Один из лучших романов "среднего Вэнса" - периода его творческого расцвета. В нем присутствуют все характерные для этого автора черты его писательской манеры, за исключением разве что обычного для него юмора. Но и сюжет не располагает. Прочтем...
Иллюстрации в тексте -
В камере под крышей башни находились шестеро: трое, предпочитавшие называться «лордами» (а в некоторых случаях «исправителями»), жалкий арестант-простолюдин и два гарриона. В атмосфере неправильной призмы помещения, обитого по стенам плотным каштановым бархатом, было нечто извращенно мелодраматическое. Сквозь окно-амбразуру пробивалась полоска света — дымчато-янтарного, как если бы стекло покрылось пылью, что не соответствовало действительности: стекло это, прозрачное до незаметности, производило достопримечательные эффекты. Напротив окна темнела низкая трапециевидная дверь из черного скиля.
Потерявший сознание арестант полулежал в кандалах на сложносочлененной дыбе. Верхнюю часть его черепа удалили, а обнаженный мозг покрыли желтым слоистым студнем. Над дыбой нависла черная капсула — всего лишь приспособление из стекла и металла, завораживающее, однако, своей уродливостью. Из брюха капсулы выступали бородавки двенадцати прожекторов; каждый испускал дрожащую нить излучения, погружавшуюся в студень.
Арестант, светлокожий молодой человек, не отличался выдающейся внешностью. На бритом затылке пробивались рыжевато-коричневые волосы. Широкие лоб и скулы, туповатый нос, мягкий чувственный рот и заостренная челюсть, сходившаяся к маленькому крепкому подбородку, придавали его лицу выражение простодушной непрактичности. Лорды (устаревший титул «исправители» теперь употреблялся редко) мало походили на узника. Двое, долговязые и худощавые, с отливающей свинцовым блеском кожей, длинными тонкими носами и сурово поджатыми губами, коротко стригли и намащивали бальзамом глянцевые черные волосы. Третий — постарше, потяжелее, с нездоровым пурпурным наливом лукавого и хищного лица — вперил в узника неподвижно горящий взор. Лорд Фрей и лорд Фантон относились к происходившему с надменной брезгливостью. Гранд-лорд Дугальд, владетель Буамарка, казался хронически раздраженным. Все трое, представители сословия, знаменитого безудержными кутежами, производили, тем не менее, впечатление угрюмых субъектов, лишенных чувства юмора, неспособных к непринужденности и веселью.
Два гарриона — мускулистые массивные андроморфы с темной лилово-коричневой кожей — держались поодаль, в глубине камеры. В черных матовых полушариях их стекловидных глаз поблескивали искорки; их неподвижные лица обрамляли, наподобие бакенбард, редкие пучки черной шерсти.
Лорды, в элегантных черных костюмах, носили береты из ажурной серебряной сетки, скрепленной полудрагоценными камнями. Гаррионы обходились черной кожаной сбруей и передниками цвета дубленой кожи.
Подойдя к пульту управления, Фрей пояснял функции инквизиционного механизма: «Прежде всего — период сопряжения; каждый пучок излучения находит соответствующий синапс. Когда прекращаются контактные вспышки (а теперь наступает именно такой момент) и совпадают индикаторы, — Фрей указал на две встречные черные стрелки, — испытуемый становится ничем: примитивным животным, полипом с остаточными мышечными рефлексами».
«Компьютер классифицирует нейронные цепи в зависимости от распространенности и сложности перекрестных связей, относя их к семи категориям, — продолжал лорд Фрей, присматриваясь к желтому студню, где сканирующие лучи уже не вызывали беглое перемигивание вспышек. — Теперь мозг подразделен на семь доменов. Подопытный приводится в требуемое состояние посредством отмены контроля над теми или иными доменами и, по мере необходимости, подавления других. Так как лорд Дугальд не предусматривает реабилитацию...»
«Это пират — он подлежит изгнанию», — сухо произнес Фантон.
«... мы будем поочередно высвобождать один домен за другим, пока подопытный не предоставит всю информацию, интересующую лорда Дугальда. Хотя, должен признаться, побуждения гранд-лорда выходят за рамки моей компетенции», — Фрей покосился на Дугальда, проверяя его реакцию.
«Мои побуждения обоснованы, — отозвался Дугальд, — и, даже если вы не догадываетесь о сути происходящего, имеют к вам самое непосредственное отношение. Приступайте».
Ответив лаконичным утонченным жестом, Фрей прикоснулся к первому из семи переключателей. На желтом экране появилось бесформенное, судорожно пульсирующее черное пятно. Фрей пробежался пальцами по ручкам настройки: пятно стало более устойчивым и съежилось в кружок величиной с монету, подрагивающий в такт сокращениям сердца узника. Молодой человек захрипел, застонал, слегка напрягся в путах. С быстротой и точностью, изобличавшими немалый практический опыт, Фрей наложил на темный индикатор напоминающую мишень пиктограмму концентрических окружностей и снова отрегулировал приборы.
Помутневшие глаза юноши прояснились. Он увидел лорда Фрея и лорда Дугальда — черный кружок на экране вздрогнул. Узник увидел гаррионов — кружок расплылся. Узник повернул голову и посмотрел на небо через амбразуру. Солнце опускалось к западному горизонту. Благодаря любопытным оптическим свойствам стекла оно выглядело, как бледно-серый диск, окруженный розовозеленым ореолом. Черный кружок на экране поколебался и постепенно уменьшился в диаметре.
«Первая фаза, — объявил лорд Фрей. — Генетические реакции восстановлены. Вы заметили, какую тревогу у него вызвали гаррионы?»
«Разумеется, — прокаркал старый лорд Дугальд. — Гаррионы несовместимы с его происхождением».
«Почему же, в таком случае, индикатор зарегистрировал сходную реакцию, когда подопытный заметил нас?» — холодно полюбопытствовал Фрей.
«Почему нет? — буркнул лорд Дугальд. — Мы разной крови».
«Бесспорно, — отозвался Фрей. — Поколения рождаются и умирают, а природа вещей не меняется. Солнце, однако, служит безошибочно распознаваемым символом, точкой отсчета в психической системе координат. Оно оказывает мощное воздействие».
Фрей повернул другой переключатель. Темный кружок разбился на фрагменты. Молодой человек что-то пробормотал, дернулся, застыл в напряжении. Вращая ручки настройки, Фрей снова заставил индикатор сжаться в круглое черное пятнышко, после чего слегка переместил движок стимулятора, постукивая по нему ногтем. Молодой человек молча висел на дыбе. Глаза его блуждали по камере — он взглянул на лорда Фрея, на лорда Дугальда, на гаррионов, на свои ноги. Черный кружок оставался на месте, форма его не менялась.
«Вторая фаза, — сообщил Фрей. — Подопытный распознает объекты, но неспособен их соотносить. Он воспринимает действительность, однако к нему еще не вернулось сознание. Он не понимает разницу между собой и окружающим миром. Для него все едино: вещи и эмоциональное содержание вещей тождественны.
С интересующей нас точки зрения это состояние бесполезно. Перейдем к третьей стадии».
Инквизитор повернул третий переключатель: маленький черный кружок расширился и поблек. Фрей снова занялся настройкой и превратил индикатор в яркое плотное пятнышко. Молодой человек выпрямился на дыбе, посмотрел на кандалы, стискивающие его кисти и лодыжки, перевел взгляд на Фантона, потом на Дугальда. Фрей обратился к нему холодным, ясным голосом: «Кто ты?»
Молодой человек нахмурился, облизал губы и проговорил голосом, исходившим, казалось, издалека: «Эмфирио».
Фрей коротко кивнул. Дугальд с удивлением обернулся к нему: «Что это значит?»
«Инородная связь, глубоко залегающее отождествление — не более того. Неожиданности неизбежны».
«Разве он не вынужден давать точные ответы?»
«Точные? Да, в той мере, в какой это допускается его представлениями и опытом, — в голосе Фрея появилась неприязненная сухость. — Не рассчитывайте услышать от него формулировки универсальных истин — если таковые существуют». Фрей снова повернулся к молодому человеку: «Как тебя нарекли после рождения?»
«Гил Тарвок».
Фрей отрывисто кивнул: «Кто я такой?»
«Лорд».
«Где ты находишься?»
«В обители над Амброем».
Фрей обратился к Дугальду: «Теперь он может соотносить восприятие с памятью и давать качественные определения. Но сознание еще не вернулось. Если бы он подлежал реабилитации, начинать следовало бы на этом уровне, обеспечивающем беспрепятственный доступ ко всем ассоциативным связям. Теперь — четвертая фаза».
Фрей повернул четвертый переключатель, произвел настройку. Лицо Гила Тарвока сморщилось от напряжения — он пытался вырваться из широких ручных и ножных браслетов.
«Теперь подопытный способен качественно оценивать реальность. Он прослеживает взаимосвязи, делает сравнения, выводы. В каком-то смысле он понимает, что с ним происходит, но это еще нельзя назвать сознанием. В случае реабилитации на этом уровне потребовалась бы дополнительная коррекция. Перейдем к пятой фазе».
Регулировка пятой фазы завершилась. Гил Тарвок испуганно переводил глаза с Фрея на Дугальда, с Фантона на гаррионов. «К нему вернулось восприятие масштаба времени, — комментировал Фрей. — Приложив значительное усилие, он мог бы сформулировать то или иное утверждение, объективное и лишенное эмоциональной окраски — обнаженный каркас истины, если можно так выразиться. В некоторых ситуациях такое состояние желательно, но сегодня оно не позволит что-либо узнать. Испытуемый неспособен принимать решения, а это препятствует связному изложению мыслей, каковое по сути дела является непрерывным процессом принятия решений — выбора синонимов, сравнительных степеней, синтаксических построений. На очереди шестая фаза».
Лорд повернул шестой переключатель. Кружок индикатора на экране бесшумно разлетелся во все стороны черными брызгами. Фрей озадаченно отпрянул от пульта. Гил Тарвок издавал дикие крики и скрипел зубами, напрягая жилы, чтобы вырваться из пут. Фрей поспешно схватился за ручки настройки и, внимательно следя за перемещениями извивающихся темных червячков, мало-помалу собрал их в одно неравномерно пульсирующее пятно. Тяжело дыша, Гил Тарвок висел на дыбе, с отвращением глядя на исправителей.
«Ну что же, Гил Тарвок, — произнес Фрей, — каково теперь твое представление о себе?»
Переводя упрямый взгляд с одного мучителя на другого, молодой человек ничего не ответил.
Дугальд брезгливо отступил на полшага: «Он будет говорить?»
«Он все расскажет, — заверил Фрей. — Заметьте: подопытный в сознании и полностью контролирует свои действия».
«Хотел бы я знать, догадывается ли он...», — пробормотал Дугальд. С подозрением покосившись сначала на Фантона, потом на Фрея, гранд-лорд напомнил: «Имейте в виду — вопросы задаю только я!»
Фантон раздраженно поднял брови: «Можно подумать, что существует некая запретная тайна, известная только вам и этому холопу».
«Можете думать все, что заблагорассудится, — отрезал Дугальд. — Не забывайте о моих полномочиях!»
«Разве о них можно забыть?» — Фантон отвернулся.
Дугальд сказал ему в спину: «Желаете занять мое место? Милости прошу! Но вся ответственность, в таком случае, ляжет на вас!»
Фантон повернулся лицом к Дугальду: «Я не домогаюсь ваших прерогатив. Учитывайте, тем не менее, кому эта строптивая тварь нанесла наибольший ущерб!»
«Вам, мне, Фрею, каждому из нас! Какая разница? Разве вы не слышали? Он назвал себя «Эмфирио»!»
Фантон пожал плечами.
Фрей беззаботно заметил: «Что ж, вернемся к Гилу Тарвоку! Его все еще нельзя назвать цельной личностью. Ему недостает возможности использования мгновенно перестраивающейся структуры свободных ассоциаций. Ему недоступно спонтанное мышление. Он не может притворяться, потому что не может творить. Не может надеяться, не может планировать — и, следовательно, лишен всякой воли. Таким образом, теперь мы услышим правду». Фрей уселся на обитую мягкой кожей скамью и включил записывающий аппарат.
Дугальд выступил вперед и встал, широко расставив ноги, перед узником: «Гил Тарвок, мы желаем узнать историю твоих преступлений».
Фрей ехидно вмешался: «Я порекомендовал бы задавать вопросы более конкретного характера».
«О, нет! — откликнулся Дугальд. — Вы не понимаете, что от него требуется».
«В таком случае лучше формулируйте свои требования», — с прежней ядовитой вежливостью заметил Фрей.
Гил Тарвок неловко ерзал на дыбе, пытаясь вывернуться из браслетов. Он капризно пожаловался: «Снимите с меня кандалы, так будет удобнее».
«Кому какое дело, удобно тебе или нет? — рявкнул Дугальд. — В любом случае тебе предстоит изгнание в Борредель. Говори!»
Гил Тарвок снова попробовал вытащить руки из браслетов, но вскоре расслабился и уставился неподвижным взглядом в стену за спинами лордов: «Не знаю, о чем говорить».
«Именно так, — пробормотал Фрей. — В том-то и дело».
«О том, что тебя побудило к совершению отвратительных преступлений!»
«Я помню целую жизнь, полную событий. Рассказать вам всю мою жизнь?»
«Предпочел бы, чтобы ты ограничился существом дела», — сказал Дугальд.
Тарвок наморщил лоб: «Освободите мой мозг, чтобы я мог думать».
Дугальд с возмущением уставился на Фрея. Фантон рассмеялся: «Лишен всякой воли? Как бы не так!»
Фрей погладил продолговатый подбородок: «Подозреваю, что это пожелание — следствие чисто логического умозаключения и не носит эмоционального характера». Он обратился к Тарвоку: «Не так ли?»
Узник кивнул.
Фрей едва заметно улыбнулся: «После подключения седьмого домена ты сможешь искажать факты».
«У меня нет никакого желания притворяться. Напротив, я хотел бы, чтобы вы узнали всю правду».
Фрей подошел к пульту и повернул седьмой переключатель. Кружок индикатора рассеялся туманом черных капель. Гил Тарвок издал мучительный стон. Фрей занялся приборами — капли начали стекаться. В конце концов пятно на экране приобрело прежние размеры.
Тарвок молча висел на дыбе. Наконец он сказал: «А теперь вы меня убьете».
«Конечно. Разве ты заслуживаешь лучшего?»
«Заслуживаю».
Фантон не выдержал: «Зачем же ты причинил столько зла тем, кто не сделал тебе ничего плохого? Зачем? Говори! Зачем?»
«Зачем? — закричал в ответ Гил Тарвок. — Затем, что я хотел чего-то добиться! Хотел, чтобы жизнь не прошла даром, хотел оставить след во времени и пространстве! Разве справедливо, что человек родится, живет и умирает без последствий, как стебель травы на холмах Данкума?»
Фантон горько рассмеялся: «Чем ты лучше других? Я тоже проживу свою жизнь и умру, ничего не изменив во Вселенной. И никто не запомнит ни тебя, ни меня».
«Каждому свое. Я — это я! — заявил Гил Тарвок. — Меня такое положение вещей не устраивает».
«У тебя есть все основания для недовольства, — мрачно усмехнулся лорд Дугальд. — Через три часа тебя изгонят, и ты замолчишь навсегда. Говори же. Пользуйся последней возможностью».
Гил Тарвок впервые заглянул в лицо судьбе, когда ему исполнилось семь лет. По случаю дня рождения отец привел его на представление странствующего театра. Обычно рассеянный и отстраненный, на этот раз отец почему-то не забыл о знаменательной дате, и они отправились на ярмарку пешком. Гил предпочел бы проехаться в капсуле Обертренда, но Амианте, по непонятным Гилу причинам, отказал ему в таком удовольствии, и они побрели на север по улицам старого Вашмонтского района мимо решетчатых каркасов дюжины башен, поддерживающих поднебесные обители лордов. Через некоторое время они оказались на северном пустыре Восточного посада, где разбили веселые шатры «Перипатетические аттракционы» Шпанбруса.
Плакат на ротонде гласил: «Чудеса Вселенной! Полная приключений, но безопасная, дешевая и комфортабельная экскурсия — редкая возможность познакомиться с пленительными и поучительными зрелищами шестнадцати миров, воссозданными с мастерством и пристрастием!» Предлагались также представления труппы живых дамарских марионеток, диорама, иллюстрирующая самые примечательные события из истории Хальмы, ксенопарк инопланетных существ, их чучел и симулякров, комический балет «Ниэйзери», салон чтения мыслей, где выступал таинственный землянин по имени Падух, игровые стойла, передвижные прилавки торговцев закусками и напитками, лотки с мишурой и сувенирами.
Гил вертел головой и спотыкался, заглядываясь то на одно, то на другое диво, в то время как Амианте с терпеливым безразличием протискивался через толпу. Толпа состояла главным образом из амбройских иждивенцев, хотя встречались и простолюдины с окраин Фортинона, а также, гораздо реже, приезжие специалисты из Борределя, Сожа и Клоста; иностранцев можно было распознать по кокардам, позволявшим временно получать талоны на соцобеспечение. Время от времени попадались гаррионы — карикатурные твари в человеческих ливреях; их присутствие однозначно свидетельствовало о том, что в толпу простонародья затесались переодетые лорды.
Прежде всего Гил и Амианте посетили ротонду, чтобы испытать суррогат путешествия по инопланетным просторам. Им показали Птичью битву при Слоо на Мадуре, аммиачные бури Файяна, загадочно манящие дали Пяти Миров. Гил непонимающе взирал на странные картины, проплывавшие перед глазами — чересчур незнакомые, чересчур гигантские, порой чересчур дикие для восприятия. Амианте смотрел на ландшафты далеких планет с едва заметной улыбкой иронического сожаления. Таким, как Амианте, дорога в космос была закрыта — никогда ему не удалось бы накопить талоны даже на трехдневную экскурсию по Дамару. Прекрасно это понимая, он, по-видимому, оставил всякую надежду вырваться из Фортинона.
Покинув ротонду, они прогулялись по павильону голографических диорам, запечатлевших легендарных любовников прошлого — лорда Гутмора с Горной Дикаркой, Медье и Эстаза, Джеруну и Джерана, Урсу Горгонью и Лядати Метаморфа, дюжину других парочек в колоритных старинных костюмах. Гил непрерывно задавал вопросы, но Амианте по большей части уклонялся, отделываясь поверхностными замечаниями: «История Хальмы уходит корнями в незапамятные времена и чрезвычайно запутана; достаточно сказать, что все эти нарядные фигуры — персонажи легенд и небылиц».
Из павильона Амианте и Гил перешли в кукольный театр,[1] где плясали и кувыркались, носились по сцене, щебетали и пели карликовые существа в масках, представлявшие пьесу под названием «Добродетельная верность идеалам — надежный и скорейший путь к финансовой независимости». Как завороженный, Гил следил за перипетиями Марельвии, дочери простолюдина-волочилыцика из Фёльгера, района металлистов, танцевавшей на улице и привлекшей благосклонное внимание престарелого развратника лорда Бодбозла, могущественного владетеля двадцати шести энергетических феодов. Старый Бодбозл соблазнял Марельвию резвыми комическими скачками, фейерверками и декламациями, но та отказывалась стать его фрейлиной, твердо настаивая на законном бракосочетании с нотариально заверенной безотзывной передачей в ее владение четырех отборных феодов. Бодбозл согласился, но с тем условием, что Марельвия сперва посетит его замок и пройдет курс обучения манерам, подобающим будущей леди, а также навыкам, необходимым для самостоятельного управления финансовыми активами. Доверчивую Марельвию умыкнули на гамаке-самолете в заоблачную обитель старого Бодбозла на высокой башне посреди Амброя, где похотливый магнат немедленно приступил к растлению невинной дочери пролетария. Марельвии пришлось претерпеть многочисленные и разнообразные злоключения, но в последний момент, когда ничто уже, казалось, не могло предотвратить ее падение, из окна в светлицу спрыгнул, сопровождаемый звонким каскадом осколков, юный возлюбленный Марельвии, Рудель, отважно взобравшийся по фермам и перекладинам древней башни. Мигом расправившись с дюжиной охранников-гаррионов, Рудель пригвоздил к стене хнычущего лорда, в то время как Марельвия исполнила злорадный торжествующий танец, сопровождающийся курбетами и сальто-мортале. Вынужденный спасать свою шкуру, Бодбозл уступил молодым людям шесть феодов в центре Амброя и космическую яхту в придачу. Счастливая парочка, финансово независимая и снятая с учета Собесом, весело отправилась в свадебное путешествие по Ойкумене, оставив с носом дряхлого лорда, кряхтящего и потирающего заслуженные синяки...
Зажглись люстры — начался антракт. Гил повернулся к отцу, надеясь, хотя и не ожидая, услышать его мнение. Амианте предпочитал держать свои мысли при себе. Уже в семилетнем возрасте Гил чувствовал, что суждения отца носили не общепринятый, почти недозволенный характер. Амианте — высокий и сильный человек — двигался медленно и осторожно, не затрачивая лишних усилий и поэтому не производя впечатление неповоротливости. Большая голова его, как правило, была задумчиво полуопущена, на широкоскулом бледном лице с маленьким подбородком и чувственным ртом часто блуждала печально-насмешливая улыбка. Амианте говорил мало и тихо, хотя Гилу приходилось слышать, как то или иное обыденное, казалось бы, обстоятельство вызывало у отца бурное словоизлияние, будто высвобождавшееся под давлением изнутри и внезапно обрывавшееся, иногда посреди незаконченной фразы. Но теперь Амианте молчал — Гилу оставалось только догадываться о его отношении к превратностям судьбы лорда Бодбозла.
Разглядывая публику, Гил заметил пару гаррионов в роскошных ливреях из сиреневых, алых и черных кожаных ремней. Охранники стояли в глубине зала у задней стены — человекоподобные нелюди, помесь насекомого, горгульи и обезьяны, неподвижные, но бдительные, с выпуклыми стекловидными глазами, не направленными ни на кого в частности, но следящими за всеми. Гил подтолкнул отца локтем: «Гаррионы пришли! Лорды тоже глазеют на марионеток?»
Амианте бросил быстрый взгляд через плечо: «Барчуки развлекаются».
Гил изучал зрителей. Никто не напоминал лорда Бодбозла, никто не излучал того почти ощутимого ореола власти и финансовой независимости, который, по представлению Гила, должен был окружать владетелей общественных служб и сооружений. Гил хотел было спросить отца, кого из присутствующих он считает лордом, но придержал язык, предвидя, что Амианте ограничится безразличным пожатием плеч. Гил переводил взгляд с одного ряда кресел на другой, с лица на лицо. Неужели никакого лорда или барчука не возмутила оскорбительная пародия — Бодбозл? Никто, однако, не выражал недовольства... Гил потерял интерес к этой проблеме. Может быть, безмолвные охранники посещали театр по своим соображениям, известным только им, гаррионам.
Антракт продолжался десять минут. Гил выскользнул из кресла и подошел к сцене, чтобы рассмотреть ее получше. Справа от авансцены висела полотняная штора; Гил приподнял ее за край и заглянул внутрь. В полутемной каморке сидел, прихлебывая чай, маленький человечек в каштановом бархатном костюме. Гил обернулся в зал: Амианте, поглощенный внутренними видениями, забыл о нем. Гил нырнул в каморку и задвинул за собой штору. Теперь он робко стоял, готовый в любой момент выскочить наружу, если человеку в бархатном костюме придет в голову его схватить. Почему-то Гил подозревал, что марионетки — краденые дети, которых пороли, пока те не начинали петь и танцевать, точно выполняя приказания кукольника. Такое представление о театре придавало спектаклю очарование леденящего ужаса. Но старичок в каштановом бархате приветствовал появление Гила вежливым кивком и, судя по всему, никого ловить не собирался. Осмелев, Гил подошел на пару шагов: «Вы — кукольник?»
«Так точно, парнишка — кукольник Холькервойд собственной персоной. Как видишь, кратковременно отдыхаю от трудов праведных».
Скрюченный дряхлый кукольник не походил на тирана, способного мучить и стегать ремнем похищенных детей. Снова набравшись храбрости, Гил — не понимая на самом деле, о чем он, собственно, говорит — спросил: «А вы... всамделишный?»
Холькервойду вопрос показался, по-видимому, вполне логичным: «Всамделишный, дружище, всамделишный! По меньшей мере настолько, насколько я испытываю в этом потребность. Хотя, по правде говоря, некоторые считают меня несущественным, даже эфемерным».
Гил почувствовал смысл ответа, хотя не разобрался в выражениях: «Вы, наверное, много ездите в разные места?»
«И то правда. Северный континент исколесил вдоль и поперек — в Салулу ездил, что по другую сторону Большой Бухты, и вдоль полуострова до самого Уантануа. И это только на Хальме».
«А я, кроме Амброя, нигде не был».
«У тебя все впереди».
«Да. Когда-нибудь я стану фи... финансонезависящим и полечу в космос. А на других планетах вы были?»
«О, всех не упомнишь! Я родился у далекой звезды — такой далекой, что в небе Хальмы ее не видно».
«А тогда почему вы здесь?»
«Знаешь, я частенько задаю себе тот же вопрос. И ответ всегда один и тот же: потому что я не в другом месте. В каковом соображении гораздо больше смысла, чем кажется поначалу. Разве это не достойно удивления? Вот он я — и вот он ты. Подумай только! Если поразмыслить о размерах Галактики, невозможно не признать, что наша встреча — невероятное совпадение».
«Я не понимаю».
«Все очень просто! Предположим, что ты здесь, а я — в другом месте. Или я — здесь, а ты — в другом месте. Или же мы оба в других местах. Все эти три случая гораздо более вероятны, чем четвертый, заключающийся в том, что мы находимся в двух шагах друг от друга. Повторяю: поистине поразительное стечение обстоятельств! А некоторые осмеливаются утверждать, что времена чудес прошли и никогда не вернутся!»
Гил с сомнением кивнул: «Ваша история про лорда Бодбозла... мне она не очень понравилась».
«Даже так? — Холькервойд надулся. — И почему же?»
«Потому что так не бывает».
«Ага, вот оно что. И чего же, по-твоему, не бывает?»
Гил долго подыскивал слова, пытаясь выразить интуитивное, почти бессознательное убеждение. Наконец он промямлил: «Человек не может справиться с десятью гаррионами. Это всем известно».
«Так-так, — пробормотал Холькервойд в сторону, — ребенок воспринимает вещи буквально». Снова обернувшись к юному критику, кукольник сказал: «Но разве ты не хочешь, чтобы было по-другому? Разве мы не обязаны рассказывать сказки со счастливым концом? Когда ты вырастешь и узнаешь, сколько ты должен городскому управлению, в твоей жизни будет достаточно забот, усталости и скуки».
Гил понимающе кивнул: «Я думал, куклы будут поменьше. И гораздо красивее».
«А, придирчивый зритель! Разочарование. Что ж! Когда ты будешь большой, они тебе покажутся совсем маленькими».
«А ваши куклы — не краденые дети?»
Брови Холькервойда взметнулись, как хвост испуганной кошки: «Это еще почему? Что ты придумываешь? Как бы я, по-твоему, научил детей прыгать, кривляться и выкидывать всякие трюки, если дети — завзятые скептики, привередливые критики и фанатические противники условностей?»
Чтобы не показаться невежливым, Гил поспешил сменить тему разговора: «А среди зрителей есть лорд».
«Не совсем так, дружище. Маленькая барышня. Слева, во втором ряду».
Гил моргнул: «Откуда вы знаете?»
Холькервойд сделал жест, призывающий к великодушию: «Хочешь знать все мои секреты? Ладно, так и быть. Намотай себе на ус: маскарад — моя профессия. Мы, кукольники, делаем маски, мы их надеваем — кому лучше знать, что под ними скрывается? А теперь беги к отцу. Он носит тяжелую маску смирения, чтобы защитить обнаженную душу. Но под покровом маски его сотрясает скорбь. И ты познаешь скорбь — тебе предначертано!» Холькервойд приподнялся и скорчил свирепую рожу, прихлопывая протянутыми вперед руками: «Давай! Давай! Кыш отсюда!»
Гил выскочил в зрительный зал и вернулся в свое кресло. Амианте вопросительно покосился на сына, но Гил придал лицу отсутствующее выражение. Он понял, что многого еще не понимает в окружающем мире. Вспомнив слова старого кукольника, Гил вытянул шею и присмотрелся к публике с левой стороны. Действительно, во втором ряду, по соседству с добродушной женщиной средних лет, сидела маленькая девочка. Так вот, значит, какие они, барышни! Гил внимательно разглядел ее. Грациозная и хорошенькая, перед внутренним взором Гила она предстала безошибочным символом сословных — и прочих — различий. Она распространяла аромат лимонных пирожных, духов и чая из вербены... Ее непостижимые помыслы полнились волшебными тайнами... В непринужденности ее манер сквозило высокомерие. Она бросала вызов, непреодолимо привлекательный вызов.
Люстры потускнели, занавес распахнулся — началось короткое печальное представление, с точки зрения Гила служившее предупреждением кукольника Холькервойда лично ему, Гилу, хотя он и сознавал, насколько это маловероятно.
Действие разворачивалось в кукольном театре как таковом. Вообразив, что мир за пределами балаганного шатра — нескончаемый карнавал развлечений и удовольствий, один из персонажей-марионеток сбежал из театра и примкнул к стайке резвящихся детей. Некоторое время они играли, пели и паясничали, но дети скоро утомились и стали расходиться по домам. Всеми покинутый, беглец бродил по улицам, поражаясь поддельному кошмару большого города, мрачного и безысходного, и с сожалением вспоминая о родном театре, веселом и уютном. Памятуя о грозящем наказании, возвращаться в театр он не решался. Тем не менее, останавливаясь на каждом шагу и обращаясь к публике с жалобными монологами, дезертир приковылял-таки назад в театр, где коллеги-марионетки приветствовали его с опасливой сдержанностью — все знали, какая участь ему уготована. И действительно, в тот же вечер ставили традиционную драму «Эмфирио», причем беглой марионетке поручили роль главного героя. Начался «спектакль в спектакле», посвященный сказанию об Эмфирио. Под конец Эмфирио, схваченного тиранами, потащили на Голгофу. Перед казнью герой пытался выступить с речью, оправдывавшей его жизнь, но тираны не дали ему говорить, тем самым подвергнув Эмфирио глубочайшему из унижений: унижению ничтожества и безвестности. Осужденному заткнули рот грязной тряпкой абсурдных размеров. Сверкающим топором герою отрубили голову — и судьбу его разделила сбежавшая из театра марионетка.
Гил заметил, что барышня, ее компаньонка и охранники-гаррионы не дождались конца спектакля. Когда зажгли свет и побледневшие зрители безутешно уставились на занавес, ее место уже пустовало.
Гил и Амианте возвращались домой в сумерках, погруженные в свои мысли.
Гил прервал молчание: «Папа».
«Да?»
«В этой истории сбежавшую куклу, игравшую Эмфирио, казнили».
«Да».
«Но куклу, которая играла сбежавшую куклу, тоже казнили!»
«Я заметил».
«Она что, тоже сбежала?»
Амианте вздохнул, покачал головой: «Не знаю. Может быть, марионетки просто дешевы... Кстати, вся эта пьеса не имеет отношения к настоящей легенде об Эмфирио».
«А как было на самом деле?»
«Никто не знает».
«Эмфирио — он вообще был на самом деле?»
Амианте помолчал. Наконец он сказал: «История теряется во мраке времен. Даже если человека по имени Эмфирио никогда не было, существовал другой такой же человек».
Замечание отца превзошло интеллектуальные возможности Гила: «А как ты думаешь, где жил Эмфирио? Здесь, в Амброе?»
«Трудный вопрос, — нахмурившись, отозвался Амианте. — Многие пытались его решить, но безуспешно. Есть некоторые свидетельства, конечно... Если бы я был другим человеком, если бы я снова был молод, если бы я...» Амианте на закончил.
Они шли в молчании. Потом Гил спросил: «А что значит «предначертано»?»
Амианте взглянул на сына с любопытством: «Где ты слышал это слово?»
«Кукольник Холькервойд сказал, что мне предначертано».
«А, понятно. Ну что ж. Это значит, что ты не такой, как все, что у тебя, так сказать, особое предназначение. Значит, станешь незаурядным человеком, будешь способствовать знаменательным событиям».
Гил подпрыгнул от восхищения: «Значит, я буду финансонезависимым и смогу путешествовать? Вместе с тобой?»
Амианте положил ладонь Гилу на плечо: «Поживем — увидим».
Высокое узкое четырехэтажное строение из почерневших бревен с наличниками из коричневой плитки, служившее Амианте местом жительства и работы, обращено фасадом к Ондл-скверу, небольшой площади к северу от района Брюбен. Первый этаж занимала мастерская, где Амианте вырезал деревянные ширмы. На втором помещались кухня, где отец и сын готовили и ели, и небольшой кабинет, превращенный Амианте в хранилище беспорядочной коллекции рукописей. На третьем этаже были спальни Амианте и Гила, а над ними находился чердак, заваленный бесполезными вещами, достаточно старыми или редкими для того, чтобы их было жалко выбрасывать.
Амианте предпочитал как можно меньше стеснять себя обязательствами. Хронически погруженный в длительные, даже тягостные размышления, он лихорадочно работал, когда начинался взрыв энергии, а потом в течение многих часов или дней притворялся, что занимается какой-нибудь деталью наброска, или вообще ничего не делал. Ширмы Амианте, искусного мастера, всегда относили к первому экспортному, а нередко и к высшему разряду «Акме», но он не отличался высокой производительностью. Поэтому талонов в доме Тарвоков постоянно не хватало. Одежда, как и любой другой товар, произведенный в Фортиноне, изготовлялась вручную и стоила дорого. Гил носил блузы и штаны, скроенные и сшитые самим Амианте — несмотря на то, что гильдии не поощряли такие «кустарные» посягательства на свои права. Изредка оставалась мелочь на сладости, но ни о каких платных развлечениях, как правило, не могло быть и речи. Каждый день баржа «Джаунди» величественно продвигалась вверх по Инцзе к Бронзену, загородному парку аттракционов, и возвращалась после наступления темноты. Для амбройских детей поездка в Бронзен была пределом мечтаний, самым радостным событием, доступным воображению. Амианте пару раз намекал на возможность такой экскурсии, но ничего из этого не получилось.
Тем не менее, Гил считал себя баловнем судьбы. Амианте не накладывал почти никаких ограничений. Большинство сверстников Гила обучались ремеслам в школе гильдии, в домашней мастерской или в мастерской родственника. Детей писарей, конторских служащих, педантов и прочих представителей профессий, требовавших развития навыков чтения и письма, натаскивали по второму и даже по третьему табелю.[2] Заботливые родители отправляли отпрысков в ясли попрыгунчиков и в школу юных скакунов при храме Финуки или, по меньшей мере, учили их простым выкрутасам дома.
Амианте, по расчету или просто по рассеянности, не предъявлял к Гилу подобных требований, позволяя ему проводить время по своему усмотрению. Закончив исследование всех закоулков Брюбена, Гил отважился проникнуть за его пределы. Он подробно изучил верфи и шлюпочные цеха района Нобиле, забирался на остовы старых барж, ржавевшие на илистых отмелях Додрехтена, закусывая найденными поблизости сырыми морскими фруктами. Однажды он переплыл на Неисходный остров в устье Инцзе, где находились стеклозаводы и сталелитейные фабрики, и несколько раз переходил по мосту на мыс Переломщиков.
К югу от Брюбена, ближе к центру старого Амброя, начинались районы, во времена Имперских войн подвергавшиеся самым катастрофическим разрушениям: Ходж, Като и Хайялис-парк. Среди пустырей и руин извилисто тянулись однорядные и двойные вереницы домов, выстроенных из кирпича, собранного на развалинах. В Ходже находился общественный рынок, в Като — Финукийский храм. Обширные пространства были сплошь покрыты крошкой черного кирпича, обломками плесневеющего бетона и вонючими лужами, окруженными цветущей тиной причудливой окраски. Время от времени на пустырях попадалась импровизированная лачуга бродяги-тунеядца или нелегала.[3] В Като и Вашмонте высились мрачные каркасы центральных башен, реквизированные лордами-исправителями в качестве опор для заоблачных обителей.
Как-то раз, вспомнив о героической марионетке, Гил решил проверить практическую целесообразность подвига Руделя. Он выбрал башню, принадлежавшую лорду Уолдо, владетелю Флоуэна,[4] и стал забираться на нее по диагональным укосинам — до первой перекладины, до второй, до третьей, до четвертой — дальше — выше — на тридцать метров, на шестьдесят, на сто... Гил остановился, крепко схватившись за укосину, ибо высота становилась поистине устрашающей.
Некоторое время он сидел на перекладине и смотрел на панораму старого города. С башни открывался великолепный, хотя и меланхолический в своей неподвижности вид: развалины подсвечивались оттеняющими мельчайшие детали наклонными, пыльно-золотистыми лучами солнца. Гил присмотрелся к лабиринту улиц Ходжа, пытаясь отыскать Ондл-сквер... Снизу послышался грубый окрик. Гил опустил голову: у подножия башни стоял человек в кофейного цвета брюках и черном кителе с широкими фалдами — агент вашмонтского Собеса.
Гил спустился на землю и получил строгий выговор. Пришлось назвать имя и адрес.
На следующий день, рано утром, к Амианте зашел агент брюбенского Собеса Эльфред Кобол — Гил приготовился к крупным неприятностям. Неужели его увезут на реабилитацию? Но Эльфред ни словом не упомянул о проделках Гила на вашмонтской башне, ограничившись ворчливым советом быть построже с шалопаем. Амианте выслушал агента с вежливым безразличием.
Эльфред Кобол, пузатый коренастый человек с опухшей физиономией, шишковатым носом и маленькими серыми глазками, говоривший отрывисто и деловито, пользовался репутацией строгого служащего, никому не делавшего поблажек. Тем не менее, у него был немалый опыт, и он предпочитал не истолковывать Кодекс буквально. К большинству иждивенцев Эльфред относился с прохладной фамильярностью, но в присутствии Амианте Тарвока вел себя осторожно и внимательно, как если бы считал поведение Амианте непредсказуемым.
Не успел удалиться Эльфред Кобол, как явился Энг Сеш, старый придирчивый районный делегат гильдии резчиков по дереву — провести инспекцию мастерской и убедиться в том, что Амианте соблюдает уставные правила, применяя исключительно предусмотренные инструменты и разрешенные методы без использования механических приспособлений, шаблонов, автоматизированных процессов или средств серийного производства. Сеш оставался в доме больше часа, поочередно изучая каждый инструмент. В конце концов Амианте поинтересовался слегка насмешливым тоном: «Что вы надеетесь найти?»
«Ничего особенного, иж[5] Амианте, ничего особенного. Смотрю, не попадется ли отпечаток струбцины или что-нибудь такое. Должен сказать, что в последнее время ваши работы отличаются необычным единообразием отделки».
«Вы предпочли бы, чтобы я сдавал недоделанный товар?» — спросил Амианте.
Если в вопросе скрывалась ирония, делегат ее не заметил: «Это противоречило бы уставу. Что ж, очень хорошо — вам известны ограничения».
Амианте вернулся к работе, делегат покинул мастерскую. По тому, как опустились плечи отца и с какой яростью он атаковал стамеску киянкой, Гил понял, что посетители довели Амианте до белого каления. В конце концов Амианте бросил инструменты, подошел к двери и выглянул наружу. Убедившись в том, что на площади никого нет, он вернулся к верстаку: «Ты понимаешь, на что намекал делегат?»
«Он считает, что ты его надуваешь».
«Что-то в этом роде. А ты знаешь, почему он так беспокоится?»
«Нет». Стараясь поддержать отца, Гил добавил: «По-моему, ему просто делать нечего».
«Ну... не совсем так. В Фортиноне мы все останемся без последнего куска хлеба, если наши товары не будут продаваться — причем мы гарантируем, что вся местная продукция изготовляется вручную. Тиражирование, формование, опрессовка — все это запрещено. Ни одно изделие не должно быть копией другого, и делегаты гильдии строго следят за соблюдением этого правила».
«А лорды? — спросил Гил. — Они в какой гильдии? Что они производят?»
Амианте поморщился, как от боли, но тут же усмехнулся: «Мы с ними разной крови. Лорды не вступают в гильдии».
«Как же они зарабатывают талоны?» — не отставал Гил.
«Очень просто, — ответил Амианте. — Когда-то, давным-давно, Фортинон опустошила жестокая многолетняя война. Весь Амброй лежал в развалинах. Приехали исправители. Они потратили огромное количество талонов на восстановление города — это называется вложением капитала. Они раскопали и починили трубопроводы системы водоснабжения. Они построили магистрали Обертренда. И так далее. А теперь мы платим за использование этих сооружений».
«Гмм... — почесал в затылке Гил. — Я думал, мы получаем воду, энергию и все такое бесплатно, от Собеса».
«Ничто не делается бесплатно, — возразил Амианте. — Даже если человек крадет, рано или поздно ему приходится платить, так или иначе. Так устроен этот мир. Лордам причитается часть наших доходов — точнее говоря, налог в размере одного и восемнадцати сотых процента».
Гил задумался: «А это много?»
«Надо полагать, достаточно, — сухо отозвался Амианте. — В Фортиноне три миллиона иждивенцев и примерно двести лордов — шестьсот, если считать барынь и барчуков...» Амианте выпятил нижнюю губу и принялся теребить ее пальцем: «Любопытный получается расклад... На каждого лорда и барчука приходятся пять тысяч иждивенцев. Каждый иждивенец отдает один и восемнадцать сотых... для круглого счета, скажем, один процент. Значит, каждый лорд пользуется доходом пятидесяти иждивенцев». По-видимому, результаты расчета привели Амианте в некоторое замешательство: «Хотел бы я знать, на что они тратят такую уйму денег? Даже при самом роскошном образе жизни... Что ж, в конце концов это не наше дело. Я плачу налоги — и ладно. Хотя, действительно, тут что-то не сходится... Никакие новые проекты они не финансируют. Благотворительностью тоже не занимаются. В свое время, будучи корреспондентом, я мог бы навести справки, но так и не удосужился...»
«Ты был корреспондентом? — Гил услышал новое слово. — Что это значит?»
«Ничего особенного. Когда-то в молодости я занимал такую должность. Дела давно минувших дней. Что было, то прошло».
«А лордом ты не был?»
Амианте рассмеялся: «Нет, конечно! Разве я похож на лорда?»
Гил подверг внешность отца критическому рассмотрению: «По-моему, не очень. Как становятся лордами?»
«Лордами не становятся, лордами родятся».
«Но... Рудель и Марельвия, в кукольном театре — ведь они получили энергетические феоды, значит стали лордами?»
«На самом деле нет. Случалось, что нелегалы — а иногда и отчаявшиеся иждивенцы — похищали лордов, заставляя их уступать феоды и большие суммы денег. Похитители становились финансово независимыми и могли величать себя лордами, но им никогда не позволяли породниться с настоящими исправителями. В конце концов лорды заказали у дамарян — тех самых, что разводят марионеток — охранников-гаррионов, и теперь похищений почти не бывает. Кроме того, лорды договорились больше не выплачивать выкуп похитителям, несмотря ни на что. Поэтому иждивенец или нелегал не может стать лордом, даже если у него возникнет такое желание».
«А если бы лорд Бодбозл женился на Марельвии, разве она не стала бы барыней? А их дети разве не стали бы барчуками?»
Амианте, вернувшийся было к работе, снова отложил инструменты и помолчал, тщательно выбирая слова: «Лорды часто заводят любовниц — подруг — из среды иждивенцев. Но они внимательно следят за тем, чтобы от таких подруг у них не было детей. Надо полагать, лорды очень заботятся о чистоте расы и не допускают никакого смешения сословий».
Тень легла на янтарные круглые просветы выходной двери. Дверь распахнулась, вошел Эльфред Кобол. Грозно насупившись, агент службы соцобеспечения встал посреди мастерской и воззрился на Гила — у того душа ушла в пятки. Эльфред повернулся к Амианте: «Мне только что передали полуденный меморандум. В него внесена — красными чернилами! — запись, относящаяся к вашему сыну. Гил неправомочно находился на территории частного владения, подвергая себя и других неоправданному риску. Задержание произвел агент вашмонтского Собеса, совершавший обход квартала 12Б. Агент сообщает, что Гил забрался на опорные брусья башни лорда Уолдо Флоуэна, поднявшись на опасную, недозволенную высоту. Тем самым он не только нарушил права лорда Уолдо, но и создал угрозу финансовой ответственности за госпитализацию, способной обременить население брюбенского и вашмонтского районов».
Стряхнув опилки с передника, Амианте надул щеки, выдохнул: «Да-да. Он у меня резвый шалопай».
«Чересчур резвый! По сути дела, бестолковый и непутевый! Слоняется без присмотра днем и ночью. Сколько раз я замечал, как он плетется домой после наступления темноты, промокший под дождем до нитки! Рыщет по городу, как воришка — и ничему не учится, только безобразничает! Серьезно подозреваю, что эта «резвость», как вы изволили выразиться, до добра не доведет. Неужели вас не беспокоит будущее вашего сына?»
«Торопиться некуда, — беззаботно отозвался Амианте. — У него все впереди».
«Жизнь человеческая коротка. Давно пора приступить к профессиональной подготовке. Надо полагать, вы хотите, чтобы он стал резчиком по дереву?»
Амианте пожал плечами: «Профессия как профессия. Ничем не хуже других».
«В таком случае начинайте обучение. Или вы предпочитаете, чтобы он посещал училище гильдии?»
Амианте поскоблил лезвием стамески ноготь большого пальца и неприветливо спросил: «Зачем отнимать у человека невинные радости детства? В свое время у него будет достаточно забот и тягот».
Эльфред Кобол собрался было что-то заметить, но вместо этого издал неопределенный звук — то ли хмыкнул, то ли прочистил горло — после чего деловито осведомился: «Еще один вопрос. Почему Гил не принимает участие в добровольных храмовых упражнениях?»
Амианте положил стамеску на верстак и скорчил глуповатую гримасу, всем своим видом изображая недоумение: «По этому поводу ничего не могу сказать. Я его не спрашивал».
«Вы учите его выкрутасам дома?»
«Э... нет. Я и сам, надо заметить, прыгун неважнецкий».
«Гм. Вам следовало бы поощрять в нем интерес к общепринятым обрядам, независимо от личных предпочтений».
Амианте поднял глаза к потолку, после чего взял стамеску и с ожесточением атаковал панель ароматического арзака, только что закрепленную на верстаке. Рисунок резьбы он уже нанес карандашом — в роще раскидистых деревьев длинноволосые девы убегали от сатира. Цветными мелками Амианте разметил сквозные вырезы и примерную глубину рельефа. Пользуясь металлической линейкой как опорной направляющей для большого пальца, мастер принялся выбирать дерево стамеской.
Любопытствуя, Эльфред подошел поближе: «Роскошный щит! Что это за дерево? Кодилья? Болигам? Или что-нибудь из твердолиственных пород — с Южного континента?»
«Арзак из горных лесов за Пергой».
«Арзак! Никогда бы не подумал, что из арзака можно кроить щиты таких размеров! У него и ствол-то, как правило, не шире метра».
«Я тщательно выбираю деревья, — терпеливо пояснил Амианте. — Лесничие пилят хлысты на двухметровые бревна. Я арендую чан на красильной фабрике. Бревна вымачивают в растворе в течение двух лет. Я обдираю кору, после чего делаю двухдюймовый продольный разрез по всей длине — глубиной слоев тридцать. Наружная часть пропитанного ствола, два дюйма толщиной, отделяется от внутренней по окружности — разворачивается изогнутый щит двухметровой высоты, шириной два-три метра. Щит распрямляется под прессом. Потом, после сушки, я выравниваю поверхности с обеих сторон».
«Хм. Вы сами отделяете наружные слои от внутренних?»
«Да».
«И плотницкая гильдия не возражает?»
Амианте пожал плечами: «Они не умеют это делать — или не желают. У меня нет выбора. Даже если бы я хотел, чтобы у меня был выбор». Последнюю фразу он пробормотал себе под нос.
«Если бы каждый из нас делал, что хотел, мы жили бы в дикости, как вирваны», — строго заметил Эльфред Кобол.
«Возможно». Амианте продолжал строгать душистый арзак. Эльфред Кобол подобрал завиток стружки, понюхал его: «Чем это пахнет? Деревом или химикатами?»
«И тем, и другим. У свежего арзака едковатый аромат, отдает перцем».
Агент Собеса вздохнул: «Хорошо было бы поставить в спальне такую ширму... Но моего пособия едва хватает на жизнь. У вас, случайно, нет бракованных панелей, с которыми не жалко было бы расстаться?»
Амианте устремил в пространство ничего не выражающий взгляд: «Поговорите с владетелями Буамарка. Они забирают все ширмы. Бракованные сжигают, панели второго разряда пылятся под замком на складах. Ширмы высшего и первого разрядов экспортируют. По крайней мере, я так думаю — меня никто не спрашивает. Если бы я сам рекламировал свой товар, у нас было бы гораздо больше талонов».
«Необходимо поддерживать репутацию! — назидательно произнес Эльфред Кобол. — На далеких планетах клеймо «сделано в Амброе» равнозначно сертификату ручной работы непревзойденного качества».
«Приятно знать, что моя работа вызывает восхищение ценителей, — кивнул Амианте. — Тем более удивительно, что за нее платят сущие гроши».
«Чего вы хотите? Чтобы рынок был завален низкопробными имитациями?»
«А почему бы и нет? — спросил Амианте, продолжая налегать на стамеску. — Изделия высшего и первого сортов выгодно выделялись бы на фоне массовой продукции».
Эльфред Кобол неодобрительно покачал головой: «Коммерция — не такое простое дело». Понаблюдав за работой Амианте еще пару минут, агент Собеса прикоснулся пальцем к металлической линейке: «Лучше не показывайте делегату гильдии, что пользуетесь направляющим устройством. Он устроит вам разнос в районном комитете — за дублирование».
Подняв голову, Амианте обернулся к агенту с некоторым удивлением: «Никаким дублированием я не занимаюсь».
«Линейка, служащая упором большому пальцу, позволяет многократно вынимать материал с одной и той же глубины, продвигаясь в том или ином направлении — то есть дублировать операцию обработки».
«Вот еще! — проворчал Амианте. — Нашли к чему придраться! Просто чепуха какая-то».
«Дружеское предупреждение, не более того», — обронил Эльфред Кобол. Агент покосился на Гила: «Твой отец — искусный мастер, парнишка, но какой-то он у тебя... рассеянный, что ли, не от мира сего. А тебе я посоветовал бы взяться за ум. Сколько можно слоняться без дела, шататься по городу день и ночь напролет? Займись ремеслом. Учись резать по дереву — или чему-нибудь другому. Если хочешь, совет гильдий подыщет тебе место в каком-нибудь цеху, где не хватает подмастерьев. По-моему, однако, тебе лучше всего было бы пойти по стопам отца. Амианте тебя многому научит». Эльфред Кобол бросил мимолетный взгляд на металлическую линейку, но тут же снова обратился к Гилу: «И еще одно: тебе уже пора посещать Храм. Там тебе объяснят основные догмы, научат простейшим прыжкам — все это не так уж сложно. А безделье до добра не доведет — того и гляди, кончишь свои дни бродягой или нелегалом!»
Эльфред попрощался с Амианте коротким кивком и вышел из мастерской.
Гил подошел к двери, чуть приоткрыл ее и подождал до тех пор, пока Эльфред не оказался на другой стороне Ондл-сквера, после чего тихонько притворил дверь — тоже резную панель отцовской работы из потемневшего арзака, украшенную выпуклыми бобышками толстого янтарного стекла — и медленно приблизился к верстаку: «Теперь меня заставят ходить в Храм?»
Амианте крякнул: «К словам Эльфреда не следует относиться слишком серьезно. Он много чего говорит — такая уж у него должность. Своих детей он, положим, водит учиться выкрутасам, но сам религиозным рвением не отличается и прыгает не больше моего».
«А почему всех служащих Собеса зовут Коболами?»
Амианте пододвинул табурет к столу, налил чашку крепкого черного чая и принялся задумчиво его прихлебывать: «Давным-давно, когда столицей Фортинона был приморский город Тадеус, начальником службы социального обеспечения был человек по прозвищу Кобол. Он назначил на все высшие должности своих братьев и племянников, а они тоже отдавали предпочтение родственникам, так что через некоторое время в Собесе работали одни Коболы. Так и повелось. Теперь даже те агенты Собеса, что не родились Коболами — а таких, конечно, меньшинство — меняют фамилии. Просто-напросто такова традиция. В Амброе много давних обычаев. Одни полезны, другие — нет. Например, каждые пять лет выбирают мэра Амброя, причем мэр не выполняет никаких функций. Вообще ничего не делает, только пособие получает. Тем не менее, такова традиция».
Гил посмотрел на отца с уважением: «Ты почти все помнишь, да? Больше никто ничего такого не рассказывает».
Амианте невесело кивнул: «От всего этого вороха сведений талонов не прибавляется... Ну ладно, что-то мы с тобой заболтались». Амианте залпом допил оставшийся чай и отодвинул кружку: «Похоже на то, что придется учить тебя резать по дереву. Читать и писать тоже... Ладно, начнем. Вот, смотри — здесь у нас всякие канавочники и стамески. Прежде всего запомни, как они называются. Это пазник. Это ложечное долото номер два. Вот хвостовик с зажимным патроном...»
Амианте не мог быть требовательным надсмотрщиком. Привольное существование Гила продолжалось, как раньше, хотя на башни он больше не залезал.
В Амброе наступило лето. Прошли дожди — даже несколько больших гроз — и установилась на редкость ясная погода. В эти дни даже полуразрушенный город казался почти красивым. Амианте стряхнул с себя мечтательную задумчивость и, ощущая внезапный прилив энергии, повел Гила прогуляться вверх по течению Инцзе, к подножию Скудных гор. Гил никогда еще не был так далеко от дома. По сравнению с привычными обветшалыми застройками на пустырях загородные виды поражали свежестью и простором. Шагая по высокому речному берегу под багряными кронами банионов, отец и сын часто задерживались, присматриваясь со смутным чувством, похожим на сожаление, к той или иной привлекательной детали пейзажа: к острову посреди реки, заросшему тенистыми банионами и густым ивняком, с рыбацкой хижиной на отмели, дощатым причалом и яликом — или, например, к жилой барке, пришвартованной под береговым откосом и окруженной детьми, резвящимися и перекликающимися в воде под присмотром родителей, лениво растянувшихся в шезлонгах на палубе и потягивающих пиво. Когда сгустились сумерки, Амианте и Гил устроили постели из листьев и соломы и долго лежали, глядя на полыхающие и тлеющие угли костра. Над головой мерцали звезды Галактики. Амианте назвал несколько известных ему светил: скопление Мирабилис, Глиссон, Гериартес, Корнус, Аль-Од. В ушах Гила незнакомые имена звучали волшебными заклинаниями.
«Когда-нибудь, — сказал он отцу, — когда я вырасту, мы вырежем много-много панелей и накопим кучу талонов, а потом полетим ко всем этим звездам и побываем во всех пяти мирах Дженга!»
«Было бы неплохо, — усмехнулся Амианте. — Пожалуй, пора заготовить побольше бревен арзака и загрузить пропиточный чан доверху — не то, глядишь, материала не хватит».
«Нет, правда, как ты думаешь? Мы могли бы купить яхту и путешествовать, если бы захотели?»
Амианте покачал головой: «Слишком дорого. Космический корабль стоит порядка ста тысяч талонов, а то и больше».
«Разве мы не можем столько накопить, если будем работать изо всех сил?»
«Даже если бы мы всю жизнь выбивались из сил, все равно мы не накопили бы такую сумму. Космические яхты — для лордов, не для нас».
Они прошли по Бронзену, обогнули поселок Григлзби и оставили за спиной Блоннет, после чего повернули к предгорьям. Проделав немалый путь, в конце концов они вернулись в Амброй, едва передвигая ноги, причем Амианте даже потратил несколько драгоценных талонов, чтобы проехать последние тридцать километров — через Прибрежный парк, Вашмонт и Ходж — в капсуле Обертренда.
Некоторое время Амианте, будто убедившись в целесообразности предложений Гила, работал с небывалым прилежанием. Гил помогал как мог, практикуясь в применении стамесок и буравов, но талоны поступали с разочаровывающей медлительностью. Мало-помалу энтузиазм Амианте улетучился — старая привычка взяла свое, и вскоре он уже работал, как всегда, с задумчивой прохладцей, то и дело прерываясь на несколько минут и устремляя в пространство невидящий взгляд. Гил тоже потерял интерес к повышению производительности. Он подозревал, что должен был существовать какой-то другой, менее изнурительный способ быстрого накопления талонов; например, ему уже приходилось слышать о заманчивых возможностях азартных игр. Похищение лордов противоречило заведенному порядку вещей — Гил понимал, что отец не захочет даже слышать о подобных затеях.
Тянулись безмятежные летние дни — пожалуй, самые счастливые в жизни Гила Тарвока. Больше всего он любил бродить в холмах Данкума, в районе Вейж к северу от Брюбена, по травянистой возвышенности над устьем реки. Десятки раз Гил забирался на волнистый гребень Данкума, то обдуваемый бодрящим утренним ветерком, то окутанный послеполуденной дымкой — иногда один, иногда в компании своего приятеля Флориэля, тощего заморыша с большими глазами и взъерошенной копной черных волос. Флориэль жил у матери, работницы пивоварни — там она проворно чистила и резала большие темно-фиолетовые плоды холимеля, придававшие амбройскому пиву характерный затхло-мускусный привкус. Мать Флориэля, женщина крупная и бойкая, не стеснялась в выражениях, но слегка задирала нос, так как приходилась мэру троюродной сестрой. Ее жилище, одежда, имущество и все ее существо насквозь пропитались духом холимеля. Само собой, холимелем несло и от ее отпрыска, в связи с чем всякий раз, когда Гил впоследствии утолял жажду пивом или улавливал едковатый мускусный аромат плодов холимеля на рынке, ему вспоминалась неумытая глазастая физиономия оборванца Флориэля.
В качестве компаньона Флориэль идеально соответствовал предпочтениям Гила — паренек покладистый, но достаточно непоседливый, он отличался буйным воображением и никогда не отказывался участвовать в отчаянных похождениях. Неразлучные друзья, Гил и Флориэль провели немало беззаботных дней в холмах Данкума, загорая в мягкой траве под рыжеватым солнцем, пожевывая соломинки и наблюдая за стремительным порханием скрижей над илистыми отмелями устья.
