищения на ее чумазом от потекшей краски лице отразился испуг.

— Ты Принц Победитель, — пролепетала она. — Я видела тебя вчера на пристани. И ты можешь быть так спокоен после того, что они сделали? Воистину люди говорят: у настоящих атлан нет сердца!

С этими словами она припустилась бежать прочь от носилок, за ней поспешили мальчик и коза. Дробное цоканье копыт еще несколько минут раздавалось за углом.

Принц был потрясен. Он не мог предположить, что его щедрое подаяние вызовет такую реакцию. Откуда храмовой шлюхе знать о его дружбе с казненными? Головы младших офицеров на пристани — это еще не голова самого Сына Солнца! Вчера он был во дворце и принимал из рук миноса заслуженные награды. Царь не проронил ни слова упрека. Сама Мин-Эвра специально показалась со жрицами Лунного Круга на галерее в знак особой благосклонности…

Акхан не заметил, как его носилки выплыли со спокойной пустынной окраины в центр города. Сквозь щель между сдвинутыми занавесками акалель видел, что люди расступаются перед ним. Если он и вызвал какое-то неудовольствие во дворце, то толпа об этом еще ничего не знала. Принц осторожно провел ладонью по лбу, его подавленное настроение не должно было отразиться на лице. Явиться к Сенуи с мрачным видом значило нанести оскорбление.

Бело-розовые кубы ее дворца уже виднелись над высокими ступенями висячего сада. Дом Постума и Цетис утопал в зелени. Через ограду перегибались ветки драконьего дерева. Бритый привратник, громыхая цепью, побежал открывать калитку.

Акалель миновал нижний сад. Именно здесь он надеялся столкнуться с играющими детьми. Но песчаные дорожки вокруг неглубоких бассейнов были пусты. Из зарослей дрока не раздавалось веселых голосов. «Неужели их уже кормят? — с досадой подумал принц. — Я, как всегда, опоздал!»

Слуги Сенуи показались на ступенях и, кланяясь, проводили мужа хозяйки в дом. Управитель-кастрат в лиловой хламиде простерся перед Принцем Победителем ниц и сообщил, что госпожа в верхних покоях. Она только что приняла ванну и не хочет выходить на люди. «Мне б ее так встречать! — хмыкнул принц. — Его высочество устал, не одет, не проспался после вчерашнего…»

Ничего этого вслух Акхан, конечно, не сказал. Он безропотно позволил служанкам разуть себя — путешествовать по дому в сандалиях считалось верхом неприличия — и снять с головы золотую диадему с перьями. Благо за прическу принц был спокоен — по три длинных, слегка завитых локона шли от висков до локтей.

Акалель скользнул взглядом по своему отражению в медном зеркале, которое предусмотрительно поднес домоправитель. Ему не понравилось выражение лица кастрата: несмотря на подобострастие, в маленьких свиных глазках невольника ясно читался испуг.

Расспрашивать чужих слуг — ниже достоинства благородного атлан. Акхан молча зашагал вверх по лестнице в покои жены. Сенуи-мин действительно только что приняла ванну. Две девушки-кемийки натирали ее смуглую кожу пальмовым маслом. Для женщины около тридцати первая супруга акалеля действительно хорошо сохранилась. У нее было точеное, сухое тело, высокая острая грудь, не опавшая от кормлений, и великолепный матовый цвет лица. Акхан знал, что Сенуи купается в кобыльем молоке и каждое утро пьет рыбью кровь, но все равно не мог сдержать восхищения при виде ее цветущей внешности.

Принцесса знаком отослала рабынь и обернулась к мужу, вложив в широкую улыбку-оскал всю свою усталость от него.

— Счастлив видеть тебя, прекрасная Сенуи-мин, сад божественных наслаждений, — произнес акалель заученно пышную фразу.

Принцесса раздраженно кивнула:

— Что привело благородного Сына Солнца в мой дом? — Она подхватила с трехногого табурета покрывало из бисерных нитей и накинула себе на плечи. Опытная женщина, супруга еще трех мужей, она давно чувствовала равнодушие Принца Победителя.

«Ты прекрасно знаешь, что меня привело», — с досадой думал Акхан.

— Мне казалось, — сухо отчеканила Сенуи, — что после случившегося ты будешь считать себя свободным от всех обязательств по отношению к моему роду и… никогда больше не переступишь порог этого дворца.

— Случившегося? — Акхан поднял брови. — Что ты имеешь в виду? — «Выгоняет!» Этого он и боялся. Мысли заметались в голове, как лисы на травле. — Ты не можешь так просто отказаться! — вспылил акалель. — Мы женаты десять лет, и пока у тебя есть дети от меня, наши семьи состоят в кровном родстве…

— Дети? — медленно протянула Сенуи. Ее лицо на мгновение стало растерянным и даже испуганным. — Тебе не сказали? Ты ничего не знаешь?

— Что я должен знать? — Акхан больше не желал сдерживаться. — Да, меня носит по всему свету! Да, я иногда веду себя как свинья! Но никто, ни один жрец, ни в одном храме не позволит тебе отказаться от мужа, способного продлевать род! Не делай из себя дуру, Сенуи-мин! Я привез детям нового раба-наставника, изволь принять его. Иначе можешь больше не рассчитывать на почести при дворе миноса, которые тебе оказывают как жене Принца Победителя!

Акхан уже не мог остановиться и продолжал кричать, даже когда осознал, что Сенуи молчит и как-то странно смотрит на него.

— Тиа-мин, — задумчиво произнесла женщина. — Проклятая старуха! Она должна была сказать тебе первая. Но, как всегда, все переложила на меня.

— О чем? — протянул Акхан, сознавая, что какая-то ужасная, непоправимая правда наконец догнала его. — Я еще не был у матери.

— Я не хотела, — жестко бросила жена. — Но я не могла. Мне сказали: это великая честь… Сюда приходила сама Мин-Эвра и забрала их… Ее сопровождала твоя мать. Она должна была сказать тебе! Она, а не я! — Голос Сенуи задрожал. — У меня было четверо детей. Теперь двое. А ты приходишь и говоришь о тех, кого нет. Кого никогда больше не будет!

Он ударил ее. Сильно. Наотмашь. Всей рукой по лицу. Как ребенок, испугавшись во сне, бьет ночное чудовище. Принц прекрасно знал, в каких случаях верховная жрица сама приходит за детьми.

— Почему они? За что?

— За все твои подвиги! — выплюнула женщина, вытирая пальцами кровь с губы.

— Когда?

— Три дня назад.

Дата его отплытия из Ар Мор. Сразу после казни червяков на солнечных пирамидах Шибальбы.

— На праздник Дарения Пеплосов боги заберут их с собой в небо, — с неожиданным вызовом бросила Сенуи-мин. Было видно, что гордость за судьбу детей дается ей так же трудно, как и фальшивая любовь к мужу.

— Я успею.

Что именно он собирался успеть, Акхан не знал. Ярость душила его. Он бегом бросился вниз по лестнице, пронесся через сад и очутился на улице. Кровь колотилась в висках и приливала к лицу.

— К дому Тиа-мин! — бросил акалель рослым нубийцам, поднявшим паланкин.

На перекрестке возле Петушиного базара его носилки кто-то догнал.

— Акхан! Акхан! Ваше высочество… — В деревянный поручень вцепились смуглые пальцы и дернули с такой силой, что седок едва не вывалился наружу.

— Какого дьявола!

На мостовой стоял Друз, третий муж Сенуи, в руках он держал сандалии Акхана, забытые принцем в доме жены.

— Можно с тобой поговорить? — Не дожидаясь ответа, Друз полез внутрь. — Значит, она тебе сказала? — Несколько минут мужчины смотрели друг на друга молча. — И то, что на пристани, ты тоже видел?

Акхан через силу кивнул. Чего от него хотят? В сущности, он неплохо относился в Друзу: жить в доме Сенуи — наказание превыше всякой вины! Тем более для такого гордеца. Друз был родом с Ферры, купеческого острова в Эгидском море. Его право породниться с принцессой основывалось не на чистоте крови, а на несметных богатствах семьи. У самого Друза имелась эскадра кораблей, ежегодно совершавшая плавания в Пунт за миртовым деревом. Шутка ли, каждое лето огибать великий материк Та-Кем! Но Друз плавал и до Ле Му, привозил в Атлан шелк, специи и желтых рабов.

Широкоплечий, коренастый, намного ниже настоящих атлан и гораздо смуглее их, этот заносчивый парень с Ферры поначалу держался в доме Сенуи как царь царей. Видимо, ожидая неминуемых насмешек со стороны чистокровной атланской знати. Кажется, Принц Победитель был единственным, кто не оправдал его подозрений. Только невиданное богатство защищало тогда «их купеческое высочество» от оскорблений друзей Сенуи. Друз мог пригоршнями швырять золото на ковер лемурийским танцовщицам, чтобы они сутками не прекращали пляски.

Все кончилось в один день. Ферру сотрясло сильное землетрясение, обрушившее большую часть острова под воду. Сам кормщик уцелел только потому, что находился с двумя кораблями в море. Но теперь для него началась совсем другая жизнь. По закону, лишившись семьи, он должен был с оставшимся имуществом отойти к дому ближайших родственников. То есть Сенуи. Единственным, кто не изменил к нему доброжелательно-спокойного отношения, оказался опять же Акхан.

— Слушай, тебе это будет полезно, прежде чем ты начнешь крушить все вокруг себя, — торопливо заговорил феррец. — Они приходили ночью. Я своими глазами видел Мин-Эвру и твою мать. Сенуи сначала не соглашалась, плакала, говорила, что вы уже принесли своего первенца в жертву Атлат…

Принц болезненно сглотнул. Ему тяжело было вспоминать об этом. Друз замолк, но акалель сделал ему знак продолжать.

— Мин-Эвра, кажется, была удивлена таким поведением. Они что-то говорили о высокой чести… С Сенуи случилась истерика. Твоя мать брызгала ей в лицо водой, шептала на ухо. Все, что я смог разобрать, будто ты сам и все дети от твоего колена — чудовища, чем-то угрожающие Атлану. И все твои друзья казнены по той же причине. Больше я ничего не понял и не стал слушать, потому что пошел за близнецами. Они спали. Я взял их на руки, думал спрятать в хозяйственном дворе, где сарай с горшками для рассады… Но Цетис проснулась и заплакала. Прямо на лестнице уже стояла стража. Они весь дом оцепили. Прости.

Друз замолк, виновато глядя в бледное лицо принца.

— Ты ничего не мог сделать, — машинально отозвался тот, понимая, что собеседник ждет от него отпущения несуществующих грехов.

— Во время разговора Мин-Эвры и Тиа-мин, — продолжал феррец, — они были уверены, что ты из Ар Мор не вернешься. Сенуи спросила твою мать: «А как мы ему укажем? Как я буду смотреть ему в лицо?» Та ответила: «Не бойся, девочка. Разве ты не знаешь, что из страны мертвых обратной дороги нет?»

— Значит, они меня уже похоронили, — тяжело вздохнул Акхан. — Я не удивлен. Ну ладно. — Он вымученно улыбнулся Друзу. — Не надо, чтоб тебя со мной видели. А то и тебе достанется.

— Ты думаешь, мне не досталось за попытку спрятать детей? — Собеседник потеребил черный бараний завиток у виска. — Хорошего же ты мнения о братьях Сенуи. — Он замялся. — Я слышал, у тебя в эскадре недостает одного кормщика… Если сохранишь голову… И если снова куда-нибудь поплывешь…

— Я тебя понял. — Акхан кивнул. — Если…

Нубийцы с носилками уже обогнули площадь и продолжили путь по Дороге Процессий. Вскоре они остановились у дворца Тиа-мин. Как и дом Сенуи, он начинался со ступенчатого сада, где в небольших кадках цвели крокусы, принесенные со склонов священной горы. Между ними по камням прыгали обезьянки в золотых ошейниках. Все нарциссы, гиацинты и ирисы были с корнем вырваны и аккуратно сложены вдоль дорожек.

Принц до боли закусил нижнюю губу. Вкус крови вернул его к реальности. Всю дорогу он думал, что свернет Тиа-мин шею, если сейчас увидит ее с бритой головой и выщипанными в знак фальшивой скорби бровями. Акалелю даже скулы свело от напряжения, а правая рука сама собой сжалась в кулак.

Но Тиа-мин не сбривала волос. Ее великолепные, едва припорошенные сединой пряди были собраны в высокий конус. Акхан стремительно взбежал по лестнице, грохоча окованными медью сандалиями, и застыл на середине мегарона. Его мать стояла под квадратным окном в потолке и кормила сушеными кукурузными зернышками золотых рыбок в бассейне.

Медленнее, чем он ожидал, царственная Тиа-мин повернула свою тяжелую, как чашечка цветка, голову и остановила взгляд на сыне. Ее зрачки расширились, тонкие, подведенные краской брови дрогнули. И только.

— Что привело тебя ко мне в такой час и… в таком виде?

Низкий грудной голос Тиа-мин прозвучал презрительно.

Она смерила Принца Победителя оценивающим взглядом и сухо рассмеялась. Этот звук был единственным, что выдало ее волнение. Акхану вдруг стало не по себе, он почувствовал, что взмок, размазал краску на лице, что ноги в сандалиях на удивление пыльные для человека, путешествующего в носилках. Принц настолько забылся, что ворвался в дом, не разуваясь, и теперь стоял перед матерью обутый, попирая все мыслимые и немыслимые приличия.

— Где мои дети? — рявкнул он.

Женщина молчала. Ни тени смущения не промелькнуло на ее лице.

— Где они? — взвыл Акхан, делая шаг к Тиа-мин.

— Я полагаю, ты уже посетил ее высочество Сенуи-мин, — в словах пожилой принцессы слышалась издевка, — и знаешь, где ее дети.

— Вы смеете говорить мне об этом в таком тоне? — Акалель сжал кулаки.

— Ты забываешься! — Слова Тиа-мин звучали резко, как пощечина. — Кто тебе позволил являться сюда без приглашения? Задавать мне вопросы, требовать ответов?

Теперь она надвигалась на него, и повелительные нотки в ее голосе заставили принца на мгновение попятиться. Тиамин привыкла командовать. Она долгие годы занимала одну из высших жреческих должностей — Собирательницы Шафрана и Дарительницы Пеплоса. Ежегодно на церемонии Возрождения она преподносила Мин-Эвре, в которую вселялся дух богини Атлат, чистые одежды в знак обновления мира. Это была высочайшая честь. И то, что теперь еще двое внуков Тиа-мин стали достоянием богов, наполняло ее сердце несказанной гордостью.

Тонкие ноздри принцессы гневно раздувались. Акхан вдруг подумал, как, должно быть, тяжело было для этой гордой, властной женщины оказаться в Гиперборее. А ведь там она носила титул королевы! Но… при муже короле. А Тиа-мин в этот момент с ужасом осознавала, как далеко ушел ее первенец по дороге перерождения. Как он похож… Боги, лучше было отдать его послам Алдерика!

Но нет, она никогда не позволила бы погубить Великий Остров только потому, что четверть века назад в чужой холодной стране, одинокая и испуганная, не сумела защитить себя от грубых лап самовлюбленного царька! И сейчас эта наглая северная кровь так и хлестала через край в ее сыне! Обезображивала его прекрасные, истинно атланские черты! Она еще тогда знала, что носит под сердцем выродка. Почему ей не разрешили убить его сразу? От этих полярных варваров не могло произойти ничего хорошего. «Первую половину жизни он будет служить Атлан, и Змееокая увенчает его меч победами» — таков был приговор Лунного Круга. Но вторую-то половину жизни… «Надо только вовремя остановить». Да, они знали, что говорят. Но она-то пыталась спасти его, отдать в жреческую касту, тогда бы ничего не случилось! Теперь уже поздно.

— Ты не владеешь собой, — уже спокойнее отчеканила Тиа-мин. Ее взгляд уперся в злополучные сандалии Акхана, и на щеках принцессы вспыхнул румянец негодования. — Ты совсем одичал в своих походах! Разговариваешь, стоя на одном полу со мной!

Действительно, Акхан в пылу гнева переступил и эту грань. Он имел право говорить с Тиа-мин, только находясь на ступень ниже нее. Именно поэтому центральная часть мегарона была чуть выше огибавшей зал галереи.

— Ты пришел спрашивать, так изволь принять подобающую позу.

Принц отступил на шаг и медленно опустился на одно колено. Ненависть клокотала у него в душе, но врожденная привычка повиноваться взяла верх.

— Что за шум ты поднял? — продолжала Тиа-мин. — Разве с детьми твоих сестер что-то случилось? В твоем роду все в порядке. И тебе, лично тебе, благородному принцу из дома Тиа-мин, не о чем беспокоиться.

— Но детей Сенуи убили именно потому, что это мои дети! — не выдержал акалель.

— И что? — Мать смотрела ему прямо в лицо. — Дому Сенуи была оказана величайшая честь. Дому Сенуи, а не нашему. Очнись, Акхан!

Принц опустил голову. По атланским понятиям, мать была права, а он вел себя как извращенец.

— Не будь смешон, — сухо подытожила женщина. — И кстати, тебе надо заново покрасить волосы: они отросли, у корней совсем белые. Твоя гиперборейская кровь в последнее время и так слишком явно дает себя знать.

Жестом она сделала ему знак удалиться. И он пошел прочь, почтительно склонив голову и ругая себя последними словами.

На улице Акхан остановился потрясенный и подавленный. Он так и не смог ничего добиться. Не сумел отстоять своего достоинства. Сначала ударил и без того несчастную Сенуи, а потом трусливо отступил перед собственной матерью. Перед всей силой и мощью тысячелетних традиций Атлан.

— Ваше высочество! Ваше высочество! — У его носилок как из-под земли вырос дворцовый вестовой.

— В чем дело? — Принц Победитель вновь говорил высокомерно, в душе презирая себя за мгновенно изменившиеся голос и осанку.

— Сегодня в час заката минос приглашает благородного принца Мин-Акхана в Дом Лабрисов, — отчеканил посыльный. — Вас будут ждать во дворе напротив святилища Ласточек. Его величество намерен играть в мяч.

Солнце светило еще очень ярко. Только удлинившиеся тени домов позволяли сказать, что время далеко за полдень. Чахлые серебристые кроны олив не давали прохлады. Лишь вдалеке тускло синело море.

В этот час Дом Лабрисов обычно распахивал свои двери для гостей. Дворец господствовал над городом, расположенный на нескольких насыпных террасах, соединенных между собою вырубленными в горном основании лестницами. Он был ориентирован строго на север по священной горе. От порта к нему через три кольца стен вела мощенная гранитом Дорога Процессий. Она продолжалась за распахнутыми воротами Дома Лабрисов и постепенно превращалась в главный осевой коридор дворца. Он рассекал постройку на две части: западную — женскую, принадлежавшую Мин-Эвре, и восточную — мужскую, где обитал минос.

Минос ожидал Принца Победителя в небольшом внутреннем дворике перед святилищем. Голубые стены вокруг были расписаны черными фигурками небесных странниц. Их гнезда гроздьями лепились под деревянной крышей галереи и на красных, расширяющихся кверху колоннах.

Царь Яхмес, таково было настоящее имя миноса, доводился Акхану племянником. Он был четвертым сыном старшей сестры Тиа-мин, принцессы Сетин. Каждую девятую весну верховная жрица избирала нового миноса из юношей царского рода, достигших 14 лет. Прежний минос, терявший за годы краткого царствования свежесть ранней молодости, погибал в ритуальной игре с быком как раз на пороге своего мужества. Благодаря этому вечно прекрасный бог цветов и плодов возрождался в новом избраннике Мин-Эвры.

Сами верховные жрицы менялись реже, ибо Атлат входила в тело цветущей женщины и оставалась там до тех пор, пока ее мощная плодородная сила не истощала очередной сосуд. До Мин-Эвры это место занимала знаменитая жрица Мин-Хет, бабушка Акхана. Та самая, которой принц был обязан умением вскрывать любые замки. Говорят, она отдавалась даже храмовым ворам. Сама Мин-Эвра считалась принцу троюродной теткой. Впрочем, степени родства в царской семье были столь разветвлены и запутаны, что акалель не взялся бы просчитать, с какого бока он ей племянник.

Ярко-желтый мяч сорвался с плетеной ракетки Яхмеса и покатился по песчаной дорожке. Принц поднял его.

— Рад приветствовать моего повелителя.

— Сыграем? — Минос просительно улыбнулся.

Акхан подбросил мяч и легко поддал его рукой. Он почти с болью заметил, как вытянулся и возмужал этот долговязый царь-ребенок. Они несколько минут перебрасывали надутый шар из раскрашенного бычьего пузыря через маленький бассейн посреди двора. Наконец минос сделал принцу знак остановиться.

— Ты чем-то озабочен? Сядем поговорим.

Юноша хлопнул в ладоши, два темнокожих раба вынесли под сень колоннады складной стул для царя и плетеный коврик для его собеседника. Яхмес дышал так тяжело, точно только что пробежал от склона горы до порта и обратно. Акхан знал, что подтачивает его силы: частые возлияния крови на поля острова. Без живительной влаги, бегущей в царских жилах, земля не сможет цвести. Каждое полнолуние Яхмесу вскрывали вены. Малокровие — бич атланских царей. Именно оно делает их вялыми и слабыми во время последнего боя с быком. Победа круторогому чудовищу морского бога обеспечена заранее.

Акхан сед на пол у ног миноса и приготовился слушать. Но царь молчал. Так прошло несколько минут.

— Ты видел их? — наконец спросил юноша.

— Кого, ваше величество? — Лицо принца оставалось спокойным.

— Своих друзей в порту. — Губы Яхмеса исказила слабая недобрая улыбка.

Акхан напрягся.

— Среди них двое были и вашими друзьями, — ответил он.

— Да-а, — медленно протянул минос. — Все бросились тебя защищать. И эти калели, и мои бедные спутники, и даже двое жрецов. Стоило Мин-Эвре прикоснуться к твоим детям. Верховная жрица считает, что это заговор, — Темные влажные глаза Яхмеса уперлись в лицо Акхана. — А как считаешь ты?

Принц с трудом перевел дыхание.

— Почему вы спрашиваете меня, ваше величество? Когда все произошло, я был далеко отсюда.

— Ты, кажется, оправдываешься? — Тонкие безвольные губы миноса тронула усмешка. — Они называли на допросах твое имя. Говорили, что ради тебя готовы преступить повеления Лунного Круга. Волю богов.

— Неужели воля богов состоит в том, чтоб забрать моих детей и лишить жизни семь верных вашему величеству подданных? — Принц Победитель чувствовал, что перестает сдерживаться.

— Хочешь посмотреть свой гороскоп? — вдруг спросил царь. — Не тот, что для всех, а настоящий?

Акхан сглотнул.

— Мне показала его Мин-Эвра, — продолжал юноша. — Ты — чудовище. Твои дети — тоже. Лунный Круг считает, что тебе надо запретить иметь дело с женщинами. В противном случае гороскоп сулит беды Великому Острову.

Яхмес встал и прошелся вдоль бассейна.

— Хочешь знать, почему боги забрали твоих детей? Почему пытались убить тебя? Тебе скажут правду, но, предупреждаю, — царь поднял тонкую, как стебелек, руку, — она тебе не понравится. Ты готов?

Принц почувствовал, как у него в груди ворочается мельничный жернов. Сейчас он совершенно ясно сознавал, что сделает все, лишь бы развеять липкую темноту, которая с самого отплытия в Ар Мор сгущалась вокруг него.

— Значит, готов. — По лицу миноса мотыльком промелькнула улыбка. — Я ставлю условие. Не мое, конечно. Его проговорила Мин-Эвра. А она всего лишь голос богов. Ты узнаешь о себе все, если возглавишь наши войска под Туле и принесешь нам победу.

«Значит, Корхану все-таки провалил осаду». В другое время Акхан испытал бы по этому поводу легкое нервное веселье. Но сейчас акалелю было не до злорадства.

— Вряд ли я гожусь для этого дела, — выдавил он.

На лице миноса отразилось непонимание.

— Ты не уверен в желании узнать причину постигших тебя несчастий?

Акхан исподлобья взглянул на царя.

— Я не уверен, что войска могут положиться на командующего, у которого только что отняли детей, — сухо сказал он. — Не предам ли я их? Со зла, из мести, от отчаяния… Простите, государь.

— Тебе надо поговорить с Мин-Эврой. — Яхмес покачал головой. — Ведь твои дети пока живы. Боги еще не покинули гору.

Комета шла из созвездия Льва, засыпая небо фейерверком падающих звезд. Такое случалось раз в тридцать лет и всегда предвещало пришествие Тех. Других. Богов, живущих за изогнутым краем вселенной.

Это они — великие учителя человечества, — жестокие, как наставники упрямого дитяти, прорывались с изнанки миров в хрупкий теплый шарик воздуха, сдавленный ледяным безмолвием.

Их круглые диски зависли над островом на рассвете третьего дня после казни Акханом червяков из железной птицы. Верховная жрица Атлан узнала о случившемся раньше, чем сандалии доносчика Тикаля коснулись прибрежного песка.

Чуть только она заметила над горизонтом поблескивающие безжалостным металлическим светом блюдца, ее сердце сжалось от неведомой тревоги. Хозяева небес никогда не приходят просто так. Им угодны перемены. Они могут потребовать спешного переселения атлан в другие места. Так уже бывало: народ бросал богатые удобные города, бежал, подхватив детей на руки, в дебри лесов или выжженные солнцем пустыни. И все начинал сначала.

Или, напротив, людям позволяли остаться, но взамен… все первенцы жителей Великого Острова отправлялись к небожителям, на их сверкающие диски. Куда и зачем бессмертные уносили человеческое потомство, никто не знал. Должно быть, это было прекрасное место! Боги никогда ничего не объясняют. Они не могут снизойти до людской логики. Единственный способ выжить — подчиниться.

Мин-Эвра нервно хрустнула пальцами. Правду говорят: самое спокойное время для людей, когда боги отвернулись. Она спешно собралась в дорогу. Ее путь лежал на вершину священной горы, где голос «сыновей неба» был слышен особенно отчетливо.

Там в молчании и посте жрица провела сутки. В награду за послушание ей было показано, какое великое святотатство произошло в Ар Мор, и Мин-Эвра всем естеством вняла требованию богов покарать виновного. «Это не должно жить, — был их приговор. — Уничтожь всякое семя от чресл его. А близнецов вручи нам. Мы позаботимся о них».

Великой жрице Атлан даже не пришло в голову спорить. Счастье, что боги удовлетворятся столь малой кровью в оплату за содеянное. Едва вернувшись обратно в город, Мин-Эвра приказала забрать из дома и обезглавить всех наложниц принца Акхана. А затем отдала распоряжение насчет детей.

Теперь он прибыл из похода и требовал встречи. Что ж, она его примет. Великая жрица Великого Острова знает, что сказать наглецу, чье безрассудство едва не подставило под удар всех атлан.

Но принц заговорил первым. Он не спрашивал, за что его наказали, как искупить вину, как рассеять гнев богов над собственной головой и головами сограждан.

— Где мои дети? — был его единственный вопрос.

Сын Солнца совершенно вышел из повиновения. Он не преклонил колен. Не остался на нижней ступени кипарисовой лестницы, демонстрируя уважение к великой жрице. Вместо этого он пересек просторную комнату, где Мин-Эвра принимала гостей, и, толкнув женщину в резное кресло слоновой кости, как коршун, навис над ней.

— Где мои дети, тварь? — Его голос дрожал от ненависти. Левый уголок рта дергался.

Мин-Эвре стоило большого труда сохранить самообладание. Особенно когда она заметила белую пену на губах принца. Акхан явно потерял над собой контроль и теперь мог сделать все, что угодно.

— Они у богов… — Все-таки жрица владела собой. — Отойди, Мин-Акхан, твое бешенство не делает тебе чести.

— Молчать! — Он рявкнул так, что зазвенела золотая ложечка для притираний о край нефритовой чашки. — Ты еще будешь меня учить сохранять честь! После того как казнила моих наложниц и забрала детей!

— Их забрали боги, — ровным тоном возразила Мин-Эвра. — По своей воле я бы не оторвала и крыльев у бабочки. Ты сам виноват. О чем ты думал, когда поднял руку на «сыновей неба»?

— О том, что их, оказывается, можно убить, — с непередаваемым презрением выплюнул ей в лицо Акхан. — В ответ за ту кровь, которую они заставляют нас лить в угоду себе.

— Ты зашел слишком далеко! — Мин-Эвра вскинула руку. Еще никогда в жизни с ней никто так не разговаривал. Тем более не разговаривал о богах.

— Помоги мне зайти еще дальше! — потребовал принц. — Чего ты боишься? Богов? Я видел: они не боги. Так, слизь на лезвии ножа. — Акхан растянул губы в кривой ухмылке.

— Замолчи! — Жрица заткнула пальцами уши. — Ты хочешь видеть богов? Хорошо, я помогу тебе. Говори с ними про своих близнецов, проси что хочешь, а меня оставь в покое. Я не понимаю и не хочу понимать твои бредни. Они сильнее нас, и этого достаточно, чтоб их слушаться. — Мин-Эвра сдвинула ладони так, что витые браслеты-змеевики на ее запястьях звякнули. — На день Дарения Пеплоса будут праздничные игры с быком. По обычаю, боги именно тогда забирают детей из Лабиринта. Если сможешь победить чудовище, получишь право спуститься туда. А там уж — твое дело.

Солнце танцевало между рогами священного животного. Широкая полукруглая арена была утрамбована белым песком. Акхан разминал руки. Он давно не прыгал через быка. Последний раз лет в пятнадцать, перед самой отправкой в школу в Иссе. А в двадцать семь повторять подвиги босоногого детства слегка опрометчиво. Ведь вес хрупкого мальчишеского тела и взрослого мужского — разные вещи.

Белый ритуальный бык — дитя морского бога — выбирался мастью под цвет пены. Так, чтоб в складках шкуры не спряталось ни одного пятнышка. Его выводили на песок амфитеатра, выстроенного перед Лабиринтом специально для игр. Атлан обожали праздники. Они наслаждались совместным времяпрепровождением на трибунах, разметав по каменным сиденьям цветные подушки и прихватив пальмовые корзины с едой. Это дарило им чувство единства. Смотрите: весь народ отправляет требы перед лицом богов.

Одной из таких церемоний был прыжок через быка. Смертельно опасный трюк, когда атлет, проскальзывая между рогами животного, словно проходил через врата иного мира и возвращался живым, символизируя вечное возрождение.

Прыгали главным образом дети, вернее, подростки. Гибкие, легкие, но уже достаточно сильные, чтобы, ухватившись за рога-арфы, сделать над спиной животного сальто и приземлиться после кувырка за спиной быка.

На больших праздниках состязались отпрыски царских домов. Маленькие принцы и принцессы легко рисковали собой. Считалось, что в случае неудачи их души сразу уходят к бессмертным.

Многие ломали хребты или падали под копыта. Руки соскользнули с рогов, не хватило сил для толчка, не получилось во время кувырка на мгновение опереться ладонями о спину быка — и вот уже растоптанное смуглое тело под одобрительный гул толпы орошает кровью безупречную белизну песка. Все счастливы, жертва принесена, а дымчатое воплощение Дагона, пробежав по арене, уже разворачивается, чтобы встретить нового прыгуна.

Кстати, частая гибель детей на играх позволяла царским родам сохранять невысокое число претендентов на власть. Казна не бездонный котел. Нельзя бесконечно плодить места командиров в армии и высших жриц в святилищах. А дети — что дети? Пена морская. Боги дали, боги взяли. Великая честь, если сам Дагон откроет им своими рогами двери в рай.

Абсолютная красота и наслаждение жизнью чувствовались в каждом движении быка. Пропел костяной рожок. Ременные петли заскрипели. Деревянная решетка загона поехала вверх. Двое бритоголовых мальчиков, тыча сквозь ячейки изгороди длинными острыми стеками, выгнали животное на арену.

При виде хребтистой громадины с гладко отполированными рогами трибуны взревели от восторга. Под ноги быку полетели сорванные с причесок зрителей цветы, перья и костяные гребни. Бык захрапел, стряхивая с головы неудачно зацепившуюся гирлянду. Принялся рыть ногой песок.

В это время с другой стороны арены выбежали акробаты. Они кувыркались и крутили в воздухе красными накидками. От частых всплесков цветной материи у животного зарябило в глазах. Воплощение морского божества следовало сначала хорошенько раздразнить, а уж потом выпускать на людей.

Акхан стоял третьим в шеренге готовившихся к прыжку. Его партнерами были совсем юные акробаты, которых страховали две сильные, атлетически сложенные женщины-прыгуньи. Первая подкидывала мальчиков, стоя перед быком. Вторая ловила сзади. Их работа была не менее опасной, чем у детей. Рассвирепевшее животное могло кого угодно поднять на рога.

Однако прыжок взрослого тяжелого мужчины, которому вес тела не позволял пользоваться помощью других акробатов, считался наиболее опасным. Акхан должен был сам толкаться ногами и сам же без страховки приземляться, перелетев через спину быка. Такое удавалось крайне редко.

— Пошел! — услышал он резкий, как щелчок бича, голос первой из жриц-акробаток.