Если холмы Данкума были царством ленивых грез, то космический порт в районе Годеро, к востоку от прибрежной возвышенности, стал средоточием романтических надежд. Космопорт состоял из трех зон, окружавших центральный склад. К северу простиралось коммерческое посадочное поле, где, как правило, производилась загрузка или разгрузка двух-трех грузовых звездолетов. В южном направлении, вдоль подъездного бульвара, выстроились сверкающие космические яхты лордов — гипнотически притягательные, захватывающие дух чудеса роскоши и техники! С западной стороны приютился пассажирский вокзал. Перед вокзалом возвышались черные экскурсионные корабли, обслуживавшие тех иждивенцев, которым трудолюбие и бережливость позволяли оплатить космический полет. Предлагались различные туристические поездки. Самой дешевой и популярной была пятидневная экскурсия по ближайшей луне, Дамару — странному тесному мирку меньше половины Хальмы в диаметре, где обитали дамаряне, изготовители марионеток. В Гарване, на экваторе Дамара, расположился туристический комплекс с отелями, прогулочными террасами и ресторанами. Там можно было увидеть всевозможные кукольные спектакли — марионетки представляли легенды Фэйри, жутковатые мистические сказания, инсценировки исторических событий, фарсы, зрелища для любителей жестокостей и эротики. На Дамаре актерами служили небольшие человекоподобные симулякры, полученные посредством тщательной селекции и очень дорогие — в отличие от миниатюрных легкомысленных паяцев, поставляемых на экспорт и приобретаемых сомнительными заведениями вроде «Перипатетических аттракционов» Шпанбруса. Собственно дамаряне жили под землей в изысканных и комфортабельных условиях. Маленькие, сплошь покрытые черным мехом, с костлявыми головками, увенчанными хохолками черной щетины, и черными глазками, странно поблескивающими внутренними искорками подобно звездчатым сапфирам, дамаряне, несомненно, чем-то напоминали свой экспортный товар — марионеток.
Другим, несколько более престижным пунктом назначения туристических лайнеров стала планета, занимавшая следующую после Хальмы орбиту — Морган, мир возмущенных ветрами океанов, плоских, как стол, степей и остроконечных скальных обнажений. На Моргане прозябали полдюжины слегка запущенных гостиничных комплексов, не предлагавших почти никаких развлечений, кроме быстрой езды под парусами на степных катамаранах с высокими колесами.
Гораздо заманчивее была перспектива посещения чудесных миров скопления Мирабилис. Те, кому посчастливилось их увидеть, возвращались домой людьми, познавшими осуществление мечты. До конца своих дней они рассказывали самые невероятные вещи: они летали к звездам! Такое путешествие, однако, могли себе позволить только люди, получавшие большое жалованье — председатели и делегаты гильдий, начальники отделов Собеса, ревизоры и казначеи Буамарка (не считая отдельных неподотчетных лиц, ухитрявшихся приобрести состояние благодаря контрабандной торговле, азартным играм или преступной деятельности).
Амбройские иждивенцы знали, что в глубине Ойкумены, за скоплением Мирабилис, существовали населенные миры: Родайон, Алькантара, Земля, Маастрихт, Монтисерра — планета плавучих городов, Хаймат и многие другие. Но никто, кроме лордов, владевших космическими яхтами, не летал так далеко.
Гил и Флориэль не смирялись с невозможностью. Прижавшись носами к ограде, окружавшей космический порт, они клялись друг другу, что добьются финансовой независимости и станут космическими странниками. Только такой могла и должна была быть жизнь! Но прежде всего необходимо было приобрести уйму талонов, а в этом-то и заключалась проблема. Гил хорошо знал, с каким трудом доставались талоны. По слухам, на иных планетах жили богато — там, наверное, талоны раздавали на скупясь. Но как перенести себя, отца и Флориэля на такую планету изобилия? Если бы только ему улыбнулась удача, если бы каким-нибудь чудом он завладел космической яхтой! Какая свобода, какие радости и приключения ждали отважного астронавта! Гил не забывал о том, как Рудель и Марельвия вынудили развратного лорда Бодбозла пойти на уступки. Они добились финансовой независимости — но так бывает только в кукольном спектакле. Неужели нет какого-нибудь другого способа?
В один чудесный день, в конце лета, Гил и Флориэль валялись на траве в холмах Данкума, пожевывая стебли и обсуждая, в общих чертах, перспективы на будущее.
«Ну, а на самом деле — что бы ты сделал?» — спросил Гил.
Флориэль лежал на животе, подпирая ладонями лицо, деликатностью напоминавшее девическое: «Сначала я накопил бы талоны — десятки талонов. После этого научился бы играть не хуже нелегалов. Наблюдал бы за лучшими игроками, чтобы понять, как они выигрывают, а потом выиграл бы сам — сотни и сотни талонов! Тыщи талонов! И купил бы космическую яхту, и улетел бы далекодалеко, к черту на кулички! За Мирабилис!»
Гил задумчиво кивнул: «Можно и так».
«А еще, — увлеченно продолжал Флориэль, — можно было бы спасти барышню от какой-нибудь опасности. Тогда я бы на ней женился и стал бы барчуком, а потом и лордом».
Гил покачал головой: «Не получится. С такими, как мы, лорды не роднятся. Хотя подруги из иждивенцев у них есть. Любовницы».
Флориэль повернулся к югу — посмотреть на башни Вашмонта, торчавшие за буровато-серыми кварталами Брюбена: «А с чего бы они нами брезговали? Тоже мне! Такие же люди, как мы. Только им выпало родиться лордами, а нам — нет. Повезло, как в игре».
«Не совсем такие же, — усомнился Гил. — Хотя, говорят, когда они ходят по улицам переодетые, без гаррионов, никто их за лордов не принимает».
«Возомнили о себе, потому что разбогатели, — заявил Флориэль. — А я разбогатею еще больше и тоже задеру нос. И все эти лорды наперебой прибегут со мной родниться, чтобы талоны мои пересчитывать и слюнки пускать! Представляешь? Синие талоны, оранжевые, зеленые! Пачки и связки и стопки, всех цветов!»
«Талонов понадобится куча, — кивнул Гил. — Космическая яхта стоит дорого — полмиллиона, не меньше. А самые лучшие — «Ликсоны» и «Гександеры» с прогулочными палубами — те, наверное, и по миллиону тянут. Но как было бы здорово, а? Вообрази: мы в открытом космосе, Мирабилис остался позади, прямо по курсу — загадочная планета, полная приключений. А мы обедаем в главном салоне — подают тюрбо, гребенца на вертеле, душистое гудейское вино. А потом мы прогуливаемся под куполом на корме, с шербетами в руках, и там темно, и вокруг горят звезды Мирабилиса, а сверху — Ятаган Циклопа, и дальше, широкой рекой, вся Галактика!»
Флориэль глубоко вздохнул: «Не смогу купить яхту — украду!» Заметив сомнение на лице Гила, он заговорил с серьезной убежденностью: «По-моему, это было бы только справедливо. Угоню звездолет какого-нибудь лорда — у них не убавится, они купаются в талонах! И на что можно тратить такую уйму денег? Да они их просто выбрасывают!»
Гил не был убежден в том, что действительность соответствовала представлениям Флориэля, но спорить не стал.
Флориэль приподнялся, стоя на коленях: «Пошли в космопорт! Поглядим на яхты, выберем какую-нибудь!»
«Сегодня?»
«Конечно! Почему нет?»
«Туда далеко».
«Поедем на Обертренде».
«Отец не любит отдавать лордам лишние талоны».
«Не так это дорого. До Годеро? Не больше пятнадцати чеков».
Гил пожал плечами: «Ладно».
Приятели сбежали с утеса по знакомой тропе, но вместо того, чтобы повернуть на юг, обошли муниципальные сыромятни и направились к киоску районной станции № 2 Вейжа, что на западной ветке Обертренда. Спустившись к посадочной платформе, они зашли в капсулу. Каждый по очереди нажал кнопку с символом космопорта и приложил удостоверение несовершеннолетнего иждивенца к считывающей пластинке. Капсула разогналась, помчалась на восток, затормозила и открылась. Гил и Флориэль поднялись на эскалаторе в зал ожидания космического вокзала — напоминающее громадную пещеру помещение, где каждый шаг отдавался шелестящим эхо. Приятели прокрались в закоулок, подальше от посторонних глаз, и, переговариваясь вполголоса, оценили ситуацию. Вопреки общей атмосфере сдержанного волнения, связанного с прибытием и отправлением звездолетов, космический вокзал был местом безрадостным, со стенами, выложенными пыльно-коричневой плиткой, и огромным темным сводом.
Гил и Флориэль решили последовать за пассажирами, спешившими к экскурсионным кораблям. Они приблизились к турникету для проверки билетов и попытались проникнуть на посадочное поле, но охранник остановил их: «Вход на смотровую площадку — под аркой. На поле проходят только пассажиры!» Тем не менее, охранник скоро отвернулся, чтобы ответить на чей-то вопрос. Флориэль, внезапно осмелев, схватил Гила за руку, и они проскочили мимо.
Окрыленные собственной удалью, приятели укрылись в тени под нависающим выступом опоры вокзала. Там они присели на корточки и огляделись. Их испугал внезапный звук, раздавшийся из неба: высокий вой гравитационных амортизаторов экскурсионного лайнера компании «Лимас», опускавшегося к космодрому подобно гигантской толстопузой утке. По мере того, как силовое поле реагировало с поверхностью планеты, вой превращался в скуление, а затем в пронзительный свист, постепенно исчезнувший за пределами восприятия человеческого уха. Корабль прикоснулся к посадочной площадке — звук вернулся в слышимую часть диапазона и быстро снизился до глубоких басов, напоминавших вздохи, после чего наступило молчание. Лайнер надежно покоился на земле Хальмы. Открылись трапы. Пассажиры выходили медленно, с опущенными головами — их талоны были истрачены, их честолюбие удовлетворено.
Флориэль неожиданно ахнул от возбуждения, показывая пальцем на корабль: «Выходы открыты! Мы могли бы прямо сейчас протиснуться туда в толпе и спрятаться внутри. Как ты думаешь? А потом, когда корабль будет в космосе, можно будет и не прятаться! Они же не повернут назад только из-за нас? И мы хотя бы увидим Дамар, а может быть и Морган».
Гил покачал головой: «Ничего мы не увидим. Запрут нас в изоляторе без окон и будут давать хлеб и воду. А потом влепят нашим родителям счета за проезд — на тысячи талонов! Отец не сможет заплатить. Не знаю, что он тогда будет делать».
«У моей матери тоже нет денег, — Флориэль почесал в затылке. — Кроме того, она меня вздует. Но мне все равно. Мы же побываем в космосе!»
«Нас отправят на исправительные работы за преступные наклонности», — возражал Гил.
Флориэль отверг все опасения презрительным жестом: «Ну и что? Придется попотеть — до тех пор, пока не представится еще одна возможность, вроде сегодняшней».
«Никакой возможности на самом деле нет, — не уступал Гил. — Во-первых, нас могут поймать до отлета и выгнать в шею. Ничего хорошего из этого не выйдет. Кроме того, какая радость путешествовать на старом экскурсионном корыте? Я хочу частный звездолет, космическую яхту! Посмотрим, нельзя ли пробраться на южное поле».
Космические яхты стояли строем вдоль подъездной дороги на дальнем краю посадочного поля. Для того, чтобы туда попасть, требовалось пересечь обширное открытое пространство, где их могли заметить с обзорной площадки или из диспетчерской вышки. Прижавшись к стене, Гил и Флориэль обсуждали ситуацию, взвешивая «за» и «против».
«Пошли! — порывался Флориэль. — Перебежим, и все тут!»
«Лучше спокойно идти. Тогда нас не примут за воров. Мы же не собираемся ничего красть? Поэтому, если нас поймают, мы всегда можем сказать, что ничего плохого не делали, и даже врать не придется. А если заметят, что мы бежим, все подумают, что мы что-то натворили».
«Ну ладно, — неохотно согласился Флориэль. — Пойдем потихоньку, что ли?»
Чувствуя себя беззащитными и готовые остановиться в любой момент, приятели перешли открытое поле и достигли подъездного бульвара, где редкие стволы деревьев служили хоть каким-то прикрытием. И теперь прямо перед ними высились изумительные космические яхты! Ближе всех, устремив нос в облака почти у них над головами, стоял тридцатиметровый «Дамерон Коко-14».
Приятели с опаской поглядывали на бульвар — по нему, как правило, прибывали лорды, желавшие воспользоваться звездолетами. Но кругом было тихо и пусто. Чудесные яхты будто дремали в ожидании хозяев, прислонившись к носовым кронштейнам на передвижных платформах.
Не было ни гаррионов, ни лордов, ни даже механиков — как правило, звездолеты лордов обслуживали выходцы из Люшейна, на Южном континенте. Дерзость Флориэля, вдохновленная скорее буйным воображением и предрасположенностью к нервному возбуждению, нежели настоящей отвагой, начинала иссякать. Он становился все пугливее и капризнее, тогда как Гил, никогда самостоятельно не решившийся бы на такую вылазку, теперь вынужден был поддерживать боевой дух и в себе, и в сообщнике.
«Может быть, лучше вернуться?» — громко прошептал Флориэль.
«Раз уж мы сюда забрались... Мы же не делаем ничего плохого. Просто смотрим. По-моему, никто — даже лорд — не станет особенно возмущаться по этому поводу».
«Что, если нас поймают? Пошлют на реабилитацию?»
Гил ответил нервным смешком: «Конечно, нет. Если кто-нибудь спросит, скажем, что просто смотрели на яхты — чистую правду».
«Так-то оно так...» — с сомнением протянул Флориэль.
«Ну и пошли тогда», — сказал Гил.
Приятели направились на юг по бульвару. За «Дамероном» был запаркован «Голубой вымпел», сразу за ним — чуть поменьше, но роскошнее отделанный «Алый вымпел». Рядом громоздился громадный «Галлипул Ирванфорт», дальше — «Хатц-Мародер», еще дальше — слепящий серебром и золотом «Малек-Звездолов»: яхта за яхтой, одна чудеснее другой. Пару раз приятели подходили под самые корпуса, чтобы прикоснуться к глянцевой обшивке, познавшей неизмеримые расстояния, чтобы рассмотреть поближе эмблемы портов назначения.
На полпути до выезда с территории космодрома им повстречалась яхта, отделенная от носового кронштейна и опущенная горизонтально — по-видимому, для упрощения ремонта. Малолетние злоумышленники подкрались поближе.
«Эй, смотри! — прошептал Гил. — Отсюда видно главный салон — совсем чуть-чуть. Вот это да! Ничего себе!»
«Ух ты! — выразил полное согласие Флориэль. — Это «Ликсон-Трипланж». У «Трипланжей» всегда мощные приливы-дефлекторы вокруг иллюминаторов и люков». Флориэль прошел под корму, чтобы изучить портовые эмблемы: «Где они только не побывали! Триптолемус... Дженг... Санреале... Когда-нибудь я научусь читать все названия».
«Мне тоже неплохо было бы научиться читать, — отозвался Гил. — Отец много читает — он меня научит...» Гил удивленно замолчал, так как Флориэль пригнулся и махал на него руками: «Что такое?»
«Гаррион! — прошипел Флориэль. — Прячься!»
Гил во мгновение ока присоединился к приятелю, уже присевшему за опорой, поддерживавшей нос звездолета. Сообщники затаили дыхание. Не выдержав тишины, Флориэль с отчаянием прошептал: «Нам ничего не смогут сделать, даже если поймают. Гаррионы — слуги, только и всего, у них нет никакого права нам приказывать или гоняться за нами, и вообще... Мы же ничего не сломали и не украли».
«Может быть, — поморщился Гил. — Все равно лучше не показываться».
«Это само собой!»
Гаррион прошел мимо характерной для его расы целенаправленной пружинистой походкой. На нем были сбруя-ливрея из светло-зеленых и серых ремней с золотыми пряжками-розетками и серый кожаный берет с зеленым ободком.
Флориэль, гордившийся глубиной и разнообразием своей эрудиции, отважился высказать предположение по поводу того, кто был патроном одинокого гарриона: «Зеленый и серый... Скорее всего, Верт Шалюз. Или Герман Шалюз. Золотистые розетки — ты же знаешь — символизируют энергию, домен Шалюзов».
Гил ничего такого не знал, но кивнул. Приятели оставались в укрытии долго — пока гаррион не скрылся в здании космического вокзала. Только после этого юные проказники вышли из-за опоры и продолжили экскурсию по бульвару космических яхт, то и дело оглядываясь по сторонам.
«Смотри! — восхищенно выдохнул Флориэль. — «Димм», черный с золотом! И портал открыт!»
Мальчишки оцепенели, завороженные манящим входом.
«Гаррион отсюда и вышел, — предположил Гил. — Он вернется».
«Не сразу. Мы успеем взойти по рампе и заглянуть внутрь. Никто ничего не узнает».
Гил снова поморщился: «Мне уже сделали выговор за правонарушение».
«А мы ничьи права не нарушаем. В любом случае, кому какое дело? Если кто-нибудь спросит, что мы тут делаем, мы всегда можем сказать, что просто гуляем и смотрим».
«Внутри наверняка кто-нибудь есть», — с сомнением произнес Гил.
Флориэль отвергал такую возможность: «Гаррион, наверное, что-нибудь чинит или чистит. Он ушел за инструментом или за материалом и еще долго не вернется! Давай заглянем — на минутку!»
Гил оценил расстояние от яхты до космического вокзала: не меньше пяти минут ходьбы. Флориэль тянул его за рукав: «Ну пошли! Чем мы хуже барчуков? Посмотрим и сразу уйдем. Увидим хоть разок, как живут лорды!»
У Гила пересохло в горле. Он не мог избавиться от навязчивого воспоминания о визите Эльфреда Кобола, о разговоре агента с отцом. Они с Флориэлем давно переступили все границы дозволенного... И все же... Гаррион далеко, в здании вокзала. Нет же никакого преступления в том, чтобы просто заглянуть в салон?
«Если мы только подойдем ко входу...», — неуверенно произнес Гил.
Но Флориэль уже колебался — по-видимому, он рассчитывал, что Гил наложит вето на явно безрассудное предложение: «Все-таки, может быть, лучше не надо?»
Жестом призывая друга к осторожности, Гил стал потихоньку приближаться к космической яхте. Флориэль последовал за ним.
У основания рампы они задержались и прислушались. Изнутри не доносилось ни звука. Отсюда можно было рассмотреть, по существу, только внутренность шлюзовой камеры, но за ней дразнящим видением угадывался уголок салона: резное дерево, алая атласная ткань, стеклянная этажерка с металлической утварью — роскошь, казавшаяся почти нереальной. Очарованные, притягиваемые любопытством почти вопреки своей воле, мальчишки украдкой, как кошки в незнакомом доме, поднялись по рампе. Пригнувшись, чтобы их головы оказались внутри портала, они услышали только размеренное журчание каких-то механизмов.
Выпрямившись и отступив от входа, они одновременно обернулись к зданию космического вокзала. Гаррион не возвращался. С бешено бьющимися сердцами приятели вступили внутрь шлюзовой камеры, заглянули в главный салон — и замерли от восхищения.
Глазам их открылась поистине сказочная картина. Стены салона — помещения длиной метров десять и шириной чуть больше пяти — были обшиты серо-зеленым деревом сэйко и ковровой тканью, пол покрыт толстым пурпурным ковром. В обращенной к носу яхты передней части салона четыре широких ступени поднимались к площадке пульта управления. С кормовой стороны арочный проход вел под прозрачный купол обзорной палубы.
«Чудеса в решете! — выдохнул Флориэль. — Думаешь, у нас когда-нибудь будет такая яхта? Такая красивая?»
«Не знаю, — мрачновато ответил Гил. — Надеюсь... надеюсь, что будет. Да, когда-нибудь у меня будет такая яхта. А теперь пора возвращаться».
«Слушай! — прошептал Флориэль. — Если бы мы разбирались в астронавигации, то бы могли угнать эту яхту прямо сейчас. Стартовали бы в небо и — прощай, Амброй! И все это было бы наше!»
При всей своей заманчивости идея была совершенно абсурдна. Гил чувствовал, что им давно уже пора было убраться подобру-поздорову. К его ужасу, однако, Флориэль очертя голову бросился в салон и взбежал по ступеням к пульту управления.
Охваченный тревогой, Гил закричал: «Ничего не трогай! Не прикасайся к рычагам!»
«Еще чего! Ты меня за дурака принимаешь?»
Гил с тоской обернулся к выходу: «Пора уходить!»
«Эй, иди сюда! Ты представить себе не можешь, какая тут шикарная штука!»
«Ничего не трогай! — снова предупредил Гил. — А то не поздоровится!» Он зашел в салон на два шага: «Пошли, скорее!»
«Сейчас, я только...» — Флориэль испуганно прервался на полуслове и куда-то уставился.
Обернувшись туда же, Гил увидел девочку, стоявшую в проеме кормовой арки. На ней был роскошный костюм из розового бархата, в том числе мягкий квадратный берет с парой алых лент, спускавшихся за плечи. Темноволосая, с умным, очаровательно подвижным лицом, пышущим румянцем здоровья и энергии, в других обстоятельствах она, несомненно, была бы склонна к игривости, но в этот момент барышня с надменной яростью переводила взгляд с одного оборванца на другого. Гил смотрел на нее, как зачарованный. Неужели это та самая барышня, на которую кукольник указал в антракте между представлениями? В прекрасной незнакомке Гил снова ощутил неудержимо притягательный намек на неуловимую разницу между ней и всеми другими, кого он встречал до сих пор — некое не поддающееся определению качество, отличавшее лордов от людей.
Флориэль, постепенно справившийся с оцепенением, начал боязливо спускаться по ступеням площадки пульта управления. Девочка вышла на пару шагов вперед. За ней в салон проследовал гаррион. Флориэль снова окаменел, прижавшись спиной к перегородке. Он бормотал дрожащими губами: «Мы не сделали ничего плохого, хотели только посмотреть...»
Девочка смерила его строгим взглядом с головы до ног, после чего повернулась, чтобы изучить второго наглеца. С отвращением опустив уголки рта, она обернулась к гарриону: «Вздуй их хорошенько и вышвырни отсюда».
Гаррион схватил Флориэля, что-то бормотавшего и завывавшего от страха. Гил мог бы отступить и сбежать, но по какой-то причине, неясной для него самого, решил остаться. В любом случае, Флориэлю его присутствие ничем не помогло.
Гаррион бесстрастно нанес Флориэлю несколько ударов — тот вскрикивал и корчился, театрально преувеличивая эффективность наказания. Девочка коротко кивнула: «Достаточно. Теперь другого».
Истерически всхлипывая, Флориэль пробежал мимо Гила и спустился по рампе. Темная фигура гарриона угрожающе приближалась — Гил стоял, не шелохнувшись, изо всех сил стараясь не съежиться, не отступить. Охранник-лакей схватил его холодными жесткими руками — их прикосновение отдалось странной дрожью, пробежавшей по нервам. Гил почти не чувствовал тщательно отмеренных ударов. Внимание его сосредоточилось на барышне, критически наблюдавшей за избиением. Гил не понимал, как такое изящное, очаровательное создание могло быть настолько бесчувственным. Следовало ли заключить, что жестокость присуща всем исправителям без исключения?
Девочка заметила упорно обращенный на нее взгляд Гила и, вероятно, в какой-то мере угадала его смысл. Она нахмурилась: «А этого нахала отделай еще раз, и построже!»
Гил выдержал несколько дополнительных шлепков и затрещин, после чего кувырком скатился с рампы, направляемый мощной дланью гарриона.
Флориэль боязливо ждал в отдалении — метрах в пятидесяти. Поднявшись с земли, Гил сразу поднял лицо к порталу яхты, но там уже никого не было. Отвернувшись, он присоединился к Флориэлю. Не говоря ни слова, приятели побрели назад по бульвару.
Им удалось проникнуть в здание вокзала, не обратив на себя внимание охраны. Снова вспомнив о ненависти Амианте к Обертренду, на этот раз Гил настоял на возвращении домой пешком — предстояло пройти около шести километров.
По дороге Флориэль взорвался: «Лорды! Мерзкая порода! Видел, как эта девчонка забавлялась? Обращаются с нами, как с грязью! Как будто от нас воняет! При том, что моя мать — троюродная сестра мэра! Я им еще покажу в один прекрасный день! И это не пустые слова — сегодня моему терпению пришел конец!»
Гил горестно вздохнул: «Она могла бы обойтись с нами и получше, спору нет. Но могло быть и хуже. Гораздо хуже».
Флориэль — взъерошенный, с лицом, искаженным от раздражения — взглянул на спутника с недоумением: «А? Ты про что? Она ж приказала нас побить! А сама глазела и ухмылялась!»
«Она могла бы узнать наши имена. Знаешь, что бы с нами сделали, если бы она донесла агентам Собеса?»
Флориэль поник головой. Приятели побрели в Брюбен. Опускаясь в зареве цвета золотистого пива, заходящее солнце ласкало их лица янтарным огнем.
В Амброе настала осень, за ней пришла зима: время пронизывающих холодом дождей и туманов, когда развалины покрываются черным и сиреневым лишайником, придающим дряхлому городу некое подобие унылого величия, в сухое время года недостающее. Амианте закончил работу над великолепной панелью, не только причисленной к разряду «Акме», но и послужившей поводом для объявления ему гильдией особой благодарности за выдающееся достижение, по поводу чего мастер тихо радовался.
Кроме того, ему нанес визит представляющий гильдию храмовый акробат — молодой человек с напряженным костлявым лицом, в багряно-красном жилете, черном цилиндре и каштановых бриджах, плотно облегавших массивные ноги, сплошь покрытые буграми мышц, преувеличенно развившихся за долгие годы исполнения ритуалов. Акробат пришел укорять Амианте за то, что тот позволяет Гилу вести беззаботную жизнь: «Почему ваш сын не участвует в духовном самопожертвовании? Почему не изучает даже азбучные выкрутасы? Ему неведомы ни обряды, ни зубрежи, ни славословия! Разве пристало недорослю не прыгать вместе со всеми? Каждый обязан выполнять добровольный долг перед Финукой!»
Амианте вежливо слушал знатока храмовых таинств, продолжая, однако, работать стамеской. Когда посетитель прервался, Амианте ответил тихо и примирительно: «Он еще слишком мал, чтобы мыслить самостоятельно. Если он родился с предрасположением к благочестию, оно скоро проявится, и тогда он быстро наверстает упущенное».
Храмовый прыгун не на шутку взволновался: «Заблуждение! Обучение лучше всего начинать в самом раннем возрасте. Посмотрите на меня! Еще в младенчестве я выполз на ковер со священным орнаментом! Первыми словами в устах моих были строки из «Апофеоза» и «Симуляций»! Что может быть лучше? Учите ребенка, пока он не вырос! А теперь он потерялся в духовной пустоте, готовый подвергнуться влиянию любого чужеродного культа! Поспешим наполнить душу его неисповедимыми меандрами Финуки!»
«Я объясню ему вашу точку зрения, — кивнул Амианте. — Может быть, это побудит его к богослужению, кто знает?»
«Ответственность несут родители! — нараспев произнес храмовый прыгун. — Когда вы в последний раз совершали праведные прыжки? Подозреваю, что с тех пор прошли многие месяцы!»
Амианте оторвался от работы и задумался, производя в уме какие-то расчеты, после чего снова кивнул: «Да, как минимум... многие месяцы».
«Вот видите! — торжествовал прыгун. — В том-то и дело!»
«Вполне вероятно. Ну что ж, я поговорю с сыном сегодня же, через некоторое время».
Храмовый представитель гильдии приступил было к дальнейшим нравоучениям, но Амианте казался настолько поглощенным работой, что ревнитель благочестия обреченно покачал головой, осенил себя священным знамением и удалился.
Когда прыгун выходил, Амианте обернулся к двери и проводил его ничего не выражающим взглядом.
Со временем, однако, Гилу пришлось считаться с правилами системы соцобеспечения. Когда ему исполнилось десять лет, его зачислили в гильдию резчиков по дереву. Сам он предпочел бы гильдию мореходов, но туда принимали только сыновей потомственных членов корпорации.
По такому случаю Амианте нарядился в церемониальный костюм, приличествующий на собраниях гильдии: узкий в плечах коричневый фрак с развевающимися фалдами, черной тесьмой окантовки швов и резными пуговицами, галифе с двойным вертикальным пунктиром белых простежек по обеим сторонам и рыжеватую фетровую шляпу сложной конструкции, с козырьком, черными кисточками и медалями гильдии. Гил впервые надел брюки (раньше он ходил в сером детском комбинезоне), темно-бордовую куртку и щегольской берет из лощеной кожи. Отец и сын вместе пришли в собрание гильдии.
Процесс инициации, включавший дюжину обрядов, традиционные вопросы и ответы, зачитывание перечня обязанностей и принятие присяги, занял много времени. Гил уплатил взнос за первый год и получил первую медаль, причем цеховой мастер, в заключение торжественной церемонии, собственноручно закрепил ее у него на берете.
Покинув президиум гильдии, Гил и Амианте направились на восток по бывшему купеческому кварталу, Меркантиликуму, к районному управлению Собеса Восточного посада. Здесь им предстояли дальнейшие формальности. Гил прошел медицинское обследование с регистрацией индивидуальных характеристик, у него на правом плече вытатуировали номер получателя пособий. С этих пор, с точки зрения агентства, он считался несовершеннолетним иждивенцем и мог самостоятельно пользоваться консультациями Эльфреда Кобола. Гила спросили об успехах в храмовой школе; он вынужден был признать полное отсутствие таковых. Квалифицирующий инспектор и районный писарь некоторое время взирали на Гила и Амианте, недоуменно подняв брови, но в конце концов пожали плечами. Писарь занес в анкету заключение: «В настоящее время квалификации не имеет; статус родителя сомнителен».
Инспектор обратился к Гилу сдержанно и неторопливо: «Для того, чтобы принимать всестороннее участие в общественной жизни, необходимо прилежно посещать занятия в Храме, в связи с чем я зачисляю тебя в общее подразделение послушников, не имеющих особых льгот и привилегий. Четыре часа в неделю ты должен вносить добровольный духовный вклад при Храме, в том числе различные обложения и благочестивые дары. Так как ты в некоторой степени — по сути дела существенно — недоразвит, тебе следует посещать специализированный класс внушения... Ты что-то сказал?»
«Я спросил, необходимо ли вообще посещение Храма, — запинаясь, пробормотал Гил. — Мне просто хотелось бы знать...»
«Обучение в Храме не относится к числу обязательных видов общественной деятельности, — прервал его инспектор. — Тем не менее, оно настоятельно рекомендуется — в той мере, в какой любой другой духовный инструктаж представляется нелегальным. Таким образом, тебе надлежит явиться в храмовое управление по воспитанию молодежи завтра в десять часов утра».
Амианте тоже назначили персонального консультанта, и Гилу волей-неволей пришлось отправиться в центральный храм Финуки, что в районе Като. Служитель выдал ему бледно-красный плащ с поясными подвязками для упрощения прыжков, учебник с иллюстрациями и разъяснениями великого плана Финуки и схемы простейших выкрутасов, после чего отвел его в орнаментарий для групповых занятий.
Гил не блистал успехами в храмовой школе — его далеко опережали не только сверстники, но и дети гораздо младшего возраста, с легкостью исполнявшие изощренные выкрутасы, перепархивая длинными прыжками от одной эмблемы к другой, пританцовывая и кружась в пируэтах, прикасаясь вытянутыми носками к священным символам, презрительно перелетая через черные и зеленые штрафные клетки «провинностей», молниеносно пробегая по крайним рядам и бдительно не наступая на красные «дьявольские метки».
Дома Амианте, снова ощутивший внезапный прилив энергии, учил Гила читать и писать по табелю третьего ранга. Кроме того, по настоянию отца Гил посещал занятия по математике при школе гильдии.
Теперь Гил был постоянно занят. Старые добрые дни безделья и бродяжничества вспоминались, как смутный сон. На следующий день рождения Амианте вручил ему отборный щит арзака — чтобы Гил вырезал ширму по своему рисунку.
Гил выбрал один из подготовленных эскизов — симпатичную композицию, изображавшую мальчишек, карабкающихся на фруктовые деревья — и приспособил его к естественному узору дерева.
Амианте одобрил набросок: «Подойдет — причудливо и весело. Нет ничего лучше веселой поделки. Радость быстротечна; неудовлетворенность и скука — наши вечные спутники. Люди, любующиеся панелями, имеют право ожидать, что они скрасят им существование в той мере, в какой это возможно, даже если такое облегчение — не более, чем абстракция».
Цинизм отца вызвал у Гила инстинктивный протест: «Радость — не абстракция! Почему люди довольствуются иллюзиями, если действительность полна настоящих переживаний? Не лучше ли действовать, чем предаваться мечтам?»
Амианте, разумеется, пожал плечами: «Прекрасные мечты доступны в изобилии, а осмысленные поступки редки. Предпочтения людей могут объясняться этим простым обстоятельством».
«Но поступки реальны! Любое действие важнее тысячи иллюзий!»
Амианте мрачно улыбнулся: «Что, если действия иллюзорнее, чем мечты? Кто знает? Фортинон — древняя страна. Миллиарды рождались здесь и умирали, пропадая, как бледные силуэты рыб в глубинах океана времени. Вот они поднимаются к озаренному солнцем мелководью, сверкая чешуей на несколько мгновений — и вот они уже тонут в вечных сумерках».
Гил нахмурился, подойдя вплотную к янтарным просветам двери, позволявшим видеть искаженную выпуклым стеклом картину Ондл-сквера: «Я не рыба. Ты не рыба. Мы живем не в океане. Ты — это ты, а я — это я, и мы живем в нашем доме». Он бросил инструменты на верстак и вышел на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Прогулявшись на север по Вейжу, он по старой привычке взобрался на холмы Данкума. Там, к своей досаде, он обнаружил двух маленьких мальчиков и девочку лет семи или восьми, сидевших в траве и бросавших камешки с обрывистого берега. Их болтовня казалась невыносимо шумной в месте, где Гил провел столько времени в размышлениях. На возмущенный взгляд незнакомого подмастерья дети ответили растерянным недоумением. Гил отправился на север по длинному гребню, полого спускавшемуся к грязевым отмелям Додрехтена. По пути он вспомнил Флориэля — они давно не виделись. Флориэля зачислили в гильдию литейщиков. Когда они встретились в последний раз, Флориэль щеголял в черной кожаной тюбетейке, едва державшейся на копне кудрей, производившей странное впечатление для подростка его возраста. Флориэль держался несколько отчужденно. Гил решил, что его приятель, несмотря на безрассудные мальчишеские проекты, образумился и решил приобрести профессию.
Вернувшись домой ближе к вечеру, Гил застал отца за необычным занятием: Амианте просматривал папку с драгоценными документами из коллекции, хранившейся в кабинете на третьем этаже.
До сих пор Гил видел содержимое этой папки лишь издали. Заинтересованный, он подошел и встал за спиной отца, бережно изучавшего старинные манускрипты — каллиграфические письмена с иллюстрациями и орнаментами. Гил заметил также несколько обрывков пергамента чрезвычайной древности, испещренных ровными строками мелких символов, на удивление единообразных и точно воспроизведенных. Озадаченный, Гил пригнулся, прищурился: «Кто писал эту мелочь? Какая твердость руки! Они что, муравьев дрессировали? Ни один из нынешних писарей так не умеет!»
«Это не письмо, это печать, — сказал Амианте. — Воспроизведение сотен и тысяч экземпляров, копирование в огромных масштабах. В наши дни печать, конечно, запрещена».
«Как это делается?»
«Насколько мне известно, существуют различные методы. Иногда резные кусочки металла покрывают краской и прижимают к бумаге, иногда поток невидимого света мгновенно покрывает бумагу почерневшими символами, иногда символы выжигаются на бумаге через матрицу. Я об этих процессах знаю только понаслышке, но на других планетах, судя по всему, они еще применяются».
Некоторое время Гил рассматривал архаические буквы и любовался яркой расцветкой виньеток. Амианте, раскрывший небольшую брошюру, тихо усмехнулся. Гил с любопытством обернулся: «Что ты читаешь?»
«Ничего особенного. Попалось старое объявление о продаже электрических моторных лодок заводом «Биддербасс» в Люшейне. Цена: двести цехинов».
«Что такое цехины?»
«Деньги. Что-то вроде талонов Собеса. По-моему, этот завод в Люшейне уже не существует. Может быть, их лодки не пользовались спросом. А может быть, владетели Обертренда наложили эмбарго. Трудно сказать — нет никаких достоверных исторических записей, по крайней мере в Амброе, — Амианте печально вздохнул. — Каждый раз, когда нужно что-нибудь узнать, обнаруживается, что не осталось никаких сведений... И все же, судя по всему, нам не пристало роптать на судьбу. История знавала гораздо худшие времена. В Фортиноне, в отличие от Борределя, нет настоящей нужды. Богатства, конечно, тоже нет, если не считать сокровища лордов. Но нищими нас назвать трудно».
Гил продолжал изучение печатных букв: «Это трудно читать?»
«Нет, не очень. Хочешь научиться?»
Гил колебался — у него и так ни на что не оставалось времени. Для того, чтобы когда-нибудь увидеть Дамар, Морган и чудесные миры Дженга, нужно было долго и упорно зарабатывать талоны (он уже начинал понимать несбыточность мечты о приобретении яхты). Тем не менее он кивнул: «Да, я хочу читать».
Амианте, казалось, обрадовался: «У меня самого это не всегда хорошо получается, и я не понимаю многие старинные выражения — но мы как-нибудь вместе разберемся».
Отодвинув инструменты, Амианте расстелил скатерть на размеченном, только начатом щите, разложил обрывки документов, принес перо и бумагу и срисовал несколько неразборчивых древних символов.
В течение нескольких следующих дней Гил пытался освоить архаическую систему письма — не такую простую, как он предполагал первоначально. Амианте не умел переводить эти символы, пользуясь пиктограммами табеля первого ранга, пиктографической скорописью или даже силлабарием третьего ранга. Даже после того, как Гил научился распознавать символы и составлять из них слова, приходилось разгадывать смысл древних идиом и ссылок на таинственные понятия, о которых Амианте не мог сказать ничего определенного.
Однажды Эльфред Кобол, навещавший мастерскую, застал Гила за копированием древнего пергамента. Амианте тоже не работал, а размышлял и грезил над своей папкой документов. Раздраженный Эльфред, подбоченившись, остановился в дверном проеме: «Так-так! Что у нас тут делается, в мастерской резчиков по дереву, старшего и младшего иждивенцев Тарвоков? С каких пор вы занялись писарским ремеслом? Только не рассказывайте мне, что готовите новые орнаменты для резьбы, меня не проведешь». Эльфред подошел ближе, внимательно просмотрел письменные упражнения Гила: «Архаический шрифт, а? Зачем, спрашивается, резчику по дереву архаический шрифт? Даже я, агент Собеса, не умею его читать».
Отвечая, Амианте проявил больше волнения, чем обычно: «Не следует забывать о том, что мы не можем резать по дереву непрерывно, днем и ночью».
«Разумеется, — отозвался Эльфред. — Судя по количеству работы, проделанной с тех пор, как я нанес вам предыдущий визит, вы почти не затрудняли себя резьбой ни днем, ни ночью. Еще несколько недель такого тунеядства, и вам обоим придется жить на минимальное пособие».
Амианте взглянул на почти законченную ширму, прикидывая, когда он сможет ее сдать: «Всему свое время».
Обходя старый массивный стол, Эльфред Кобол заглянул в лежавшую перед Амианте раскрытую папку. Амианте протянул было руку, чтобы захлопнуть ее, но в последний момент сдержался. Такой поступок только возбудил бы лишние подозрения в человеке, чья профессия заключалась в том, чтобы совать нос в чужие дела.
Эльфред не прикоснулся к папке, но нагнулся над ней, заложив руки за спину: «Любопытные старинные бумаги». Указав пальцем на пожелтевший листок, он спросил: «Печатный материал, насколько я понимаю. Сколько ему лет, как вы думаете?»
«Трудно сказать с уверенностью, — ответил Амианте. — В тексте упоминается Кларенс Тованеско, так что ему не может быть больше тысячи трехсот лет».
Эльфред Кобол кивнул: «По-видимому, местная печать. Когда вступили в силу постановления, запрещающие дублирование?»
«Примерно через пятьдесят лет после того, как вышла эта газета, — движением головы Амианте указал на лежавший перед ним обрывок. — Таково мое предположение, конечно, наверняка ничего не известно».
«В последнее время не часто приходится видеть печатный текст, — размышлял вслух Эльфред Кобол. — Теперь даже контрабанду со звездолетов практически не выносят, хотя во времена моего деда этим занимался каждый турист. Возникает впечатление, что народ стал законопослушным, что, конечно, упрощает жизнь агентам Собеса. Нелегалы, однако, распоясались — вандалы, воры, хаотисты, всякая нечисть!»
«Никчемная группа населения, в общем и в целом», — согласился Амианте.
«В общем и в целом? — Эльфред яростно фыркнул. — Целиком и полностью! Они ничего не производят, они — опухоль на общественном организме! Преступники, сосущие нашу кровь, мелочные торгаши, постоянно нарушающие заведенный порядок учета и регистрации!»
Амианте больше нечего было сказать. Эльфред Кобол повернулся к Гилу: «А в твои годы стыдно тратить время на бесполезную эрудицию — прислушайся к моим словам! Ты не писарь, никто тебе за это не заплатит. Кроме того, мне доложили, что ты пропускаешь занятия в Храме и научился исполнять только простейший выкрутас с полуповоротом и реверансом. Подтянись-ка, молодой иждивенец Тарвок, нужно чаще тренироваться! И побольше времени проводить со стамеской в руках!»
«Так точно! — послушно отозвался Гил. — Будем стараться».
Эльфред Кобол дружески хлопнул его по спине и вышел из мастерской. Амианте вернулся к изучению своей папки. Но у него испортилось настроение: он перелистывал документы, не вчитываясь, торопливыми раздраженными движениями.
Уже через несколько минут Амианте с досадой выругался. Обернувшись, Гил увидел, что отец в раздражении нечаянно порвал одну из бумаг — продолговатую, хрупкую от времени вырезку из газеты с забавными карикатурами на трех давно забытых политических деятелей.
После этой вспышки Амианте долго сидел в каменной неподвижности, составляя в уме какие-то планы. Посвящать в них сына он, видимо, не собирался. Через некоторое время Амианте встал, не говоря ни слова, набросил на плечи коричневую с синей подкладкой накидку, предназначенную для праздничных дней, и куда-то ушел. Подойдя к двери, Гил успел заметить, что отец пересек площадь по диагонали и углубился в переулок, ведущий к району Нобиле и пользующимся дурной славой портовым кварталам.
Гил, тоже ощущавший смутное беспокойство, больше не мог сосредоточиться на переписывании букв. Неохотно попытавшись повторить несколько замысловатых па очередного храмового выкрутаса, он вернулся к работе над ширмой и провел за этим занятием остаток дня.
Амианте вернулся, когда солнце уже скрылось за крышами зданий, окружавших Ондл-сквер. Он принес несколько пакетов. Разложив их на полке в шкафу без пояснений, Амианте послал Гила купить паштет из морской капусты и лук-порей — чтобы приготовить салат на ужин. Гил отправился за продуктами не торопясь, без энтузиазма: на плите оставалось не меньше половины кастрюли остывшей каши, и Амианте, обычно скупившийся, когда речь шла о расходах на пропитание, не стал бы тратиться на овощи, если бы на то не было особой посторонней причины. Что у него не уме? Гил остерегался спрашивать. В лучшем случае Амианте ответил бы расплывчатой, ничего не значащей фразой. В худшем — притворился бы, что не слышал вопрос.
«Странно! — думал Гил. — Намечаются перемены». Полный тревожных предчувствий, Гил зашел в лавку зеленщика и к торговцу морскими консервами. За ужином Амианте вел себя так, что любой другой не заметил бы ничего из ряда вон выходящего. Гил, однако, понимал, что наступил кризис. Амианте, от природы неразговорчивый, заставлял себя отрываться от мрачного созерцания миски и пытался завязать непринужденную беседу. Он расспросил Гила о занятиях в храмовой школе, хотя раньше никогда не проявлял к этой стороне жизни никакого интереса. Гил промямлил, что с ритуальными прыжками он более или менее справляется, хотя зубрежка катехизиса дается ему с трудом. Амианте кивнул, но Гил не мог не видеть, что мысли отца блуждали в облаках. Немного погодя Амианте спросил, не встречается ли Гил в храмовой школе с Флориэлем — будучи сверстниками, они должны были тренироваться примерно в одно и то же время.
«С придурью он, твой Флориэль... — заметил между прочим Амианте. — С кем поведется, на того и молится — возникает такое впечатление. И что-то есть в нем извращенное, я бы не стал на него полагаться».
«Мне тоже так кажется, — отозвался Гил. — Хотя теперь, говорят, он прилежно работает в гильдии и занят сверх головы».
«Ну-ну. Разумеется, как еще?» — Амианте не скрывал иронии, как если бы считал противоположные наклонности — к праздному или нелегальному времяпровождению — нормой подросткового развития.
Снова наступило молчание. Амианте хмурился, глядя в миску — будто обнаружил, что ест нечто возмутительное. Затем, даже не пытаясь связать свои слова с предыдущей частью разговора, Амианте завел речь об Эльфреде Коболе: «Он по-своему желает нам добра, этот агент. Но он пытается примирить множество несовместимых вещей. А это невозможно, и он никак не может успокоиться, его все время что-то мучает. Поэтому он и не сделал большую карьеру, и никогда не сделает».
Гил заинтересовался мнением отца: «А мне он никогда не нравился. Крикун. Без конца всех погоняет и поучает».
Амианте улыбнулся и снова отвлекся, думая о чем-то своем. Через несколько секунд, однако, он заметил: «Хорошо, что к нам приставили Эльфреда, а не кого-нибудь другого. С вежливыми агентами труднее иметь дело. Гладкая поверхность пропитывается хуже шероховатой... Хотел бы ты стать агентом Собеса?»
Гил никогда не думал о такой возможности: «Я же не Кобол. Наверное, проверять соблюдение законов выгоднее, чем их соблюдать. Говорят, им выплачивают премиальные талоны. Но я хочу быть лордом».
«Естественно — кто не хочет быть лордом?»
«Это невозможно?»
«Только не в Фортиноне. Они в свой круг посторонних не допускают».
«А на своей родной планете они тоже были лордами? Или просто иждивенцами, вроде нас?»
Амианте покачал головой: «Когда-то — давным-давно — я работал на инопланетное информационное агентство и мог бы спросить, но тогда мои мысли были заняты другими вещами. Не знаю, откуда прилетели лорды-исправители. Может быть, с Аль-Ода, а может быть с Земли. Говорят, Земля — первая планета, откуда произошли все люди».
«А почему лорды живут именно здесь, в Фортиноне? — не успокаивался Гил. — Почему бы им не поселиться в Салуле или в Люшейне, или на Манговых островах?»
Амианте пожал плечами: «По той же причине, надо полагать, по какой и мы с тобой живем в Фортиноне. Здесь мы родились, здесь живем, здесь и умрем».
«А если бы я уехал в Люшейн и выучился на астронавта, лорды наняли бы меня навигатором космической яхты?»
Амианте с сомнением поджал губы: «Прежде всего, на астронавта выучиться не так уж просто. Это популярная профессия».
«А ты когда-нибудь хотел стать астронавтом?»
«О, разумеется! Я мечтал о космосе. И все же — может быть, лучше резать по дереву. Кто знает? По меньшей мере мы не голодаем».
Гил хмыкнул: «Но мы никогда не станем финансово независимыми».
«И то верно», — поднявшись на ноги, Амианте собрал грязную посуду, подошел к кухонной раковине и принялся тщательно чистить миску песком, пользуясь минимальным количеством воды.
Гил наблюдал за этой процедурой с отстраненным любопытством. Он знал, что Амианте жалел каждый чек, причитавшийся лордам. Механизм оплаты интересовал Гила. Он спросил: «Лорды забирают один и восемнадцать сотых процента всего, что мы производим, правильно?»
«Таков налог, — подтвердил Амианте. — Один и восемнадцать сотых процента стоимости всего, что ввозится и вывозится».
«А тогда почему мы все время экономим воду и энергию, почему всегда ходим пешком? Разве налога не достаточно?»
Как только речь заходила о счетах, выставляемых лордами, на лице Амианте появлялось упрямое, даже озлобленное выражение: «Счетчики! Повсюду счетчики! Подсчитывают все, кроме воздуха, которым мы дышим. Даже на канализационных трубах поставили счетчики. Собес удерживает с каждого иждивенца, пропорционально объему использования сооружений, плату, достаточную для возмещения расходов лордам и содержания самих агентов Собеса и прочих чиновников. Иждивенцам остается совсем немного».
Гил с сомнением кивнул: «А как сооружения достались лордам?»
«Это произошло больше полутора тысяч лет тому назад. Фортинон часто воевал — с Борределем, с Манговыми островами, с Ланкенбургом. До того были Звездные войны, а еще раньше — Кошмарная война, и так далее, бесчисленные войны. Последняя война, с императором Рискейни и его белоглазыми солдатами, привела к уничтожению города. Амброй лежал в руинах — башни обрушились, уцелевшее население дичало. На звездолетах прибыли лорды-исправители и навели порядок. Наладили выработку энергии, восстановили систему водоснабжения, построили транспортные магистрали, прочистили и отремонтировали канализацию, организовали импорт и экспорт товаров. За все это они потребовали — и получили — один процент. Впоследствии им уступили еще восемнадцать сотых процента за постройку космопорта. С тех пор так и повелось».
«И незаконное дублирование запретили тогда же?»
Амианте поджал тонкие чувственные губы: «Нет, первые ограничения ввели около тысячи лет тому назад, когда наши изделия стали пользоваться высокой репутацией».
«Значит, раньше на протяжении всей истории люди занимались дублированием?» — с опасливым изумлением осведомился Гил.
«В той мере, в какой это считалось необходимым», — Амианте уже спускался в мастерскую, чтобы продолжить отделку панели. Гил занялся мытьем оставшейся посуды, пытаясь представить себе дикое существование древних народов, не руководствовавшихся правилами Собеса. Закончив уборку на кухне, он тоже спустился к верстаку и некоторое время старательно вырезал свою ширму. Потом он наблюдал за работой Амианте, полировавшего уже блестящие поверхности и удалявшего последние заусенцы из безупречно гладких канавок. Гил пытался возобновить разговор, но Амианте потерял всякое расположение к болтовне. В конце концов Гил пожелал отцу спокойной ночи и поднялся на третий этаж. Подойдя к окну, он выглянул на Ондл-сквер, представляя себе мириады людей, ходивших по улицам древнего города, триумфально маршировавших, бежавших после поражения... В небе призраком из голубоватых, розоватых и бронзовых пятен парил Дамар, придававший перламутровый оттенок фасадам старых домов.
Прямо под окном мостовую озарял свет из мастерской. Амианте, предпочитавший дневное освещение хотя бы потому, что за него не нужно было платить лордам, припозднился за работой — само по себе достопримечательное обстоятельство! Окна других домов, окружавших площадь, чернели непроницаемыми провалами — соседи тоже экономили энергию.
Когда Гил уже собирался закончить созерцание пустынной площади, полосы света, струившегося из мастерской, затрепетали и почти исчезли, приглушенные шторами-жалюзи. Гил смотрел на мостовую в недоумении. Амианте не был человеком скрытным; его можно было обвинить разве что в некоторой уклончивости и склонности к невеселым размышлениям в одиночестве. С какой целью, в таком случае, он закрыл жалюзи? Не существовала ли связь между не характерной для отца скрытностью и пакетами, принесенными им до наступления темноты?
Гил присел на койку. В принципе правила Собеса не запрещали иждивенцам заниматься личными делами и вести себя скрытно — в той мере, в какой не нарушался общественный порядок. Практически это означало, однако, что на любой не регламентированный вид деятельности следовало получать предварительное разрешение от представителя Собеса.
Гил напряженно думал, схватившись обеими руками за простыню. Он боялся вмешиваться в отцовские дела, боялся обнаружить что-нибудь постыдное как для Амианте, так и для себя самого. И все же... Гил неохотно поднялся на ноги и стал потихоньку спускаться по лестнице, стараясь одновременно не производить шум и не выглядеть так, будто он шпионит — он не хотел, чтобы отец его заметил, но еще больше не хотел думать о себе, как о соглядатае и доносчике.
Этажом ниже, на кухне, было теплее и все еще пахло кашей с едковатым привкусом морской капусты. Гил приблизился к квадрату желтого света, пересеченному тенями балясин лестничных перил... Свет погас — Гил замер. Значит, Амианте решил подняться в спальню? Но привычный звук шагов отца, поднимающегося по лестнице, не раздавался. Амианте остался в темной мастерской!
Впрочем, не в такой уж темной. Лестницу озарил внезапный сполох синевато-белого света — примерно на секунду. Еще через секунду забрезжило какое-то тусклое мерцание. Гил, теперь не на шутку встревоженный, подкрался к перилам на четвереньках и заглянул вниз, в мастерскую.
Несколько мгновений Гил смотрел, широко раскрыв глаза и не понимая того, что видел — сердце его билось так сильно, что он опасался выдать свое присутствие. Но отец, погруженный в работу, ничего не слышал. Амианте регулировал некий механизм, очевидно собранный на скорую руку: коробку из жесткого волокна, примерно два локтя в длину и локоть в ширину и высоту, с выступающей посреди переднего торца трубкой. Потом Амианте подошел к неглубокой ванночке и нагнулся, приглядываясь к чему-то, тускло блестевшему в жидкости. Покачав головой, он прищелкнул языком, явно раздосадованный. Потушив все огни, кроме одной красноватой лампочки, Амианте снял крышку с другой ванночки и погрузил лист жесткой белой бумаги во что-то вроде вязкого сиропа. Наклоняя бумагу то в одну, то в другую сторону, он осторожно стряхнул с нее лишние капли сиропа, после чего закрепил лист на раме перед коробкой и нажал на переключатель. Из трубки вырвался ослепительный сноп синевато-белого света. На мокром листе бумаги появилось яркое изображение.
Свет погас. Амианте быстро подхватил лист бумаги, разложил его на верстаке, обсыпал слоем мягкого черного порошка и принялся тщательно растирать порошок валиком. Приподняв лист, он стряхнул лишний порошок и опустил бумагу в ванночку. Включив свет, Амианте с нетерпением нагнулся над ванночкой, разглядывая изображение. Вскоре он удовлетворенно кивнул, взял первый лист, скомкал его и отбросил в сторону. Вернувшись к столу, он стал покрывать сиропом следующий лист бумаги.
Гил смотрел, как завороженный — он понял, чем занимался отец, понял слишком хорошо. Тайное стало явным! Отец нарушал строжайшее, важнейшее из правил Собеса.
Амианте дублировал.
Гил с ужасом уставился на отца — как если бы перед ним был незнакомец, от которого можно было ожидать чего угодно. Его совестливый, прилежный отец, заслуженный мастер резьбы по дереву — дублировщик? Невероятный, но неоспоримый факт! Гил даже усомнился — не спит ли он? Действительно, нелепость происходящего чем-то напоминала сон.
Тем временем Амианте заменил вставленную в коробку проектора пластинку и точно сфокусировал изображение на чистом листе бумаги. Гил узнал один из отрывков из отцовской коллекции древних документов.
Теперь в движениях Амианте прибавилось уверенности. Он сделал две копии документа, после чего приступил к дублированию других бумаг из драгоценной папки.
Немного погодя Гил пробрался вверх по лестнице в спальню, внутренне запрещая себе делать какие-либо выводы. Было слишком поздно. Он не хотел думать. Но одно мрачное опасение никак не давало ему заснуть: жалюзи на окнах мастерской пропускали полоски света. Любой человек, проходивший по площади, мог заметить странные вспышки и задуматься над их происхождением. Гил снова выглянул из окна. Циклически повторявшееся включение-выключение света с последующими ярко-голубыми вспышками привлекало внимание и вызывало подозрения. Почему Амианте проявлял такую неосторожность? Неужели, отвлеченный размышлениями о других странах и временах, он забыл, где и когда живет?
К огромному облегчению Гила, Амианте все-таки утомился и прекратил незаконную деятельность. Гил слышал, как он ходил туда-сюда по мастерской, складывая оборудование.
Амианте медленно поднялся по лестнице. Гил притворился, что спит. Амианте улегся в постель. Гил открыл глаза и чего-то ждал — ему казалось, что отец тоже не смыкает глаз, возбужденный преступными замыслами... В конце концов Гил задремал.
Утром Амианте вел себя так, будто ничего не произошло. Завтракая кашей с рыбными хлопьями, Гил сосредоточенно размышлял. За предыдущий вечер Амианте скопировал восемь или десять документов из своей коллекции. Скорее всего, он собирался продолжать дублирование. Следовало как-то намекнуть на то, что вспышки проектора и мигание света в мастерской заметны с улицы. Изо всех сил стараясь придать голосу выражение полного равнодушия, Гил спросил: «Вчера вечером ты чинил светильники?»
Амианте удивленно взглянул на сына — брови его взметнулись и тут же почти смущенно опустились. Трудно было представить себе человека, более неспособного к притворству: «Э-э... почему ты спрашиваешь?»
«Я смотрел в окно и видел, как ты включаешь и выключаешь свет. Ты опустил шторы, но остались щели, а с улицы заметно, как мигают лампы. Что-нибудь перегорело?»
«Что-то в этом роде, — ответил Амианте, потирая лоб. — Так что же — тебе сегодня в Храм?»
Гил запамятовал: «Ох. А я так и не выучил упражнения!»
«Ничего — что получится, то получится. Не все появляются на свет прирожденными прыгунами».
Гил провел неприятнейшее утро в храмовой школе, неуклюже повторяя простейшие скачки, в то время как дети из благочестивых семей, на несколько лет младше Гила, исполняли элементарный выкрутас с акробатическим изяществом, заслуживая похвалы прыгуна-вожатого. Что еще хуже, в тренировочный орнаментарий зашел третий заместитель эквилибриста-настоятеля. Неповоротливые курбеты Гила, то и дело терявшего равновесие, вызвали у священнослужителя такое негодование, что тот с отвращением воздел руки к небу и удалился, не находя слов.
Вернувшись домой, Гил обнаружил, что Амианте приступил к изготовлению новой ширмы. Вместо обычного арзака он выбрал панель дорогостоящего инга, высотой чуть меньше своего роста и шириной больше обхвата. Всю вторую половину дня Амианте переносил на панель подготовленный эскиз — рисунок, сразу производивший глубокое впечатление. Гил невольно усмехнулся, поразившись непоследовательности отца, советовавшего выбирать веселые сюжеты, но отдавшего предпочтение картине, проникнутой меланхолией. На эскизе за ажурной решеткой с лиственными гирляндами почти скрывались маленькие серьезные лица — разные, непохожие, объединенные лишь тревожно напряженной сосредоточенностью взоров. Сверху благородными каллиграфическими символами были начертаны три слова: «ПОМНИ ОБО МНЕ!»
Позже, ближе к вечеру, Амианте потерял интерес к новой панели. Он зевнул, потянулся, встал, подошел к выходной двери и выглянул на площадь, заполненную суетливым потоком горожан, возвращавшихся с работы из других районов: грузчиков, плотников судостроительных верфей, механиков, резчиков по дереву, металлу и камню, купцов и продавцов, писарей и конторских служащих, поваров, пекарей, мясников, чистильщиков рыбы и птицы, рыбаков, считывателей счетчиков и работников Собеса, уборщиц, гувернанток, сиделок, врачих и зубодерок (последние профессии в Фортиноне поручались исключительно женщинам).
Якобы пораженный неожиданной мыслью, Амианте закрыл дверь, подошел к окну и принялся рассматривать и ощупывать шторы. Задумчиво потирая подбородок, он мельком покосился на Гила, но тот сделал вид, что ничего не замечает.
Вынув из шкафчика бутыль, Амианте налил два стакана цветочного тростникового вина, сладковатого и некрепкого, поставил один под рукой у Гила и принялся прихлебывать из другого. Подняв глаза, Гил не мог поверить, что этот высокий, слегка склонный к полноте человек со спокойным бледноватым лицом, в какой-то степени замкнутый, но в общем и в целом мягкий и доброжелательный, был решительным, даже опрометчивым преступником, вчера вечером точными движениями колдовавшим в мертвеннокрасной полутьме над запрещенной аппаратурой. Если бы только все это привиделось в кошмарном сне! Агенты Собеса, всегда готовые помочь и смотревшие сквозь пальцы на мелкие прегрешения, безжалостно и неутомимо преследовали злостных нарушителей. Гил видел однажды, как иждивенца, убившего жену, тащили на реабилитацию. От одной мысли о возможности такого обращения с Амианте у него все переворачивалось в желудке.
Амианте, между тем, критиковал произведение Гила: «Здесь, где выступают стволы, рельеф сделай поглубже... Ты же хочешь создать жизнерадостную атмосферу — дети расшалились в загородном саду. Зачем приглушать эффект излишней тонкостью штрихов?»
«Хорошо, — буркнул Гил. — Вырежу поглубже».
«На твоем месте я не стал бы изображать траву чересчур детально, чтобы не отвлекать внимание от листвы... Впрочем, это твоя интерпретация, руководствуйся интуицией».
Гил послушно кивал, не вникая в смысл наставлений. Отложив стамеску, он выпил вина — сегодня работать над ширмой он больше не мог. Обычно разговор завязывал Гил, а отец в основном слушал. Теперь они поменялись ролями. Амианте обсуждал приготовления к ужину: «Морская капуста вчера показалась мне какой-то несвежей. Что ты думаешь о салате из плинчета — допустим, с горсткой орехов и кусочками сыра? Или больше подойдет хлеб с бужениной? Все это не так уж дорого».
Гил сказал, что предпочитает хлеб с бужениной, и Амианте послал его в лавку. Уходя, Гил обернулся и к своему испугу и огорчению заметил, что отец тут же занялся изучением конструкции жалюзи, открывая их и закрывая, примеряя к окну, подтягивая то за один угол, то за другой.
После наступления темноты Амианте снова дублировал документы, но на этот раз он плотно закрыл жалюзи и подогнал шторы к оконной раме. Полоски света больше не мелькали на мостовой — агент, проходивший ночью по площади, ничего бы не заметил.
Гил отправился спать в отвратительном настроении, благодаря судьбу только за то, что теперь отец — раз уж он твердо вознамерился нарушать правила — по меньшей мере принимал какие-то меры предосторожности.
Несмотря на предосторожности, крамольная деятельность Амианте была обнаружена — к несчастью не Эльфредом Коболом, в какой-то степени разделявшим отношение Амианте к окружающему миру, в связи с чем он мог бы удовольствоваться яростным неофициальным выговором и последующим неотступным наблюдением, а делегатом гильдии Эллисом Воллегом — маленьким пронырливым субъектом с желтушным совиным лицом человека, страдающего хроническим расстройством пищеварения. Производя очередную инспекцию инструментов Амианте и условий изготовления продукции, Воллег приподнял обрезок дерева и нашел три неудачные копии древней карты, неосмотрительно забытые рассеянным мастером. Сперва Воллег всего лишь нагнулся, чтобы рассмотреть бумаги, и нахмурился — его раздражало, что Амианте не наводит порядок и хранит посторонние карты вместе с оборудованием и материалами гильдии. Но как только он догадался, что перед ним свидетельство дублирования, делегат издал удивленносаркастическое восклицание тонким, почти детским голоском. Амианте, убиравший стружку и приводивший в порядок инструменты с другой стороны верстака, поднял голову — брови его взметнулись от испуга и отчаяния. Гил застыл, сидя на табурете.
Глаза Воллега блестели за стеклами очков. Он обратился к Амианте: «Будьте добры, свяжитесь по Спэю с агентством социального обеспечения — немедленно».
Амианте покачал головой: «У меня нет аппарата».
Воллег прищелкнул пальцами в сторону Гила: «Сбегай-ка, парнишка, позови агентов Собеса. Шустро!»
Гил приподнялся было из-за верстака, но тут же сел: «Никуда я не пойду».
Эллис Воллег не стал тратить время на препирательства. Он подошел к двери, окинул взглядом площадь и быстрым шагом направился к общественному терминалу Спэя.
Как только Воллег скрылся за дверью, Гил вскочил на ноги: «Быстрее! Спрячем остальное!»
Неспособный к действию, Амианте стоял как вкопанный.
«Быстрее! — прошипел Гил. — Он скоро вернется!»
«Куда я все это дену? — бормотал Амианте. — Они весь дом обыщут».
Гил промчался вверх по лестнице в кабинет, вытащил оборудование отца, набил коробку мусором и обрезками, а трубку с объективом заполнил отделочными гвоздями и скобками, после чего выставил оба предмета на виду, рядом с ящиками для отходов. Блок питания и лампы, испускавшие голубой свет, спрятать было труднее, но Гил решил эту задачу, выбежав на задний двор и перекинув их через забор на заваленный мусором пустырь.
Поначалу Амианте наблюдал за сыном мрачным, потускневшим взором, но вскоре, будто пробужденный какой-то мыслью, взбежал вверх по лестнице. Он успел спуститься в мастерскую за несколько секунд до возвращения Воллега.
Воллег произнес напряженно и размеренно: «Строго говоря, в мои обязанности входит исключительно проверка соблюдения устава гильдии и требований к изготовлению продукции. Тем не менее я — должностное лицо, выполняющее общественные функции, и в качестве такового выполнил свой долг. Кроме того, хотел бы довести до вашего сведения, что мне стыдно за вас и за гильдию. Дублированные материалы, несомненно поступившие из нелегального источника — в мастерской резчика по дереву!»
«Да-да, — промямлил Амианте. — Для вас это, должно быть, тяжкий удар».
Воллег, державший в руках дублированные карты, пригляделся к ним и с отвращением буркнул: «Как это к вам попало?»
Амианте попытался улыбнуться: «Как вы правильно изволили заметить, из нелегального источника».
Гил с облегчением вздохнул. По меньшей мере Амианте не намеревался выпалить все, что у него накипело, в приступе надменной откровенности. Прибыли три агента Собеса — Эльфред Кобол и пара надзирателей с пытливыми, бегающими по сторонам глазами. Воллег разъяснил ситуацию и предъявил дублированные карты. Эльфред Кобол воззрился на Амианте, сардонически покачивая головой и поджав губы. Два других агента наспех обыскали мастерскую, но больше ничего не нашли — очевидно им и в голову не приходило, что Амианте мог заниматься дублированием самостоятельно.
Через несколько минут два надзирателя, игнорируя протесты Гила, увели Амианте.
Эльфред Кобол отвел Гила в сторону: «Веди себя, как положено! Твой отец должен пройти в управление и ответить на вопросы. Если его потенциал невысок — а я думаю, до этого дело не дойдет — он избежит реабилитации».
Гилу уже приходилось слышать о «потенциалах», высоких и низких, но до сих пор он считал эту формулировку своего рода разговорным оборотом речи. Теперь он не был уверен, что правильно понимал этот термин. В нем появилось что-то угрожающее. Но сегодня приставать с расспросами к Эльфреду он не хотел и не мог — подавленный, опустошенный, он вернулся к верстаку.
Эльфред Кобол бродил по мастерской, то поднимая какой-нибудь инструмент, то проводя пальцем по краю деревянной панели, и время от времени поглядывал на Гила — как если бы хотел что-то сказать, но не умел подыскать выражение. В конце концов он промычал нечто неразборчивое и встал в проеме выходной двери, глядя на площадь.
Гил пытался догадаться: чего ждал Эльфред? Возвращения Амианте? Всякая надежда на это исчезла, когда прибыла высокая седовласая работница Собеса — по-видимому, ей временно передали полномочия домохозяина. Эльфред Кобол приветствовал ее сухим кивком и удалился без лишних разговоров.
Седая женщина обратилась к Гилу, четко и строго выговаривая каждое слово: «Я — матрона Хантиллебек. Так как ты не достиг совершеннолетия, мне поручено вести домашнее хозяйство до возвращения взрослого жильца. Короче говоря, ты под моей опекой. Нет никакой необходимости отклоняться от обычного расписания — можешь работать, разучивать выкрутасы и вообще заниматься тем, чем ты занимаешься в это время дня».
Гил молча горбился над верстаком. Матрона закрыла дверь на засов и осмотрела дом, зажигая свет в каждом помещении и недовольно похмыкивая по поводу нерадивости Амианте, не уделявшего, по ее мнению, достаточного внимания поддержанию чистоты и порядка. Вернувшись в мастерскую, она оставила свет включенным по всему дому — несмотря на то, что на улице было еще светло, даже солнечно.
Гил попытался выразить робкий протест: «Если вы не возражаете, я пойду выключу светильники. Мой отец не любит снабжать лордов талонами больше, чем это необходимо».
Матрона Хантиллебек возмутилась: «Возражаю! В доме темно и отвратительно грязно. Я хочу видеть, на что наступаю. А то еще влипну в какую-нибудь дрянь».
Гил немного поразмыслил, после чего осторожно выдвинул встречное предложение: «Никакой дряни у нас в доме нет, честное слово! Но я знаю, что отец страшно разозлится. Если вы позволите выключить лампы, когда вам нужно будет куда-нибудь пойти, я могу бежать впереди и включать свет».
Работница Собеса резко повернулась к Гилу, вперив в него настолько бешеный взгляд, что Гил невольно отступил на шаг: «Ничего ты выключишь! Какое мне дело до скупости твоего отца — хаотиста или как его там? Дай таким волю, в Фортиноне станет не продохнуть! Что я, дерьмом должна питаться только потому, что ему того жалко, сего жалко?»
«Не понимаю, — запинаясь, промолвил Гил. — Мой отец — хороший человек. Он никому не причиняет вреда».
«Болтаешь много!» — матрона стремительно отвернулась, уселась поудобнее на диван, вынула крючки и принялась вязать шелковую накидку. Гил медленно вернулся к верстаку. Матрона Хантиллебек достала из ридикюля связку соленых цукатов из водорослей, фляжку квасной настойки, распространявшей пряный запах кислохлеста, и ломоть сухого творожного сыра. Гил поднялся в кухню и решил игнорировать матрону. Он подкрепился миской вареных бобов, а затем, вопреки указаниям матроны, погасил свет во всех комнатах верхних этажей и улегся на койку. Гил не знал, как матрона провела ночь — наутро, когда он спустился в мастерскую, ее уже не было.
Немного погодя послышались шаркающие шаги, и в мастерскую вошел Амианте. Его редкие золотисто-серые волосы были растрепаны, слезящиеся глаза отливали ртутным блеском. Амианте смотрел на Гила; Гил смотрел на отца. Гил спросил: «Они тебя мучили?»
Амианте отрицательно помотал головой. Сделав несколько шагов, он остановился, неуверенно поглядывая то в одну, то в другую сторону. Подойдя к верстаку, он присел на скамью и провел рукой по волосам, еще больше их взъерошив.
Гил с беспокойством наблюдал за ним, пытаясь понять, болен ли отец. Амианте успокаивающе поднял ладонь: «Все в порядке. Я плохо спал... Обыск был?»
«Ничего не нашли».
Амианте едва кивнул. Поднявшись на ноги, он подошел к двери и стал рассматривать площадь так, будто впервые видел все, что было перед глазами — желтоватые мозолистые стволы овсяных деревьев, подстриженные кусты лаковицы, здания на противоположной стороне сквера. Отвернувшись, он снова сел за верстак и провел рукой по незаконченным резным лицам, выглядывающим из-за деревянной решетки.
Гил спросил: «Тебе что-нибудь принести поесть? Или чаю?»
«Не сейчас». Амианте поднялся по лестнице, вернулся через минуту со своей старой папкой и положил ее на верстак.
Гил ужаснулся: «Там дубликаты?»
«Нет. Дубликаты под черепицей», — по-видимому, Амианте воспринимал как должное тот факт, что сыну были известны его секреты.
«Но... зачем? — спросил Гил. — Зачем ты копировал?»
Амианте медленно поднял голову и посмотрел Гилу прямо в глаза: «Если не я, кто еще?»
«А как же... правила...», — Гил замялся. Амианте не ответил. Молчание было многозначительнее слов.
Амианте раскрыл папку: «Я надеялся, что ты сам все узнаешь, когда научишься читать».
«Что там написано?»
«Я собирал старинные документы, сохранившиеся с тех времен, когда людям гораздо меньше досаждали всякими правилами. Возможно, в них тогда не было необходимости, — Амианте вынул одну из бумаг, просмотрел ее, отложил в сторону, стал перелистывать другие. — Некоторые экземпляры уникальны. Вот, например: устав древнего Амброя. Почти не поддается прочтению, и в наши дни о нем уже не помнят. Тем не менее, устав остается в силе». Отложив устав, Амианте приподнял следующий лист: «А здесь — сказание об Эмфирио».
Гил подошел и взглянул на строки архаической алфавитной скорописи, все еще не поддававшейся его пониманию. Амианте стал читать вслух. Дойдя до конца страницы, он остановился и опустил документ.
«Это все?» — спросил Гил.
«Не знаю».
«Чем это кончилось?»
«Тоже не знаю».
Гил скорчил разочарованную гримасу: «А это правда?»
Амианте пожал плечами: «Кто знает? Историк, наверное».
«Историк? Кто такой историк? Где он?»
«Далеко. В Фортиноне их больше нет». Вынув из шкафчика пергамент, чернила и перо, Амианте принялся переписывать сказание об Эмфирио: «Я должен переписать все эти тексты и распространить их, чтобы они не пропали». Он нагнулся над пергаментом.
Несколько минут Гил наблюдал за отцом, потом обернулся — дверные просветы потемнели. В мастерскую, не торопясь, зашел высокий седой человек с красивым породистым лицом и тщательно ухоженной шевелюрой. Амианте поднял голову, Гил отступил на шаг. На посетителе был камзол из тонкого черного сукна с плиссированными прорезями в предплечьях, белый жилет и черные бриджи в коричневую полоску: костюм уважаемого человека, занимающего высокое положение. Гил, встречавший гостя раньше на собраниях гильдии, узнал иждивенца Блеза Фодо, председателя гильдии собственной персоной.
Амианте медленно поднялся на ноги.
Фодо серьезно произнес звучным голосом: «Мне доложили о ваших затруднениях, иж Тарвок. Я пришел передать наилучшие пожелания гильдии и, если потребуется, предложить несколько полезных советов».
«Благодарю вас, иж Фодо, — отозвался Амианте. — Если бы вы были здесь, когда Эллис Воллег поторопился на меня донести, и посоветовали бы ему этого не делать, ваш совет, действительно, был бы полезным и своевременным».
Председатель гильдии нахмурился: «К сожалению, я не могу предвидеть любое нарушение, допускаемое каждым резчиком по дереву. А делегат Воллег, разумеется, выполнил свой долг согласно его представлениям. Но меня удивляет, что вы занимаетесь перепиской. Зачем?»
Амианте отвечал спокойно и ясно: «Я переписываю древний текст, чтобы он сохранился — в интересах будущих поколений».
«Ага! Что ж, весьма похвально — хотя этим, конечно же, подобает заниматься писарям, а не резчикам! Писари не режут по дереву, а мы ничего не записываем и не переписываем. Нам же за это не платят? — Блез Фодо сделал благодушно-пренебрежительный жест в сторону не слишком аккуратных строк, набросанных Амианте. — Кроме того, нельзя сказать, что вы пишете без ошибок».
Амианте погладил подбородок: «Прочесть-то это можно, я надеюсь... А вы знакомы с архаическим шрифтом?»
«Несомненно. Посмотрим — какие дела давно минувших дней вызывают у вас такой интерес?»
Председатель гильдии приподнял оригинальный манускрипт и, откинув голову, стал разбирать старинный текст:
«На планету Аум (именуемую также «Альма», что означает «родной дом»), покорившуюся людям ценой непомерных трудов и страданий, в страну обильных возделанных земель, что пролегла вдоль берега моря, вторглась чудовищная орда с черной луны Зигель.
В ту пору люди перековали мечи на орала и посему обратились к супостатам с кротостью: «Чудища! От вас исходит дух утрат и лишений! Вы проголодались? Ешьте с нами. Чем богаты, тем и рады — ешьте, пока не насытитесь!»
Чудища не умели говорить. Но протрубили их громадные горны: «Мы пришли не за едой!»
«От вас разит безумием, как от черной луны Зигеля! Вы ищете покоя? Отдыхайте. Слушайте музыку, омойте ноги в волнах моря, и томление ваше утолится».
«Мы пришли не за отдыхом!» — пролаяли громадные горны.
«От вас веет безысходным отчаяньем отверженных! Увы, оно неисцелимо, ибо мы не в силах вас полюбить. Возвращайтесь на черную луну Зигель и взыскивайте с тех, кто вас послал».
«Мы пришли не за любовью!» — проревели горны.
«За чем же вы пришли?»
«Мы пришли поработить людей Аума (именуемого также «Альмой», что означает «родной дом») и пользоваться плодами их трудов. Знайте же: мы — ваши владыки! И каждого, кто станет роптать, мы втопчем в землю ужасными ногами».
Так поработили людей и заставили их тяжко трудиться, выполняя многолетние планы чудовищ, подчиняясь их прихотям. Со временем объявился рыбацкий сын Эмфирио, восставший на чудищ и бежавший с единомышленниками в горы. У Эмфирио была волшебная скрижаль. Стоило ему воздеть эту скрижаль — и все, слышавшие его, знали, что он глаголет истину. И восстало против чудищ великое число.
Огнем и лучом, пытками и молниями воздавали отмщение чудища с черной луны Зигель. Но громко звучал с горней выси голос Эмфирио — и все, кто его слышал, восставали.
Полчище чудищ двинулось в горы, не оставляя камня на камне. Эмфирио искал убежища в дальних краях — на островах, поросших тростниками, в дремучих лесах, в темных пещерах.
Без устали гнались чудища за изгнанником, выслеживали неусыпно. В седловине Сговора, что за горами Маул, Эмфирио предстал перед ордой. И воззвал он к чудищам, воздев волшебную скрижаль, воззвал голосом, глаголющим истину, жгущим сердца людей: «Узрите! Заклинаю вас волшебной скрижалью истины! Вы — чудища. Я — человек. Каждый из нас одинок. Каждый полон надежд на рассвете и устает, когда приходит ночь. И вам, и мне жизнь причиняет боль — и вам, и мне знакомо облегчение. Зачем же одному быть победителем, другому — жертвой? Мы не уживемся. Не утолится алчность захребетников плодами праведных трудов! Смиритесь с неизбежностью! Внемлите моим словам — или познайте горечь поражения. А тогда — горе, горе вам, ибо никогда больше не ступят ваши ужасные ноги на темный песок Зигеля!»
Чудища не могли не поверить Эмфирио, глаголавшему волшебную истину, и оробели. И начертало главное чудище мерцающим лучом такие слова: «Эмфирио! Вернись с нами на Зигель и повтори свою речь в Катадемноне, ибо оттуда исходит сила, принуждающая нас творить великое зло!»»
Так кончался уцелевший отрывок сказания. Блез Фодо медленно опустил манускрипт на верстак. Глаза его смотрели в пустоту, губы задумчиво сложились розовым бутоном: «Да... надо же!» Передернув плечами, председатель гильдии нервно поправил на себе камзол: «Поразительно, сколько поэзии в древних легендах! Тем не менее, мы вынуждены вернуться к прозе жизни. Вы искусный мастер, ваши панели превосходны. У вас талантливый сын, ему предстоит плодотворная карьера. Зачем тратить драгоценное рабочее время на переписывание старых сказок? Ваше увлечение может стать опасной одержимостью! Опасной потому, — подчеркнул Фодо, — что она ведет к нарушению правил. Взгляните на вещи трезво, иж Тарвок!»
Амианте пожал плечами, отодвинул пергамент и чернила: «Возможно, вы правы». Он взял стамеску и принялся заканчивать резьбу.
Но Блез Фодо не удовлетворялся полумерами. Еще полчаса он расхаживал между верстаками, обращаясь то к спине Гила, то к спине Амианте. Продолжая обсуждение проступка Амианте, он укорял мастера за то, что тот позволил страсти к коллекционированию возобладать над предусмотрительностью и побудить его к незаконному дублированию. Гилу тоже пришлось выслушать нравоучения. Председатель гильдии призывал его к трудолюбию, благочестию и смирению: «Дорога жизни давно проторена. Лучшие, умнейшие люди установили на ней указатели, навели мосты, повесили предупреждающие знаки. Только упрямец, только самонадеянный невежда кидается от обочины к обочине в поиске новых, неизведанных путей. Тебе помогают ориентироваться социальные работники — агент Собеса, делегат гильдии, прыгун-вожатый. Бери с них пример, выполняй их указания — и ты найдешь в жизни покой и удовлетворение».
Наконец глава гильдии резчиков по дереву удалился. Как только за ним закрылась дверь, Амианте отложил стамеску и вернулся к копированию. Гил помалкивал, хотя на сердце у него было тяжело, а горло то и дело сжималось тошнотворным предчувствием. Через некоторое время он отправился на площадь, чтобы купить еды, и нежданно-негаданно столкнулся с Эльфредом Коболом, совершавшим очередной обход квартала.
Агент Собеса остановил Гила повелительно-испытующим взглядом: «Что нашло на Амианте? Почему он ведет себя, как последний хаотист?»
«Не знаю, — отвечал Гил. — Но он не хаотист. Он хороший человек».
«И я так думаю, поэтому и беспокоюсь. Нарушение правил не пойдет ему на пользу, и тебе тоже следовало бы это понимать».
В глубине души Гил считал, что Амианте чуточку рехнулся, но ни в коем случае не подозревал отца в намерении нанести кому-нибудь ущерб. Он воздержался, однако, от обсуждения своей точки зрения с Эльфредом Коболом.
«Твой отец, к сожалению, рассеян и забывчив, а это приводит к пагубной неосторожности, — продолжал Эльфред. — Ты, по существу, надежный парень. Ты должен ему помочь. Береги отца, предостерегай его! Возня с несбыточными мечтами и подстрекательскими трактатами только приблизит к красной черте стрелку его штрафного счетчика».
Гил нахмурился: «То есть «повысит потенциал»?»
«Да. Знаешь, что это значит?»
Гил отрицательно помотал головой.
«Ну что ж. Понимаешь ли, в главном управлении службы соцобеспечения стоят шкафы с ящичками, а в ящичках — железные сердечники, вставленные между контактами индикаторов. Их называют штрафными счетчиками. На каждого иждивенца заведен счетчик — в том числе на меня, на Амианте и на тебя. Как правило, сердечники лежат и лежат себе, и ничего с ними не делается. Некоторые сердечники намагничивают. После каждого проступка или отклонения от правил сердечнику нарушителя сообщается магнитный заряд, точно отмеренный пропорционально серьезности нарушения. Если провинившийся берется за ум и больше не нарушает правила, заряд постепенно рассеивается и исчезает. Но если обнаруживаются повторные нарушения, заряд накапливается. В конце концов, когда стрелка счетчика доходит до красной черты, подается сигнал, и рецидивиста отправляют на реабилитацию».
Впечатленный и подавленный, Гил смотрел на площадь невидящими глазами. «А что происходит, когда человека реабилитируют?» — спросил он.
«Хо-хо! — сурово произнес Эльфред Кобол. — Хочешь, чтобы я выдал секреты гильдии? Об этом не говорят. Тебе достаточно знать, что реабилитированный нарушитель исправляется, то есть больше не испытывает поползновений к нарушению правил».
«А на нелегалов тоже заведены счетчики?»
«Нет. Они не иждивенцы, не зарегистрированы в системе. Когда нелегалы совершают преступления — а это происходит довольно часто — они не пользуются социальной терапией и не проходят реабилитацию. Их просто изгоняют из Амброя».
Гил, прижимавший к груди кульки с продуктами, невольно задрожал — может быть, этому способствовал налетевший порыв холодного ветра.
«Мне пора домой», — тихо, испуганно сказал он.
«Ну и ступай. Я загляну к твоему отцу через десять-пятнадцать минут».
Гил кивнул и побежал домой. Войдя в мастерскую, он с ужасом прижался спиной к двери. Амианте заснул за верстаком, положив голову на руки. Справа и слева, разбросанные по верстаку, валялись дублированные материалы — все, что успел скопировать Амианте. Видимо, он пытался их отсортировать или что-то искал, когда усталость после бессонной ночи взяла верх.
Гил бросил кульки с продуктами, закрыл дверь на засов и подбежал к верстаку отца. Будить его было бесполезно — даже проснувшись, Амианте еще долго приходил бы в себя. Лихорадочно собрав все копии, Гил сложил их в коробку, засыпал обрезками и опилками, после чего задвинул коробку под свой верстак. Только после этого он решил разбудить отца: «Проснись! Сейчас придет Эльфред Кобол!»
Амианте застонал, судорожно выпрямился, взглянул на Гила помутневшими глазами.
Гил заметил еще два листа-дубликата, прежде заслоненные руками и головой Амианте. Гил схватил их, но тут же в дверь постучали. Гил засунул бумаги в ящик с деревянной стружкой и в последний раз проверил, не осталось ли на виду что-нибудь запрещенное. Мастерская выглядела достаточно невинно.
Гил отодвинул засов. Эльфред Кобол вопросительно поднял бровь: «С каких пор вы закрываете дверь перед приходом агента Собеса?»
«Прошу прощения, — запинаясь, пробормотал Гил. — Я нечаянно».
К тому времени Амианте уже собрался с мыслями и озабоченно озирался, пытаясь понять, куда делись бумаги.
Эльфред подошел к нему: «Иж Тарвок, хотел бы напоследок сказать вам несколько слов».
«Напоследок?»
«Да. Мы знакомы много лет — с тех пор, как я начал обслуживать ваш квартал. Но время идет, я старею, и мне все тяжелее делать ежедневные обходы. Поэтому меня переводят в контору Эльзенского управления. Я пришел попрощаться с вами и с Гилом».
Амианте медленно поднялся на ноги: «Мне очень жаль. Мы к вам привыкли».
Эльфред Кобол скривил рот в язвительной усмешке — улыбаться он не умел: «Ну что ж, мое последнее наставление: занимайтесь резьбой по дереву, не беспокойтесь о других вещах. Постарайтесь прививать сыну правоверные привычки. Почему бы вам не пойти и не попрыгать с ним в Храме, хотя бы раз в неделю? Ваш пример пойдет ему на пользу».
Амианте вежливо кивнул.
«Ну что ж, — повторил Эльфред Кобол. — Позволю себе попрощаться с вами и передаю вас на попечение Шьюта Кобола, отныне занимающего мою должность».
Стилем социального обслуживания Шьют Кобол во многом отличался от Эльфреда. Будучи значительно моложе предшественника, он предпочитал одеваться и вести себя с соблюдением формальностей, проводя интервью пунктуально и методично. Сухопарый, с жестким ежиком черных волос на затылке, Шьют изъяснялся точно и кратко, в паузах опуская уголки рта, что придавало его узкому лицу огорченное выражение. Совершая предварительный обход, он предупредил подопечных, что намерен строго придерживаться правил Собеса и ожидает от жильцов их буквального соблюдения. Амианте и Гилу он ясно дал понять, что не одобряет их склонность к беспорядку и праздному времяпровождению: «Каждый из вас, судя по результатам психиатрического обследования, способен производить больше среднего амбройского иждивенца, тогда как фактически ваша продуктивность гораздо ниже нормальной для вашей категории. Младший иж Тарвок не проявляет должного прилежания ни в школе гильдии, ни в Храме...»
«Он учится у меня», — спокойно прервал агента Амианте.
«Даже так? Чему, в дополнение к резьбе по дереву?»
«Я научил его читать и писать, арифметике — в меру моих способностей — и еще нескольким полезным вещам».
«Настоятельно рекомендую вашему сыну серьезно подготовиться к экзаменам и поступить во второй класс храмовых послушников. Согласно имеющимся записям, он часто пропускает занятия и не получил зачет ни по одному из выкрутасов».
Амианте пожал плечами: «Он еще растет...»
«А вы сами? — не отставал Шьют Кобол. — Насколько мне известно, на протяжении последних четырнадцати лет вы посещали Храм два раза, а прыгали только однажды!»
«Не может быть! В управлении, наверное, что-то перепутали».
«В управлении ничего не путают! Ваше предположение свидетельствует о непонимании того, как работает система. Можете ли вы предъявить записи, противоречащие моим данным, позвольте спросить?»
«Нет».
«В таком случае, почему за последние четырнадцать лет вы прыгали только один раз?»
Раздосадованный Амианте взъерошил волосы обеими руками: «Не хватает прыткости. Выкрутасы даются с трудом... и время поджимает...»
В конце концов Шьют Кобол удалился. Гил смотрел на отца, ожидая замечаний, но Амианте только устало покачал головой и сгорбился над верстаком.
Панель Амианте с десятками выглядывающих из-за решетки лиц в день Последнего Арбитража[6] удостоили оценки 9,503, то есть отнесли к высшему разряду «Акме», а в среднем его изделия, произведенные за год, получили оценку 8,626 — значительно выше, чем требовалось для маркировки клеймом первого, экспортного разряда.
Ученической ширме Гила дали оценку 6,855, заметно превышавшую минимальный уровень 6,240, необходимый для присуждения второго разряда «изделий внутреннего пользования»; теперь ей надлежало храниться на оптовом складе в Восточном посаде. Гила похвалили за непринужденность композиции, но посоветовали придавать отделке больше изящества и утонченности.
Гил, надеявшийся сразу получить первый разряд, сильно огорчился. Амианте отказался комментировать приговор, ограничившись кратким советом: «Начинай другую панель. Когда им нравятся поделки, присуждают первый разряд. Когда не нравятся — второй. А то и бракуют. Достаточно делать то, что нравится судьям. Это не так уж трудно».
«Хорошо, — сказал Гил. — Буду вырезать ширму на тему «Мальчики целуются с девочками»!»
«Гмм... — Амианте почесал в затылке. — Тебе двенадцать лет? Знаешь что, подожди еще год-другой. Почему бы не выбрать какой-нибудь невинный популярный сюжет — например, «Птицы в ветвях плакучей ивы»?»
Шли месяцы. Несмотря на нескрываемое неодобрение Шьюта Кобола, Гил редко вспоминал об упражнениях в Храме и по возможности пропускал занятия в школе гильдии. У отца он научился азбуке архаического письма и основам человеческой истории — в той мере, в какой их помнил Амианте: «Считается, что люди возникли на одной планете, по традиции называемой Землей. Земляне научились посылать корабли в космос и тем самым положили начало истории человечества — хотя, надо полагать, и до этого на Земле была какая-то история. Первые люди, прибывшие на Хальму, обнаружили здесь многочисленные колонии опасных хищных насекомых, существ величиной с ребенка, обитавших в лабиринтах подземных ходов под гнездами-курганами. Для того, чтобы их окончательно истребить, пришлось вести продолжительную войну, порой с переменным успехом. Муляжи этих тварей все еще показывают на выставке редкостей — ты, наверное, их видел?»
Гил кивнул: «Мне почему-то всегда их было жалко».
«Что ж, возможно, ты прав... Люди часто забывают о снисхождении. На Хальме было много войн, давно забытых. В Фортиноне мало интересуются историей. У нас каждый живет событиями сегодняшнего дня — или, точнее, заботится только о том, чтобы свести концы с концами от одного Арбитража до следующего».
«А я хотел бы все-таки увидеть другие миры, — мечтал Гил. — Как было бы хорошо, если бы мы накопили талонов, уехали куда-нибудь и зарабатывали бы там на жизнь, вырезая ширмы!»
Амианте печально улыбнулся: «В лесах других планет не найдешь инга и арзака, там не растут ни дабан, ни сарк, даже трескучий орех не растет... Учитывай также, что амбройские изделия знамениты. Если мы будем работать где-то в другом месте...»
«Мы всегда можем сказать, что мы — амбройские мастера!»
Амианте с сомнением покачал головой: «Не слышал, чтобы кому-нибудь такое удалось. В любом случае, Собес никогда не разрешит нам уехать».
В четырнадцать лет Гил волей-неволей стал полноправным прихожанином Храма, и его зачислили в класс религиозного и социального внушения. Проводивший занятия прыгун-вожатый разъяснял сущность элементарного выкрутаса понятнее, чем предыдущие наставники: «Выкрутас, разумеется — чисто символический обряд. Тем не менее, он отражает бесконечное многообразие взаимосвязей духовного и физического миров. Вам уже известны различные плитки орнаментального паркета — клетки, символизирующие доблести и пороки, кощунства и благоговения. Благочестивые прихожане укрепляются в истинной вере, перемещаясь по традиционному орнаментальному пути от одного символа к другому, избегая пороков и припадая к доблестям. Даже престарелые и немощные прыгают потихоньку, проделывая несколько выкрутасов в день».
Гил скакал и кружился вместе со всеми и мало-помалу научился-таки попадать на нужные клетки и сохранять равновесие, не подвергаясь насмешкам и не слишком выделяясь на фоне сверстников.
Когда наступили летние каникулы — а Гилу к тому времени уже исполнилось пятнадцать лет — класс совершил трехдневное паломничество к эскарпу Рабия в Скудные горы, чтобы воочию лицезреть и постигнуть Знамение. В капсулах Обертренда они доехали до деревни Либон, после чего отправились пешком вверх по предгорьям в сопровождении фургона, груженого провизией и спальными мешками.
Первую ночь они провели у подножия округлой скалистой возвышенности на берегу пруда, окаймленного зарослями тростника и речной ивы. Паломники развели костры, пели и болтали — Гил никогда еще не чувствовал себя так привольно! Оттенок отважного приключения походу придавало то обстоятельство, что неподалеку еще водились вирваны — полуразумные существа трехметрового роста с массивными длинными рылами, черными, как матовые опалы, глазами и жесткими пегими шкурами, покрытыми беспорядочными темно-лиловыми, черными и бурыми разводами. По словам прыгуна-вожатого, вирваны зародились на Хальме и обитали в Скудных горах до прибытия людей. «Если вы их заметите, не подходите близко! — предупредил экзальтированно напряженный, никогда не улыбавшийся атлет-вожатый. — Вирваны, как правило, безобидны и скрытны, но иногда нападают, если к ним назойливо пристают. Время от времени они появляются на уступах скал, хотя в основном проводят жизнь в пещерах и подземных проходах и предпочитают не находиться под открытым небом подолгу».
Один из послушников, нахальный юнец по имени Найон Бохарт, выпалил: «Вирваны забрасывают мысли, как сети, и читают в уме людей, разве не так?»
«Чепуха! — отрезал вожатый. — Это было бы чудом, а вирваны не познали Финуку, единый и нераздельный источник чудес».
«А я слышал, что они говорят молча! — настаивал Найон Бохарт, склонный к непочтительному упрямству. — Посылают мысли далеко-далеко, а как — никто не знает».
Вожатый решил покончить с пустой болтовней: «Разверните мешки и ложитесь спать! Завтрашний день вы запомните на всю жизнь — мы взойдем по эскарпу Рабия, дабы лицезреть Знамение».
Наутро, подкрепившись чаем с печеньем и сушеными морскими сливами, юные паломники стали подниматься по пустынным скалистым склонам, поросшим жестким кустарником с острыми шипами.
Ближе к полудню они достигли эскарпа. Когда-то в древности гроза ударила в горный уступ молнией, оставившей на выпуклой черной скале замысловатый узор белесых отметин. Некоторые сочетания следов молнии, ныне обрамленные водруженными жрецами золотыми окладами, напоминали затейливые буквы архаического алфавита, составлявшие неровную надпись:
Под священным Знамением возвели обширную платформу, выложенную плитами кварца, яшмы, красноватого кремнистого сланца и оникса, образовывавшими орнамент элементарного выкрутаса. В течение часа вожатый и послушники исполняли ритуальные упражнения, а затем, захватив мешки и походную утварь, взобрались на край уступа и там разбили лагерь.
С обрыва открывался величественный вид — Гил впервые увидел настоящие дали. На востоке, за провалом глубокой долины, поднимались и опускались Скудные горы, последнее пристанище вирванов. К северу и к югу горбились крутые хребты, пестревшие в отдалении неразборчивой рябью. Где-то на севере проходила граница Борределя, где-то на юге начинались непроходимая Солончаковая пустыня. В западном направлении простирались необитаемые земли Фортинона — буроватая и серая с черно-зелеными пятнами пустошь в золотисто-ржавой дымке вечернего солнца, будто покрытая прозрачной пленкой потемневшего, но еще блестящего старого лака. Далеко, на самом горизонте отливал ртутью океан, подобный отражению неба в дрожащем от жары воздухе. Отжившая свой век страна, где развалин больше, чем обитаемых жилищ! Гил пытался представить себе, как все это выглядело две тысячи лет тому назад, когда города еще не были сметены ковровыми бомбежками. Сидя на плоском камне и обняв колени руками, Гил думал об Эмфирио. В уме легендарные события накладывались на ландшафт, как разметка промасленной бумаги — на деревянную панель. Там, в Скудных горах, Эмфирио предстал перед ордой пришельцев с безумной луны Зигеля — по всей вероятности Дамара, ибо другой луны у Хальмы не было. Исполинский провал на северо-востоке — несомненно седловина Сговора! А перед ней — поле битвы, где Эмфирио воззвал к чудищам, потрясая волшебной скрижалью. Чудища? Вирваны, конечно — кто еще?
Послышался безапелляционный окрик вожатого — надлежало собирать хворост. Грезы прервались, мимолетные чары развеялись. Но вскоре их воскресило чудесное зрелище заката: земля и небо тонули на западе в печально-лучезарном пламени цвета древнего янтаря.
От котелков, висящих на треножниках, исходил аппетитный аромат чечевичной похлебки с ветчиной. Под котелками трещали и плевались огнем ветки ежевичного дерева, дым растворялся в прохладном сумеречном небе... Походные звуки и запахи разбудили в подсознании Гила глубоко затаившийся нервный узел, что вызвало странную электрическую дрожь, волной пробежавшую по коже. Именно так, именно у таких костров сидели на корточках его древние предки — на Земле или на другой далекой планете, которой принадлежала честь называться прародиной человека.
Никогда еще еда не казалась Гилу такой вкусной. Подкрепившись и глядя в костер, догоравший под невероятно близкими небесами, Гил ощутил приближение чего-то важного и радостного, будто стоял на пороге откровения, нового понимания — понимания чего? Себя? Мира? Человеческой природы? Он не мог сказать наверняка. Откровение дрожало, неуловимое, на краю восприятия...
Прыгун-вожатый тоже вдохновился чудесной картиной ночного небосклона. Воздев указательный палец к звездам, он изрек: «Обратите внимание, все без исключения! Перед вами величие, превосходящее человеческое разумение. Заметьте, как блещут светила Мирабилиса! А за ними, чуть выше — крайняя ветвь галактической спирали, сотни тысяч миров! Разве это не внушает трепет?
Как по-твоему, Найон Бохарт? Разве открытое звездное небо не говорит с нами голосом, проникающим до мозга костей?»
«Говорит, еще как!» — заявил юный Бохарт.
«Нет ничего великолепнее, ничего торжественнее бесконечности мироздания! Даже если бы нам не было даровано Знамение, одного этого зрелища было бы достаточно, чтобы прыгать от восторга во славу Финуки!»
Недавно, просматривая вырезки и обрывки документов из папки Амианте, Гил наткнулся на строки философского диалога, с тех пор навязчиво будоражившие его воображение перед сном. Теперь, движимый наивным энтузиазмом, он произнес их вслух:
«В условиях бесконечности любая возможность, самая невероятная, реализуется».
«Возможность наличия или возможность отсутствия?»
«И того, и другого — и ни то, ни другое».
Вожатый, раздраженный тем, что его прервали, когда он пытался создать атмосферу благочестивого преклонения, холодно спросил: «Это еще что? Бестолковая многозначность мракобесия, непостижная уму!»
«А чего тут постигать-то, все проще простого! — презрительно протянул нахальный Найон, на год старше Гила. — Значит, все возможно — все, что угодно».
«Не совсем так, — возразил Гил. — В этом гораздо больше смысла. По-моему, это важно».
«А, сущий вздор! — буркнул вожатый. — Как бы то ни было... может быть, ты снизойдешь до разъяснения?»
Гил, внезапно оказавшийся в центре внимания, чувствовал себя неловко и никак не мог подобрать слова — тем более, что сам не вполне понимал сформулированный парадокс. Но лица, озаренные сполохами костра, ждали — все смотрели на него. Запинаясь, Гил застенчиво промямлил: «Мне кажется, что Вселенная, судя по всему, бесконечна, то есть... ну, в общем, бесконечна. Так что в каждом отдельном месте существуют свои условия, местные условия, и таких местных условий страшно много. Получается, что в условиях бесконечности существует бесконечное количество местных условий, так что где-то во Вселенной обязательно существует все возможное, даже если оно почти невероятно. Наверное, существует — я на самом деле не знаю, какова вероятность...»
«Чертовщина! — рявкнул вожатый. — Не наводи тень на плетень! Ты что, человеческим языком говорить разучился? Давай, просвети нас, неразумных».
«Ну, я имею в виду, что, может быть, в отдельных местах — просто потому, что имеется такая возможность — существует такой бог, как Финука, контролирующий местные условия. Может быть, даже здесь, на Северном континенте, или на всей планете. А в других местах богов может не быть. Это зависит, конечно, от вероятности существования того или иного бога». Тут Гил смутился и скромно добавил: «Только я не знаю, как рассчитать вероятность существования бога».
Вожатый тяжело вздохнул: «А тебе не приходило в голову, что человек, пытающийся угадать условия или вероятность существования бога, тем самым превозносит себя, ничтоже сумняшеся, над богом — как в духовном, так и в интеллектуальном отношении?»
«Ниоткуда не следует, что бог не может быть глуп, как пробка», — пробормотал Найон Бохарт. К счастью для него вожатый не расслышал. Бросив гневный взгляд на дерзкого юнца, наставник продолжал: «Возомнить такое о себе, должен заметить, может только человек самонадеянный до безумия. Кроме того, «местные условия», как ты изволил выразиться, не вызывают сомнений. «Финука велит!» — гласит Знамение. Совершенно ясно, таким образом, что Финуке подчиняется все сущее, а не тот или иной участок здесь или там. Если бы всемогущество Финуки ограничивалось какой-то территорией, Знамение гласило бы: «Финука повелевает переулком Эльбаума в Брюбенском районе», «Финука повелевает Додрехтенскими отмелями» или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного! Знамение не обусловливает никаких ограничений: «Финука велит!» То есть Финука правит и судит — везде и всюду! Так что не будем больше заниматься софистикой».
Гил придержал язык. Вожатый снова обратил внимание на небеса, указывая и называя звезды и созвездия.
Один за другим юные паломники залезли в спальные мешки и заснули. На следующий день, рано утром, они собрались в обратный путь, напоследок отпрыгали выкрутас перед Знамением и стали спускаться вниз по склону — к станции Обертренда в близлежащем поселке горняков.
На обратном пути вожатый ничего не сказал ни Гилу, ни Найону Бохарту, но в следующий раз, когда они явились на занятия в Храм, их направили в особый класс для «трудных» (норовистых и непокладистых) подростков. Заведовал этой избранной группой эквилибрист-внушитель, человек непреклонный.
В классе олухов и нахалов Гил, к своему удивлению, встретил старого приятеля Флориэля Узсвиса, за прошедшие годы превратившегося в незлобивого, чудаковатого, не по-мужски миловидного юношу. Флориэля отнесли к категории «трудных» подростков не за упрямство или дерзость, а в связи с его склонностью «считать ворон», то есть грезить наяву, каковое прегрешение усугублялось непроизвольной ухмылкой, придававшей лицу Флориэля такое выражение, будто он считал преподавателя и все аспекты обучения настолько забавными, что с трудом сдерживал веселье. На самом деле у него и в мыслях не было над кем-нибудь смеяться, но в связи с неудачным свойством физиономии бедняге Флориэлю приходилось постоянно выслушивать выговоры за неуместное легкомыслие и отсутствие должной почтительности.
Эквилибрист-внушитель Хонсон Оспуд — долговязый угрюмый субъект, часто игравший желваками, стискивая зубы — был страстно предан своей профессии, не умел отвлекаться, не проявлял снисхождения и не понимал шуток. Оспуд стремился покорить умы озорных учеников, подавая яркий пример ревностного правоверия. Тем не менее, будучи педагогом образованным и начитанным, во время занятий он нередко поднимал интересные вопросы.
«Всякое общественное образование зиждется на той или иной системе допущений! — провозгласил однажды Хонсон Оспуд. — Существует огромное множество различных допущений, составляющих фундаменты огромного множества разнородных галактических цивилизаций. Общество Фортинона, разумеется, относится к числу наиболее просвещенных, так как руководствуется самыми возвышенными устремлениями человеческого духа. Нам посчастливилось! Аксиомы, формирующие наше бытие, неоспоримы, хотя и невыразимы. Кроме того, что не менее важно, они эффективны. Эти основополагающие допущения гарантируют нам безопасность и защиту от нужды, предоставляя каждому возможность приобрести финансовую независимость путем добросовестного прилежания».
Услышав последнее утверждение, Найон Бохарт не сумел удержаться от смеха: «Финансовую независимость? Приобретешь ее, как же! Разве что похищая лордов и требуя выкупа!»
Дерзкие замечания не вызывали у Оспуда ни гнева, ни смущения — он принимал их за чистую монету, возражая буквально и прямолинейно: «Похищение лорда не принесет тебе финансовой независимости. Тебя отправят на реабилитацию».
«Если поймают».
«Вероятность реабилитации достаточно велика, — спокойно констатировал Оспуд. — Но даже если тебя не поймают после того, как ты похитишь лорда, ты ничего не выиграешь. Лорды больше не платят выкупов. Они заключили договор, обязывающий всех и каждого игнорировать любые требования похитителей. Времена варварства миновали. Преступное похищение не сулит никаких финансовых выгод».
Гил — возможно, не подумав о последствиях — вставил критическое замечание: «А мне почему-то кажется, что если бы лордам пришлось выбирать между уплатой выкупа и смертью, они позабыли бы про договор и раскошелились бы, как шелковые».
Хонсон Оспуд перевел взгляд с Найона Бохарта на Гила, после чего обвел глазами других учеников, ожидавших ответа с нескрываемым интересом: «Можно подумать, что в моем классе собралась редкостная шайка будущих разбойников. Что ж, молодые люди, позвольте вас предупредить: сеющий хаос пожнет хаос! Нарушитель общественного порядка познает скорбь и будет сокрушен. Установленный порядок — единственный хрупкий барьер, отделяющий общество социального обеспечения от дикости и произвола. Проломив этот барьер, вы погубите не только себя, но и всех родных и близких. На сегодня достаточно. Хорошенько задумайтесь о том, что я сказал. А теперь все в орнаментарий — прыгать, прыгать и прыгать!»
Регулярно посещая одни и те же занятия, некоторые ученики — в том числе Флориэль Узсвис, Найон Бохарт, Маэль Вилли, Югер Харшпитц, Шальк Одлбуш и пара других — постепенно сплотились и сформировали своего рода клику, а ее необъявленным предводителем стал, с молчаливого согласия приятелей, развязный, неугомонный и безрассудный Найон Бохарт. Широкоплечий и породистый, как лорд, с красивыми зелеными глазами и тонким ртом, кривившимся то в одну, то в другую сторону, Бохарт был на год или два старше остальных. Неутомимый изобретатель проказ, он умел развлекать и подстрекать, но каким-то образом всегда ухитрялся выходить сухим из воды. Когда проделки, затеянные Бохартом, обнаруживались, за них, как правило, отдувались строптивый Югер Харшпитц или мечтательный Флориэль.
Гил сторонился этой компании, хотя ему и нравилось проводить время с Флориэлем. Бедовые проекты Найона Бохарта слишком часто граничили с опасной безответственностью; влияние Бохарта, завладевшего воображением Флориэля, казалось Гилу злополучным и нездоровым.
Благочестивый Оспуд терпеть не мог Найона Бохарта, инстинктивно чувствуя в нем прирожденного возмутителя спокойствия, но пытался не выходить за рамки справедливости. Бохарт и его приспешники, однако, делали все возможное, испытывая терпение педагога — подвергая сомнению дорогие его сердцу аксиоматические принципы правоверия, критически анализируя общепринятые ценности и останавливаясь, якобы по ошибке, на клетках с неправильными или даже кощунственными символами при исполнении ритуальных выкрутасов, с которых начиналось и которыми заканчивалось каждое занятие. Гил, стремившийся привлекать к себе как можно меньше внимания, вел себя гораздо осторожнее, тем самым заслуживая презрительные замечания со стороны Флориэля и Найона, настойчиво приглашавших его принимать участие в рискованных выходках. Но Гил только смеялся в ответ и мало-помалу перестал поддерживать приятельские отношения с Бохартом и его подражателями.
Прошли годы. Наконец, согласно уставу, класс распустили. Предполагалось, что Гил, теперь уже восемнадцатилетний выпускник храмовой школы, отныне может вести самостоятельное существование законопослушного фортинонского иждивенца.
Вознамерившись достойно отпраздновать окончание школы сыном, Амианте обратился к поставщикам деликатесов и заказал настоящее пиршество: жареную на вертеле птицу билоа под шаловничным соусом, целую рыбу-циновку, засахаренных морских кальхов, несколько чаш, наполненных вельшами, корпентинами и хеммером, приправленным отборной пурпурно-черной съедобной водорослью сорта «ливрет», а также всевозможные торты, пирожные и сладкие желе, не говоря уже о нескольких кувшинах эдельского вина.
На праздничный обед Гил пригласил Флориэля — у того не было отца, а мать Флориэля, предложи ей кто-нибудь устроить выпускную вечеринку для сына, только разразилась бы потоком площадной брани. Пока два друга набивали животы редкостными яствами, Амианте понемногу пробовал то одно, то другое.
К некоторому неудовольствию Гила сразу после еды Флориэль стал подавать признаки нетерпения и намекнул, что ему пора уходить.
«Как так? — воскликнул Гил. — Еще даже не вечер! Оставайся у нас — передохнем, а потом и поужинаем».
«Поужинаем? Ты шутишь! Я до того объелся, что с места сдвинуться не могу... По правде говоря, мы с Найоном договорились встретиться в одном месте — я не могу не придти. Почему бы тебе не составить нам компанию?»
«Не хотел бы навязываться. Меня не приглашали».
Флориэль загадочно усмехнулся: «По этому поводу можешь не беспокоиться. Найон поручил мне тебя уговорить». Последнее утверждение было явной выдумкой, но Гил, опрокинувший полдюжины кружек вина, был не прочь еще повеселиться. Он взглянул на Амианте, помогавшего поставщику деликатесов упаковывать кувшины, чаши и блюда: «Посмотрим, что скажет отец».
Амианте не возражал. Гил надел новые галифе красноватофиолетового цвета, черный пиджак с алыми нашивками и щегольскую черную шляпу набекрень. В новом костюме он чувствовал себя настоящим франтом, и Флориэль с готовностью поддержал его самомнение: «Ты совершенно неотразим! Рядом с тобой я выгляжу старомодным оборванцем... Что ж, не всем дано быть красивыми и богатыми. Пошли! Солнце уже низко — надо торопиться, а то все начнется без нас».
По случаю освобождения от школы они решили не скупиться и прокатились в капсуле Обертренда по Ходжу на юго-западную окраину Като. Оттуда они отправились пешком на восток по району причудливых старинных особняков из камня и черного кирпича, чудом уцелевших в годы последней войны.
Озадаченный, Гил поинтересовался: «Куда это мы? Я думал, Найон живет за Ходжем, где-то ближе к Фёльгеру».
«А кто сказал, что мы идем к Найону домой?»
«Куда же, в таком случае?»
Флориэль таинственно приподнял руку: «Скоро все узнаешь». Он поспешил вперед по сырому переулку, благоухавшему бесчисленными поколениями кошек, через низкие ворота под фонарем с тускло-зелеными и лиловыми лампами — к таверне, занимавшей нижний этаж одного из древних зданий.
Из-за стола в дальнем конце помещения донесся зычный голос Маэля Вилли: «А вот и Флориэль, и Гил не оплошал! Сюда, сюда!»
Гил и Флориэль присоединились к друзьям, обильно орошавшим глотки элем и вином, нашли свободные места, приняли протянутые кружки. Найон предложил тост: «Типун на язык Хонсону Оспуду! Стигматы на ступни прыгунам-вожатым! Пусть попробуют исполнить двойной праведный пируэт с разворотом на восемь девятых и растянутся на пузе, уткнувшись носом в символ скотского растления!»
Компания отозвалась похвальными возгласами и нестройным мяуканьем. Кружки быстро пустели. Гил воспользовался случаем посмотреть по сторонам. В просторном зале ряды резных столбов поддерживали изящный потолок из зеленой саподильи с желтым кафелем. Источниками света служили четыре больших канделябра, усеянные десятками лампочек. В нише-раковине три музыканта с цитрой, флейтой и бубном развлекали публику джигами и кадрилями. На длинной софе под оркестровой нишей лениво развалились не меньше двадцати молодых женщин во всевозможных нарядах, кричащих и строгих. Их манеру одеваться отличала, однако, общая черта — необычная смелость покроя, не свойственная повседневному платью амбройских женщин. Наконец Гил вполне осознал, где находится: в одной из полулегальных таверн, предлагающих вино и закуски, музыку и шумные развлечения, а также платные услуги «девушек, принимающих гостей». Гил с любопытством разглядывал вереницу куртизанок. По его мнению, они не отличались привлекательностью, а некоторые — невероятно вычурно одетые и покрытые толстым слоем косметики, напоминавшим маску — выглядели нелепо до уродливости.
«Приглянулась какая-нибудь? — окликнул Гила Найон Бохарт. — Сегодня все они тут собрались, клиентов мало. Выбирай, не робей — пятки чесаться не будут!»
Гил покачал головой, отклоняя предложение, и стал рассматривать посетителей за другими столами.
«Как тебе здесь нравится?» — спросил его Флориэль.
«На первый взгляд кабак роскошный. Здесь, надеюсь, не слишком дорого?»
«Не так дорого, как могло бы показаться — если ограничиться элем и не тратиться на женщин».
«Жаль, что с нами нет старины Оспуда! Как по-твоему, Найон? — выкрикнул Шальк Одлбуш. — Мы б его накачали пивом под завязку — так, чтоб всевышнего от преисподней больше не отличал!»
«Хотел бы я полюбоваться на то, как Оспуд управляется с напомаженной толстухой, — заметил с похотливой усмешкой Югер Харшпитц. — Вон с той, в горжетке из зеленых перьев. Представьте себе! Война миров в одной постели!»
В таверну, осторожно поглядывая по сторонам, вкрадчивой походкой зашли три субъекта в сопровождении двух женщин, в противоположность спутникам бросавшихся в глаза дерзкой манерой одеваться и высокомерно-нахальной жестикуляцией. Найон подтолкнул локтем Флориэля, что-то пробормотал ему. В свою очередь, Флориэль наклонился к Гилу: «Нелегалы. Пятеро, садятся за свободный стол».
Заинтригованный Гил украдкой покосился на незнакомцев. Те отодвинули стулья, продолжая оглядываться, оценили обстановку и, слегка расслабившись, сели почти одновременно.
Гил спросил: «Они преступники — или просто неподотчетные иммигранты?»
Флориэль передал его вопрос Найону. Тот, цинично покривив рот, обронил пару слов. «Трудно сказать, — сообщил Гилу Флориэль. — Найон считает, что это старьевщики — перекупщики довоенной металлической утвари, старой мебели, краденого антиквариата, всякой всячины — всего, что плохо лежит».
«Найон их знает?»
Флориэль пожал плечами: «Мало ли кого знает Найон? По-моему, у него брат нелегал — или был нелегалом. Не могу точно сказать. Между прочим, вся эта таверна принадлежит нелегалам, к твоему сведению».
«Как насчет этих? — Гил кивком указал на «девушек», развалившихся на софе. — Тоже нелегалы?»
Флориэль снова спросил Бохарта, получил ответ: «Гейши зарегистрированы в Собесе. Они из гильдии матрон, сиделок и сестер милосердия».
«Вот как!»
«Бывает, сюда и лорды заваливаются, — поведал Флориэль. — Последний раз, когда мы здесь кутили, за соседним столом сидели два лорда и две леди. Глотали эль и жевали соленые скауфы, чавкая, как последние грузчики!»