Худенький смуглый мальчик лет двенадцати по-обезьяньи шустро взобрался ей на плечи, вытянул вперед руки и с ритуальным возгласом «Ойэ!» рухнул на приближавшегося быка.

Женщина отскочила в сторону. Акхан видел, как тонкие руки прыгуна скользнули по рогам, оттолкнулись от хребта животного и… Выполнив кувырок в воздухе, ребенок благополучно приземлился за спиной белого чудовища.

Вторая акробатка мгновенно подхватила его за талию и побежала к краю амфитеатра, где передала счастливого прыгуна через борт подоспевшим наставницам. Дело было сделано. Акхан глубоко вздохнул.

— Пошел! — щелкнул над ухом второй бич.

Следующий мальчик толкнулся не столь удачно, хотя страховавшая его женщина обеспечила ему хорошую силу броска. Его левая рука соскользнула с рога, он полетел не через хребет быка, а скатился с белого потного бока прямо на песок. Трибуны ахнули, но жрицы-акробатки хорошо знали свое дело. Вторая наклонилась и успела выдернуть прыгуна прямо из-под копыт быка.

— Хай-ре! — приветствовали ее зрители. На этот раз они рукоплескали искусству женщины.

Бык обежал большой круг по арене и повернул обратно. Его злили люди, развлекавшиеся с ним. Он хотел от них избавиться.

Теперь первым стоял Акхан. Он чувствовал, как у него в ушах гулко стучит кровь, бьет бичами по жилам, мутит глаза. Принц сам не ожидал от себя такого волнения. Раньше он прыгал не задумываясь. Стукнул барабан, крикнула жрица, сверкнули желтоватой костью рога чудовища. Удар ступней о песок. Ладоней — о хребет. Жаркая потная волна в нос. Раз — и ты уже по ту сторону. Жизнь или смерть. Как повезет.

Три дня до праздника Акхан упражнялся у себя во дворе на старом деревянном брусе, на котором поколения юных принцев из дома Тиа-мин отрабатывали свое главное искусство — прыжок в вечность.

Однако сейчас сердце акалеля сковал откровенный ужас. Вилорогий гигант всхрапывал, как кипящий котел. Было в нем что-то не от мира сего, точно его копыта разрывали тонкую пленку повседневности: дрожащий от жары воздух, яркое небо, пестрые трибуны — а в образовавшихся дырах зияла кромешная пустота.

— Пошел! — Гортанный вскрик жрицы застал принца врасплох.

Бык оказался совсем близко. Страховавшая маленьких прыгунов женщина отступила в сторону. Она ничем не могла помочь Акхану. Только мешала. «Давай!» — было написано у нее на лице.

Но принц никогда не прыгал слишком рано. Он хорошо помнил, как однажды его партнер, парнишка лет девяти, по вине подкинувшей его акробатки оказался в воздухе прежде положенного. Кувырок не получился, бык принял мальчика на рога и подбросил вверх уже продырявленное в двух местах тело.

— Пошел!!! — выкрикнула жрица.

Акхан медлил. На трибунах ахнули, ожидая, что бык вот-вот врежется в нерешительного прыгуна.

Принц почувствовал, как взмокают волосы у него на затылке. Раз, два — для себя он всегда считал сам. В тот момент, когда чудовище приблизилось к нему вплотную, а острые желтоватые рога задрожали на уровне груди, Акхан вцепился в смертоносную кость ладонями и, оттолкнувшись ногами от земли, взлетел в воздух.

Оказалось, у взрослого тоже есть преимущества в прыжке — сильный самостоятельный толчок и крепость рук, позволявшая быстро перекинуть тело через хребет быка. Больше всего принц боялся, что во время прыжка его ноги заденут за спину животного и тогда не избежать падения. Но он вовремя разжал рога, вовремя оттолкнулся ладонями от потной, скользкой спины, вовремя приземлился. Только бычий хвост хлестнул его по лопаткам. «Будет рубец», — мелькнуло в голове у акалеля.

Правая нога чуть запнулась, но Акхан лишь вздрогнул и тут же разогнул колено. Трибуны взорвались рукоплесканиями. У него получилось! Только в эту минуту принц осознал, что и небо, и камень, и земля под ногами — совершенно белые, он не различает их.

У акалеля закружилась голова, как несколько месяцев назад во время ритуала Возложения Змея. Он почувствовал, что вот-вот ткнется лицом в песок. Надо бежать. Бежать через арену, из этого безжалостного пекла к единственному темному месту — входу в Лабиринт. По обычаю, тот, кому удавалось исполнить смертельный прыжок, имел право войти туда, но мало кто им пользовался. Подземелья священной горы — не для людей. Никто не знает, что за опасности подстерегают там. Входящий никогда не выходит прежним. Завидев, что удачливый прыгун несется к каменному устью Лабиринта, зрители вновь затаили дыхание.

Акхан видел, что зеленоватые медные двери слегка приоткрыты, образовывая узкую темную щель. За ней могла быть смерть. Но главное — были мрак и прохлада. Последние несколько стадий принц проделал прыжками. Он слышал, как за его спиной горестно воет толпа — бык поднял на рога кого-то из прыгунов. Странно, ведь они именно этого и хотели. За этим пришли. Чего же теперь сокрушаться?

Внутри было темно и пахло мышиным пометом. Попав с яркого света в каменный мешок, Акхан сначала ослеп, а потом… не прозрел, потому что ему сразу же завязали глаза плотной шерстяной тканью.

У порога Лабиринта дежурили две жрицы, судя по голосам, молодые. Они держали в руках клубки пряжи. Одна из них привязала колючую нитку к правому предплечью героя. Другой ее конец она закрепила в каменном кольце на двери.

— У тебя столько свободы, сколько хватит этой нити, — сказала девушка. — Смотри не порви. Иначе тебя никто никогда не найдет.

Ее деревянная ладошка стукнула акалеля между лопаток, и принц кубарем покатился по ступенькам вниз, соображая, откуда в хрупкой жрице столько силы? В следующие несколько секунд его поглотил мрак. Казалось, он проникал не только в глаза, но и в уши, нос, рот, застревал в горле и наполнял всего человека изнутри.

Больно стукнувшись ладонями о холодные, липкие от подземной влаги плиты, Акхан понял, что лестница кончилась. Он находился внизу, слепой, без оружия и на привязи. Принц с раздражением попытался сдернуть повязку. Не тут-то было. Шерсть больно колола вспотевшее лицо, но не желала отлипать. Только сейчас он вспомнил, что в ритуальные повязки вплетают нити паутины. Это делает их необыкновенно прочными и заставляет намертво приставать к коже. Теперь, чтобы снять ткань, ее придется соскребать с водой и песком.

Акхан выругался и повертел головой в разные стороны. Ниоткуда не слышалось ни звука. Прежде чем добраться до богов, ему следовало сделать хотя бы несколько шагов по Лабиринту. Он резко оттолкнулся руками от пола и, распрямившись, едва не ударился головой о низкий потолок. Привязанная к его предплечью нить туго натянулась. Оказывается, ее длины хватало только на то, чтобы спуститься с лестницы. Акалель почувствовал себя крысой на веревочке, которой мальчишки подманивают кота. Кто здесь играл роль кота, принц еще не разобрался, но следовало порвать путы и уносить ноги, пока не поздно. Это он и сделал. Дернул левой рукой за нитку, она оказалась прочной, но все же поддалась. И на том спасибо.

Освободившись, Акхан прильнул к правой стене и двинулся вдоль нее, осторожно нащупывая дорогу ногами. Через несколько шагов его ступня повисла в воздухе. Принц встал на четвереньки и обшарил руками края круглого каменного колодца в полу. Дыра оказалась не слишком большой, и ее удалось обогнуть, аккуратно ступая на цыпочках.

За колодцем пол начал понижаться, а стены сужаться так, что вскоре Акхан мог только боком протиснуться между ними. В какой-то момент акалель явственно ощутил сквозняк. Его щеки коснулось слабое колебание ветра. В то же мгновение он инстинктивно отдернул голову, и совсем близко от нее, рассекая воздух, просвистело нечто. Судя по тяжелому стуку о противоположную стену, предмет был металлическим — скорее всего железная спица с отравленным концом. Она могла пробить путешественнику висок или воткнуться в шею — так и так он бы погиб.

Ловушки на путях богов были вполне человеческими. Это ободрило Акхана. И тут справа послышался странный звук. Он напоминал дробный стук копыт, точно в Лабиринт запустили быка. Однако это был не бык. Принц не сразу понял, откуда в нем такая уверенность. А когда догадался, едва не присел на корточки от ужаса. Стучали две, а не четыре ноги!

И тем не менее они были с копытами. Да и ростом существо, судя по тяжелому шагу, превосходило быка. В голове у Акхана разом всплыли легенды о рогатых чудовищах — минотаврах — потомках первых жителей Великого Острова. Боги в образе быков похищали девушек, увозили их на своих серебряных ладьях за край небес, а потом возвращали вместе с жутковатым потомством — полулюдьми-полубыками.

Рогатые гиганты разоряли Остров и питались человечиной, пока земля сама не расступилась и не поглотила их. С тех пор потомки небожителей томились в недрах горы, сотрясая ее ударами копыт. А чтобы вознаградить богов за потерю их священного семени, люди стали приносить им в дар своих первенцев. Кого кидали в море с горы, кто-то горел в утробе железных быков Баалов у входа в порт. А некоторые удостаивались особой чести — уйти в Лабиринт и на серебряных дисках сопровождать «сыновей неба» в звездные гавани.

Все это в один миг пронеслось в голове у Акхана. Он повернулся спиной к нараставшему стуку копыт и что есть мочи бросился бежать. Сейчас принц не думал ни о колодцах в полу, ни об отравленных иглах. Страшнее чем встреча с человеком-быком он ничего не мог представить. Казалось, чудовище рогами гнало перед собой ужас. Паника, охватившая акалеля, была безотчетной и передавалась на расстоянии. Она граничила с отвращением и, видимо, в нем брала свои корни. Акхан представить не мог, что это приблизится к нему.

Между тем чудовище нагоняло. Послышался трубный рев. Низкий раскатистый звук живо напомнил принцу крики боевых слонов. Только здесь, под давящими сводами подземелья, он был особенно резким и гнетущим.

В ужасе Акхан вцепился пальцами в шерстяную повязку, стараясь продырявить ее хотя бы на глазах. Это ему отчасти удалось. То, что он увидел, обернувшись через плечо, не поддавалось никакому описанию. Оно действительно было о двух ногах, с коленями, выгнутыми назад, и копытами. Имело рога и некое подобие морды. Но на сем сходство с быком заканчивалось.

Бурое тело существа было плохо различимо в темноте. Его бочкообразная форма говорила о большой силе. Передние когтистые лапы чудовище подбирало под себя и лишь изредка касалось ими пола, высекая из каменных плит искры. При этом тварь имела на удивление осмысленный взгляд и щерила пасть с желтоватыми клыками в подобие ухмылки.

Минотавр приближался из темноты, а вместе с ним тошнотворный запах грязного, заскорузлого в дерьме тела. Человеческого тела, потому что животные так никогда не пахнут. Акхан осознал причину своего страха: противоестественность, невозможность соразмерить это с собой и признать в нападавшем хоть что-то людское.

С криком принц бросился вперед, не разбирая дороги. Он петлял то вправо, то влево. Благо Лабиринт позволял сколько угодно играть в догонялки. Везде было одинаково темно, и одинаково слышался за спиной хрип рогатого гиганта. Зверь ориентировался в подземных ходах лучше человека — это был его дом. Вскоре акалель понял, что преследователь не одинок.

Свернув в очередной коридор, Акхан с содроганием заметил в его конце фигуру еще одного минотавра. Вероятно, услышав шум и беготню, все они постепенно присоединились к охоте. Вот почему из Лабиринта нет выхода! И почему сюда уводят детей! Боги никуда не забирают их. Просто скармливают своему хищному потомству!

Эта мысль казалась простой и очень убедительной, поскольку все объясняла. Но в тот момент, когда жертва уже не знала, в какой коридор спрятаться от мелькающих повсюду гигантских теней, за поворотом блеснул свет.

Он зажегся сразу. Ярким белым снопом. Очень далеко и очень мощно. Выдержать его рези не смог бы ни один человеческий глаз. Акхан сразу зажмурился, закрылся руками и только потом почувствовал боль, точно его глаза и правда опалило. Он упал у стены и сжался в комок, не понимая — как свет может валить с ног?

Его чудовищные преследователи, даром что полубоги, издали жалобный рев и бросились наутек. Принц слышал стук удаляющихся копыт. Сам Акхан лежал, не смея открыть глаза. Ему казалось, что белое режущее сияние проникает даже сквозь веки. Он ощущал себя в длинной, насквозь пронизанной мощным лучом трубе, которая постепенно наклоняется, скатывая его к источнику света.

Там сновали странные существа — вытянутые и плоские, как тени. Акхана почему-то не удивило, что он видит их с закрытыми глазами. Словно образы передавались ему, минуя зрение, прямо в мозг.

Существа эти ничем не напоминали червяков из железной птицы в Ар Мор. И все же, принц был уверен, являлись им сродни. Состояли из той самой слизи, которая могла принимать любую форму.

Они не суетились. Их движения были тягучи и вместе с тем шарнирны. Объяснить этого Акхан не мог. Они заметили его сразу, издали нечто вроде шипения и потрескивания, искря краями своих белых плоских тел, и стали подтягивать принца к себе. Не руками, а чем-то вроде сосущего потока воздуха. Хуже этого акалель никогда ничего не испытывал, хотя никакой боли ему еще не причинили. Да и собирались ли причинять?

Существа занимались чем-то вроде погрузки серебряного диска. Внутри он напоминал не ладью, а круглый дом. «Вот и боги! — с горечью подумал Акхан. — Поговори с ними. Спроси. Ты и языком-то пошевелить не можешь! Тем более пальцами рук и ног». Его отяжелевшее, разом ставшее чужим тело плыло, как кусочек жира по сковороде. Пока не застыло перед длинным железным столом. Вряд ли боги собирались его есть. Но намерения их были агрессивны. Вероятно, он им помешал.

Акалелю показалось, что свет плотно сдавливает ему голову, очищая ее как апельсин от шкурки — от волос, кожи, костей, а потом впиваясь в мозг. Тем временем боги были погружены в свои дела. По воздуху двигались блестящие коробки, одна из них зацепилась при неловком повороте за угол, открылась, и из нее на пол посыпались прозрачные цилиндры, наполненные красной жидкостью. «Кровь», — догадался принц. Его мысли текли медленно-медленно, словно свет заморозил их.

В этот момент на запястьях его рук и щиколотках ног защелкнулись отполированные кольца. Кандалы? «Совсем как у людей», — поразился Акхан. Или это и делалось для людей? Принц не понимал, зачем существа собираются его пытать, ведь они ни о чем не спрашивали. Им и так все было известно. Иначе зачем вгрызаться в голову?

Но богов интересовало нечто другое. Длинная серебряная спица впилась в сгиб руки акалеля и толчками начала откачивать темную венозную кровь. Другая под углом вошла в спину и проникла в позвоночник. Белые уродцы и оттуда хотели что-то высосать. Они взяли у него по кусочку всего, забравшись даже в желудок. Если б Акхан не чувствовал полного отупения — заторможенности тела и сознания, — он бы, наверное, не перенес этого.

Казалось, ему пересчитали кости, заново перемотали кишки и поменяли местами сердце с легкими. Принц ощущал себя так, будто в его внутренностях кто-то рылся, как грабитель в сундуке, не нашел ценностей и с досадой захлопнул крышку, не заботясь о том, что вещи остались скомканными и перепутанными.

Второй раз в жизни Акхан встречал богов и второй раз испытывал крайнее отвращение. Похожее чувство охватывало его в юности после ритуальных игр с коровами. Невероятная тяжесть. И невероятная грязь. Выход за пределы человеческого, оказывается, не возвышал до божественного, а ронял до скотского состояния.

Все в них было противоестественно. Невозможно для людей. Эти белые твари оставались враждебны человеку. Ненавидели его. Боялись?

Эта мысль пришла к Акхану внезапно и поразила своей нелогичностью. Чего им бояться? Вот он лежит, выпотрошенный, как треска перед кухаркой. И все же что-то в нем их пугает. Словно внутри него имеется некое не приведенное в действие оружие, которое при умелом обращении может разнести в клочья и серебряный диск, и гору, и самих богов…

Что это было? Принц не знал. Но сами червяки, недовольно шипя, отступили от него. Наручники щелкнули, выпуская акалеля. На волю? Он все равно не мог двигаться. Но в этот миг зрение Акхана странным образом изменилось, а сознание расширилось до болезненных пределов. Он словно получил способность видеть через стены. Все, что происходило там, необыкновенно придвинулось — бросилось ему в лицо.

Серебряный шар готовился покинуть недра горы, выскользнув из Лабиринта под ней. В сущности, сам Лабиринт был не чем иным, как удобной гаванью для таких вот небесных блюдец, вырытой в опустошенном до того вулканическом основании. Точь-в-точь в таком же, как Туудум на другом краю света.

Шар собирался ускользнуть, но медлил: продолжалась погрузка на борт. И вот в невероятно длинном коридоре принц увидел своих детей. Близнецов Постума и Цетис. Боги-черви уводили их прочь, осторожно подталкивая в спину студенистыми подобиями рук. Дети шли, держась друг за друга, но, кажется, не испытывали страха. Они даже улыбались своим провожатым, а те кивали им плоскими головами в такт шагу.

При виде этого Акхан испытал ни с чем не сравнимое отчаяние. Он попытался закричать. Голос колом встал в горле. А в следующую минуту вышел вместе с потоком крови, хлынувшим на пол. Свет резанул его по мозгу, выжигая все мысли.

«Исполни приказание царя Яхмеса, и твои дети не пострадают. — Эта фраза, не сказанная, а вплавленная акалелю в голову, была единственным, что он запомнил из увиденного в Лабиринте. — Открой нам дорогу в Туле».

Наутро бритоголовые жрицы-смотрительницы с удивлением нашли Принца Победителя на пороге Лабиринта. Его лицо было обожжено нездешним светом. От потери кожи спасла лишь шерсть с паутиной. Речь акалеля казалась невнятной. Из всего, что он говорил, можно было разобрать только одно слово: «Туле».

Корабль накренился и врезался носом в отмель. «В мире нет равновесия!» Усмешка прорезала плотно сжатые губы принца, он перегнулся за борт. Матросы застыли, ожидая гневного рыка, но акалель только почесал пальцем губу, сплюнул в воду и, не выбранив кормщика, побрел прочь. «Выбирайтесь сами»— было написано на его мрачном, опухшем от многодневного пьянства лице.

Ветер трепал длинные волосы Принца Победителя, среди которых нет-нет да мелькали солнечные пряди. Вопреки требованию Тиа-мин, он не стал красить их, и у корней пролегла заметная борозда цвета спелой ржи. Точно так же он отказался от услуг Варда, смешивавшего оливковое масло для растирания с черным соком молодого грецкого ореха. Раб только развел руками:

— Хозяин, вы пойдете пятнами, как змея.

— Пусть. — Акалель упрямо мотнул головой. — Какая теперь разница?

Он сознательно носил меч на левом боку, чтоб иметь возможность в бою пользоваться правой рукой — неслыханная дерзость для атлан. Дети Великого Острова всегда сражались левой, которая была развита у них лучше. Акхан одинаково хорошо владел обеими, но сейчас назло всем подчеркивал свои гиперборейские корни.

Казалось, после отплытия ничто вокруг не интересовало Сына Солнца. Мощный силуэт священной горы еще не растаял в дымке на горизонте, а он уже удалился в палатку на корме и задернул полог с горгоньими головами. Больше его никто не видел за все время путешествия, лишь толстый раб сновал туда с полными кувшинами розового феакийского.

Акхан пил молча, только время от времени цедил сквозь зубы короткие приказы и снова замолкал на сутки. Пошла вторая неделя пути, а он еще ни разу не взял в рот еды. На упрек Варда принц с болезненной гримасой бросил: «У меня есть причины для траурного поста», — и раб смущенно отвел глаза. Толстяк боялся показать сочувствие. За один жалостливый взгляд он уже получил кулаком в челюсть. Это было слишком даже под пьяную руку: Акхан не бил слуг.

Корабли шли мимо холмистых берегов, покрытых серыми дюнами. Солнце палило нещадно, и аромат разогретой сосновой смолы ощущался даже на воде. Еще день — и они упрутся в Туле, как в стену. Самая северная точка, до которой атлан могли добраться. А ведь дальше в глубину лежали неизведанные земли, омываемые Молочным морем, где белые глыбы льда плавали как пенки в кружке. Там обитали племена, никогда не видевшие остроносых атланских галер. Для народа, живущего морской торговлей, это было нестерпимо!

Сами гиперборейцы продавали мало, а покупали еще меньше. Их не привлекали ни яркие краски, ни раковины, ни слоновая кость. Собственная земля давала им все необходимое, и они со смехом показывали чужестранцам покрытые резьбой бивни мамонтов, янтарь, меха, золотую и серебряную посуду. Северяне не брали изделий заморских мастеров: ведь вещи могли нести на себе печать заморского колдовства.

Судя по всему, гиперборейцы считали себя Пупом Земли, а остальной мир — крошками суши в бескрайнем океане, обнимавшем их ледяную родину. Для них Туле была военной крепостью, лишь из милости к навязчивым чужеземцам выполнявшей функции перевалочного пункта в транзитной торговле. Этот транзит, не задерживаясь ни в одном из внутренних портов, шел от восточных границ Ареаса к западным. Желтая Ле Му вела торг с землями на западе через полярные моря. Так было и быстрее, и дешевле, чем плавать вокруг бескрайнего Черного континента, населенного каннибалами. Гиперборейцы обеспечивали охрану грузов — шелка, нефрита, благовоний, — а казна Ареаса исправно пополнялась золотыми атлями и дырявыми четырехугольными монетами с востока, которые таможенные сборщики принимали на вес.

«Шелковый транзит» с Ле Му притягивал оборотистых атлан как магнит. Поэтому войны между Ареасом и Детьми Солнца веками велись не за спорные территории, а за право торговать на внутренних землях Гипербореи. Отказ допустить их в границы северной империи атлан считали ударом по могуществу Великого Острова. Гиперборейцы думали иначе.

В глубине души акалель считал, что они правы: «Их земля, зачем лезть?» Нового нападения на Туле он не одобрял. Сильная крепость. С моря ее не взять. Припасов столько, что хоть год сиди в осаде. Если и можно уничтожить оборону Туле, то только изнутри. Но его-то посылали штурмовать в лоб!

В последнее время Акхан сомневался, что Лунный Круг сам отдает приказы. Страшные сны о червяках на серебряных блюдцах повторялись у него с пугающей регулярностью. Видения приходили на границе яви и забытья. Белые существа смотрели на принца с любопытством, но без сочувствия. Их внимание уже несло в себе кару. В том, что именно он попал под пристальный взгляд богов, было особое наказание.

Акалель никому не рассказывал о своих снах. Даже Варду. Но, кажется, толстяк догадывался, что с хозяином неладно. Впрочем, странности в его поведении раб приписывал беспробудному пьянству. Сейчас корабль сел на мель, вырвав Сына Солнца из задумчивости: следует ли откупорить следующую амфору крепкого феакийского или перейти к легким золотистым винам?

Матросы бранились, наскакивали друг на друга и чуть не скинули рулевого за борт. Но Акхан знал: виноват кормщик. Друз никогда не плавал в этих широтах, а после двух лет безделья не всегда к месту применял прежние навыки. Стащить флагман с мели можно было только при помощи других судов. Те держались на расстоянии, опасаясь тоже увязнуть в песке. Их капитаны выслали лодки, с корабля акалеля скинули канаты, которые потащили к трем ближайшим галерам, укрепили на них, и гребцы, чертыхаясь, налегли на весла.

Прибытие нового командующего не вызвало оживления в войсках. Люди не понимали, зачем их притащили на край света? Зачем заставляют топтаться под стенами неприступной крепости, платя за чужую бездарность?

Теперь принца Корхану отзывали домой, чтобы его имя не связывалось с поражением. Акхан должен был занять место неудачливого акалеля и попытаться выиграть… Хотя он уже сейчас понимал, что действия под Туле обречены на провал. Даже с пьяных глаз Сын Солнца не решился бы штурмовать твердыню в лоб. Трезво же оценив ситуацию — осмотрев позиции и наличные войска, — Акхан решил: самое большее, на что могут рассчитывать атлан, это не слишком позорный мир.

Для этого следовало выиграть несколько сражений на подступах к крепости. Штурм встанет дороже. Осаждающие находились в худшем положении, чем осажденные. Запасы еды подходили к концу, лагерные лазареты забиты больными. Оставшиеся в строю воины изнывали от безделья, забыли субординацию, распустились и занимались мародерством в окрестных деревнях. Словом, Корхану оказался никудышным командиром: люди ему просто не подчинялись.

Пока Сын Солнца шел от своих кораблей по лагерю, ему тут и там попадались пьяные, которые при виде акалеля и не думали сворачивать с дороги. Это привело Акхана в бешенство, и, если б его собственные ноги не заплетались, а язык не спотыкался на каждом слове, он устроил бы разгильдяям зверский разнос.

Глядя принцу в спину, один из младших калелей сказал другому:

— Болтают, в Дагонисе его детей принесли в жертву. Что за человек после этого согласится принять командование?

Офицер говорил тихо, но Акхан услышал. Он остановился, повернул голову, и слова застряли у калеля в горле.

Опухшее лицо Принца Победителя исказил такой гнев, что оба офицера, презрев устав, обязывающий их оставаться на месте, со всех ног бросились бежать прочь.

Сын Солнца почел за лучшее без приключений добраться до собственного шатра, где рухнул на ложе с твердым намерением завтра протрезветь во что бы то ни стало.

Следующее утро принесло тяжелое похмелье и сильную головную боль от дыма костров. Осаждающих было так много и они ютились в такой тесноте, что Акхан диву давался, как это солдаты еще не подожгли весь лагерь. Сунув голову в тазик для умывания, принц продержал ее несколько мгновений в холодной воде. Ощущение было не из приятных. Зато мысли сразу прояснились.

— Что слышно? — спросил акалель, выныривая и мотая волосами во все стороны.

— Принц Корхану отбывает сегодня в обратный путь. — Вард протянул хозяину полотенце. — А с ним четыре корабля, груженных трофеями.

— А раненых он взять не хочет? — Принц Победитель поднял бровь. — Как видишь, и из проигранных кампаний можно извлечь немалую выгоду. Если ты, конечно, акалель, а не простой латник.

— Раненые и больные — теперь ваша забота, господин, — развел руками раб. — А Корхану будет чем задобрить Лунный Круг: золота на кораблях много…

— Они уходят! — Принц Ахо старался не выдать удивления, но его голос предательски дрожал от бесстыдной радости. Наконец он всем все доказал! Его считали ничтожеством, а вот же, враг отступает!

Наследник самоуверенно передернул плечами и бросил на окружающих победный взгляд. Казалось, ему важно не столько побороть врага, сколько одержать верх над презрением и недоверием боевых ярлов отца. Те только покрякали в рукав да пожевали бороды. Ну что взять с этого недоумка? Ужу ясно, противник подтягивает авангарды к основному войску, перегруппировывается. И правильно делает. Новый атланский командующий — человек с опытом. Только зря старается, напрасная предосторожность — наш-то, припадочный, сам не отважится на новую вылазку, а подскажи ему кто — сразу в крик.

Все это было написано на лицах ярлов. Их многозначительное молчание вывело Ахо из себя.

— Воды в рот набрали? — взвился он. — Неспособны признать очевидное: противник отступает. Не хотите верить собственным глазам только потому, что победу добыл я? Я!

— Победу добыли единороги, — раздался сзади звенящий от негодования девичий голос. — Неужели вы не понимаете, брат, одна удачная вылазка еще не конец войны?

Присутствующие приосанились. За их спинами на стену крепости поднялась принцесса Дея, младшая дочь короля Алдерика, в ведении которой и состояли рогатые чудовища. Она управляла конницей валькирий уже два года и сносно справлялась со своими обязанностями. Ее девственные наездницы прибыли из Асгарда только вчера и почти сразу вступили в бой. То, что государь, сам покинув Туле, все же отправил туда грозных валькирий, по поверьям, приносящих удачу, говорило в пользу владыки Ареаса.

— Только вас нам не хватало! — При виде сестры наследник с презрением плюнул себе под ноги и размашистым шагом направился к лестнице. Ахо терпеть не мог эту выскочку, стянувшую на себя, как одеяло, всю отцовскую любовь. Если разобраться, она и дочерью-то Алдерику не была. Когда король женился на Феоне, у той уже имелась девочка от первого брака. Он только наделил Дею правами принцессы.

— Ваше появление спасло нас, — ярл-лучник весело подмигнул принцессе. — А то уж мы не знали, как его унять. Дела плохи…

— Да, — рассеянно отозвалась девушка, — отец знает.

По стене к ним приближались три высокие фигуры, закутанные в серые плащи.

— Извини, Хёгни, вёльвы идут.

Проныра немедленно склонился в глубоком поклоне и поспешил оставить принцессу наедине с надвигающейся угрозой. Вёльвами у гиперборейцев называли прорицателей. Они были кем угодно — затворниками, чудотворцами, пророками, — только не колдунами. Это знали все. Помнили прошлое, настоящее и будущее, полжизни проводили в пустынных местах, являлись ко двору внезапно и так же внезапно исчезали. Среди гиперборейской знати у них имелось немало поклонников. Хёгни принадлежал к числу последних и понимал, что сейчас ему следует удалиться.

— Приветствую вас, отцы. — Принцесса склонилась так низко, что ее белоснежные косы коснулись камня.

— Это кто это тебе отец? — со смехом осведомился самый молодой из прорицателей. Он откинул капюшон, открывая веселое курносое лицо и длинные золотые кудри. Из-за возраста скальд короля Звайнальд Тихие Струны считался среди вёльвов самым легкомысленным. Двое остальных воззрились на него с крайним осуждением. Но именно ему была дарована свыше песенная одержимость. Он мог напеть человеку судьбу, мог исправить беду, спев жизнь по-иному, мог в редких случаях изменить события прошлого и будущего. Это был высокий дар и настоящее проклятие. Все понимали, что нести его дано не каждому.

Звайнальд продекламировал:

Дея смутилась: она не собиралась в путь, и перевела вопросительный взгляд на остальных вёльвов.

— Что правда, то правда, — крякнул второй. — Дорожка тебе предстоит не из легких. — Он мял толстыми пальцами подбородок и, кажется, смущался. Этого прорицателя звали Риульф Берсерк. В прошлом он был воином, да и сейчас еще носил на поясе увесистый топор, а под плащом тяжелую кольчугу. Лицо Риульф имел добродушное и простоватое, но тот, кто хоть раз видел его в минуты боевого безумия, уже никогда не обольщался на счет этого «старца».

— Нам надо поговорить с вашим высочеством насчет очень важного дела. — Вот Огмис, третий из вёльвов, всегда брал быка за рога. Он выражался прямо и ясно, только от этой ясности на Дею почему-то веяло холодом. — Помнит ли ваше высочество древние легенды, связанные с родом королей Ареаса? — строго вопросил старик. Его дубовая палка чертила на пыльных плитках у ног принцессы узор из переплетающихся рун.

— Да, отец мой. — Девушке стало не по себе. В отличие от Звайнальда и Риульфа у нее никогда не ладились отношения со старшим из вёльвов. Он был одержим… мудростью. Его незамутненная чувствами мысль как нож взрезала пространство и время. Он всегда знал кратчайший путь к цели и прокладывал его, не считаясь с чужими судьбами.

— Ты помнишь, что мы говорили тебе о первенце короля Алдерика? — продолжал свой допрос Огмис.

Дея кивнула.

— Тогда следуй за нами.

Старик двинулся впереди. Звайнальд и Риульф пошли рядом с принцессой.

— Мы идем на Западный бастион, — пояснил скальд, слегка приобняв девушку за плечи. — Ты вся дрожишь! Этот Огмис умеет нагнать на людей страху! Ничего особенного, просто посмотришь на лагерь атлан и кое-кого там увидишь… — Его голос был заговорщическим и, как всегда, насмешливым. У Деи слегка отлегло от сердца. — Помни: против твоей воли тебя никто ни к чему принудить не может. Все в твоей власти. Старые легенды — это только старые легенды. А тот, кто сидит наверху, — Звайнальд потыкал пальцем в небо, — в любой момент может все переиграть.

Огмис обернулся через плечо и полоснул собрата гневным взглядом. Все знали, что Звайнальд — вольнодумец. Для него не существовало ничего заранее предопределенного. Он верил, что Провидение по великой благости может все исправить к лучшему.

Спутники уже стояли на площадке Западного бастиона, откуда лагерь атлан был виден как на ладони. Риульф, в широченном плаще которого всегда помещалось немыслимое количество полезных вещей, извлек из складок деревянную трубу с хитро вделанными в нее изумрудами. Этот драгоценный камень имеет свойство увеличивать предметы. Его кристаллы были отполированы и размещены друг за другом таким образом, что смотревшему казалось — вытяни руку и схвати все, что расположено на противоположном берегу.

— Это он. — Огмис приложил трубу к лицу Деи.