«Да ну? Не может быть!»
«Еще как может! — заявил Найон Бохарт, подсевший поближе, чтобы присоединиться к разговору. — И сегодня вечером здесь могут оказаться лорды. Кто знает? Давай-ка наливай, не отставай — крепкий, свежий эль пропадает!»
Найон налил ему еще одну кружку. Гил не возражал: «Почему бы лорды и леди приходили в такое подозрительное место?»
«Потому что здесь кипит жизнь! Здесь можно развлечься! Здесь настоящие люди — не какие-нибудь скопидомы, трясущиеся над каждым талоном».
Гил недоуменно покачал головой: «Я думал, что исправители, спускаясь на землю, так сказать, летают развлекаться в Люшейн, на Манговые острова или куда-нибудь еще за границу».
«Летают, летают. Но иногда им проще «спуститься на землю», завалившись в старую добрую таверну Кичера. Надо полагать, в обителях смертельно скучно, и они готовы на все, лишь бы развеяться».
«Скучно?» — Гил пожевал губами, будто пробуя это слово на вкус.
«Так точно. Надеюсь, ты не воображаешь, что в жизни лордов нет ничего, кроме вечеринок, гудейского вина и межзвездных странствий. Многим из них часто нечего делать — просто вообще нечего делать, понимаешь? Безделье — тягостное бремя».
Гил попытался представить себе существование правящего класса с этой новой, неожиданной точки зрения. Ежедневно можно было видеть, как над Амброем сновали десятки воздушных экипажей, развозивших лордов не только в Люшейн и на Манги, но и на песчаные атоллы архипелага Минья-Джудо, в тропические дебри Парных островов, на лыжные курорты Веварских ледников. Нарисованная Бохартом картина казалась неубедительной. И все же — как знать, как знать?
«Они сюда приходят без гаррионов?»
«Вот об этом не имею ни малейшего понятия. Собственно в таверне гаррионы не появляются. Возможно, они ждут за решетчатой перегородкой — вон там — и следят за всем, что происходит».
«По меньшей мере, здесь нет спецагентов», — оглянувшись через плечо, пробормотал Маэль Вилли.
«Не беспокойся, агентам Собеса известно, что ты здесь, — отозвался Бохарт. — Им все известно».
Гил усмехнулся: «Может быть, агенты сидят за решеткой в приятной компании гаррионов?»
«Вряд ли, — Найон Бохарт сплюнул на пол. — Собесовцы забегают позабавиться с девчонками, как все остальные».
«И лорды этим тоже занимаются?»
«Лорды? Ха! Ты бы на них посмотрел! И леди, кстати, тоже. Будто соревнуются — одна другой развратнее».
«Вы слышали про Морнуна, владетеля Спэя? — встрепенулся Югер Харшпитц. — Как он соблазнил невесту моего двоюродного брата? Это было выше по течению Инцзе. В Бронзене? В поселке Григлзби? Не припомню. Так или иначе, кузена моего отозвали в сторону получить какое-то сообщение, оказавшееся полной чепухой. Тем временем лорд Морнун подъехал к его невесте. На следующее утро она не пришла к завтраку. Потом написала, что с ней все в порядке, что Морнун взял ее с собой путешествовать по Пяти Мирам и дальше. Вот это жизнь!»
«Все, что нужно — один и восемнадцать сотых процента, — мрачно заметил Найон Бохарт. — Были бы у меня такие деньги, я бы тоже соблазнял невест».
«У тебя есть один талон и восемнадцать чеков, — съязвил Шальк Одлбуш. — Соблазни-ка толстуху в зеленой горжетке».
«Еще чего! Она и одного чека не стоит... А! Кого я вижу! Старина Онгер Вермарх! Эй, Онгер! Сюда! Познакомься с моими друзьями!»
Приблизился Онгер Вермарх — юноша в эпатажном новомодном костюме, белых туфлях с заостренными носками и ярко-желтой шляпе с черными кисточками. Найон представил его всей компании: «Онгер — нелегал, и гордится этим обстоятельством!»
«Совершенно верно! — подтвердил Онгер Вермарх. — Пусть меня называют хаотистом, вором, отверженным, неприкасаемым, кем угодно! Мне все равно, лишь бы меня не сажали на проклятое соцобеспечение».
«Присаживайся, Онгер, выпей кружку эля. Вот молодчина!»
Онгер подтащил стул, уселся, скрестил изящные мослы и принял кружку из рук Найона: «За ваше здоровье, господа!»
«И пусть береговым псам глаза повыест!» — провозгласил в ответ Бохарт. Гил выпил со всеми. Как только Онгер Вермарх отвлекся, Гил попросил Флориэля объяснить странный тост Найона Бохарта. Но Флориэль только таинственно подмигнул, и Гил внезапно сообразил, что «береговыми псами» называли таможенных агентов Собеса, патрулировавших прибрежные воды и задерживавших контрабандистов, ввозивших дублированные товары серийного производства, дешевые в других странах, но дорогие в Фортиноне — в связи с необходимостью изготовления вручную всех предметов первой необходимости. Значит, перед ними был контрабандист — один из «антиобщественных паразитов», «пиявок, сосущих кровь иждивенцев», как их называли на собраниях гильдии.
Гил пожал плечами, отвечая на свой собственный невысказанный вопрос. Все может быть. Контрабандисты нарушали правила социального обеспечения — но тем же занимался и Амианте, размножая исторические документы. С другой стороны, Амианте не руководствовался стремлением к наживе. Его трудно было назвать пиявкой или паразитом, вынимающим кусок хлеба изо рта честных тружеников. Гил вздохнул, снова пожал плечами. Сегодня ему не хотелось никого осуждать.
Заметив, что его кружка опустела, Гил налил себе эля, а заодно наполнил кружки всех собравшихся за столом, после чего снова принялся наблюдать за происходившим в шумной таверне.
К Онгеру Вермарху подошли еще два молодых человека. Через некоторое время они тоже подтащили стулья и сели рядом. Гилу их не представили. Так как Гил занимал место поодаль от новоприбывших, детали завязавшейся беседы ускользали от его внимания, что его вполне устраивало. У него уже слегка кружилась голова, и он решил больше не пить. Он попытался заговорить с Флориэлем, но на него взглянуло пустое, ничего не выражающее лицо с безвольно опустившейся челюстью — Флориэль был пьян, причем быстрота, с которой он поддался действию спиртного, свидетельствовала о давней привычке. Флориэль промямлил что-то по поводу «баб» и «номеров на втором этаже», но у Гила его проект не вызвал энтузиазма. Он не испытывал ни малейшего желания связываться со стареющими потаскухами, едва находившими клиентов даже среди самой непритязательной публики. Гил разъяснил свою позицию Флориэлю, а тот порекомендовал выпить еще пару кружек. Гил скорчил гримасу.
Гил уже собирался уходить, когда почувствовал, что на другом конце стола возросло напряжение. Едва раскрывая рот, Онгер Вермарх обменялся с компаньонами парой поспешных замечаний. Исподтишка контрабандисты следили за четырьмя мрачновато одетыми типами, только что зашедшими в таверну. Принадлежность этих субъектов к числу ищеек Собеса была очевидна даже для Гила. Найон Бохарт с неожиданным интересом всматривался в пену, оставшуюся на дне кружки, в то время как его левая рука опустилась в карман, а потом украдкой мелькнула под стол.
События развивались с поразительной быстротой. Спецагенты Собеса подходили к столу. Онгер Вермарх и два его приятеля вскочили, опрокинув стулья, и бросились к выходу, по пути оттолкнув пару агентов, едва удержавшихся на ногах. Прежде чем кто-нибудь успел что-нибудь сообразить, их уже и след простыл. Найон Бохарт и Шальк Одлбуш тоже вскочили на ноги — в ярости: «Что это значит?»
«Действительно, что бы это значило? — сухо отозвался один из собесовцев. — Три человека удалились из таверны без нашего разрешения».
«Почему бы они спрашивали вашего разрешения? — гневался Бохарт. — Кто вы такие?»
«А как вы думаете, кто мы такие? Позвольте вас просветить. Мы представляем специальный отдел службы социального обеспечения».
«Что ж вы сразу не сказали? — целомудренно удивился Найон Бохарт. — Вы так угрожающе подкрадывались, что мои друзья приняли вас за преступников, и решили убраться подобру-поздорову».
«Пройдемте! — деловито произнес агент, пропуская болтовню мимо ушей. — Все присутствующие. Некоторые вопросы нуждаются в разъяснении. И будьте добры, — тут он кивнул в сторону Бохарта, — поднимите пакет, который вы бросили на пол, и передайте его мне».
Всю компанию вывели из таверны, усадили в закрытый автофургон и отвезли в центр предварительного заключения района Ходж.
Гила отпустили через пару часов. Его допросили бегло; он ответил без утайки на все вопросы, после чего ему приказали идти домой. Флориэль, Маэль Вилли и Югер Харшпитц отделались предупреждениями. Найона Бохарта и Шалька Одлбуша, получивших от контрабандистов пакеты с запрещенными материалами, сочли виновными в антиобщественном поведении. Их обязали искупить свою вину. Их минимальное пособие было сокращено на десять талонов в месяц. Два месяца они должны были отработать в штрафной бригаде службы поддержания чистоты и благолепия, убирая мусор на улицах. Кроме того, им предписали еженедельно проходить вечерний курс интенсивных упражнений в Храме.
Гил возвращался в зябкой темноте. На Ондл-сквере не было ни души. Тонкий месяц Дамара висел над крышами, едва озаряя бесформенные темные фасады с восточной стороны площади. Ни в одном окне не горели огни. Дул холодный ветерок, тишину нарушали только отзвуки шагов самого Гила.
Приоткрыв дверь, Гил проскользнул в мастерскую и с особой остротой почувствовал запах дерева и олифы — такой знакомый, так напоминавший о безопасном домашнем уюте, обо всем, к чему он привязался за долгие годы, что у него слезы навернулись на глаза.
Гил остановился, прислушался, поднялся по лестнице.
Амианте еще не спал. Гил разделся, подошел к кровати отца и рассказал о вечерних событиях. Амианте не высказал никаких замечаний. Тщетно вглядываясь в темноту, Гил никак не мог определить отношение отца к передряге с агентами Собеса. В конце концов Амианте сказал: «Что ж, иди спать. Ты никому не причинил вреда и сам не пострадал, но многому научился. Можно считать, что ночь прошла не даром».
Несколько ободренный, Гил улегся на кушетку и сразу забылся сном, сморенный усталостью.
Он проснулся, почувствовав руку отца на плече: «Пришел агент Собеса — обсудить вчерашние события».
Гил оделся, ополоснул лицо холодной водой, причесался. Спустившись на второй этаж, он увидел Шьюта Кобола и Амианте, сидевших за кухонным столом и прихлебывавших чай — по-видимому, в достаточно благожелательной атмосфере взаимного расположения, хотя бледные губы Шьюта Кобола были сжаты плотнее обычного, а устремленный в пространство взгляд придавал его лицу отсутствующее выражение. Шьют приветствовал Гила сухим кивком и внимательно смерил его глазами — так, будто оказался лицом к лицу с незнакомцем.
Разговор начался в вежливых и сдержанных тонах, причем поначалу Шьют Кобол интересовался лишь описанием происходившего в таверне, предоставляя Гилу самостоятельно выбирать выражения. Мало-помалу, однако, вопросы собесовца стали наводящими, его замечания — резкими. Вместо ожидаемых смущения и покорности у Гила такая перемена вызвала гнев: «Я говорю правду! Насколько мне известно, я не нарушил никаких правил. Вы подозреваете меня в хаотизме?»
«Я ничего не подозреваю. Выводы делаешь ты сам. Несомненно, твои дружеские связи носят безответственный характер. Этот факт, в сочетании с отсутствием уважения к общепринятым убеждениям, замечавшимся ранее, вынуждает меня допускать любые возможности, а не относиться к тебе с автоматическим доверием, какого заслуживает типичный иждивенец».
«Если я не заслуживаю вашего доверия, с моей стороны бессмысленно продолжать разговор. Зачем тратить время впустую?»
Шьют поджал побелевшие губы и повернулся к Амианте: «А вы, иж Тарвок? Неужели вы не понимаете, что пренебрегли отцовскими обязанностями? Почему вы не внушили отпрыску достаточное уважение к нашим учреждениям? Насколько я знаю, вас уже за это упрекали».
«Действительно, припоминаю нечто в этом роде», — Амианте почти незаметно усмехнулся.
Тон Кобола стал еще суше и резче: «В таком случае, может быть, вы сами ответите на мои вопросы? В конечном счете вы несете ответственность за времяпровождение вашего сына, оставляющее желать лучшего. Отец обязан показывать своему сыну пример правдивости, а не уклончивости и неопределенности».
«Что есть истина? — задумчиво произнес Амианте. — Если бы только мы умели безошибочно распознавать правду, когда она у нас перед глазами! Такая способность внушала бы каждому из нас уверенность в правильности наших поступков».
Шьют Кобол с отвращением крякнул: «В этом причина всех ваших затруднений. Истина состоит в том, что человек должен придерживаться общепринятых представлений, в чем еще? Уверенность внушается соблюдением установленных правил».
Амианте встал и повернулся к окну, заложив руки за спину: «Когда-то, давным-давно, был герой по имени Эмфирио. Он провозгласил такую правду, что даже чудища остановились, чтобы его выслушать. Как вы думаете, что было начертано на его волшебной скрижали — постановления Собеса?»
Шьют тоже поднялся на ноги и обратился к Амианте еще более бесстрастным, строго официальным тоном: «Я достаточно подробно разъяснил, чего именно служба социального обеспечения ожидает в обмен на пособия, которыми вы пользуетесь. Если вы желаете продолжать получение этих пособий, вы должны соблюдать постановления. У вас есть какие-нибудь вопросы?»
«Нет».
«Вот именно».
Шьют Кобол слегка поклонился и, собираясь спуститься к выходу, обернулся и сказал: «Даже Эмфирио, если бы он жил в наше время, вынужден был бы соблюдать правила. Исключений нет». С этими словами агент Собеса удалился.
Амианте и Гил спустились в мастерскую вслед за незваным гостем. Гил плюхнулся на скамью перед верстаком и уставился в пространство, подпирая голову руками: «Хотел бы я знать, что сделал бы Эмфирио в наше время! Может быть, Шьют прав, и он стал бы добропорядочным иждивенцем, соблюдающим все правила и постановления?»
Амианте тоже уселся: «Кто знает? В наше время Эмфирио не смог бы встретиться с врагами лицом к лицу, не смог бы назвать тиранов поименно. Ему пришлось бы столкнуться со всеобщей неэффективностью и, возможно, с глубоко укоренившимися механизмами присвоения и растраты чужих денег, не более того. Несомненно, мы получаем слишком мало за свою работу».
«Вряд ли Эмфирио стал бы нелегалом, — рассуждал Гил. — Или, может быть, стал бы? Работал бы честно и тяжело, но отказался бы от пособий?»
«Может быть. Или попытался бы стать мэром Амброя и повысить каждому минимальное содержание».
«А это можно сделать?» — заинтересовался Гил.
Амианте пожал плечами: «У мэра нет настоящей власти, хотя в Хартии он называется «главным исполнительным директором городского управления». По меньшей мере, мэр мог бы потребовать более высокой оплаты наших изделий. Он мог бы настаивать на строительстве фабрик, производящих предметы первой необходимости, которые теперь приходится импортировать».
«Но это значило бы разрешить массовое дублирование!»
«В дублировании как таковом нет ничего преступного или вредного, если оно не подрывает нашу репутацию ремесленников, славящихся ручной работой».
Гил покачал головой: «Собес никогда этого не допустит».
«Возможно. Только если бы мэром стал такой человек, как Эмфирио, дела пошли бы по-другому».
«В один прекрасный день я узнаю, чем кончилась история с Эмфирио! — заявил Гил. — Ведь она чем-то кончилась?»
Амианте скептически кивнул несколько раз подряд, будто подтверждая сомнения, неоднократно зарождавшиеся у него в голове: «Возможно. Но, скорее всего, сказание об Эмфирио — не более чем легенда».
Гил сидел, обхватив голову руками. Через некоторое время он спросил: «И мы никак не можем узнать окончание легенды?»
«В Фортиноне, думаю, она не сохранилась. Если полный текст вообще существует, он, надо полагать, хранится у Историка».
«А как найти этого Историка?»
Амианте, начинавший терять интерес к разговору, принялся затачивать стамеску: «Говорят, что где-то на далекой планете есть Историк, ведущий летопись всех событий, происходящих в населенной людьми части Галактики».
«В том числе событий, происходивших на Хальме и в Фортиноне?»
«Надо полагать».
«А как он узнаёт обо всех этих событиях?»
Нагнувшись над резной ширмой, Амианте уже постукивал киянкой по стамеске: «Очень просто. У Историка в каждой стране, на каждой планете есть корреспонденты».
«Любопытная система!» — заметил Гил.
«Весьма любопытная».
С другой стороны Ондл-сквера, в нескольких шагах вверх по переулку Госгара, за дверью с изображением голубых песочных часов, на мансарде, куда вели четыре крутых лестничных пролета, жила со своей матерью Сонджали Рэйт. Сонджали, девушка невысокая, но грациозная и хорошенькая, могла похвалиться белокурой шевелюрой и невинными серыми глазами. Гил находил ее обворожительной. К сожалению, Сонджали была кокетлива и, прекрасно сознавая преимущества своей внешности, провоцировала безрассудства, то наклоняя голову с соблазнительной усмешкой, то капризно надуваясь.
Однажды после полудня Гил и Сонджали сидели в кафе «Кампари». Гил пытался завязать серьезный разговор, на что Сонджали отвечала бестолковыми развязными шуточками. В довершение ко всему в кафе завалился не кто иной, как Флориэль. Гил нахмурился и сердито откинулся на спинку стула.
«Амианте сказал, что я, скорее всего, найду тебя здесь, — сообщил Флориэль, присаживаясь рядом. — Что вы пьете? «Помардо»? Нет-нет, это не для меня. Официант! Будьте добры, бутыль эдельского вина — белого «Аманура», если найдется».
Гил представил Флориэлю свою спутницу.
«Полагаю, ты слышал новости», — обронил Флориэль.
«Новости? Через месяц, по-моему, выборы мэра. Я закончил новую панель. Сонджали собирается уйти из гильдии полировщиков мрамора и поступить в кондитерское училище».
«Разве это новости? — простонал Флориэль. — Я имею в виду новости! Найона Бохарта отпустили из бригады мусорщиков. Он хочет праздновать, сегодня вечером мы веселимся на славу!»
«Даже так?» — Гил уныло уставился в бокал с вином.
«Именно так. В банкетном зале «Под корявой ивой». Знаешь, где это?»
«Разумеется», — поспешил ответить Гил, не желая выглядеть деревенщиной в обществе Сонджали.
«Это в прибрежном квартале Фёльгера, на реке — лучше я покажу тебе дорогу, а то заблудишься».
«Не уверен, что хочу туда идти, — замялся Гил. — Мы с Сонджали...»
«Она тоже пусть приходит, почему нет? — Флориэль повернулся к Сонджали, пускавшей в ход все свои самые обольстительные ужимки. — Тебе понравится «Под корявой ивой». Вполне респектабельное, но веселое заведение, с великолепным видом на устье реки. Туда часто заходят самые интересные и оборотистые люди города, в том числе многие нелегалы. Даже лорды и леди не брезгуют — инкогнито, разумеется».
«Никогда там не была! Мне так хочется пойти!»
«Твоя матушка рассердится, — ворчливее, чем ему хотелось бы, заметил Гил. — Она тебе не разрешит слоняться по тавернам».
«А ей об этом знать не обязательно! — заявила Сонджали с поразившей Гила нахальностью. — Кроме того, как раз сегодня вечером она занята — обслуживает торжественный ужин гильдии».
«Прекрасно! Замечательно! Превосходно! — Флориэль всецело одобрял намерения спутницы Гила. — Пойдем все вместе».
«Что ж, раз уж на то пошло... — раздраженно пробормотал Гил. — Надо полагать, ничего другого не остается».
Сонджали возмущенно выпрямилась и расправила плечи: «Как это понимать? Если тебя настолько смущает перспектива показаться в моем обществе, я могу никуда не ходить!»
«Ничего подобного у меня и в мыслях не было! — запротестовал Гил. — Не следует приписывать мне то, чего я не говорил».
«Ничего я не приписываю! — заявила разъяренная Сонджали. — Уверена, что иж Узсвис не откажется проводить меня к банкетному залу, а дорогу домой я уж как-нибудь и сама найду. В темноте».
«Брось эти глупости! — отрезал Гил. — Пойдем вместе».
«Так-то, не задирай нос».
Гил почистил красновато-фиолетовые галифе, выгладил пиджак испускающим клубы пара утюгом, вставил новые жесткие прокладки под отвороты сапог и начистил до блеска сочлененные бронзовые наголенники. Покосившись на Амианте, подчеркнуто не замечавшего его приготовления, Гил нацепил на колени пару орнаментальных розеток со свободно спускающимися черными лентами, после чего напомадил золотисто-каштановые волосы так, что они стали почти темными. Еще раз бросив быстрый взгляд на Амианте, он закрутил локоны, висевшие над ушами, в кудряшки, игриво обращенные концами вверх.
Флориэль был искренне поражен его внешностью. Сам он надел свободный изящный костюм из темно-зеленого сукна и мягкую черную бархатную шапочку. Вдвоем они подошли к дому с голубым изображением песочных часов на двери. Сонджали ожидала их, распахнула дверь, как только они постучали, и сразу приложила палец к губам: «Мамаша еще дома. Я сказала ей, что пойду навещу Гейде Анструт. Подождите на углу».
Слегка задыхавшись от пробежки, она присоединилась к ним уже через пять минут — разгоряченное проказой, ее личико стало еще очаровательнее: «Может быть, захватить Гейде? Она любит повеселиться и развлечет всю компанию. Не думаю, чтобы она когда-нибудь проводила время в таверне. Я тоже в таких местах обычно не бываю. Разумеется».
Гил неохотно согласился на присутствие Гейде — оно лишало его всякой надежды провести час-другой наедине с Сонджали. Кроме того, необходимость платить за Гейде отягощала его и без того скудный бюджет, так как Флориэль вряд ли собирался играть роль галантного кавалера Гейде, высокой худощавой девицы с клювовидным носом и на редкость узким лбом под шалашиком коротко стриженых жестких черных волос.
Тем не менее, Сонджали стала бы дуться, если бы Гил отказал. В результате Гейде Анструт с энтузиазмом согласилась принять участие в вечеринке, а Флориэль, как и следовало ожидать, дал ясно понять, что не намерен брать на себя обязанности устроителя развлечений Гейде.
Капсула Обертренда доставила всех четверых в Южный Фёльгер, откуда оставалось два шага до Хайялис-парка. Они поднялись на небольшую пологую возвышенность, продолжавшую прерывистую гряду и севернее, в Вейже, превращавшуюся в холмы Данкума. Здесь, однако, река струилась прямо под ногами, поблескивая рыжевато-фиолетовыми, пыльно-золотистыми и мутно-оранжевыми отсветами заката. Банкетный зал «Под корявой ивой» находился рядом — шаткое сооружение из столбов под навесом на обширной площадке, открытой насквозь в теплые дни и закрывавшейся перегородками и ставнями в холодную и ветреную погоду. В качестве фирменного блюда здесь подавали жареных на гриле грязевых угрей с эспержем под острым соусом и бледным легким вином из прибрежных виноградников к югу от Амброя.
Найон Бохарт еще не прибыл. Гил, Флориэль, Сонджали и Гейде нашли свободный стол. Когда приблизился официант, оказалось, что Гейде ужасно проголодалась — она еще не обедала. Гил мрачно наблюдал за тем, как она поглощала невероятное количество угрей с эспержем. Между тем Флориэль заметил, что собирается построить или купить небольшую парусную лодку, а Сонджали выразила чрезвычайный интерес к плаванию под парусом в частности и к путешествиям вообще, в связи с чем у них завязалась оживленная беседа, тогда как Гил остался в стороне и разочарованно следил за исчезновением угрей (в том числе тех, которых он заказал для Сонджали, отказавшейся их даже попробовать) в ненасытной утробе долговязой Гейде.
Наконец явился Найон Бохарт, в компании безвкусно одетой женщины чуть старше его. Гилу показалось, что он узнал одну из «гейш», сидевших на софе в таверне Кичера. Найон представил спутницу, назвав ее Мартой, но не упомянув, к какой гильдии она относилась. Вскоре пришли Шальк и Югер, а за ними и Вилли Маэль в сопровождении девицы с вульгарными манерами и слишком заметной копной волос, выкрашенных в пламенно-красный цвет. Будто подчеркивая презрение к условностям, она надела плотно облегающее черное сетчатое трико, практически не скрывавшее ни один из контуров фигуры. Увидев подругу Маэля, Сонджали неодобрительно вскинула брови. Гейде тоже вытаращила глаза на новоприбывшую, утирая рот тыльной стороной руки, но, по-видимому, ей было все равно, в какой компании она оказалась.
Принесли кувшины с вином, бокалы наполнялись и опорожнялись. Солнце зашло, наступила ночь. Зажгли цветные фонари. Музыкант, которого представили как уроженца Манговых островов, принялся исполнять ритмичные любовные песни островитян, аккомпанируя себе на лютне.
Найон Бохарт был необычно молчалив. Гил подозревал, что двухмесячное наказание научило его осторожности, если и не превратило бунтаря в добропорядочного горожанина. Выпив пару бокалов вина, однако, Бохарт покосился на вход в банкетный зал, бросил быстрый взгляд на Сонджали, подтащил стул поближе к ней и, казалось, снова стал самим собой: одновременно мрачным и веселым, циничным и доступным, скрытным и разговорчивым. К облегчению Гила Гейде отвлеклась, болтая с Шальком Одлбушем, причем Шальк даже налил ей полный бокал вина. Гил повернулся к Сонджали, веселившейся по поводу какой-то шутки Флориэля; она встретилась глазами с Гилом, но как будто не видела его. Гил глубоко вздохнул, открыл рот, чтобы вмешаться в разговор, снова закрыл рот, отвернулся и угрюмо опустил голову.
Теперь Найон рассказывал о своих злоключениях в штрафной бригаде Собеса. Все замолчали, чтобы послушать. По словам Бохарта, сперва его препроводили в управление и долго допрашивали, после чего ему строго запретили впредь поддерживать какие-либо связи с контрабандистами. Найона предупредили, что его потенциал очень высок и что, если он не одумается, ему грозит реабилитация. Гейде, дожевывавшая остатки эспержа, вдруг спросила: «Вот чего я никогда не понимала: нелегалы — не иждивенцы, они не получают пособия, на них не заведены штрафные счетчики. Таким образом, нелегала нельзя реабилитировать?»
«Нет, — отозвался Бохарт. — Нелегала, объявленного преступником, изгоняют за одну из четырех границ Фортинона. Просто бродяг и лиц без определенных занятий изгоняют на восток, в Бэйрон. Контрабандистов ожидает худшая участь — их выгоняют на Щелочные солончаки. За тяжкие преступления полагается изгнание «на два вершка» в Борредель. Мне все это объяснил следователь по особым делам. Я ему говорю, что я не преступник и ничего особенного не сделал, а он талдычит, что я нарушил правила. Я намекнул, что, дескать, лишние правила-то пора бы и отменить, но он даже не рассмеялся».
«Разве нет какого-нибудь способа изменить правила?» — спросила Сонджали.
«Понятия не имею, — пожал плечами Найон Бохарт. — Надо полагать, генеральный инспектор делает то, что считает нужным».
«Странная у нас страна, надо сказать, — заметил Флориэль. — Когда все это началось? И чем все это кончится?»
Гил подался вперед: «В древности столицей Фортинона был Тадеус. Тогда служба соцобеспечения была просто отделом, одним из множества правительственных департаментов. Потом, когда Тадеус разбомбили, не стало никакого правительства, и больше некому было менять правила Собеса. С тех пор они и не меняются».
«Ага! — заинтересовался Бохарт. — И где ты это узнал?»
«У отца».
«Что ж, если ты у нас все знаешь, объясни, как изменить чертовы правила?»
«В Фортиноне нет правительства. В Амброе всегда было городское управление, возглавляемое мэром, но Собес фактически взял на себя все управленческие функции».
«Мэр? Мэр — никто, мэр ничего не может, — проворчал Бохарт. — Теперь он просто хранитель городских исторических документов».
«Что ты себе позволяешь? — изображая шуточное возмущение, воскликнул Флориэль. — Разве ты не знаешь, что мэр — троюродный брат моей матери? Из чего само собой следует, что он достойный, уважаемый человек».
«По меньшей мере, его нельзя изгнать или отправить на реабилитацию, — сказал Гил. — Если бы мэром стал такой человек, как Эмфирио — а выборы, кстати, через месяц — он мог бы настоять на соблюдении положений Хартии Амброя, и Собесу пришлось бы подчиниться».
Маэль Вилли усмехнулся: «Представьте себе! Всем поднимут пособие! А собесовцы займутся уборкой мусора и доставкой почты».
«Кто может быть избран мэром? — спросил Флориэль. — Кто угодно?»
«Конечно, кто угодно, если мэром угораздило стать троюродного братца твоей матушки!» — съязвил Найон Бохарт.
«Он выдающийся человек!» — назидательно поднял палец Флориэль.
Гил заметил: «Обычно выдвигается кандидатура одного из старейших членов совета председателей гильдий. Этого единственного кандидата, естественно, избирают и переизбирают, и он занимает должность мэра до самой смерти».
«А кто такой Эмфирио? — спросила Гейде. — Где-то я слышала это имя».
«Мифический герой, — ответил Найон Бохарт. — Персонаж межзвездной легенды».
«Не сочтите меня за дуру, — продолжала Гейде с решительно натянутой улыбкой, — но я все-таки не понимаю, в чем заключалось бы преимущество выдвижения кандидатуры мифического героя на должность городского мэра. Что от этого изменится к лучшему?»
«Яне предлагал выбирать Эмфирио, — объяснил Гил. — Я сказал, что такой человек, как Эмфирио, может быть, оказался бы способен настоять на реформах».
Флориэль пьянел на глазах. Он разразился глупым хохотом: «А что? Давайте выберем Эмфирио, мифический он или не мифический!»
«Правильно! — поддержал его Маэль. — Выберем Эмфирио! Я — за, обеими руками!»
Гейде презрительно поморщила нос: «Все равно не вижу в этом никакой пользы».
«Никакой реальной выгоды в этом нет, — отозвался Найон Бохарт. — Но это было бы забавной шуткой, дурачеством, выражением протеста, называйте это как хотите. Почему бы не показать нос Собесу?»
«Дурацкая затея, что правда, то правда, — хмыкнула Гейде. — Детские шалости».
Неодобрение Гейде подстегнуло желание Гила поддержать приятелей: «По крайней мере иждивенцы вспомнят, что в жизни есть что-то, кроме ожидания следующей выдачи талонов!»
«Так точно! — воскликнул Найон. — Хорошо сказано, Гил! А я и не подозревал, что ты у нас, оказывается, отпетый смутьян!»
«Все равно это глупости», — фыркнула Гейде. Схватив бокал, она залпом отправила в желудок его содержимое.
Флориэль пожал плечами: «А что не глупости? Будет чем заняться, и то ладно. Как становятся мэром?»
«Как ни странно, я могу ответить на этот вопрос, хотя у моей матери нет ни двоюродных, ни троюродных братьев, — ответил Бохарт. — Все очень просто. Руководит процессом выборов не кто иной, как мэр, потому что в принципе его управление не подчиняется службе социального обеспечения. Кандидат обязан передать мэру залог в размере ста талонов, а мэр, в свою очередь, обязан включить имя кандидата в список, который вывешивают на доске объявлений на Муниципальном плаце. В день выборов все желающие проголосовать идут на Муниципальный плац, просматривают список кандидатов и заявляют о своем выборе писарю, подсчитывающему голоса».
«Таким образом все, что нужно — сто талонов, — произнес Флориэль. — Я внесу десятку, так и быть».
«Негодник! — погрозила ему пальчиком Сонджали. — Хочешь отнять синекуру у своего родственника?»
«Хорош родственник! Старый имбецил и мошенник! Месяца не прошло с тех пор, как он прошел мимо меня и моей матери и сделал вид, что нас не замечает. Раз уж на то пошло, я готов внести пятнадцать талонов!»
«И поддельного чека не дам на вашу затею! — твердо заявила Гейде. — Смехотворное ребячество! Смотрите, вас опять привлекут за нарушение правил».
«Вношу десять талонов! — тут же встрепенулся Гил. — Хотя черт с ними, пятнадцать!»
«С меня пятерка!» — игриво покосившись на Бохарта, вызвалась Сонджали.
Шальк, Маэль и Югер пообещали дать по десятке каждый, а спутницы Найона и Шалька со смехом обязались пополнить казну предвыборной кампании еще десятью талонами.
Развалившись на стуле с полуприкрытыми глазами и блуждающей усмешкой, Найон Бохарт переводил взгляд с одного лица на другое: «Насколько я понимаю, у нас на кону уже семьдесят пять талонов. Что ж, добавлю двадцать пять для ровного счета. Кроме того, я берусь передать деньги мэру».
Гейде напряженно выпрямилась и что-то пробормотала на ухо Сонджали. Та нахмурилась и нетерпеливо отмахнулась.
Флориэль наполнил все бокалы и предложил тост: «За Эмфирио, нового мэра Амброя!»
Все выпили, после чего Гил сказал: «Мы забыли об одном обстоятельстве. Что, если судьба улыбнется, произойдет невероятное, и Эмфирио так-таки изберут мэром? Что тогда?»
«Размечтался! Это невозможно, — отозвался Бохарт. — Даже если бы это случилось... хотя... кое-кто начал бы кое о чем задумываться...»
«Кое-кому следовало бы задуматься о том, как себя вести! — строго объявила Гейде. — По-моему, вы задумали непристойность».
«Нашла место и время строить из себя блюстительницу нравов! — возмутился Флориэль. — Никому не запрещается немного позабавиться. В конце концов, мы даже правил-то никаких не нарушаем».
Гейде повернулась к Сонджали: «Ты не думаешь, что нам пора домой?»
«Куда торопиться? — удивился Флориэль. — Вечер только начинается!»
«Действительно! — подняла бокал Сонджали. — Гейде, ты слишком много беспокоишься. Как солнце зашло, так сразу и домой. Как будто мы школьницы какие-нибудь. Что о нас подумают друзья?»
«Я хочу домой», — уперлась Гейде.
«А я не хочу! — отрезала Сонджали. — Не хочу, и все. Что ты будешь с этим делать?»
«Одна я возвращаться не могу, — сказала Гейде. — В этом районе ночью может случиться все, что угодно». Она поднялась на ноги и продолжала стоять, сложив руки в позе терпеливого ожидания.
Гил пробормотал: «Ну ладно. Сонджали, нам придется, наверное, идти».
«Но я не хочу уходить. Мне весело. Почему бы тебе не проводить Гейде домой? Ты можешь сразу вернуться».
«Как же так? К тому времени, как я вернусь, все уже будут расходиться!»
«Ничего, ничего! — успокоил его Бохарт. — Сегодня мы празднуем до рассвета! Кстати, можно сменить обстановку. Я знаю местечко получше, там можно встретить интересных и полезных людей».
Гил повернулся к Сонджали: «Ты не хочешь прогуляться? Мы могли бы поговорить...»
«Гил, будь человеком! Такой пустяк, а мне здесь весело!»
«Ну хорошо, — Гил вздохнул и повернулся к Гейде. — Пойдем».
«Захолустный притон! — заявила Гейде, как только они вышли из таверны. — Никогда бы сюда не пришла, если б знала, в какой компании окажусь! По-моему, все твои друзья — нелегалы. О них следовало бы доложить в Собес».
«Ничего подобного! — возразил Гил. — Они такие же нелегалы, как я».
Гейде многозначительно хмыкнула и больше не раскрываларот.
Они доехали в капсуле до Брюбена, дошли до Ондл-сквера, углубились в переулок Госгара и остановились у дома, где жила Гейде. Открыв дверь и заходя внутрь, Гейде обернулась и ухмыльнулась, обнажив большие редкие зубы: «Вот мы и пришли. Здесь тихо, нет никаких похабников и потаскух... Я не говорю, конечно, о Сонджали, она просто испорченная девчонка с извращенными наклонностями. Не желаешь зайти? Я могла бы заварить чаю. В конце концов, еще не слишком поздно».
«Нет, спасибо, — отказался Гил. — Я предпочитаю вернуться к друзьям».
Дверь тут же захлопнулась у него перед носом. Пересекая Ондл-сквер на обратном пути, Гил заметил, что в мастерской еще горел приглушенный занавесками свет: Амианте продолжал вырезать очередную панель или просто засиделся за чтением вырезок из древних газет. Гил невольно замедлил шаги, подумав, что отец, наверное, тоже был бы не прочь выпить и повеселиться в таверне. Скорее всего нет... Тем не менее Гил еще несколько раз оборачивался, чтобы увидеть отблески одинокой лампы в круглых янтарных просветах двери.
Вернувшись в капсуле Обертренда на южную окраину Фёльгера, Гил поднялся на гребень прибрежной возвышенности к банкетному залу «Под корявой ивой». К своему огромному разочарованию он сразу заметил, что в заведении уже потушили огни — все посетители разошлись, оставались только уборщица и официант.
Гил подошел к официанту: «Я здесь выпивал с друзьями, за этим столом. Они не сказали, куда пошли?»
«Никто ничего не говорил. Они здорово развеселились, и не удивительно — столько вина выпили! Нет, не знаю, куда они пошли».
Гил медленно спустился с холма. Может быть, они отправились в таверну Кичера, что в районе Като? Вряд ли. Гил горестно рассмеялся и пошел пешком по темным, отзывающимся эхо улицам Фёльгера, мимо каменных складов и хижин, сложенных из древнего черного кирпича. Со стороны устья реки наползал туман, и вокруг редких фонарей сияли влажные ореолы. Наконец, уныло опустив плечи, промокший Гил доплелся до Ондл-сквера. Здесь он остановился, после чего медленно прошел в переулок Госгара и приблизился к двери с изображением голубых песочных часов. Сонджали жила на четвертом, мансардном этаже. Окна четвертого этажа глухо темнели. Гил сел на ступеньку и стал ждать. Прошло полчаса. Вздохнув, Гил поднялся на ноги. Скорее всего, Сонджали давно вернулась домой и легла спать. Он тоже пошел домой и улегся спать.
Проснувшись следующим утром, Гил обнаружил, что Амианте уже встал и хозяйничал на кухне. Помывшись и одевшись в рабочий комбинезон, Гил спустился к готовому завтраку.
«Ну и как? — спросил Амианте. — Повеселились?»
«От души. Ты слышал о банкетном зале «Под корявой ивой»?»
Амианте кивнул: «Приятное место. Там все еще подают грязевых угрей с эспержем?»
«Ага, — Гил прихлебывал чай. — Найон Бохарт был в центре внимания. Еще там был Флориэль. И пара других выпускников нашего класса наглецов и упрямцев».
«Да-да, понятное дело».
«Ты знаешь, что через месяц выборы мэра?»
«Забыл. Без тебя и не вспомнил бы. Подошло время, стало быть».
«Мы решили собрать сотню талонов и внести имя Эмфирио в список кандидатов».
Амианте поднял брови. Помолчав, он отхлебнул чаю и заметил: «У агентов Собеса нет чувства юмора».
«Какое им дело? Мэрия и выборы мэра не входят в их компетенцию».
«В компетенцию службы социального обеспечения входит все, чем занимаются иждивенцы».
«Но что они могут сделать? Никакими правилами не запрещается выдвигать кандидатуру мэра!»
«Кандидатуру мертвеца? Кандидатуру легендарного героя?»
«Значит, мы нарушим правила?»
«Строго говоря, если буквально истолковывать действующие постановления, никакого нарушения нет, так как в данном случае вы никого не вводите в заблуждение. Если большинство горожан желает выбрать мэром легендарного персонажа... Конечно же, могут существовать возрастные ограничения, могут потребовать предъявления справки о прописке кандидата по месту жительства — и так далее, и тому подобное. Всегда найдут, к чему придраться. В таком случае, конечно, имя Эмфирио нельзя будет даже вывешивать на доске объявлений».
Гил коротко кивнул. В конце концов, какая разница? Никакого значения вся эта затея все равно не имела... Гил спустился в мастерскую, подточил стамески и углубился в работу над ширмой — то и дело поглядывая на дверь. Должна же, в конце концов, появиться Сонджали! Скоро она постучит, заглянет в мастерскую — кроткая, расстроенная до слез — чтобы попросить прощения за вчерашнее свинство...
Никто не постучал. Милое бледное лицо так и не появилось.
Ближе к вечеру, когда Гил уже открыл входную дверь настежь, чтобы впустить янтарный солнечный свет, в проеме возникла фигура Шалька Одлбуша: «Привет, Гил Тарвок! Прилежно трудимся?»
«Как видишь, — Гил отложил инструмент, повернулся на скамье. — А ты что тут делаешь? Что-нибудь случилось?»
«Ничего не случилось, ровным счетом. Вчера вечером ты подрядился внести пятнадцать талонов на общественно полезное дело. Найон попросил меня зайти, взять деньги».
«Да-да, конечно», — Гил, однако, колебался. При свете дня, на трезвую голову шутка казалась довольно-таки нелепой и бессмысленной. Даже опасной. Точнее — глумливой, безвкусно-издевательской. Тем не менее, как заметил Амианте, если какая-то часть населения не прочь проголосовать за легендарного героя, почему бы не предоставить такую возможность?
Гил тянул время: «Куда вы исчезли из банкетного зала?»
«Ну, скажем так, направились в одну частную резиденцию — выше по течению реки. Ты зря не вернулся. Мы славно провели время».
«Очень рад».
«У Флориэля губа не дура, умеет подбирать девиц, — тут Шальк Одлбуш наклонил голову и покосился на Гила с напускным подозрением. — Чего нельзя сказать о тебе. Ты зачем страховидную образину притащил?»
«Никого я никуда не таскал! И даже не приглашал. Пришлось провожать ее домой, вот и все».
Шальк безразлично пожал плечами: «Ладно, давай пятнадцать талонов. Мне пора бежать».
Гил нахмурился, покривил нос — что было делать? Он бросил взгляд на отца, почти надеясь, что тот нравоучительно упрекнет его за расточительность и неблагоразумие, но Амианте отказывался что-либо замечать.
Гил открыл шкаф, отсчитал пятнадцать талонов и протянул их Шальку: «Держи».
Шальк кивнул: «Превосходно! Завтра отправимся на Муниципальный плац и выдвинем кандидатуру на должность мэра».
«Кто пойдет?»
«А кто хочет, тот и пойдет. Вот будет потеха! Собесовцы забегают, как тараканы на сковородке!»
«Надо полагать».
Шальк попрощался взмахом руки и был таков.
Гил вернулся к скамье и сел спиной к верстаку, лицом к отцу: «Ты думаешь, я правильно сделал?»
Амианте отложил стамеску: «Не вижу состава преступления».
«Понятное дело — но разве это не глупо? Может быть, даже небезопасно. Никак не могу решить. В конце концов, мэр — чисто ритуальная фигура, марионетка».
«Совершенно неверно! — воскликнул Амианте с яростной энергией, заставшей Гила врасплох. — Должность мэра учреждена гражданской Хартией и существует с незапамятных времен!» Амианте прервался, о чем-то задумался и тихо, презрительно хмыкнул — к чему относилось это хмыканье, Гил не имел ни малейшего представления.
«Но что он может, этот мэр?» — спросил Гил.
«Он может... по меньшей мере, он мог бы попытаться настаивать на соблюдении положений Хартии, — Амианте поднял глаза к потолку, нахмурился. — Конечно, собесовцы могут возразить, что их правила практически заменили Хартию — но, опять же, Хартию никто никогда не отменял, о чем свидетельствует само существование мэрии!»
«Хартия древнее правил Собеса?»
«О да. Намного древнее. Кроме того, я бы сказал, что она носит более глубокий, всеобъемлющий характер, — к Амианте вернулась обычная бесстрастная задумчивость. — Должность мэра — последнее функциональное проявление разрушенной системы ценностей, что достойно сожаления». Амианте нерешительно помолчал, поджал губы: «Я считаю, что мэр мог бы сыграть полезную роль, если бы стал настаивать на соблюдении принципов, провозглашенных Хартией... Трудная задача, однако. Обременительная и опасная».
«Почему трудная? — поинтересовался Гил. — Ведь Хартия еще действительна?»
Амианте постучал себя пальцем по подбородку и застыл, глядя на Ондл-сквер через проем открытой двери. Гил даже не понял, расслышал ли отец его вопрос.
Наконец Амианте ответил — как показалось Гилу, чрезмерно иносказательно и уклончиво: «Свободами, привилегиями и возможностями необходимо постоянно пользоваться, даже если это неудобно и несвоевременно. В противном случае они выходят из употребления и, если так можно выразиться, приходят в непригодность. Мало-помалу они начинают противоречить общепринятым представлениям и, в конечном счете, формализованным правилам. Иногда человек, настаивающий на соблюдении прерогатив, производит впечатление сварливого и вздорного упрямца, но на самом деле оказывает услугу всем и каждому. Свобода по своей природе не должна и не может становиться неотъемлемым правом, но законы и правила не должны быть основанием для преследований и репрессий». Амианте говорил все тише и тише; в конце концов его голос полностью замер — он приподнял стамеску и рассматривал ее так, как будто никогда раньше не видел ничего подобного.
Гил нахмурился: «Значит, ты считаешь, что мне следовало бы попытаться стать мэром и заставить Собес соблюдать Хартию?»
Амианте улыбнулся, пожал плечами: «По этому поводу не могу ничего посоветовать. Каждый решает за себя. Когда-то в молодости мне представилась возможность сделать нечто в этом роде. Но меня разубедили, и с тех пор я никогда не чувствовал себя в своей тарелке. Может быть, мне просто недостает храбрости».
«О чем ты говоришь? — возмутился Гил. — Я не знаю никого храбрее!»
Амианте печально усмехнулся, покачал головой и вернулся к работе.
На следующий день, около полудня, к Гилу зашли Найон, Флориэль и Шальк — возбужденные, нервные, полные энергии. Найон, в черно-коричневом костюме, выглядел старше своих лет. Флориэль был в рассеянно-дружелюбном настроении. «Куда ты пропал позавчера вечером? — с наигранным простодушием спросил он. — Мы тебя ждали и ждали и ждали... Наконец решили, что ты, наверное, пошел домой или... — тут Флориэль подмигнул, — решил немного позабавиться с Гейде».
Гил с отвращением отвернулся.
Флориэль пожал плечами: «Хочешь дуться — дуйся, дело твое».
Найон сказал: «Есть небольшая загвоздка. Мы не можем зарегистрировать Эмфирио кандидатом, пока он не прописан по какому-нибудь месту жительства добропорядочного амбройского иждивенца, не подвергавшегося дисциплинарным взысканиям. Я только что отбарабанил срок в штрафной бригаде, обо мне и речи нет. У Флориэля и Шалька неприятности в гильдиях. Маэля выгнали из Храма. Югер... ну, да ты знаешь Югера. Он просто не подходит. Так что мы решили выдвинуть тебя под прозвищем «Эмфирио», — Найон подошел поближе, по-братски хлопнул Гила по спине. — Эй, ты у нас можешь стать следующим мэром Амброя!»
«Но я не хочу быть мэром!»
«Не беспокойся, шансов у тебя почти никаких».
«Разве нет возрастных ограничений? В конце концов...»
Найон покачал головой: «Ты — добропорядочный иждивенец без взысканий за прошедший год и полноправный член гильдии, не внесенный в храмовый черный список. Другими словами, вполне приемлемый кандидат».
Со стороны Амианте, сгорбившегося за верстаком, послышался короткий смешок. Все повернулись к нему, но Амианте больше не издавал никаких звуков. Гил нахмурился. Он не хотел ввязываться в эту историю, не оставляя себе пути для отступления. Тем более, что напористое участие Бохарта лишало Гила какой-либо возможности контролировать события. Если, конечно, он не постарается взять на себя руководящую роль — что означало бы вступить в конфликт (или по меньшей мере в соревнование) с Найоном Бохартом.
С другой стороны — как отметил Амианте — в выдвижении кандидатуры Гила на должность мэра не было ничего незаконного или достойного порицания. По существу, не было никаких оснований отказываться от участия в выборах под псевдонимом «Эмфирио», если компетентные органы могли удостовериться в том, что кандидатом на самом деле является иждивенец Гил Тарвок.
«Не возражаю, — сказал Гил, — но с одним условием».
«А именно?»
«Распоряжаться буду я. Вам придется выполнять мои указания».
«Указания? Какие еще указания? — Найон Бохарт поморщился, скривил рот. — Что ты, в самом деле!»
«Не нравится — выдвигай свою кандидатуру».
«Ты прекрасно знаешь, что это невозможно».
«В таком случае тебе придется согласиться с моими условиями».
Раздосадованный Найон поднял глаза к потолку: «Что ж, если тебе не терпится устраивать целое представление...»
«Называй это как хочешь, — краем глаза Гил замечал, что Амианте напряженно прислушивается к разговору; теперь, прежде чем снова наклониться над верстаком, отец слегка усмехнулся. — Значит, ты согласен с моим условием?»
Найон скорчил гримасу, улыбнулся и снова стал самим собой: «Да, разумеется. Какая разница, кто распоряжается? Ничей престиж не пострадает. Главное — устроить великолепный фарс!»
«Хорошо. Я не хочу, чтобы во всей этой затее были замешаны какие-нибудь нелегалы или преступники. Никоим образом. Необходимо строго соблюдать все правила».
«Не каждый нелегал — человек безнравственный», — возразил Найон.
«Совершенно верно!» — отозвался со своей скамьи Амианте.
Бросив взгляд на отца, Гил ответил: «Тем не менее, нелегалов, с которыми ты водишься, высоконравственными людьми назвать трудно. Я не хотел бы оказаться игрушкой в руках твоих знакомых».
Найон поджал губы — на мгновение показались острые белые зубы: «Похоже на то, что ты действительно решил делать все по-своему».
Гил с облегчением развел руками: «Замечательно! Вы как-нибудь обойдетесь без меня. По сути дела...»
«Нет-нет, — прервал его Бохарт. — Как же мы обойдемся без тебя? Без изобретателя гениального плана? Чепуха! Это было бы недостойным плагиатом!»
«Тогда — никаких нелегалов. Никаких заявлений, манифестов и мероприятий — ничего вообще — без моего предварительного утверждения».
«Но ты же не можешь быть повсюду одновременно!»
Десять секунд Гил сидел и молча смотрел на Бохарта. Он уже собрался было открыть рот, чтобы окончательно и бесповоротно отказаться от участия в проекте, когда Бохарт пожал плечами: «Пусть будет по-твоему».
Явившись в мастерскую Амианте, Шьют Кобол горячо протестовал: «Курам на смех! Молокосос, практически еще подросток — в списке кандидатов на должность мэра! И в довершение ко всему называет себя «Эмфирио». Как это называется? Это ни в какие ворота не лезет!»
Амианте вкрадчиво спросил: «Разве нарушаются какие-нибудь правила?»
«Без всякого сомнения это неуместная, неприличная выходка! Насмешка над внушающей благоговение, почтенной должностью. Многие будут возмущены и введены в заблуждение!»
«Если те или иные поступки не противоречат правилам, значит, они уместны и приличны, — сказал Амианте. — А если они уместны и приличны, значит, так может поступать любой иждивенец, и никто ему не указ».
Лицо Шьюта Кобола стало кирпично-красным: «Неужели вы не понимаете, что мне придется подать объяснительную записку — даже если мне не объявят выговор? Начальник спросит: почему я не предотвратил хулиганскую выходку подопечных? Что ж, очень хорошо. Вы намерены упрямствовать — я тоже могу быть упрямым. На мое рассмотрение как раз представили запрос об увеличении вашего пособия. Я могу рекомендовать или не рекомендовать его. Мне придется отказать в удовлетворении запроса, сославшись на ваше несознательное, пренебрежительное отношение к общественным обязанностям. Создавая проблемы для меня, вы ничего не выигрываете!»
Амианте стоял на своем: «Действуйте по своему усмотрению».
Шьют Кобол резко повернулся к Гилу: «А ты что скажешь?»
Гил, до сих пор относившийся к своей кандидатуре без энтузиазма, теперь едва сдерживался — голос его дрожал от ярости: «Правила не нарушаются. Почему я не могу внести свое имя в список кандидатов?»
Шьют Кобол распахнул дверь и выскочил из мастерской.
«Ну и ну! — пробормотал Гил. — Возникает впечатление, что Найон и его нелегалы правы, и собесовцы бегают, как тараканы на сковородке!»
Амианте ответил не сразу. Он сидел, поглаживая маленький подбородок, служивший недостаточным основанием лицу с массивными скулами и высоким лбом. «Настало время!» — сказал наконец Амианте каким-то подавленным, глухим голосом.
Гил с удивлением взглянул на отца — тот разговаривал сам с собой. «Настало время!» — повторил Амианте.
Гил уселся за верстак и принялся за работу. То и дело он недоуменно поглядывал на Амианте, сидевшего и смотревшего на площадь в открытый дверной проем. Губы Амианте время от времени шевелились, как будто он произносил беззвучные заклинания. Через некоторое время он встал, открыл шкаф, достал свою папку с древними документами и стал перелистывать бумаги. Гил наблюдал за происходящим с возрастающим беспокойством.
Вечером Амианте надолго задержался в мастерской. Гил ворочался в постели и долго не мог уснуть, но не спустился узнать, чем занимается отец.
На следующее утро в мастерской пахло чем-то острым и кисловатым. Гил не задавал вопросов; Амианте не предлагал объяснений.
В тот же день Гилу предстояло участвовать в пикнике, устроенном правлением гильдии на Колчедановом острове, километрах в тридцати от амбройского побережья. Небольшой скалистый выступ посреди моря мог похвалиться лишь редкими, согбенными непрестанным ветром деревцами, павильоном, несколькими рыбацкими хижинами и рестораном. Гил надеялся, что его политические амбиции не привлекут внимания — в конце концов, городская предвыборная кампания давно превратилась в условность и никем не рекламировалась. Но не тут-то было. День-деньской его покровительственно похлопывали по плечу и поддразнивали, за ним исподтишка наблюдали, его избегали. Несколько молодых людей и девушек интересовались тем, почему он выбрал такое незаурядное прозвище, какими побуждениями он руководствуется, каковы будут его планы в том случае, если его изберут. Гил не смог толково ответить на все вопросы. Он не хотел признаваться в том, что ввязался во всю эту историю спьяну, поддавшись соблазну устроить фарс назло Собесу, и согласился выдвинуть свою кандидатуру только потому, что боялся опозориться в глазах приятелей. Его могли обвинить в хаотизме. Униженный и раздраженный, он с нетерпением ждал окончания загородной вечеринки. Когда он вернулся в Амброй, Амианте дома не было. В мастерской еще чувствовался кисловатый запах, подмеченный Гилом с утра.
Амианте вернулся очень поздно, что случалось редко.
На следующий день горожане обнаружили на стенах многих домов в Брюбене, Нобиле, Фёльгере, Додрехтене, Като, Ходже и Вейже, а также кое-где в Годеро и Восточном Посаде, плакаты, объявлявшие крупными коричневыми буквами на сером фоне:
«Перемены к лучшему зависят только от нас!
ПУСТЬ НАШИМ СЛЕДУЮЩИМ МЭРОМ
СТАНЕТ ЭМФИРИО!»
Гил разглядывал плакаты с изумлением. Несомненно, для их изготовления потребовалось дублирование, копирование, размножение: как еще можно было объяснить одновременное появление множества одинаковых афиш?
Один из плакатов висел прямо напротив дома Амианте, на виду у прохожих, пересекавших Ондл-сквер. Гил наклонился к афише, понюхал краску и узнал островато-кислый запах, наполнявший мастерскую с утра перед его поездкой на Колчедановый остров.
Усевшись на скамью в сквере, Гил удрученно воззрился на площадь. Опасная, мучительно противоречивая ситуация! Как его отец мог позволить себе такую безответственность? Какая муха его укусила? Какими извращенными побуждениями он руководствовался?
Гил поднялся было на ноги, но снова опустился на скамью. Он не хотел возвращаться домой, не хотел говорить с отцом... И все же — не мог же он сидеть часами, как пень, посреди многолюдного сквера!
Заставив себя встать, он нехотя пересек площадь.
Амианте стоял у верстака, размечая рисунок новой панели: «Окрыленное существо срывает плод Древа жизни». Основой служил темный блестящий щит твердой пердуры, заранее припасенный мастером именно для этого рельефа.
Мирная сцена не вязалась с происходящим. Гил встал в дверном проеме, пристально глядя на отца. Тот поднял голову, кивнул: «Что я вижу? Молодой кандидат соизволил вернуться домой! Как проходит политическая кампания?»
«Какая там кампания! — пробормотал Гил. — Лучше бы я не связывался».
«Даже так? Представь себе, однако, как поднимется твоя репутация, если тебя изберут!»
«Никто меня не изберет. И о какой репутации ты говоришь? У хорошего резчика по дереву репутация выше, чем у мэра, занимающего чисто фиктивную должность».
«Если тебя изберут под именем Эмфирио, ситуация может измениться. В чрезвычайных обстоятельствах человек может приобрести большой престиж и влияние».
«Престиж? Да я скорее опозорюсь! Это гораздо более вероятно. Я ничего не знаю ни о полномочиях, ни об обязанностях мэра. Все это сплошная нелепость».
Амианте пожал плечами и вернулся к разметке рисунка. Солнечные лучи загородила тень. Гил обернулся. Как он и опасался, явился Шьют Кобол с двумя типами в темно-голубых мундирах с коричневыми отворотами — в парадной униформе специальных агентов Собеса.
Шьют Кобол переводил взгляд то на Гила, то на Амианте: «Сожалею о необходимости этого визита. Тем не менее я могу доказать, что в этой мастерской использовался запрещенный процесс, позволивший размножить несколько сот плакатов».
Гил отошел на пару шагов и присел на край верстака. Шьют Кобол и два агента вошли внутрь.
«Один из вас виновен, если не оба! — заявил Шьют. — Приготовьтесь...»
«О какой вине может идти речь? — прервал его Амианте, поднявшись на ноги и весьма убедительно изображая непритворное недоумение. — Печать политических прокламаций в ходе предвыборной кампании не является преступлением».
«Это вы размножили плакаты?»
«Разумеется. И у меня есть полное право. Как я уже сказал, ни о какой «вине» речь идти не может».
«Я придерживаюсь противоположного мнения — тем более, что вас уже предупреждали. Вы допустили серьезнейшее нарушение правил!»
Амианте развел руками: «О каком нарушении правил вы говорите, если я всего лишь осуществлял свое право, гарантированное Великой хартией Амброя?»
«Это еще что такое? О чем вы?»
«Как? Вам неизвестна Великая хартия? На ней основаны все правила и постановления!»
«Ничего не знаю ни о какой хартии. Мне известен кодекс постановлений службы социального обеспечения, и этого более чем достаточно».
Амианте излучал вежливость и почтительность: «Позвольте продемонстрировать вам текст, на который я ссылаюсь». Он подошел к шкафу и вынул одну из древних брошюр из своей коллекции: «Перед вами Великая хартия Амброя! Не сомневаюсь, что вы с ней знакомы».
«Я слышал об этом документе», — неохотно признал Шьют Кобол.
«Прекрасно. Вот одно из положений Хартии: «Любой добропорядочный гражданин, не обвиняемый в каких-либо противоправных действиях, может выдвигать свою кандидатуру на выборные должности. Кроме того, такой кандидат и поддерживающие его лица могут привлекать внимание общественности, извещая других граждан о выдвижении кандидатуры посредством распространения печатных материалов, в том числе брошюр, плакатов и объявлений, а также выступая с речами и призывами в общественных местах и, с разрешения владельцев, на участках, являющихся частной собственностью...» И так далее. На мой взгляд, приведенной выдержки вполне достаточно».
Шьют Кобол заглянул в брошюру: «Что это? Закорючки какие-то!»
«Это церемониальный архаический шрифт», — пояснил Амианте.
«Что бы это ни было, я это не могу прочесть. А то, что я не могу это прочесть, меня ни к чему не обязывает. Старый обрывок бумаги! Здесь может быть написано что угодно. Кого вы пытаетесь надуть?»
«Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Амианте. — Это основной закон Амброя, имеющий преимущественную юридическую силу по сравнению с кодексом службы социального обеспечения и правилами гильдий».
«Даже так? — Шьют Кобол мрачно усмехнулся. — И кто же обеспечивает соблюдение этого закона?»
«Мэр и население Амброя».
Коротким взмахом руки Шьют Кобол подозвал агентов: «В управление его, без проволочек. Он признался в незаконном дублировании».
«Нет, нет! Ничего подобного! Разве вы не видите, что здесь написано? Этот документ подтверждает мои права!»
«А разве я не объяснил вам, что его невозможно прочесть? Существуют сотни, тысячи забытых, устаревших документов. Пошли, пошли! Не испытываю ни малейшей симпатии к хаотистам!»
Гил бросился вперед, замахнувшись на Шьюта Кобола: «Не трогайте моего отца! Он никогда ничего плохого не делал!»
Один из агентов оттолкнул Гила в сторону, другой подставил ему ногу — Гил растянулся на полу. Над ним наклонилось узкое лицо Шьюта Кобола с раздувающимися ноздрями: «Тебе повезло, что ты промахнулся! А не то...» Шьют не закончил угрозу и повернулся к агентам: «Поспешите. В управление его!» И Амианте выволокли на улицу.
Гил вскочил на ноги, подбежал к двери и погнался за агентами, уже садившимися в темный пятиколесный автофургон. Амианте выглянул из полуоткрытого окна — на его лице, диковатом и напряженном, была заметна, тем не менее, некая бледная безмятежность: «Подай жалобу мэру! Потребуй, чтобы он обеспечил выполнение Хартии!»
«Да, да! Но разве он осмелится?»
«Не знаю. Сделай все, что можешь».
Агент грубо оттолкнул Гила, пытавшегося задержать фургон. Машина отъехала. Гил стоял, глядя вслед, пока она не исчезла за поворотом. Затем, игнорируя откровенное любопытство собравшихся соседей и знакомых, Гил поспешно вернулся в мастерскую.
Засунув Хартию в папку, он схватил деньги с полки в шкафу, выбежал на улицу с папкой в руках и направился к станции Обертренда на углу Ондл-сквера.
Лихорадочные расспросы позволили ему, наконец, обнаружить мэра, троюродного брата матери Флориэля, в трактире гостиницы «Погасшая звезда». Как и ожидал Гил, мэр слыхом не слыхивал о древней Хартии. Близоруко прищурившись, он просмотрел предъявленный документ без всякого интереса. Когда Гил объяснил ему обстоятельства ареста отца и попросил вступиться, мэр решительно отказался: «Совершенно очевидный случай дублирования, насколько я понимаю. Дублирование запрещено по вполне основательным, общеизвестным причинам. Твой отец, по-видимому, возомнил о себе невесть что, если осмелился нарушить одно из важнейших правил».
Гил заглянул еще раз в безразличное лицо городского головы, яростно развернулся на месте и побрел по пасмурным вечерним улицам обратно к Ондл-скверу.
Снова оказавшись в мастерской, он неподвижно просидел несколько часов, пока сгущались буроватые сумерки, постепенно сменившиеся мраком ночи.
Наконец Гил поднялся в спальню и забрался в постель, но долго лежал с открытыми глазами, уставившись в пустоту. От одной мысли о том, что делали с его отцом, у него все сжималось внутри.
«Наивный фантазер! — думал Гил. — Поверил в магию слов, в сочетание закорючек на старом обрывке бумаги!»
Мало-помалу, однако, по мере того, как тянулась бессонная ночь, Гил стал сомневаться в правильности своего представления об отце. Вспоминая все, чем Амианте занимался на протяжении последних дней, Гил начал подозревать, что Амианте полностью сознавал угрожавшую ему опасность и принес себя в жертву потому, что не мог иначе.
«Безнадежный храбрец, — думал Гил, — неприкаянный мученик...»
Амианте привезли домой через полторы недели. Он потерял вес, казался растерянным и вялым. Войдя в мастерскую, он сразу подошел к скамье и сел, будто боялся, что ноги его не удержат.
«Папа! — хрипло сказал Гил. — Ты в порядке?»
Амианте кивнул — медленно, с трудом: «Да. Насколько можно... ожидать».
«Что... что с тобой сделали?»
Амианте вздохнул: «Не знаю». Он повернулся, чтобы взглянуть на незаконченную панель, приподнял стамеску, неуклюже пощупал ее непослушными пальцами: «Даже не помню, за что меня забрали».
«За то, что ты напечатал плакаты!»
«Ах да. Теперь припоминаю. Я им что-то прочитал. Что это было?»
«Вот это! — закричал Гил, изо всех сил пытаясь скрыть отчаяние. — Великую Хартию! Ты не помнишь?»
Амианте взял брошюру без особого интереса, повертел ее в руках, вернул сыну: «По-моему, я устал. Не могу читать».
Гил взял его за руку: «Пойдем наверх, приляжешь. Я приготовлю ужин, и мы поговорим».
«Я не голоден».
За окном послышались быстрые бодрые шаги, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в мастерскую заскочил Найон Бохарт — в зеленом полуцилиндре с узким козырьком, в зеленом костюме, в черных с желтыми узорами сапогах. Увидев Амианте, он замер, после чего медленно подошел на пару шагов, скорбно покачивая головой: «Реабилитация, значит... Я так и думал». Он разглядывал Амианте сверху вниз, как восковую куклу: «Они не постеснялись, должен сказать».
Гил медленно выпрямился, повернулся лицом к Бохарту: «Все это из-за тебя!»
Бохарт окаменел от возмущения: «Да ты что, в самом деле? Нашел на кого ополчиться! Не я придумал правила Собеса, не я сочинял Хартию. С меня взятки гладки».
«Взятки гладки», — тихонько повторил Амианте, как ребенок, разучивающий слова.
Гил отвернулся, скептически хмыкнул: «Так что тебе здесь нужно?»
«Я пришел обсудить выборы».
«Нечего тут обсуждать. Меня это не касается».
Губы Амианте шевелились — по-видимому, он продолжал повторять все, что слышал.
Бохарт бросил великолепный головной убор на скамью: «Послушай, Гил! Ты подавлен, расстроен — понятное дело. Но обвинения следует предъявлять тем, кто их заслужил».
«И кто же их заслужил?»
Найон Бохарт пожал плечами: «Трудно сказать». Взглянув в окно, он сделал быстрое движение в сторону двери, будто собираясь сорваться с места, но удержался. «Помяни черта...», — пробормотал Найон.
Вошли четверо. Из них Гилу был знаком только один — Шьют Кобол.
Шьют сухо кивнул Гилу, мельком покосился на Бохарта и мрачно воззрился на Амианте: «Значит, так. В качестве реабилитированного вы имеете право на услуги личного консультанта. Перед вами Зюрих Кобол. Он поможет вам начать новое, социально здоровое существование».
Зюрих Кобол, маленький толстый человечек с круглой лысой головой, слегка кивнул и вперился в Амианте пристальным критическим взглядом.
Пока Шьют говорил, Найон Бохарт украдкой подбирался поближе к двери, но его остановил предупреждающий жест высокого человека в черном, стоявшего за спиной Шьюта. Этот тип с проницательным надменным лицом, в широкополой черной шляпе, сразу производил впечатление человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.
Шьют Кобол отвернулся от Амианте и обратился к Гилу: «Вот таким, значит, образом. Должен тебя известить о том, что твой потенциал очень высок. По мнению специалистов, твое поведение носит почти преступный характер».
«Неужели? — спросил Гил, чувствуя, как у него в горле поднимается что-то желчное и жесткое. — И почему же?»
«Во-первых, выдвижение твоей кандидатуры — очевидно злонамеренная проказа, призванная унизить городское управление. Непочтительное и недопустимое отношение к властям.
Во-вторых, ты попытался внести неразбериху в регистрационные списки службы социального обеспечения, назвавшись именем мифического, несуществующего персонажа.
В-третьих, отождествляя себя с героем легенды о восстании против установленного общественного порядка, ты тем самым, не осмеливаясь выступить с откровенными призывами, иносказательно пропагандируешь хаотизм.
В-четвертых, ты якшаешься с нелегалами...»
Найон Бохарт бесцеремонно протиснулся между агентами: «И какие же правила, позвольте спросить, нарушает человек, якшающийся с нелегалами?»
Шьют Кобол едва снизошел до ответа: «Нелегалы не подчиняются правилам Собеса и тем самым являются их нарушителями, даже если их не преследуют в каждом отдельном случае. Кандидатура Эмфирио, без всякого сомнения, изобретена нелегалами».
Собесовец снова повернулся к Гилу: «В-пятых, твой отец и ближайший сотрудник — человек, дважды получивший строгий выговор за дублирование. Мы не можем доказать наличие сговора, но совершенно очевидно, что тебе было известно, чем занимался твой отец. Ты не донес о его преступлении. Намеренное умолчание о преступлении само по себе является серьезным преступлением.
Ни по одному из перечисленных пяти пунктов не удалось получить свидетельства или вещественные доказательства, достаточные для предъявления тебе фактических обвинений. Возникает впечатление, что ты не по годам осторожен и хорошо умеешь заметать следы».
Услышав эти слова, Найон Бохарт посмотрел на Гила с выражением, напоминавшим почтительное удивление.
Шьют, тем временем, продолжал: «Тем не менее, позволь мне заверить тебя в том, что тебе никого не удалось обмануть, и что с этих пор ты будешь находиться под постоянным наблюдением». Шьют слегка повернулся, чтобы представить стоявшего за ним человека в черном: «Перед тобой влиятельное лицо — главный исполнительный следователь Брюбенского района. Он тобой весьма заинтересовался, что, разумеется, не сулит тебе ничего хорошего».
«Разумеется, — беззаботным, приятным тоном повторил тип в широкополой шляпе, и тут же указал пальцем на Бохарта, как на безделушку в витрине магазина. — А это один из сообщников?»
«Его зовут Найон Бохарт, он уже зарекомендовал себя как нарушитель-рецидивист, — ответил Шьют Кобол. — У меня с собой его досье. Должен сказать, оно не располагает к снисхождению».
Главный следователь пренебрежительно отмахнулся: «Его предупредили. В дальнейших мерах пока что нет необходимости».
Наконец агенты Собеса удалились — за исключением Зюриха Кобола, который вывел Амианте на улицу, усадил его на скамью в сквере и принялся что-то ему серьезно втолковывать.
Найон Бохарт посмотрел на Гила и облегченно вздохнул: «Кажется, пронесло. Устроили тут осиное гнездо!»
Гил присел на скамью у верстака: «Что я сделал? Кому я досадил? Ничего не могу понять...»
Найон, явно потерявший интерес к дальнейшему обсуждению ситуации, направился к двери. «Завтра выборы, — напомнил он, обернувшись через плечо. — Не забудь проголосовать!»
На должность мэра претендовали пятеро кандидатов. Большинство голосов снова получил троюродный брат матушки Флориэля. За Эмфирио, ко всеобщему удивлению, проголосовали примерно десять процентов горожан, пожелавших участвовать в выборах — он занял третье место, что спровоцировало новый приступ бурной деятельности в службе социального обеспечения.
Шьют Кобол явился в мастерскую и потребовал, чтобы ему передали все личные бумаги Амианте. Амианте, сидевший за верстаком и апатично ковырявший стамеской почти законченную ширму, покосился на Шьюта со странным огоньком в глазах. Шьют сделал шаг в направлении шкафа, где лежала папка с древними документами. Амианте неожиданно вскочил и ударил его молотком по голове. Шьют упал. Амианте снова замахнулся и убил бы собесовца, если бы Гил не выхватил молоток у него из руки. Шатаясь и держась обеими руками за голову, Шьют Кобол со стонами выбрался из мастерской и исчез в золотистых лучах вечерней зари.
Амианте произнес тоном, которого Гил еще никогда не слышал: «Спрячь бумаги. Они твои. Сохрани их». С этими словами Амианте вышел на площадь и сел на скамью под деревом.
Гил спрятал папку под черепицей на крыше. Через час прибыли агенты Собеса и снова забрали Амианте.
Вернувшись через четыре дня, Амианте говорил только о пустяках, со всем соглашался и ничем не интересовался. В течение месяца бестолковая беззаботность постепенно сменилась тупой подавленностью. Амианте часами просиживал без движения в кресле. Гил ухаживал за ним, с беспокойством следя за его состоянием.
Как-то раз Амианте опять прикорнул посреди дня, сидя в кресле. Гил поднялся на кухню, чтобы принести ему миску каши. Когда он спустился, Амианте был мертв.
Гил остался один в старой мастерской, где все напоминало об отце — его инструменты и разметки, призрачные отзвуки глуховатого голоса. Уничтоженный потерей, Гил почти ничего не замечал. Что теперь? Сжать зубы, продолжая карьеру резчика по дереву? Стать нелегалом, вести бродячую жизнь? Может быть, эмигрировать в Люшейн или Салулу? Гил достал папку Амианте из-под черепицы и снова просмотрел бумаги, которые с таким прилежанием коллекционировал отец. Ему удалось постепенно разобрать текст древней Хартии — идеалистические представления основателей города настолько отличались от окружающей действительности, что Гил печально покачал головой. Он перечитал отрывок легенды об Эмфирио, обнадеживший и ободривший его.
«Эмфирио искал истину и пострадал за нее, — думал Гил. — Прожить такую жизнь значит прожить ее не зря. Если бы только я нашел в себе силы! Амианте одобрил бы мой выбор». Он вынул отрывок легенды из папки и спрятал его отдельно, а остальные бумаги положил в прежний тайник.
Спустившись с чердака, он остановился посреди мастерской. В доме было настолько тихо, что Гил замечал звуки, никогда раньше не привлекавшие внимание — потрескивание старых бревен, посвистывание ветра на крыше. Наступил ранний вечер, потоки мягкого теплого света заливали помещение через окно и янтарные дверные просветы. Как часто Гил сидел такими вечерами с отцом, склонившимся над верстаком напротив!
Сдерживая слезы, Гил чувствовал, что обязан взять себя в руки, многому научиться, многое узнать. Он ощущал огромную неудовлетворенность, но не мог определить какую-либо одну основную причину этого недовольства. Служба соцобеспечения в общем и в целом выполняла полезную функцию, снабжая иждивенцев всем необходимым. Гильдии следили за строгим соблюдением высоких ремесленных стандартов, благодаря которым амбройские горожане вели относительно комфортабельное существование, не задумываясь о завтрашнем дне. Лордам-исправителям отчисляли 1,18% всех городских доходов, но этот налог вряд ли можно было назвать чрезмерным.
Что же было не так? В чем заключалась истина? Что бы предпринял Эмфирио в таких обстоятельствах? Не находя ответа и испытывая отчаянную потребность чем-нибудь заняться, Гил взялся за стамески, склонился над большим щитом пердуры и стал заканчивать резьбу, начатую отцом: «Окрыленное существо срывает плод Древа жизни». Гила охватил приступ яростной энергии — пол вокруг верстака быстро покрывался темной деревянной стружкой. Мимо мастерской проходил Шьют Кобол. Он постучал, открыл дверь и заглянул внутрь, но ничего не сказал. Гил тоже ничего не сказал. Двое встретились глазами, Шьют Кобол медленно кивнул и пошел по своим делам.
Шло время, много времени — год, два года. Гил больше не виделся со школьными приятелями. Чтобы развлечься, он совершал длительные загородные прогулки, нередко проводя ночь где-нибудь в поле, под живой изгородью. Самостоятельная жизнь сделала его мускулистым, жилистым, широкоплечим молодым человеком среднего роста. Его грубоватое лицо будто застыло в напряжении, плотно сжатый рот окружили глубокие складки. Гил коротко стриг волосы, предпочитал малозаметную одежду и больше никогда не носил украшения.
Однажды в начале лета он закончил очередную резную панель и, чтобы развеяться, прошелся на юг через Брюбен и Ходж. Углубившись в западные кварталы Като, он случайно оказался напротив таверны Кичера. Подчинившись минутному позыву, Гил зашел в таверну и заказал кружку эля с порцией пареных вельхов. С тех пор, как он посетил это заведение несколько лет тому назад, здесь ничего не изменилось, хотя помещение больше не казалось таким просторным, а отделка интерьера — столь роскошной. Предварительно оценив его внешность издалека, к нему приблизились девицы, сидевшие на софе. Гил отмахнулся от них и стал наблюдать за входящими и выходящими посетителями. Неожиданно появилось знакомое лицо: Флориэль! Гил окликнул его. Флориэль обернулся и изобразил крайнее изумление: «Ты что тут делаешь?»
«Ничего особенного, — Гил указал на кружку, на закуску. — Ем, пью».
Флориэль осторожно присел напротив: «Должен сказать, не ожидал тебя здесь встретить... Мне говорили, что после смерти отца ты... как бы это выразиться? Замкнулся в себе, никого не хочешь видеть. Стал отшельником. И передовиком производства, получающим премию за премией».
Гил рассмеялся — впервые за многие годы! Смех вызвал у него непривычное, но скорее приятное ощущение. Надо полагать, эль ударил в голову. А может быть, остро не хватало общения.
«Да, я почти ни с кем не виделся. А у тебя как дела? Ты изменился». Действительно, Флориэль стал если не новым человеком, то своего рода новой версией прежнего Флориэля. К изящной миловидности добавились самоконтроль и лукавая бдительность.
«Мы все меняемся со временем, — отозвался Флориэль тоном, подчеркивающим банальность этого наблюдения. — Но в глубине души я такой же, как прежде».
«Ты все еще в гильдии литейщиков?»
Флориэль бросил на Гила взгляд, полный оскорбленного удивления: «Конечно, нет! Разве ты не слышал? Я нынче нелегал. Ты разговариваешь с человеком, гнушающимся преимуществами передового, развитого общества. Как тебе не стыдно?»
«Нет, я ничего такого не слышал, — Гил изучил Флориэля с головы до ног, подмечая явные признаки благосостояния. — И как же ты зарабатываешь на жизнь? По-моему, ты не голодаешь и не побираешься. Откуда берутся талоны?»
«Ну, скажем так, перебиваюсь помаленьку. Купил маленький коттедж выше по реке — приятнейшее местечко! Сдаю его по выходным дням, он пользуется популярностью. Кроме того, если говорить откровенно, я время от времени привожу туда девушек, согласных провести вечер с уставшим от жизни, истосковавшимся мужчиной. Все это на добровольных началах, как ты понимаешь, ничего зазорного, даже если это не совсем соответствует правилам. Так или иначе, на жизнь хватает. А ты?»
«Вырезаю ширмы», — пожал плечами Гил.
«Значит, решил остаться в гильдии?»
«Не знаю, не знаю... Помнишь, как мы с тобой любили рассуждать о путешествиях?»
«Как же! Никогда не забуду».
«Я тоже, — Гил опустил голову, разглядывая пену на дне кружки. — Городская жизнь тщетна. Мы рождаемся и умираем, не озаренные даже проблеском истины. Что-то не так в Амброе, что-то неправильно в самой основе вещей. Разве ты не замечаешь?»
Флориэль приподнял бровь: «Все тот же Гил Тарвок, ничуть не изменился!»
«Что ты имеешь в виду?»
«Ты всегда был идеалистом. Почему ты думаешь, что меня беспокоят поиски истины? Плевать я хотел на истину! Но я не прочь попутешествовать, и в комфорте, а не с котомкой за плечами. Кстати... — тут Флориэль осторожно посмотрел по сторонам и понизил голос. — Помнишь Найона Бохарта?»
«Конечно».
«Мы часто встречаемся. Мы с ним кое-что задумали — грандиозный проект! Единственный способ добыть большие деньги заключается в том, чтобы взять их там, где они уже есть — у лордов».
«Замышляете похищение?»
«А почему нет? Не вижу в похищении лорда ничего плохого. Они нас обирают почем зря — отнять часть награбленного значило бы в какой-то мере восстановить справедливость».
«Проблема только в том, что вас изгонят в Борредель, если поймают. Какая польза от больших денег человеку, расплющенному в лепешку?»
«Ха-ха! Не поймают!»
Гил пожал плечами: «Желаю удачи от всего сердца. Я не против. Потеря пачки талонов пойдет исправителям на пользу. Они давно для нас ничего не делают — по меньшей мере ничего, что мы не могли бы делать сами».
«Вот это другой разговор!»
«Найон тоже подался в нелегалы?»
«Разумеется. Он с детства потихоньку нелегальничал».
«Я всегда так думал».
Флориэль заказал еще пару кружек: «За Эмфирио! Какой мы устроили розыгрыш на выборах! Сколько было толков и пересудов! Как забегали собесовцы, вынюхивая крамолу за каждым углом! Чудеса в решете!»
Печально покривившись, Гил опустил кружку. Флориэль продолжал трепать языком, ничего не замечая: «А нелегалом быть неплохо, скажу я тебе! Очень рекомендую. Приходится поломать голову, чтобы устроиться, это само собой. Зато не приходится вытягиваться в струнку перед собесовцами и поддакивать делегатам гильдии».
«Пока не поймают».
Флориэль автоматически кивнул: «Конечно, нужно соблюдать осторожность. Но это не так уж сложно. Ты просто поразишься количеству возможностей! Разбей оковы, становись нелегалом!»
Гил усмехнулся: «Я частенько об этом подумывал. Но... никак не пойму, чем бы я стал зарабатывать на жизнь».
«Умный человек всегда найдет способ заработать. К примеру, Найон арендовал речную баржу, распустил слух, что на борту все дозволено, а у собесовцев руки коротки — и на тебе! Заколотил за выходные три тысячи талонов! Вот как надо жить!»
«Завидные способности. У меня таких нет».
«А я тебе все объясню, покажу, что и как. Заезжай как-нибудь ко мне, отдохнешь несколько дней на природе. Вид на реку, неподалеку загородный ресторан в открытом павильоне. Ничего не нужно делать — просто будем болтать, есть, пить, дурака валять. У тебя подружка есть?»
«Нет».
«Подругу мы тебе подыщем, никаких проблем. Я уже давно живу с одной девушкой. Кстати, по-моему, ты ее знаешь... Сонджали Рэйт?»
Гил мрачно улыбнулся: «Помню, помню».
«Ну, так что скажешь?»
«Заманчивое предложение. Не прочь посмотреть на твой коттедж».
«Превосходно! Скажем — в следующие выходные? Как раз вовремя, по соседству устраивают загородный бал».
«Хорошо. Нужно как-то одеться?»
«Да нет, что ты! Все ходят, в чем придется. На сельском балу полагается, конечно, маскарад, так что подыщи какой-нибудь наряд и маску. Впрочем, не забудь захватить купальный костюм».
«А как я тебя найду?»
«Поезжай Обертрендом до поселка Григглзби. В двухстах шагах вниз по течению реки увидишь голубой коттедж с мостиком и желтой звездой на стене».
«Приеду».
«Эээ... пригласить особу поприличнее?»
Гил нерешительно помолчал. «Нет, — сказал он наконец, — не нужно».
«Притворяешься, — не поверил Флориэль. — Не строй из себя целомудренного святошу».
«Ничего я из себя не строю. Но я не хочу завязывать отношения. Я себя знаю — не могу остановиться на полпути».
«И не останавливайся! Чего стесняться-то?»
«Ну ладно. Будь по-твоему».
Проехаться вдоль берега Инцзе было очень приятно. Капсула Обертренда беззвучно и плавно скользила на магнитной подушке. В окне мелькали солнечные лучи, отраженные речной рябью. Время от времени темными тенями проносились заросли ивы и высокого волокнистого тростника, называемого местным населением «конскими хвостами». Попадались рощи губчатого дерева и черной паутинницы. На противоположном берегу зеленели луга, где паслись длинношеие птицы билоа.
Сложив руки на груди, Гил откинулся на спинку сиденья. «Пора расширить кругозор, — думал он, — разведать новые пути». Наверное, именно поэтому он с готовностью принял предложение Флориэля. Шьют Кобол, разумеется, не одобрил бы такое времяпровождение. К черту Шьюта Кобола со всеми его одобрениями и неодобрениями! Если бы можно было позволить себе путешествовать, добившись хотя бы в какой-то степени финансовой независимости...
Капсула остановилась в поселке Григглзби. Гил вышел на платформу и подхватил заплечную сумку, вытолкнутую механизмом багажного отделения. «И впрямь, здесь неплохо!» — подумал он. Огромные псевдояблони развесили кроны над приземистой бревенчатой станцией с мелочной лавкой в пристройке. Желто-зеленая листва вспыхивала и перемигивалась в дымчатых солнечных лучах, наполняя воздух приятным резковатым ароматом.
Гил прошелся по прибрежной тропе, плотно усыпанной опавшими листьями. Вдоль другого берега, лениво помешивая воду коротким веслом, плыла в челноке темноволосая девушка в длинном белом платье, обнажавшем плечи. Она улыбнулась Гилу и помахала рукой. Неторопливо обогнув крутой мыс, челнок скрылся в небольшом темном гроте. Солнечная река пустынно струилась вдаль, внушая уверенность, что по ней никогда не плыла девушка в белом платье, что такое могло только померещиться... Гил покачал головой и усмехнулся, удивляясь своим фантазиям.
Через некоторое время тропа привела его к подмостям на перекрещенных сваях, ведущим через заросшую тростниками заводь. За тростниками виднелся бледно-голубой коттедж в тени речной вишни.
Осторожно ступая по ненадежным доскам, Гил взошел на крытую веранду над рекой. Здесь он нашел Флориэля в белых шортах и скучающую привлекательную блондинку, в которой сразу распознал чуть пополневшую Сонджали Рэйт. Сонджали улыбнулась ему, кивнула и шутливо повертела ладонью в воздухе, изо всех сил изображая энтузиазм. Флориэль вскочил с шезлонга: «Ага! Приехал-таки. Рад тебя видеть! Давай сюда сумку — заходи, я покажу, где ты сможешь устроиться».
Гилу отвели комнатушку с окном, выходящим на реку. Порожденные речной рябью, на потолке бегали и переливались искривленные буровато-желтые полосы света и теней. Гил переоделся в легкий летний костюм и вышел на веранду. Флориэль втолкнул ему в руку бокал с пуншем, указал на свободный шезлонг: «Располагайся, расслабься, бездельничай! Вы, иждивенцы, не умеете ничего не делать. Стараетесь, пыжитесь, из кожи вон лезете, а потом робеете и оправдываетесь, когда делегат гильдии заметит какой-нибудь сучок или задоринку! Нет, это не для меня!»
«И не для меня», — проворковала Сонджали, прильнув поближе к Флориэлю и одарив Гила загадочным взором.
«Я тоже предпочел бы жить по-другому, — признался Гил. — Если бы знал, как».
«Становись нелегалом!»
«И что потом? Я умею только вырезать ширмы. Кому я их продам? Гильдия с нелегалами не торгует. Иждивенцы мертвой хваткой держатся за свои прерогативы».
«Есть другие способы, мир полон возможностей!»
«Несомненно. Но я не хочу воровать».
«Все зависит от того, — произнесла Сонджали назидательным тоном храмовой послушницы, повторяющей проповедь, — у кого ты воруешь».
«На мой взгляд, лорды заслуживают ограбления, — заметил Флориэль. — Не говоря уже о некоторых других, с позволения сказать, общественных учреждениях, беспардонно распоряжающихся людьми, как домашним скотом».
«Лорды — пожалуй... — пробормотал Гил. — В свое время, по-видимому, они сыграли полезную роль, но теперь непонятно, кому они нужны. В каждом конкретном случае, однако, следует взвешивать все «за» и «против»».
Флориэль рассмеялся, размахивая бокалом: «Гил, ты слишком рассудителен, ей-богу, нельзя же так! Всегда ты хочешь добраться до самой сути вещей, зарываясь с головой в тину рассуждений, как импет, откапывающий грязевого угря».
Гил тоже рассмеялся: «Пусть я слишком рассудителен, но ты слишком безрассуден».
«А, чего там! — отозвался Флориэль. — Кто в этом мире не безрассуден? Что не безрассудно? Все случайно, изменчиво, бесцельно. Попытки рационального осмысления бытия приводят к безумию, так как расходятся по фазе с действительностью!»
Гил задумался, а потом возразил: «Возможно, так оно и было бы, если бы этот мир был предоставлен самому себе. Но общество накладывает определенный порядок. Для цивилизованного человека предусмотрительность и ответственность — вовсе не безумие, а необходимость».
«Ерунда!» — Флориэль разгорячился и занялся подробным перечислением бессмысленных, абсурдных бюрократических требований и процедур, столь милых сердцу делегатов гильдий, в высшей степени нерациональных храмовых ритуалов, основанных на бездоказательных и противоречивых аксиомах, деспотических правил Собеса, по сути дела провозглашавших прожиточный минимум благодеянием, за которое иждивенец должен был платить пожизненным трудом, постоянно демонстрируя почтение и послушание паразитам-бл аго детелям.
С этой тирадой Гил не мог не согласиться: «Совершенно верно, многое в нашем обществе абсурдно. Но нельзя же выплескивать младенца вместе с водой! Гильдии и Собес — необходимые учреждения, какими бы безобразными и бестолковыми они не казались время от времени. Даже лорды выполняют полезную функцию».
«Необходимы реформы! — заявил Флориэль. — Изначально исправители предоставили необходимый капитал и ценный опыт. Это невозможно отрицать. Но их капиталовложение многократно окупилось! Знаешь ли ты, сколько это — один и восемнадцать сотых процента валового национального продукта? Ты когда-нибудь подсчитывал эту сумму? Нет? Да она просто чудовищна. За многие годы, за столетия она становится астрономической, не поддающейся представлению. По сути дела, невероятно даже то, что лордам удается тратить столько денег. Никакие космические яхты не объясняют таких расходов. А я слышал, что полы и стены в обителях вовсе не выложены золотом. Найон Бохарт знает водопроводчика, ремонтирующего канализацию в обителях, так этот водопроводчик говорит, что иные лорды живут, можно сказать, в аскетических условиях».
Гил пожал плечами: «Какое мне дело до того, где и на что тратят деньги лорды? Хотя я предпочел бы, конечно, чтобы они покупали мои ширмы, а не витражный шелк с планеты Лю-Хэнг. Но мне не хотелось бы полностью упразднять сословие лордов. Они устраивают для нас своего рода элегантное драматическое представление, служащее эмоциональным заменителем недостижимого».
«Мне ничего так не хотелось бы, как жить подобно лорду! — воскликнул Флориэль. — Упразднять их? Зачем же! Хотя они паразиты, конечно...»
Сонджали встала. На ней были только мини-юбка и кофточка, больше напоминавшая бюстгальтер. Проходя мимо Гила, она провокационно покачала бедрами. Флориэль подмигнул Гилу: «Сонджали, налей-ка нам еще пунша и не фланируй туда-сюда! Мы и так знаем, что ты у нас красавица».
Сонджали томно наполнила бокалы: «Красавица, скажешь тоже. Какая мне от этого выгода? Я хочу путешествовать. Флориэль меня даже в Скудные горы с собой не берет». Она игриво поддела пальчиком подбородок Гила: «А ты возьмешь?»
«Яне богаче Флориэля, — вздохнул Гил. — И даже воровать не умею. Если тебя устраивает путешествие на крупе шенка, сидя за седлом... Тогда пожалуйста».
Сонджали скорчила гримасу и ускользнула в коттедж. Наклонившись к Гилу, Флориэль торопливо прошептал: «Насчет девушки, которую я хотел пригласить — она занята. Сонджали хотела позвать Гейде...»
«Кого?!» — взревел Гил.
«Но Гейде сдает экзамены, хочет работать рыбоукладчицей».
«Кем?»
«Рыбоукладчицей. Ну, ты же знаешь. Движется конвейер, по нему едут банки, упаковки там разные, а в них засовывают рыбу. Судя по всему, не такое уж простое дело, требует сноровки. По меньшей мере, так утверждает Гейде. Нужно загнуть хвостовой плавник и уложить рыбку в определенном положении, в зависимости от очередности, одновременно заталкивая пальцем усики в ротовую полость...»
«Избавь меня от подробностей, — раздраженно отмахнулся Гил. — И от Гейде — во имя Финуки! — тоже избавь».
«Все к лучшему, — успокоил его Флориэль. — Теперь ты можешь сам выбрать подругу на балу, какая приглянется... А выбор большой! Кроме того, лорды и леди тоже любят маскарады. Без них не обойдется».
«Откуда ты знаешь? Им-то какое дело до деревенских увеселений?
Флориэль протянул руку, указывая пальцем на излучину реки: «Видишь — там, белеет на мысу? Это загородный павильон. За ним огромный парк, принадлежащий лорду Альдо, владетелю Унтерлайна. Летом многие лорды и леди, особенно те, что помоложе, приезжают сюда из амбройских обителей. Они обожают бал-маскарад! Держу пари, что одних барышень будет не меньше полусотни».
«И сотня гаррионов, — проворчал Гил. — Гаррионы тоже наряжаются Арлекинами, надевают черные маски и все остальное?»
Флориэль расхохотался: «Вот это было бы зрелище! Посмотрим, посмотрим. Надеюсь, ты не забыл костюм?»
«Не забыл. Хотя ничего примечательного я не нашел. Моего размера в лавке оставался только наряд замболийского легионера».
«Сойдет. У меня костюм Пьеро. А Найон нарядится Дженгом, человеком-змеей».
«О! Бохарт тоже здесь будет?»
«А как же! Мы с Найоном партнеры, так сказать. Как ты, наверное, заметил, дела у нас идут хорошо».
Слегка нахмурившись, Гил прихлебывал пунш. Флориэль был достаточно дружелюбен и прозрачен. Слушая его болтовню, Гил мог расслабиться и отдохнуть. Найон Бохарт — совсем другое дело. Он всегда возбуждал у Гила смутную тревогу и в то же время боязнь ударить в грязь лицом. Гил осушил бокал. Придется полностью игнорировать Бохарта, не реагируя на провокации.
Флориэль схватил кувшин, чтобы налить еще пунша, но напиток кончился. «Эй, на борту! — позвал он, обернувшись ко входу в коттедж. — Не поленись, приготовь нам еще кувшинчик».
«Готовь себе сам, — отозвался капризный голос Сонджали. — Я хочу полежать».
Флориэль зашел в коттедж с пустым кувшином в руке. Послышалась приглушенная перепалка, после чего Флориэль появился с кувшином, наполненным до краев: «А теперь расскажи о себе. Как ты справляешься без отца? Не одиноко в старом доме на площади?»
Гил объяснил, что ведет умеренный образ жизни, благодаря чему кое-как удается сводить концы с концами, и признал, что в мастерской время от времени становится скучновато и одиноко.
Прошло несколько часов. Друзья закусили сыром и пикулями, после чего плюхнулись с веранды в реку, чтобы освежиться. Как раз когда они вылезали из воды, появился Найон Бохарт: «Здорово, здорово, черти вы мокрые! И Гил тут как тут, старина! Сколько лет, сколько зим? Привет, Сонджали! Восхитительное создание — особенно в облегающем влажном купальнике! Флориэль, ты ее не заслуживаешь».
Сонджали бросила на Флориэля злорадно-торжествующий взгляд: «Я ему на это уже неоднократно намекала. Он мне не верит».
«С этим придется что-то делать... Так что же, Флориэль, где бросить сумки? Опять в тесном, душном закутке? Ничего получше для бедняги Найона не найдется? Ну ладно, ладно, я не привередлив».
«Что ты придумываешь? — возмутился Флориэль. — Ты всегда требуешь лучшую кровать в доме — и всегда ее получаешь».
«В таком случае — лучшие кровати!»
«Да-да, разумеется... Ты захватил костюм?»
«А как же. Да здравствует бал-маскарад! Устроим самый блестящий, самый бесшабашный загородный бал в истории Фортинона! Можете на меня положиться... Что вы пьете?»
«Пунш с монтарадой».
«Я не прочь попробовать».
«Сейчас!» — вызвалась Сонджали. Изящно изогнувшись, чтобы продемонстрировать почти не прикрытые купальником формы, она подала Бохарту полный бокал. Флориэль с отвращением отвернулся — его происходившее явно не забавляло.
Неодобрение Флориэля нисколько не подействовало на Сонджали и Найона, продолжавших флиртовать весь вечер, обмениваясь откровенными взглядами и «нечаянными» прикосновениями, все более напоминавшими любовные ласки. Флориэль не находил себе места. В конце концов он обронил саркастическое замечание, на которое Сонджали ответила оскорбительной дерзостью. Флориэль потерял терпение и презрительно сплюнул в реку: «Делайте, что хотите! Я никому не начальник и не стал бы никого одергивать, даже если бы у меня была такая возможность. Хватит с меня начальства!»
Найон весело рассмеялся: «Флориэль, ты неисправимый идеалист, такой же, как Гил. Начальник в любом деле необходим и даже полезен. С тем условием, конечно, что начальник — я, а не кто-нибудь другой».
«Странно, — пробормотал Флориэль. — Гил говорит то же самое».
«То есть как? — искренне удивился Гил. — Ничего такого я не говорил. Я только обратил твое внимание на тот очевидный факт, что для совместного существования людей необходима организация».
«Совершенно верно! — заявил Найон Бохарт. — Парадоксальным образом, с этим не спорят даже хаотисты. А ты, Гил, так и остался лояльным иждивенцем?»
«Лояльным меня назвать трудно... Не знаю, еще не знаю. Чувствую, что нужно многому научиться».
«Не теряй времени. В тебе опять проснулся идеалист. Жизнь слишком коротка, чтобы предаваться философским рассуждениям. Отбрось нерешительность! Если хочешь взять от жизни все, что она может предложить, протяни руку и возьми, а не проси подаяния».
«Для этого нужна не только ловкость рук, но и резвость ног — на тот случай, если владелец предложенного жизнью обнаружит пропажу».
«Несомненно. Самолюбие не мешает мне трезво оценивать обстановку, а если наступает время уносить ноги, я бегу впереди всех. У меня нет ни малейшего желания быть героем или служить примером для подражания».
Гил усмехнулся: «По меньшей мере тебе нельзя отказать в откровенности».
«Откровенность — не самый постыдный из моих пороков. Собес подозревает меня в мошенничестве. Но доказать они ничего не могут».
Гил смотрел на зеленоватую воду, журчавшую между сваями веранды. Жизнь Флориэля, несмотря на размолвки с Сонджали и явную склонность последней к развратным похождениям, казалась гораздо веселее — и, что самое важное, нормальнее повседневного монотонного труда. Сколько можно резать и полировать дерево, ходить в лавку за едой, есть, спать, а потом возвращаться к верстаку только для того, чтобы снова сходить в лавку за продуктами, переварить их и выспаться? Ежемесячное пособие позволяло существовать, но можно ли было назвать такое существование жизнью? Если Флориэль зарабатывает достаточно, чтобы подолгу ничего не делать и развлекаться в коттедже на берегу реки, какой смысл оставаться иждивенцем и соблюдать правила?
Гил Тарвок — нелегал? Почему нет? Не обязательно воровать, заниматься шантажом или промышлять контрабандой. Несомненно, талоны можно заработать и другими законными способами. Или почти законными. Гил повернулся к Бохарту: «Когда человек становится нелегалом, как он выживает, особенно в первое время?»
Найон испытующе взглянул ему прямо в глаза — он прекрасно понимал, что творилось у Гила в голове: «Ничего страшного. Существуют десятки способов держаться на плаву. Если ты соберешься, наконец, отказаться от пособия, обращайся ко мне. У тебя внушающая доверие внешность. Думаю, ты быстро научишься делать деньги. И никому не придет в голову, что ты — оборотливый ловкач».
«Буду иметь в виду».
Солнце заходило, небо и река пылали закатом. Гил не любовался этим зрелищем с детства, когда нередко лежал в траве на холмах Данкума и смотрел на солнце, погружавшееся в океанские волны.
«Пора переодеваться к балу, — сказал Флориэль. — Через полчаса начнут играть музыканты, а мы не хотим ничего пропустить, не так ли? Прежде всего нужен ялик, чтобы переплыть на тот берег». Флориэль отправился в тростники по подмостям.
Гил зашел в свою каморку. Вернувшись на веранду в маскарадном костюме, он застал Найона и Сонджали в пылком объятии. «Прошу прощения», — пробормотал Гил. Любовники не обратили на него никакого внимания. Гил отступил в темную глубину коттеджа.
Флориэль Узсвис, Сонджали Рэйт, Найон Бохарт и Гил Тарвок — загадочные, не похожие на себя фигуры в фантастических костюмах и угрожающих черных масках — спустились в лодку.
Взявшись за весла, Флориэль направил ялик поперек реки и чуть ниже по течению — к павильону, уже горевшему матово-зелеными, розовыми и желтыми огнями среди вензелей мигающих тысячами ярких искр гирлянд оптического волокна.
Флориэль удерживал лодку, пока его пассажиры выбирались на причал, привязал носовой фалинь к швартовному кольцу и последовал за приятелями.
Прямо перед ними был просторный многоэтажный павильон из полированного дерева, окруженный крытой галереей с частными кабинетами и смотровыми площадками. Изысканно орнаментированные киоски, двумя рядами огибавшие танцевальный зал на первом этаже, предлагали празднующим вина и другие напитки.
К четырем прибывшим приблизился служитель, собиравший входную плату. Рассчитавшись, Гил и его друзья взошли на деревянный настил танцевального зала и оказались в пестрой толпе участников маскарада — всего в павильоне собралось, наверное, не меньше ста человек. Кто они? Лорды и леди? Местные сельские иждивенцы? Приезжие горожане? Нелегалы вроде Флориэля, Сонджали и Найона? Гил не мог отличить представителей той или иной касты и подозревал, что даже Найон Бохарт, опытный повеса, затруднился бы классифицировать ряженых в масках.
Приятели запаслись эдельским вином — каждый приобрел в киоске по фляжке из зеленого кракелированного стекла — и стояли, любуясь спектаклем. Музыканты в одинаковых черно-белых шахматных балахонах паяцев уже рассаживались на возвышении под балдахином и принялись настраивать инструменты: послышалась предвещающая праздничное торжество какофония щипков, гудков и пробных пассажей, волнующая слух не меньше музыки как таковой. Смычки прошлись по струнам скрипок, пальцы пробежались по клавишам гармоней — зазвучал мелодичный напев.
Более чем сдержанные танцы послевоенного Фортинона мало напоминали пышные бальные маневры времен Последней Империи или оргиастические пируэты с ломаными движениями рук и ног, какие можно было наблюдать в портовых варьете Южного континента. Популярностью пользовались главным образом степенные паваны и променады нескольких разновидностей, хотя молодежь предпочитала более жизнерадостную пляску: взявшись за руки, танцоры кружились, после чего меняли партнеров, перемещаясь мелкими шажками из стороны в сторону. Позы в обнимку не практиковались — даже вальсируя, пары становились бок о бок, соприкасаясь только пальцами и ладонями или локтевыми сгибами.
Первый танец исполнялся в темпе адажио: партнеры делали неторопливый шаг навстречу и приседали в реверансе, подгибая одну ногу и отводя назад другую, затем отступали, опираясь на отведенную назад ступню. При этом согнутая в колене нога с носком, вытянутым вниз, поднималась как можно выше и удерживалась на весу, пока продолжалась характерная порхающая трель, после чего вся последовательность движений повторялась в зеркальном отображении.
Гил танцевать не умел, да и учиться не хотел. Найон Бохарт целеустремленно направился к Сонджали, но Флориэль прытко бросился ему наперерез и увлек наполовину польщенную, наполовину раздосадованную спутницу в ряды танцующих.
Найон вернулся к Гилу, благодушно и снисходительно посмеиваясь: «Бедняга Флориэль! Когда он научится жить?»
Сходясь и расходясь, танцоры вышагивали по паркету — нелепо изящные, изящно нелепые. Кругом толпились сотни ряженых: клоуны, демоны, герои древности, персонажи с далеких планет, волшебные призраки, порождения фантазии и кошмаров. Убранство павильона кружило голову богатством — среди черного сафьяна, черного дерева, черного бархата блестел металл, мягко лоснился шелк, струились всеми цветами радуги воздушные сетчатые завесы. Найон подтолкнул Гила локтем: «А вот и лорды с подругами — снаружи, под арками. Поглядывают из теней, осторожничают. Почему бы им, спрашивается, сразу не смешаться с толпой? Что их вечно смущает?»
«Страх, прикрывающийся высокомерием», — подумал Гил, но ответил вопросом на вопрос: «Откуда ты знаешь, что это лорды?»
«Манеры, поведение. Исправители во многом на нас не похожи. Смотри, как они жмутся к стенам. Говорят, жизнь в заоблачных кельях приучила их бояться открытого пространства. И способ сохранять равновесие у них тоже чем-то отличается — потанцуешь с леди, сразу почувствуешь. Они достаточно прытки, но то и дело сбиваются с ритма, будто не пляшут под музыку, а подражают движениям партнеров. Хотя при этом они далеко не глухие, просто слух у них какой-то другой».
«Неужели? И тебе приходилось танцевать с барышнями?»
«Ого! И не только танцевать, поверь мне... Смотри-ка, чем они теперь занялись — прихорашиваются, перешептываются, взвешивают целесообразность и риск... Вечно предусмотрительные, брезгливые умники!»
Лорды и леди, прибывшие несколькими группами, теперь рассеялись по залу. По одному они выскальзывали на освещенную сцену павильона, как магические создания, отваживающиеся броситься в плавание по волнам бушующего моря.
Гил обвел глазами галереи верхних ярусов: «Где же гаррионы? Прячутся в темных кабинетах?»
«Все может быть, — Найон пожал плечами. — Полюбуйся на этих распутников! Как они строят глазки деревенским потаскухам! Пыхтят от вожделения, точно кобели-визнеты, почуявшие течку! Дай им десять минут, обрюхатят каждую девчонку в павильоне».
Гил попытался следить за происходящим, но лорды и леди уже затерялись в толпе, и ему трудно было отличить ряженых барчуков от местных щеголей. Музыка прекратилась — Сонджали и Флориэль вернулись к друзьям.
«Лорды прибыли, — сообщил им Найон. — Как минимум первая ватага, позже могут подъехать и другие».
Музыканты заиграли снова — неспешную павану. Флориэль тут же схватил Сонджали за руки, но та стала упираться: «Нет уж, пожалуйста! Мне нужно отдохнуть».
Наблюдая за танцорами, Гил решил, что его скромные способности позволят ему справиться с паваной. Намереваясь во что бы то ни стало доказать, что он не хуже любого другого может быть галантным бедокуром, Гил представился стройной девушке в костюме из зеленой мерцающей чешуи и зеленой же полумаске. Та позволила ему отвести ее на паркет танцевальной площадки.
Гил не ударил лицом в грязь — по меньшей мере, так ему показалось. Его случайная партнерша говорила немного. Она жила в Годлепе, пригороде за окраиной Амброя, где ее отец служил муниципальным весовщиком.
«К какой гильдии относятся весовщики? — поинтересовался Гил. — Писарей, прибористов? Или чиновников?»
«Чиновников», — девушка в зеленом обменялась приветственными жестами с молодым человеком в трико из перекрещивающихся черных и ярко-красных колец. «Мой жених, — объяснила она Гилу. — Тоже чиновник, и у него хорошие перспективы на продвижение по службе, хотя нам, скорее всего, придется переехать на юг, в Дитцим».
Сонджали, видимо, уже отдохнула — теперь она танцевала с Найоном. Найон Бохарт двигался уверенно и точно, демонстрируя сноровку, недостающую Гилу. Сонджали прижималась к нему и пожимала ему руки, не придавая ни малейшего значения чувствам Флориэля.
Павана кончилась. Гил отвел девушку в зеленой чешуе к ее суженому и выпил бокал вина, чтобы успокоить нервы.
Взявшись за руки, Найон и Сонджали направились в другую часть павильона. Флориэль хмурился и что-то бормотал.
Провожая глазами Найона и Сонджали, Гил заметил, что с той стороны приближается группа новоприбывших лордов и леди. На лордах были костюмы воинов-радамитян, друидов, гигантских кальхов, принцев-варваров, водяных. Одна леди предпочла наряд из серых кристаллов, другая — одеяние, сверкающее вспышками голубого света, третья — костюм из развевающихся белых перьев.
Музыканты настроили инструменты, снова зазвучала мелодия. Поклонившись Сонджали, ей преградила дорогу персона в бронзовой кирасе, украшенной черной эмалью, черных в охряную полоску панталонах и бронзовом конкистадорском шлеме с черными эмблемами. Окинув Найона надменным взглядом, Сонджали не замедлила взять незнакомца под локоть. «Лорд?» — подумал Гил. Наверное, так оно и было. О принадлежности незнакомца к касте обитателей башен свидетельствовали высокомерная осанка и повелительная неподвижность головы. Найон был явно раздосадован.
Так продолжалась праздничная ночь. Гил попробовал познакомиться с несколькими девушками, но без особого успеха. Сонджали, когда ее можно было заметить, оставалась в компании молодого лорда в кирасе и шлеме. Флориэль слишком много выпил и озирался по сторонам мрачным, помутневшим взором. Найона Бохарта легкомыслие Сонджали, по-видимому, раздражало еще больше, чем Флориэля.
Толпа пила и веселилась. Заправские танцоры вели себя все свободнее, с живостью исполняя замысловатые па, далеко выставляя ноги с вытянутыми носками, задирая согнутые колени к самому носу, наклоняя головы и кружась, выгибаясь то в одну, то в другую сторону. Гил же, охваченный неким капризным, почти извращенным упрямством, никак не мог расслабиться и поддаться всеобщему настроению. Он злился на себя — неспособность быть таким, как все, тревожила его. Откуда это угрюмое стеснение? Зачем оно? Почему он не может позволить себе минутное удовольствие, забыться в круговороте призрачного маскарадного равенства? Сжав зубы, он решил переборщить самых дерзких ухажеров — усилием воли, вопреки себе. Прогуливаясь вдоль галереи, окаймлявшей павильон, он остановился неподалеку от грациозной девушки в длинном белом платье и белой бальной маске. Темноволосая и стройная, она представлялась весьма привлекательной. Он замечал ее и раньше: она уже танцевала пару раз и успела выпить несколько бокалов вина. Теперь она явно готова была на дерзкие похождения — что и требовалось Гилу. Каждое движение подчеркивало ее обольстительные формы, не прикрытые ничем, кроме облегающего белого платья. Заметив внимание Гила, баловница подозвала его дразнящим наклоном головы. У Гила перехватило дыхание, сердце его забилось часто и тяжело. Мало-помалу он приближался к незнакомке, внезапно оробев — несмотря на то, что сотни раз инсценировал подобные ситуации в воображении. Девушка казалась близкой и знакомой, все это с ним уже было, должно было быть... Гил испытывал сильнейшее ощущение йё}а уи, настолько острое, что в двух шагах от чарующей фигуры в белом оно заставило его остановиться.
Озадаченный, Гил зажмурился, встряхнул головой и внимательно изучил стоявшее перед ним видение с ног до головы — от маленьких белых босоножек до маленькой белой маски на лице.
Девушка хмыкнула с наигранным огорчением: «Неужели я так жутко уродлива, что меня нужно рассматривать с опаской и подозрением?»
«О нет! — горячо заверил ее Гил. — Конечно, нет! Ты совершенно неотразима!»
Уголки рта девушки в белом подернулись — она решила подразнить его еще: «Вокруг столько красавиц, а ты уставился только на меня. Надо полагать, я какая-то странная или со мной что-то не в порядке».
«Нет, нет! — запинаясь, оправдывался Гил. — Мне просто показалось, что мы где-то встречались, что мы каким-то образом... уже друг друга знаем. Но я не могу представить себе, как это возможно. То есть, я бы ни за что не забыл такую встречу!»
«Очень любезно с твоей стороны, — отозвалась девушка. — Я бы тебя тоже запомнила. Но мы не встречались раньше, — тут она скорчила очаровательную гримасу напускного сожаления. — Разве не так? Или я ошибаюсь? Подожди-ка... Кажется, я действительно тебя где-то видела... В тебе есть что-то знакомое, я не могу припомнить...»
Гил подошел вплотную к собеседнице — сердце его стучало молотом, горло сдавила тяжелая, удивительно сладкая боль. Он взял ее за руки, не встретив сопротивления: «Ты веришь в сны о будущем?»
«Не знаю... Да, наверное».
«В предопределение судьбы, в таинство любви с первого взгляда?»
Девушка засмеялась — приятным, тихим, грудным смехом — и потянула его за руки: «Я верю в самые разные чудеса. Но что про нас подумают? Мы стоим тут на балу и объясняемся друг другу в философии!»
Гил в замешательстве посмотрел по сторонам: «Что ж, тогда... Хочешь танцевать? Или можно было бы присесть где-нибудь, выпить вина».
«Я бы выпила вина. Танцевать надоело».
Поразительная мысль пришла Гилу в голову — скорее даже не мысль, а ощущение полной уверенности, неожиданно всплывшее из подсознания: его собеседница не происходила из семьи иждивенцев. Перед ним была барышня — настоящая леди! Неизъяснимая разница была очевидна. Тон голоса, посадка головы, окружавший ее едва уловимый аромат не оставляли сомнений.
Окрыленный, Гил поспешил принести два бокала гудейского вина и отвел спутницу к обитой мягкими подушками скамье в тени под аркой: «Как тебя зовут?»
«Шанна».
«Меня зовут Гил, — он жадно следил за ее лицом. — Где ты живешь?»
Шанна отделалась экстравагантным жестом — жизнерадостное создание, знакомое с сотнями забавных жеманных ужимок: «Здесь и там, везде и нигде. Где очутилась, там и живу».
«Разумеется. Я тоже. Но ты живешь в городе? Или наверху — в башне?»
Шанна развела руками, изображая веселое отчаяние: «Хочешь, чтобы я тебе открыла все секреты? А если у меня нет секретов, то все мечты? Я — Шанна, нищая сирота, брожу и побираюсь. У меня нет ни репутации, ни денег, ни надежд».
Гил ей не верил. Таинственная грань, непроницаемо разделявшая лордов-исправителей и простолюдинов, ощущалась безошибочно. Каким парапсихологическим феноменом, каким призраком иного мира подтверждалось это различие? Или все дело было в почти неуловимом аромате чистоты и свежести, чем-то напоминавшем запах озона? Может быть, за облаками действительно было больше озона, и лорды, снисходя к городским развлечениям, приносили с собой дух горних высей? Как бы то ни было, результат вызывал восхищение. Лихорадочные размышления, однако, привели Гила к неудобному заключению, заставившему его поморщиться. Обратное тоже могло быть верно. Небожительнице, привыкшей к безукоризненной чистоте и роскоши, он, Гил, мог казаться неуклюжим скучным хамом, источающим затхлый запашок бедности и ручного труда. Нет, лорды, настойчиво соблазнявшие девушек-горожанок, не могли испытывать такие ощущения. Их вожделение было непритворным, их не останавливали сословные различия. Возможно, такие же отношения возникали между барышнями и молодыми иждивенцами... Думать об этом почему-то было неприятно, даже отвратительно. До сих пор Гил никогда не был по-настоящему влюблен. Былое влечение к Сонджали теперь представлялось глупым мальчишеством. Между прочим, Сонджали танцевала неподалеку — снова с Найоном. Какой неотесанной и приземленной казалась она по сравнению с Шанной!
По меньшей мере, судя по всему, Шанна была к нему искренне расположена и теперь — о чудо из чудес! — продела руку ему под локоть и с легким вздохом прислонилась к нему плечом.
«Мне нравится сельский бал, — тихо сказала Шанна. — Здесь всегда столько разных забавных людей, и никогда не знаешь, с кем повстречаешься».
«Ты уже была здесь раньше?» — спросил Гил, страстно желая узнать обо всем, что она испытала до встречи с ним.
«Да, в прошлом году. Но мне не посчастливилось. Человек, с которым я тут познакомилась, оказался грубияном».
«Грубияном? В каком смысле? Что он сделал?»
Шанна таинственно улыбнулась и сочувственно пожала ему плечо.
«Я спрашиваю для того, чтобы не совершать таких же ошибок».
Но Шанна только рассмеялась, придав смеху легкий оттенок горечи, достаточный для того, чтобы Гил продолжал воображать всевозможные непристойности и мерзости, в которых был повинен прошлогодний грубиян.