Девушка облизнула разом пересохшие губы. Впервые в жизни она наблюдала врагов так близко. Если не считать боя, конечно. Атлан, эти грязные животные, отпугивали гиперборейцев. Теперь Дея с противоестественным любопытством разглядывала их шатры, оружие, смуглые — черные, на ее взгляд, — лица.

— Ты его видишь? — настойчиво потребовал ответа старец.

Нет, она его не видела. Пока. А когда увидела, сразу перестала слышать сердитый голос вёльва. Слова Огмиса отлетали от нее, точно ореховая шелуха от стенки.

То, что он — это он, стало ясно сразу, как только Дея наткнулась глазами на рослого атлан в алом плаще с застежкой в виде леопардовой головы. Он вышел из шатра, потянулся и брякнул пластинами на панцире, а какой-то толстяк пристроился поливать ему на руки воду из кувшина. Незнакомец умывался и фыркал, а принцесса не могла отвести глаз от его лица.

Это было лицо, которое она ненавидела и любила всем сердцем. Лицо короля Алдерика. И лицо принца Ахо. Даровало же Небо ее отцу и господину таких одинаковых сыновей!

— Теперь ты видишь все сама. — Огмис отобрал у принцессы трубу. — Этот родился на два года раньше. Пророчество о наследнике трона Ареаса, который должен появиться на свет от тебя и старшего сына Алдерика, касается не Ахо, а этого… атлан. Он будет править нашим народом на новых землях.

Губы вёльва изогнулись с таким невыразимым отвращением, что Дея не решилась ничего сказать. А подумала она следующее: если б король не выгнал Тиа-мин, а подождал немного, то, может быть, все в его жизни пошло бы по-другому. Было бы это хорошо? Для нее и ее матери, наверное, нет. Но для самого Алдерика… Не стоит ли ему хоть теперь сказать правду?

— Хорошо, отцы мои, — Девушка поклонилась. — Я все сделаю правильно. Я помню о пророчестве. Вскоре наша земля должна погрузиться на дно Ледяной чаши. А королем гиперборейцев, которые уйдут с родины, станет внук Алдерика…

На лице Звайнальда отразилось сострадание. Его пугала готовность, с которой эта девочка собирается рисковать собой ради выполнения предначертаний, лично ей не сулящих ничего хорошего. Какой бы нежной и хрупкой Дея ни казалась, ответственность давила на ее плечи. Тяжкий груз, пришедший вместе с любовью и жалостью к Алдерику. Вместе с презрением к Ахо. Она не позволит одному разрушить то, что сделано и завоевано другим.

— Как ты поступишь? — спросил скальд, хотя прекрасно знал ответ.

— Я переплыву пролив, — Дея покусала белую прядку волос, — и постараюсь попасться ему на глаза. А там будь что будет. — На ее лице мелькнуло отчаянное выражение. — Думаешь, я красивая?

Этот вопрос застал Звайнальда врасплох. Ему никогда не приходило в голову, что принцесса может сомневаться в себе.

— Да, да, конечно, — протянул он и вдруг выпалил: — Дея, ты погубишь себя! Не все пророчества — благо. Что с тобой будет? Чужая армия. Тебя изнасилуют и выбросят в придорожную канаву. В том-то и дело, что ты очень красивая!

Девушка застенчиво потупилась.

— Ничего не случится, Звайнальд. Не бойся. Судьба приведет меня к нему.

Она слабо пожала опущенную руку скальда и молча побрела по ступеням вниз.

— Сегодня ночью не приходите за мной, — решительно заявил Звайнальд. — Я буду петь ей судьбу.

— Чему быть, того не миновать, — передернул костлявыми плечами Огмис. — Ты только зря потратишь время.

Весло бесшумно опускалось в черную воду пролива. Аустрин широкой лентой лежал между берегами. Правый из них был темен и тих. Там громоздились развалины выжженных предместий. Левый озарялся множеством огней. Вражеский лагерь гудел даже ночью.

Дея с замиранием сердца следила, как за кормой расступаются маслянистые волны. Боялась ли она? До немоты пальцев. Уже сидя в лодке, принцесса не раз подивилась своей решимости. У нее за пазухой болтался кожаный мешочек, в нем, плотно прижавшись боками друг к другу, ждали своего часа два хрустальных пузырька с зеленоватой и бурой жидкостью. В одном из них было полынное масло, вызывавшее сильное возбуждение. В другом — раствор корня валерианы, успокаивавший волнение в крови. Огмис справедливо боялся, что девочка-подросток не вызовет интереса командующего, да и сама не справится по неопытности. Поэтому и вручил ей опасные игрушки.

Если Дею ждала удача, она должна была принять полынь перед тем, как сойтись с акалелем. Это поможет ей пережить дальнейшее. Второй пузырек девушке предстояло выпить утром: он унимал телесный жар, действовал как обезболивающее и погружал в безучастность.

Но сейчас принцесса совсем не была уверена, что ей повезет. Громадный лагерь атлан надвигался на нее жаркой стеной костров. Дома казалось, будто она сможет здесь где-нибудь спрятаться и незаметно пробраться к шатру командующего. Теперь стала очевидной вся наивность такой надежды. На атланской стороне было светло как днем. Шум не смолкал ни на минуту. Мимо берега гнали группы пленных, взятых в предместьях. Возле самой кромки воды, в камышах лежали трупы, прибой накатывал на них, шевеля одежду, как на живых.

Вот теперь Дея испугалась по-настоящему. Какая же она дура! Надо поворачивать обратно и грести во все лопатки… Один из солдат вошел по колено в воду, чтобы набрать котелок. Он заметил лодку у берега и обеими руками вцепился в борт.

— А ну, красотка, что ты тут делаешь?

Дея не поняла ни слова. Ее, конечно, учили атлю. Но сейчас человек говорил слишком быстро. К тому же голос у него был грубый и хриплый. Однако его намерения казались и так ясны. Девушка отпрянула к другому краю, лодка черпнула воды.

— Эй, парни! — во все горло заорал солдат. — Смотрите, какая краля к нам пожаловала! Верно, гиперборейцы ей не по вкусу. Хочешь атлан? Хочешь, сучка? — Он отшвырнул котелок и вцепился нежданной гостье в руку. — Иди сюда, маленькая дрянь. Мы тебя угостим!

К нему уже бежали товарищи, поднимая тучу брызг на мелкой воде. Дею выволокли в грязь и потащили к берегу. По вывернутым осклизлым корням камышей, по трупам, по песку.

— Надо же какая чистая! И брыкливая! — Один из атлан всей горстью схватил девушку за лицо. — Кожа белая…

Это, кажется, удивляло их больше всего. Они никогда не видели женщин с такой светлой кожей. Кто-то намотал волосы Деи на кулак и дернул голову назад.

— Зубы хорошие, — констатировал солдат. — Эта шлюха может недешево стоить.

Его товарищи вряд ли были способны на такую рассудительность. Они уже разорвали на принцессе одежду, подхватили ее под колени, растянули ноги.

— Тихо, тихо! Не раздерите на части! — хохотнул кто-то. — Поаккуратнее, ребята! После нас ее еще можно будет продать!

— Это моя добыча! — отгрызнулся тот, с котелком. Вернее, уже без котелка, но с браслетами Деи в руках. — Я сам решу, продать ее или как.

Если она и кричала, то ей быстро забили рот землей. В сущности, ничего другого не стоило и ожидать. Именно этого боялся Звайнальд. У него одного имелась голова на плечах. Да еще если б Алдерик узнал, во что втравили его дочку, он приказал бы повесить всех вёльвов, невзирая на возраст и прежние заслуги.

Акхан с сомнением разглядывал обугленные остатки повозки. Логры сожгли все телеги, перерезали паломников, а скарб разворовали. Такие уж у атлан союзники! Дикари почище тольтеков. Сам Принц Победитель давно к этому привык, а его калели помоложе морщили носы и переглядывались. Им еще казалось, что сами благородные сыновья Солнца никогда бы не опустились до грабежа. Смотрите и учитесь! Это — теперь ваша жизнь. Ничего другого вы не увидите ни по ту, ни по эту сторону океана.

В воздухе стояла тяжелая вонь горелого человеческого мяса. Офицерам, только что из школы в Иссе, делалось дурно. А он ничего. Даже не закашлялся.

— Пленные есть?

О да, пленные были. Вепри добивали их широкими медными ножами. У этих выродков даже бронза еще не в ходу!

— Прекратить! Прекратить немедленно! — Кавик замахал в воздухе золоченой леопардовой головой на древке, знаком командующего. — Акалель приказал.

Союзнички, недовольно урча, расползлись по своим кибиткам на краю поля. Они и на войну ходили со всем скарбом, женщинами и детьми. Нечего удивляться, что мародерство — их хлеб.

— Мой господин, там пара живых. — Кавик сделал акалелю знак, и принц, тронув пятками бока лошади, поехал вдоль ряда перевернутых искореженных повозок.

Сбоку от одной из них, обгорелый алый полог которой все еще трепался на ветру, сидели двое. Мальчик лет тринадцати, в рваной праздничной хламиде, держал за руку раненого. Судя по добротному кожаному панцирю с медными головами медведя без корон, тот был не простым латником. Скорее всего оруженосец из свиты какого-нибудь высокородного лица, решил Акхан.

Акалель подъехал поближе и спешился. В облике мальчика было что-то странное. Он явно слышал, откуда раздаются шаги, и повернул в сторону принца голову. Но его взгляд оставался неподвижным. Второй потянул к себе меч и попытался его поднять. Он-то отлично видел врага.

— Не бойтесь, ваше высочество, я не позволю ему…

— Не надо, Лаге. — Мальчик успокаивающе положил раненому руку на плечо. — Он меня не тронет. Здравствуй, братец.

Последняя, уж ни с чем не сообразная фраза относилась к Акхану.

— Ребенок слепой, — подсказал Кавик. — Бог весть почему он принимает вас за принца Ахо. Тут вот что вышло…

И молодой калель, прискакавший на поле боя раньше, чем командующий, рассказал, как заварилась схватка между вепрями и религиозной процессией. Сначала-то дикари хотели их пропустить, боясь гнева великих покойников, которые лежат в Урде. Но тут со стороны Туле показался вооруженный отряд наследника, видимо посланный для охраны молящихся. Ахо сам приказал своим воинам напасть на вепрей и расчистить дорогу. Схватка была короткой. Дикари взяли верх. Под принцем убило лошадь, а тем временем его оруженосец…

— Вот этот. — Кавик потыкал в раненого.

…посадил слепого мальчишку на своего коня и хотел вывезти с поля боя. Наследник подбежал к ним, ударил оруженосца мечом, сбросил слепого, вскочил верхом и был таков.

— Королю Алдерику очень повезло с детьми. — На губах Акхана зажглась мстительная усмешка. — Зачем мы здесь воюем, если через пару лет все это будет нашим? Стоит Ахо взойти на престол…

— Ахо никогда не взойдет на престол, — подал голос слепой мальчик. Он выпустил плечо оруженосца и сделал неуверенный шаг, выставив перед собой растопыренные руки.

Акалелю волей-неволей пришлось подхватить его под локоть. Грохнется на этих рытвинах, костей не соберет!

— У тебя дрожит ладонь, — сказал мальчик на атле. — Не надо меня бояться. Я всего лишь слепой ребенок.

Кавик хотел расхохотаться, но, взглянув на растерянное лицо акалеля, раздумал.

— Не трогайте его! — закричал оруженосец, с трудом подбирая атланские слова. — Это младший сын короля. Будет выкуп. Не убивайте.

На этом его знание атля иссякло, и он уставился на врагов жалобным грозным взглядом.

— Тебя как звать? — Акалель отцепил от себя мальчика и склонился над раненым. — Гиперборейцы предпочитают смерть плену. Почему ты до сих пор жив?

Лаге с трудом перевел дыхание. У него было рассечено бедро и рука висела плетью.

— Мое дело — защищать принца Атли.

— Хороший из тебя защитник! — хмыкнул акалель. — Давай вставай. — Он схватил оруженосца за край кожаного нагрудника и поставил на ноги. — Поедешь с нами. Слепой принц без свиты… Ты чего на меня так уставился?

Только тут принц заметил, что Лаге смотрит ему в лицо почти в священном ужасе. Рот у оруженосца открыт, зрачки застыли, как у столбнячного. Сам Лаге видел перед собой своего хозяина, принца Ахо, только в атланских доспехах. И говорил этот человек как-то уж больно непохоже на наследника. Дело не в языке: юноша плохо понимал атль. Но были в голосе врага такие интонации, что Лаге ни на минуту не пришло в голову усомниться в правдивости его слов. Их не убьют и даже оставят вместе. Ахо поступил бы иначе…

— Бедный Лаге не знает, кто вы, братец. — Слепой принц в очередной раз вцепился Акхану в руку.

— В-вы похожи…

— Да черт возьми! Мне все равно, на кого я похож! — взвыл акалель, стряхивая с себя Атли. — Вам обоим следует зарубить на носу, кем я являюсь! И обращаться ко мне не иначе, как божественный Сын Солнца, Принц Победитель, Мин-Акхан!

Он дернул щекой, подхватил замолчавшего Атли под мышку и зашагал к своей лошади.

— Перевяжи его! — бросил акалель Кавику, махнув в сторону Лаге.

Оруженосец, не скуля, позволил перетянуть себе раны и отнести в обоз.

Белые черви. Акхану казалось, что они едят его мозг. Он глотал воздух, словно откусывал куски упругой безвкусной пустоты. Ненависть и бессилие. Бессилие и ненависть. Они владели им, вызывая вспышки ярости. Принц катался по столу, рвал ремни — напрасно.

Несвобода. Крайняя степень невладения собой. Сквозь перекошенный рот в него проникали белые черви. Они скользили по губам, заползали за щеку и протаскивали свое ребристое шершавое тело в горло Акхану…

Акалель взвыл и усилием воли выдернул себя из сна. Чьей воли? Точно, что не своей. Там, в утробе серебряного диска, у него не было воли. Акхан глубоко вздохнул и открыл глаза. Возле него на краешке ложа сидел слепой мальчик, положив руку ему на лоб.

— Тяжело, братец? — спросил он беззвучно. — Они пожирают тебя изнутри.

— Что ты здесь делаешь? — Принц сел и растер лицо руками. — Разве я тебя звал?

Вышло грубее, чем он хотел. Тем более что вопрос был праздным: опасаясь происков Тикаля, командующий сам приказал поселить сына Алдерика в своей палатке. Но и терпеть возле себя этого полоумного уже надоело. Никакой он ему не братец. Тем более…

Атли дотронулся пальцем до середины лба принца, и тот не сумел додумать до конца свою обидную, злую мысль.

— Ты считаешь, я навязчив? — В голосе мальчика послышалось раскаяние. — Прости. Но так положено между родными. Ты кричал, не здесь, не по эту сторону сна. Внутри. Если ты помнишь, о чем я.

Акхан заверил, что помнит.

— С чего ты взял, что мы родные? — устало спросил он. — Твои близкие в крепости. Может, ты принимаешь меня за Ахо?

Мальчик хмыкнул так цинично, что все впечатление его наивности пропало.

— Ахо мне не близок, — сказал слепой. — Он хотел убить меня. Разве ты не знаешь?

— За что?

Атли задумался.

— Это долгий разговор. Если у тебя есть молоко…

— У меня есть вино и финики. — Акхан наконец сел в кровати и сделал попытку порыться в деревянном резном ларе у себя в изголовье.

— Только разбавь водой, — поспешно попросил Атли.

И как он обо всем узнавал?

— Я не пью вина, — пояснил мальчик. — У нас запрещено до совершеннолетия.

— Тогда ешь финики. А когда у вас наступает совершеннолетие?

— Сразу после свадьбы. — Атли за обе щеки уписывал сушеные фрукты. — А после рождения первенца мужчина получает все права. Вот почему для отца… для короля Алдерика было так важно появление на свет сына. Он сразу становился государем не только по названию. Отцом для подданных. А когда твоя мать сбежала… Ну, ты сам понимаешь.

Акхан понимал. Чего тут непонятного?

— Мы с Ахо неродные. — Слепой осторожно провел у себя под носом чашей с вином. — Приятное. Пахнет миндалем. Почему?

— У вин разные запахи и вкусы. Это с равнин у Терции, там цветет миндаль, — нетерпеливо пояснил принц. — Так вы с Ахо…

— Мы от разных матерей. — Мальчик все-таки решился попробовать. — Несладкое, — почему-то удивился он. — Щекочет нёбо.

Акалель кивком подтвердил его слова.

— У моего отца было три жены. Ты от первой. Ахо от второй. Мы с Деей от последней, самой дорогой. Той, которая его действительно любила и прощала прежние неудачи. Женщины не прощают неудач. Ты должен знать.

— Я-то знаю, — хмыкнул Акхан. — А вот откуда тебе все на свете известно?

Слепой пожал плечами.

— Нет-нет, не надо больше наливать. Боюсь, из-за невоздержанности мой дар пророчества начнет спотыкаться, как ноги. Так что слушай. Ты добьешься и власти, и справедливости. Получишь все, что причитается тебе по праву. Но только после того, как избавишь нас от белых червей. — Язык у Атли действительно заплетался, голова клонилась на сторону.

Принц поднял его на руки, чтобы отнести в соседний предел за матерчатой стеной. Как он избавит кого-то от белых червей, если сам не может от них избавиться?

— А как Дея смогла добраться до тебя? — сквозь сон прошептал мальчик. Он безошибочно нащупал на мизинце Акхана «медвежий перстень» — дар ночного приключения Акхана. — Или ты думаешь, что всем женщинам в Гиперборее полагаются такие украшения?

Нет, акалель так не думал. Слишком дорогая и слишком изящная игрушка. Когда Друз протянул кольцо на мокрой ладони, у принца мурашки пошли по спине. Символ королевского дома Ареас. Ночью он его не заметил. Белобрысая крошка — сестра слепого принца и… дочь Алдерика?

Акхан осторожно положил мальчика на низкий походный топчан. Укрыл сверху шкурой рыси. Спать больше не хотелось, и он вышел из палатки. С моря дул сырой ветер, закручивая ржавую траву на взгорьях в широкие воронки. Акалель набрал горсть мокрого песку и, размахнувшись, швырнул его в воду. Небо было серым, волны свинцовыми. Командующий подумал, что скоро придется убираться отсюда подобру-поздорову. А для этого нужно заключить перемирие. Сын Алдерика может оказаться очень полезен.

Принц брел по берегу, пересыпая песок из ладони в ладонь. Его мысли текли по непривычному руслу. Обычно он предоставлял право распоряжаться на переговорах жрецам. Но сейчас другой случай, и он добьется кое-чего для себя. О чем мечтал всю жизнь. С тех пор, как услышал историю бегства Тиа-мин из Гипербореи…

Король Алдерик сидел сцепив руки на груди и неподвижно глядя в камин. Огонь давно потух, прогоревшие поленья были разметаны, слабый ветер из растворенного окна сдувал с них золу. Боль, причиненная ему Деей, казалась острой, как от пореза лезвием по голой ладони. А известие о пропаже Атли совсем добило его. Конунг прекрасно понимал, что при неприязни атлан к «гонителям старых богов» они вполне могут принести мальчика в жертву.

Еще вчера у него было двое любимых детей. А сегодня остался один Ахо. Алдерик недовольно дернул головой. Он не мог простить старшему сыну обмана — при рождении возлагал слишком большие надежды. А Ахо вышел ни воин, ни монах, ни… просто хороший человек. Это король тоже знал достаточно давно. Он не поверил в историю о том, что атлан успели увезти слепого мальчика с поля боя раньше, чем наследник прискакал туда со своим отрядом. Ложь! Где же тогда Лаге, оруженосец Ахо, славный малый из хорошего рода? Сложил голову, сражаясь за младшего из сыновей короля? Не сходится! Ничего не сходится!

— Ты должен был защитить брата! — кричал Алдерик на принца. — Ты же знаешь, он калека! Он пропадет там! Его убьют!

Ахо сохранял отчужденное спокойствие. Что ему за дело до пащенка третьей жены короля? Он стоял перед отцом, покачиваясь с пяток на носки, и еле сдерживался.

— Что с ним случится? Атлан не звери…

Король отвесил сыну пощечину.

— Атлан хуже зверей!

Сразу после этого Алдерик приказал собирать посольство к вражескому командующему. Звери они или нет, но выкуп должны принять. Если, конечно, уже не лишили ребенка жизни. Может, у них тоже считается, что уродство оскорбляет богов?

Но достойные ярлы вернулись ни с чем. Акалель атлан ответил им, что сообщит свои условия позднее. С этого момента потянулось тягостное ожидание, во время которого король только пил да смотрел на огонь. Послы донесли ему, что Атли жив и Принц Победитель даже заботится о нем. Последнее почему-то особенно разозлило Алдерика. Король двинул чашей по подлокотнику и велел всем убираться.

Если б Дея была рядом, она сумела бы утешить и ободрить его, дать добрый совет, а заодно и отобрать кувшин с перебродившим медом. Но Деи не было. Он сам прогнал ее. О чем в глубине души уже жалел, хотя и не простил принцессу.

Звук трубы под стенами крепости вывел конунга из оцепенения. Он повторился дважды, как принято у атлан, а не трижды, как у гиперборейцев. Звук был долгим и глубоким. Медь дает необыкновенно чистый тон, не то что блеянье костяных рожков. Алдерик их не любил.

Спустившись из башни и вновь поднявшись на гребень стены уже в сопровождении своих военачальников, король увидел под нижними воротами герольда. Юноша в легких доспехах, надетых едва ли не на голое тело, держал в руках древко с золотой леопардовой головой — штандарт командующего атлан — и трубил в горн, формой напоминавший раковину. «Как ему не холодно?» Алдерик передернул плечами. Бриз с моря дул уже нешуточный.

— Говори! В тебя не выстрелят! — крикнул герольду конунг. Он махнул рукой, и лучники опустили оружие.

— Его высочество Принц Победитель Сын Солнца Мин-Акхан из дома достойнейшей принцессы Тиа-мин, — голос Кавика срывался, — хочет лично говорить с королем Алдериком!

От такой наглости у владыки гиперборейцев даже перехватило горло. Он едва справился с собой: все-таки Атли у врага, и не стоит слишком злить этого… щенка Тиа-мин. Незаконнорожденного ублюдка! Негодяя, который смел не только появиться на свет, но и жить! На позор ему! Король усилием воли остановил себя. Надо что-то ответить.

— Пусть подъедет! — Его голос прозвучал тускло, через силу.

От стоявшей в отдалении шеренги атланских пехотинцев отделился всадник на белом жеребце. Он пустил коня к стене почти шагом, давая врагам возможность хорошенько рассмотреть, что за его спиной сидит младший сын короля и стрелять не стоит.

Мальчик держал Принца Победителя за пояс и преспокойно болтал в воздухе ногами. Он прижался щекой к спине Акхана и отлично чувствовал, как тот напряжен.

— Не бойся, братец, — с грустью произнес Атли, — отец не откажет тебе. Но все будет не совсем так, как ты хочешь.

Вряд ли это успокоило командующего, но он тронул пятками бока лошади и направил ее к воротам. На гребне укреплений Акхан хорошо видел фигуру короля. Придержав коня, он уставился на владыку Ареаса. Оба молчали.

— Чего тебе надо? — наконец выкрикнул Алдерик. Его нервы были до предела взведены предыдущим ожиданием и сдали первыми.

Акалель выдержал паузу. Он упивался унижением врага.

— Я верну тебе сына, Алдерик! — бросил принц. — И не буду просить за него ни золота, ни земли, ни права торга.

— Чего же ты хочешь? — свистящим шепотом отозвался конунг. Странно, что акалель его расслышал. Просто он ожидал именно этого вопроса и по движению губ понял, о чем говорит король.

— Я отпущу его. — Акхан рывком приподнял Атли за шиворот и поставил на землю рядом с лошадью. — Но за это требую поединка с тобой.

Повисла долгая пауза. Было слышно, как в отдалении тяжело вздыхает залив, ударяя железными волнами о камни.

Стоявший рядом с государем ярл Бьерн не выдержал.

— Опомнись, низкородный выблюдок! — заорал он со стены. — Тебе ли требовать боя с конунгом? По какому праву?

Акхан как будто не слышал его. Докучное жужжание королевских мух не занимало акалеля. Он не отрываясь смотрел на Алдерика, желая услышать ответ именно от него.

— Помолчи, Бьерн, — грозно выдохнул тот. — У него есть право хотеть мне смерти.

Король сам не ожидал от себя таких слов. Но сейчас он почему-то остро чувствовал состояние своего врага. Ненависть этого человека передавалась ему волнами и причиняла боль. Как будто происходило что-то противоестественное.

— Да, я хочу твоей смерти! — крикнул снизу акалель. — Ты изгнал и опозорил мою мать! Ты не раз пытался убить меня!

— Отпусти Атли, — негромко, но твердо потребовал король. — Если ты позволишь ему войти за ворота, я приму твой вызов.

По ряду стоявших на стене военачальников пробежал ропот удивления. Повелитель гиперборейцев не смел опускаться так низко! Немыслимо, чтобы какой-то атлан призывал конунга к ответу.

— Ваше величество… — начал было Хёгни.

Ладонь Алдерика закрыла ему рот.

— Оставь меня в покое.

— Слово короля? — нетерпеливо крикнул снизу акалель.

«Слово человека, который мог бы быть твоим отцом», — со злобой подумал Алдерик. Он наклонился вниз через каменный парапет и с усилием кивнул:

— Как только Атли окажется в безопасности, я выеду из ворот навстречу тебе!

Принц Победитель поднял руку:

— Ты сказал.

Он спешился, бросил поводья и подхватил Атли под руку. Поле под стеной было истоптано конскими копытами и изрыто канавами. У короля сжалось сердце при виде того, как бережно предводитель атлан ведет его сына к воротам.

— Ведь ты не убьешь его? — прошептал Атли просительно. — Ты же знаешь, кто он!

— Не знаю. И знать не хочу, — отрезал Акхан. — Ты только береги себя. И передай сестре… — Голос у него дрогнул. — Словом, ты знаешь, что передать.

— Я знаю даже, что передать тебе в ответ, — усмехнулся мальчик.

Створки ворот заскрипели. В образовавшуюся щель до половины просунулся гиперборейский воин, опасливо полоснул акалеля взглядом и схватил принца Атли за локоть. Мальчик в последний раз сжал ладонь Акхана и отпустил. Задвигаемый засов лязгнул с внутренней стороны.

Принц Победитель остался один перед запертыми воротами, остро сознавая всю абсурдность своего положения. А вдруг его обманули? Ведь гиперборейцы не считают атлан людьми. Почему же тогда Алдерик должен держать слово? На мгновение акалелем овладела паника. Если владыка Ареаса сейчас не выйдет к нему на бой, то он, Сын Солнца Мин-Акхан, станет посмешищем в глазах собственных солдат. Такого унижения не переживал ни один командующий. Даже Корхану будет выглядеть меньшим дураком…

Ворота заскрипели. Тяжелые дубовые брусья, удерживавшие их изнутри, поехали в стороны. И уже в следующую минуту Акхан увидел, как зеленоватая, окованная шипами бронза створок косо отсвечивает на солнце.

В образовавшейся бреши показался рослый всадник в тяжелых доспехах. Боевая сбруя его коня напоминала броню. Было видно, что животное едва выносит двойной груз. Лошадь била копытом, но седок оставался неподвижен, пока Акхан не вернулся к своему коню и не вынул оружия, готовясь к бою. Он опустил на лицо предохранявшую нос пластину и застегнул нащечники шлема. Лицо его противника тоже было скрыто частым забралом.

«Кто мне гарантировал, что это Алдерик?» — мелькнула у Акалеля предательская мысль.

— А кто подтвердит мне, что ты — Мин-Акхан? — услышал он насмешливый враждебный голос. — Насколько я знаю, у Тиа-мин целый выводок детей, и все от разных мужчин. Какому караульному или кормщику ты обязан своим рождением?

Акхан задохнулся от ненависти. Вот оно, истинное гиперборейское презрение ко всем, кто не они. Сейчас он ему покажет, от какого кормщика произошел!

Акалель нанес удар первым. Подскакал, даже не выдернув меч из ножен, и хватил врага коротким топором-лабрисом по шлему. Аж звон пошел от прокаленной на солнце меди. Алдерик не растерялся и, перетерпев гуд в голове, саданул врага окованной бронзовыми пластинами перчаткой в челюсть. Хороший удар — ремни на нащечниках лопнули, и металлические пластины беспомощно повисли вдоль лица принца.

На сем обмен приветствиями окончился, и противники предпочли вновь разъехаться, чтобы начать правильный бой. В какой бы сточной канаве ни родился акалель атлан, владыка Ареаса не мог позволить себе кабацкой драки, да еще на глазах у своего войска.

Пехотинцы из лагеря врага приветствовали каждый удар своего командующего дружным ревом одобрения. Они даже запели от восторга, когда один из выпадов Принца Победителя едва не свалил Алдерика с седла.

Через несколько минут боя король оценил врага. Не атланская хватка и не атланское же упрямство. К тому же акалель одинаково легко владел оружием в обеих руках, чему Алдерик так за всю жизнь и не научился. Это дало Акхану недолгое преимущество, но вскоре король освоился и стал уклоняться от непривычных ударов левой.

Сам конунг был еще очень силен. Сорок два года — не возраст для гиперборейца. Северяне жили вдвое больше и до шестидесяти не задумывались о необходимости отложить меч. «Сволочь! — думал король. — Сорняк! Как цепляется за жизнь! Так и тычет собой в глаза порядочным людям! На тебе! Вот!»

Он опускал боевой топор на шлем и плечи врага с такой частотой, словно рубил дрова. Другой бы уже спекся, а этот щенок еще выплевывал ему в лицо ругательства и молотил мечом по бокам и коленям противника. Куски железа разлетались в разные стороны. Ненависть раскалила воздух докрасна. Казалось, еще минута — и враги вколотят друг друга в землю по уши.

Лошадь короля пала первой. Злодей-атлан ударил ее мечом в щель между металлическим намордником и кожаной пластиной, закрывавшей шею. Алдерик успел соскочить и со злобой рубанул коня акалеля по незащищенному колену. Принц прыгнул врагу на плечи прямо из седла. Им повезло: жеребец Акхана захромал прочь, а мог бы рухнуть на дерущихся.

Сцепившись, оба покатились по земле, хватая комья грязи и камни и ими молотя друг друга. Какой там благородный бой! Оба войска давно застыли и наблюдали за ними в полном безмолвии. Все понимали, что на их глазах происходит что-то необычное.

— Я все-таки убью тебя! — хрипел Алдерик. — Жаль, поздно!

— А ты предпочитаешь душить младенцев?! — отбрыкивался Акхан. — Не выйдет! Я вырос и сверну тебе шею!

В этот момент он получил сильный удар в солнечное сплетение и на секунду лишился способности двигаться. Подвели доспехи. Легкие, как у всех атлан, они не выдержали такого напора, и две пластины панциря на животе разошлись. Король буквально впечатал свой бронзовый кулак в тело врага, и Акхану показалось, что его прошибли до самого позвоночника. Кости жалобно заскрипели, нижние ребра были явно сломаны. Но, судя по отсутствию жара и влаги, враг не порвал акалелю ни кожи, ни кишок.

Акхан лежал на спине, глядя снизу вверх на возвышающуюся над ним гору железа. Алдерик торжествовал победу. Это было видно даже по его намеренно долгим, полным собственного достоинства движениям. Он отстегнул от пояса короткий кинжал и наклонился, чтоб ударить врага в шею.

Гиперборейцы никогда не мучили своих противников затянувшейся расправой. Зачем? Один взмах — и Небеса сами разберутся, что делать с душой погибшего. «Хорошая смерть, — успел подумать акалель, — быстрая».

В это время владыка Ареаса брезгливо дернул его шлем за нащечники, чтобы расчистить себе место для удара, и поднял было руку. Но так и не опустил.

Акхан видел только его глаза в узкую щель забрала. Они сначала округлились, потом налились кровью, точно готовились вот-вот лопнуть. А затем конунг захрипел так, точно меч всадили в него, и ослабил хватку.

В это время принцу бы ударить врага, сбросить с себя, овладеть положением. Но беда в том, что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, так отделал его Алдерик. Акалель во все глаза смотрел, что происходит с его противником. Может, ему плохо? Шутка ли таскать на себе такую тяжесть?

Королю действительно было худо. Хуже не бывает. Он с усилием потянул застежки шлема и стащил с головы железный колпак. Светлые, не тронутые сединой волосы стояли торчком, лицо было черным. Потным, пыльным и… совершенно жалким. Челюсть скособочилась на сторону и слабо подергивалась. Акхан не сразу понял, что с ним. А когда понял, разом потянулся обеими руками к своему лицу. Алдерик смотрел на него в крайнем ужасе.

Что касается акалеля, то он уже давно догадывался, но не хотел верить. Или, если говорить начистоту, чем больше уверялся, тем сильнее жаждал убить короля Ареаса. Отрубить вот эту самую голову и насадить на пику. А теперь почему-то раздумал.

— Разве вы не знали? — через силу выдавил принц.

Алдерик издал неопределенный хрип.

— А если б знали, стали бы со мной драться?

Король уже слез с него. Он стоял сгорбившись, опустив плечи и едва переводя дыхание.