Шанна вскочила: «Пойдем! Мне нравится эта музыка — серенада с Манговых островов. Мне хочется танцевать».
Гил с сомнением взглянул на площадку: «По-моему, это сложный танец. Боюсь опозориться».
«Как? Разве тебя не учили выкрутасам в Храме?»
«Женщины!» — подумал Гил. На самом деле, однако, он готов был согласиться. И его догадки снова подтвердились: несомненно, он имел дело с барышней.
«В Храме я прыгал очень мало, — ответил Гил. — По сути дела, как можно меньше. За это Финука наказал меня неуклюжестью, а я не хотел бы показаться неповоротливым. Зато у причала привязан ялик — хочешь, покатаю тебя по реке?»
Шанна бросила на него быстрый расчетливый взгляд, провела по губам кончиком розового языка. «Нет, — задумчиво сказала она. — Это было бы... нецелесообразно».
Гил пожал плечами: «Что ж, попробую танцевать».
«Вот и хорошо! — Шанна заставила его встать, потащив за собой, и на какую-то долю секунды прижалась к нему — так, что он, затаив дыхание, почувствовал все контуры ее тела. У Гила по коже пробежали мурашки, жар ударил в голову, ноги задрожали. Глядя девушке в лицо, он увидел, что та улыбается — медленной таинственной улыбкой, предназначенной не ему, но отвечавшей каким-то внутренним мыслям. Гил не знал, как понимать эту улыбку.
Опасения Гила оправдались: он танцевал скверно. Но Шанна, по-видимому, не придавала этому значения и сама плясала кое-как и невпопад, не поспевая за ритмом серенады. Гил снова убедился, что имеет дело с молодой леди.
Само собой! Она не хотела кататься по реке, потому что боялась похищения. Не могли же они взять с собой гарриона и посадить его в ялик! Хороша была бы романтическая речная прогулка! Гил усмехнулся. Шанна тут же подняла голову и спросила: «Почему ты смеешься?»
«От радости, — назидательно произнес Гил. — Шанна, нищая бродяжка, ты самое очаровательное существо во Вселенной!»
«Да, сегодня я Шанна, нищая бродяжка», — отозвалась она с холодной тоской в голосе.
«А завтра?»
«Тсс! — она приложила палец к его губам. — Никогда не говори «завтра», никогда!» Быстро посмотрев по сторонам, она провела Гила через толпу обратно к скамье под аркой.
Веселье становилось буйным. Пошатываясь, танцоры разбегались и взлетали в прыжках с поворотами, глаза их, обрамленные масками-восьмерками, дико сверкали. Экстравагантные пируэты все чаще сопровождались любовными прикосновениями; некоторые пары, забыв обо всем, уже страстно обнимались.
Опьяненный цветами, звуками и красотой не меньше, чем вином, Гил обнял Шанну за талию. Та положила голову ему на плечо, глядя прямо в лицо.
«Можешь мне не верить, но я умею угадывать мысли, — хрипловато шептала Шанна. — Твои мысли мне нравятся. Ты силен, ты добр и умен — но слишком строг, слишком суров, слишком серьезен. Чего ты боишься?» Пока она говорила, лицо ее становилось все ближе. Гил, чувствуя себя в объятиях невероятно яркого сна, тоже наклонялся к ней — ближе и ближе... Наконец их лица встретились, и он ее поцеловал. У Гила все внутри взорвалось: с этой минуты никогда, никогда он не будет прежним! Каким малодушным, презренным недотепой был прежний Гил Тарвок! Теперь он способен на все! Насколько жалки и ничтожны былые стремления и цели! Он снова поцеловал Шанну — та вздохнула: «Я бесстыдница. Мы знакомы меньше часа».
Гил осторожно приподнял ее маску, снял ее, взглянул ей в глаза: «О нет, мы знакомы давно». Свою маску он тоже снял: «Ты меня узнаёшь?»
«Узнаю. Нет. Не знаю».
«Вспомни... Когда это было? Восемь лет тому назад? Девять? Тебя оставили в космической яхте — в черном с золотом «Димме». А в яхту забрались два оборванца с улицы. Теперь вспоминаешь?»
«Конечно. Ты был самый нахальный. Негодник, ты заслужил взбучку!»
«Вполне возможно. А ты мне показалась бессердечной, жестокой... далекой, безразличной».
Шанна хихикнула: «Теперь тебе так не кажется?»
«Теперь... трудно сказать. Но и тогда, в салоне яхты, мы встретились не в первый раз».
«Неужели? Мы виделись еще раньше? Где?»
«Когда я был маленький, отец водил меня смотреть на марионеток кукольника Холькервойда. Ты сидела во втором ряду».
«Правда. Помню. Как странно, что ты меня заметил!»
«Наверное, у меня было предчувствие».
«Гил... — Шанна вздохнула, пригубила вина. — Ты бы знал, как я люблю бывать у вас, внизу. Здесь настоящие люди, здесь сильные страсти. Как я тебе завидую!»
Гил рассмеялся. «Ты шутишь. Ты ни за что не променяла бы свою жизнь... ну, скажем, на ее существование», — он указал на Сонджали. Как раз в этот момент музыканты перестали играть — Найон и Сонджали уходили с танцевальной площадки. Найон Бохарт заметил Гила на скамье под аркой — замедлив шаги, он пригляделся, встретился глазами с Гилом, отвернулся, догнал Сонджали.
«Нет, — ответила Шанна. — Не променяла бы. Ты знаешь эту девушку?»
«Да. И ее партнера тоже».
«А, развязного хвастуна! Я за ним следила. Нет, он не...» — ее голос замер.
«Не то, что нужно?» — мысленно закончил за нее Гил.
Некоторое время они молчали. Снова играла музыка. Теперь Сонджали танцевала с лордом в кирасе. Движимый каким-то ленивым, сонным любопытством, Гил попытался найти в толпе Найона и Флориэля, но их не было видно.
«Вот он, твой друг, — прошептала Шанна. — И спутницу его я знаю. Скоро они найдут укромное местечко где-нибудь в парке». Она нежно провела пальцами по руке Гила: «У меня кончилось вино».
«О! Прошу прощения. Сейчас принесу».
«Я с тобой».
Они надели маски и прошли к киоску. «Купи целую флягу, — шепнула Шанна. — Зеленого».
«Конечно, — отозвался Гил. — А затем?»
Шанна многозначительно промолчала. Гил купил вино, взял ее под руку. Они вышли из павильона и направились к берегу. Пройдя сотню метров вдоль реки, Гил остановился и поцеловал спутницу. Та пылко обняла его. Пройдя еще несколько шагов, они нашли поросший травой мыс крутого берега. Тонкий месяц Дамара брезжил в чернильных водах матово-медной дорожкой.
Шанна сняла маску. Гил сделал то же самое, посмотрел на реку, на луну. Шанна спросила: «Почему ты молчишь? Тебя что-то огорчает?»
«Можно сказать и так. Горько сознавать...»
Шанна приложила палец к его губам: «Никогда об этом не говори. Что суждено, то сбудется. А чему не бывать — тому не бывать».
Гил повернулся к ней, пытаясь извлечь из ее слов весь возможный смысл, до последней крупицы.
«Но возможным не следует пренебрегать», — тихо добавилаона.
Гил отхлебнул вина из фляги, повернулся к ней, протянул к ней руки. Шанна протянула руки навстречу, они слились в объятии — и то, что последовало, превзошло любые фантазии Гила, любые мечты о волшебном перевоплощении и втором пришествии Эмфирио.
Наступила пауза. Они сидели, обнявшись, и пили вино. У Гила кружилась голова. Он начал было говорить, но Шанна снова приложила палец к его губам, привстала на колени и прижала его голову к своей груди, после чего небо снова завертелось каруселью, и бронзовый месяц расплылся.
Наконец наступил покой. Гил поднял флягу с вином, рассмотрел ее содержимое в лунном свете: «Нам еще хватит — и тебе, и мне».
«У меня голова кружится», — сказала Шанна.
«У меня тоже, — Гил взял ее за руку. — Волшебная ночь кончится — что будет завтра?»
«Завтра я улечу домой, на башню».
«И когда я увижу тебя снова?»
«Не знаю».
«Но я должен тебя видеть! Я тебя люблю!»
Пригнувшись, Шанна обняла руками колени, подняла лицо к Дамару и улыбнулась: «Через неделю я отправляюсь путешествовать. Путешествовать, путешествовать! В далекие края, в далекие миры, к далеким звездам!»
«Если ты уедешь, я никогда тебя не увижу!» — возмущенно воскликнул Гил.
Шанна покачала головой, изобразив улыбку сожаления: «Скорее всего, так оно и будет».
Жестокая холодная волна просочилась по венам в сердце Гила и превратила его в лед. Он сидел молча и неподвижно, охваченный неопределенным ужасом перед лицом будущего. Через некоторое время к нему вернулся дар речи: «Ты провоцируешь меня на самые необдуманные поступки».
«Нет, нет! — отозвалась Шанна сладким, гипнотизирующим шепотом. — Даже не думай об этом! Тебя могут направить на реабилитацию, они делают с людьми самые ужасные вещи».
Гил медленно кивнул, будто принимая какое-то решение: «Такая вероятность всегда существует». Он снова повернулся к Шанне, обнял ее, стал целовать ее лицо, глаза, губы. Она вздохнула и растаяла у него в руках. На этот раз, однако, Гил был настроен не слишком нежно — он чувствовал себя древним, как Дамар, умудренным опытом всех миров.
В конце концов они поднялись на ноги. «Куда теперь?» — спросил Гил.
«В павильон. Нужно найти отца — он начнет беспокоиться».
«Разве он уже не беспокоится?»
«Нет, не думаю».
Гил положил руки ей на плечи: «Шанна! Мы могли бы куда-нибудь уехать — подальше от Амброя — и жить вместе! На Южный континент! На Манговые острова! Жизнь коротка — почему не сделать ее счастливой?»
И опять Шанна прикоснулась пальцем к его губам: «Это было бы нецелесообразно».
«И я больше никогда тебя не увижу?»
«Никогда».
Неподалеку послышался шорох вкрадчивых шагов. Гил обернулся: массивный черный силуэт терпеливо ждал на берегу залитой лунным светом реки.
«Это всего лишь мой гаррион, — сказала Шанна. — Пойдем, вернемся в павильон».
Гил опустил голову. Шанна неторопливо направилась к разноцветным огням. Гил последовал ее примеру. Утомленное шествие на приличествующем случаю расстоянии замыкал гаррион.
Оказавшись у павильона, Шанна поцеловала Гила в щеку, надела маску и ускользнула в сумятицу цветных теней, в направлении собиравшейся группы лордов и леди.
Сначала Гил смотрел ей вслед, потом отвернулся. Как изменился мир! Какой странной казалась жизнь, которую он вел еще неделю тому назад! Увидев Флориэля, он подошел к нему: «Вот и я! Где Сонджали? Где Найон?»
Флориэль горько усмехнулся: «Ты пропустил всю потеху!»
«Как так?»
«А вот так. Лорд в доспехах — ты, надо полагать, его заметил — проявлял интерес к Сонджали. Найону это очень не понравилось. Когда парочка пошла прогуляться по берегу реки, Найон побежал за ними — хотя, по сути дела, его это никак не касается. В конце концов, Сонджали живет — жила — со мной и за мой счет. Найон пристал к лорду. Гаррион его схватил, отколотил и сбросил в реку. Лорд и Сонджали спокойно отправились в кустики, а Найон, ругаясь и бултыхаясь, выбрался на берег где-то ниже по течению. Больше я его не видел. Красота, да и только!»
Гил расхохотался — резким, лающим смехом. Флориэль взглянул на него с удивлением: «А у тебя как дела? Кажется, ты успел подружиться с красоткой в белом платье».
«Ты не прочь вернуться в коттедж?»
«Почему нет? Вечер пошел насмарку. Никогда больше не приду на сельский бал. Вздор, пьянство и разврат! А развлечься на самом деле нечем. Пошли домой».
Они спустились к погруженному в темноту причалу, и Флориэль, ожесточенно работая веслом, направил ялик к противоположному берегу. Месяц Дамара уже опустился за холмы — в восточной части неба занималось пепельно-серое зарево. В коттедже мерцала лампа — там, завернувшись в одеяло и прихлебывая горячий чай, уже сидел Найон Бохарт. Увидев входящих друзей, он поднял голову и крякнул с приветственно-неодобрительным выражением:
«Вернулись, наконец. Где вас носило? Гаррион избил меня и выбросил в реку — вы это знаете?»
«Так тебе и надо!» — заявил Флориэль, наливая чай себе и Гилу. Наступило напряженное молчание.
Наконец Гил издал какой-то звук — то ли вздох, то ли стон: «Жить в Амброе бесполезно. Пустая трата времени».
«Ты только сейчас это понял?» — с горечью спросил Найон Бохарт.
«Жизнь, как правило, бесполезна где угодно», — хмыкнув, заметил Флориэль.
«Только поэтому я и остаюсь в Амброе! — заявил Найон. — Поэтому — и потому, что здесь мне как-то удается сводить концы с концами».
Гил обхватил ладонями горячую кружку: «Если бы мне хватило храбрости... если бы у кого-нибудь из нас хватило храбрости — мы бы отважились... на что-нибудь».
«На что именно?» — сварливо откликнулся Найон.
«Точно не знаю. На какое-нибудь осмысленное, большое дело. Существуют же возможности сделать что-то полезное, замечательное, наказать подлецов, восстановить справедливость, свершить подвиги, веками вдохновляющие людей! Эмфирио нашел такую возможность».
«Опять Эмфирио? — рассмеялся Бохарт. — Мы уже выжали из этой сказки все, что можно. Ничего хорошего не вышло».
Гил игнорировал его: «Где-то кроется правда об Эмфирио. Я хочу узнать правду. Разве у вас нет такого желания?»
Флориэль, в некоторых отношениях чувствительнее Найона, с любопытством взглянул на Гила: «Почему для тебя это так важно?»
«Призрак Эмфирио преследует меня всю жизнь. Мой отец погиб из-за него — вообразил себя новым Эмфирио. Он хотел, чтобы в Амброе восстановились правда и справедливость. Ради чего еще он стал бы лезть на рожон?»
Найон пожал плечами: «На правде и справедливости яичницу не поджаришь». Он оценивающе пригляделся к Гилу: «А особа, с которой ты связался, по-моему, из барышень. Разве не так?»
«Так. Ее зовут Шанна», — почему-то очень тихо ответил Гил.
«Фигура у нее что надо. Ты условился о новом свидании?»
«Она отправляется путешествовать».
Подняв брови, Найон снова присмотрелся к Гилу, после чего издал короткий язвительный смешок и повернулся к Флориэлю:
«Если хочешь знать мое мнение, наш приятель Гил втюрился по уши!»
Флориэль, все еще оскорбленный предательством Сонджали, мало интересовался мнениями Бохарта: «Со всеми случается».
Найон Бохарт обратился к Гилу серьезным, хотя и несколько снисходительным тоном: «Дружище! Не принимай близко к сердцу интрижки с барышнями! Для чего, по-твоему, они посещают сельские балы? Чтобы быстренько переспать с кем-нибудь, у кого еще, так сказать, остались дрова в топке. Таким образом они снимают напряжение, получают эмоциональную встряску. В конце концов, в башнях они ведут неестественную жизнь. Тщеславие, надменность и холодность других исправителей в конце концов становятся невыносимы. Тогда они напяливают маски и заявляются на маскарад, чтобы погреться часок-другой у огонька неподдельной страсти».
«Чепуха! — пробормотал Гил. — Дело обстояло совсем не так»
«Ха! Она хоть раз сказала, что тебя любит?»
«Нет».
«Она хоть немного сопротивлялась? Скромничала, стеснялась?»
«Нет».
«Она согласилась встретиться с тобой снова?»
«Нет. Но она все объяснила. Сказала, что скоро уедет путешествовать».
«Неужели? — Найон задумчиво почесал подбородок. — И сообщила, когда именно?»
«Да».
«Когда же?»
Гил с подозрением покосился на Бохарта — тон его вопросов, первоначально иронический, внезапно стал нарочито обыденным: «Почему это тебя интересует?»
«На то есть свои причины... Любопытно, что она доверила тебе такую информацию. Как правило, исправители прячут все, что можно спрятать. Наверное, тебе так-таки удалось задеть колесико в часовом механизме ее сердца».
Гил мрачно рассмеялся: «Никакого сердца у нее нет — даже искусственного».
Найон поразмышлял пару минут, после чего взглянул на Флориэля: «Ты готов?»
Флориэль скорчил гримасу: «Всегда готов. Но мы не знаем, когда они вылетают — и откуда».
«Надо полагать, из космопорта в Годеро».
«Надо полагать. Но там запаркованы сотни звездолетов, а заправляют их непосредственно перед вылетом, — Флориэль повернулся к Гилу. — Она, случайно, не упомянула, в каком именно корабле отправится путешествовать?»
«Я знаю, в каком».
Найон Бохарт вскочил на ноги: «Даже так? Прекрасно! Наши проблемы решены. Гил, ты присоединяешься к нашему предприятию?»
«Вы собираетесь угнать космическую яхту?»
«Разумеется. Такая возможность предоставляется редко. Нам известно — то есть, тебе известно — когда вылетают лорды. К тому времени яхту загрузят продовольствием, заправят топливом, придут навигаторы и техники. Останется только взойти на борт и взять командование на себя».
Гил кивнул: «И что потом?»
«Потом? — Найон колебался лишь долю секунды. — Попробуем получить выкуп. Такова логика вещей».
«Выкупы больше не платят, лорды заключили договор о прекращении сношений с похитителями».
«Так говорят. Нельзя же верить всему, что говорят. В любом случае, если лорды не раскошелятся, мы плакать не будем. Сбросим их на Моргане или еще где-нибудь и улетим искать богатства и приключений».
Прихлебывая чай, Гил смотрел на речные воды, медленно струящиеся в рассветных лучах. Что оставалось для него в Амброе? Прозябание резчика по дереву и вечные наставления Шьюта Кобола? Шанна? Кто он для нее? Сентиментальное домашнее животное? Вспомнит ли она о нем вообще?
Гил поморщился и сказал, тщательно выбирая слова: «Я хотел бы захватить космическую яхту хотя бы для того, чтобы найти Историка — человека, которому известно все прошлое человеческой расы».
Флориэль снисходительно усмехнулся: «Гил желает изучить биографию Эмфирио во всех подробностях».
«Почему нет? — великодушно вопросил Найон Бохарт. — Это его право. Когда у нас будет звездолет и в карманах заведутся талоны, каждый сможет делать все, что хочет».
Флориэль пожал плечами: «Нет возражений».
Гил настороженно переводил взгляд с одного приятеля на другого: «Прежде чем мы займемся пустой болтовней, я хотел бы поставить совершенно необходимое условие: мы должны договориться, что не будет никаких убийств, никакого грабежа, никаких похищений или пиратства».
Найон раздраженно рассмеялся: «Мы станем пиратами, как только захватим космическую яхту! Называй вещи своими именами».
«Верно».
«У лордов будет с собой большая сумма на расходы, — заметил Флориэль. — Не вижу причины, по которой следовало бы оставлять эти деньги в их распоряжении».
«Тоже верно. Имущество лордов — законная добыча. Если мы украдем их звездолет, глупо было бы лицемерить, изображая смущение вместо того, чтобы залезть к ним в карманы поглубже. Но после этого мы больше никого не будем грабить, больше никому не нанесем ущерб — договорились?»
«Ладно, ладно! — нетерпеливо уступил Найон. — А теперь: когда вылетает яхта?»
«Флориэль, как насчет тебя?»
«Конечно, я согласен. Яхта — все, что нам нужно».
«Прекрасно. Договор дороже денег. Никаких убийств...»
«Помимо неизбежных в случае самозащиты», — вставил Бохарт.
«Никаких похищений, никакого грабежа, никакого ущерба».
«Договорились», — сказал Флориэль.
«На том и порешим», — добавил Найон.
«Яхта вылетает скорее, чем через неделю — через неделю, считая со вчерашнего дня. Флориэлю этот корабль хорошо известен. Ты, надеюсь, не забыл черный с золотом «Димм», откуда нас когда-то, давным-давно, вытолкали самым бесцеремонным образом?»
«Надо же! — пробормотал Флориэль. — Кто бы подумал?»
«Еще один вопрос, — продолжал Гил. — Допустим, нам удастся захватить звездолет. Кто умеет им управлять? Кто починит двигатель, если он сломается?»
«С этим не должно быть проблем, — отозвался Найон. — Лорды тоже не умеют управлять звездолетами. Они нанимают команду техников из Люшейна, а те выполняют их указания — пока им исправно платят».
«Таким образом, все решено, — заключил Флориэль. — Можно считать, космическая яхта наша!»
«Не вижу, кто и как мог бы нам помешать, — кивнул Найон Бохарт. — Само собой, потребуются еще два-три человека — Маэль и Шальк. Уолдо Хайдль тоже — он достанет оружие. Превосходно! За новую жизнь для каждого из нас!» Он приподнял кружку, и заговорщики чокнулись, чтобы отметить начало отчаянного проекта глотком крепкого чая.
Гил вернулся на Ондл-сквер с чувством странника, посещающего давно покинутые места. Под небом, сплошь затянутым высокими перистыми облаками, старая площадь и фасады вокруг нее казались буроватыми, истомленными, уходящими в тень. В воздухе повисло неестественное затишье, как перед сильной грозой. Лишь немногие иждивенцы, натянув плащи на головы, спешили разбежаться по щелям — суетливые домашние насекомые! Гил открыл замок, зашел в мастерскую и запер за собой дверь. В воздухе чувствовался знакомый запах древесной стружки и полировального масла; в оконное стекло стучались, надоедливо жужжа, пытавшиеся вылететь наружу шершели. Как всегда, Гил бросил взгляд на скамью у верстака Амианте, будто ожидал в один прекрасный день обнаружить там дорогой его сердцу силуэт грузной, сгорбившейся фигуры. Подойдя к своему верстаку, Гил постоял несколько минут, рассматривая резную панель, которую ему не суждено было закончить.
Он не чувствовал сожалений. Недавнее прошлое казалось далеким. Каким скучным, каким ограниченным было ежедневное существование иждивенца! Но что сулило будущее? Внутреннему взору представлялась некая бесформенная пустота, наполненная ветром и солнечным светом. Гил не мог даже вообразить, в каком направлении станет развиваться его жизнь — допуская, конечно, что пиратские замыслы успешно осуществятся. Гил посмотрел вокруг: все инструменты, все вещи, спрятанную под крышей коллекцию древних обрывков, любовно собранную Амианте — все бросить, забыть? Нет, старую папку Амианте Гил не мог оставить! Он сходил за ней, спустился по лестнице и нерешительно остановился посреди мастерской, держа ее в руках. В том виде, в каком она хранилась, ее нельзя было взять с собой — папка была слишком большая. Гил сложил в отдельный пакет драгоценные документы, которыми Амианте дорожил больше всего. Остальное приходилось оставить — просто уйти и больше не возвращаться. Мысль об этом причиняла боль. В небольшом помещении с круглыми янтарными окнами и стружкой на полу сосредоточились почти все его воспоминания о детстве, о начале восприятия мира и о трагедии, положившей конец иллюзиям.
На следующее утро в мастерскую явились Найон, Флориэль, Маэль и Уолдо Хайдль. Впятером молодые люди обсудили предстоящий захват звездолета. Найон Бохарт предложил простой и смелый план, отличавшийся всеми преимуществами прямолинейного подхода. Он заметил, что гаррионов не останавливали у турникета, ограничивающего доступ к южной части космопорта — охранники лордов проходили на космодром и покидали его беспрепятственно. Переодевшись и притворившись гаррионами, молодые люди могли бы выйти на бульвар, где парковали космические яхты. Затем они могли спрятаться рядом с черно-золотым кораблем. После прибытия техников-люшей — возможно, в сопровождении одного или двух гаррионов — оставалось только справиться с гаррионами, подчинить себе команду и улететь. Найон и Флориэль хотели ждать прибытия лордов и леди, чтобы захватить их заложниками и требовать выкупа. Гил возражал: «Прежде всего, чем дольше мы будем ждать, тем больше вероятность того, что нас арестуют и реабилитируют. Во-вторых, лорды не станут платить выкуп: таков их договор, предотвращающий распространение практики похищений».
«Еще чего! — воскликнул Найон. — Заплатят как миленькие! Неужели ты думаешь, что они готовы к самопожертвованию ради собратьев по касте? Ни в малейшей степени».
Уолдо Хайдль, высокий рыжий молодой человек с костлявым лицом и бледно-голубыми глазами, занял сторону Гила: «Я считаю, что следует захватить корабль и вылететь в космос как можно раньше. С того момента, когда мы нарушим закон, положение станет очень опасным. Что, если поступит какой-нибудь запрос, и мы не сможем дать правильный ответ? Что, если мы забудем о какой-нибудь несущественной, казалось бы, формальности? В таких случаях патруль сразу штурмует звездолеты».
«Ты рассуждаешь разумно и предусмотрительно, — упрямствовал Найон. — Предположим, однако, что мы захватим яхту и сразу удерем. Где мы возьмем деньги? Необходима практичность. Похищение лордов дает шанс разжиться деньгами».
«Если лорды откажутся платить выкуп, как считает Гил, хуже не будет, — добавил Флориэль. — Мы их просто где-нибудь оставим».
«Кроме того, — откликнулся Найон, — они несомненно возьмут с собой значительные средства на расходы, и эти деньги нам тоже пригодятся».
Гил не мог выдвинуть какой-либо убедительный контраргумент, и после длительного уточнения деталей приятели утвердили план Найона Бохарта.
Каждый день заговорщики собирались в мастерской, практикуясь в подражании осанке и походке гаррионов. Уолдо Хайдль и Найон Бохарт достали маски и сбруи гаррионов, после чего друзья устраивали костюмированные репетиции, по очереди критически оценивая ошибки и промахи других.
Три раза, стараясь держаться как можно незаметнее, они посещали космопорт, чтобы точно рассчитать предстоящие перемещения и сроки.
В ночь накануне решающего дня все они остались в доме Гила и попытались выспаться — без особого успеха: молодые люди нервничали.
Перед рассветом заговорщики принялись втирать в кожу лиловато-бурый пигмент, напоминавший окраску шкуры гаррионов, после чего надели уже привычные кожаные сбруи. Затем, завернувшись в плащи, они отправились на космодром.
Гил уходил последним. Несколько секунд он стоял, обернувшись, в дверном проеме и смотрел на старые добрые верстаки, на подставки с инструментами. Слезы навернулись ему на глаза. Он запер дверь на замок, повернулся и поспешил за сообщниками.
Пути назад не было. Они уже шли по городу, переодевшись гаррионами, что само по себе было серьезнейшим правонарушением. Будучи задержаны, они по меньшей мере подверглись бы допросу с пристрастием.
На станции Обертренда каждый из молодых людей прикоснулся выкрашенным в буровато-лиловый цвет плечом к пластинке считывающего датчика, и капсулы доставили их в космопорт. Через несколько дней каждому из них должны были выставить счет за поездку, но заговорщики надеялись, что до поры до времени власти не обратят внимания на их совместное прибытие в Годеро. Они пересекли гулкий старый зал космического вокзала тщательно отрепетированной походкой гаррионов. Никто из встречных не взглянул на них дважды.
У пропускного турникета предстояло первое испытание. Охранник, сидевший за конторкой, окинул их безразличным взглядом и нажал на кнопку, открывавшую замок. Турникет сдвинулся в сторону — заговорщики пружинисто промаршировали на южную часть взлетного поля.
Сохраняя молчание и продолжая подражать походке гаррионов, они прошли по подъездному бульвару, минуя одну космическую яхту за другой, и заняли позиции за носовой опорой и кормовыми частями звездолета, запаркованного рядом с «Диммом» — той самой черной с золотом яхтой, откуда когда-то выгнали Гила с Флориэлем.
Шло время, солнце поднималось в небо. В северной части поля приземлился небольшой, красный с черными обводами грузовой корабль. К нему направились таможенные агенты.
Найон Бохарт напряженно произнес: «Идут!» Он указал рукой на приближавшихся по бульвару шестерых астронавтов-люшей, сопровождаемых двумя гаррионами.
Дальнейшие события зависели от того, кто зайдет в корабль первыми: команда или гаррионы. Космические механики и навигаторы, как правило, не носили оружия, но если бы они заметили схватку с гаррионами у входа в звездолет, то, несомненно, подняли бы тревогу. В оптимальной ситуации команда была бы уже на борту яхты, а гаррионы задержались бы снаружи, чтобы высвободить зажимы носовой опоры или закончить какие-нибудь другие приготовления.
Оптимальная ситуация не возникла. Гаррионы взошли по рампе, открыли входной люк, повернулись и встали лицом к бульвару — будто им было приказано готовиться именно к такому нападению, какое планировали заговорщики. Команда поспешила вверх по рампе и зашла в звездолет. Гаррионы последовали за люшами. Входной люк закрылся.
Пираты молча наблюдали, напряженные и подавленные — у них не было никакой возможности действовать. Гаррионы могли открыть стрельбу, как только молодые люди показались бы около рампы.
«Что ж, — прошипел Найон, — подождем лордов. А потом — не мешкайте!»
Прошел час, еще один. Сообщники нервничали, не находя себе места. Затем по бульвару подъехала небольшая самоходная повозка, груженая чемоданами и тюками веселых расцветок — личным багажом лордов. Подвода остановилась у «Димма». Открылся кормовой люк, спустилась погрузочная платформа, тюки и чемоданы перенесли на платформу и подняли в трюм «Димма». Подвода вернулась восвояси. Воздух наэлектризовался напряжением неизбежности. У Гила что-то подергивалось в желудке; ему казалось, что он уже провел всю жизнь, скорчившись под носовой опорой космической яхты.
«Прибыли лорды, — наконец пробормотал Флориэль. — Не высовывайтесь».
По бульвару приближались три лорда и три леди. Гил сразу узнал Шанну. За исправителями шагали два гарриона. Сидя на корточках, Найон Бохарт поворачивался то направо, то налево, вполголоса отдавая указания Флориэлю и Маэлю.
Группа путешественников повернула с тротуара к яхте и поднялась по рампе «Димма». Входной люк открылся.
«Пора!» — сказал Найон Бохарт. Он выступил из-за носовой опоры соседнего звездолета и быстро подошел к рампе черно-золотой яхты. Другие заговорщики не отставали. Гаррионы тут же схватились за оружие, но Найон и Маэль не зевали: из лучеметов вырвались струи огня — обожженные трупы гаррионов свалились и покатились вниз по рампе.
«Быстро, в корабль! — резко приказал лордам Найон, поднимаясь ко входу. — Если вам дорога жизнь, выполняйте все приказания беспрекословно!»
Растерянные и онемевшие, лорды и леди отступили внутрь звездолета. Найон, Маэль и Флориэль, а за ними Гил и Уолдо, тоже поспешили войти и ворвались в салон. Гаррионы, сопровождавшие команду, набычились и задержались на секунду в нерешительности, после чего бросились на пиратов, громко щелкая жвалами. Найон, Маэль и Флориэль разрядили лучеметы — гаррионы превратились в дымящиеся слитки обугленной плоти. Леди завыли от ужаса, лорды издавали коротки каркающие звуки.
На башне космического вокзала включилась сирена: то хрюкающие, то визжащие звуки, заставлявшие дрожать весь звездолет. Несомненно, кто-то из диспетчеров заметил нападение. Найон Бохарт подбежал к двери в машинное отделение и наставил дуло лучемета на механиков: «Немедленно поднимите корабль в космос! Яхта захвачена. Вы погибнете первыми, если нам будет угрожать опасность!»
«Глупец! — закричал один из лордов. — Из-за тебя мы все погибнем! Диспетчерам приказано сбивать захваченные звездолеты, невзирая на присутствие владельцев на борту. Ты этого не знал?»
«Быстро! — ревел Найон. — В космос! Никаких разговоров, или я всех перестреляю!»
«Но катушки едва прогрелись, — протестовал техник из Люшейна. — Мы еще даже не проверили систему масс-энергетического преобразования!»
«Поднимай корабль в космос, или я отожгу тебе ноги! Сию минуту!»
Корабль взлетел, подрагивая и срываясь из стороны в сторону на несбалансированных силовых полях — что, возможно, спасло его от уничтожения, так как диспетчеры уже наводили башенные орудия. Но они не успели прицелиться — космическая яхта набрала скорость, техники поспешили включить космический привод как можно раньше, и мишень пропала из поля зрения диспетчеров.
Тот факт, что Найон Бохарт взял на себя командование операцией по захвату звездолета, был признан его товарищами без возражений и доведен до сведения лордов. На первый взгляд Найон вел себя развязно и хвастливо, но экстравагантные манеры можно было объяснить нервным возбуждением и опьянением успехом. В целом ему нельзя было отказать во внутренней дисциплине, предусмотрительности и внимании к деталям.
В первую очередь Флориэль обыскал лордов, стоявших под прицелом лучемета. У них не нашлось никакого оружия, но и большую сумму денег, на которую рассчитывали молодые люди, обнаружить тоже не удалось.
«Так-так! — угрожающе произнес Найон, неодобрительно покачивая головой. — Где же деньги? Талоны, валюта — то, чем вы рассчитываетесь на других планетах?»
Владелец звездолета, длиннолицый угрюмый субъект в элегантном сетчатом берете из серебряных нитей и костюме из розового бархата и серебряной фольги, усмехнулся с нескрываемым презрением: «Деньги в багаже — где еще?»
Нисколько не смущенный надменностью лорда, Найон засунул лучемет за пояс: «Ваши имена?»
«Я — Фантон Обертренд. Со мной супруга, леди Сияна, и дочь, леди Шанна».
«Хорошо. Вы?»
«Лорд Ильсет Спэй. Моя супруга, леди Гиацинта».
«Вы?»
«Лорд Зейн Спэй».
«Что ж, можете сесть, если вам так удобнее».
Некоторое время лорды и леди продолжали стоять, но Фантон что-то пробормотал, и все они расселись на диванах, установленных вдоль перегородки.
Найон посмотрел вокруг, заметил обугленные тела гаррионов: «Гил! И ты, Уолдо! Выбросьте это».
Глубоко возмущенный, Гил застыл на месте. Несомненно, в любой группе, делающей общее дело, а тем более на корабле, необходим руководитель. Тем не менее, Найон присвоил привилегии капитана, не заручившись согласием товарищей и не договорившись заранее о распределении обязанностей. Если бы теперь Гил беспрекословно выполнил приказ, тем самым он по умолчанию признал бы неограниченность полномочий Бохарта. Отказ выполнить приказ привел бы к немедленному раздору. Было неразумно навлекать на себя ненависть злопамятного Найона с первой минуты совместного полета.
Гил решил протестовать.
«Найон, чрезвычайное положение кончилось. Мы начали предприятие на равных правах. В дальнейшем следует действовать так же».
«Как это понимать? — рявкнул Найон. — Тебе не нравится выполнять неприятные поручения?»
«Дело не в этом. Я возражаю против того, чтобы ты давал неприятные поручения другим в приказном порядке».
Наступил напряженный момент: два молодых человека стояли лицом к лицу и молчали. Найон улыбался, но его следующие слова напоминали скорее рычание, нежели попытку убеждения: «Мы не можем позволить себе распри по поводу каждой мелочи. Кто-то должен отдавать приказы».
«В таком случае руководить будет каждый из нас, поочередно. Можно начать с Флориэля, потом командовать буду я, потом ты, Маэль или Уолдо — последовательность не имеет значения. Но мы должны оставаться равными партнерами. Среди нас не было и нет ни капитана, ни подчиненных. Постоянная иерархия неприемлема». Чувствуя, что настало подходящее время искать поддержки, Гил повернулся к товарищам: «Вы не согласны?»
Уолдо заговорил первый, хотя и неохотно: «Согласен. Нет необходимости в приказах, если снова не возникнет чрезвычайная ситуация».
«Я тоже ненавижу приказы, — заявил Маэль. — Гил прав, мы равные партнеры. Давайте принимать решения вместе и действовать согласно этим решениям».
Найон посмотрел на Флориэля: «А ты что думаешь?»
Флориэль облизал губы: «Я? Меня устраивает любой порядок вещей, при котором все довольны».
Найон благородно уступил: «Ну хорошо. Мы — равные партнеры, будем действовать на равных. Тем не менее, необходимо установить какие-то правила и определить обязанности. Иначе все развалится».
«С этим никто не спорит, — отозвался Гил. — Предлагаю запереть наших гостей — пассажиров, заложников? — в каютах и провести совещание».
«Пусть будет так», — сказал Найон Бохарт, но тут же добавил с подчеркнутым сарказмом: «Может быть, Маэль с Флориэлем возьмут на себя размещение наших дорогих гостей в каютах? А мы с Уолдо и Гилом — если они не возражают — тем временем займемся уборкой трупов».
«Одну минуту, — вмешался лорд Фантон. — Прежде чем вы начнете совещание, я хотел бы знать: что вы собираетесь с нами делать?»
«Получить выкуп, — ответил Найон. — Что может быть проще?»
«В таком случае вам придется пересмотреть свои планы, потому что мы не станем просить об уплате выкупа. Даже если бы мы это сделали, никто ничего не заплатит. Таков закон. Ваше пиратство не окупится».
«Даже если все так, как вы говорите, — вежливо улыбнулся Найон, — с нашей точки зрения ничего не изменится. Мы захватили звездолет, а он стоит немалых денег. Если выкуп не заплатят, мы отвезем вас на невольничьи рынки Уэйля. Женщин продадут в бордели, а мужчин отправят работать на рудники или собирать силиконовые цветы в пустыне. Если, конечно, вы предпочитаете такую судьбу уплате выкупа».
«О «предпочтениях» в данном случае нет речи, — возразил лорд Ильсет, владетель Спэя, в отличие от Фантона производивший впечатление заложника, более или менее склонного к компромиссу. — Закон запрещает уплату выкупов, и мы не можем его изменить».
Гил намеренно опередил Найона: «Мы обсудим ситуацию на совещании. Если вы не устроите какой-нибудь подвох, вам никто не нанесет никакого ущерба».
«Так что будьте любезны, пройдите в каюты», — закончил Найон Бохарт.
Техники выключили двигатели, корабль бесшумно двигался по инерции в межзвездном пространстве. Пятеро молодых людей устроили совещание.
В первую очередь обсуждался вопрос о руководстве. Найон Бохарт был необыкновенно вежлив, приятен и разумен: «В ситуации такого рода кто-то должен выполнять роль координатора. Координатором должен быть человек ответственный, компетентный, уверенный в себе и заслуживающий доверия. Никто на самом деле не хочет быть руководителем. Мне это не нужно. Но я согласен попробовать, потому что чувствую ответственность за все предприятие».
«Я не хочу никем руководить, — целомудренно заявил Флориэль, бросив довольно-таки неприязненный взгляд в сторону Гила. — Меня вполне устроит, если у нас будет компетентный командир».
Маэль неловко усмехнулся: «Я не хочу никем командовать, но, с другой стороны, не хочу быть мальчиком на побегушках и делать всю грязную работу, пока кто-то другой изображает из себя повелителя».
«Мне тоже не нравится командовать, — пожал плечами Уолдо. — Возможно, нам вообще не нужен капитан. Вполне достаточно обсуждать происходящее, в случае расхождений приходить к какому-то компромиссу и действовать соответствующим образом».
«Ты хочешь, чтобы мы занимались бесконечными спорами, — проворчал Флориэль. — Гораздо проще поручить командование человеку, которому мы все безусловно доверяем».
«Никаких споров не будет, если мы установим определенные правила и будем их соблюдать, — возразил Гил. — В конце концов, мы не пираты. Мы не собираемся заниматься грабежами и убийствами».
«Даже так? — удивился Найон. — А каким образом ты собираешься приобретать средства к существованию? Если мы не получим выкуп, у нас останется только звездолет — без каких-либо денег на его ремонт или перезаправку».
«Первоначальный договор однозначен, — сказал Гил. — Мы условились не убивать. Смерть четырех гаррионов, по-видимому, была неизбежна. Мы согласились попытаться получить выкуп — почему нет, в конце концов? Лорды — паразиты. Их добро награблено, они нам должны. Но важнее всего то, что мы договорились использовать звездолет не в целях грабежа и разбоя, а как средство передвижения. Мы можем посетить далекие миры, увидеть все, о чем мы мечтали всю жизнь!»
«Все это прекрасно, — взглянув на Найона, вмешался Флориэль. — Но что ты будешь делать, когда кончатся продовольствие и топливо? Как мы будем платить портовые сборы?»
«Мы можем перевозить грузы и пассажиров, выполнять исследовательские и прочие специальные проекты по подрядным договорам. Владельцы звездолета могут честно зарабатывать на жизнь!»
По лицу Найона блуждала улыбка, он качал головой: «Гил, дружище, мы живем в жестокой, беспощадной Вселенной. Честность — благородное, но бессмысленное понятие. Мы не можем позволить себе сентиментальность. Возвращения нет, отступать поздно».
«Твои намерения противоречат первоначальному договору! — настаивал Гил. — Мы условились: никаких убийств, никаких грабежей».
Найон пожал плечами: «Что думают другие?»
Флориэль не задумывался: «Нужно как-то жить. Меня совесть не мучает».
Маэль явно чувствовал себя неудобно: «Я не возражаю против хищения имущества, особенно если имущество принадлежит богачам. В конце концов, любая собственность — результат воровства или насилия. Но похищение людей, порабощение людей, убийство — это не для меня».
«У меня примерно такие же представления, — откликнулся Уолдо. — Хищение так или иначе неизбежно, это закон природы. Каждое живое существо крадет у другого, чтобы выжить».
На лице Найона постепенно расплывалась блаженная улыбка. Гил страстно воскликнул: «Это противоречит уговору! Мы согласились честно зарабатывать на жизнь после захвата яхты. Уговор дороже денег. Если обещания ничего не значат, как мы можем доверять друг другу? Ради чего мы решились на это предприятие? Чтобы найти истину и справедливость!»
«Истину?! — рявкнул Найон. — Только глупец произносит это слово. Что есть истина? Я не знаю».
«Один из аспектов истины, — холодно ответил Гил, — заключается в том, что обещания нужно выполнять. В данный момент это обстоятельство важнее всех прочих рассуждений».
Найон начал было возражать: «Неужели ты считаешь...» Вскочив на ноги и воздев руки к потолку салона, Маэль прервал его: «Перестаньте спорить! Это безумие! Мы должны друг другу помогать, а не ссориться».
«Совершенно верно, — поддержал его Флориэль, снова враждебно покосившись на Гила. — Мы должны думать об общем благе, о том, как сделать предприятие прибыльным для всех».
Уолдо был проницательнее: «Давайте не будем обманывать себя и друг друга. Невозможно отрицать, что мы заключили договор. Гил прав, настаивая на его соблюдении».
«Вполне возможно, — согласился Флориэль. — Но если четверо из нас желают внести в этот договор те или иные поправки, должны ли мы отказываться от своего намерения только потому, что Гил Тарвок — неисправимый идеалист? Поиски так называемой «истины»...»
«Что бы ни скрывалось под этим словом!» — вставил Найон.
«... не позволят нам заработать на хлеб с маслом».
«Давайте забудем на минуту о моем «идеализме», — предложил Гил. — Я настаиваю только на том, чтобы соблюдались условия договора. Кто знает? Может быть, честный заработок позволит нам разбогатеть быстрее, чем воровство. Зачем вечно беспокоиться о преследованиях и наказаниях?»
«В том, что говорит Гил, есть определенный смысл, — признал Уолдо. — По меньшей мере можно попробовать».
«Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь разбогател, занимаясь грузовыми или пассажирскими перевозками с помощью прогулочной яхты, — проворчал Найон. — Зачем предаваться фантазиям? Что нам грозит, если мы потихоньку экспроприируем несколько набитых кошельков?»
«Наш договор однозначен и ясен, — упрямствовал Гил. — Никакого грабежа, никакого пиратства. Наше основное предприятие завершилось успехом: теперь мы владеем космической яхтой. И если мы — не самые глупые и бездарные из людей — не сможем честно прокормиться, пользуясь приобретенным преимуществом, то заслуживаем умереть от голода!»
Наступило молчание. На лице Найона застыла упрямая гримаса отвращения. Флориэль крутил головой, глядя по сторонам, вверх и вниз — куда угодно, только не на Гила.
Маэль тяжело вздохнул: «Хорошо, давайте попробуем. Не получится — попробуем что-нибудь другое. Или разделимся, разойдемся».
«Если мы разделимся, — встрепенулся Найон, — кому достанется яхта?»
«Можно ее продать и разделить деньги. Или решить этот вопрос по жребию».
«Вот еще! До чего мы докатились».
«О чем ты говоришь? — воскликнул Гил. — Мы преуспели! У нас есть звездолет! Чего еще ты хочешь?»
Найон встал и подошел к носовому иллюминатору, повернувшись спиной к приятелям.
Флориэль сказал: «Мы все еще можем попытаться получить выкуп. Например, если давить на одного лорда за другим, поочередно, рано или поздно удастся вытянуть из них правду. Не верю, что они не раскошелятся — никому не хочется кончить жизнь рабом на Уэйльских рудниках».
«Разумеется, с ними можно и нужно поговорить», — кивнул Уолдо, стремившийся восстановить атмосферу взаимной благожелательности.
Первым в салон привели лорда Фантона. Гневно моргая, тот переводил взор выпуклых глаз с одного лица на другое: «Знаю, чего вы хотите — выкупа! Не получится! Никто вам ничего не заплатит».
«Но вы же не хотите, чтобы вас, вашу жену и вашу дочь продали на невольничьем рынке?» — нежно спросил Найон Бохарт.
«Конечно, не хочу. Но ни я, ни мои друзья — никто из нас не может заплатить выкуп. Так что делайте все, что вам заблагорассудится. Никаких денег вы от нас не увидите».
«Кроме тех, которые за вас дадут на рынке, — напомнил ему Найон. — Что ж, возвращайтесь в каюту».
Привели лорда Зейна, одного из владетелей Спэя. Подбоченившись, Найон приблизился к заложнику с видом заправского тюремщика-садиста, но Гил заговорил первый: «Лорд Зейн, мы не хотели бы причинять вам лишние неудобства, но надеемся получить денежное вознаграждение за ваше безопасное возвращение домой».
Лорд Зейн беспомощно развел руками: «Надежды ничего не стоят. Я тоже на многое надеюсь. Оправдаются ли мои надежды? Сомневаюсь».
«Неужели вы действительно не можете убедить родственников собрать выкуп?»
Зейн, владетель Спэя, смущенно усмехнулся: «Прежде всего, у нас мало свободных наличных денег».
«Как же так? — возмутился Маэль. — Вы, лорды, взимаете 1,18 процента всех доходов Амброя!»
«Совершенно верно. Гранд-лорд Дугальд, владетель Буамарка — очень строгий счетовод. После вычета всех расходов, издержек, налогов и прочих сборов остается немного, поверьте мне!»
«Не поверю! — выкрикнул взбесившийся Флориэль. — Налоги, сборы! Вы что, за дураков нас принимаете?»
Найон спросил вкрадчиво-шелковым тоном: «И на что же тратятся деньги, поступающие в казну? Чудовищные суммы, позвольте заметить».
«С этим вопросом следует обращаться к гранд-лорду Дугальду. А что касается выкупа, никто вам за нас ломаного гроша не даст. Закон есть закон».
Лорд Ильсет, другой владетель Спэя, сделал сходные заявления. Подобно Фантону и Зейну, он утверждал, что никто не будет вести какие-либо переговоры о выкупе.
«Значит, продадим вас на Уэйле», — мрачно бросил Найон.
Ильсет с отчаянием протянул к нему руки: «Зачем злоупотреблять мстительностью? В конце концов, у вас есть звездолет лорда Фантона и все наши деньги на путевые расходы!»
«Необходимо внести еще двести тысяч талонов».
«Невозможно! Делайте, что хотите!» — с этими словами лорд Ильсет повернулся и вышел из салона. Найон крикнул ему в спину: «Не беспокойтесь — что хотим, то и сделаем!»
«Нам достались какие-то исключительно упрямые заложники», — уныло заметил Маэль.
«Любопытно, что все они, как один, настаивают на своей бедности, — задумчиво произнес Гил. — Хотел бы я знать, куда пропадают их деньги?»
«Врут они все, нагло врут! — фыркнул Флориэль. — По-моему, они не достойны никакой жалости».
«Действительно, странно», — пробормотал Уолдо, покосившись на Гила.
«За каждого дадут по тысяче талонов на Уэйле, — деловито сказал Найон. — А за девчонку — не меньше пяти тысяч».
«Мм-да, — почесал в затылке Флориэль. — Девять тысяч — не двести, но с паршивой овцы хоть шерсти клок».
«Таким образом, летим на Уэйль, — решил Найон Бохарт. — Я дам указания команде».
«Нет, нет и нет! — решительно возразил Гил. — Мы договорились, что при отсутствии выкупа оставим их на Моргане. Таковы условия».
Флориэль издал нечленораздельный рев отвращения. Улыбаясь, Найон повернулся к Гилу — улыбка его не сулила ничего хорошего: «Гил, ты в третий раз препятствуешь воле большинства».
«Да, в третий раз я вынужден напоминать о твоем обещании», — отозвался Гил.
Сложив руки на груди, Найон полностью игнорировал ответ: «Из-за тебя среди нас начались раздоры, что совершенно недопустимо». Опустив одну руку, Бохарт направил на Гила дуло лучемета, оказавшегося в другой: «Неприятная необходимость, но что поделаешь...»
Уолдо закричал: «Ты что, спятил?!» Вскочив на ноги, он схватил Найона за руку. Лучемет разрядился прямо ему в открытый рот. Уолдо упал ничком. Маэль тоже вскочил, лихорадочно вытаскивая оружие из-за пояса. Направив лучемет на Бохарта, он не мог заставить себя нажать на спусковую кнопку. Флориэль, прятавшийся за спиной Найона, выстрелил, и Маэль рухнул на палубу в отчаянном движении, напоминавшем балетный пируэт. Тем временем Гил скрылся в машинном отделении, выхватил свой лучемет и, выглядывая из-за перегородки, прицелился в Бохарта, но медлил, опасаясь промахнуться и прожечь корпус корабля. Флориэль, стоявший перед диваном, казался более безопасной мишенью, но и в этом случае Гил никак не мог выстрелить — ведь это был Флориэль, друг его детства!
Найон и Флориэль отступили в носовую часть салона. Гил слышал, как они бормотали. С ужасом наблюдая за происходящим, у него за спиной стояли техники из Люшейна.
Гил выкрикнул в дверной проем: «У вас двоих ничего не получится! Вы умрете с голода. Я контролирую двигатели, продовольствие и воду. Вам придется подчиниться!»
Найон и Флориэль продолжали переговариваться. Наконец Найон громко спросил: «Каковы твои условия?»
«Встаньте спиной ко мне и поднимите руки вверх!»
«И что потом?»
«Я запру вас в каюте и выпущу на какой-нибудь цивилизованной планете».
Бохарт рассмеялся: «Дурак ты, вот что я тебе скажу».
«Тогда голодайте, — сказал Гил. — И воды у вас не будет».
«Как насчет лордов и леди? Они тоже будут голодать и умирать от жажды?»
Гил немного подумал: «Они могут приходить в кормовой отсек по очереди, чтобы есть и пить, когда это будет необходимо».
И снова раздался издевательский смех Найона Бохарта: «А теперь выслушай мои условия. Сдавайся, и я высажу тебя на цивилизованной планете».
«Сдаваться? Зачем же? У вас нет ни одного козыря!»
«А вот и есть!» Послышались какие-то движения, шорохи, кто-то что-то тихо сказал. В салон на негнущихся ногах вошел лорд Зейн, владетель Спэя.
«Стой! — приказал Найон. — Стой где стоишь». Повернувшись к машинному отделению, он крикнул Гилу: «Больших козырей у нас действительно нет — но того, что есть, вполне достаточно. Тебе не нравятся убийства. Возможно, ты постараешься что-нибудь сделать для пассажиров».
«Что ты имеешь в виду?»
«Если ты не согласишься на наши условия, мы убьем всех лордов, одного за другим».
«Не посмеешь!»
Раздались шипение и треск: на ковер салона свалилось тело лорда Зейна, владетеля Спэя, с обугленной головой.
Гил размышлял: успеет ли он прикончить обоих маньяков, внезапно выскочив в салон? Нет, шансов было слишком мало.
Найон спросил: «Что скажешь? Да или нет?»
«Каковы условия?»
«Сдавайся!»
«Нет».
«Ладно, перестреляем всех лордов и леди, а потом продырявим корпус корабля, и все задохнемся. Ты проиграешь в любом случае».
«Мы приземлимся на цивилизованной планете, — отозвался Гил. — И вы на ней останетесь. Таковы мои условия».
Снова послышались шаги, приглушенный шум, испуганный возглас. В салон, спотыкаясь, вошла леди Сияна.
«Подождите!» — крикнул Гил.
«Ты сдаешься?»
«Я согласен на следующее. Мы приземлимся на цивилизованной планете. Лорды, леди и я — все мы останемся на этой планете. А звездолет будет ваш».
Найон и Флориэль снова побормотали. «Пусть будет так!» — крикнул Бохарт.
Космическая яхта спустилась на Маастрихт, пятую планету звезды Капеллы. Мир этот был выбран в ходе длительных, изнурительно эмоциональных переговоров между лордом Фантоном, Гилом и Найоном Бохартом.
Состав и давление воздуха в корабле привели в соответствие с характеристиками атмосферы Маастрихта. Всем, кому предстояло остаться на планете, сделали инъекции пигментов, мелиорантов и антигенов, способствовавших адаптации организма к биохимическим комплексам Маастрихта.
Люк яхты открылся, в салон ворвался поток света. Фантон, Ильсет, Сияна, Гиацинта и Шанна пересекли салон, спустились по рампе и остановились, жмурясь и моргая, ослепленные незнакомым солнцем.
Гил не посмел выходить в салон: мстительный, рехнувшийся Бохарт был способен на любое злодеяние, а от Флориэля, полностью подчинившегося воле сумасброда, тоже можно было ожидать чего угодно. Гил пробрался из машинного отделения в трюм, открыл грузовой люк и сбросил на землю несколько сумок с продовольствием и водой, а также багаж лордов и леди, заранее позаимствовав из него все их деньги — большую сумму. Завернув в куртку пакет со своими вещами, он спрыгнул на поверхность Маастрихта и тут же притаился за кряжистым стволом ближайшего дерева, готовый ко всему.
Найон и Флориэль, по-видимому, утолили жажду крови и решили оставить его в покое. Люки закрылись, взвыли стартовые двигатели. Яхта поднялась в воздух, набрала скорость и исчезла.
Черного с золотом звездолета больше не было. Несмотря на присутствие бывших заложников, Гил чувствовал себя одиноким. Они стояли посреди бескрайней саванны, в какой-то степени окаймленной на западе и востоке мелкими остроконечными обнажениями известняка или гранита. Небо, насыщенного мягко-синего оттенка, ничем не напоминало розовато-лиловые, будто припорошенные пылью горизонты Хальмы. Всюду, насколько мог охватить взор, степь поросла сплошным ковром доходивших до щиколоток жестких стеблей соломенного цвета, увенчанных хохолками мелких алых ягод. Местами темнели заросли кустарника. Редкие черные деревья, почти без листвы, шелестели на ветру струпьями высохшей губчатой коры. Скоро стало ясно, что приближается полдень. Окруженная ореолом белого сияния Капелла поднималась к зениту, напоминая ослепительный фонарь в дымке океанских испарений. На востоке ландшафт погрузился в дрожащее марево.
«Вот он — мир, где я с детства мечтал побывать!» — мрачно усмехнувшись, подумал Гил. Даже предаваясь самым буйным фантазиям, он не ожидал, что его бросят на произвол судьбы на чужой планете в компании двух лордов и трех леди. Гил смерил критическим взглядом заложников, сгрудившихся неподалеку в тени высокого куста с губчатой хвоей. На лордах все еще были роскошные наряды; кроме того, они напялили высокие широкополые шляпы. И снова Гил иронически хмыкнул. Спору нет, посреди дикой степи он был не в своей тарелке — но что могло сравниться нелепостью с расфуфыренными амбройскими лордами в прерии? Злая шутка, фарс! Исправители оживленно болтали и нервно жестикулировали, указывая то в одну, то в другую сторону. По-видимому, они склонялись к мысли о марш-броске в сторону видневшихся на горизонте холмов. Наконец они соизволили заметить направившегося к ним Гила и уставились на него с нескрываемым отвращением.
Гил подошел поближе — лорды и леди брезгливо отступили на пару шагов. «Кто-нибудь знает, где мы находимся?» — спросил Гил.
«На планете Маастрихт. Эта степь называется Раканга», — сухо произнес лорд Фантон и отвернулся, будто исключая возможность дальнейшего общения.
Гил вежливо задал еще один вопрос: «Не известны ли вам какие-нибудь города или поселки поблизости?»
«Где-то здесь есть города. Где именно, мы не знаем», — бросил через плечо Фантон.
Ильсет, настроенный несколько снисходительнее, заметил: «Ваши друзья сделали все возможное, чтобы затруднить наше существование. Раканга — самая дикая, необитаемая часть большого континента на Маастрихте».
«Предлагаю забыть о наших расхождениях, — сказал Гил. — Что было, то прошло. Действительно, я один из тех, кто захватил ваш корабль, но я никогда не намеревался причинять вам дальнейший ущерб. Пожалуйста, не забывайте о том, что я спас вашу жизнь».
«Этот факт не ускользнул от нашего внимания», — холодно отозвался Фантон.
Гил указал на далекое скопление деревьев: «По-моему, там должна быть вода. Если мы найдем ручей, рано или поздно он приведет нас в населенное место».
Фантон сделал вид, что не слышит, и завязал серьезный тихий разговор с лордом Ильсетом. Оба они с тоской и вожделением поглядывали на холмы. Леди постарше о чем-то шептались. Шанна смотрела на Гила с выражением, не поддающимся определению. Ильсет повернулся к супруге: «Лучше всего удалиться в холмы. Эта адская открытая степь действует мне на нервы. Может быть, удастся найти тенистый грот или какое-нибудь другое укрытие».
«Верно, — кивнул Фантон. — И не придется проводить ночь под открытым безлунным небом».
«О нет, только не это!» — с ужасом прошептала леди Гиацинта.