— Все равно стали бы. — Акхан выплюнул на землю кровь. — Теперь вы еще больше хотите мне смерти. Ну же, я никуда не уползу! Вы сломали мне ногу.

Алдерик поморщился, тоже сплюнул кровь, швырнул акалелю шлем прямо в лицо и захромал прочь к воротам. Кажется, и у него была повреждена нога.

Акхан остался лежать, глядя в серое низкое небо, и пережевывать разбитыми губами свое поражение. Что теперь будет? Его отзовут? Заменят другим командующим? Или признают проигрыш целой армии? Не все ли равно?

К нему подбежали офицеры, четверо расстелили плащ и с величайшими предосторожностями переложили на него искалеченного принца.

— Вот это была битва! — почему-то с восхищением выдохнул суетившийся рядом Кавик. — Люди будут рассказывать о ней своим детям!

«Дурачок. Ты хоть понимаешь, что он меня пощадил?» Акалель свесил голову с плаща и с натужным кашлем начал выплевывать на землю свои легкие.

Ненавидел ли он сейчас Алдерика? Нет.

Желал ему смерти? Нет.

Пожалуй, смерти Акхан желал только себе. Эта развязка вдруг придвинулась необыкновенно близко. Стала потребностью, которую он впервые осознал так остро.

Покончить с собой и разом оборвать все нити неудачной жизни. От этого станет легче не только ему, но и другим. Многие в Атлан боятся его или того, чем он может стать, если раскроется тайна его рождения. Но вот она раскрыта. И что же? Небо упало на землю? Надо было с самого начала рассказать ему правду. Неужели они думали, что он понесется в Гиперборею и будет претендовать на престол? Смешно!

Акхан даже передернул плечами, но это доставило ему нестерпимую боль. Его с необыкновенной силой потянуло домой, на Великий Остров, к подножию священной горы. Там, в бухте Золотых Рогов, он мог бы обрести покой. Абсолютный. Под зыбучими волнами белого песка, под толщей зеленовато-голубой воды, среди золота жертвенных приношений и мириад цветных рыб, скользящих мимо без печали и мыслей…

Человек сбегал вниз по берегу к широкой белой полосе прибоя. В его сандалии набился песок, и он сбросил их, не заботясь о том, куда они полетят. Колючий кустарник принял алый плащ и золотые тяжелые оплечья в виде леопардовых голов. Одно закатилось за камень, другое застряло у края тропинки. Пускай. Ему они больше не понадобятся, как не нужно ничего из первой, теперь уже чужой жизни.

Последним упал широкий пояс с дорогим тиснением орихалка по красной бычьей коже. Литая пряжка стукнула о камешек у ног акалеля. Пятнистая шкура ягуара мягко соскользнула с бедер, за ней последовал лоскуток льняной ткани. Только дикари северяне думают, что атлан ходят полуголыми. На самом деле… Кольца, серьги, браслеты для рук и ног — придворный наряд ужасен в своих подробностях.

Сегодня Мин-Акхан положил к подножию трона миноса договор с «поверженной Гипербореей» и мог считать себя свободным. А свобода для него означала смерть. Удачный конец земного пути.

Будет ли у акалеля путь небесный, зависело от того, как он себя поведет в последние минуты. Всю жизнь принц прожил как атлан и не опозорил этого имени. Но и гиперборейская часть души требовала своего. Умереть он хотел, как умирают славные дети Ареаса — в день и час, избранный ими самими. Легко отпуская надоевшую жизнь. Пресытившись и благодаря за окончание затянувшегося действа.

Из всего своего имущества Принц Победитель оставил две вещи. Кинжал с нефритовой рукояткой — дар Ульпака, и медвежий перстень Деи. Остальное было лишним. Кольцо тяготило палец, нож — шею. Не так уж и много, если рассудить.

Медленно-медленно Акхан вошел в море, ощущая разогретой кожей щекочущий холодок воды. Погружение было приятным, а сильные свободные гребки доставили несказанное удовольствие. Невесомая пыль от поднятых брызг оседала на лицо. Боги, как хорошо! Впервые за долгое время хорошо и спокойно. Он сейчас заплывет как можно дальше, выйдет из бухты, глянет на берег с воды и перестанет грести. Рано или поздно какая-нибудь большая волна…

Говорят, утонуть по собственному желанию очень трудно, особенно если ты хорошо плаваешь. Оставалось надеяться, что в нужный момент сведет ногу, лучше обе, или… Словом, что-нибудь да произойдет, главное — заплыть подальше.

Это у него получилось. За несколько минут до заката море становилось лиловым. Такого приглушенного шелка волны нет нигде на земле. Только у белых скал западного побережья Атлан. Воды отливали золотом с ребра и давлеными ягодами синего винограда на гребне. Почти не было ветра. Океан слабо дышал без рокота и стонов, далеко оттягивая от земли свое лоснящееся тело. Акалелю давно не удавалось полежать на длинных пологих волнах. Он зачем-то глубоко вздохнул, вместо того что выпустить весь воздух из легких, и нырнул, зажмурив глаза. Вышло очень глупо. Так не топятся. Не машут в воде руками, не выдувают пузыри и не натыкаются ногами на такое близкое дно!

«Боги, да я заплыл на отмель!» — возмутился было принц. Но в этот миг шероховатая, песчаная поверхность заскользила под ним, обдирая ступни, словно наждаком. «Я встал на рыбу?» Акалель от неожиданности распахнул глаза и в следующую секунду снова их зажмурил.

Прямо на него из темной глубины стремительно надвигалась жуткая белесая морда с круглыми немигающими глазами и красной полосой вокруг рта. Из-за этой странной кожной окраски кажется, что у акулы есть губы.

Акхан заорал и наконец хлебнул воды. Самоубийство самоубийством, но встреча с акулой в его планы не входила. И откуда она здесь? Так близко от берега? «Не так уж и близко!» — успел подумать акалель. Он еще просил богов позаботиться о способе смерти. Вот и позаботились!

Чудовище, потревоженное прикосновением его ног, вероятно, испугалось и сначала скользнуло на глубину. Но теперь, рассмотрев беззащитную жертву, устремилось к ней. Барахтающийся человек напоминал рыбе ловца жемчуга, заплывшего слишком далеко, или рыбака, упавшего с лодки. Такие случаи в прибрежных водах не редкость, и вкус человечины был акуле знаком. Они всегда убегали и всегда дергались, эти странные создания без чешуи. Но их кожа сама лопалась под зубами.

Рыба открыла пасть, чуть всасывая воду и намереваясь свести челюсти над рукой или ногой жертвы. Но добыча повела себя странно. Она не стала трепыхаться, как принято у этих, с берега, а сжалась в комок и угрем скользнула в рот чудовищу. Вместе с водой пройдя между зубами акулы, голокожая тварь оказалась проглочена раньше, чем разжевана. И почти тут же рыба ощутила страшную боль у себя в желудке. Ее резали изнутри! Кромсали чем-то острым, вспарывали, рвали, скребли!

Игры с быком учат многому. В первую очередь расчету и быстроте. Акхан не стал спасаться бегством — акула плавает в сотни раз быстрее человека. Не стал погибать геройски, устраивая подводную драку. Не позволил рвать себя на куски, внутренне смирившись с неизбежным. Он много раз слышал истории о рыбаках, проглоченных крупными морскими тварями, например, китами, и спасшихся благодаря везению.

«Может, я и хотел умереть, но не так». Акалель успел глотнуть воздуха на поверхности, вытащил из чехла на шее кинжал, попросил Дух Ягуара укрепить его руку, а предков помочь в задуманном деле и нырнул.

Сперва рыба почувствовала только тяжесть и неудобство, но потом острая боль обожгла ее внутренности. Удушье пополам с переживаемым ужасом заставили акалеля работать без остановки. Он тыкал кинжалом во все стороны и с трудом ворочался в узком скользком мешке, где ему в рот, нос и глаза забивалась полупереваренная рыба.

Через несколько секунд такой борьбы принц потерял сознание. Он уже не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кинжал застрял между акульими ребрами. Рука акалеля безвольно соскользнула бы с него, если б в желудке у рыбы не было так тесно.

Раненое чудовище продолжало с бешеной скоростью носиться под водой, переворачиваться и бить хвостом, стараясь избавиться от чего-то ужасного, что рвало его на части. Сквозь раскрытую пасть акулы вытекала кровь. Но дрянь, засевшая у рыбы внутри, не вываливалась наружу.

Еще какое-то время акула плавала, слабо шевеля плавниками и опасаясь, что ее кровь привлечет сородичей. А потом медленно стала опускаться на дно. Чувство смерти приходит к рыбе вместе с запахом придонного газа. Сероводород, копившийся у берегов острова, делал глубину необитаемой, и только темные тени скользили там по камням. Тварь издохла раньше, чем ее раненое брюхо царапнуло песок. А потом стала медленно переворачиваться на спину.

Пройдет некоторое время, и она начнет всплывать. Но и дохлой рыбе, и дохлому человеку в ее утробе было уже все равно.

— Смотрите! Смотрите! Вон там! Какая огромная! — Рыбаки на долгоносой лемурийской ладье тыкали пальцами куда-то в водную пустоту по правому борту. Там, на фоне сплошной серебристой ряби, им чудилось длинное белесое тело с бледными желтоватыми крапинами по бокам.

— Да она больше моего корабля! — рявкнул на них капитан. — Чего удумали! Тащить дохлятину на борт! По местам и живо за работу!

— Мой господин, — остановил его старый рассудительный кормщик, — взгляните хорошенько: сорок локтей шкуры, прекрасной шкуры редкой расцветки. Смею заметить, что в Тартессе платят по горсти жемчуга за четыре локтя. Если мясо еще не совсем протухло, его можно засолить, отбив запах шафраном. На рынке возьмут, я знаю сговорчивых торговцев.

Капитан с сомнением пожевал губами. Он не отличался щепетильностью и был рад надуть атланских купцов.

— Цепляйте ее баграми и подтягивайте к корме! — крикнул он матросам. Те, галдя, побежали за крючьями.

— Эй, да ее убили, — заявил кто-то, когда рыба покачивалась на воде совсем близко.

— Эка невидаль! — плюнул за борт кормщик. — В здешних местах всякое бывает. Плыла вот такая орясина, встретила орясину покрупнее, а та ей голову — хруп… — Старик осекся, наконец заметив странные раны на пузе рыбы. Казалось, они были нанесены изнутри и лишь кое-где достигли кожи, но ни разу не прокололи ее. Под белой шкурой на брюхе расплывались темные кровоподтеки.

— Может, она проглотила морского ежа? — предположил кто-то.

— Дюжину ежей! — передразнили его. — Или осьминога.

— Молчать!!! — Капитан и сам был озадачен, но не напуган. — Кого бы она ни съела и кто бы ее ни убил, они оба давно мертвы, — уверенно заявил он. — Сможете вы располосовать ей брюхо, не вытаскивая на берег?

— Надо попробовать, — кивнул кормщик. — Только подтянем к борту.

Так и сделали. Акула была и вправду громадной. Ее пасть с двумя рядами острых как бритвы зубов могла бы откусить лодке нос. Но сейчас всех интересовало только — что внутри? В открытом море потрошить привязанную к борту рыбину — занятие не из легких. Благо не было сильной волны. Но рыбаки работали не покладая рук, и вскоре прочная кожа чудовища лопнула, открывая изумленным глазам посеченные, изрезанные внутренности. А вслед за тем…

— Боги! Там человек! Посмотрите, вот ноги!

— Наверное, это морской человек, — предположил кто-то. — Ну, который живет под водой.

— Дурень! — Кормщик отвесил ему затрещину. — Морские люди — все девки. Сирены там всякие. А этот мужик.

Вокруг заспорили. Нашлись такие, кто говорил, что не может быть одних морских девок без морских же мужиков. Откуда дети берутся?

— Понятное дело, от китов или от дельфинов, — возражали им. — Или вот от таких дураков, как вы. Выбросит моряка на остров, а там к нему начинают русалки косяками валить.

Конец спору положил опять же капитан.

— Треске известно, — возмутился он, — что морским людям положен хвост. А у этого две ноги.

Капитанская правда, как всегда, привела команду в чувство.

— Может, его вытащить? — с сомнением спросил кормщик.

— Он уже помер, — пожал плечами хозяин лодки. — Зацепите багром и скиньте в воду. За дохлого человека не дадут и пол-атля.

Однако когда покойника ткнули багром и попытались выковырять из тесной могилы акульих кишок, он дернул ногой.

— Это мышцы, — подбодрил капитан. — У трупов так бывает.

Словно в ответ на его слова послышался сдавленный хрип, потом стон.

— Эй, да он жив, — без всякого энтузиазма протянул кормщик. — Выходит, рыба принадлежит ему?

— И рыба, и он сам — наша добыча. — Капитан с силой хлопнул ладонью по борту. — Живой человек, если не очень покалечен, тоже стоит денег. Вытащите его сюда.

Человек оказался живой и даже не очень покалеченный. На спине и животе у него виднелись длинные алые полосы, оставленные акульими зубами, когда вместе с водой ему удалось проскользнуть внутрь рыбы. Но, кроме них, особых повреждений на спасенном не имелось. Он был гол, на мизинце правой руки красовался увесистый золотой перстень, а во внутренностях рыбы торчал кинжал, тонкая работа которого привлекла внимание капитана. Хозяин приказал достать оружие себе и спрятал его за шелковый алый кушак. Потом наклонился над спасенным и стянул с его пальца кольцо.

Лежавший на палубе человек не возражал. Было заметно, что он не понимает происходящего и с удивлением таращит на столпившихся матросов красные от воды глаза.

— Ты кто? — Капитан упер руки в бока.

Спасенный помотал головой, но не издал ни звука.

— Твое имя? — терпеливо повторил хозяин корабля.

— Ак… Ах… — Это было все. Ни пошевелить губами, ни толком выговорить слово человек не мог. Но что еще хуже — он не мог вспомнить этого слова. В голове у него стояла абсолютная темень.

Он с трудом понимал речь собравшихся. Те говорили не на атле, а на каком-то общеморском жаргоне с сильной примесью лемурийского. Да и сами происходили явно с восточного материка. Маленькие, смуглые, желтолицые, они походили на понятливых шустрых обезьян. На них были нацеплены какие-то побрякушки из цветных раковин, а головы повязаны красными тряпками с узлами на лбах. Возможно, они являлись рыбаками, возможно, пиратами или торговцами. Но скорее всего — и то, и другое, и третье.

— Ну парень, ты любимец богов! — сказал капитан, выпрямляясь. — Ты не погиб в кишках у этой тухлой рыбы, я тебя спас. Теперь твоя жизнь принадлежит мне. Как только оклемаешься, сядешь на весла.

Обрисовав, таким образом, спасенному его будущее, капитан зашагал на корму, а новый гребец остался лежать на палубных досках в полном замешательстве. Его глаза цеплялись за кинжал на поясе нового хозяина и за перстень у него на руке. В этих вещах, казалось, заключен ответ на вопросы: кто он? и как очутился в море?

На следующий день спасенного уже заставили грести. Здесь никого не кормили даром. Лодка лемурийцев двигалась на север мимо каскада островов. На одном из них рыбаки выпотрошили акулу, сняли с нее шкуру, а мясо загрузили в глубокие глиняные горшки и пересыпали крупной солью. Они рассчитывали продать и то и другое в городке Тартесс к северо-востоку от Атлан.

Скалы в прибрежных водах обещали богатый улов мидий; их ела вся команда, поджаривая на железных противнях и посыпая рубленой зеленью. Нового гребца едва не затошнило от такой пищи. Но чего не отведаешь с голодухи, и вскоре он привык.

Его называли здесь «Весло», как и всех гребцов. Он и раньше слышал, что у простонародья далеко не каждый имеет имя. Землекоп может быть Лопатой, а дровосек Топором. Раб же и вовсе терял право именоваться по-особому, отличаться от других бедолаг, занятых той же работой.

«Весло так Весло, — думал гребец. — Неважно. Важно сейчас окрепнуть и удрать отсюда». Он не говорил: «Вспомнить, кто я». По каким-то причинам вспоминать не хотелось. «Наверное, там было что-то плохое. Может, я разбойник? Или пират? В Атлан полно пиратов». С каторжниками у него были связаны смутные ощущения. Чуть более близкие, чем со всеми остальными. И гребец решил, что удрал из тюрьмы на острове Ферос вплавь, а дорогой попал в зубы громадной акуле. Чем не история?

Во всяком случае, она кое-что объясняла. А остальное было несущественно.

Спасенный выбрал себе имя — Серебряный Лист. С чего бы вдруг? Он и сам не знал, но звучало красиво. Назвав себя, гребец стал перебирать свои познания. Ему казалось, что это позволит кое-что выяснить. Он старался вовсю и открыл в себе кладезь премудрости. Три языка. Много чего о войне, морском деле, оружии, мерах веса и деньгах. Особенно хорошо Серебряный Лист разбирался в карте звездного неба, обычаях разных народов и портовых городах.

Все это как будто подтверждало первоначальный вывод: он морской разбойник, загремевший на каторгу. Что ж, таким ремеслом можно заниматься где угодно. И во внутренних водах Атлан, и у лемурийцев, и севернее. Однако Серебряный Лист еще не выяснил, почему его буквально выворачивает при мысли о жрецах и богах, а при виде блестящих дисков, скользивших по ясной глади небес, хочется забиться под лавку гребца и не показывать оттуда носа?

Возможно, его готовили для жертвоприношения. Так часто поступают с каторжниками. Это все объясняло, и Серебряный Лист успокоился.

Между тем ладья лемурийцев с каждым днем уходила все дальше на север, и гребцу казалось, что он совсем недавно уже плыл этой дорогой. Во всяком случае, очертания берегов были знакомыми. Он пиратствовал здесь? Исходя из своей легенды, Серебряный Лист ждал новых ощущений, способных взбудоражить память. И они нахлынули, недели через две, когда корабль подходил к границам Ареаса.

На подступах к Туле, там, где недавно шли бои, лемурийцы встретили множество своих соотечественников. Пестрые торговые лодки шныряли вдоль разоренных берегов, за баснословные деньги предлагая оставшимся в живых людям самые обыкновенные вещи.

При виде обгоревших нижних фортов, искореженной земли и бесформенных груд непонятно каких отбросов, которые всегда остаются на месте покинутого лагеря, гребец чуть не застонал. В этот миг он усомнился, что был разбойником. «Наверное, я служил в войске, — предположил он. — А потом бежал, прибился к какой-нибудь морской ватаге. И правильно поступил. Что свободному человеку делать среди этих живорезов? Мелкий грабеж — совсем другое. Здесь и убивать никого не надо…» Но в глубине души Серебряный Лист знал, что убивал. «Надо будет, и убьешь», — со вздохом подумал он.

Люди сами по себе не вызывали у гребца ненависти, но его взгляд зацепился за капитана. «Сволочь! Еще и с моим кинжалом! Вот за кинжал и убью. И за перстень». Ему открылась новая истина: убивают за вещи. Раньше-то он, конечно, ее знал. Но теперь самые простые мысли и понятия возвращались к нему извилистой дорогой. Через цепь ассоциаций и рассуждений.

Вот, например, этот кинжал. Откуда он у него? Он не атланский, не лемурийский, а какой? Тольтекский — слово само всплыло в голове вместе с целым букетом ощущений: красная земля, пыль, люди-ягуары. Не такие злые, как казалось, но и не похожие на людей по эту сторону океана. Другие. У них много вещей вот с таким чудовищным орнаментом и резьбой. Искусно, но отталкивающе. Для белого человека.

Он украл кинжал? Купил? Что-то говорило: подарок. От кого?

Подобные мысли сводили гребца с ума. По ночам не давали заснуть. Ему грезилась девушка с волосами черными и жесткими, как конская грива. От нее пахло кошкой, и этот запах, вроде бы неприятный сам по себе, притягивал и пугал его, возбуждая самые смелые желания.

Перстень был связан с ней? Нет. Ее образ уходил, расплываясь в непроницаемой дымке беспамятства, а вместо него из глубины и темноты выступал другой. Робкий, еще менее знакомый, но еще более желанный. Словно кто-то неуверенно стучался к нему в дом с улицы, извиняясь каждым жестом и звуком за свое присутствие. Серебряный Лист знал, что отдаст все сокровища мира, только бы узнать — кто стоит в серый дождливый день за стеной? Кто стучится к нему в душу? Если этот кто-то не войдет, случится непоправимое.

С этими мыслями гребец засыпал, а утром все повторялось снова. Подъем чуть свет, окрики, топот, толкотня у котелка, объедки самому слабому. Какое-то время самым слабым был он, но это быстро прошло. В конце концов, ни мидий, ни виноградных улиток на привалах никто не жалел, а на черепаховую похлебку гребец не зарился. Недели через три Серебряный Лист совсем окреп.

Они плыли уже во внутренних водах Гипербореи. Картины были на удивление унылые: вода да вода, редкие дома с бревенчатыми стенами и крышами из дерна. Еще реже каменные круги на взгорьях, давно покинутые и, как видно, больше не почитаемые. Во всяком случае, дыма костров в них не наблюдалось. Это однообразие сосало душу и навевало тоску. Грусть, казалось, висела в воздухе серым туманом и частым дождем. Стояла глубокая осень, желтые и красные листья летели с берега, подхваченные ветром, плавали в воде и налипали на весла.

— Где мы? — однажды спросил Серебряный Лист у кормщика.

— Глядите-ка! — расхохотался старик, указывая на него пальцем. — У тебя проснулся интерес к жизни! Греби, наваливайся! Кому говорят! У Весла один интерес — веслом ворочать.

Он был в восторге от своего каламбура и больше не удостоил Серебряного Листа ни словом.

— Это Скади, — сказал, не поворачивая головы, гребец впереди. — Мы поднялись вверх по реке Хвель, вышли к Норну и скоро будем на берегу Молочного моря. У гиперборейцев много внутренних морей, есть и совсем холодные.

Он не договорил, получив бамбуковой палкой по плечу.

— Как тебя зовут? — шепотом спросил Серебряный Лист.

— Весло, — огрызнулся парень на передней скамье.

— А как ты сам себя называешь?

— Торкиль, — нехотя бросил тот, — я из Логра, это здесь неподалеку. У нас голодно зимой. Меня взяли во время набега на одну из гиперборейских деревень. А потом продали лемурийцам.

— Я собираюсь удрать. Давай со мной, — с неожиданной откровенностью предложил Серебряный Лист.

Торкиль молчал целую минуту. Это был здоровенный детина с гривой красно-рыжих курчавых волос. Его мысли, видимо, вращались в такт движению весла. Сделав новый поворот, он бросил:

— Почему нет? Товарищ в таком деле не лишний. А ты куда пойдешь?

— Хочу собрать шайку. Из морских. Как мы. Я думаю, раньше разбойничал на море.

— Дело, — Торкиль плюнул в воду. — Но я так смекаю: не морской ты. Если и грабил, то на суше.

— Почему? — взвился Серебряный Лист и утопил весло глубже других, за что немедленно получил палкой от хозяина.

— Потому, — протрубил рыжий Торкиль. — Я с детства в лодке и своего бы узнал. Не морские у тебя замашки. Ты на богатого похож, только драный весь. Может, ты и грабил, может, и командовал, но не в шайке.

Его отзыв озадачил Серебряного Листа. Он решительно не мог припомнить, когда, где и кем командовал.

— Ну так как? Пойдешь со мной? — уже менее решительно спросил он.

Торкиль кивнул.

— Почему?

— Потому что ты родился в рубашке, — хмыкнул тот. — Вылез из акульего брюха живым! Такому атаману будет сопутствовать удача!

Той же ночью они бежали. Это оказалось легко. На таком маленьком судне гребцов не приковывали. Часть команды тоже гребла, и немногочисленных невольников держали за «своих».

Однако капитана пришлось убить. Из-за ножа и перстня. Серебряный Лист непременно хотел забрать свои вещи. Он потянул кинжал из-за пояса спящего хозяина, тот дернулся. Гребец вынужден был закрыть ему рот, прежде чем он закричал и перебудил остальную команду.

Серебряный Лист вытер руки о холщовую набедренную повязку. Ему кинули эту тряпку, когда лодка вплывала в стылые воды Гипербореи. Сейчас в ней казалось холодновато. Но ничего не поделаешь, надо идти.

Беглец испытывал неприятное чувство. Теперь он точно знал, что Торкиль прав: он никогда раньше не убивал просто так. По собственному желанию, вне приказа. Или нет, приказывал как раз он. Но и ему приказывали. Были какие-то жесткие рамки, заставлявшие думать, что ты убиваешь не сам по себе. Это называлось — война. Она давала ощущение правомерности всего происходящего.

Беглецы шли по прибрежному лесу по колено в воде, из которой, как свечи, торчали тонкие осины с зеленоватыми стволами. Река казалась совершенно черной и неподвижной. Торкиль тащил на себе кожаный мешок с провизией.

— Наших следов не найдут, — рассуждал он. — Когда нас хватятся, мы будем уже далеко. Здесь есть деревня, называется Мяло. В ней-то…

В ней-то их и повязали. Не лемурийцы, конечно. Местные. Гиперборейцы терпеть не могли безымянных бродяг неясной племенной принадлежности, скитающихся по их землям. Они всех принимали за грабителей и были недалеки от истины. Никого вешать по собственному почину здесь не позволяли. А потому добропорядочные жители Мяло, изрядно намяв пойманным бока, заковали их в деревянные колодки и отправили под охраной в Ньорд, крупный прибрежный город на берегу Молочного моря, где имелись и суд, и тюрьма.

Город был бревенчатым и дымным. В нем жила уйма народу. Серебряный Лист не понимал из их речи ни слова, хотя владел языком гиперборейцев. Торкиль просветил его: Ареас населяет множество племен. Главное из них — воинственные асы, их-то наречье и знают за пределами страны. К востоку обитают угрюмые земледельцы ваны, они, если что, тоже могут постоять за себя. В лесах прямо на деревьях строят дома щуплые альвы, их считают полулюдьми-полудухами. А под землей роют норы упорные турсы, непревзойденные мастера выделывать металлы.

В общем, народу много. А города — в основном дерево. Весь мир скрипит, дымит и покряхтывает. Серебряный Лист сначала не понял, почему в Ньорде нет улиц в привычном смысле слова — длинных, прямых, широких. Одни переулки да тупики. Каждый городил свой двор как хотел. То забор выступал вперед, то вдруг резко утапливался в глубину. Деревянная мостовая петляла, подчиняясь хитрым изгибам «пьяной улицы». Но когда задули ветры с залива, беглец сразу оценил достоинства подобной планировки. Свернул за угол и избавился от пробирающего до костей сквозняка.

Жить можно. Тепло, сухо и с едой не голодно.

— Не пропадем, — заключил Торкиль. — Даже в тюрьме ячменной кашей не обнесут. Такой уж у них закон: кто мало ест, тот несчастный, а несчастные — плохие работники.

Судья приговорил их к четырем месяцам каторги на рытье канав и укладке новой мостовой. Работа тяжелая, но местные не звери. Кормили сносно, правда спать давали мало. Дни становились короткими. Только глаза продрал, умылся, подолбил лопатой мерзлую землю, глядишь — снова пора спать. Лежи, думай, а стоило ли вообще просыпаться?

«Интересно, когда солнце перестанет приходить, гиперборейцы впадут в спячку?» — размышлял Серебряный Лист. Поговаривали, что до этого остались считанные дни. Бывшему гребцу как-то не верилось: есть, есть свет, а потом вдруг раз — и нету. Его продолжало тянуть в бега. Торкиль чуть не выл от тоски. Вместе они сколотили шайку человек в тридцать из такого же сброда, который жители собрали ковыряться в земле.

План побега Серебряный Лист продумал до мелочей. Он сумел выдолбить неглубокую яму под бревенчатым настилом мостовой и спрятаться там, когда остальных вечером погнали обратно в тюрьму. Сопровождение было, на его взгляд, плевое. Ньорд — не столица, не крепость, так, городок из нескольких крепко сросшихся между собой сел, даром что больших. В нем ни достойных укреплений, ни воинов. Стража из местных в костяных шлемах и с палками, которые кажутся им копьями. Дежурят по жребию, арестантов толком не считают, потому как счет у них по пальцам. Все, что больше пяти, — много.

Словом, он сумел спрятаться. Ведь уже стемнело. Ночь гуляла по улицам как у себя дома. Выбравшись из убежища, Серебряный Лист пошел вдоль бревенчатых стен. Если гипербореец брался строить забор, то уж это был всем заборам забор — высокий частокол, за которым еще и надрывались от лая цепные псы. Здесь не любили, чтоб чужой не то что лез — ненароком заглядывал во двор. Пригласят — увидишь, а нет, так и иди себе стороной.

Серебряный Лист благополучно миновал рыночные ряды, серые склады с низкими крышами из березовой дранки и вышел к земляному валу. Мимо него кружным путем, казалось, безопаснее пробраться к тюрьме на другом конце города.

Валы тянулись, охватывая Ньорд полукольцом с юго-востока и прижимая его к заливу, который и сам по себе представлялся жителям хорошей защитой. По гребню не гуляли караульные. Хотя ворота внизу были заперты и даже для верности приперты дрынами, часовых возле них не наблюдалось. Было видно, что в глубине страны гиперборейцы привыкли жить не таясь и не ожидая нападения врага.

«Непуганый край! — поразился про себе беглец. — У нас бы никому в голову не пришло…» Но во-первых, он не знал, где это «у нас». А во-вторых, ни одному из местных «в голову не пришло бы» соваться за городские стены поздней осенью, когда внезапно налетающий шквальный ветер валит с ног, а волки рыщут по окраинам, как собаки на помойке.

Перед беглецом лежал пустырь, уже заметенный снегом. Это был первый, несерьезный по здешним понятиям снег. Всего локтя полтора, не выше. Настоящие сугробы — в человеческий рост — лягут только после третьей-четвертой метели… Но если учесть, что Серебряный Лист в жизни не видел ни пурги, ни бурана, то нетрудно понять его замешательство. Он сел на корточки и не без опаски потрогал пальцами снег. Сначала беглец не понял своих ощущений: холодно, мокро — а потом вдруг так зло и колко, что хочется ругаться и трясти рукой.

С ногами было еще хуже. Опорки, в которых он научился ходить уже здесь, в Ньорде, наматывая на ноги всякую ветошь, промокли. Аж ступни драло. В отдалении маячило здание тюрьмы. Беглец побрел к нему. Никем не замеченный, он, подобрался к бараку, снял двух охранников — их только двое и было. Не стоило даже убивать этих битюгов — не за что. Обращались сносно. Почти не били.

Не без труда подняв тяжеленный брус задвижки, Серебряный Лист отворил двери. Внутри все уже легли спать. Вернее, делали вид, что легли. Кому надо, ждали. Он засвистел. Торкиль вывел «своих». Их дорога лежала в порт, остальные могли идти куда хотят. Новый атаман энергично помахал рукой: мол, проваливайте! По пути он не позволил вломиться ни в один двор. «Нас слишком мало. Снова посадят под замок. Небольшую деревню мы еще возьмем, а город возьмет нас!» Его послушались. Его вообще всегда слушались, точно он имел право командовать. Может, дело в привычке?

Порт располагался поблизости. В сущности, не порт, а причал. Возле него покачивались привязанные лодки. Взломав замки в корабельных сараях, бывшие каторжники нашли и весла, и паруса, и много чего полезного. Серебряный Лист выбрал две ладьи покрупнее и приказал беглецам загружаться. Те не заставили себя долго ждать. Выйти из залива при сильном ветре и встречной волне было нелегко. Но им удалось.

— Надо держать курс на Вёлунд! — крикнул Торкиль. — Вон тот лесистый мыс! Там можно спрятаться.

Атаман кивнул, и по знаку его руки гребцы налегли на весла. Он знал, что после прибытия на место у новоявленных разбойников начнутся разборки — «кто сверху»? Но почему-то совершенно не беспокоился об этом. В конце концов всем станет ясно, что «сверху» — он.

Шкик отдернула руку от хрустального черепа. С ее губ слетел хриплый вскрик, но молодая женщина даже не услышала собственного голоса. Голубовато-белый свет, шедший из шара, мгновенно потух. Однако секунду назад жрица видела свои кости, просвечивавшие в пучке ярких лучей.

В глубине хрусталя гасло изображение чудовищной рыбины со вспоротым брюхом, среди внутренностей которой лежало бездыханное тело Сына Солнца. Ее божественного супруга, отца младенца-ягуара, недавно родившегося в доме царей. Смерть Акхана была неизбежна, но Шкик из последних сил удерживала ладонь над жгучим сиянием черепа. Она старалась вырвать акалеля из лап смерти, как когда-то Ульпака из чрева горного озера.

Царевна ягуаров не знала, смогла ли оказать помощь Принцу Победителю, но чувствовала, что, приводя магию черепа в действие, очень рискует. Будит силы, связанные родовой пуповиной с темными тенями Туудума. А этого бы делать не следовало… Но искушение еще раз испробовать силу камня уходило корнями в женский страх. Страх потерять своего мужчину, отца своего ребенка. Хотя, если разобраться, Акхан был потерян для нее давно и безвозвратно.

И все же череп взял Шкик на испуг. Так сильно прежде она боялась только за Ульпака. Увидев Акхана в акульей пасти, молодая жрица не задумываясь схватилась за хрусталь. Зато теперь ей было тяжело внизу живота и муторно на сердце. Перед глазами расплывались радужные круги, болела обожженная кожа на руке, и это казалось наименьшим из зол.

Царевна ягуаров знала, что боги Туудума привлечены ее прикосновением к камню. Прежде они были слишком далеко или слишком заняты, чтобы обращать внимание на слабые призывы хрусталя. Сейчас, напротив, приблизились к самой сердцевине Ар Мор. Да и там, за морем, сыновья небес готовились к чему-то. С каждым днем их становилось все больше, они копили силы в горе над Атлан и с особенной чуткостью прислушивались ко всему, что сулило открыть им быстрый путь к цели.

Череп мог стать одним из ключей от ворот Гипербореи. Когда-то боги посылали за ним принца Ахо, но тот оказался слишком слаб и бестолков для возложенной на него миссии. Попади хрустальный череп в Ареас, и дорога для сыновей неба была бы открыта изнутри.

Шкик понимала, что боги обязательно придут за своим имуществом и, возможно, не пощадят временных владельцев. Обо всем этом она собиралась поговорить с Ульпаком, когда тот вернется из поездки к границам. Лазутчики донесли, что на атланской стороне в последнее время чересчур шумно и суетно. Царь пожелал сам взглянуть на происходящее — хозяйский глаз надежнее. Сестра ждала его не раньше чем через пять-шесть ночей.

Серебряный Лист потянулся и зевнул. При этом движении желудок подвело. Есть ему не давали четвертые сутки. Да и зачем? Откармливать перед виселицей?

Грязный пират! Он и так обобрал все побережье! Теперь и ложки каши не получит. Голодного легче вздернуть. Меньше потянет.

Арестант вздохнул и с грустью уставился на свой ремень. Еще пару недель назад он плотно врезался в брюхо. Теперь же, чтобы просунуть под него оба кулака, не надо было даже втягивать живот.

Его небольшая пиратская эскадра — всего пять ладей-драккаров — налетела у оконечности фьорда на королевскую флотилию. Рано или поздно это должно было произойти. Год он почти беспрепятственно разорял Ньорд, Эгир и окрестности — самый отдаленный и самый восточный угол Гипербореи. Шедшая на западе война с атлан отнимала у конунга много сил, а тем временем на окраинах завелись разбойничьи шайки, осмелели пираты, через ослабевшие кордоны прорывались лемурийцы, да и многие местные ярлы не прочь были отложиться, заводили свои дружины и тоже грабили народ.

В такой мутной водице грешно было не половить рыбку. Чем Серебряный Лист и занимался, пока на вторую осень войны Алдерик не озверел и не снял с западных островов целую эскадру дракаров, чтобы навести на востоке порядок.

По-хорошему, это было невозможно, разве что нагнать страху и на время заставить разбойников попрятаться в щели. Но кое-кого командующий эскадрой Гримнир Вилобородый все же поймал. Он обезглавил пару местных князьков, особенно рьяно кричавших о нежелании платить налоги в казну, и намеревался повесить одного пирата. Их в восточных водах всегда было пруд пруди, но этот — Серебряный Лист — поставил за год все побережье на рога. Сколько усадеб сжег, сколько караванов ограбил, сколько кораблей пустил на дно! У него был талант! Хватка, жестокость, цинизм… или прекрасная выучка.

Когда Гримнир его поймал, он даже не поверил удаче. Всего пять драккаров. А шуму — аж до Асгарда! Эй, кто там, приведите сюда этого молодца!

Однако радость командующего быстро улетучилась, когда к нему на корабль притащили брыкающегося и залитого кровью пирата в рваной кольчуге. В первую минуту Гримнир не поверил своим глазам. Этот грязный, как трюмная крыса, оборванец был как две капли воды похож на принца Ахо, наследника короля Алдерика.

Алдерик же… для многих в войске был — святое. Может, конунг и разметал свою кровь по свету? А вдруг перед Гримниром один из его отпрысков? Вилобородый ярл помрачнел, приказал заковать Серебряного Листа в колодки и бросить в трюм. Сам же отправил в столицу гонца, но не к королю — для этого дело выглядело слишком странным, — а к вёльвам. По его призыву старцы прибыли так быстро, как только самые резвые кони могли донести от Асгарда до Ньорда по неспокойным дорогам в недобрую погоду.

Тусклым ноябрьским утром два закутанных в серые плащи всадника появились у городских ворот. Ездоков пропустили без дальнейших разговоров, чуть только старший выпростал из-под накидки сухую, как корень дерева, руку с королевским перстнем.

— Как найти дорогу в крепость, капитан? — спросил седок.

— Вон она, мой господин. — Латник склонился аж до земли, чтоб сразу было видно его почтение к посланцам конунга. — На горе над портом.

Среди здешних равнин и плоских берегов простой холм казался горой. Видел Серебряный Лист в своей жизни такие горы… Только вот где? Этого он сказать не мог. Память к нему так и не вернулась. Словно свою жизнь он начал год назад, в тот самый день, когда лемурийские торговцы извлекли его из брюха акулы. Он сумел бежать от своих временных хозяев, сбил пиратскую ватагу и начал грабить побережье. Воевать. То есть делать единственное, что умел.

Дверь распахнулась от резкого толчка. В этих деревянных халупах ничто не казалось разбойнику прочным. Даже темница! С самого появления здесь им владело удивительное раздражение. Все: и серое, низкое небо, и черная стоячая вода болот, и колючие снега на мерзлой земле — вызывало злобу. Особенно люди: толстомордые, здоровые, довольные собой. И до отвращения белокожие, точно брюхо у рыбины!

Он резал их с особым удовольствием, не ценя и своей жизни. А кому нужна такая? Все равно о ней ничего не известно. Атаман щедро раздавал своим товарищам добычу, устраивал дерзкие вылазки аж в самый Эгир. А когда Вилобородый все-таки потопил его драккары и взял капитанскую ладью на абордаж, до последнего отмахивал у мачты двумя короткими лемурийскими мечами. Снесут голову — к счастью!

Но голову не снесли. Решили повесить. Что ж, и это не худший выход из возможного. Могли бы содрать кожу. Могли бы отрубить руки и выгнать в лес. Могли бы, могли бы, могли бы… Но у гиперборейцев были на удивление мягкие законы. Смерть полагалась за многое, но сразу и без мучений. Серебряный Лист просто ржал в лицо Гримниру, когда тот объявил, что пойманного казнят за грабеж. Так, зубоскалящим, пирата и увели в трюм.

Теперь вот надели колодки. Спрашивается зачем? Он и без них не убежит. Нет желания. Да и куда бежать? Его корабли сгорели, товарищи перебиты, надвигается зима. Время в здешних местах темное и страшное. Как только гиперборейцы переносят столько мрака и холода сразу?

Себя Серебряный Лист гиперборейцем не считал. Слишком уж непривычной казалась ему их жизнь. Длинные деревянные дома, пар, дым, щелканье сосновых поленьев в очаге. Память говорила ему, что есть края, где не надо кутать тело в пропахший человеческим потом мех. Где скинутая рубаха не шевелится от копошащихся в ней вшей. Где ярко светит солнце, благоухают цветы и остро хочется жить.

При мысли, что не сегодня-завтра для него все кончится, пират не испытывал особого сожаления. Видно, Серебряный Лист все же не был рожден злодеем. Такая жизнь истончила его, как паутинку на ветру. Он устал и хотел поскорее развязаться со всеми делами.

Скрип двери вывел пленника из размышлений. Согнувшись под низкой притолокой, в камеру вступили двое. Экие пугала! Пират даже приподнялся на локтях. Серые плащи до пят, заляпанные грязью. Капюшоны на глазах. В руках увесистые деревянные посохи. У первого — узловатая дубовая палка, у второго — еловая слега.

— Меня зовут Огмис. — Тот, что с дубовым, поднял капюшон. Узкое, длинное лицо с желтоватой кожей, белая борода. Такому хорошо спасаться от грехов в срубе. На лбу написано: отшельник. Одна нога на небе, другая… под землей?

— Вы колдуны? — без всякого интереса осведомился Серебряный Лист.

В ответ послышался густой утробный смех. Второй, стоявший ближе к двери и выглядевший, как бочонок с пивом, обеими руками ухватился за бока.

— Колдуны? Пожалуй, у этого парня в голове бегает большой таракан! — Он стряхнул с красного лица капюшон и рукавом вытер слезы, навернувшиеся на глазах. — Меня зовут Риульф Берсерк. Мы приехали потолковать с тобой, мальчик.

Этот весельчак понравился Серебряному Листу больше. Мясистая, добродушная рожа, нос с красными прожилками (сразу видно: не дурак выпить), толстые губы и маленькие глазки, похожие на изюм, глубоко утопленный в тесте. Шею его украшала массивная гривна, а под плащом виднелась кольчуга с широкими пластинами. Разбойник не поручился бы, что на поясе у старца не покачивается секира или, на худой конец, окованная медью палица.

— Почему бы и не потолковать? — пожал он плечами. — Времени до рассвета хоть отбавляй. А завтра мое горло уже не сможет выдавить ни звука. — Серебряный Лист сделал характерный жест, проведя ребром ладони по шее.

— Если мы договоримся сегодня, — прервал его Огмис, — завтра тебя уже здесь не будет.

— Договоримся? О чем? — Пленник приподнял бровь. — Мне от вас ничего не нужно. Впрочем, — он заложил руки за голову, — назовите предмет торга и цену. Это развлечет.

Вместо ответа Огмис резко выбросил вперед руку и с силой, неожиданной в дряхлом старике, прижал посохом горло пленника к стене.

— Ты полагаешь, что завтрашняя смерть освободит тебя от грехов? — В его свистящем шепоте слышался гнев, — Ты — негодная человеческая плоть, которую можно натянуть на кол! Встань, опусти глаза и отвечай только «да» или «нет».

Если б Серебряному Листу так не давили на горло, он бы расхохотался.

— Огмис, Огмис, — Риульф вцепился товарищу в руку, — мы не за тем пришли, чтобы наказывать его.

Справившись с приступом ярости, старший из гостей убрал посох, и пират смог вздохнуть.

— Ты задумывался, почему тебя не убили прямо на корабле? — с укоризной обратился к нему Риульф.

— Не убили сегодня, убьют завтра. — Арестант тряхнул головой. — А в чем дело?

— Я тебе объясню. — Берсерк присел на корточки и облизнул потрескавшиеся губы. — Видишь ли, ты как две капли воды похож на сына самого конунга. — Риульф сделал страшные глаза. — Принца Ахо. Ты его двойник.

В левом виске Серебряного Листа страшно заломило. Что-то подобное он о себе когда-то знал. Но обрывки мыслей, мигом промелькнув в голове, так же легко вылетели из нее, как и влетели.

— Мы хотим использовать тебя в своих целях, выдав за него, — подтвердил слова товарища Огмис. — Если хорошо сыграешь роль и будешь делать то, что тебе скажут, мы не только избавим тебя от виселицы, но и вернем память. Видишь, нам даже это известно. — Старик победно глянул на пирата.

Серебряный Лист молчал долго.

— Откуда мне знать, что вы не лжете? — наконец проговорил он. — Разве у вас есть сила возвращать память?

Вместо ответа Огмис снова вскинул посох, но на этот раз коснулся им середины лба пленника. Всего на мгновение. Какая же карусель там закрутилась! Вихрем понеслись обрывки картин, которые невозможно было соединить друг с другом. Рыча, мчался по джунглям пятнистый ягуар. Невыразимо прекрасная женщина в короне из радужных перьев принимала в себя его семя. Железная птица клевала недра горы. Белые червяки грызли мозг привязанного к железному столу человека. В сером тумане вставали стены непобедимой крепости, о которые, как море, с ревом раскалывались волны атлан. Дрожала и плакала под пологом шатра чумазая девочка. Грозный воин в тяжелых гиперборейских доспехах срывал с его головы золоченый шлем и в ужасе отшатывался назад. Скользил с бедер и падал на песок кованый золотой пояс. Кожа ощущала приятную прохладу воды. Разевало пасть с двумя рядами острых зубов морское чудовище…

— Достаточно? — Огмис убрал посох. — Мы можем продолжить, но тогда ты сойдешь с ума. А это не входит в наши планы.

Серебряный Лист сидел на полу, вцепившись руками в голову, и ошалело озирался по сторонам. Он был абсолютно уверен: то, что ему минуту назад показали, — его — собственное, со всеми потрохами. Оно принадлежит только ему. Это не блажь, не наваждение, не морок. А чтобы заполучить свое, пират был готов перегрызть старцам глотку или… если не удастся, заключить договор.

— Я согласен, — хрипло выдавил он, — сыграть этого, вашего, Ахо. Только куда он сам-то денется?

— Это уже наша забота. — Риульф и Огмис с торжеством переглянулись.

Принцу Ахо никогда не натягивали на голову мешок. Не затыкали тряпкой рот и не отвешивали пинков под зад. Эти свежие ощущения не принесли наследнику радости. Особенно с похмелья.

Накануне вечером он перебрал. О нет, не вина. Его Ахо считал пойлом для черни. Конопляное масло с корнями алтея и чистым как слеза пшеничным спиртом — сильнейший афродизиак, который знали в здешних местах и употребляли на тайных мистериях в честь старых богов. Еще варили и настаивали до немыслимой крепости лемурийский чай. Жгли привозные ветки лавра. Объедались волчьих ягод. Выпаривали мухоморы и дышали над ними… Все, чтоб улететь от земли как можно дальше и разумом блуждать среди миров.

Это ничего, что завтра придется проснуться в собственных нечистотах. Такова плата за мгновенное возвышение до небес и столь же мгновенное падение в блевотину человеческого бытия. Люди должны знать свое место.

Был и человек, приносимый в жертву, и прыгавшие нагишом бабы, и жареное сердце на блюде, и еще какая-то непереносимая скука. Принц чувствовал, что пресытился этим. Раньше его щипало за нервы. Запретное возбуждает. Но если все время есть острое, начнется изжога. Сейчас Ахо переживал несварение души. И такое бывает.

Развлечь его могли только клубы сизого конопляного дыма, уносившие прочь от земной пошлости. Подумаешь, голова на блюде! Будет изысканно, если вынуть ей глаза ложечкой для десерта и вставить на их место спелые виноградины.

Из заоблачных высей Ахо возвращал только голос Тикаля. Как всегда, скрипучий и раздраженный. Проклятый колдун нашел его и здесь, вдали от Асгарда. Принц давно тяготился им: маги лишь поначалу сулят много, а потом приходится платить. Щедро платить за каждую каплю конопляного масла и щепотку кактусовой трухи, ради которой Ахо теперь готов был зарезать родного отца.

Впрочем, он всегда был готов зарезать отца. Смешная мысль! Забавно, что она пришла ему в голову именно сейчас, когда Алдерик и без посторонней помощи вот-вот сойдет в могилу. Все-таки терпение — величайшая добродетель. Сиди и жди, пока мимо тебя не пронесут труп твоего врага…

— Ваше высочество, вы слушаете меня? — Проклятый Тикаль вновь вторгся в его мысли и бесцеремонно разорвал тонкую розовую пленку, окутывавшую мозг Ахо. — Я приехал поговорить с вами о серьезных вещах.

Маг с раздражением убрал из-под носа наследника деревянную чашку с распаренными ростками конопли. Ее запах Ахо старательно вдыхал, накрыв голову полотенцем.

— Возвращайтесь на землю, мой прекрасный принц. Хватит грезить.

Наследник с раздражением отнял тряпку от лица и воззрился на жреца красными, слезящимися глазами.

— Чего тебе надо, синезубый черт?

Тикаль рассмеялся:

— Раньше вы именовали меня иначе.

— Раньше ты не требовал денег, проклятый колдун! — огрызнулся принц, сметая со стола чашку.

— Я и сейчас не требую. — Тонкие пепельно-серые губы мага вытянулись в хищной ухмылке. — Мне всего и надо-то: еще больше угодить вашему высочеству.

— Еще больше ты угодишь мне, если уберешься!

Вместо ответа Тикаль стремительно наклонился вперед и, словно клещами, вцепился во взмокшие волосы Ахо.

— Слушай меня, убожество, — прошипел он. — Мы расчистили тебе дорогу к власти. Твой соперник в Атлан мертв. Сам наложил на себя руки. — Жрец издал короткий сухой смешок. — Утопился… Впрочем, это неважно. Теперь помешать тебе может только ребенок Деи.

Ахо осоловело хлопал глазами. «Какой соперник? Не знает он ни про какого соперника. И чем ему может помешать ребенок Деи? Ублюдок, которого она нагуляла неизвестно где!»

— Рано или поздно Алдерик простит ее, — терпеливо втолковывал принцу Тикаль. — Тогда ее дитя, воспитанное сторонниками твоего отца, покусится на твою власть.

Это было разумно. В словах жреца прослеживалась логика. Правда, не хватало главного звена — чей это ребенок? Но Ахо не готов был сейчас пускаться в рассуждения. Когда его выдергивали на поверхность конопляного тумана, он чувствовал себя неспособным на сложные логические построения. Там, внутри, да. Каких только вершин мысли и глубин сознания не достигал его разум. Но для этого требовался теплый, мягкий, обволакивающий дым…

Ахо с силой растер ладонями лицо. Это означало, что он готов слушать.

— Твоя сводная сестра живет на острове Руге. Уединенно и почти без охраны. Забери у нее младенца и используй по назначению. — Жрец с презрением кинул взгляд в угол шатра, где валялись опрокинутые треножники, ритуальные блюда и другие принадлежности ночных оргий. — Кстати, вот ему ты и можешь вставить в глаза виноград! — Тикаль разразился каркающим смехом, а принц не сразу осознал, что его мысли не являются для жреца тайной.

«Ничтожество, — думал Тикаль. — И зачем только боги вложили этот жалкий клинок в наши руки? Но нет пределов их мудрости: с его помощью мы должны отомкнуть ворота Гипербореи!» Мысли жреца прервал шорох за стенкой шатра. Маг стремительно откинул полог. На улице никого не было, лишь в грязи у порога остались вдавленные следы тяжелых сапог. Тикаль по-собачьи потянул носом воздух. Пахло костром и конским навозом. Причем не издалека, как положено, а прямо здесь, у стены палатки. Тонкие ноздри колдуна дрогнули. Неужели их с принцем кто-то подслушивал? Лаге! Кому же еще! Только этот немытый дикарь способен так вонять на всю округу.

Тем временем оруженосец удирал из лагеря во все лопатки. Он знал, что рано или поздно такое случится. Странно, что не пришлось бежать еще год назад. Лаге вернулся к своим после размена пленных. Он перестал смотреть на атлан, как на зверей. Тоже люди, странные, но люди. Лечили его, кормили, заботились. Не убили Атли.

Первое, что он услышал дома, были слова маленького слепого королевича. Тот подошел к оруженосцу вплотную и прошептал: «Молчи обо всем, что ты там видел. Особенно об акалеле». Об этом действительно следовало помолчать. Алдерик при смерти. Ахо — в силе. Пришлось вернуться к прежнему хозяину и даже сделать вид, что никакого удара мечом в бок не было. Принц со своей стороны стремился замять историю и богато одарил родных вернувшегося оруженосца. Что, впрочем, не расположило их в пользу наследника. Все они были сторонниками Алдерика, поддерживали отношения с вёльвами и со временем выпытали у юноши правду.

Вернувшись на службу к принцу, Лаге по-прежнему сопровождал его в дальние окрестности Асгарда на ночные оргии. Обычно они проходили на берегу залива Скади, где базальтовые колонны восьмигранной правильной формы уходили под воду, как гигантская лестница. Ее и звали Лестницей Богов. Здешние жители избегали этого места, считали его проклятым. То ребенок пропадет, то забредшая сюда корова вернется с рогами, вывернутыми и закрученными, как штопор, да как набросится на своих… На самом побережье дышалось тяжело, голова гудела, перед глазами стлался туман, многие теряли сознание. Но для Ахо и сопровождавших его хиромантов — самое место.

Лаге обычно предпочитал держаться от ночных действ в стороне. Искренне не хотел увидеть или услышать чего лишнего. Однако есть со свиньями и не запачкаться еще никому не удавалось. Во всем виноват был Венсельм. Он галопом принесся к коновязи, где оруженосец уже уютно устроился на ночлег. Глаза у пажа были выпучены, челка взмокла, язык на плече.

— Ты, дурень, чего стряслось? — Лаге с силой въехал красавчику в ухо.

Но Венсельм, лепеча что-то невнятное вроде: «Мы все прокляты!» — полез к товарищу на сено и натянул на голову попону. Раньше-то он их не жаловал, говорил, конским потом воняют.

— Дубина, это мое одеяло! — Лаге попытался отнять у пажа накидку. Не тут-то было. — Ступай к принцу спать, у тебя шея чистая.

Услышав это, Венсельм почему-то залился слезами и вцепился Лаге в сапог.

— Беда! Не знаю, что теперь будет… — завыл он.

— Принца черти унесли? — ехидно осведомился оруженосец. — Давно пора.

— Еще не унесли, — хныкал Венсельм, — но даже если унесут, нам от этого легче не будет…

И он поведал Лаге о намерении Ахо убить своего племянника.

— У тебя знатные родичи, — завывал Венсельм, — твой дядя Бьерн командует конницей. Неужели ты не можешь нечего сделать?

— Ладно. — Оруженосец неохотно встал. — Я сам пойду посмотрю, что творится в шатре. А ты выведи мне лошадь да жди здесь. Хоть оседлать-то сумеешь?

Паж затряс головой. Лаге пробрался к палатке принца и услышал то, что услышал. Напрасно Тикаль посылал ему в спину стрелы своих проклятий, молодой оруженосец гнал коня прочь от залива, твердо уверенный, что ему уже терять нечего.

В ту же ночь он достиг богатого кера Мюквид, Темный Лес, — усадьбы своего двоюродного дяди Одда Лодброка, где надеялся найти другого родича, скальда Звайнальда Тихие Струны. Через месяц в дверь должен был постучать благословенный праздник Йоль, и два достойных мужа любили съехаться за некоторое время до веселого торжества, чтобы предаться семейным делам, а заодно и крепко, по-мужски посидеть за кружкой пива.

Скальд привозил с собой арфу, хозяин выставлял бочонок, и начиналось… В этом году к ним присоединились еще и Бьерн Медведь с Хёгни Пронырой — славные боевые ярлы короля. Все любили выпить и послушать добрую песню. Все хотели забыться от войны.

Звайнальд надрывался:

Лаге прибыл слишком не вовремя.

Старина Лодброк только поднял шестую чашу и провозгласил:

— Вы еще под стол пешком ходили, молокососы, когда я с королем Алдериком разгромил мятежников в Мидгарде!

Чтобы присоединиться к нему, остальные должны были также заявить о своих подвигах.

— А где ты был прошлой осенью, когда негодяи атлан осадили Туле?

Хозяин только хотел заявить, что прошлая осень не в счет: он ведь уже лет десять не ходит в походы, но в это время дверь в зал распахнулась и Лаге, весь взмыленный, буквально упал к столу, не обращая внимания на протесты слуг.

— Дядя, я скакал полночи, — только и мог вымолвить он.

Его подняли, усадили и попытались влить в рот пива.

Пока он запинался и глотал воздух, гости усилием воли трезвели.

— Огмис предупреждал, что подобное может случиться, — выслушав сбивчивый рассказ парня, заявил Хёгни. Он обменялся выразительным взглядом с Бьерном.

— Да, время не ждет. — Звайнальд кивнул и отложил арфу. — Прости, хозяин, но мы вынуждены пренебречь твоим гостеприимством, — обратился он к Лодброку. — Покинем тебя на часок-другой. А утром вернемся не одни…

Все трое встали.

— Эй, куда вы? Я с вами, — запротестовал Лодброк. — Хочу посмотреть, как вы скрутите этого…

— Нет. — В ласковом тоне Звайнальда слышались непреклонные нотки. — Лучше очисти какой-нибудь дальний подвал. Их высочество погостит у тебя немного, пока старшие вёльвы не решат, что с ним делать.

Услышав имена старцев, которых многие в Ареасе почитали святыми, Лодброк тотчас унялся и, кажется, был готов предоставить свой отдаленный кер в качестве тайной тюрьмы для Ахо хоть до скончания дней.

Солнце еще не взошло, когда четверо всадников на свежих лошадях покинули гостеприимный Мюквид и пустились вскачь по дороге к Скади. Лишь через два часа они достигли залива и под тяжелый грохот осеннего моря прошли мимо спящих палаток.

— Вот здесь. — Лаге указал на войлочный шатер своего господина, вход в который был устлан шкурками черно-бурых лис. — Он нанюхался травы и спит. Я сейчас принесу мешок и веревки.

Так принц Ахо был похищен во сне, как дитя эльфами. Он пришел в себя только на вторые сутки в душном чулане в самой отдаленной части усадьбы Лодброка. Над его головой неумолчно грохотали каменные жернова, из-за стены слышался плеск воды, а сквозь щели в потолке на распухшее лицо пленника оседала мучная пыль. Ахо понял, что его тюрьма располагается под мельницей и кричать здесь бесполезно.

— Ты должен показать конунгу, что согласен жениться на принцессе Дее.

Лошади шли вдоль длинного, залитого дождевой водой оврага. Серебряный Лист поежился и поправил набрякший от капель плащ. Ему уже порядком осточертели наставления Огмиса. Старец назидал его третьи сутки без перерыва на сон и отдых. Лучше б пирата повесили!

Риульф проявлял хоть какое-то сострадание — протягивал бывшему разбойнику лепешки с завернутой в них ветчиной и оплетенные ремнями фляги с зеленоватой обжигающей жидкостью, именуемой здесь вином. Откуда Серебряный Лист знал, что настоящее вино другое? Его не гонят, а давят. Его цвет от желтоватого, как слеза, до гранатово-черного. Но никак не мутно-зеленый. Его запах… О запахе не стоило и говорить.

И все же гиперборейское пойло было несравненным согревающим. Без него путешественники замерзли бы еще в первые сутки. А пират еще и сдох бы от скуки. Все эти пояснения, каскады имен, должностей, званий, которые он должен был запомнить! У Серебряного Листа голова шла кругом. Ему-то самому казалось, что вёльвам с ним чертовски повезло. Им не пришлось хотя бы учить его манерам, а что там до какой-то принцессы, то он разберется на месте, что к чему. Главное — «вернуть себе мозги», так пират это называл. Но пока Огмис ни разу не повторил чуда с посохом. Видно, не был доволен учеником.

— Принцесса Дея — главный козырь в нашей игре с приверженцами старых богов, которые стоят за Ахо. Конунг хотел обвенчать ее с наследником и тем примирить обе партии.

— Так за чем дело стало? — Серебряный Лист снова приложился к фляжке и попытался сделать сосредоточенное лицо. — Почему до сих пор не поженились?

— Они с Ахо с детства ненавидят друг друга, — встрял в разговор Риульф. — Принц считает, что вся любовь короля досталась детям его третьей жены. Так оно, в сущности, и было. Но дело не в этом…

— А в чем? — Серебряный Лист чувствовал, что его язык уже плохо поворачивается, а седло вот-вот выскользнет из-под задницы.

— А в том, дурья твоя башка, — благодушно продолжал Берсерк, — что год назад конунг внезапно удалил принцессу от двора и теперь она живет на острове Руге у северной оконечности Молочного моря. Ей назначена небольшая свита и очень скудное содержание.

— Что так? — Серебряный Лист наконец засунул фляжку за ремень и дал себе слово больше к ней не притрагиваться. — Чем ему насолила падчерица? Задрала ноги не перед тем, кем надо?

Пират даже не ожидал, что попадет в точку. Оба старца разом переглянулись, придержали коней и воззрились на спутника с крайним удивлением. Он понял, что чересчур набрался и теперь несет глупости.

— Принцесса Дея — чистейший цветок мироздания, — возмущенно заявил Огмис, — Если она и разгневала короля, то только потому, что действовала в соответствии с древними пророчествами, нарушать которые не в ее власти.

— Ну да, — брякнул уже совсем захмелевший Серебряный Лист. — А теперь вы в соответствии с этими пророчествами решили подменить принца Ахо на меня, бездомного и безродного висельника. Знаете-ка что, дедушки, пора делать привал. А то я не доеду до ближайшей сосны и придется вам искать нового исполнителя своих великих планов.

Серебряный Лист грузно сполз с седла, спотыкаясь, добрел до дерева, еще убранного коричневой листвой, и улегся под корнями, решив принять здесь смерть от ночных заморозков.

Вёльвы в душе проклинали день, когда связались с этим бесшабашным гулякой. Они развели при дороге костер и перетащили к нему уже похрапывавшего пирата. Уложили на влажный от дождя лапник — все же не земля — и уселись к огню обсуждать свое горестное положение.

— Он все провалит, — сокрушенно заявил Риульф. — В нем нет ни капли ответственности. Кажется, вместе с памятью ему отшибло мозги.

— Не торопись, — остановил его жестом Огмис. — С ним, без сомнения, тяжело, а будет еще тяжелее. Но кто мы такие, чтобы противопоставлять себя воле Провидения? Чему быть, того не миновать. Он сын Алдерика и возьмет Дею в жены. Хотя я с трудом представляю этого грязного разбойника при дворе.

В этот момент затея с подменой Ахо казалась обоим абсолютно безнадежной.

На следующее утро Серебряный Лист ехал, размышляя о том, сумел бы он полюбить Гиперборею? Старцы обвиняли принца Ахо именно в нелюбви к родине. Сами они, судя по их поведению, прямо-таки пылали этой страстью. Но пока бывший пират не находил вокруг ничего такого, за что стоило бы ценить Ареас.

Скупая холодная земля, где люди не живут, а выживают. Копни на локоть — уже лед. Глянь вокруг — глазам больно то от ветра, то от дождя, то от снега. Войди в дом — нечем дышать от дыма. Выйди на улицу — трудно вздохнуть на морозе. И люди суровые, неулыбчивые, точно вымещают друг на друге злость за то, что боги поселили их на этой неприветливой земле.

Нигде еще Серебряный Лист не чувствовал такой враждебности окружающего мира по отношению к человеку. Странно, что в эти-то колючие нищие земли гиперборейцы не хотят допустить атлан. Сражаются до последнего. А что, спрашивается, тут брать? Снег и камень. Камень и снег.

Кажется, он разгадал главную загадку Ареаса. Здесь ничего нет. И именно это жители скрывают от всего света. Умирают за ничто. За абсолютную пустоту и безжизненность своих пространств. Странные, пугающие люди. Он их не понимал.

Король Алдерик сидел у окна, опустив подбородок на сцепленные руки, и молча смотрел во двор. Там полным ходом шли приготовления к Йолю. Слуги волокли котлы, женщины нагружали целые телеги медной посудой. Ее должны были отвезти на побережье и хорошенько отдраить, чтоб сверкала на зимнем солнце как золото!

В раскрытые ворота то и дело заносили вязанки хвороста, въезжали подводы с дровами и мороженой дичью. Даже до королевских покоев доносилось мычание, хрюканье, блеянье и кудахтанье. Накануне торжества весь дворец превращался в придаток кухни и скотного двора.

Йоль — самый веселый в мире праздник. Кушанья, подарки, награды. Песни, пляски, смех. Игры, выпивка, поцелуи. Ровно неделю Асгард будет стоять вверх дном, веселым карнавалом перетекая с улицы на улицу, из дома в дом. И если кто-то из жителей не побывает у конунга и не обменяет свои нехитрые гостинцы на золоченые яблоки и деревянных лошадок для детей, витые гривны и пестрые платки для хозяек, острые мечи и красные кожаные щиты для воинов — это будет расценено как вызов древним обычаям.

Народ любит Алдерика. Алдерик любит народ. На то и Йоль, чтоб хорошенько выпить! Можно высказать королю в глаза любое недовольство, и самое большее, что он тебе сделает, — двинет глиняной кружкой в лоб. Если не угодишь. А угодишь — подставляй горсти: серебро конунга на празднике льется рекой…

Так было прежде. Но не теперь. Король поморщился и отвернулся от окна. Ветер трепал его поседевшие волосы, заплетенные в две тугие косы у висков. За последний год он очень сдал. И хотя немного оправился после удара — снова обрел дар речи, а с ним и волю, — болезнь грызла его изнутри. Он ходил, опираясь на палку, и волочил ногу. Ясные прежде глаза затуманились и стали красными. Мало кто знал, что, оставаясь один, король почасту плачет.

Жизнь раздавила его, двадцатипятилетнее славное царствование закончилось катастрофой. Некому было оставить Ареас. Дея его предала. Сын от любимой жены, Атли, — слепой калека. Поддержка для души, но не для трона. Наследник Ахо — об этом негодяе Алдерик не хотел и думать! Пока отец был болен, умудрился подписать с Атлан невозможный, чудовищный мир — допустил их аж до Мидгарта!