«Что ж, пойдемте», — Фантон поклонился спутницам, галантно протянув руку в сторону холмов. С тревогой поглядывая на небо, леди засеменили по саванне. Ильсет и Фантон отправились за ними.
Гил озадаченно смотрел им вслед. «Подождите! — окликнул он лордов. — Как насчет воды и продовольствия?»
Фантон едва обернулся: «Возьми, сколько нужно».
Гил не знал, плакать ему или смеяться: «Что это значит? Вы хотите, чтобы я нес вашу провизию?»
Фантон задержался, взглянул на груду тюков и сумок: «Да, неси все. Хотя даже этого может не хватить».
Гил рассмеялся, не веря своим ушам: «Воду и рационы вам придется нести самим».
Теперь Ильсет и Фантон остановились и повернулись к нему, раздраженно вскинув брови.
«Еще одна проблема», — Гил указал пальцем протянутой руки на крупное, черное, горбатое животное, пристально наблюдавшее за перемещением лордов и леди. Заметив, что его обнаружили, зверь привстал на задние лапы и чуть наклонил голову набок. «Это дикий зверь, — пояснил Гил. — Возможно, хищник. У вас нет оружия. Если вам дорога жизнь, не уходите без охраны, без пищи и без воды».
«В его словах есть определенный смысл, — проворчал Ильсет. — У нас нет выбора».
Фантон вернулся: «Отдай мне оружие и неси продовольствие».
«Ни в коем случае. Продовольствие вы понесете сами. Я пойду искать реку — она несомненно приведет нас в населенный пункт. Скрываясь в холмах, вы умрете от голода и жажды, если черный зверь не сожрет вас раньше».
Лорды нахмурились, без всякого энтузиазма поглядывая на небо и степные просторы.
Гил вежливо заметил: «Я сбросил ваш багаж из трюма яхты. Если у вас есть более прочная походная одежда, рекомендовал бы вам переодеться».
Лорды и леди пропустили совет мимо ушей. Гил разделил запасы воды и продовольствия на три равные части. С видом благодетелей, оскорбленных в лучших чувствах, лорды закинули за спину наплечные сумки и отправились к далекой роще.
Пока они брели по саванне, Гил думал: «Дважды я спас их от смерти. Не подлежит сомнению, однако, что как только мы доберемся до ближайшего поселка, они обвинят меня в пиратстве и потребуют моего ареста. Меня казнят, бросят в тюрьму, сошлют на каторгу или подвергнут какому-нибудь другому наказанию, предусмотренному местными законами для космических разбойников. Что делать?»
Если бы Гила не тревожила неопределенность будущего, прогулка по саванне могла бы даже показаться ему приятной. Лорды не переставали изумлять его. То оскорбительно снисходительные, то оскорбительно враждебные, большую часть времени они отказывались признавать существование Гила. Их поверхностность, капризная раздражительность, почти полная неспособность рационально оценивать обстановку казались невероятными. Веками поколения исправителей жили, как балованные дети, не принимая никаких вынужденных решений, не сталкиваясь ни с какими неприятными неожиданностями. Поэтому они руководствовались почти исключительно сиюминутными влечениями, мало интересуясь последствиями. Спектр их эмоций был достаточно широк, но ему недоставало глубины. Уже через несколько часов, однако, Гил привык к причудам лордов и стал относиться к ним равнодушно. Его интересовал только один вопрос: как передать бывших заложников в руки местных властей и в то же время не оказаться в руках этих властей самому? Перспектива стать изгоем и беглецом на чужой планете его не прельщала.
Лорды сразу дали понять, что предпочитают передвигаться ночью, а не днем. С обезоруживающей искренностью они объяснили Гилу, что в темноте открытые пространства не казались им такими огромными, и что они хотели бы по возможности избегать воздействия слепящих лучей Капеллы. Но по саванне бродили опасные твари. Одной из них Гил особенно боялся: гибкого шестиметрового существа на восьми длинных ногах, напоминавшего гигантскую помесь паука со сколопендрой. Наблюдая за вкрадчиво-аккуратной манерой передвижения этого монстра, время от времени кружившего поодаль, слегка перегревшийся под солнцем Гил про себя прозвал его «цыпочкой». В темноте «цыпочка» могла бесшумно и незаметно подобраться и схватить любого клешней. В Раканге водились и другие, не менее подозрительные создания: округлые прыгучие твари, похожие на шиповатые металлические бочонки, невероятной длины плоские змеи, скользившие на сотнях мелко семенящих ножек, стайки сметливых рыжеватых шакалов, явно инопланетного происхождения, дважды вынуждавшие путников забираться на деревья. В связи с этим, несмотря на предпочтения лордов, Гил отказался идти после наступления темноты. Фантон собрался было продолжать путь без него, но, услышав завывания, уханье и хихиканье, раздававшиеся в ночной прерии, благоразумно вернулся под защиту единственного лучемета. Гил развел бушующий костер под большим деревом с губчатой корой, и все присутствующие подкрепились частью принесенных припасов.
Теперь Гил решил коснуться вопроса, занимавшего его весь день. «Я в неудобном положении, — сказал он, повернувшись к Ильсету и Фантону. — Как вы знаете, я участвовал в действиях группы, захватившей ваш звездолет».
«Не забываю об этом ни на минуту», — бесстрастно подтвердил лорд Фантон.
«В этом и состоит мое затруднение. Я не хочу, чтобы вы и леди погибли, и никогда этого не хотел. Я хотел только одного — вырваться из Амброя, захватив космическую яхту. Теперь мой долг, по-видимому, заключается в том, чтобы помочь вам вернуться в цивилизованные места».
С отвращением глядя в огонь, Фантон ответил зловещим многозначительным кивком.
«Без меня вы не выживете, — продолжал Гил. — Но мне не следует забывать и о себе. Я хочу, чтобы вы поклялись мне, что не выдадите мне властям, если я помогу вам вернуться в лоно цивилизации».
«Ты! Ты смеешь ставить нам условия? — заикаясь от возмущения, вскричала леди Гиацинта. — Посмотри, что ты с нами сделал, какому унижению, каким лишениям мы из-за тебя подвергаемся! И при этом...»
«Леди Гиацинта, вы не понимаете сути дела!» — твердо прервал ее излияния Гил.
Лорд Ильсет безразлично махнул рукой: «Хорошо, я согласен. В конце концов этот парень действительно сделал для нас все, что мог».
«Что я слышу? — страстно возмутился Фантон. — Этот злоумышленник, этот разбойник украл мою яхту! Грабителю я могу обещать только одно: его накажут сполна и поделом!»
«В таком случае, лорд Фантон, мы расстанемся, — сказал Гил. — Нам не по дороге».
«Но ты оставишь мне оружие».
«Ха! Ничего подобного!»
Ильсет вмешался: «Послушайте, Фантон, будьте рассудительны. Сложилась необычная ситуация. Мы должны проявить великодушие». Он повернулся к Гилу: «В той мере, в какой это касается меня, я прощаю тебе пиратство».
«А вы, лорд Фантон?»
Фантон с сожалением крякнул: «Так и быть».
«Леди?»
«Надеюсь, они воздержатся от предъявления обвинений».
Из темноты повеяло прохладой, но вместе с ней ветер принес тошнотворный запашок, от которого Гилу сразу стало не по себе. Лорды и леди, судя по всему, остротой обоняния не отличались.
Гил поднялся на ноги и вгляделся в ночной мрак. Снова повернувшись к костру, он обнаружил, что лорды и леди уже устраивались на ночлег под деревом.
«Нет, нет! — тревожно остановил их Гил. — Придется забраться на дерево, и как можно выше».
Лорды уставились на него, как каменные истуканы.
«Как хотите, — сказал Гил. — Спасайте свою шкуру сами». Он подбросил в огонь несколько сухих сучьев и поворошил костер, что вызвало капризный протест Фантона: «Неужели нельзя обойтись без яркого пламени? Терпеть его не могу!»
«Вокруг — дикое зверье, — напомнил Гил. — Яркий костер по меньшей мере позволит нам заметить приближение опасности. Настоятельно советую всем забраться на дерево».
«Смехотворно! Сидеть всю ночь на ветках? — возмутилась леди Сияна. — Как же мы отдохнем? Разве ты не видишь, что мы устали до изнеможения?»
«Под деревом вы беззащитны, — спокойно ответил Гил. — На дереве вам, вероятно, не удастся отдохнуть, но вы останетесь в живых». Он схватился за одну из нижних ветвей, вскарабкался повыше и уселся в развилке, прислонившись спиной к стволу.
Внизу беспокойно бормотали лорды и леди. В конце концов Шанна вскочила и забралась на дерево. Лорд Фантон помог встать леди Сияне. Заметно страдая от непривычных усилий, они устроились на толстой ветви неподалеку от Гила. Леди Гиацинта, горько жалуясь, наотрез отказалась подниматься выше первой развилки, находившейся в трех метрах над землей. Убедившись в бесполезности уговоров, лорд Ильсет раздраженно вскарабкался чуть повыше.
Костер догорал. Из темноты — совсем недалеко — послышался тихий дробный перестук; гораздо дальше визгливо выли шакалы. Вынужденные обитатели кроны губчатого дерева молчали.
Шло время. Гил погрузился в лихорадочную дрему. Посреди ночи он проснулся от распространившегося в воздухе зловония. К тому времени костер уже почти погас.
Послышались осторожные тяжелые шаги. По шуршащему ковру соломенных стеблей приближалось что-то темное, что-то большое. «Цыпочка» задержалась под деревом, наступив одной ногой в тлеющие угли. Протянув клешню, она сорвала леди Гиацинту с нижней ветви и унесла ее, отчаянно визжащую, во мрак ночи. Окруженный кромешной тьмой, Гил даже не пытался прицелиться — лучемет был бесполезен. Все забрались повыше. Больше никто не спал.
Ночь не кончалась. По-видимому, сутки на Маастрихте были значительно протяженнее, чем на Хальме. Ильсет и Фантон молча сидели, скорчившись и вцепившись руками в ветки, на самом верху почти облетевшей кроны. Леди Сияна то и дела издавала тихий прерывистый звук, напоминавший раздраженное кудахтанье домашней птицы. Шанна поскуливала от страха. Воздух становился влажным и холодным, выпала роса. Мало-помалу леди Сияна и Шанна застыли в беззвучной неподвижности.
Наконец в восточной части неба появилась зеленая полоска. Простираясь вверх, она превратилась в цветущий веер розового румянца. В основании веера пробилась искра белого огня, появился край солнечного диска — Капелла всплыла над горизонтом.
Изможденные странники спустились с дерева. Озябший Гил снова развел костер, хотя огонь явно больше никого не радовал.
Мрачно позавтракав, пятеро оставшихся в живых продолжили путь на север. У Гила вызывал немалое замешательство тот факт, что потеря леди Гиацинты практически не отразилась на поведении лорда Ильсета. Другие исправители тоже не проявляли каких-либо признаков скорби или беспокойства. «Что за чудной народ! — дивился Гил. — Они вообще что-нибудь чувствуют? Или жизнь для них — что-то вроде игрушки, которую можно повертеть в руках и выбросить?» Прислушиваясь к разговорам лордов и леди, он заметил, что к ним вернулся — в какой-то степени — прежний апломб. Они продолжали вести себя так, будто Гил не существовал. Ильсет и Фантон снова жестикулировали, указывая друг другу на западные холмы, и даже начали потихоньку поворачивать в ту сторону. Гилу пришлось строго приказать им отказаться от этой идеи.
Ближе к полудню второго дня с юга налетели косматые черные тучи. Поднялся ветер. За свистящими порывами ветра последовал град, обрушивший на головы путников лавину крупных ледяных горошин, причинявших ощутимую боль. Гил никогда еще не переживал ничего подобного. Он защищался от града так, как это инстинктивно делают все люди — сложил руки на голове. К его удивлению, лорды и леди стали с криками бегать кругами и топтать градины, будто это были ужалившие их насекомые.
Град кончился так же внезапно, как начался. Уже через полчаса Капелла, расположившись в зените роскошно синего неба, медленно поджаривала дымящуюся паром степь. Но лордов и леди веселые выходки погоды ничуть не развлекали — напротив, ими овладели уныние, черная тоска, обидчивое раздражение. Их чудесные широкополые шляпы обмякли, туфли порвались, сверкающие филигранным шитьем костюмы и платья потускнели и покрылись пятнами. Только Шанна — надо полагать, ввиду своей молодости — не жаловалась и не обменивалась с другими вздорными сварливыми замечаниями. Видимо, именно поэтому она чуть отстала от родителей и пошла рядом с Гилом, замыкавшим шествие. Впервые с тех пор, как пираты захватили звездолет, между ними завязался разговор. Гил не сразу понял — и еще долго не мог поверить — что Шанна не узнала в нем молодого человека, с которым провела вечер в павильоне и на берегу реки. Более того, она, по-видимому, вообще запамятовала это похождение. Когда Гил ей напомнил, Шанна взглянула ему в лицо в неподдельным замешательстве: «Надо же, какое совпадение! Ты был на сельском балу, а теперь ты здесь!»
«Удивительное совпадение», — печально согласился Гил.
«Но как случилось, что ты стал преступником? Пиратом, похитителем! На балу ты показался мне таким невинным и доверчивым — если я правильно помню».
«Нет, память тебе не изменяет. Я изменился. Почему? Трудно объяснить — боюсь, ты не поймешь».
«В любом случае, какая разница? Мой отец донесет на тебя сразу же, как только свяжется с местными властями. Ты это понимаешь?»
«Вчера вечером он и лорд Ильсет обещали этого не делать!» — воскликнул Гил.
Шанна взглянула на него пустыми, непонимающими глазами. На некоторое время разговор прекратился.
Вскоре после полудня они приблизились, наконец, к замеченной накануне роще, где в поросшей сырым мхом ложбине действительно сочилась струйка воды. Ближе к вечеру они дошли до места впадения этого ручья в небольшую мелкую речку. Вдоль берега тянулась едва заметная тропа. Не прошло и часа, как она привела их в заброшенную деревню, состоявшую из дюжины покосившихся во все стороны изб, сложенных из посеревших от времени бревен. Гил предложил провести ночь в избе, показавшейся ему самой крепкой, и на этот раз у лордов не нашлось возражений. Внутри в этой избе — ее следовало бы скорее назвать сараем — щели между бревнами были плотно забиты обрывками старых газет, напечатанных незнакомыми Гилу буквами. Увидев такую массу механически размноженных печатных материалов, в первый момент Гил невольно ощутил леденящий испуг, хотя прекрасно понимал бессмысленность подобных опасений в чужой стране, на чужой планете. На стенах висели поблекшие иллюстрации и фотографии, изображавшие мужчин и женщин в странных нарядах, космические корабли, сооружения непонятного Гилу назначения. В частности, в углу на гвозде висела засиженная насекомыми карта Маастрихта. Гил потратил полчаса на ее изучение, но так и не смог извлечь из нее ничего полезного или вразумительного.
Капелла опускалась к горизонту в торжественном великолепии золота, желтизны, багрянца и киновари, разительно отличавшемся от печально-лиловых и буровато-пивных закатов на Хальме. Гил развел огонь в старом каменном очаге, что немедленно вызвало раздражение лордов.
«Зачем столько тепла, столько света, зачем все эти искры и языки пламени?» — пожаловалась леди Сияна.
«Надо полагать, он вознамерился готовить ужин», — отозвался лорд Ильсет.
«Создается впечатление, что неотесанный чурбан готов сам залезть в огонь и поджариться», — неприязненно заметил Фантон.
«Если бы прошлой ночью мы поддерживали огонь — и если бы леди Гиацинта последовала моему совету и взобралась на ветку повыше — скорее всего, сегодня она была бы еще жива», — терпеливо возразил Гил.
Его слова были встречены молчанием, хотя глаза лордов и леди нервно забегали. Мало-помалу они разбрелись по темным углам сарая и застыли, прижимаясь к стенам. Гила начинали пугать их необъяснимые повадки.
Ночью кто-то попытался открыть скрипучую дверь избы, запертую Гилом на засов. Гил приподнялся, нащупал рукой лучемет. Угли в очаге еще озаряли помещение красноватым сумеречным светом. Дверь снова затряслась, после чего Гил услышал снаружи шаги, показавшиеся ему человеческими. Гил быстро подошел к окну с той стороны, откуда раздавались звуки. На фоне звездного неба выделялся темный силуэт — голова и плечи человека или что-то похожее. Гил поднял кусок дерева и бросил его в голову ночного гостя. Глухой стук удара завершился басовитым восклицанием, после чего наступила тишина. Через некоторое время Гил снова услышал звуки у входной двери: сопение, поскребывание, тихий писк. Затем снова стало тихо.
Утром Гил осторожно подошел к двери, потихоньку отодвинул засов и, отойдя на шаг, приоткрыл дверь дулом лучемета. На земле у входа в избу не было никаких следов. Над притолокой и за дверью не было убийственных приспособлений, не было натянутой проволоки, крючков или шипов. Что, в таком случае, происходило ночью? Гил стоял в дверном проеме, будучи убежден, что не замечает какой-то подвох.
«Отойди, будь любезен», — произнес у него за спиной лорд Ильсет.
«Одну минуту. Нужно убедиться в отсутствии опасности».
«О какой опасности ты говоришь? Здесь давно никто не живет», — Ильсет бесцеремонно оттолкнул Гила и вышел наружу. Земля продавилась у него под ногой. Ильсет тут же выдернул ногу из углубления, но к его лодыжке уже прилепилась небольшая пухлая тварь с обвисшими пурпурно-красными складками на морде, похожая на ожиревшую рыбу с жабьими ногами. Крича от боли, Ильсет поскакал по деревенской улице на одной ноге, бешено дергая другой, чтобы сорвать с нее паразита. Через несколько секунд, однако, он издал агонизирующий каркающий звук и, подвывая от ужаса, понесся в степь сумасшедшими приплясывающими прыжками. Лорд Ильсет скрылся за черными перистыми кустами, и с тех пор его никто никогда не видел.
Гил судорожно вздохнул. Тыкая длинной палкой в землю у двери, он обнаружил еще четыре смертельные ловушки. Фантон, наблюдавший за происходящим из избы, ничего не сказал.
Леди Сияну и Шанну, стонавших от страха и замешательства, в конце концов удалось убедить выйти из сарая. Четверо выживших поспешили осторожно удалиться из навевающей ужас пустой деревни и продолжили путь вниз по течению небольшой реки. Несколько часов они шагали в тени огромных деревьев с мясистыми стволами цвета подрумянившегося в духовке теста и суховатой пыльно-зеленой хвоей. На ветках, встречая путников оглушительным щебетом, скрежетом и дождем сухих маленьких шишек, приседали и подскакивали ажурные полупрозрачные существа, напоминавшие ожившие скелеты мартышек. В чересполосице света и теней трепетно поблескивали, то исчезая, то появляясь, извивающиеся воздушные ужи. Гила не покидало ощущение, что за ними следят — он часто оборачивался, и время от времени ему казалось, что он замечает позади какое-то движение. Иногда на поверхности реки появлялась рябь, не опережавшая путников, но и не отстававшая от них.
К полудню, однако, эти подозрительные явления прекратились, а еще через час они уже шли среди обработанных полей, где росли лозы с зелеными стручками, подстриженные кусты с черными комковатыми плодами и тыквы. Вскоре показался небольшой поселок — длинная беспорядочная вереница хижин и коттеджей из неокрашенных тесаных брусьев тянулась по холмистому берегу реки, неподалеку соединявшейся с оросительным каналом. Местные жители, низкорослые и загорелые, отличались круглыми головами, большими черными глазами и массивными, даже грубыми чертами лица. На них были бурые и серые домотканые рубахи навыпуск с остроконечными капюшонами и кожаные башмаки с длинными носками. У каждого на щеках красовались татуированные кабалистические знаки. Они не производили впечатление людей приветливых или общительных и поглядывали на путников без особого интереса. Фантон обратился к ним резким, требовательным тоном. Вопреки своим ожиданиям, Гил обнаружил, что понимает местный диалект, хотя жители поселка говорили с сильным акцентом.
«Как называется это место?»
«Аттегас».
«Далеко ли до ближайшего большого города?»
«До Дейи? Километров триста пятьдесят».
«Нам нужно как можно быстрее туда добраться».
«Быстро не получится. Торопиться некуда. Через пять дней приплывет вассербус. На нем вы сможете доехать до Резо, а оттуда аэроплот доставит вас в Дейю».
«В таком случае мне следует немедленно связаться с властями. Где у вас станция Спэя?»
«Чего?»
«Система связи. Телефон, радиопереговорный пункт».
«Ничего такого у нас нет. Вы в Аттегасе, а не в Хьягансисе. Если не можете обойтись без всяких штуковин с лампочками-кнопочками, ступайте в Хьягансис».
«Ну хорошо. Где находится этот Хьягансис?»
Последний вопрос вызвал у собеседника лорда — и у всех селян, собравшихся рядом — приступ язвительного хохота: «Никто еще не нашел Хьягансис, вот в чем закавыка!»
Лицо Фантона вытянулось, он отвернулся.
Гил спросил: «Где можно было бы остановиться на пять дней?»
«У канала — что-то вроде трактира для ремонтников. Кому-то же надо чинить землечерпалку, она вечно ломается! Может быть, старуха Вома вас пристроит. Если она опять не обожралась бревеня. Ее так раздувает, что она уже ни о ком другом позаботиться не может».
Путники добрели до трактира у канала — странного сооружения из мореного дерева с огромной, непропорционально высокой островерхой крышей, из которой во все стороны, под самыми неожиданными углами, торчали перекосившиеся мансардные окна. Из одного, срезанного угла сооружения выступала крытая веранда с лесенкой, спускавшейся на землю, а на противоположном лесенке краю веранды, под тяжеловесным бревном притолоки, находился собственно вход в трактир.
Внутри заведение было еще колоритнее, чем снаружи. Трактирщица, неряшливая женщина в черном переднике, согласилась разместить прибывших. Вытянув руку, она потерла большим пальцем об указательный: «Покажите денежки. Я не кормлю тех, кто не может платить — а вы не внушаете никакого доверия, потому что выглядите, простите за выражение, как шайка свихнувшихся паяцев. Что случилось? Вас выгнали из бродячего цирка?»
«Нечто в этом роде», — кивнул Гил. Покосившись на Фантона, он вынул деньги, позаимствованные из багажа лордов: «Сколько вы возьмете?»
Вома присмотрелась к монетам: «Это что такое?»
«Межпланетная валюта! — рявкнул Фантон. — У вас никогда не было постояльцев с другой планеты?»
«У меня ночуют только рабочие, углубляющие канал, те платят расписками за счет конторы. Но не принимайте меня за дуру, господин хороший — со мной шутки плохи. Я не таких, как вы, за уши оттаскаю!»
«Покажите комнаты. Вам заплатят, не беспокойтесь».
Помещения оказались достаточно чистыми, но предложенное блюдо — вареные черные корнеплоды с гнилым запашком — лорды и не подумали даже пробовать.
«Надо полагать, это бревень?» — догадался Гил.
«Так точно, он самый. Приправлен папрушкой и осиной выжимкой. Меня от него так пучит, что я когда-нибудь взорвусь».
«Принесите свежих фруктов, — предложил Фантон. — Или сварите простой бульон».
«Прошу прощения, сейчас больше ничего нет. Могу нацедить кувшин швабса».
«Давайте швабе — и ломоть хлеба».
Наступил вечер. Сидя в трактирном зале и отвечая на вопросы местных завсегдатаев, Гил объяснил свое присутствие в Аттегасе тем, что его воздушный корабль потерпел крушение в степи, после чего ему и его спутникам пришлось идти на север два с половиной дня. Все разговоры вокруг тут же прекратились, все лица обернулись к нему с неподдельным интересом: «Вы шли по Раканге? И даже ночевали там?»
«Да — кажется, так называется эта степь. Нам устроили западню в заброшенной деревне. Кто это был, кто там живет?»
«Буны, кто! Говорят, они люди — или когда-то были людьми, черт их знает. Из-за них-то в старой деревне больше никого и нет. Буны всех побрали, вурдалаки лукавые!»
На следующий день, прогуливаясь вдоль канала, Гил повстречался с Шанной. Та не возражала против его компании. Утомленные палящими лучами Капеллы, они присели на берегу под сенью черного дерева, позвякивающего гроздями маленьких серебристых дисков.
Некоторое время они наблюдали за редкими, медленно плывущими по каналу судами — лодки поменьше шли под пузатыми квадратными парусами, на грузовых баржах гудели электросиловые двигатели. Гил попытался было обнять Шанну за плечи, но та чопорно отстранилась.
«В чем дело? — спросил Гил. — Не так давно мы сидели на другом берегу, и ты не строила из себя недотрогу».
«То было на сельском балу — совсем другое дело. И тогда ты еще не стал бродягой и пиратом».
«А я-то думал, что мы договорились забыть о пиратстве».
«Ничто не забыто. Отец собирается выдать тебя, как только свяжется с властями в Дейе».
Гил выпрямился: «Но он обещал, он дал слово!»
Шанна улыбнулась с наигранным удивлением: «Неужели ты полагаешь, что он придает какое-то значение договору с простолюдином? Договор возможен только между равными. Отец намерен сделать все возможное, чтобы тебя наказали, и наказали беспощадно».
Гил медленно кивнул: «Этого следовало ожидать... И зачем же ты меня предупреждаешь?»
Шанна подернула плечами, поджала губы: «У меня бывают извращенные побуждения. Может быть, я уродилась какая-то не такая. Мне скучно жить по правилам. Здесь, например, не с кем поговорить, кроме тебя. И я знаю, что в глубине души ты не такой жестокий, как другие».
«И на том спасибо, — Гил поднялся на ноги. — Мне нужно вернуться в поселок».
«Я тоже пойду. Тут столько света, столько пространства, что мне не по себе».
«Вы, исправители — странный народ».
«Нет, ты просто... не понимаешь. Не понимаешь текстуру поверхностей, оттенки теней».
Гил взял ее за руки, и несколько секунд они стояли лицом к лицу на берегу канала: «Почему бы тебе не забыть, что ты барышня, и не остаться со мной? Не спорю, нам пришлось бы вести неприкаянную жизнь, и тебе пришлось бы отказаться от всего, к чему ты привыкла...»
«О нет! — Шанна холодно усмехнулась в сторону противоположного берега. — Между нами не должно быть недоразумений, а ты меня явно неправильно понял».
Гил поклонился как можно вежливее: «Очень сожалею, что причинил тебе беспокойство».
Вернувшись в трактир, Гил нашел старуху Вому и отсчитал ей несколько монет: «Я ухожу. Этого должно хватить за мой постой и за вчерашний ужин».
Уставившись на монеты, трактирщица разинула рот: «Постой-ка! Как насчет остальных? Этот тип с постной рожей — как его, Фонтан, Фантон? — сказал, что ты заплатишь за всех».
Гил презрительно рассмеялся: «За кого вы меня принимаете? Все, что с него причитается, с него же и возьмите».
«Будь по-вашему, господин хороший», — Вома опустила монеты в кошель под передником.
Гил вернулся в свою комнату, схватил пожитки, поспешно спустился к каналу, догнал первую попавшуюся баржу, разбежался и перескочил на нее. Баржа, груженая дублеными шкурами и чанами с бревенем в рассоле, воняла умопомрачительно. Тем не менее, это было своего рода средство передвижения. Гил договорился с хозяином и устроился с походной сумкой на носовом баке, где навстречу дул свежий ветер. Поглядывая на проплывающие мимо поля, он размышлял о дальнейшей судьбе. Путешествия, приключения, финансовая независимость! Не о том ли он мечтал долгие годы? Путешествия и приключения начались вовсю, недоставало только финансовой независимости. Гил пересчитал деньги — двести двадцать межпланетных условных денежных единиц, в просторечии именуемых «валютой». Достаточно, чтобы в одиночку прожить три-четыре месяца. Если строго экономить — пять. Что ж, на какое-то время какую-то финансовую независимость он приобрел. Откинувшись на связку дубленых шкур и глядя на проплывающие сверху кроны деревьев, высаженных вдоль канала, Гил думал о быстротечном прошлом, о вонючем настоящем и о чудесном, неисповедимом будущем.
Через неделю баржа причалила к бетонному пирсу на окраине Дейи. Гил вспрыгнул на набережную, почти не сомневаясь, что его встретят агенты Собеса или какой-нибудь местной полиции. Но у причала никого не было, кроме пары разнорабочих, накидывавших швартовы на тумбы, и те не обратили на него никакого внимания.
Гил направился по обочине широкой мостовой на северо-восток, в сторону центра города. С обеих сторон тянулись склады и фабричные здания из беленого бетона, с ленточными окнами сине-зеленого орнаментного стекла, с плавно загибающимися выпуклыми крышами из пеноматериала: все это сияло и отсвечивало ослепительным блеском в лучах Капеллы. Вдоль улицы дул свежий ветер, наполнявший воздухом одежду Гила, давно нуждавшуюся в стирке и починке. Гил надеялся, что прогулка поможет ему хотя бы отчасти избавиться от неподражаемых ароматов бревеня и шкур.
Судя по всему, был выходной день. На пустынных дорогах и в безукоризненно-белых фабричных корпусах царила тревожная тишина — лишь неугомонный ветер шумел в ушах.
Целый час Гил шагал по залитому солнцем проспекту, не встречая ни души. Постепенно он поднялся на гребень пологой возвышенности, откуда открылся вид на огромный, раскинувшийся до горизонта город. В центре теснились сотни сверкавших, как позолоченные кристаллы, стеклянных призм — одна выше другой, они могли бы соперничать с ажурными вышками вашмонтских башен в Амброе.
Жмурясь под лучами Капеллы, Гил стал спускаться по улице, окруженной кубическими белыми жилищами. Здесь, наконец, появились люди — загорелые, невысокие, черноволосые и черноглазые, с широкими лбами, мясистыми носами и квадратными подбородками. По сути дела, они не слишком отличались от обитателей Аттегаса. Когда Гил проходил мимо, горожане отрывались от своих занятий и смотрели ему вслед. Гила начинали смущать исходившее от него зловоние дубленых шкур, его рваная, грязная одежда инопланетного покроя, выросшая за две недели буйная борода, давно немытые, слежавшиеся волосы. В нескольких кварталах ниже по улице он заметил рынок — обширную девятиугольную площадь под полупрозрачной крышей из девяти разноцветных сегментов. Престарелый прохожий, опиравшийся на трость, дал Гилу пару полезных советов и объяснил, как пройти к пункту обмена валюты. Вручив клерку обменного пункта пять межпланетных монет, Гил получил пригоршню металлических пластинок. Расплачиваясь пластинками, он приобрел одежду и обувь местного образца, прошел в просторную чистую уборную, вымылся как мог и переоделся. В парикмахерской его побрили и постригли по местной моде. Чувствуя себя не таким грязным и не таким заметным, Гил продолжил путь к центру Дейи, воспользовавшись общественным транспортом — платным движущимся тротуаром, начинавшимся у рынка.
Он снял в недорогой гостинице комнату с окном, выходившим на реку, и поспешил в баню — восьмиугольное помещение с высоким потолком и стенами, обитыми панелями душистого дерева. Его обслуживали три ребенка неопределенного пола, обритые наголо. Обрызгав Гила маслянистой пеной, дети отхлестали его пучками мягких перьев, после чего обрушили ему на голову целый водопад — сначала теплый, потом холодный.
Освежившись и чувствуя себя значительно бодрее, Гил вышел на вечернюю улицу в новом местном костюме и решил подкрепиться в ресторане на речном берегу. Окна ресторана поначалу вызвали у него пристальный интерес — ставни напоминали резные панели амбройской работы. При ближайшем рассмотрении оказалось, что ставни изготовлены из однородного синтетического пластика. Гилу пришло в голову, что до сих пор он не видел в Дейе почти никаких натуральных материалов. Повсюду использовалась продукция массового производства — бетон, стекло, пеноматериалы, пластик, искусственные панели, напоминавшие дерево и различные каменные породы. Настоящего дерева и камня было очень мало, даже обожженная глина встречалась редко, что придавало городской атмосфере слегка удручающий стерильный оттенок наполненной ветром и солнечным светом пустоты.
Капелла скрылась за стеклянными башнями. На город опустились сумерки, в ресторане становилось темно. На каждый стол выставили стеклянный шар, наполненный бледно светящимися разноцветными насекомыми. Откинувшись на спинку стула, Гил прихлебывал ароматный чай, следя за порхающими в шаре светлячками и прислушиваясь к оживленным разговорам горожан за соседними столиками. Прерия Раканги, буны в заброшенной деревне, Аттегас и трактир старой Вомы — как далеко, как давно все это было! События на борту космической яхты казались полузабытым кошмаром. Мастерская резчика по дереву в дряхлом доме на Ондл-сквере? Гил печально усмехнулся. Его мысли вернулись к Шанне. Как приятно было бы сидеть напротив нее и смотреть на ее милое лицо, на ее изящные руки, озаренные блуждающими цветными огнями! Как интересно было бы изучить вместе с ней возможности и достопримечательности Дейи! А потом — отправиться в путешествие по далеким неведомым мирам!
Гил печально покачал головой. Несбыточные мечты! Ему повезет, если лорд Фантон, вынужденный отсутствием времени или другими обстоятельствами, откажется от намерения предъявить обвинения и начать розыски. Если бы Гил остался в компании бывших заложников, постоянно напоминая им своим присутствием об оскорблениях и лишениях, которым они подверглись из-за пиратов, ничто не удержало бы лорда Фантона от законной мести. Однако — с глаз долой, из сердца вон! Вполне возможно, что Фантон сочтет унизительными и обременительными усилия и расходы, связанные с поисками какого-то простолюдина...
Гил вернулся в гостиницу и улегся спать, убежденный в том, что больше никогда не увидит лорда Фантона, леди Сияну — и Шанну.
Несомненно индивидуальный характер Дейи, города очень большого и плотно населенного, с трудом поддавался определению. Отдельные компоненты этого характера были очевидны: просторные, залитые солнцем и продуваемые ветром улицы, чистые, просторные здания, аккуратно и прочно построенные из одних и тех же синтетических материалов и примерно в одном и том же стиле, деятельные и подвижные горожане, создававшие при этом впечатление людей достаточно сдержанных, не склонных нарушать условности, погруженных в собственные дела. Космический порт находился недалеко от центра Дейи и принимал звездолеты со всех концов населенной людьми части Вселенной, что не вызывало, однако, особого интереса у местных жителей. В Дейе не было изолированных общин, населенных иммигрантами из других миров, и лишь некоторые рестораны предлагали инопланетные блюда. Статьи в газетах и журналах были посвящены главным образом местным событиям, спортивным состязаниям, коммерческим сделкам и биржевым курсам акций, а также похождениям членов Четырнадцати Семей, их друзей и приближенных. Преступность либо не существовала, либо намеренно игнорировалась. Гил не замечал никаких признаков существования органов охраны правопорядка — ни полиции, ни добровольческих патрулей, ни даже чиновников в униформах.
На третий день пребывания в городе Гил переехал в более дешевую гостиницу у космопорта. На четвертый день он узнал о существовании Гражданского справочного бюро и сразу же туда направился.
Служащий бюро выслушал указания Гила и затратил несколько секунд на кодирование запросов, после чего пробежался пальцами по наклонной клавиатуре. Под аккомпанемент подмигивающих световых индикаторов в пластиковый лоток выскользнула полоска бумаги.
«Негусто, — заметил служащий, просмотрев несколько строк. — Эмвериос, патолог с планеты Гангалайя, умер в прошлом веке. Не то? Вот Эмфирио, древний диктатор какой-то Альмы. Вы его искали? Еще есть Энферо, музыкант Третьей эры».
«Как насчет Эмфирио, диктатора Альмы? Есть еще какие-нибудь сведения?»
«Только то, что я сказал. И, конечно, И. И. И.».
«Простите? Что такое И. И. П.?»
«Индекс Исторического института на Земле, предоставившего данные».
«В этом институте можно запросить дополнительную информацию?»
«Надо полагать. Институт ведет подробные записи обо всех важнейших событиях человеческой истории».
«И вы могли бы это для меня сделать?»
«Никаких проблем. Оформим запрос о проведении поиска. За поиск и компиляцию взимается тридцать пять байсов. Придется, конечно, ждать примерно три месяца, пока не вернется пакетбот с Земли».
«Слишком долго».
Служащий согласился: «Не могу предложить ничего лучше. Получить интересующие вас сведения быстрее можно только на Земле».
Покинув справочное бюро, Гил остановил такси и отправился в космопорт. Вокзалом служила гигантская стеклянная полусфера, окруженная зелеными газонами, белыми бетонными дорожками и асфальтированными стоянками. «Великолепно!» — подумал Гил, вспоминая мрачноватое, видавшее виды здание космического вокзала в Амброе. Тем не менее, при всем ее великолепии Маастрихтской архитектуре чего-то недоставало. Чего именно? Таинственности? Романтики? Замирало ли сердце от восхищения и ужаса у мальчишек из Дейи, когда они оказывались в космическом порту? Случалось ли им бредить инопланетными далями, как когда-то бредили Гил с Флориэлем? Предатель Флориэль! Убийца! Воспоминание о чудовищном расстреле Уолдо, Маэля и лорда Зейна заставило Гила поежиться и подумать о лорде Фантоне. Как только он зашел в космический вокзал, действительность подтвердила справедливость его опасений. Не далее чем в пятнадцати метрах стояла Шанна. На ней были новое белое платье и серебристые сандалии, ее гладко причесанные волосы лучились чистотой. Тем не менее, сама она казалась изможденной и унылой, на лице появился болезненный румянец.
Стараясь держаться как можно незаметнее, Гил остановился за широкой металлической опорой и, выглядывая из-за нее, оценил обстановку. У конторки билетной кассы стояли лорд Фантон и леди Сияна, тоже казавшиеся нездоровыми и подавленными, как будто пережитые потрясения оставили на них неизгладимый отпечаток. Они завершили покупку билетов и присоединились к Шанне, после чего направились куда-то по просторному залу под стеклянной сферой. Даже здесь, где ежесекундно сталкивались друг с другом уроженцы сотен различных миров, амбройские исправители выделялись чванливой отчужденностью. Нет, даже издали их нельзя было принять ни за кого другого! Других таких не было.
Происходящее позволяло допустить, что лорд Фантон не обращался с обвинениями к местным властям. По-видимому, Фантон считал, что Гил уже покинул Маастрихт.
Убедившись в том, что он не попадется на глаза исправителям, Гил занялся своими делами. Он узнал, что из Дейи на Землю ежедневно отправлялись корабли пяти транспортных компаний, предлагавших самые различные каюты и уровни обслуживания. Тем не менее, билет до Земли стоил не меньше тысячи двухсот байсов, что значительно превосходило финансовые возможности Гила.
Гил вернулся из космопорта в центр города. Для того, чтобы оплатить полет до Земли, нужна была большая сумма денег. Как заработать такую сумму? Он не имел ни малейшего представления. Может быть, простейшим выходом из положения было оформление запроса в справочном бюро... Размышляя таким образом, Гил прогуливался по проспекту Гранвиа, знаменитом роскошными магазинами, где торговали всевозможными товарами высшего сорта. Здесь ему в глаза бросился предмет, резко изменивший направление его мыслей.
Предметом этим была резная панель благородных пропорций, занимавшая почетное место в витрине. Над витриной горела надпись: «Йодель Юрискс, торговый посредник». Гил остановился, как вкопанный, постоял, подошел к витрине. Панель изображала решетку, украшенную гирляндами лоз. Из-за решетки выглядывали десятки серьезных маленьких лиц. Решетку увенчивала надпись на табличке: «ПОМНИ ОБО МНЕ!» В нижнем правом углу Гил нашел свое детское лицо. А рядом с ним из-за решетки смотрело другое — лицо его отца, Амианте.
В глазах у Гила затуманилось — пришлось отвернуться и отдышаться. Когда к нему вернулось зрение, он продолжил изучение витрины. Под панелью закрепили ценник: четыреста пятьдесят байсов. Гил пересчитал эту сумму в межпланетной валюте, а затем в амбройских талонах. Озадаченный результатом, он повторил расчет. Несомненно, тут вкралась какая-то ошибка: всего четыреста пятьдесят байсов? Амианте за эту панель заплатили сумму в талонах, эквивалентную пятистам байсам! Причем это была нищенская, позорная плата за шедевр, служивший предметом особой гордости Амианте, лучшего мастера резьбы по дереву в Фортиноне, любовно и критически относившегося ко всем произведениям своих рук. «Любопытно! — думал Гил. — В высшей степени любопытно! По сути дела, невероятно!»
Он зашел в магазин. Приблизился продавец в черной с белой каймой сутане коммерческого служащего: «Что прикажете?»
«Резная панель в витрине стоит четыреста пятьдесят байсов?»
«Так точно. Дороговато, конечно, но это замечательная работа».
Гил недоуменно нахмурился. Подойдя к витрине, открытой с внутренней стороны, он пригляделся к панели поближе, ожидая обнаружить повреждения или хотя бы признаки небрежного обращения. Но резьба, судя по всему, была в идеальном состоянии. Гил пригнулся еще ближе — и вся кровь его похолодела. «Душа ушла в пятки — кажется, так называется это ощущение?» — усмехнулся про себя Гил. Повернувшись к продавцу, он произнес: «Это копия!»
«Разумеется. А чего вы ожидали? Оригиналу цены нет! Он висит в Музее славы».
Йодель Юрискс, еще не пожилой коммерсант с приятным выражением лица, был коренаст, мускулист, энергичен и решителен. Конторой ему служило просторное помещение с большими окнами, залитое солнечным светом. Мебели в конторе было немного — шкаф, стол, сервант, два стула, табурет. Юрискс прислонился, не садясь, к табурету, стоявшему у стены. Гил пристроился на краю стула.
«Так-так, молодой человек, и кто же вы такой?» — поинтересовался Юрискс.
Гил затруднялся связно ответить на простейший, казалось бы, вопрос. Вместо этого он выпалил: «Панель у вас в витрине — репродукция!»
«Да, и прекрасная репродукция — прессованное дерево, а не пластик. По богатству текстуры, конечно, она несравнима с оригиналом. Ну и что же?»
«Вы знаете, кто вырезал оригинал?»
Нахмурившись, Юрискс оценивающе взглянул на Гила и кивнул: «Оригинал подписан мастером Амианте. Его представляет кооператив «Тюрибль». Не сомневаюсь, что Амианте пользуется высокой репутацией и живет на широкую ногу. Изделия, предлагаемые «Тюриблем», обходятся недешево, но все они неизменно отличаются высоким, а в отдельных случаях и непревзойденным качеством».
«Могу я узнать, у кого вы приобрели эту панель?»
«Думаю, в этом нет большого секрета. Я купил ее непосредственно в кооперативе «Тюрибль»».
«Этот кооператив — монополия?»
«В том, что касается резных панелей такого рода — да, своего рода монополия».
Гил посидел полминуты, низко опустив голову, после чего спросил: «Что, если у кого-то появилась бы возможность закупать такой товар в обход монополии?»
Юрискс рассмеялся, пожал плечами: «Обойти монополию, как вы выражаетесь, в данном случае значило бы преодолеть сопротивление хорошо организованного торгового концерна, располагающего немалыми средствами и ресурсами. И зачем Амианте стал бы заключать сделку с каким-то незнакомцем, если его интересы давно и надежно защищает внушительная купеческая корпорация?»
«Амианте был мой отец».
«Неужели? Был — вы сказали «был»?»
«Да. Он умер».
«Примите мои соболезнования», — во взгляде Юрискса появилось осторожное любопытство.
«За эту панель — за оригинал — он получил примерно пятьсот байсов», — сказал Гил.
Йодель Юрискс выпрямился в шоке: «Что вы сказали? Пятьсот байсов? Не может быть!»
Гил вздохнул с печальным отвращением: «Я — потомственный резчик по дереву. За свои панели я получал по семьдесят пять талонов, то есть, местными деньгами, что-то вроде двухсот байсов».
«Поразительно! — пробормотал коммерсант. — И где же, позвольте спросить, вы живете?»
«В городе Амброе на планете Хальма, очень далеко отсюда, за Мирабилисом».
«Гм! — Юрискс явно не имел представления ни о Хальме, ни даже о великом скоплении Мирабилис. — Значит, амбройские мастера продают свои произведения кооперативу «Тюрибль»?»
«Нет, их работу оплачивает Буамарк — тоже своего рода торговая корпорация. А уже владетели Буамарка, по-видимому, поставляют изделия скупщикам из «Тюрибля»».
«Вполне возможно, что Буамарк и «Тюрибль» — одни и те же люди, — предположил Юрискс. — Не исключено, что вас обманывают исключительно соотечественники».
«Вряд ли! — пробормотал Гил. — Поступления Буамарка от продажи ремесленных изделий регистрируются и проверяются председателями гильдий, и владетели — лорды — забирают лишь небольшой процент этих поступлений. Если имеет место какое-то казнокрадство или мошенничество, значит, лорды остаются с носом не в меньшей степени, чем изготовители».
«Кто-то извлекает огромную прибыль, — задумчиво произнес Юрискс. — Это очевидно. Кто-то, находящийся на самом верху иерархической лестницы монополии».
«В таком случае разрешите мне повторить вопрос: что, если бы вы могли обойти эту монополию?»
Йодель Юрискс постучал пальцем по подбородку: «И как это сделать?»
«Достаточно посетить Амброй, воспользовавшись одним из ваших звездолетов, и закупить товар непосредственно у владетелей Буамарка».
Юрискс протестующе воздел руки: «Вы меня принимаете за воротилу, сорящего деньгами? По сравнению с Четырнадцатью Семьями я — мелкая рыбешка. У меня нет никаких звездолетов».
«В таком случае можно зафрахтовать звездолет».
«Тоже немалый расход... С другой стороны, прибыль обещает быть значительной, если Буамарк — так называется эта группа? — согласится с нами торговать».
«Почему бы лорды не согласились? Мы можем предложить в два, в три раза больше, чем они получают сейчас! Выиграют все — и мастера-ремесленники, и гильдии, и лорды, даже агенты Собеса! Убытки понесет только кооператив «Тюрибль», слишком долго наслаждавшийся преимуществами монополии».
«Разумное соображение, — Юрискс прошелся по конторе и присел на край стола. — Как вы представляете себе свое положение? С этой минуты вы больше не можете внести какой-либо вклад в намечающееся предприятие».
«Как то есть не могу? — изумился Гил. — Кто еще знает все входы и выходы? Кроме того, я рискую. Если меня поймают, я могу поплатиться жизнью. Меня направят на реабилитацию».
«Вы совершили преступление?»
«Можно сказать и так».
«Возможно, для вас было бы лучше всего сию же минуту отказаться от участия в предприятии».
Гил чувствовал, как лицо его разгорается от гнева, но заставил себя говорить сдержанно: «Разумеется, я хотел бы добиться финансовой независимости. Но вопрос не в этом. Моего отца безжалостно эксплуатировали. Его ограбили, у него отняли все плоды его труда — ив конце концов его жизнь. Я хочу уничтожить кооператив «Тюрибль». Этого было бы для меня вполне достаточно».
Юрискс издал короткий смешок: «Что ж, вы можете быть уверены в том, что я не собираюсь обманывать ни вас, ни кого-либо другого. Допустим на минуту, что я соглашусь зафрахтовать корабль и взять на себя финансовый риск — в таком случае я рассчитывал бы получить две трети прибыли, оставив вам одну треть».
«Вполне справедливо».
«Приходите завтра, и я сообщу вам о своем решении».
Через четыре дня Йодель Юрискс и Гил Тарвок встретились в кафе на берегу реки — большинство коммерческих сделок в Дейе заключалось именно таким образом. Вместе с коммерсантом пришел сравнительно молодой человек, лет на десять старше Гила, хранивший молчание на протяжении всего разговора.
Коммерсант сказал: «Я получил в свое распоряжение грузовой звездолет «Грейда». Он больше, чем требуется, зато за его аренду не нужно платить — по той простой причине, что он принадлежит моему брату, Бонару Юрисксу, — тут Йодель указал на своего спутника. — Мы будем участвовать в предприятии на равных. Бонар отвезет партию специализированных приборов в Люшейн на Хальме, где, согласно «Купеческому альманаху» Рольвера, практически всегда имеется спрос на такую продукцию. Большой прибыли это не принесет, но поможет сократить расходы. Затем вы и Бонар отправитесь на том же звездолете в Амброй и закупите изделия мастеров согласно вашему предложению. Финансовый риск, таким образом, сводится к минимуму».
«Риск, которому подвергаюсь я, к сожалению, не уменьшится».
Юрискс бросил на стол полоску эмалированного металла: «После того, как на этот бланк будет нанесена ваша нестираемая голография, вы станете Талем Гансом, уроженцем Дейи. Ваша кожа будет пигментирована, голова — обрита наголо и обработана составом, задерживающим рост волос. Мы подберем для вас модный костюм. Никто не сможет вас опознать — кроме, разве что, ближайших родственников и друзей, которых, я надеюсь, вы будете благоразумно избегать».
«У меня не осталось родственников и больше нет близких друзей».
«Тем лучше. Передаю вас под опеку моего брата. Бонар предприимчивее меня, я гораздо осторожнее. Короче говоря, для успеха дерзкого предприятия нужен именно такой человек». Йодель Юрискс поднялся на ноги: «Оставлю вас вдвоем. Желаю удачи!»
Как странно было вернуться в Амброй! Каким знакомым и близким, каким далеким и враждебным казался дряхлый полуразрушенный город!
В Люшейне они не столкнулись ни с какими препятствиями, хотя выручка от продажи приборов оказалась гораздо меньшей, чем ожидал Бонар Юрискс, что привело его в уныние. Взлетев на орбиту, они направились на другую сторону планеты. Под ними медленно плыл Глубокий океан. Показалось побережье Северного континента — сначала полуостров Баро, за ним Салула и далеко впадающая в сушу Большая Бухта. Через несколько минут уже можно было различить низкий берег Фортинона. В последний раз Гил повторил про себя вымышленную биографию Таля Ганса, напомнил себе маастрихтские манеры и акцент. Под ними раскинулся Амброй. Навигационный компьютер «Грейды» загрузил программу приземления, переданную диспетчерской башней, и опустился на знакомый космодром.
Пограничные формальности в Амброе оказались исключительно тягостными. Прошло два часа, прежде чем Гил и Бонар Юрискс смогли пройти в здание космического вокзала, озаренное бледными лучами утреннего солнца. Позвонив в контору Буамарка из портового отделения Спэя, Гил узнал, что, несмотря на присутствие гранд-лорда Дугальда в управлении, тот был чрезвычайно занят и не встречался с посетителями без предварительной записи на прием.
«Сообщите лорду Дугальду, что мы прибыли с планеты Маастрихт, чтобы обсудить методы скупки и сбыта, применяемые концерном «Тюрибль», — сказал Гил. — Объясните ему, что безотлагательное совещание с нами могло бы способствовать существенному пополнению казны исправителей».
Наступило продолжительное молчание, после чего служащий конторы с явным раздражением объявил, что лорд Дугальд сможет уделить им несколько минут, если они немедленно явятся в управление Буамарка.
«Так мы и сделаем», — пообещал Гил.
В капсуле Обертренда они прибыли на окраину Восточного посада — в район заброшенных улиц, пустырей, усеянных строительным мусором и битым стеклом. Запустение приняло такие масштабы, что в ландшафте ощущалась своеобразная зловещая красота. Здесь еще оставалось, однако, несколько пригодных для жилья строений.
Корпус административного центра Буамарка и склад ассоциации гильдий расположились на обширной огороженной территории площадью гектаров пятнадцать. Миновав охраняемые ворота в высокой изгороди из колючей проволоки, Гил и Бонар Юрискс направились в управление Буамарка.
Из безрадостного пустующего вестибюля их пропустили в большое помещение, где примерно двадцать служащих работали за столами, стуча по кнопкам калькуляторов и пробивая учетные карточки. Лорд Дугальд восседал в застекленном алькове, слегка приподнятом над уровнем пола. Подобно остальным чиновникам Буамарка, он производил впечатление столоначальника, самозабвенно погруженного в процесс рассмотрения и утверждения бесчисленных бумаг.
Посетителей провели на небольшую открытую площадку непосредственно перед входом в стеклянный альков Дугальда, что поставило их в неудобное положение людей, переминающихся с ноги на ногу под грозным взором начальства. Гил и Бонар предпочли присесть на скамью с мягкими подушками. Приподняв голову и убедившись в их присутствии, Дугальд снова занялся бумагами. Гил разглядывал его с пристальным интересом. Низкорослый и грузный, гранд-лорд сутулился, заполнив кожаное кресло, как полупустой бурдюк с вином. Близко посаженные черные глаза, седины под плешью нездорового багрового оттенка — все это производило почему-то карикатурное, почти комическое впечатление. Конечно же! Вылитый лорд Бодбозл, марионетка кукольника Холькервойда! Гил с трудом удержался от ухмылки.
Лорд Дугальд просматривал, один за другим, желтоватые листы пергаментной бумаги — по-видимому, счета или заявки — скрепляя каждый печатью с помощью шикарного приспособления, увенчанного массивным набалдашником из полированного красноватого карнелиана. Счета приготавливал служащий, сидевший перед напоминавшим маастрихтские компьютерные экраны освещенным наклонным пюпитром с бесконечно ползущей инвентарной таблицей. Распечатанные им плотные листы представлялись на утверждение лорду Дугальду и, будучи величественно отмечены его личной печатью, куда-то уносились.
Дугальд утвердил последнюю заявку и повесил печать под столом, вложив красноватый набалдашник в вырезанный с этой целью фигурный проем. Только после этого он дал понять коротким кивком, что Бонар Юрискс и Гил могут проникнуть в его святая святых.
Посетители вошли, за ним закрылись стеклянные двери, лорд Дугальд пригласил их сесть: «Какое отношение вы имеете к кооперативу «Тюрибль»? Кто вы такие? Торговцы?»
Бонар Юрискс ответил, осторожно выбирая слова: «Да, вы совершенно правы. Мы только что прибыли из Дейи, что на планете Маастрихт, в звездолете «Грейда»».
«Да-да. Так что же?»
Бонар продолжил более деловитым тоном: «Наши рыночные исследования показывают, что кооператив «Тюрибль», по всей видимости, функционирует недостаточно эффективно. Короче говоря, мы считаем, что могли бы приносить Буамарку гораздо большую прибыль. Или, по вашему усмотрению, мы могли бы закупать товар непосредственно у вас, что способствовало бы дальнейшему увеличению размера ваших доходов».
Лорд Дугальд сидел неподвижно — только его черные глаза мелькали, перебегая с одного лица на другое. Он сухо ответил: «Ваше предложение нецелесообразно. Мы установили прочные, взаимовыгодные отношения с различными торговыми организациями, представляющими наши интересы. В любом случае мы связаны условиями долгосрочных контрактов».
«Но существующая система противоречит вашим интересам! — возразил Бонар. — Я готов заключить новый контракт, удвоив ставку оплаты».
Лорд Дугальд поднялся на ноги: «Очень сожалею. Этот вопрос не подлежит обсуждению».
Бонар Юрискс и Гил удрученно переглянулись.
«Почему бы, по меньшей мере, не попробовать? — спросил Гил.
«Совершенно исключено. А теперь прошу меня извинить...»
Выйдя за ворота в ограде из колючей проволоки и шагая по бульвару Гусса, Бонар Юрискс уныло промямлил: «Делать нечего. «Тюрибль» заручился долгосрочным контрактом». Помолчав, он добавил: «Разумеется, этого и следовало ожидать. Придется возвращаться, не солоно хлебавши».
«Не торопитесь, — отозвался Гил. — Вернуться мы всегда успеем. Буамарк заключил контракт с «Тюриблем», а не с гильдиями. Обратимся к изготовителям товаров в обход Буамарка».
Бонар Юрискс скептически хмыкнул: «Что это даст? Лорд Дугальд явно контролирует местных поставщиков».
«Не думаю, что он полностью контролирует иждивенцев. Гильдии не обязаны сбывать товар исключительно Буамарку, а ремесленники не обязаны продавать все изделия гильдиям. В конце концов, здесь кто угодно может стать нелегалом, если не боится потерять соцобеспечение».
Бонар пожал плечами: «Мы ничего не потеряем, если попробуем найти какую-то лазейку».
«Именно так — терять нам нечего. Что ж, в первую очередь обратимся в гильдию писарей — наведем справки об иллюстрированных манускриптах».
Они прошли на юг по старому купеческому кварталу на площадь Барда, где в древних особняках сосредоточилось большинство управлений городских гильдий. Бонар Юрискс то и дело оборачивался. В конце концов он пробормотал: «За нами слежка. Двое в черных плащах не отстают ни на шаг».
«Спецагенты, — мрачно улыбнувшись, ответил Гил. — Меня это нисколько не удивляет... Насколько мне известно, мы не нарушаем никаких правил. Не следует, однако, демонстрировать близкое знакомство с городом».
С этими словами он остановился, растерянно озираясь, посреди площади Барда и обратился с расспросами к прохожему, указавшему на высокое здание гильдии писарей, сложенное из черного и коричневого кирпича, с четырьмя фронтонными треугольниками древней бревенчатой надстройки. Изображая нерешительность, чтобы успокоить сыщиков из Собеса, Гил и Бонар некоторое время продолжали рассматривать этот памятник архитектуры, после чего выбрали один из трех входов и скрылись внутри.
Гил никогда раньше не посещал управление гильдии писарей. Его поразил почти неприличный шум — болтовня, беготня, выкрики — доносившийся из ученических классов, выходивших с обеих сторон в душное фойе. Поднявшись по лестнице, украшенной образцами каллиграфии, два коммивояжера нашли коридор, ведущий к кабинету председателя гильдии. В приемной сидели, как на иголках, две дюжины писарей, нервно обнимавших портфели с произведениями своего труда.
Увидев толпу ожидающих, Бонар Юрискс сразу упал духом: «Сколько нам придется здесь торчать?»
«Вполне возможно, что вообще не придется», — Гил пересек приемную и постучал в дверь. Дверь открылась — выглянула пожилая женщина с капризным лицом: «Чего вы тут громыхаете?»
Тщательно подражая маастрихтскому акценту, Гил произнес: «Будьте добры, объявите о нашем прибытии его превосходительству председателю. Мы — коммерсанты с далекой планеты, и заинтересованы в заключении нового контракта с амбройской гильдией писарей».
Женщина отвернулась, что-то сказала через плечо, снова повернулась к Гилу: «Ну заходите тогда».