Конечно, чуть только король смог говорить, он приказал разорвать договор. И атлан начали новую войну. Она шла тяжело и грозила Ареасу потерей западных территорий. Если б Алдерик мог тряхнуть стариной и повести войска в бой, как прежде! Он бы устроил для незваных гостей праздничный пир и досыта напоил их кровью пополам со снегом. Но старость ложится на плечи, как камень, и гнетет к земле грехами молодости. Сейчас некому возглавить воинов Ареаса, именно потому что когда-то он, Алдерик, сам отказался от сына. Своего первенца. Своего сокровища, которое украла Тиа-мин…

Тайна, открывшаяся конунгу под Туле, сводила с ума. У него был наследник. Такой, как мечталось. И он, этот наследник, стоял во главе вражеской армии. Командовал ею умело и храбро, как подобает истинному гиперборейцу. Но он до мозга костей принадлежал Атлан. Ненавидел родного отца и, наверное, питал презрение к Ареасу. Королю казалось, что хуже этого ничего не может быть. Но боги наказывают жестоко.

Прошлой осенью с вражеской стороны пришла весть: командующий атлан Мин-Акхан совершил самоубийство. Когда Алдерику донесли об этом, он на несколько дней снова лишился дара речи. Его сын оказался достойным человеком. Там, за большой зеленой водой, он страдал так же, как конунг здесь, и не нашел лучшего способа прекратить душевные муки, как утопиться.

Теперь Алдерик винил себя еще и в смерти своего ребенка. Не следовало отпускать его с поля боя под воротами крепости. Нужно было поговорить. Сделать попытку узнать друг друга… Но тогда между ними лежало столько ненависти! А теперь все уже слишком поздно.

Алдерик чуть не заплакал снова, забыв, что в зале, кроме него, есть люди. Сколько бы народу сейчас ни толпилось вокруг, конунг постоянно ощущал одиночество. Если бы Дея была рядом… Нет, она хуже всех! Она предала его, оскорбила, унизила! И опять в душе вместе с раздражением поднялась теплая волна нежности. Король давно простил принцессу, хотя не готов был в этом признаться.

Тоска по ней с каждым днем нарастала. Год назад она нужна была ему как женщина. Сейчас, когда Алдерик осознавал себя старой развалиной, — как дочь. Без нее у них с Атли не было семьи. Без нее кто пожалеет старого честолюбца и маленького калеку? Кто отстоит Ареас?

Мысль гласно признать падчерицу наследницей, вместо Ахо, давно приходила ему в голову. Разве он не конунг? Разве он не вправе сам выбирать, кому после него занять трон? Его родная кровь — Атли — будет провозглашен королем, а сестра нового владыки, Дея, станет регентом при государе, которого никто не принимает всерьез. У такого решения нашлось бы много сторонников.

Беда в том, что не меньше народу возмутится и поддержит претензии Ахо. Виданное ли дело — при здоровом законном наследнике мужского пола сажать на трон слепого ребенка и вручать власть женщине? Подобный шаг приведет к гражданской войне, что в нынешнем положении грозило Гиперборее катастрофой.

— Государь, государь! — раздался из угла голос Атли. Мальчик сидел там на ларе с праздничной одеждой и в компании скальда Звайнальда Тихие Струны разучивал новые песни. — Государь, братец едет!

Голос Атли прозвучал необыкновенно радостно, чего обычно не случалось при разговорах об Ахо. «Что это с ним?» — подумал Алдерик и вперил взгляд в окно. Действительно, вдалеке виднелось небольшое облачко. По пустому полю перед Асгардской крепостью двигался отряд всадников. Но отсюда невозможно было различить ни цвета их флажков, ни самих людей.

— Ступайте, — распорядился король. — Я хочу переодеться. И прогоните собак. Ахо их боится.

Слуги поспешили облачить конунга в нарядные одежды и пинками разогнали псов, возившихся у дверей с бараньей костью. Алдерик отобрал у оруженосца наборный пояс и хотел самостоятельно застегнуть его. Но уже привязанный к ремню меч оказался слишком тяжел для его руки и едва не стукнулся о камень. Один их пажей подхватил клинок в дюйме от пола.

Тем временем у ворот протрубили рога. Хриплыми, сорванными на ветру голосами гости предупредили о прибытии в столицу принца Ахо в сопровождении свиты. Не без удивления Алдерик узнал в кричавшем Бьерна Медведя. А приглядевшись, заметил среди ярлов Хёгни и даже двух вёльвов — небывалая честь для столь негодного наследника! «Переметнулись! — с горечью думал конунг. — Все оставляют меня, а я даже меч не могу на себе застегнуть».

скальд в последний раз ударил по струнам и отложил арфу.

— Подайте корону, — раздраженно бросил Алдерик и проковылял к резному деревянному трону. — Зовите придворных.

— В присутствии всего двора нет нужды, мой господин. — В зал уже проник Огмис. В своем сером плаще он напоминал просочившийся сквозь щель дым. У Алдерика сжалось сердце от тоскливого предчувствия. А вдруг они явились арестовать его? Свергнуть с престола, чтоб передать корону Ахо? Если вернейшие из ярлов изменили, то все возможно. Впервые в жизни конунг по-настоящему испугался.

— Отец, все в порядке. — Атли сел на ступеньки трона и доверчиво вцепился в похолодевшую руку короля. — Впусти их, здесь нет никого, кто хотел бы тебя предать.

«Бедный дурачок окончательно рехнулся, — подумал Алдерик. — Это Ахо-то не предатель?» Он в одно мгновение представил себе, как, изгнанный из дворца (вряд ли Ахо решится его убить), бредет по снежному полю в сопровождении слепого мальчика. Кто из них будет кому поводырем? «Дея! — мысленно взмолился Алдерик. — Дея, какой же я самолюбивый болван! Ты не позволила бы…»

— Государь, мой отец, мы пришли обсудить с вами горестную участь принцессы Деи. — Этот голос как будто принадлежал Ахо. И все же…

Конунг медленно поднял голову и уставился принцу в лицо. Тот стоял, как и подобает, на середине зала. Не дальше и не ближе. Его окружала плотная толпа спутников, очень странная, если принять во внимание присутствие в ней людей, которые Ахо терпеть не могли. Вроде Риульфа Берсерка, человека веселого, честного и абсолютно преданного.

— Государь, — продолжал принц, опустившись на одно колено, — мы, ваши верные слуги, находим, что год ссылки — слишком суровый приговор для молодой девушки, которая и виновата-то только в том, что по неопытности повела себя недостаточно строго…

«Недостаточно строго?» У Алдерика глаза полезли на лоб от удивления. Не было человека, который после высылки Деи позорил бы ее громче Ахо и так бурно радовался беде, в которую попала сводная сестра.

— Что я слышу? — выдавил из себя конунг. — Не вы ли, принц, уверяли меня, что Дея запятнала наше родовое имя несмываемой грязью?

На лице наследника промелькнуло удивление, которое не укрылось от глаз короля.

— Ваше величество, — прошептал приблизившийся к трону Огмис, — случились события, о которых вам следует знать. Около двух недель назад его высочество на охоте близ Ньорда упал с лошади и сильно ударился головой. С тех пор у него наблюдаются мысли и высказывания, несообразные прежнему поведению. Он даже совершил паломничество в Эгир к могилам предкам…

— Паломничество? — Король дернул щекой. — Дурная шутка, старый друг. Я знаю Ахо. Он большой хитрец и большой негодяй. Ему не удастся обвести меня вокруг пальца. А ну-ка говори начистоту, — он снова обернулся к принцу, — чего тебе здесь надо?

Прежде, когда Алдерик начинал сердиться, Ахо всегда отступал на шаг. Однако сейчас принц не смутился.

— Государь, нам всем нужно одно — возвращение принцессы Деи ко двору. Чего, надеюсь, желаете и вы. — Его голос звучал твердо, но без вызова. — Я готов исполнить ваше старое желание и вступить с ней в брак, чтоб объединить разные группировки знати: сторонников старых богов и ваших последователей, отец.

«Выходит, чтобы у меня появился достойный сын, его надо было в детстве колотить головой об стенку?»

— Ваша просьба — неожиданность для меня, — вслух сказал король. — Если паломничество к могилам предков просветлило ваш разум, я не могу этому не радоваться. Вы получаете мое разрешение отправиться на Руге к принцессе Дее, и если она согласится на ваше предложение, что вряд ли, — последние слова конунг произнес с мстительным удовольствием, — то можете вернуться с нею ко двору. Ее ребенка я не хочу видеть, но вы вольны оставить его при ней или даже признать.

Этим предложением Алдерик собирался уязвить сына, но, вопреки его ожиданию, Ахо даже бровью не повел.

— Взять в супруги плодную женщину для будущего конунга Гипербореи большая удача, — заявил тот. — Так всегда поступали по древним обычаям. Дея принесет большое потомство, и корень владык Ареаса укрепится. Конечно, я признаю ее дитя.

Из толпы придворных послышались одобрительные возгласы. Жители Ареаса любили детей и признавали законными их всех. В свое время именно нежелание гиперборейцев расставаться с первенцами и послужило причиной ненависти к старым богам.

— Ты получил мое разрешение на все, — бросил Алдерик. — А теперь ступай, мне надо подумать.

Принц поклонился и, отчеканив: «Не смею задерживать ваше величество», — двинулся к выходу. На лестнице его догнала одна из охотничьих собак отца и, весело потявкивая, принялась лизать руку. Наследник машинально потрепал ее за ухом и скрылся из виду.

Алдерик не отрываясь смотрел ему вслед. «Это не Ахо. — Мысль пришла сразу и, вместо тревоги, вызвала облегчение. — Но тогда кто?»

Корабль резал носом стеклянную воду. Пока стояли тихие дни, надо было торопиться. До Асгарда не рукой подать, а зимние шторма — вот они, за любой горой белого как сахар льда, плывущего по морской глади. Подул ветер — и прощай…

На горизонте еще некоторое время маячил силуэт усадьбы, а над ней — страшный кол с казненным колдуном. Мнилось, он посылает вслед уплывающим немые проклятия.

Весла проламывали тонкую корочку, которая уже успела прихватить воду. Она была слишком слабой, чтобы стать препятствием для драккаров. Но если мороз начнет крепчать, корабли застрянут посреди моря надолго.

Женщины плыли на втором судне. Для них разбили на палубе широкую палатку из оленьих шкур. Кроме Анкхата были еще дети. Человек пять. Их держали внутри, спасая от холода двумя железными жаровнями с углями, задвинутыми под полог. Кто-то из взрослых постоянно находился рядом. Иногда это была Дея.

Серебряный Лист с первой ладьи часто оглядывался назад, ища глазами ее фигуру в длинном огненно-рыжем плаще. По мнению принца, лисий мех шел молодой женщине, добавляя ее лицу недостающих красок. Бьерн Медведь только покряхтывал, бросая на них многозначительные взгляды. Трудно было вообразить, что эти двое не то что сойдутся, хотя бы поплывут куда-нибудь вместе. А вот ведь выходило, как Огмис сказал: совсем другой человек.

Далеко от берегов драккары не уходили. Когда крошечный Руге стал таять в белесой дымке, принц видел, как стоявшая у борта Дея краем плаща вытирала глаза. Наверное, она плакала и в тот день, когда ее привезли сюда. Человек не любит, чтобы в его жизни что-то менялось. Мог ли он поручиться, что перемены, принесенные им Дее и ее сыну, — к лучшему? Если то, что рассказал полусумасшедший колдун, правда, то он и есть отец ребенка?

Верилось в это с трудом. Чужая женщина. Чужой, неизвестно откуда взявшийся младенец. После убийства мага принц бесцельно брел по керу. Возле птичника он наткнулся на Дею с Анкхатом на руках. Налетел на них, как слепой. Женщина удивленно вскинула глаза, сделала шаг назад и обязательно споткнулась бы, если б Серебряный Лист не удержал ее за локоть.

Мгновение они смотрели друг на друга. Лицо у принца было черным.

— Они придут и сюда, — сказал он, как если бы Дея могла его понять.

— Они давно здесь, — почему-то очень спокойно возразила та. — Главное, чтоб мы не соглашались открыть им дверь.

— Они ее взломают, — вздохнул принц, поддаваясь на соблазн поверить, будто собеседница говорит о том же.

— Главное — не соглашаться, — повторила женщина.

Странная она, эта Дея. С виду тихая, застенчивая, с извиняющимися интонациями в голосе. А выходило: знает куда больше, чем положено молоденькой дурочке. Да еще, кажется, раскусила его. Почувствовала, что он не Ахо.

Серебряный Лист терялся в догадках. А между тем во внешнем мире было на что обратить внимание. Место, которое сейчас проплывали драккары, называлось Водами Скульда. Тихое и пустынное, оно навевало тоску. Черные скалы. Черная глубина под днищами. Давящее безмолвие вокруг. Слышно было только, как дружно поднимаются и опускаются весла. От этого звука становилось не по себе. Будто и слабый плеск нарушал чей-то грозный покой.

Люди тоже притихли и тревожно озирались по сторонам. Женщины загнали расшалившихся на палубе детей в шатер и хорошенько шикнули на них: «Сидите помалкивайте».

— Плохое место. — Медведь поскреб пятерней затылок. — Того и гляди, появятся… Вон, вон, смотрите! — Он вытянул руку, указывая принцу куда-то вперед.

Серебряный Лист различил среди ряби мелькнувшую спину с кожей темной, как у дельфина. Потом еще и еще одну. Целый косяк существ с перепончатыми ластами прошел под килем корабля на глубине, достаточной, чтобы различить у них безволосые, круглые головы с плотно прижатыми ушами и беспалые руки, складки кожи на которых срослись в плавник.

Зрелище было настолько жутким, что принц даже не спросил, кто это. Только замахал рукой гребцам: мол, скорее, скорее, навалитесь, ребята! Чем раньше проскочим это чертово место, тем лучше.

Реальная угроза поджидала драккары уже после того, как они миновали Скульд. Целая вереница длинных, пестро раскрашенных пирог выскользнула из-за мыса и, поблескивая мокрыми боками, развернулась по ветру. В ладьях сидели невысокие, щуплые люди в шерстяных пончо. Их головы были выбриты, кроме длинного черного гребня на затылке, украшенного пучком совиных перьев. Краснокожие носатые лица были расписаны краской.

— Скрелинги! — в один голос закричали воины на переднем драккаре. — Откуда они здесь?

Появление гиперборейцев удивило скрелингов не меньше, чем их врагов. «Краснокожие демоны» обитали на северо-восточных землях Ареаса, далеко за полярным кругом. Они не считали себя подданными «белого конунга» и приходили в его владения грабить. Их часто перекупали противники гиперборейцев, щедро платя за набеги. Теперь, когда атлан вгрызлись в западное побережье, как мыши в сыр, внутренние враги Ареаса оживились и начали смело проникать на своих пирогах в глубь Молочного моря.

— Луки на изготовку! — скомандовал принц.

Воины и без его приказа схватились за оружие и выстроились по правому борту. Даже женщины на втором корабле оставили детей и расчехлили луки. Стреляли они метко.

Серебряный Лист видел, как Дея, порывшись в кожаной сумке на животе, достала оттуда железную перчатку — лучшую защиту пальцев от режущей тетивы.

— Сейчас наши крошки начнут осыпать скрелингов иголками! — густо расхохотался Бьерн.

Стрелой, которую он сам наложил на тетиву, можно было перешибить врагу хребет. Только женщинам у гиперборейцев позволялось натягивать лук до уха. Мужчина должен был отвести руку до плеча.

Над пирогами взмыло серое облачко. Не долетев до драккаров, тонкие, слабо оперенные стрелы краснокожих сыпались в воду.

— Каши мало ели, — хмыкнул принц. «Скрелинги» по-гиперборейски значит «заморыши» или, того хуже, «дохлятина». Красные дьяволы были малы ростом, взрослые мужчины казались подростками. Недокормленные, потому и злые. Серебряный Лист тоже прицелился, выбирая, кому бы из скрелингов снести голову. Иногда он ценил дешевые эффекты. Сейчас почему-то хотелось, чтобы Дея с того корабля заметила, как он выкинет нечто особенное.

Туго пропев толстой бычьей жилой, тетива сорвалась с пальцев. Стрела заскользила вперед, разрывая воздух, воткнулась одному из краснокожих в ухо, пробила кость и, выйдя из другого уха, застряла в черепе. Вокруг послышались смешки и одобрительные хлопки кожаных рукавиц воинов о широкие древка луков.

Драккары и пироги слишком сблизились. Теперь стрелы скрелингов долетали на вражеский борт беспрепятственно. Тяжелые кожаные куртки хорошо защищали гиперборейцев. Бьерн, весь утыканный стрелами, походил на ежа, но, судя по ровным движениям, на самом деле не получил ни царапины. Его воины спокойно привязывали к стрелам кусочки горящей пакли и поджигали пироги скрелингов огненным дождем. Три из них уже горело, краснокожие прыгали за борт и плыли к своим, надеясь влезть в оставшиеся ладьи. Те покрутились на воде, подбирая раненых, и одна за другой повернули к берегу.

— Стоит взять кого-нибудь живым? — спросил принц у Бьерна.

Медведь пожал плечами:

— Они все равно ничего не скажут. Такой народ. Плохо, что они забрели сюда. Видать, кордоны на востоке совсем ослабли.

Принц разделял его уныние. Если так пойдет дальше, то Ареас получит не одну, а две войны. С Атлан на западе и внутри страны со всяким сбродом, оживляющимся при малейшем толчке извне.

Серебряный Лист обернулся через плечо и заметил, как на втором драккаре Дея, уже стянув перчатки и отложив лук, рвала на длинные полоски серый холст. Значит, все-таки были раненые.

Боль в позвоночнике заставила Ахо проснуться. Он лежал на сваленных в кучу мешках с мукой. Его спина затекла. Принцу снились чудовищные сны, обрывки которых теперь теснились в голове, мешая сосредоточиться. Сверху раздавался неумолчный грохот мельничных жерновов и сеяла белая мучная пыль.

За полмесяца Ахо почти оглох и ослеп. Шум стал восприниматься как нечто естественное. Пыль набилась в нос и глаза. Он не знал: кто его похитил? Зачем? Ищет ли его свита? Но наследник ясно ощущал: он не один. Тикаль пустил свои мысли, как гончих, по следу Ахо. Колдун не любил, когда его должники исчезают внезапно, не рассчитавшись.

Именно попытками мага восстановить порвавшуюся связь принц объяснял свои сны. В них Тикаль приходил к Ахо не один. Его сопровождали существа, которых наследник раньше видел только на рельефах в заброшенных храмах. Они были продолговатыми и плоскими, как придонные черви, и имели на голове некие начатки рогов. Или щупальцев. Или усиков насекомых. Пошевеливая ими, странные гости ориентировались в пространстве. Ахо казалось, что от них исходят слабые вибрации, при помощи которых спутники Тикаля передавали принцу бессвязные образы, непостижимые для человеческого ума.

Лестница базальтовых колонн, уходившая в море у Скади, представилась ему оживленной дорогой. Она не заканчивалась, как в реальности, на земле, а поднималась ввысь. По ней спускались в воду и карабкались на небо мириады существ. Одни из них были безобразны и напоминали каракатиц, всю жизнь проведших в океанских глубинах, отрастивших щупальца и хвост, но так до конца и не утративших человеческого облика.

Другие казались прекрасными, но стоило приглядеться, в их красоте обнаруживалось тонкое прихотливое уродство. Извращенные формы черепов напоминали раковины, темные продолговатые глаза без зрачка — жирных, лоснящихся слизняков, забравшихся под веки. Это были дети иной, не человеческой расы, некогда владевшей домом, в котором теперь приноравливались жить люди. Слишком многое — и одинокие мегалиты на холмах, и закрученные спирали колосьев в ведьминых кругах, и разрушенные, но не утратившие мощь лабиринты — напоминало о них.

Они могли жить и под водой, и на звездах. Но сердце, которое делало их непобедимыми, пульсировало в глубине Земли. В темном разломе на дне Молочного моря лежало нечто исключительно враждебное остальному миру. Оно упало туда с небес в результате великой битвы, но готовилось вновь восстать и показаться во всей силе. Тогда теперешние победители содрогнутся от ужаса, а земля, вывороченная наизнанку противоестественными родами, вернет связанного гиганта, рвущего цепи, сметающего континенты, сотрясающего миры…

Это не была особая личность, но Сила. Абсолютная и враждебная всему, что не она. Каждая конкретная вещь, имевшая четкие границы, раздражала и бесила ее. Завершенность, сделанность, предметность были ее врагами. Она пожирала и замещала собой плотную действительность. Текла и претендовала быть сразу всем, оставаясь Ничем. Давление, принуждение, форма отталкивали ее. Первозданная пустота, Хаос, не желавший, чтоб из него лепили что-то определенное, лишали права откликаться тысячами образов, рассыпаться так же быстро, как и возникать. Глина, сошедшая с ума под руками мастера. Ей мнилось, что процесс творчества бесконечен.

Все эти мириады существ, карабкавшихся по базальтовой лестнице, все камни на полях и железные птицы были лишь ее бесконечно менявшимися лицами. Они не жили без породившей их Силы. Иссякали и бледнели, оторванные от единого куска. Они жадно мечтали вновь соединиться с ней и для того копили мощь. Вскрытие горных недр Туудума и Атлан, высасывание пород, содержавших кусочки первородной Тьмы, было способом пресуществиться к ней. Чтоб впоследствии одним ударом снести покрывающий ее ледяной панцирь, прорваться к Материнскому Хаосу и наконец влиться в него.

Это было единственным желанием и единственной целью существ, которых Ахо привык называть богами. Они обещали ему разделить с ним величайшее счастье растворения в Пустоте. Сулили призвать на свой пир, если только он поможет им открыть ворота Гипербореи, разбить кольцо, ограждающее Тьму от остального мира, пропустить к ледяному щиту.

Ахо не в силах был им отказать. Такое даже не пришло ему в голову. Он слишком долго поглощал сырое промозглое дыхание вечности у моря в Скади. Слушал пустоту. Он давно был ее частью и добычей. Этого требовало его сердце. И теперь он покорился с радостью, приняв тяжкое веление богов как величайшее облегчение.

Наследник знал, что дети хаоса помогут ему отомкнуть темницу, добраться до своих и поднять восстание против ненавистной власти Алдерика — единственного, кто еще сдерживает кольцо обороны Ареаса. Кто скрывает щит от его истинных хозяев!

Внезапно контакт с Тикалем прекратился. Оборвался на самой высокой ноте, и осталась щемящая неуютная тишина. Что это было? Ахо сразу понял: смерть колдуна. Где-то далеко от затерянного в снегах кера Лодброка маг закончил свое земное существование и был пожран силой, которой служил. Обрел ли он после этого власть, могущество, счастье или превратился в звездный навоз — не имело значение. Величайшая честь — быть поглощенным первоосновой всего, она дарует надежду в один прекрасный момент тоже стать всем.

Ахо поднял руки к лицу и растер ноздреватую, сухую от муки кожу. Надо идти. Встать и идти. Никто его не задержит. Ни стены, ни замки, ни морозные просторы мертвых полей. Сила со дна Молочного моря избрала его и поможет совершить неизбежное.

Висячий замок на внешней стороне двери брякнул и рассыпался на две половинки — стоило только подумать о нем. Лошади у коновязи стояли оседланные, как нарочно. Людей вокруг не было, задние ворота усадьбы открыты. Принца охватило мстительное ликование: «Посмотрите! Вот едет Ахо, которого вы хотели сгноить в подвале и скормить крысам! Теперь никто не посмеет становиться у него на пути! Ибо на его плече сидит сама Смерть!»

Наутро корабли прибыли в Вёлунд, один из северных портов Ареаса. Прежде оживленный, а теперь по военному времени притихший и малолюдный. На пристани их встречал небольшой отряд под командованием Хёгни Проныры. Тот сидел верхом и сразу заметил Дею на борту второго драккара. Его глаза полезли на лоб, а лицо отразило крайнее удивление: кажется, он не ожидал, что принцессу удастся уломать так быстро.

Женщина робко помахала старому знакомому.

— Рад приветствовать ваше высочество. — Проныра первым подал ей руку при сходе на берег. — Неужели и вы попались на удочку Огмиса? Верите в чудесное преображение Ахо?

— Это не Ахо. — Принцесса покачала головой. — Я сама не знаю, как такое может быть, но… — Она наклонилась к уху ярла и зашептала что-то. Лицо Хёгни вытянулось. На нем отразилось еще большее удивление, потом негодование и наконец испуг.

— Надеюсь, что вы ошибаетесь, — отчеканил он, сверля фигуру принца ледяными глазами.

— Умоляю тебя, Лисий Хвост, — Дея вцепилась ему в ладонь, — молчи. Ради нашего короля и Ареаса.

Ярл низко склонился перед принцессой в знак покорности, но взгляд его оставался холодным и настороженным.

На следующий день тронулись в путь. Впрочем, днем это трудно было назвать. Едва забрезжил рассвет, сам собой перетекший в сумерки, а за ними снова навалилась ночь. Гиперборейцы только покряхтели, зажгли факелы и стали седлать лошадей. Лагерь собрали быстро. Местные вообще все делали быстро и сноровисто. В пути не пели и не болтали. Шли себе и шли. Оживлялись только на привалах, когда ели и пили. Боги, сколько они пили!

Северяне не хмелели ни после первой, ни после второй чарки перебродившего меду, а после третьей поднимались и брались за работу. Это отвлекало их от страшноватых картин вокруг — занесенных снегом полей, черного неба в скупых точках звезд да мрачных стен лесов на горизонте. С каждым днем, проведенным в этих неприветливых местах, принц чувствовал нараставшую тоску и беспокойство. Когда же встанет солнце? Солнце не вставало. Ему, чтобы выспаться, нужно было полгода.

Порой над головой колыхались гигантские сполохи северных сияний: зеленые, холодно-фиолетовые, розово-голубые. Словно знамена небесных армий, они развевались в абсолютной черноте, смущая человеческие сердца своим отстраненным величием. Местные говорили, что апсары предвещают войны и великие потрясения. Серебряный Лист этому не верил: сияние полыхает каждый год, а война — дело преходящее.

Возле городка Фрости спутники пересели на оленьи упряжки. Коней привязали к саням и пустили рядом. Дальше простиралась голая тундра, по ней олени шли быстрее и увереннее, их раздвоенные копыта позволяли им не проваливаться в ломкий снег. Лошадям же требовалась помощь, поэтому их разгрузили, накрыли легкими заячьими попонами и тянули за санями на ремнях — так они меньше уставали.

На третьи сутки пути вдалеке показалась одинокая ледяная гора.

— Это Имир, — сказала Дея, растирая щеки шерстяными варежками. — Раньше люди почитали ее как обиталище великанов. А сейчас, когда старых богов прогнали, объезжают стороной. Боятся.

— Недоброе место, — подтвердил Хёгни. — То, что старым богам больше не поклоняются, не значит, что их нет. Сидят себе голодные и злые, ждут зазевавшегося путника…

Эти разговоры нагнали на принца тоску. Он и рад был бы обогнуть гору стороной, но Дея сказала:

— Поезжайте вперед и ждите нас у наветренного склона. А нам с наследником придется посетить ледяной туннель. Его высочеству следует кое-что увидеть своими глазами.

Никто не посмел ей возразить, даже Серебряный Лист, настолько он замерз. Пусть везет куда хочет, только бы поскорее избавиться от пронизывающего ветра. А туннель, даже населенный тенями старых богов, сулил защиту.

Сам принц не умел править санями, и принцесса жестом пригласила его в свои.

— Все будет хорошо, не бойся, — ободрила она, накидывая ему на ноги медвежью полость. Здешние женщины вообще много заботились о своих мужчинах, порой прислуживали им — подавали еду, воду, стряпали и шили сами, будто нельзя было переложить эти дела на рабов. Серебряный Лист не понимал таких отношений: если Дея ровня ему, пусть сядет рядом, он сам о себе позаботится. Если на ступень ниже, почему командует им? Принц не сразу догадался, что именно в этой зависимости, постоянном обхаживании и состоит главная власть гиперборейских жен над своими мужьями. Можно есть приготовленное абы как мясо, но лучше, когда для тебя работают любящие руки. К хорошему быстро привыкаешь.

— Цоб, цоб!

Олени побежали по снегу. Серебряный Лист развалился среди медвежьего меха, наблюдая, как ребенок строит ему рожи за спиной матери. Сына Дея не доверяла другим женщинам. Она постоянно держала его при себе, в меховой сумке за плечами. Собираясь на Руге в дорогу, принцесса зашила мальчика в просторный мешок из нерповой шкуры, только голова сверху торчала. Для Серебряного Листа оставалось загадкой, куда при этом ребенок справлял нужду. Но за все время пути Анкхат не плакал и принц не видел, чтобы ему меняли пеленки. Вид малыш имел прездоровый, и мороз, пробиравший принца до костей, казалось, его не беспокоит.

— В прежние времена, — рассказывала Дея, — здесь была крепость богов. Их дом. Они спускались на своих железных птицах в недра горы и что-то вынимали оттуда. Земля от этого тряслась, и много людей погибало. Целые поселки проваливались в трещины и пустоты, образовавшиеся после того, как боги нарыли там нор.

Принц тоже начал тереть застывшие щеки. Что-то подобное он уже слышал… или видел.

— Сюда же приносили детей, — продолжала Дея. — Как выкуп для богов, чтоб они не обрушивали землю. На время это помогало, но потом все начиналось снова.

— Ты тоже думаешь, что боги едят детей? — подал голос принц.

— Лучше б они их ели. — Женщина качнула лисьим капюшоном. — Ты сам все увидишь.

Последние слова Деи оставались для Серебряного Листа загадкой, пока спутники не въехали в длинный ледяной коридор, образованный, как сперва показалось принцу, двумя скальными грядами. Он не сразу понял, что перед ним не творение природы, а создание человеческих рук. Стены туннеля пострадали как от землетрясения, потолок кое-где обрушился, но в целом проход, уводивший в глубину горы, сохранился неплохо.

— Достань факелы, — сказала Дея.

Серебряный Лист порылся в ногах и вытащил со дна саней два умело выточенных сосновых факела, обмотанных просмоленными тряпками, выбил кремнем искру и поджег один. Сани вновь тронулись в путь. Какое-то время они ехали по совершенно пустому коридору. Вокруг царило запустение. Валялись перевернутые железные ящики, обрывки какого-то тряпья, намертво вмерзшего в пол, толстые, похожие на разноцветных змей шнуры непонятного принцу назначения. Все это покрывала корка льда, местами такая мутная, что трудно было разглядеть скрытые под ней предметы.

Похоже, те, кто обитал в туннелях, бежали, спешно побросав то, что не могли унести. Их исчезновение было быстрым и трагическим. Серебряный Лист связал его со следами землетрясения, обрушившего своды галереи. Но, осмотревшись, он стал замечать громадные камни, тут и там разбросанные по туннелю. Казалось, именно они некогда проломили эти могучие стены и сотрясли циклопическую постройку до основания.

— Был камнепад, — подтвердила Дея. — Ливень огня и железа с небес. Тогда-то боги и сбежали. Многие железные птицы не смогли подняться и проваливались в трещины на земле. Другие взлетали, но оказались ранены камнями и падали обратно.

Серебряный Лист внимательно слушал ее. Здесь творился сущий ад, от которого ныне осталась лишь груда искореженных железных ящиков да обледенелые цветные шнуры, разбросанные по полу. Принц повыше поднял факел и едва не вскрикнул от неожиданности. Рыжие отсветы заскользили по неровной, ребристой поверхности льда. Из его толщи на спутников взирали чудовищные твари, чьи тела представляли странное смешение человеческих и животных черт. Осьминог с головой и руками женщины. Беременная рыба, в чьей вспухшей утробе явственно проступали головки и локти будущих детей. Младенец с жабрами и выпученными глазами трески. Но особенно эффектно выглядел воин, весь покрытый перьями, с орлиными когтями на руках и ногах и обвисшими нелетающими крыльями.

— Это их ошибки, — вздохнула Дея. — Неудачи. Недоделки. Самое ценное они увезли с собой.

Принц с трудом сглотнул, чувствуя, как от холодного воздуха у него начинает болеть горло.

— Что это такое?

— То, для чего они забирают детей, — протянула спутница. — Их кровь смешивают с кровью животных. Все не так просто, как я говорю. Боги выделяют из нее что-то важное и потом переделывают людей по своему подобию. Чтобы служить им под водой и в воздухе. — Девушка указала на брошенные во льду экземпляры. — Но у них не все выходило сразу. Помнишь тех существ, которые проплывали мимо нас у Скульда? С плавниками вместо ног? Это колония таких вот уродов. — Принцесса смотрела на замороженных существ с жалостью и отвращением. — Удрали, когда здесь все разнесло камнями, и поселились в море. Холод их не берет, питаются рыбой, могут опрокинуть лодку и съесть рыбаков. Есть еще люди-птицы, похожие на этого. — Дея показала на пернатого. — Живут на востоке у Турса. Мы не охотимся на них. Алдерик запретил. Но старцы сказали: они мерзость под небесами — и мы больше туда не плаваем…

Серебряный Лист ее не слушал. Он сосредоточился на воспоминании, дергавшем за нитку его мозги. Нечто подобное здешним замерзшим во льду уродцам он уже где-то видел. Ответ пришел не сразу и обжег его память неестественно яркой картинкой. Подземелья под Шибальбой, где принц бродил в компании Ульпака, своего краснокожего побратима. Там, на верхних ярусах во льду, он столкнулся с такими же тварями, навечно вмороженными в стены коридоров. А еще кубы льда попадались ему в Лабиринте — чистые, совершенно новые, дымящиеся от мороза. В них еще только предстояло вплавить людей, увезти на край вселенной, чтобы вернуть безнадежно обезображенными или не вернуть вовсе.

На мгновение Серебряному Листу стало страшно при мысли о том, на что могли пойти образцы его собственной крови, спермы и костного мозга, взятые белыми червями на диске. Тогда ли он забыл все? Или позднее, когда, решив покончить счеты с жизнью, прыгнул в пасть акуле? Память пока не давала ему ответов.

— Поехали. — Дея дернула спутника за рукав. — Ты увидел достаточно.

Не слыша ее, Серебряный Лист продолжал пялиться на существ во льду, но в этот момент тоненько и пронзительно заголосил ребенок. Мать сидела вполоборота к темному чреву туннеля, и принцу показалось, что малыш почуял там угрозу.

— Пошли! — Женщина хлестнула оленей вожжами, те нешибко потрусили вперед, но опасность скользила по обледенелому полу пещеры быстрее. Неясные тени легли на стены, дрогнул мрак в глубине коридора, и дробный топот когтистых лап послышался совсем близко.

— Тунгу! — испуганно взвизгнула принцесса. — Пещерные люди!

Серебряный Лист так замерз, что не сразу и очень неловко сдернул с меча деревянные ножны. Он обернулся, чтобы посмотреть в ту сторону, куда пялились бессмысленные глазенки Анкхата, и различил в темноте мерцание красных точек.

— Цоб, цоб! — Дея нахлестывала оленей, но те, вместо того чтобы пуститься вскачь, застыли на месте как вкопанные. Присутствие врага парализовало их.

Из туннеля показалась сначала пара животных, потом еще и еще. Они двигались большими прыжками, опираясь на длинные передние лапы. Принц сказал бы, что у них собачьи морды, если б не питал к собакам самых теплых чувств. Он выставил вперед правую руку с мечом и левую — с факелом.

— Не подходи!

Твари явно знали, что такое огонь. Рыча, они попятились, но не расступились. Одна из них, молодая и глупая, сунулась было к Серебряному Листу, но получила смолистой деревяшкой по морде и, скуля, откатилась к стене.

Тявканье остальных стало еще более угрожающим, но никто не посмел повторить подвиг паленого сородича.

«Когда прогорит факел, нам конец, — с ужасом думал принц. — Они бросятся разом. Я не отобьюсь».

Тем временем Дея, отчаявшись сдвинуть оленей с места, бросила вожжи и полезла куда-то под медвежью полость. Порывшись, она извлекла со дна саней старое шерстяное одеяло и принялась тереть его края друг о друга. Со стороны могло показаться, что женщина сошла с ума, но в ее действиях прослеживалось методичное упорство. Наконец принцесса решила: пора — выпрямилась и изо всех сил тряхнула одеялом. Град синеватых искр прошел по шерсти.

Дея с остервенением трясла покрывалом до тех пор, пока голубой дождь не иссяк. Но к этому времени насмерть перепуганные тунгу уже припустились наутек, стуча по полу когтями.

— Теперь пошли! — Женщина отшвырнула одеяло и принялась немилосердно нахлестывать оленей. Те наконец рванулись с места, да так резко, что Серебряный Лист опрокинулся в сани.

Ребенок утих. Его родители с облегчением переводили дыхание.

— Кто это? Горные обезьяны? — Принц не находил определения для увиденных тварей.

— Стражи. — Дея, кажется, сама была не рада, что затащила спутника в туннель. — Боги пропускали им через череп искры, ну вроде тех, что бывают от трения шерсти. Потому они их и боятся. Теперь тунгу одичали и бросаются на людей…

Остальные упряжки встретили их у наветренного склона. Чувствуя близкую опасность, тревожно ржали лошади.

— Наконец вы вернулись, — недовольно бросил Хёгни. — Дом богов — плохое место.

Серебряному Листу нечего было добавить к этим словам.

Глиняные кружки сдвинулись, заливая густой ячменной пеной выскобленные добела доски стола. Серебряный Лист увидел, как в сизых клубах дыма к нему движется Дея с кованой серебряной чашей в руках. Он знал, что это приглашение на танец, но слишком отяжелел от съеденного и выпитого, чтоб сейчас пуститься в пляс.

хриплым от вина голосом продекламировал принц.

Над столами послышались смешки и хлопки в ладоши. Дея ничуть не смутилась, повела плечом и в тон ему отчеканила:

Хохот стал дружнее. Йоль шел пятые сутки, и гости веселились, отбросив всякие представления о приличиях. Только четырежды в год — во время зимнего и летнего солнцестояния, а также весеннего и осеннего равноденствия — гиперборейцы позволяли себе как следует расслабиться. Выпить, поплясать, сойтись с приглянувшимися женщинами без всяких обязательств.

Йоль — макушка зимы. Он начинался в тот самый день, когда последний луч солнца гас за горизонтом и на несколько месяцев наступала полярная ночь. Жаль, что люди не впадают в спячку, как медведи! Им было бы легче пережить пустоту и отчаяние наступавшей тьмы. Летом, когда солнце не заходило сутками, их это не беспокоило. Теперь же, когда до самого солнцеворота ждать было нечего, когда во мраке вскрывались могилы предков и на землю выходили духи, человеческое сердце сжималось от страха.

Мысль о том, что завтра солнце не взойдет, а может быть, не взойдет никогда, могла на кого угодно нагнать тоску. Но жители Ареаса были не робкого десятка, и, чтобы скрасить для себя первые дни полярной ночи, они на неделю погружались в Йоль, как пловец ныряет в искрящуюся от праздничных огней темную воду. На холмах вокруг Асгарда зажигали сотни костров. Подальше от дома хозяева ставили плошку со смесью тюленьего жира, опилок и серы, бросали в нее просмоленную веревку и запаливали конец. Под радостный визг ребятишек она чадила, искрила и рассыпалась огоньками. Над косяком двери вешали гирлянды из остролиста и сосновых веток. Но главное — в каждом дворе громоздили елку — дерево Йоля. Ее по окончании праздника тоже предстояло сжечь.

В просторном деревянном зале дворца уже несколько суток пили и плясали гости конунга. Их оружие было повешено на стены и резные столбы — в знак того, что все они пришли с миром. Многие не выдерживали многодневной пьянки и падали под стол. Женщины, разносившие еду, чинно переступали через тела поверженных героев и, посмеиваясь, переглядывались друг с другом: мол, эти уже не бойцы.

У очага Звайнальд Тихие Струны уже который час загадывал детям загадки.

— Что такое Ткач Ветра?

— Небо, — хором вопили малыши.

— А Грива Поля?

— Лес!

Умевшие правильно ответить на такую бессмыслицу считались в Ареас очень образованными людьми.

— Ножен Железо?

— Меч!

— Ветви Ладони?

— Пальцы!

Серебряный Лист отвернулся в другую сторону. Там гости громко спорили о достоинствах чьей-то суженой.

— Хвали жену на костре! — хорохорился один. — Девку надо брать тощую и чумазую. Чтоб никто на нее не позарился.

— То-то ты женился на племяннице конунга! — подняли его на смех соседи.

Здешние нехитрые развлечения забавляли принца. Впервые за долгое время он позволил себе погрузиться в глубокое безмятежное пьянство. Ему нравилось смотреть, как дерутся мешками с опилками двое хмельных ярлов. Нравилось, осушив рог меду, выскочить из зала на занесенный снегом двор и швыряться снежками с детворой, трясти для них Йольское дерево, сшибая морозные яблоки и завернутые в цветные лоскутки леденцы из жженого сахара.

Нравилось, что Дея с полным кубком вина подошла к нему и бесстыдно потребовала своего: того, что в Йоль хотят и получают все женщины. А окружающие хлопали и добродушно подбадривали их — чего там, дело молодое!

— Спляшем? — Принцесса не приняла бы отказа.

Серебряный Лист крякнул в рукав, поднялся и подал девушке руку. В это время скальд Звайнальд, не сводивший с них взгляда, взял в руки арфу и как бы невзначай продекламировал:

Это была старинная свадебная песня. Почти никто не услышал ее. Но вёльв в очередной раз подтолкнул судьбу Деи — не мешкай.

— Братец, прокати меня! — Атли, уже изрядно хлебнувший меду, покачиваясь, встал из-за стола и протянул к Серебряному Листу руки. — Я тоже хочу в хоровод.

Принц поймал его и легко, как пушинку, вскинул себе на плечо.

— Держись крепко, слепой кротенок!

Втроем они вышли во двор. Вокруг большой ели давно сплетали кольца танцующие. С Атли на плече и с Деей в обнимку Серебряный Лист пустился в пляс. Бег вокруг елки и выкрикивание коротких йольских речитативов раззадорило их.

Не смущала даже детская глупость песенок. Вокруг них взрослые, солидные с виду люди вперемешку с ребятней горланили и ржали как лошади. На десятом кругу сердце выскочило у Серебряного Листа из груди.

— Извини, малыш, — сказал он, спуская Атли с плеч, — теперь наше время.

Дея дернула его за руку:

— Пойдем? Там кер. — Она махнула рукой в сторону от елки. — Сараи с сеном.

Он ее прекрасно понял. Как раз то что нужно. Давно присматривался к этой девчонке. Чужая? Своя? Где он ее видел? Чей у нее ребенок? А не все ли равно?! Она ему подходила. Веселая, шальная, раскрасневшаяся от мороза. Принц захотел ее, как подарка с Йольского дерева.

Дея кивком головы пригласила его в санки. Со двора к частоколу вел снежный склон, по которому с гиканьем и свистом катались гости. Подтолкнув деревянную лодочку на полозьях, Серебряный Лист вскочил позади принцессы. Их несколько раз тряхнуло на ухабах, но они благополучно достигли двери кера.

Мороз крепчал, но принц прихватил с собой медвежью накидку из саней. Да и шубка Деи могла подарить довольно тепла. Но еще больше жара обещала сама молодая женщина. Она скользнула в приоткрытую дверь на сеновал. Серебряный Лист полез наверх по скрипучей приставной лестнице. Холодная трава еще хранила запах лета. Слабый аромат медуницы и иван-чая витал под уходящей в темноту двускатной крышей.

Голое плечо Деи мгновенно порозовело от холода.

— Не вздумай раздеваться целиком. — Больше она ничего не сказала, только потянула его за руку.

Принц почувствовал укол сухого остролиста в колено и, наклонившись, заметил, как на голой коже выступают две ярко-красные капельки крови.

Но драться вслепую не пришлось.

Отблески ровного малинового зарева играли на опущенном мече. Его лезвие было в полтора раза шире и на две ладони длиннее, чем привык Акхан. Впрочем, он быстро приспособился. А в первый день плечо ныло и кисть отламывалась.

Сейчас было не до этого. Худшего положения принц отродясь не видел. Раньше он бы выругался, а сегодня не осталось даже брани. Самые простые слова улетучились из его головы, когда он увидел, как в черноте небес над заснеженным полем у западного бастиона Туле возник серебристый силуэт летающего диска.

А минуту назад Акхан готов был смеяться. И не он один. Его герсиры шутя отбили наступление кемийских колесниц, и животики надорвали от хохота при виде черных полуголых людей, вздумавших сунуться в Ареас зимой, на «лысых», как здесь говорили, без попон, лошадях. Кемийцы наступали по замерзшему руслу Аустрина. Колесницы в снегу — забава для самоубийц. Герсиры раскидали людей, а увязшие в снегу повозки даже не стали вытаскивать — пусть стоят до весны.

И все бы хорошо, только во время отступления, когда черные побежали, а конники, боясь «утопить лошадей в снегу», не решились их преследовать, над горизонтом возникли серебряные диски. За ними следовала целая стая железных птиц. Они летели с ровным нарастающим гулом.

Через минуту у людей заложило уши. А через две — из них пошла кровь. Герсиры побросали поводья, кони заметались по льду. Акхан кричал и махал рукой, но его не слышали. В этот момент с неба ударил свет. Жесткие, ощутимо упругие лучи резали лед, проламывали панцирь реки, крошили его в кашу. Парализованные ужасом всадники и животные гибли в ледяной воде, даже не предпринимая попыток спастись.

За считанные секунды от великолепной герсирской конницы в пятьсот человек осталась жалкая горстка. Принц сорвал голос, пытаясь собрать их и более или менее организованно отвести под прикрытие бастионов Туле. Все равно получилось бегство. Никому не было стыдно. Даже ему.

Остальное войско забилось в крепость, еще час назад казавшуюся такой неприступной, а серебряные диски методично дробили лучами гранит ее укреплений, как сахар. Хорошо, что фундамент и подземные галереи цитадели были сложены из базальта. Принц приказал защитникам спуститься туда. Их могло погрести под обломками, но другого выхода он просто не находил.

После праздника народ сонный и злой. Врага не видит, стреляет не целясь, команды слушает вполуха. Из Асгарда в ночь Акхан увел не более двух сотен бойцов, за их спинами, на холмах, как свечи догорали йольские деревья. Зрелище было мрачным. Остальные присоединились по дороге. Они шли нога за ногу. Вооружение, захваченное в спешке, было неполным. Да и брести в такой мороз никуда не хотелось. Виданное ли дело — воевать зимой? Нападение на Туле — дурная шутка. Кто сейчас сунется?

Оказалось, атлан не настроены шутить. Их боги тоже. Железные птицы освещали врагу путь огнями, бившими из-под брюха, и согревали наступающих лучами, плавившими снег.

Принц ощутил себя в мышеловке. Их даже не штурмовали — давили, как крыс в подполе. Через несколько дней от Туле останется дымящаяся груда развалин, а у гиперборейцев не было даже возможности защищаться. Акхан знал: ничто так не угнетает армию, как отсутствие прямого боя и сознание абсолютного превосходства противника.

Он не понимал только, почему боги не двинутся в глубь Гипербореи сразу, миновав крепость на крыльях своих железных птиц? Не обрушатся на ледяной панцирь, оставив Туле позади? Что удерживает их?

Люди. Увидев, с каким остервенением боги бросаются на почти сглаженные укрепления, принц вспомнил разговор с Огмисом. Жители Ареаса — живой щит. Может быть, даже более прочный, чем ледяной панцирь над расщелиной со Злом. Белым червям надо во что бы то ни стало уничтожить защитников, чтоб проложить путь в сердце Гипербореи. Перелететь они не могут, пока внизу есть живые.

Скальд обернулся к воинам, застывшим на передней ладье.

— Волны! — хором взревели они.

— Битва!

Акхан не понимал, почему этот простой речитатив так заводит гиперборейцев. У него самого от возбуждения начинали подрагивать колени, когда на вопрос Звайнальда:

слышалось дружное: «Конунг!»

Суда гиперборейцев были заперты в узком рукаве Аустрина. Еще вчера пролив был скован льдом, а сегодня поднимавшаяся со дна горячая вода растопила панцирь. Что происходило под землей, никто не знал. Казалось, на глубине извергается вулкан, выбрасывая на поверхность бурлящий кипяток.

Воевать в такой воде могли только сумасшедшие, но воевать пришлось. С юго-запада по морю к крепости приближался флот Великого Острова. Акхан собрал все имеющиеся корабли. Позволить противнику высадиться в предместьях полуразрушенного Туле он не мог. Если б год назад, когда его собственная армия топталась здесь, у нижних фортов, бастионы являли столь жалкое зрелище, ему не понадобилось бы и суток, чтобы взять город.

Криком и пинками бывший акалель выгнал прятавшихся по подвалам людей. Если они не будут защищаться от атлан, смерть настигнет их еще раньше, чем диски богов сотрут остатки крепости в порошок. Смерть безжалостная и вполне человеческая. От меча и огня, а не от света и вибрирующего звука, дробившего камень.

Ему едва не пришлось взяться за хлыст. Люди были подавлены и близки к истерике. Но когда гиперборейцы выбрались из укрытий, многие устыдились своей трусости. Тут принцу очень помог Звайнальд. Струны у того оказались не такими уж и тихими. Скальд выпустил на них пальцы, как стаю гончих в поле по осени.

— Девы! — ревели бойцы, криком выплескивая из себя остатки страха.

А испугаться было чего. Никогда еще они не видели моря таким. К берегу поверх воды бежали длинные языки маслянистой черной жижи. Казалось, ее гонит не ветер, а грозная неведомая сила, поднимавшаяся со дна огромными черными пузырями. Вонь стояла адская. Сернистые газы из глубин смешивались с запахом дохлой рыбы. На передних ладьях гребцов буквально выворачивало. Что было на задних, Акхан не знал.

Лиха беда начало! Бой еще не завязался, а его воины уже были готовы попрыгать за борт и дать деру к крепости. Хотя и ее цитадели больше не могли служить укрытием.

Принц вывел в море около трех сотен кеннингов, длинных боевых ладей, которые по-гиперборейски назывались «кони моря». На каждой сидело не менее сорока гребцов и еще человек двадцать абордажной команды с секирами. Это было все, чем на сегодня располагал Ареас в окрестностях Туле.

Негусто! Хотя они и посылали за подмогой. В хорошие времена возле юго-западной твердыни гиперборейцы могли собрать до тысячи драккаров и вдвое больше мелких судов. Но их подвела ночь. Ночь и Йоль. Смешно подумать — именно праздник сыграл с северянами злую шутку. Раньше система оповещений не давала сбоя. На холмах разжигались огни, и жители самых отдаленных поселков знали: началась война, надо собираться в поход. Однако в Йоль все пригорки полыхали свечами сухих деревьев, и никому даже в голову не приходило, будто враг может подползти к рубежам Ледяной Земли во тьме и холоде.

Пришлось обходиться наличными средствами. Их было немного, но при разумном командовании… Ах если б он имел дело с людьми! Но в том-то и беда, что Акхану противостояли не люди, а демоны, всего-навсего использовавшие людей как передовой отряд для своего наступления. Принц сознавал это так ясно, что у него не возникало и тени смущения: как он будет сражаться — со «своими»?!

Атланские галеры на горизонте высились темной стеной мачт. Их крутые бока украшали щиты с горгоньими головами, пурпурные паруса пятнали изображения двойных лабрисов, носы выгибались вилами бычьих рогов. Акхан никогда раньше не замечал, как родные суда похожи со стороны на членистоногих насекомых — лес весел, щупальца носовых украшений. Они наползали с горизонта, сухо треща обшивкой, как саранча крыльями.

Пугающие, почти живые. Как он раньше не чувствовал этой злой воли в кораблях Великого Острова? Почему, сотни раз выходя на них в океан, не боялся быть съеденным? Затертым, перемолотым челюстями деревянных чудовищ? Почему не ощущал их особую, не подвластную людям сущность?

Боги гнали перед собой флот атлан, как стадо баранов на бойню. Храбрейшие из храбрых, достойнейшие из достойных — Дети Солнца — нужны были им только для того, чтобы их телами забросать врага. Люди — пена морская. Дагон дал, Дагон взял.

Сейчас Дагон давал со дна черные пузыри газа и черные же, лоснящиеся языки подземного масла, бежавшего к берегу. Их следовало поджечь, чтоб гиперборейцам жизнь не казалась чересчур сладкой.

Огонь заскользил по маслянистым дорожкам так, что казалось, спина моря как кнутом иссечена длинными горящими полосами. Воины на передних кеннингах закричали и отшатнулись к мачтам. «Так мы сгорим, прежде чем вступим в бой!» Принц велел Хёгни передать командирам остальных ладей: надо подналечь на весла, будем прорываться. Лисий Хвост замахал руками и отобрал у кормщика костяной рожок. При помощи его коротких, захлебывающихся звуков гиперборейцы посылали сигналы с корабля на корабль.

Под крики и брань гребцы надавили на ручки весел. Многие из них зажмурили глаза, чтоб не видеть огненной стены, через которую шли кеннинги. Пламя лизало обшивку кораблей, от удушливого черного дыма матросы теряли сознание. Из трех сотен ладей сквозь пекло прошло чуть больше половины. Остальные завязли в черной вонючей жиже. Обернувшись, принц увидел, как они горят, словно игрушечные детские кораблики в тазу с водой. В панике люди выбрасывались с них и пытались плыть, но тоже увязали и шли на дно. Некоторые сгорали как факелы.

Ужасная картина чужой смерти вселяла в сердце только отчуждение и злую решимость. Если б кеннинги остались на месте, погибли бы все. Был ли шанс выжить теперь?

Атланская флотилия приближалась в полной тишине. Только мелькали, поднимаясь и опускаясь, весла. Ни криков, ни пения горнов, ни дробной боевой россыпи кормовых барабанов — ничего, что обычно предшествует атаке.

От этой тишины становилось не по себе. Да полно, люди ли управляют кораблями? Смертны ли они? Вернее, живы ли? Гиперборейцы на бортах ладей начали быстро перестраиваться. Многие гребцы оставили весла и присоединились к воинской команде. Самые отчаянные и хладнокровные стояли на носу. Ближе к центру — трюмной яме и мачте — держалась группа наиболее сильных. Обычно они окружали берсерка — воина, впадавшего в боевой транс. Их дело было фактически вбросить его на вражеский корабль, когда абордажный бой уже завяжется.

Звайнальд потянул принца за рукав и пальцем показал на соседний кеннинг. Там к бою готовился Риульф. Впервые Акхан увидел вёльва без серого плаща до пят и подивился грозной мощи берсерка. Тот собирался тряхнуть стариной. Что ж, удачи. Сам бывший акалель не очень хорошо представлял себе, как сойдется меч к мечу с прежними соплеменниками. Одно дело с неприязнью пялиться на корабли, другое — убивать атлан в открытом бою.

Суда шли быстро, и через несколько минут послышался оглушительный треск первых ударов. Чей-то нос врезался в чей-то бок. Дальше все завертелось по накатанной — крики, лязганье секир о мягкий орихалк атланских мечей.

Принц поднял голову к багровому небу, подсвеченному морским пожаром. Летающие диски богов пока не собирались вмешиваться в драку. Просто висели на значительной высоте, напоминая сотни разом взошедших лун, и ожидали, пока люди сами перережут друг друга.

С неба, каким бы грозным оно ни казалось, удар не предвиделся. Пока. А вот море выталкивало из глубины все новые столбы придонной грязи. Вместе с ними на поверхность поднимались, вернее, были подняты странные создания: кракены, морские змеи, — все мертвые, вываренные как студень.

В переплетении их щупалец и хвостов не было жизни, и это пугало людей еще больше. Гиперборейцы привыкли бояться Ёрмунганда — подводного гада, сотворенного еще в начале времен. Перекатывая свои кольца, он поднимал бурю. Теперь им казалось, что Змей ударами гигантского хвоста расколол дно и из трещины в своде преисподней выпустил в мир Зло, веками таившееся в глубине разлома.

На сцепившихся крючьями кораблях гиперборейцы уже резали атлан. На палубы, вращая в воздухе боевыми топорами, перескакивали берсерки. Краем глаза Акхан видел, как Риульф подрубил вражеской ладье мачту. Пурпурный парус, падая, накрыл его, и атлан кинулись на старого вёльва, как свора собак на медведя.

Отличился и Проныра, подманив чужой корабль видом горящего паруса и разбросанных по палубе трупов — вон, мол, берите голыми руками, мы уже тонем! А когда абордажная команда перелезла на борт, мнимые покойники повскакали с мокрых досок и сцепились с противником в яростной пляске.

Но не эти привычные картины приковали внимание принца. В какой-то момент из глубины моря вместе с пузырем едкого газа выскользнула целая стая красно-бурых крылатых существ. Вода расступилась, образовав гигантскую воронку. Находившиеся поближе корабли — и кеннинги гиперборейцев, и галеры атлан — закрутились в адском хороводе по ее краям. Но воронка не всасывала воду, а, против всех правил, выталкивала, так что суда оказались разметанными на полет стрелы от страшного разлома.

Из него поднялась стая тварей, больше всего напоминавших летучих мышей. Они издавали надрывный визгливый звук, от которого становилось так муторно на душе, что хотелось сейчас же утопиться. Существа казались очень большими, размах их крыльев превышал шесть локтей. А когда они приблизились, Акхан заметил, что кожа на их крыльях плавно перетекает в железо, сплавляется с ним, рождается из него…

Ударом такого вот крыла одна из тварей снесла мачту и разворотила рулевой брус. Люди в ужасе попрыгали в воду — опять же, и гиперборейцы, и атлан вместе, — спасаясь от чудовищ. Но те выхватывали из моря по одному и забавлялись, перекидывая их друг другу как мяч, а прискучив, раздирали на части.

Одна из тварей пронеслась совсем близко над палубой, принц успел заметить ряд острых клыков в ее оскаленной пасти. Бестия из преисподней, как и несчастные создания из пещер под Имиром, имела явственное сходство с человеком. Возможно, когда-то была им? Очередная жертва извращенного искусства богов?

Две красно-бурые твари, отделившись от остальных, спикировали на ладью Акхана и с дружным клекотом вцепились в мачту. Они раскачивали ее из стороны в сторону, стараясь потопить корабль. Но осадистый кеннинг стоял прочно, не черпая бортом воду. Тогда зубастые летуны накинулись на людей на палубе. Они расшвыривали их, точно ища кого-то. Их угрожающий визг наводил тоску.

Принц выхватил меч и ринулся на нападавших, нанося бесполезные удары по прочной, как у носорога, коже. Твари кружили вокруг него. Они были не слишком крупные, видно еще молодые. Детеныши? Эта мысль не понравилась Акхану. Он измучился отбивать их неуклюжие удары. Воздух, рассекаемый крыльями, свистел то справа, то слева от его головы.

В отчаянной неотвязности, с которой бестии накидывались именно на него, была какая-то логика. Принц внимательнее пригляделся к ним, насколько это вообще возможно в драке. Они были совершенно одинаковые; их морды искажала исступленная ярость. Да, именно его они искали. Именно ему хотели снести голову. Но почему?

Откуда он знал — чувствовал, — что одна из злобных тварей самка, а другая — самец? Принц не подумал: девочка и мальчик. Уже не подумал, хотя когда-то… Его обожгла невероятная догадка. Страшное узнавание пришло вместе с паническим желанием отказаться от самой возможности подобного.

— Постум! Цетис!

Они его не слышали. Да и могли ли слышать? Твари с неистовой яростью набрасывались именно на то, что было им когда-то дорого. Меняя человеческое тело, сыновья небес умели вывернуть наизнанку и души своих жертв.

Потрясение было слишком глубоким. Акхан опустил меч и в ту же секунду получил крылом по голове. Если б удар пришелся ребром, а не наотмашь, принц уже лежал бы на палубе с раскроенным черепом. А так он потерял сознание и не видел, что происходило дальше.

Заметив неладное, Риульф, уже раскидавший всех врагов на соседней ладье, сумел перескочить с ее борта на флагманский кеннинг. Он вращал тяжелой секирой, не позволяя тварям накинуться на тело принца. Со стороны берсерк походил на мельницу, силы у него было хоть отбавляй, воинского азарта тоже. Лезвие со свистом рассекало воздух и в какой-то момент снесло одной из тварей верхнюю часть уха.

Раненое чудовище взвыло, взвилось над кораблем и, надрывно хныча, стало подзывать собратьев. Сразу несколько летучих мышей откликнулись на его жалобы и устремились к Риульфу. Тот отмахивался как мог, пока твари наконец не вцепились ему в руки, ноги и плащ и не подняли над палубой.

В это время откуда-то из глубины моря послышался утробный булькающий звук, извещавший чудовищ, что воронка для них закрывается. Треща крыльями, мыши взмыли в небеса и ринулись к затягивавшемуся, точно края гигантского мешка, отверстию. Отбивавшегося и брыкавшегося Риульфа они потащили с собой.

— Прости, старина. — Хёгни наложил на тетиву тяжелую стрелу. — Для тебя так будет лучше.

Его пальцы разжались, стрела взрезала воздух и через секунду пробила старому берсерку горло. Лисий Хвост недаром носил звание ярла-лучника. Огромное тело Риульфа дернулось лишь раз и обмякло, вёльв умер мгновенно. Мыши разжали лапы, выпустив бесполезную уже добычу, и с сердитым клекотом поспешили к стремительно затягивающейся воронке.

Гиперборейцы выстояли против атлан, но в конечном счете это ничего не меняло. Потрепанные остатки флотилии Детей Солнца откатились за горизонт. А воины Акхана, как киты, выбросились на берег. Принцу перевязали голову и отнесли в крепость. Вскоре он пришел в себя, но так и не оправился от увиденного. Судьба отнятых у него близнецов оказалась слишком чудовищна и не укладывалась в голове. Однако времени нянчить свою боль не было. Бастионы Туле уже напоминали съеденные до десен старушечьи зубы.

Следовало принимать решение. И Акхан знал, что оно вряд ли придется воинам по вкусу. Он должен бросить их на произвол судьбы и поспешить в Асгард к Алдерику, чтобы узнать: кто помог ему справиться со старыми богами четверть века назад?

Царь ягуаров разогнул больную спину и поверх сгорбленных плеч своих соплеменников бросил взгляд на Шкик. За время, проведенное в преисподней, молодая женщина совсем истаяла. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, поскольку пророческий дар-проклятие иссушал ее изнутри. Теперь же тяжкий труд, лишения и близость чудовищных тварей измучили ее как никого другого. Она воспринимала их присутствие острее, чем остальные. Потому что в отличие от обычных людей была еще и открыта для мыслей богов. Вернее, для того затопляющего душу черного потока образов, которыми они обменивались друг с другом.

Ее несчастное дитя — маленький царевич-ягуар — страдало той же болезнью. Он жил, хотя никаких видимых причин для этого не было. Большинство детей погибло. Народ Ульпака таял на глазах, и смерть был лучшим исходом из возможного.

Однажды сестра сказала царю, что их время на этом ярусе подземелья подходит к концу. Вскоре оставшимся придется спуститься еще ниже. А тот, кто выживет и там, будет сброшен дальше и сгинет в пламени, испепеляющем недра горы.

— Откуда Шкик может знать об этом? — Ягуар с трудом заставлял себя слушать и понимать ее слова. Невероятная усталость гнула его к земле.

— Шкик об этом говорит череп, — отозвалась женщина. — Боги привезли его сюда. Он все еще посылает твоей несчастной сестре видения.

— И что же Шкик видит? — передернул плечами Ульпак.

— Битву. — Женщина сидела на каменистой насыпи вытянув ноги и бросив драную плетенку. — Битву, там, наверху. Наш солнечный брат бьется там, защищая врата северных земель.

— Сын Солнца победит? — Ягуар облизнул потрескавшиеся губы.

Жрица мотнула головой:

— Богов нельзя победить. Но он расшатает купол преисподней. — Женщина потыкала пальцем вверх. — И некоторые из нас смогут выскользнуть.

Словно в подтверждение ее слов раздались тяжелые толчки в потолок. Они заставили Ульпака вздрогнуть и оторвать взгляд от горячих камешков руды под ногами. Свод пещеры дрожал. Казалось, над ним гремит гром и молнии стекают по куполу, покрывающему мир богов как потоки раскаленного дождя.

Где-то наверху шла невидимая гроза. Она бушевала безудержно, во всю ширь небес. Ее целью было проломить скорлупу нижнего мира, сотрясти до основания и лишить его обитателей последней защиты. Эти мысли пришли в голову царю неизвестно откуда. У них не было ни источника, ни подтверждения, кроме внутренней глубокой убежденности — плену народа Ягуара приходит конец.

Бросив быстрый взгляд по сторонам, Ульпак убедился, что остальные тоже оставили работу и в сомнении смотрят на него. Вечно маячившие у входа в пещеру Кобры исчезли. Что происходило наверху, никто не знал, но предполагали самое ужасное.

Хотя что может быть ужаснее их теперешнего существования? По земным меркам тольтеки провели в мире богов около года. Для них самих время текло здесь иначе. Каждый миг сплавлял прошлое, настоящее и будущее воедино, а потом вытягивал в спираль. Как это получилось, Ульпак не знал, но с момента прибытия они ни разу не ели, не пили и не спали. Голод и невероятная усталость были здесь постоянной давящей реальностью. Они не притуплялись, но и не становились острее.

— Надо бежать. — Шкик подергала брата за руку. — Пока хозяев нет рядом. Все они ушли наверх. Сын Солнца отвлек их. Сейчас им нет дела до нас.

Царь подобрался к кратеру и перегнулся через край. Несколько минут назад оттуда перестала веером лететь руда, а гигантский молот в сердце горы смолк. Нижний ярус казался опустевшим. Летучие мыши, как и Кобры, покинули свои посты. Люди разбежались.

— Бросайте работу, — Царь поднял руку. — Попробуем выбраться отсюда. Те, кто посильнее, возьмите слабых на руки.

Тольтеки не привыкли бросать своих, но большинство едва таскало ноги. Самыми выносливыми оказались женщины. Лишившись детей, они нянчились с мужьями и братьями как с маленькими. Иные сумели взгромоздить ослабевших родных себе на закорки и двинулись вслед за царем к темному туннелю, откуда до того выкатывались железные тележки для руды.

Сейчас его устье было закрыто тяжелыми металлическими дверями. Уходя наверх, Кобры позаботились о том, чтоб пленники не сбежали. Ульпак в растерянности кинул взгляд по сторонам, но сестра выступила у него из-за спины.

— Череп открывает любые врата, — хрипло сказала она. — Шкик попробует поговорить с ним. В последний раз… — Сдавленный низкий стон прервал ее слова. Она впадала в транс буквально на глазах. Минуту спустя царевна ягуаров уже билась головой о каменный порог туннеля и бормотала что-то невнятное. Соплеменники в оцепенении смотрели на нее. Никому даже не пришло в голову склониться и помочь Шкик — отупение и усталость были написаны на всех лицах. Тень благодарности скользнула по ним, только когда железные двери в туннель слабо подались внутрь. Уже в следующую секунду ягуары налегли на них, освобождая себе дорогу.

Ульпак приказал вывалить из повозок руду и посадить туда всех, кому трудно было идти самому. А остальным толкать их по железным полозьям вперед. Дело пошло быстрее. Туннель был тих, лишь сверху раздавались глухие раскаты грома. Ягуары, поначалу шарахавшиеся от каждого угла, попривыкли. Безумная надежда вырваться на волю придавала им сил.

Шли очень долго. Во всяком случае, так казалось самим путникам. Никто бы не поручился, что за очередным поворотам их глазам не откроется прежняя пещера, откуда они с таким трудом бежали. Страх, что именно так и случится, уже начал овладевать сердцем Ульпака, когда от очередного удара стены туннеля задрожали и пошли ветвящимися трещинами, как скорлупа яйца.

— Крыша падает! — истошно закричал кто-то. Этот голос был накрыт грохотом рухнувшего свода.

Все, кто еще мог бежать, с удвоенной силой налегли на борта повозок и помчались от обвала. Новый удар, и свод впереди просел гигантской плитой, косо перекрыв ягуарам дорогу. «Неужели все?» — успел подумать царь. И тут сквозь густую пыль от рухнувшего камня он увидел темноту. Живую ночную темноту с россыпью звезд. Морозный ветер ударил Ульпака по лицу и мгновенно пробрал до костей.

В первую минуту царь не поверил своему счастью. Сзади слышались стоны. Были раненые и убитые, но за спиной Ульпака уже нарастал радостный гул. Ягуары вырвались из преисподней. Шкик сидела перед братом в свороченной на бок повозке и прижимала к груди маленького царевича, которого мигом замутило от чистого воздуха.

— Это случилось на третий год моего правления, еще до бегства Тиа-мин.

Король ходил по залу, заметно приволакивая ногу. В морозы кости ныли особенно сильно, но он почему-то не садился. А вот Акхан сидел. Молча. Горестно уронив руки и опустив голову. Он не знал, как поднять на отца глаза. Тот понадеялся на него, выслал впереди армии, снарядил подкрепление. Словом, сделал все, что было в силах разбитого болезнью человека. Даже сверх того.

Но новоявленный наследник оказался не лучше прежнего. Не добыл победы. Бежал с поля битвы. Бросил армию… Странно, что Алдерик, слывший таким грозным, не сказал ему ни слова упрека. Только посмотрел в черное от усталости лицо, взял за плечо и увел сюда.

— Это твое первое поражение? — с кривой усмешкой спросил конунг.

Акхан через силу кивнул, а сердце у него сжалось: знает? Ну знает так знает. Не об этом сейчас речь.

— Я с пятнадцати лет с мечом. Я никогда не видел… Они сильнее.

— Еще бы, — хмыкнул король. — Они всегда были сильнее. Но это не значит, что над ними никого нет.

Акхан только развел руками и сел на низкую лавку в углу.

— Как думаешь, ты сильнее вон того парнишки? — Алдерик показал в окно. Там двое мальчиков барахтались на горке и один макал другого лицом в снег.

Принц пожал плечами. Ответ был ясен.

— Вот и боги, — вздохнул Алдерик, — здоровы только задираться перед мелюзгой. Мы для них — дети. — Конунг толкнул рукой раму и крикнул в морозный воздух: — Аксель, кончай бить брата! Я тебе!

Злобный Аксель выпустил братишку и припустил наутек. Получить взбучку от самого конунга — не шутка!

— И их, и нас Кто-то сделал. — Король вернулся от окна к лавке и сел рядом с сыном. — А потом выпустил погулять, чтоб не мешали заниматься другими заботами. Знаешь, как мать иногда выгоняет расшалившихся детей на улицу, пока стирает или стряпает. Боги постарше и погаже нас, но и на них есть управа. Надо только позвать.

— Так просто? — недоверчиво усмехнулся Акхан.

— Уверяю тебя, это не просто. — Алдерик снова встал. — Мы слишком далеко убежали от дома. А боги еще и в ссоре с родителями.

Принц не понимал иносказаний отца, его интересовал главный вопрос: как? Что надо сделать, кому поклониться, чтоб больше никогда не видеть серебряных дисков у себя над головой?

— Все началось из-за пустяка. — Алдерик, кряхтя, опустился у камина на корточки и уставился в огонь. — Раньше и в Ареас был такой обычай: отдай богам первенца и живи спокойно, беды и болезни будут обходить тебя стороной. Однажды в Асгард приковыляла женщина, поденщица, она резала торф в усадьбе Хрюма. У нее были кривые ноги и грязные ладони. Стража долго покатывалась со смеху и не пускала попрошайку во дворец. Но потом, ближе к вечеру, ее все-таки втолкнули за дверь, думая повеселить моих гостей. Когда она начала говорить, все смеялись: пришла просить конунга, а двух слов связать не может. Когда же поденщица смолка, за столом половина народу плакала. Оказалось, у нее отбирали детей двенадцать раз. Никто на нее не зарился, горбатая и кривобокая, она вынуждена была заводить их от пастухов и бродяг. Но всех у нее отнимали, чтобы отдать вместо детей «состоятельных родителей».

По закону я должен был наказать Хрюма, и дело с концом. Но все, кто был за столом, стали вспоминать о том, как сами отдавали младенцев, и возмущаться: сколько можно? Их слышали люди, разносившие кушанья, и воины у дверей. Наутро весь город собрался перед дворцом и требовал прогнать белых червей. Вспоминали старое время, когда их тут не было. Говорили, что они начали просачиваться к нам, потому что народ поизмельчал. Надо пойти и показать негодным тварям, чья здесь земля!

Я собрал войско и двинулся к Имиру, крепости богов. Ты ее видел, сейчас она разрушена, а тогда к ней было не подступиться. Я знал, что это безумие, но против своего народа идти не хотел. По дороге к нам присоединялись целые толпы с дрекольем. Не армия — сброд.

Акхан понимающе кивнул.

— Наше буйное помешательство, — продолжал король, — закончилось на подступах к Имиру, когда всего пара железных птиц уничтожила около пяти тысяч человек. Похлестала по снегу лучами, и мои подданные освободились от собственной дури уже навсегда. В жизни я не видел ничего страшнее. — Алдерик потер слезящиеся глаза. — Целое поле обугленных человеческих тел. Много. Сколько хватает глаз.

Как я уцелел? Не знаю. Со мной были тогда Риульф и Огмис. Они вытащили меня, и, пока Лодброк перевязывал ожоги, старший из вёльвов рассказал легенду. Далеко на севере, за Асгардом, есть место, где в лед вбита Ось Земли. Там можно поговорить с Тем, Кто Повесил Мир Ни На Чем, и попросить о помощи. Он не вмешивается в наши дела, потому что когда-то, очень давно, люди обманули Его. Украли из сада яблоки. Но боги его боятся.

Я решил, что яблоки — не настолько уж важное дело. Надо повиниться и дать что-нибудь ценное взамен. Например, быков или золотую посуду. Мы вернулись в столицу и собрали с каждого двора по гривне серебра и по козе. Взяли из королевского стада тридцать быков, больше у нас не было. Нагромоздили телеги и поехали. Всю дорогу я думал, как представиться Его жрецам? И что дать главному из них, чтобы пропустил к оракулу?

Но вышло иначе. Мы ехали месяц. К северу начинаются такие места, где можно пройти только на собачьих упряжках. Кое-где сани приходилось тащить волоком. Быки пали, козы тоже. Золото и серебро пришлось сбросить в снег. Под конец мы уже не думали ни о какой Оси. Самим бы выбраться из ледяной пустыни! Двенадцать моих товарищей замерзли, только Огмис и Риульф еще какое-то время сопровождали меня. Но и они потеряли сознание во время одного из тяжелых дневных переходов.

И вот когда я остался один, мне представился огромный ледяной столб, уходивший от земли к небу. Над ним горели созвездия, а вокруг него, как вокруг древка знамени, плескали гигантские полотнища апсар. Я понял, что дошел, и повалился в снег. Долго ли лежал, не знаю. В голове было пусто до звона. Ни одна мысль не приходила. Наконец я сделал над собой усилие, встал и начал говорить.

Первым делом попросил прощения за яблоки. Потом за то, что не привез ничего стоящего взамен. Все мои дары были потеряны дорогой… Мне никто не отвечал.

Я разозлился и стал требовать, чтоб меня выслушали. Не я же обокрал сад! Но я конунг, у меня народ, его надо как-то защитить от белых червей. Пусть поможет, и я дам все, что имею. Стал перечислять свои богатства. Сулил жертвы… Молчание.

И тогда я понял, что, даже если меня слышат, мне не ответят. Есть в моих действиях что-то такое, что Его оскорбляет. Золото. Быки. Торговля. Тот, Кто Повесил Мир Ни На Чем, не нуждается в моем нищенском богатстве.

Я пришел в отчаяние. Я не знал, как себя вести. Я был так мал по сравнению с одним-единственным столбом, который Он вбил в землю. Что я мог предложить?

И я заплакал. Это сейчас я конунг. А тогда мне было семнадцать лет, я стоял в снегу на коленях и размазывал слезы кулаками. Говорил, что мне больше некуда идти, что белые черви сожрут нас. Что если Он не поможет, то всему конец. Нельзя же так долго обижаться из-за яблок!

Мне показалось, что я слышу смех. Где-то высоко-высоко, словно звезды звенят, ударяясь друг о друга ледяными иголками.

А потом я потерял сознание. Наверное, замерз. И очнулся уже далеко оттуда, на берегу реки Хель, в двенадцати днях пути от Асгарда. Риульф и Огмис были со мной. Когда мы дошли до города, то узнали, что Имир был разрушен дождем пламени и камней с неба. Люди приписали это событие удаче моего паломничества к Оси. Они выбегали из домов и с благоговением смотрели на нас троих. Но я-то знал, что ничего не сделал.

С тех пор мы больше не видели ни богов, ни их железных птиц. Они только посылали атлан воевать с нами. Но человек человеку может противостоять всегда. Вот я и делал, что в человеческих силах. Кажется, теперь пришло время попросить о помощи вновь.

В это время со двора послышался шум. Алдерик выглянул в окно. На его лице отразились гнев и тревога. Кто-то ударами топоров ломал внутренние ворота королевской усадьбы. Стало быть, городские были уже сломаны! Через минуту их громадные буковые створки прогнулись и рухнули, давя зазевавшуюся стражу.

Сегодня в Асгарде не было гарнизона. Практически все, кого смог собрать король, ушли к Туле. Столица осталась без защиты. Личную охрану конунга составляли подростки лет пятнадцати, которым по гиперборейским законам уже положено было браться за мечи, но которых Алдерик пожалел отправлять на непредсказуемую «ночную войну». Нападавшие быстро раскидали их и впустили в усадьбу многочисленный, хорошо вооруженный конный отряд.

По двору еще метались испуганные мальчишки с секирами не по росту, а через разбитые ворота ко дворцу уже подъехал принц Ахо в сопровождении плотного кольца герсиров ярла Хрюма. Рассмотрев намалеванные на их щитах оскаленные морды вепрей, Алдерик понял, кто пожаловал к нему в гости.

— Свиной Бок! — крикнул он через окно. — Где тонко, там и рвется! Пока все достойные ареас дерутся под Туле, ты тихой сапой решил захватить столицу? Предатель!

Хрюм только расхохотался:

— Говори что хочешь, Алдерик, но я пришел защитить справедливость! Ты зовешь сыном самозванца! А твой законный наследник изгнан! Мы хотим восстановить его права!

Всадники поддержали слова хозяина дружными ударами железных рукавиц в щиты.

— Выходи, отец, и по доброй воле сложи корону! Ты больше не конунг! — Ахо лениво перекинул ногу через седло и с вальяжной грацией соскользнул на землю. — Кто это рядом с тобой? Твой выродок атлан? Тикаль был прав: у меня есть соперник. Неужели ты поверил, что он — это я? Или хотел поверить?

— Я знал, — с вызовом бросил король. — И благословляю Бога за то, что Он под старость дал мне посмотреть на настоящего наследника!

Ахо не смутился. Их ненависть с отцом была такой давней, что слова ничего не меняли.

— Ну что ж, — задумчиво протянул он, — Тогда тебе будет интересно увидеть его голову на колу над воротами. Рядом я насажу на пику его щенка. А твою сучку Дею отдам солдатам.

Алдерик взревел и потянулся за мечом. Акхан удержал его; он уже застегнул на себе оружие, снял со стены топор и поспешил вниз по лестнице. В сенях было темно. На первом этаже у окон выстроились воины его немногочисленного эскорта, с которым он прибыл из Туле. Они держали в руках луки, но целиться сквозь узкие, продольно прорезанные в бревнах отверстия с заволоками было нелегко.

— Постарайтесь снять Хрюма и Ахо, — распорядился принц. — Шестеро пусть останутся у окон, остальные с мечами к двери.

Будь все проклято! Он отчетливо понимал, что у них нет шансов. Враги отъехали на безопасное расстояние. Стрелы полетели в снег. Двери не выдержали дружного удара и через пару минут слетели с петель. Грохот ломаемых досок, лязг железа — схватка была короткой и кровавой. Защитников оказалось слишком мало. Только сумрак сеней позволил им положить около десятка воинов Хрюма, ворвавшихся с улицы, где ярко горели факелы.

По правилам благородного боя Акхану, конечно, следовало сразиться с Ахо. Но ему не дали такой возможности. Несколько ударов топорами, возня, тупая боль от тычков пиками в прикрытый кольчугой живот.

Его выволокли во двор по жаркому от крови снегу. Уже не было ни шлема, ни меча. Правая рука беспомощно повисла, плечо пробито насквозь, в боку глубокая дыра — с такими ранами долго не живут, Акхан это понимал.

Он еще видел, как Алдерик, тряхнув стариной, все-таки приковылял на поле битвы и даже какое-то время отмахивал направо-налево подобранным мечом. Смешно. Да, они смеялись, пока Хрюм не угостил конунга крепким ударом в висок. Можно было еще позабавиться, но уж больно старик разошелся. Ахо нетерпеливо крикнул с улицы:

— Скорее!

Принца швырнули к ногам его лошади. Наследник снова взобрался в седло и со вкусом прогарцевал по хребту самозванца.

Все. Дело было кончено. Акхан заметил, как из низкого строения бани, где попрятались женщины, метнулась прочь от солдат Дея. Ее догнали, завалили в снег и с гоготом подняли ребенка на мечи. Дальше свет факелов рыжим пятном стал расплываться перед глазами, ударил в лицо снопом искр и погас.

Боль, страх, унижение — все сразу исчезло. Только слышно было, как над его головой Ахо сказал Хрюму:

— Боги не могут войти, пока мы их не пригласим. Теперь можно это сделать. — Его сапог уверенно встал на вымазанные в крови волосы брата. — Даже в Туле уже некому сопротивляться.

Серый дым плыл над Асгардом от двора конунга к валам. Западный ветер гнал его прочь от города. С ним сливались дымы от многих пепелищ — в эту ночь столица горела в разных концах.

Акхан видел происходившее сверху. Он парил выше резных деревянных крыш дворца, и порой пролетавшие мимо птицы задевали его крылом. Ни они, ни он этого не замечали.

Принц безучастно взирал, как трупы погибших, и его в том числе, ободрали до нитки и выволокли за стены города. Голые тела в голом поле быстро начало заметать сухой поземкой.

Герсиры Хрюма кое-как сложили костер из обледенелых поленьев и без всяких почестей закинули на него останки конунга. Потом нашли и притащили к Ахо старшего из вёльвов. Огмис пытался обличать наследника, но получил удар рукояткой меча в живот и был под общий хохот посажен на кол у ворот усадьбы. Воины награждали его пощечинами и отпускали шуточки на счет дешевых прорицателей, которым самое место подставлять свой старый зад под деревянного конька.

Акхан не видел Дею и понадеялся, что она погибла сразу. Но потом зацепился глазами за белую косу в груде женских тел на заднем дворе и понял, что принцесса разделила общую участь. Приехавшая с захватчиками девушка — дочь Хрюма, Лив, — торопливо стаскивала с пальцев мертвых соплеменниц кольца.

Он ничего не смог сделать. Не сумел защитить ни ее, ни Ареас. Да и было ли это возможна? Чем выше над землей поднималась его душа, несомая ветром, тем страшнее виделась общая картина поражения. Не в человеческих силах было остановить это.

Со дна Молочного моря огромным черным пузырем поднималась бурлящая от нетерпения Злоба. Она тянулась к жизни, проламывая льды, громоздя воду зелеными горами волн. Ей навстречу с запада двигались сотни, если не тысячи железных птиц, уничтожая бьющими по земле лучами остатки гиперборейских городов.

В какой-то момент Акхан почувствовал, что он не один. С земли вверх устремлялись мириады огоньков — крошечных, теплых, дрожащих, как пламя свечи на сквозняке. Принц понял, что это погибшие уходят к Тому, Кто Повесил Мир Ни На Чем. Особенно много их было на юго-западе, где над черным кругом обращенного в пепел Туле колыхалось ровное сияние из сотен и сотен язычков огня.

Акхан понял, что и его захватывает общий поток. Мимо скользили и Алдерик, и Дея с Анкхатом на руках, и Риульф, и Бьерн Медведь — искаженные в пламени лица, равнодушные ко всему, кроме своего стремительного бега наверх.

Наконец принц увидел невероятно толстый ледяной столб, шедший от земли до самых небес. Он был похож на громадное дерево, чью крону сломала буря, а ствол оброс коркой льда. Под ней можно было рассмотреть вырезанные рисунки и буквы. Многоногие кони, лодки с парусами, дома без крыш… Огоньки закручивались вокруг столба в спираль и скользили в звездное небо.

«Мы ушли слишком далеко от дома, — вспомнил Акхан. — Почему же никто не заступился за маленьких?»

Сверху ударил гром. Огоньки разом прижались к стволу дерева, пропуская сыпавшиеся с неба камни. Такие большие, что казалось, вся Гиперборея с ее морями и лесами может поместиться на макушке одного из них.

Они падали вниз, сотрясая землю, ломая и круша то, что еще недавно было Ареасом. И не им одним. Огненный дождь прошелся по океану с севера на юг, уничтожая все на своем пути. Вместе с комьями раскаленного железа гигантские волны обрушились на Великий Остров. Акхан с ужасом наблюдал, как его дом погружается в пучину среди грохота и криков. Досталось и Афросу, и Та-Кем, и Хи-Брасил, и побережью Ар Мор. Везде, где атлан держали свои колонии, прошла неумолимая гроза из огня и воды, поднятой со дна моря.

В считанные минуты десятки городов прекратили свое существование. Тысячи людей умерли, даже не поняв, что их убивает. Над землей плотной дымкой повисли тучи пепла. Сквозь них едва можно было угадать, что лицо материков изменилось до неузнаваемости. На том месте, где владения Ареаса кольцом огибали роковой разлом, больше ничего не было. Зло вторично оказалось загнано на дно, но теперь не ледяной панцирь, а стена камня покрывала сверху расщелину, навечно схлопнувшую свои края. Вокруг на много месяцев пути пролегала мертвая ледяная пустыня.

Гиперборейцы потеряли право охранять Зло. Но получили свободу от него. Нищие на пепелище. Им следовало искать новую родину, спрятавшуюся от разрушений за стеной Рифейских гор. Сверху принц видел, как несколько караванов из центра Ареаса двинулись сквозь снег и туман к окраинам. На юго-восток. Там, по слухам, лежали земли, чем-то напоминавшие прежний дом северян.

— Ты очнулся? — Дея поправила у него в головах скатку из волчьего меха. — А мы думали, что везем с собой труп.

Акхан не без труда обвел глазами телегу, в которой кроме него сидели Атли с маленьким Анкхатом на руках и Звайнальд с перевязанным плечом.

Принцесса шла рядом, погоняя мерно ступавших лошадей вожжами. Справа на лыжах скользил Лаге, держа переднюю пару за узду. За ними и впереди них теснился бесконечный караван телег, повозок и колымаг. Были лошади, олени, собачьи упряжки. Кто во что горазд.

— Эй, передайте по цепочке, конунг пришел в себя! Привал через час. — Звайнальд обернулся к Акхану. Пальцы его здоровой руки продолжали машинально пощипывать струны арфы. — Кажется, я израсходовал свой дар, — смущенно сказал он, — пытаясь изменить неизбежное. К счастью, все живы. А я вот… — Скальд стянул с головы шапку, и Акхан увидел, что его посеченные тусклые волосы вместо золота блестят серебром. — Не жалейте, ваше величество, для меня это большое облегчение. Нельзя безнаказанно путать судьбы людей.

— Алдерик жив? — с трудом, облизывая разбитые губы, спросил принц.

— Нет. — Звайнальд покачал головой. — Ни ему, ни Огмису, ни Лодброку — словом, никому из старшего поколения ареас не было дано спастись. Они навечно остались погребены вместе с нашей печальной родиной. Теперь конунг — вы.

— А Ахо? — Принц попытался приподняться на локтях и со стоном рухнул обратно. Дея поспешно поправила сбившуюся лисью накидку на его груди.

— У тебя сломаны руки и ноги. Этот негодяй проехал по тебе верхом. Разве ты не помнишь? — сердито воскликнула она.

— Я-то помню, — протянул Акхан. — Он уцелел?

— Его разорвали на части летучие мыши, — отозвался Атли. — Их было двое, у одного разрублено ухо. Казалось, они искали именно его, а когда нашли, накинулись, как караси на кусок хлеба. Хрюма вместе с герсирами завалило камнями с небес. Никто не уцелел.

Акхан его не слышал, пытаясь сосредоточиться на своих воспоминаниях и понять, как выжил.

— Значит, мне все привиделось? — недоверчиво спросил он. — И столб? И огонь? Мне казалось, что мы…

— То, что тебе казалось, оставь при себе. — Голос слепого прозвучал необыкновенно властно. — У всего в мире есть два исхода. Тебе показали один. Но дали, по милосердию, другой. Будь доволен.

Он ли был недоволен? Реальность порвалась в клочья и пленкой висела за их спинами. Ветер колыхал ее драные края. Все, кто мог спастись, утекали сквозь дыры в новый, на глазах изменившийся мир. Его преображение было скорым и грозным. Глина, смятая ударами горячих рук мастера, все еще дымилась. Под колесами телег и ногами путников гулко подрагивала земля. Но это были толчки успокаивающейся катастрофы. Мир засыпал, застывая острыми краями новых форм. Их надо было принять и обжить. Для этого со дна смерти вытащили за нитки тех, кто хоть как-то вязался с картинами молодой земли. Остальные не годились. Ушли на дно вместе с кромешным злом, которое пытались освободить.

Акхан глубоко вдохнул холодный воздух и рывком сел в телеге. Дея испуганно попыталась уложить его обратно, но он отстранил ее руку:

— Я рад, женщина, что именно ты заботишься обо мне. Но сейчас не время. Собери ярлов, тех, кто остался. Нужно решить, куда ехать дальше.

На третий день, после того как караван спасшихся гиперборейцев перевалил через южную гряду Рифейских гор и двинулся по широкому плато, вдали горизонт слегка затуманился. Над ним повисла дымка — верный признак присутствия людей. Они двигались, взбивая снег ногами и копытами коней.

Хёгни Проныра предупредил конунга, что выслал на разведку дозор. Всадники вернулись с недобрыми вестями:

— Это атлан, около трех сотен. Те, что вырвались из-под Туле.

Акхан хмыкнул. Значит, не для всех на его старой родине наступил судный день. Кое-кому тоже открылись ворота в другой мир. Бояться их не следовало. Самих гиперборейцев, по словам ярла, только в этом караване с женщинами и детьми набиралось до пятидесяти тысяч. А за ними следовали еще и еще.

— Приведите их сюда, — распорядился Акхан. — Скажите: ваш конунг — их прежний Принц Победитель. Он не желает им зла.

Атлан прибыли не скоро. Их состояние было плачевным. Обмороженные руки и ноги. Головы, обмотанные тряпьем. Оружие, грязное и побитое. Однако держались они гордо, стараясь не подпустить врагов близко к себе. Гиперборейцы просто окружили их плотным кольцом и погнали к своим телегам.

— Предупреждаю: вы убьете нас, но мы продадим свои жизни дорого! — услышал Акхан знакомый резкий голос. Как давно слова на атле не звучали для него с такой правильной, чистой интонацией.

— Кавик, опусти меч! — повелительно крикнул он. — Я не убиваю старых друзей.

Бывший калель из Ар Мор вытаращил глаза на косматого гиперборейского владыку, а опознав его, повалился в снег.

— Оружие в ножны! На колени перед Сыном Солнца, выродки! — Все-таки настоящая атланская дисциплина давала себя знать даже в самых невероятных обстоятельствах.

Теперь пришло время гиперборейским всадникам удивленно хлопать глазами, глядя, как враги без малейшей попытки сопротивления попадали ниц перед их конунгом.

— Я больше не Сын Солнца, Кавик, — с легкой грустью бросил Акхан. — И не акалель для вас. Нам нечего делить и не за что сражаться друг с другом. Присоединяйтесь к нам. Одним вам не выжить.

— Но, мой господин, — молодой калель замялся. — Мы думали добраться до леса, построить корабли. Среди нас есть опытный кормщик. И отправиться домой…

Акхан остановил его жестом.

— Великого Острова больше нет. Вы такие же бездомные, как и мы, — сказал он. — На новых местах нам пригодятся и лишние руки, и лишние мечи.

— Твои люди, дай им волю, разорвут нас, — угрюмо потупился Кавик.

— Сначала я не позволю им этого сделать, а потом они привыкнут. У нас много женщин. Им нужны мужья и защитники.

Кавик склонил голову в знак согласия со справедливостью слов акалеля.

— А что за опытный кормщик с вами? — спросил конунг.

— Это я, господин. — Из-за спин стоявших впереди атлан выдвинулся смуглый широкоплечий коротышка. Он так оброс, что казалось, ему на голову нахлобучили баранью шкуру.

— Друз, старина, как говорят тольтеки: хорошие люди не умирают! — На этот раз Акхан рассмеялся легко и весело.

— У нас болтали, будто видели тебя в Гиперборее. — Кормщик мял в руках шапку. Явно ворованную, атлан шапок не носили. — Я-то все не верил, что ты утопился. Не по-атлански это как-то… — Он смутился, поняв, что брякнул не то. — Я хотел сказать: все атлан прекрасно плавают. Ну и… словом, я сам набился во второй поход к Туле. Думал, если жив, найду тебя. Да не я один. Вард со мной. Куда его деть? Услужливый пес и преданный.

Теперь пришла очередь Акхану испытать смущение. Он не думал, что старый слуга отправится на его поиски.

— Вот как довелось встретиться, — протянул конунг, знаком подзывая Дею к телеге.

Принцесса уже несколько минут стояла рядом и с тревогой смотрела на вооруженных атлан, говоривших на чужом языке слишком быстро, чтоб она могла их понять. Ей казалось, они вот-вот бросятся на конунга и прикончат его мечами. Но вышло иначе.

Сначала чумазый оборванец, видимо верховодивший в этой шайке, встал перед сыном Алдерика на колени, потом остальные последовали его примеру. Муж говорил, улыбался, хлопал многих из них по плечам. А ведь она совсем забыла, что он атлан по рождению и, конечно, не выдаст на растерзание «своих».

Своих? Кто теперь свои? Кто чужие? Можно ли бросить горстку чудом уцелевших людей среди здешних снегов?

— Он прав, сестра, — прошептал, склонившись к ее уху, Атли. — Он добр и щедр. Нам ведь подарили жизнь ни за что. Просто так. Как же мы можем отказать в ней другим?

— Вард, вот твоя госпожа. — Лицо конунга расплылось в добродушной улыбке. — На руках у нее маленький господин. Помнишь, я когда-то в Ар Мор пообещал оставить тебя при детях и больше не таскать с собой по походам? Вторую часть исполнить не могу. Сдается мне, блуждать мы будем долго. А вот первую — принимай нового воспитанника.

Принцесса не без опаски отстранилась от Варда.

— Думаю, для начала воспитателя следует отмыть, — буркнула она и поспешила прочь, унося с собой Анкхата подальше от греха.

— Не беспокойтесь, господин, мы с ней поладим, — заверил конунга раб. — Заботливые матери быстро устают.

Прошло еще двое суток, когда вдали от горы, очертаниями напоминавшей Имир, отделилась небольшая группа путников. Они шли медленно. Как видно, с ними были раненые.

Передовой отряд Лаге принес конунгу весть, что незнакомцы отдаленно напоминают скрелингов. Краснокожий, черноволосый и горбоносый народ — откуда они взялись?

— Из преисподней. — Акхан ободряюще кивнул оруженосцу. — Не препятствуйте им подойти поближе. Они для нас не опасны.

Красные люди поравнялись с караваном только через полдня. Впереди шагал рослый мужчина в драном пончо из цветной шерсти. На его плечах сидел мальчик. Сзади двое воинов помоложе несли измученную женщину, чьи спутанные черные волосы были обильно обрызганы сединой. Сейчас Акхан ни за что не узнал бы в ней прекрасную жрицу ягуаров. Большую часть времени Шкик проводила в беспамятстве или дремала. Зато ее малыш казался веселым и живым.

Он с любопытством уставился на конунга, который приказал посадить себя верхом и подвезти к путникам. Уже на расстоянии Ульпак ощутил его присутствие. После того как ягуары выбрались из ада, все чувства царя были болезненно обострены. Он слышал звук до того, как тот прозвучал. И знал ответ собеседника на еще не заданный вопрос. Теперь к нему ехал Сын Солнца, его приближение ощущалось как нарастающее тепло, причем не снаружи, а внутри самого Ульпака.

Царь уже не задавался вопросом — как случилось, что ягуары вышли на поверхность земли так далеко от дома? Значит, спасение было возможно только через ледяные пещеры северной страны, о которой временами бормотала Шкик еще в Ар Мор. Она называла ее истинной родиной Сына Солнца. Так и вышло.

Принц Победитель несколько минут, прищурившись, рассматривал ягуара. Потом издал удивленный возглас и приказал оруженосцам спустить себя на землю. Видно, Ульпака не так-то легко было узнать после времени, проведенного с бессмертными.

— Ты постарел лет на десять, — потрясенно вымолвил Акхан, обнимая побратима. — Что вы здесь делаете?

— Правда состоит в том, что Ульпак умер, — хмыкнул царь. — Как и весь его народ. Что ягуары делают среди живых, не знает даже Шкик.

Акхан отстранился от него и внимательно посмотрел в глаза.

— Вы вышли оттуда? — Его большой палец указывал вниз.

Тольтек кивнул.

Конунг осторожно снял с шеи побратима маленького царевича.

— Наш дом тоже погиб, — протянул он. — Какое-то время вы можете идти с нами. Вас накормят и окажут помощь. Но когда гиперборейцы найдут новую родину, вы двинетесь дальше. Мы сможем жить рядом, но не вместе. Тольтеки вышли их преисподней, и теперь она всегда будет стоять у них за спиной.

Акхан боялся, что его слова обидят побратима. Но ягуар прекрасно понимал их справедливость. Он и сам чувствовал, что его народ словно отгорожен от окружающего мира непроницаемой стеной. Там, на дне, так хотелось вырваться. А здесь — спрятаться от внезапно распахнувшегося во все стороны пространства. Болела обожженная подземным пламенем кожа, нервы казались обнажены, даже слова, произносимые с видимым трудом, причиняли боль.

— Но ведь Принц Победитель не оставит своего сына без помощи и покровительства? — вымучил из себя тольтек.

Акхан обнял его за плечи и подтолкнул вперед к гиперборейским телегам.

— Род Ягуара всегда будет моим родом. Я признаю Шкик и ее ребенка своей семьей. Но они уйдут с тобой и наследуют тебе.

Ульпак кивнул. Оба понимали: происходит именно то, что было назначено для них судьбой еще в первый день встречи.

Две недели караван гиперборейцев шел по Рифейским горам. Люди терпели холод, ветер и порой на руках перетаскивали поклажу и животных через пропасти. На исходе четырнадцатого дня перед глазами путников открылась занесенная снегом равнина. С кручи она была видна до самого горизонта. Во многих местах ее прорезали реки. Стеной стояли сосновые леса, в их зеленом тугом море тут и там виднелись наплывы озер. Край был огромен и дик, но его не коснулась гроза, прогремевшая далеко на севере.

— Это ли наш новый дом? — с тревогой спросил Акхан у скальда.

— Не знаю, — отозвался тот. — Я лишился дара прорицания. Что скажет Атли?

— Друзья мои, я слепой, — с добродушной усмешкой ответил мальчик. — По мне, чем скорее мы начнем рубить дома, тем больше детей выживет до весны. А там посмотрим.

Конунг глянул на Дею, кутавшую расчихавшегося в последние дни сынишку в истертую баранью шубку, и махнул рукой:

— Приказываю спускаться!

Радостный гул голосов был ему ответом.