Председатель гильдии писарей, язвительный старикашка с растрепанными остатками седых волос, сидел за невероятных размеров столом, заваленным книгами, объявлениями и каллиграфическими руководствами. Бонар Юрискс разъяснил суть предлагаемой сделки, чем вызвал у председателя искреннее удивление: «Продавать наши манускрипты? Как такое могло кому-нибудь придти в голову? Кто и как, спрашивается, стал бы нам платить?»
«Мы, наличными деньгами», — ответствовал Бонар.
«Но — какой абсурд! Мы соблюдаем правила, установленные с незапамятных времен, и уже много столетий поддерживаем таким образом свое существование».
«Тем легче представить себе, что наступило время для выгодных перемен».
Председатель гильдии покачал головой: «Система работает, все довольны. Что еще нужно? Зачем какие-то перемены?»
Гил вмешался: «Мы заплатим в два раза больше Буамарка, в три раза! И все станут еще довольнее».
«Как бы не так! А кто будет рассчитывать вычеты на соцобеспечение, особые начисления и сборы? Буамарк берет на себя всю бухгалтерию, нам не приходится ковыряться в цифрах».
«Даже после выплаты всех сборов ваши доходы удвоятся».
«И что дальше? Писари начнут лениться и жадничать. Одни станут работать в два раза меньше за прежние деньги, а другие, наоборот, будут торопиться и сдавать всякую халтуру, надеясь накопить денег и добиться финансовой независимости. Чепуха какая-то получится. Теперь-то каждый старается изо всех сил, чтобы его рукописи отнесли к высшему или первому разряду. А если писари разживутся деньгами и возомнят о себе невесть что, кто будет прилежно трудиться? Что станет с качеством манускриптов? Что станет с нашими рынками сбыта? Мы не готовы распрощаться с уверенностью в завтрашнем дне за пригоршню талонов!»
«Что ж, продавайте рукописные книги второго разряда. Мы отвезем их на другой конец Галактики, на них будет спрос. Доходы писарей удвоятся, а ваши нынешние рынки сбыта не пострадают».
«И каждый начнет равняться по второму разряду, потому что второсортные манускрипты можно будет сбыть по той же цене, что и первосортные? Тоже никуда не годится, и по тем же причинам! Наша продукция славится высоким качеством, достигнутым исключительно благодаря искусной сноровке, без механизации каких-либо процессов. На этом стоит наша репутация, за это нам платят. Если мы поступимся качеством, инопланетные покупатели не станут разоряться на ручную работу — там, где они живут, посредственные товары серийного производства общедоступны».
В отчаянии Гил воскликнул: «Ну хорошо! Не хотите богатеть — не надо! Сделайте нас своими торговыми посредниками. Мы будем платить вам столько же, сколько вы получаете теперь, но при этом мы будем жертвовать такие же суммы на благоустройство города. Мы можем ремонтировать разрушенные дома, финансировать учреждения, устраивать парки отдыха и развлечений!»
«И как же вы рассчитываете выжать такие огромные средства из писарей?» — с подозрением прищурился старикашка.
«Не только из писарей. Мы станем торговать со всеми гильдиями!»
«Рискованные фантазии! Синица в руках лучше журавля в небе. Заведенный порядок вещей нас вполне устраивает. Пока никто не приобретает финансовую независимость, никто не задирает нос и не самовольничает. Каждый прилежно трудится, не возмущаясь и не жалуясь. А как только мы введем какие-нибудь новшества, равновесие нарушится. Нет, этому не бывать!» — председатель махнул на них рукой.
Обескураженные, Гил и Бонар вышли на площадь. Неподалеку, не скрываясь, стояли спецагенты Собеса и с насмешливым любопытством поглядывали на инопланетных простаков.
«Что дальше?» — спросил Бонар Юрискс.
«Не помешает зайти в управления других влиятельных гильдий. Даже если мы не добьемся успеха, по меньшей мере мы будем знать, что сделали все возможное».
Бонар не возражал, и они отправились в штаб-квартиру синдиката ювелиров. Когда, наконец, директор синдиката соизволил дать им аудиенцию, он обосновал свой отказ теми же соображениями, что и старейшина писарей.
Распорядитель гильдии стеклодувов вообще отказался с ними говорить. В управлении гильдии лютневых дел мастеров им сказали, что решения такого рода может принимать только конклав мастеров, который состоится через восемь месяцев.
Председатель гильдии изготовителей эмалированных, фаянсовых и фарфоровых изделий выглянул в приемную, не выходя из кабинета, выслушал их предложение, сказал «Нет!» и закрыл дверь.
«Остается только гильдия резчиков по дереву, — усмехнулся Гил. — Она, пожалуй, влиятельнее всех. Если откажут и там, придется возвращаться на Маастрихт с пустыми руками».
В шестой раз они пересекли площадь Барда и приблизились к знакомому Гилу низкому, широкому фасаду управления гильдии резчиков. Гил побоялся встречаться лицом к лицу с председателем — тот, человек во многих отношениях незаурядный, его хорошо знал и отличался исключительной остротой зрения и памяти. Бонар зашел в управление один, а Гил остался ждать на улице. К нему подошли спецагенты Собеса, продолжавшие бродить вокруг да около: «Не могли бы вы объяснить, по какой причине вы посещаете руководителей амбройских гильдий? Необычное занятие для иностранца, только что прибывшего в Фортинон».
«Мы наводим справки о возможностях заключения торговых сделок, — сухо ответил Гил. — Гранд-лорд Буамарка не согласился иметь с нами дело. Мы решили обратиться непосредственно в гильдии».
«Гм. Не думаю, что служба социального обеспечения одобрит какие-либо сделки, не утвержденные исправителями».
«Попытка — не пытка».
«Само собой, само собой. И откуда вы, простите? У вас почти амбройский акцент».
«Я прибыл с планеты Маастрихт».
«Ах да, Маастрихт...»
По площади начинали сновать иждивенцы, возвращавшиеся с работы и выходившие из подземного перехода станции Обертренда. Развинченной походкой мимо прошагала костлявая молодая женщина — скользнув глазами по лицу Гила, через пару секунд она остановилась, оглянулась, присмотрелась. Гил, узнавший ее значительно раньше, отвернулся. Женщина подбежала и, вытянув шею, заглянула ему прямо в лицо.
«Да это же Гил Тарвок! — закричала Гейде Анструт. — Что ты тут делаешь? И зачем ты напялил какую-то заморскую мишуру?»
Спецагенты Собеса тут же насторожились.
«Гил Тарвок? — воскликнул один из них. — Где я слышал это имя?»
«Вы обознались!» — холодно сказал Гил, отступив от Гейде.
Гейде разинула рот: «Я забыла. Гил-то сбежал с Найоном и Флориэлем... Ой!» Пискнув, она прикрыла рот рукой и отшатнулась.
«Одну минуточку! — вмешался спецагент Собеса. — Кто здесь Гил Тарвок? Ваше имя?»
«Меня зовут Таль Ганс. Здесь какая-то ошибка...»
«Врешь, врешь! — завизжала Гейде. — Ты — бандит, ты — убийца! Держите его! Это беглый Гил Тарвок, предатель, отщепенец!»
В управлении Собеса Гила втолкнули в процедурное помещение отдела социальной терапии. Члены комиссии, сидевшие в закрытой ложе за чугунными столиками, подвергли арестанта бесстрастному допросу.
«Тебя зовут Гил Тарвок».
«Вы видели мое удостоверение личности».
«Тебя опознала Гейде Анструт. Тебя опознал агент Собеса Шьют Кобол. Тебя опознали многие другие».
«Будь по-вашему. Меня зовут Гил Тарвок».
Дверь открылась — в процедурную вошел лорд Фантон, владетель Спэя. Приблизившись, он уставился Гилу прямо в лицо: «Да, это один из них».
«Ты признаешься в пиратстве и убийствах?» — спросил Гила председатель социально-терапевтической комиссии.
«Я признаю, что участвовал в конфискации звездолета лорда Фантона».
«Конфискация — претенциозное выражение».
«Моим намерением было восстановление справедливости. Я хотел узнать правду об Эмфирио. Эмфирио — великий герой, и правда о нем вдохновила бы жителей Амброя, которым остро недостает истины и справедливости».
«Все это не имеет отношения к делу. Ты обвиняешься в пиратстве и убийствах».
«Я никого не убивал. Спросите лорда Фантона».
Фантон безжалостно произнес: «Убиты четыре гарриона — кем из пиратов, мне неизвестно. Гил Тарвок присвоил мои деньги. Нас вынудили отправиться в опасный и утомительный поход по прерии, во время которого кошмарная тварь сожрала леди Гиацинту, а лорд Ильсет был отравлен. Тарвок не может уклониться от ответственности за их гибель. В конце концов он бросил нас в убогом селении каких-то нищих, не оставив нам ни гроша. Прежде, чем нам удалось добраться до цивилизованных мест, пришлось пойти на самые унизительные компромиссы».
«Это правда?» — спросил у Гила председатель комиссии.
«Я спас лордов и леди от рабства и смерти, несколько раз».
«Но они оказались в положении, требовавшем спасения, благодаря твоему первоначальному замыслу?»
«Да».
«Больше не о чем говорить. В реабилитации тебе отказано. Комиссия приговаривает тебя к безвозвратному изгнанию из Амброя в Борредель. Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно».
Гила отвели в камеру. Прошел час. Дверь открылась, его поманил пальцем агент Собеса: «Пошли. Тебя желают видеть лорды».
Гила передали под конвой двух гаррионов. Его куда-то отвезли в черном воронке, раздели догола и подняли в лифте на верхний этаж башни. В помещение вошли три исправителя: Фантон, владетель Спэя, Фрей, владетель Унтерлайна, и Дугальд, гранд-лорд и владетель Буамарка.
«Деятельный молодой человек, нечего сказать! — заметил Дугальд. — И на что ты, спрашивается, надеялся?»
«Я хотел подорвать торговую монополию, из-за которой жители Амброя изнывают в бедности и рабстве».
«Понятно. А истерические бредни по поводу Эмфирио — это зачем?»
«Меня интересует легенда об Эмфирио. Для меня она имеет особое значение».
«Кого ты пытаешься надуть? — громко и с неожиданной яростью спросил Дугальд. — Правду! Говори правду! Тебе уже нечего терять».
«Как я могу говорить что-нибудь, кроме правды? — удивился Гил. — Только ради правды я здесь и оказался. Никакая неправда мне и в голову не приходит».
«Изворотливый гаденыш! — горячился Дугальд. — От нас ты больше не ускользнешь, оставь всякую надежду! Говори все как есть — или придется обработать тебя, и тогда ты уже ничего не скроешь».
«Я говорю вам правду. Почему вы мне не верите?»
«Ты прекрасно знаешь, почему мы тебе не верим!» — Дугальд подал знак гаррионам. Те схватили Гила и потащили его, дрожащего от нервного истощения, через низкую трапециевидную дверь в соседнее многоугольное помещение с длинными и короткими стенами, смыкающимися под разными углами. Здесь его посадили во что-то вроде зубоврачебного кресла, прихватив руки и ноги металлическими хомутами так, что он больше не мог пошевелиться.
«Приступим» — сказал Дугальд.
* * *
Допрос кончился. Дугальд сидел, упираясь руками в колени и глядя в пол. Фрей и Фантон стояли поодаль, стараясь не смотреть друг на друга. Дугальд внезапно поднял голову и воззрился на них: «Что бы вы ни слышали, о чем бы вы ни догадывались, к каким бы выводам вы ни пришли — все должно быть забыто. Эмфирио — миф, сказка! А этот молодой подражатель очень скоро станет меньше, чем мифом». Он подозвал гаррионов: «Передайте его Собесу. Порекомендуйте немедленное изгнание».
На заднем дворе управления Собеса ждал воронок. Босого Гила, с забинтованной головой и в белой рубахе до колен, втолкнули в крытый кузов. Люк захлопнулся; черный фургон задрожал, поднялся в воздух и стал быстро набирать скорость, двигаясь в северном направлении. Близился вечер, солнце купалось в беспорядочных, как хлопья пены, облаках дрожжевого оттенка. Бледный, усталый свет озарял нивы Фортинона.
Аэрофургон небрежно приземлился у бетонной стены, отмечавшей границу. Выложенная кирпичом дорожка между двумя другими стенами, усиленными контрфорсами и перпендикулярными границе, вела к проему в пограничной ограде. Белая полоса пятисантиметровой ширины точно обозначала в проеме границу между Фортиноном и Борределем. Сразу за ней, со стороны Борределя, ниша была наглухо перегорожена железобетонной плитой, покрытой отвратительными буроватыми пятнами и разводами.
Гила схватили под руки и поставили на мощеную кирпичом дорожку между двумя стенами. Спецагент Собеса нахлобучил традиционную черную шляпу с широкими полями и напыщенно зачитал указ об изгнании: «Да сгинет из земли обетованной злодей, причинивший великий ущерб! «Не убий» — заповедал Финука всевышний, Финука милосердный, да свершится заповедь его во всей Вселенной! Посему возблагодари всевышнего, злодей, не проявивший сострадания к жертвам, за ниспосланное тебе сострадание. Ибо отныне ты подвергаешься безвозвратному изгнанию на веки веков из Фортинона в Борредель. Желаешь ли ты отпрыгать последний выкрутас?»
«Нет!» — хрипло произнес Гил.
«Ступай же в Борредель, и да сопутствует тебе Финука!»
Гигантский бетонный поршень, заполнивший все пространство между двумя стенами, опустился и стал с грохотом и скрежетом продвигаться вперед, потихоньку подталкивая Гила к пограничной преграде — к тому единственному сантиметру территории Борределя в проеме, загороженном плитой, который сострадательные соотечественники уготовили ему в качестве места вечной ссылки.
Гил уперся спиной в поршень, вдавливая пятки в крошащийся кирпич. Поршень продолжал невозмутимо толкать его к пограничной стене. Косые лучи солнечного света, водянистого, как слеза, подчеркивали неровные края кирпичей дорожки и черную тень проема, обрамлявшую железобетонную плиту.
Гил присмотрелся к кирпичам. Пробежав несколько шагов вперед, он пытался выцарапать из мостовой один кирпич, второй, третий — ломая ногти, окровавленными кончиками пальцев. К тому времени, когда он нашел податливый расшатанный кирпич, между поршнем и пограничной стеной оставалось всего метров десять. Но после удаления первого кирпича другие вынимались с легкостью. Торопясь, Гил носил кирпичи к пограничной стене, складывал их лесенкой у стены, бежал за другими.
Кирпичи, кирпичи, кирпичи! В голове у Гила стучало, он задыхался, хрипел. Коридор сократился до восьми метров, до шести, до трех. Гил вскарабкался на штабель кирпичей — тот рассыпался под ногами. Гил лихорадочно собрал кирпичи заново; поршень уже подталкивал его в плечо. И снова он взобрался по крутой лестнице кирпичей, и снова она развалилась — но Гил успел вцепиться в верхний край пограничной стены. Поршень наехал на кирпичи. Один за другим они хрустели и лопались, превращаясь в красноватую летучую пыль.
Гил лежал плашмя на пограничной стене, надеясь, что агенты Собеса не заметят его за поршнем и контрфорсами. При любом признаке опасности он готов был спрыгнуть за границу, в Борредель.
Обхватив верх бетонной стены руками и ногами, прижавшись к нему щекой, Гил лежал, не шелохнувшись. Солнце погружалось в тучи на горизонте, закатное небо насыщалось темно-желтыми и водянисто-кофейными тонами. Из пустынных просторов порывами налетал прохладный ветер.
Наступила полная тишина. Привод поршня остановился. По-видимому, спецагенты Собеса уже улетели. Гил осторожно приподнялся на коленях, огляделся по сторонам. На севере темнела пустыня, подметаемая вздыхающим ветром — Борредель. На юге мерцали редкие далекие огоньки.
Гил поднялся на ноги и стоял, пошатываясь, на пограничной стене. Да, воронок улетел; в будке, где размещались приборы управления, было темно. Но Гил не чувствовал себя в одиночестве. В этом проклятом месте все внушало ужас. Гилу чудилось, что он слышит жалобный стон тысяч неприкаянных «изгнанников», раздавленных государственной машиной.
В шестидесяти километрах к югу, на амбройском космодроме Годеро стоял звездолет «Грейда», олицетворявший свободу, жизнь, безопасность!
Безопасность? Гил хрипло расхохотался, отплевываясь кровью. Он не хотел безопасности. Он хотел мести: возмездия за бесконечные годы лжи и паразитизма, злонамеренного глумления одних и жалкого напрасного прозябания других. Гил спрыгнул на землю — на землю Фортинона — и отправился по каменистой пустыне к огням далекого поселка. Сначала он прихрамывал на онемевших ногах, но мало-помалу к нему стали возвращаться силы.
Некоторое время спустя он приблизился к загону, где сонливо вышагивали, покачивая длинными шеями, птицы билоа. Как всякий местный житель, Гил знал, что билоа нередко нападают на людей по ночам, и поэтому не стал перелезать через ограду, а обогнул пастбище и в конце концов вышел на грунтовую дорогу, которая привела его в деревню.
На окраине поселка Гил остановился. В белой рубахе он выглядел подозрительно. Догадавшись, в чем дело, местные жители могли вызвать агента Собеса... Стараясь держаться в тени, Гил прокрался по боковой улочке к заднему двору пивной на открытом воздухе. Выглядывая из-за угла, он внимательно оценил обстановку. Опустившись на четвереньки, Гил пробрался вдоль ограды заведения туда, где дородный посетитель перекинул через поручень бежевый плащ с черными нашивками. Пока толстяк развлекался разговором со служанкой, носившей пиво, Гил прибрал к рукам этот плащ, отступил под тень деревьев, накинул плащ на плечи и накрыл бритую забинтованную голову капюшоном. С противоположной стороны сквера находилась станция Обертренда — сероватый бетонный рельс тянулся к южному горизонту.
Надеясь, что посетитель пивной не сразу заметит пропажу плаща, Гил быстро прошел на станцию.
Минуты через три прибыла капсула. Последний раз обернувшись в сторону пивной, Гил зашел в капсулу, и она понесла его на юг. Километр за километром он приближался к Амброю — мимо промелькнули озаренные вечерними огнями платформы Вальца, Батры и Эльзена. Наконец появилась светящаяся надпись «Годеро». Капсула остановилась. Гил вступил на движущуюся ленту платформы, перешел на эскалатор и поднялся в зал космического вокзала. Откинув капюшон краденого плаща, он уверенными шагами направился к северному турникету. Навстречу двинулся охранник: «Ваше удостоверение?»
«В вашем городе у меня его украли! Шарахнули по голове и обчистили карманы! — возмущенно заявил Гил, указывая на бинты и как можно старательнее выговаривая слова на маастрихтский лад. — Я прилетел на «Грейде», вот она стоит». Нагнувшись над открытым журналом, Гил ткнул в него пальцем: «Вот моя подпись: Таль Ганс». Указав на человека в форме, стоявшего поблизости, он добавил: «А этот таможенник проверял меня на входе».
Охранник вопросительно повернулся к таможеннику. Тот кивнул.
«В следующий раз будьте осторожнее. Вашим удостоверением может воспользоваться какой-нибудь неразборчивый в средствах мошенник».
Гил благосклонно согласился и вышел на взлетное поле. Через пять минут он был на борту «Грейды».
Бонар Юрискс встретил его с удивлением и облегчением: «Я не на шутку беспокоился и уже думал, что больше никогда вас не увижу!»
«Скажем так: сегодня мне очень не повезло, а потом повезло. Я едва избежал смерти». Гил рассказал партнеру обо всем, что случилось. Глядя на него, Бонар поражался изменениям, происшедшим за несколько часов — щеки Гила втянулись, глаза горели, под грязным бинтом на голове виднелась засохшая кровь. Лицо его стало жестоким, на нем больше не было никакой доверчивости, никакой готовности надеяться на лучшее.
«Что же, — вздохнул Бонар Юрискс, — о наших планах придется забыть. Хорошо еще, если мы успеем убраться подобру-поздорову».
«Не торопитесь, — поднял руку Гил. — Мы прилетели торговать, и торговать мы будем».
«Вы шутите!» — ужаснулся Бонар.
«Мы не исчерпали всех возможностей», — Гил открыл шкафчик, где хранилась его одежда, сбросил краденый плащ и белую рубаху, надел темные брюки маастрихтского покроя и темный свитер с высоким воротником.
Бонар Юрискс наблюдал за его действиями с недоумением и неодобрением: «Надеюсь, вы не собираетесь обратно в город?»
«Я пойду один. Может быть, удастся кое-что организовать».
«Почему не подождать до утра?»
«Завтра будет слишком поздно, — сказал Гил. — Завтра я успокоюсь, завтра ко мне вернется разум, завтра страх возобладает над гневом!»
Бонар не ответил. Гил закончил приготовления. Наличие турникета и охранников не позволяло взять с собой все, что могло пригодиться; пришлось удовольствоваться мотком липкой ленты и просторным черным беретом, закрывавшим всю израненную голову: «Меня не будет, скорее всего, примерно два часа. Если я не появлюсь к утру, советую возвращаться на Маастрихт без меня».
«Все это замечательно — но что вы задумали?»
«Торговую сделку. Своего рода».
Гил спустился на космодром, прошел к пропускному турникету и подвергся поверхностному обыску. За небольшую мзду ему выдали временное удостоверение личности на имя Таля Ганса, пожурив напоследок: «На этот раз, пожалуйста, держитесь подальше от темных закоулков. Да и в людных местах, бывает, воруют. Те же трактирные девки — не успеешь оглянуться, как останешься без кошелька! Приставучие, спасу нет! А наутро просыпаешься без гроша и обнаруживаешь у себя какую-нибудь заразу».
«Постараюсь учесть ваши рекомендации».
И снова Гил отправился в капсуле Обертренда на окраину Восточного посада — самого безлюдного и зловещего района после наступления темноты. И снова он пришел к огороженной колючей проволокой территории, где находились склад ассоциации гильдий и управление Буамарка. Крадучись, как хищный зверь, Гил приблизился к ограде. В складе было темно — свет горел только снаружи, в будке охраны. Несколько окон управления Буамарка еще светились. Пространство между зданиями и перед ними освещалось с двух сторон яркими прожекторами — днем здесь работали автопогрузчики, разгружавшие и загружавшие аэрофургоны и самоходные подводы.
Стоя в тени сломанного сигнального семафора, Гил внимательно изучил окрестности. Выдалась темная, влажная ночь. На востоке виднелись полуразвалившиеся каркасы одноквартирных домов ленточной застройки. Далеко на юге вашмонтские башни выделялись на фоне пасмурного черного неба реющими в вышине желтоватыми огнями. Гораздо ближе светились красноватые и зеленоватые окна какой-то местной таверны. Вокруг прожекторов на огражденной территории клубился туман, принесенный вечерним бризом с моря.
Гил подошел к воротам в проволочной ограде, закрытым на замки и засовы и, несомненно, оснащенным датчиками системы сигнализации. Здесь не было никакой возможности пробраться внутрь. Продолжая идти вдоль периметра, в конце концов Гил нашел место, где подмытая влажная земля обвалилась в дренажную канаву, в связи с чем под оградой образовалось узкое свободное пространство. Опустившись на колени, Гил расширил этот проем и вскоре смог проползти под проволокой.
Пригнувшись и перебегая от одной тени к другой, Гил приблизился к управлению Буамарка с северной стороны. Заглянув в окно, он увидел пустые помещения. Освещение было достаточно ярким, но изнутри не доносилось никаких звуков. Возникало впечатление, что в конторах давно никого не было.
Оглядываясь по сторонам, Гил обошел здание, тихонько пробуя двери и окна — все они, как он и ожидал, были закрыты на замки. С восточной стороны находился небольшой новый флигель, еще недостроенный. Взобравшись по свежей кладке, Гил дотянулся до уступа в фасаде основного здания и, повиснув на нем, вскарабкался на крышу. Прислушавшись, он не уловил ни звука.
Осторожно перемещаясь по крыше, через некоторое время Гил обнаружил плохо закрепленный вентилятор. Отделив его от короба, Гил сумел спрыгнуть в помещение верхнего этажа, оказавшееся кладовой.
Стараясь не производить шума, он нашел лестницу, спускавшуюся на нижний этаж. Его не покидало ощущение необычайной остроты чувств и бдительности. Наконец он смог заглянуть в главную контору. Потолочные панели испускали спокойный равномерный свет. Слышалось пощелкивание какой-то автоматической аппаратуры. Здесь тоже никого не было.
Гил быстро осмотрелся, подмечая расположение дверей на тот случай, если придется срочно отступать. Немного успокоившись, он прошел прямо к стеклянному алькову лорда Дугальда. Заглянув за стол, он нашел печать с набалдашником, висевшую в фигурном вырезе. На столе лежали новые, еще не утвержденные заявки. Гил захватил три заявки и, подойдя к инвентарному пюпитру, заставил себя внимательно разобраться в том, каким образом кодировались различные товары, как вводились данные и как распечатывались документы. После этого он изучил функции кнопок и показания автоматического калькулятора.
Шло время. Гил напечатал несколько заявок на пробу. Затем, постоянно сверяясь с образцами форм и с краткими инструкциями для оператора, лежавшими под пюпитром, он изготовил окончательный вариант заявки и тщательно его проверил. Не обнаружив никаких ошибок, он вынул печать лорда Дугальда из-под стола и проставил ее на заявке.
Что делать с утвержденной заявкой? Просмотрев график выполнения заказов и доставки, закрепленный прозрачной лентой на консоли компьютера, Гил убедился в правильности своего предположения: заявка должна была быть передана диспетчеру склада.
Гил покинул управление Буамарка тем же путем, каким проник в него, не решаясь пользоваться дверью или окном: если лорд Дугальд был настолько уверен в неприкосновенности печати и компьютеров, значит, весь периметр управления охранялся системой сигнализации.
Оставаясь в тени, Гил рассмотрел здание склада. По-прежнему в нем было темно, по-прежнему свет горел только в будке охраны.
Гил приблизился к складу сзади, поднялся по рампе на погрузочную эстакаду и крадучись подбежал к углу здания. Выглянув из-за угла, он увидел неподалеку освещенную будку. В ней скучали два охранника: один что-то вязал, другой покачивался на стуле, положив ноги на полку.
Пройдясь по эстакаде в обратном направлении, Гил попробовал рукой несколько подъемных ворот — все они были надежно заперты. Гил горестно вздохнул. Подобрав валявшийся кусок полусгнившего дерева, он занял позицию за углом и принялся ждать. Прошло минут пятнадцать. Занимавшийся вязанием охранник взглянул на часы, встал, зажег подвесной фонарь и что-то сказал напарнику. Несомненно, он собирался делать обход. Гил притаился в нише ворот. Фальшиво насвистывая какую-то песенку, охранник прошел мимо. Остановившись у двери между воротами, охранник достал связку ключей, нашел нужный ключ и вставил его в замок.
Гил подкрался сзади и огрел охранника куском дерева по голове. Тот упал, как подкошенный. Гил конфисковал его оружие и фонарь, заклеил ему рот липкой лентой и туго обмотал той же лентой руки и ноги.
Еще раз посмотрев по сторонам, Гил открыл дверь вставленным ключом и проскользнул в темный склад. Поворачивая фонарь направо и налево, он увидел ряды высоких стеллажей с обширными отделениями, заполненными тюками, ящиками и решетчатыми контейнерами. Отделения были обозначены табличками с надписями «Акме», «Первый» и «Второй». Контора диспетчера находилась слева, сразу за дверью. Гил зашел туда и осветил фонарем несколько столов. Где-то должна была быть пачка желтоватых пергаментных листов... Вот она, на столе за перегородкой! Гил наклонился над пачкой, рассматривая заявки. Верхний лист был помечен наименьшим номером, то есть относился к заказу, который надлежало выполнить утром в первую очередь. Гил удалил этот лист, пометил свою заявку тем же номером и аккуратно положил ее сверху на пачку.
Вернувшись бегом к выходной двери, Гил выглянул наружу. Охранник стонал, но еще не пришел в себя. Гил затащил его в склад и оставил на полу у ближайшего штабеля ящиков, после чего сдвинул пару верхних ящиков и свалил их у головы охранника, а остальные ящики из того же штабеля разбросал так, будто они обрушились. Снабдив охранника оружием, фонарем и связкой ключей, Гил сорвал с него липкую ленту и поспешно удалился.
Меньше чем через час Гил уже всходил по рампе «Грейды». Бонар Юрискс волновался: «Вас не было слишком долго! Чем вы занимались?»
«О, я занимался очень странными вещами! Надеюсь, все получится. Утром узнаем, что к чему, — Гил возбужденно поведал партнеру о своих приключениях. — Представьте себе! Я выписал все изделия высшего сорта, уникальные экспонаты из особого резерва! Шедевры ювелиров, самые роскошные манускрипты! Гранд-лорд Дугальд лопнет от злости!»
Бонар побледнел: «Неоправданный риск! Что, если подмену обнаружат?»
Гил беззаботно махнул рукой: «Ничего они не обнаружат! И все же... Было бы предусмотрительно приготовиться к вылету — и стартовать, как только возникнут какие-нибудь подозрения. С этим я не спорю».
«Никогда ни у кого я не крал ни гроша! — в отчаянии воскликнул Бонар Юрискс. — А это кража, хищение, грабеж со взломом, мошенничество, подделка документов, нарушение всех законов божеских и человеческих!»
«О чем вы говорите? За все, что мы взяли, мы заплатим».
«Когда? Кому?»
«В свое время. Тем, кто согласится взять деньги».
Бонар опустился в кресло, устало потирая лоб: «Вот увидите, кто-нибудь догадается. Нас арестуют. Невозможно стащить такую массу...»
«Не стащить, а получить по заявке с целью перепродажи!»
«... такую массу ценностей в громоздких контейнерах у всех на виду, среди бела дня! Как бы вы это не называли! Звездолет возьмут штурмом, нас расстреляют на месте без суда и следствия!»
«Посмотрим, посмотрим! Если все получится, подводы прибудут вскоре после восхода солнца».
«А если не получится?»
«Как я уже сказал — будьте готовы вылететь в любой момент».
Ночь прошла, наконец забрезжил рассвет. Гил Тарвок и Бонар Юрискс не находили себе места: кто появится раньше — портовые грузчики на подводах или спецагенты Собеса в пятиколесных черных машинах?
Через час после восхода солнца портовый рабочий взобрался по лестнице на погрузочную площадку: «Эй, на борту «Грейды»!»
«Да-да! — отозвался Бонар. — В чем дело?»
«Ожидаете груз?»
«Ожидаем».
«Тогда открывайте люки, готовьтесь к погрузке. У нас в Амброе не мешкают — раз-два и готово!»
«Будет сделано».
Через десять минут подкатила первая самоходная подвода.
«Вы, я смотрю, знаменитые купцы! — позевывая, заметил водитель. — Сплошь высший сорт, да еще из особого резерва!»
Бонар Юрискс отделался уклончивым жестом.
Одна за другой к «Грейде» подъехали шесть подвод. Водитель шестой тоже не преминул поделиться наблюдениями: «Надо сказать, вы обчистили склад. Никогда еще не видел, чтобы грузили столько работ сорта «Акме». На складе тоже чешут в затылках, ничего не понимают».
«Мне-то что? Я тоже перевозчик, — пожал плечами Гил. — Груз как груз. Больше не везите, трюм забит до отказа».
«Везти-то больше нечего, — проворчал водитель. — Ладно, подписывайте ведомость — и дело с концом».
Гил взял накладную и, поддавшись внезапному порыву, быстро подписался: «Эмфирио».
Бонар Юрискс крикнул грузчикам: «Закрывайте люки, отправляемся!»
«Как раз вовремя», — подойдя к нему, пробормотал Гил, показывая кивком головы на подъездной бульвар. К космодрому неслись черные машины Собеса.
«Грейда» взмыла в воздух. На взлетном поле человек пятнадцать спецагентов выскочили из машин и стояли, глядя в небо.
Амброй стал размытым пятном на берегу океана, Хальма превратилась из огромной чаши в огромный шар. Мимо проскользнул мрачный, ноздреватый, лиловато-бурый силуэт Дамара. Двигатели взвыли громче и настойчивее — включился космический привод, и «Грейда» исчезла в подпространстве.
Йодель Юрискс был подавлен качеством и количеством изделий: «Это не товар, это сокровище!»
«Сотни лет лорды откладывали лучшие произведения на черный день, — ответил Гил. — Мы привезли только изделия высшего сорта «Акме». Обратите внимание на эту резную панель, с крылатой фигурой и Древом жизни. Последняя работа моего отца. Я полировал и наващивал ее после его смерти».
«Отложите ее, — сказал Йодель. — Возьмите на память».
Гил угрюмо покачал головой: «Продавайте всё. У меня она вызывает самые неприятные воспоминания».
Йодель, давно потерявший родителей, не согласился: «В один прекрасный день у вас будет сын. Разве вы не захотите передать ему в наследство прекрасную вещь, изготовленную дедом?»
«Хорошо, будь по-вашему. Кто знает, что сулит грядущее?»
«Остальные товары мы отвезем на Землю. Зачем мелочиться, сбывая редкости на провинциальных рынках? На Земле накоплены огромные состояния, на Земле богачи живут в старинных дворцах — знатоки не пожалеют денег на уникальные шедевры! Надлежащие суммы переведем на счета амбройских гильдий. Бонар получит возмещение за аренду звездолета и перевозку. Остаток разделим поровну на три части. Гил Тарвок, можете считать, что богатство у вас в руках! Вы хотели финансовой независимости? Вы ее получите».
Всю жизнь Гил прислушивался к разговорам о происхождении человека. Одни заявляли, что люди расселились по Галактике с Земли, другие называли родиной человека древний Триптолемус, третьи указывали на Аменаро, единственную планету Денеба-Каитоса. Находились и сторонники одновременного развития людей на многих планетах в результате параллельной эволюции, порожденной спорами — зародышами жизни, блуждающими в межзвездных пространствах.
Йодель Юрискс избавил Гила от сомнений: «Можете быть уверены — все люди в конечном счете происходят с Земли. Все мы земляне, где бы мы не родились!»
Во многих отношениях то, что Гил увидел на Земле, противоречило его внутренним представлениям. Он ожидал посетить печальный дряхлый мир с силуэтами древних руин на фоне пустынных горизонтов, пылающее красное солнце, маслянистые от неиссякающих сточных вод моря, давно успокоившиеся в устоявшемся климате.
Но Солнце оказалось теплым, желтовато-белым — в чем-то даже похожим на мощную Капеллу Маастрихта, а синие морские волны, бодрые и свежие, вызывали некое радостное опьянение, недостававшее просторам Глубокого океана к западу от Фортинона.
Земляне тоже явились для Гила полной неожиданностью. Он приготовился к усталому цинизму, к прохладной расслабленности привыкшей ко всему, переживающей последние дни своей осени цивилизации, к извращениям и эксцентричным выходкам, к тонкостям и сложностям, к двусмысленностям и намекам на тайны прошлого, известные только избранным... В этом он оказался не совсем неправ. Многие из людей, встречавшихся на Земле, отличались именно такими свойствами; другие, однако, удивляли простотой манер и почти подростковой непосредственностью. Нередко земляне приводили Гила в недоумение яростной сосредоточенностью, кропотливой поглощенностью делом — они работали, не жалея себя, будто каждому оставалось жить несколько дней, будто осуществление замыслов было важнее жизни как таковой. Сидя с Йоделем Юрисксом в кафе на улице древнего Кельна, Гил обратил внимание собеседника на необыкновенное разнообразие окружающих человеческих типов.
«А как иначе? — спросил Йодель. — В большие города на других планетах съезжаются самые разные люди, но нигде нет такого столпотворения, как на Земле. Это особый мир, достояние всех людей, культурный и финансовый центр Галактики».
«Я ожидал увидеть... если не мудрых старцев, то спокойных, рассудительных не по годам специалистов. Такие попадаются, конечно. Но посмотрите на франта в зеленом замшевом пиджаке. У него глаза горят, он озирается с таким видом, будто для него новы все впечатленья бытия. Разумеется, может быть, он тоже инопланетянин...»
«Нет, насколько я могу судить, он землянин. Не спрашивайте, чем коренной землянин отличается от приезжих — я не смогу вам объяснить. Что-то в манере одеваться, в осанке и походке всегда выдает происхождение. А что касается его возбуждения и энтузиазма... Социологи утверждают, что психическая устойчивость обратно пропорциональна материальному благополучию. У варваров нет времени на идеализм — а следовательно и на психозы, вызванные разочарованием в идеалах. Земляне же, как правило, чрезвычайно обеспокоены осмыслением существования, реализацией возможностей, обоснованием притязаний, оправданием преимуществ и тому подобными концепциями. Вполне возможно, что господин в зеленом пиджаке принимает слишком близко к сердцу отвлеченные умозаключения. Но диапазон человеческих характеров огромен. Некоторые затрачивают все время и всю энергию на осуществление далеко идущих, фантастических проектов. Другие замыкаются в себе и становятся сибаритами, гедонистами, знатоками, коллекционерами, эстетами — или сосредоточиваются на изучении какой-нибудь узкой области знаний. Разумеется, и на Земле есть множество так называемых «обычных людей», но их почему-то никто не замечает, они служат своего рода контрастным фоном. В любом случае, если вы проведете на Земле достаточно времени, вы сможете во многом разобраться сами».
Сокровища из трюма «Грейды» принесли значительную прибыль. В Триполи Гил попрощался с Йоделем и Бонаром, обещая когда-нибудь навестить их в Дейе. Напоследок Йодель сказал: «Когда бы вы не приехали, считайте мой дом своим домом. И не забывайте, что у меня хранится ваша чудесная ширма — «Окрыленное существо срывает плоды Древа жизни»».
«Не забуду. А теперь — прощайте!»
«До свидания, Гил Тарвок, до свидания!»
С печалью в сердце Гил смотрел на «Грейду», уплывающую в ветреное голубое небо Африки. Но когда звездолет коммерсантов наконец превратился в точку и пропал, печаль сменилась радостью — не всякому выпадало впервые оказаться на Земле с чем-то вроде миллиона талонов в кармане! Гил вспомнил детство — нереальные годы, подернутые золотистой туманной дымкой. Сколько раз они с Флориэлем валялись в сухой траве на холмах Данкума, мечтая о путешествиях и финансовой независимости! Как ни удивительно, им обоим это удалось — каждому на свой лад. И Гил попытался представить себе, по каким закоулкам Галактики блуждает сейчас Флориэль. Жив ли он еще? «Бедняга Флориэль! — подумал Гил. — Потерянная душа...»
Целый месяц Гил разъезжал по Земле, посещая достопримечательности — заоблачные небоскребы Америки и не менее чудесные подводные города Большого Барьерного рифа, необъятные парки-заповедники, где не разрешалось летать никаким аппаратам. Он посетил восстановленные центры античных городов — Афин, Вавилона и Мемфиса, средневековых Брюгге, Венеции и Регенсбурга. Повсюду и на всем, иногда едва заметно, а иногда подавляюще, лежало бремя бесчисленных веков истории. От каждого клочка земли исходила эманация миллионов трагедий и миллионов торжеств, рождений и смертей, страстных поцелуев и пролитой крови, пожаров и энергичного зодчества, песен, пьяного разгула, мрачных заклинаний, военных кличей и безумств. Каждый холм, каждый прибрежный откос, каждый склон, разрезанный дорогой, состояли из бесчисленных напластований прошлого — слой за слоем, эпоха за эпохой, катастрофа за катастрофой — то отдельных и бессвязных, то непрерывно переходящих из одних в другие. Гилу рассказывали, что по ночам на Земле нередко появлялись призраки — в парках вокруг древних дворцов, в горах Кавказа, на вересковых пустошах и торфяных болотах Севера.
Гил начинал приходить к тому мнению, что земляне одержимы прошлым — подтверждением этой теории служили многочисленные традиционные процессии и костюмированные шествия, соблюдение анахронистических традиций и существование Исторического института, регистрировавшего, обрабатывавшего, индексировавшего и анализировавшего мельчайшие факты, относящиеся к происхождению и развитию человечества... Исторический институт! Рано или поздно Гилу следовало навестить главное управление института в Лондоне, хотя по какой-то причине, которую Гил не желал формулировать, он не спешил с этим визитом.
В Санкт-Петербурге он повстречал стройную молодую блондинку из Норвегии по имени Флора Айландер, чем-то напоминавшую ему Шанну. Некоторое время они путешествовали вместе, и Флора указывала ему на аспекты земного существования, ускользнувшие от его внимания. В частности, она подняла на смех его предположение о том, что земляне помешались на прошлом. «Нет, нет и нет! — говорила Флора неотразимо певучим голосом, с неотразимо лукавой улыбкой. — Ты ничего не понимаешь! Мы одержимы сущностью вещей, подлинным естеством бытия!»
Не будучи уверен в том, что понимает ее разъяснения, Гил, тем не менее, уже привык к недоразумениям. Земляне приводили его в замешательство. Каждый разговор становился запутанным клубком утонченных острот и двусмысленностей. Обитатели древней Земли, по-видимому, придавали недосказанному столько же — если не больше — значения, сколько высказанному. В конце концов Гил убедился, что иные замысловатые комбинации земного общения так же недоступны ему от природы, как виртуозные выкрутасы жрецов-эквилибристов в храме Финуки: малозаметный жест или мимолетное изменение выражения лица могли служить намеком, полностью изменявшим значение фразы, от продолжительности выдерживаемых с точностью до сотых долей секунды пауз между противоречивыми утверждениями зависело предполагаемое отношение говорившего к обсуждаемому вопросу, не поддающиеся определению интонации свидетельствовали о настроениях, нуждавшихся в поддержке или опровержении строго определенным образом.
Гил злился на себя и ссорился с Флорой, а та лишь усугубляла их расхождения снисходительностью: «Не забывай, что мы уже все испробовали, испытали все возможные муки и удовольствия. Поэтому вполне естественно...»
Гил резко расхохотался: «Какая чепуха! Тебе приходилось испытывать настоящее горе, настоящий страх? Ты когда-нибудь угоняла звездолет? Расстреливала гаррионов из лучемета? Танцевала на сельском балу в прибрежном парке у поселка Григлзби в компании лордов и леди, спустившихся с поднебесья в фантастических одеяниях? Спотыкалась во время экзаменационного выкрутаса в храме Финуки? Сидела в мечтательной дреме на краю обрыва в Скудных горах, над пустынными нивами древнего Фортинона?»
«Нет, конечно. Ничего такого я не делала», — пристально посмотрев на него, Флора прекратила разговор.
Еще месяц они блуждали с места на место — по пыльной Абиссинии, где алоэ тянулись навстречу беспощадному Солнцу, плавящему асфальт, по оливковым рощам Сардинии, где цвели золотистые асфодели, в туманных сумерках готической Северной Европы.
Однажды, в Дублине, Гил заметил плакат, заставивший его остановиться и подойти поближе:
Флору мало интересовали балаганы, но Гил настоял на том, чтобы они немедленно отправились в парк Кастейна — чем вызвал у нее такое же искреннее недоумение, какое у него вызывали многие ее причуды. Гил объяснил ей, что видел это представление в детстве, но больше ничего говорить не стал.
В парке, под сенью гигантских дубов, пестрели весело раскрашенные щиты и афиши, разносились звуки шарманок и выкрики зазывал — картина, знакомая Гилу с первого взгляда. Он нашел театр Холькервойда и вытерпел довольно посредственное варьете. Марионетки пищали и кувыркались, распевая комические куплеты и пародируя местных знаменитостей, после чего группа марионеток-паяцев в гротескных костюмах исполнила несколько фарсов.
Как только спектакль закончился, Гил оставил скучающую, но не возражающую Флору на скамье зрительного зала и направился к полотняной шторе справа от эстрады — вполне вероятно, что это была та самая штора, за которую он когда-то просунул голову. Гил подавил желание обернуться и посмотреть — не сидит ли позади Амианте? Гил отодвинул штору. За ней — так, будто он не сходил с места все эти годы — сидел и починял какой-то реквизит кукольник Холькервойд.
Холькервойд постарел: кожа его поблекла, губы запали, слегка обнажились пожелтевшие зубы. Но он сохранил прежнюю остроту зрения. Заметив Гила, он прервался и наклонил голову набок: «Я вас слушаю?»
«Мы встречались раньше».
«Я знаю», — самым обыденным тоном отозвался кукольник. Отвернувшись, он почесал нос зачерствевшей костяшкой пальца: «Кого только я не видел, где только не побывал! Трудно все это расставить по местам... Да-да, припоминаю. Мы виделись давным-давно, на далекой планете — скажем так, в паршивой дыре на краю Галактики. Хальма, так она называлась. Над ней — бронзовая луна Дамар, где я покупаю марионеток».
«У вас завидная память! Мне тогда было семь лет».
Холькервойд улыбнулся, покачал головой: «Как сейчас вижу: серьезный паренек, озадаченный устройством мира. Ты приходил с отцом. Где он?»
«Умер».
Кукольник кивнул с таким выражением, будто не ожидал иного ответа: «И как идут твои дела? Надо полагать, неплохо — отправиться в такую даль из Амброя влетает в копеечку».
«Неплохо. Мне не дает покоя один вопрос, уже много лет. Тогда, в Амброе, вы ставили пьесу о легендарном Эмфирио. И в этой пьесе казнили одну из марионеток».
Холькервойд пожал плечами и вернулся к починке декорации: «Марионетки со временем становятся бесполезны. Начинают осознавать окружающий мир, догадываться о действительном положении вещей. Капризничают, нервничают, перестают слушаться. Их приходится ликвидировать, чтобы вредные настроения не передавались всей труппе».
Гил поморщился: «Значит, незаменимых марионеток нет?»
«Они сравнительно дешевы. Но мне, как видишь, приходится считать каждую копейку, а дамаряне — пронырливые твари, барышники без стыда и совести. Во всей Вселенной их привлекает только одно — звон валюты! Они нежатся себе в подземных дворцах, а я ворочаюсь на раскладушке в палатке, просыпаясь от каждого шороха». Холькервойд вдруг разволновался и стал размахивать куском декорации: «Нет чтобы снизить цены и обойтись разок без какой-нибудь драгоценной побрякушки! Все мои увещевания напрасны — как об стену горох! Хочешь еще раз посмотреть «Легенду об Эмфирио»? Самое время! У меня в труппе одна кукла начинает слишком много думать о себе. И о других. Я ей и выговор делал, и предупреждал — ничего не помогает. Вместо того, чтобы исполнять роль, подходит к софитам на самый край сцены и разглядывает зрителей».
«Нет, спасибо, — пробормотал Гил и попятился к шторе. — Что ж, позвольте снова попрощаться с вами — наверное, в последний раз».
Холькервойд небрежно махнул рукой: «Может быть, мы еще встретимся — хотя, скорее всего, нет. Время бежит, годы проходят. В одно прекрасное утро я не проснусь, и марионетки станут бегать по моему трупу, заглядывать мне в разинутый рот и дергать меня за уши...»
Вернувшись в отель «Черный лебедь», Гил и Флора сидели в салуне на первом этаже. Гил мрачно уставился в бокал с вином. Флора несколько раз пыталась с ним заговорить, но мысли Гила витали далеко — за скоплением Мирабилис. Он односложно отвечал на вопросы: в золотистой глубине вина ему чудился старый узкий дом на Ондл-сквере. Ему слышался глуховатый голос Амианте, скрип стамесок по дереву, шелест стружки. Он чувствовал прикосновения тусклого родного солнца, порывы ветра над грязевыми отмелями в устье Инцзе, чуял запахи рыбацких причалов Нобиле и Фёльгера, воображал, что лезет вверх по каркасу вашмонтской вышки к заоблачной келье над руинами старого города...
Гил тосковал по дому — хотя Амброй не вызывал у него никаких иллюзий, а дом на Ондл-сквере, конечно, уже отдали кому-то другому. Размышляя об унижении, которому подвергли Амианте, о его тщетной смерти, Гил почувствовал такую горечь, что поспешил смыть ее, опрокинув бокал. Вино кончилось. Чувствуя настроение Гила, официант в белом переднике поспешил принести еще графин.
Флора поднялась на ноги, посмотрела на Гила пару секунд и, не говоря ни слова, удалилась.
Гил вспомнил свое «изгнание» — надвигающийся бетонный поршень, разлетающиеся в пыль кирпичи, бесконечное ожидание лежа плашмя на стене в сгущающихся сумерках пустыни. Может быть, он заслужил такое наказание? В конце концов, он участвовал в захвате звездолета. Но разве экспроприация звездолета не была, в свою очередь, заслуженной? Разве лорды не использовали Буамарк — или подставное лицо Буамарка, кооператив «Тюрибль» — обманывая иждивенцев, подвергая их грабежу и бесчеловечной эксплуатации? Гил хмурился и прихлебывал вино, пытаясь придумать какой-нибудь способ довести происходящее до сведения иждивенцев, заставить их осознать свое положение. На гильдии надеяться было бесполезно — они закоснели в традициях и, даже если не любили лордов, просто не знали ничего лучшего. Номенклатура социального обеспечения служила исправителям верой и правдой, получая привилегии и дополнительные подачки.
Проблема требовала неторопливого анализа. Гил расправился с последним бокалом вина и поднялся в свои номера. Флоры нигде не было. Гил пожал плечами. Он знал, что больше никогда ее не увидит. По-видимому, так было лучше для них обоих.
На следующее утро Гил пересек Ирландский канал и углубился в древний Лондон. Теперь, наконец, он готов был посетить Исторический институт.
Но получить доступ к институту оказалось не так уж просто. В ответ на первоначальные запросы, сделанные Гилом с помощью телевизионной справочной системы, на экране появлялись лишь вежливые уклончивые фразы. Потом система порекомендовала ему экскурсию по Оксфордскому и Кембриджскому университетам. Гил продолжал настаивать — система отослала его в Бюро мер и весов, а работник Бюро, в свою очередь, сообщил ему координаты некоего «Данди-хауса». Данди-хаус оказался штаб-квартирой разведывательного управления, функции которого Гил так и не смог выяснить с какой-либо степенью определенности. Работник таинственного управления вежливо поинтересовался причиной, побуждающей Гила связаться с Историческим институтом. Сдерживая нетерпение, Гил пояснил, что желает получить сведения о событиях, послуживших основой для легенды об Эмфирио.
Землянин, смотревший на него с экрана — молодой человек с золотистыми волосами и коротко подстриженными усиками — к кому-то повернулся и что-то тихо сказал, после чего к чему-то прислушался. Снова обратив внимание на Гила, он произнес: «Если вы останетесь в своем гостиничном номере, представитель института сможет связаться с вами в ближайшее время».
Пребывая в насмешливо-раздраженном настроении, Гил приготовился ждать. Через час к нему заявился уродливый маленький человечек в черном костюме и сером плаще: Арвин Ролус, заместитель директора отдела мифологических исследований Исторического института. «Насколько я понимаю, вы интересуетесь легендой об Эмфирио», — сказал Ролус.
«Да, интересуюсь, — ответил Гил. — Но прежде всего не могли бы вы объяснить, почему процесс наведения справок в вашем институте связан с такой секретностью?»
Ролус усмехнулся, и Гил увидел, что тот был не столь уродлив, как показалось сначала: «Сложилась нелепая, на первый взгляд, ситуация. В Исторический институт поступает огромное количество информации — такова его основная функция. Значительная часть этих сведений, однако, по тем или иным причинам засекречивается разведывательными учреждениями. Поймите меня правильно: функция института не заключается в сборе разведывательных данных, мы занимаемся исследованиями. Тем не менее, время от времени нам удается решать вопросы, интересующие должностных лиц, которым поручена, скажем так, деятельность более прагматического характера». Арвин Ролус смерил Гила критическим взглядом: «Когда инопланетянин пытается получить доступ к Историческому институту, местные власти прежде всего заботятся о том, чтобы он не подложил в него бомбу».
«У меня нет такого намерения, — заверил историка Гил. — Мне нужна информация, не более того».
«Какую именно информацию вы хотели бы получить?»
Гил передал Ролусу обрывок текста легенды из папки Амианте. Историк без каких-либо затруднений прочел древние закорючки: «Так-так, интересно. Действительно интересно. И теперь вы хотели бы узнать, что случилось? Чем закончилась эта история, если можно так выразиться?»
«Да».
«Могу я поинтересоваться причиной вашего запроса?»
«До чего подозрительный народ, эти земляне!» — подумал Гил и ответил, спокойно и размеренно: «Половина этой легенды мне известна с детства. Я обещал себе узнать ее продолжение, если у меня когда-нибудь появится такая возможность».
«И это единственная причина?»
«Нет, не единственная».
Арвин Ролус не стал уточнять остальное. «На какой планете вы родились?» — спросил он, высоко поднимая пушистые седые брови.
«На Хальме. За скоплением Мирабилис».
«Хальма... Далекий мир! Что ж, возможно, я смогу удовлетворить ваше любопытство». Ролус повернулся к настенному экрану и пробежал по нему кончиками пальцев, набирая какой-то код. Экран заполнился длинным, медленно движущимся перечнем ссылок. Историк выбрал одну из них: «Перед вами полный текст хроники, запечатленной неизвестным грамотеем с планеты, именуемой Аум или Альма, две тысячи лет тому назад».
На экране появился текст, набранный архаическим шрифтом. Первые параграфы соответствовали тексту на обрывке, сохраненном Амианте. За ними следовало продолжение:
«В Катадемноне восседали нелюди, не имеющие ушей, чтобы не слышать, не имеющие души, не ведающие доверия. Эмфирио воздел скрижаль и призвал к миру. Нелюди встревожились и принялись размахивать зелеными вымпелами. Эмфирио поведал им о доверии. Не имеющие ушей, чтобы не слышать, отвели очи, чтобы не видеть, и не уразумели ничего, и принялись размахивать голубыми вымпелами. Эмфирио воззвал к доброте, отличающей человека от чудища, а за неимением таковой — молил о пощаде. Нелюди отняли скрижаль истины, раздавили ее ногами и принялись размахивать красными вымпелами. А затем подняли нелюди Эмфирио на руки, понесли его на руках и прибили голову Эмфирио к каменной перекладине длинным гвоздем, чтобы так и висел Эмфирио на стене в Катадемноне! А когда все увидели, что стало с человеком, осмелившимся глаголать истину, его сняли с позорища и замуровали в склепе под перекладиной на веки вечные.
Что же приобрели не ведающие доверия?
Кто стал их жертвой?
На планете Аум (именуемой также «Альма», что означает «родной дом») чудищам с луны Зигель омерзело опустошать плодородный край. Воззрились чудища одно другому око в око и вопросили: «Не правду ли поведал Эмфирио? Не полны ли мы надежд на рассвете, не устаем ли мы, когда приходит ночь? Не причиняет ли нам жизнь и боль и облегчение? Зачем же опустошать плодородный край? Посвятим жизнь добру — ибо нет у нас другой жизни». Сложили чудища оружие и ушли в места, для них удобные и приятные, и стали чудищами кроткими, и все люди подивились их преображению.
Эмфирио погиб, призывая темных нелюдей быть человеками и обуздать порожденных ими чудищ. Нелюди отвергли его и прибили гвоздем к стене. Однако исчадия нелюдей, изначально бесчувственные, преобразились истиной и кротостью превзошли людей! А какой урок извлечь из сказания об Эмфирио, решайте сами, ибо сие не подлежит разумению грамотея, его запечатлевшего».
Из прорези в стене появился лист с напечатанным текстом сказания. Арвин Ролус передал его Гилу, и Гил перечитал сказание еще раз, после чего положил туда же, где хранился обрывок, сохраненный Амианте.
«Планета Аум — это Хальма? — спросил он. — А Зигель — луна Дамар?»
Ролус снова вызвал на экран какие-то строки, набранные незнакомыми Гилу символами. «Аум — это Хальма, — подтвердил заместитель директора отдела мифологических исследований. — Мир с очень сложной историей. Вам она известна?»
«Подозреваю, что нет, — признался Гил. — В Амброе нам историю почти не преподавали». И с горечью добавил: «По сути дела, история в Амброе запрещена».
Ролус воздержался от комментариев по поводу существующего положения вещей и принялся читать вслух текст, ползущий по экрану, время от времени вставляя краткие пояснения.
«За две-три тысячи лет до появления Эмфирио — задолго до того, как первые люди поселились на Хальме — дамаряне колонизировали эту планету, пользуясь космическими кораблями, заимствованными у малоизвестной расы космических странников. Однако между дамарянами и их благодетелями началась война. Дамарян изгнали с Хальмы. Укрывшись в пещерах бронзовой луны, которая теперь называется Дамаром, а в те времена именовалась Зигелем, они посвятили себя измышлению средств уничтожения странников. Особые органы размножения позволяют дамарянам дублировать любой генетический материал, оказавшийся в их распоряжении. Они решили создать непобедимую армию неистовых легионеров, способных безжалостно истреблять врага, но неспособных отступать или сдаваться. В первую очередь они вырастили удовлетворительный прототип, после чего соорудили в пещерах искусственные инкубаторы, позволявшие начать массовое дублирование прародителя легионеров. Когда армия была, наконец, готова и вооружена, дамаряне высадили ее на Хальме. Но они ошиблись. Будучи изолированы в своих пещерах на протяжении пятисот лет, они не заметили, что межзвездные кочевники уже покинули Хальму (никто не знает, где они теперь), а на планете успели поселиться люди. С точки зрения этих первопоселенцев высадка армии дамарских легионеров была актом беспричинной агрессии. Вирваны — так люди называли чудовищ, созданных дамарянами — казались им исчадиями ада. В некоторых отношениях вирваны походили на своих творцов: у них не было акустических слуховых органов, они сообщались в радиочастотном диапазоне. По-видимому, Эмфирио изобрел механизм, позволявший переводить человеческие слова на язык радиосигналов, понятный вирванам. Таким образом, он стал первым человеком, завязавшим осмысленный диалог с оккупантами. Как обнаружил Эмфирио, вирваны, выращенные и обученные с единственной целью, отличались исключительной наивностью. Если так можно выразиться, Эмфирио удалось лишить их девственности фанатической веры в собственную непогрешимость, пробудить в них самосознание, а вместе с ним и проблески понимания добра и зла. Зарождение самостоятельного мышления привело к быстрому психологическому изменению, показавшемуся современникам Эмфирио магическим перевоплощением — сомневаясь в своем предназначении и стремясь найти внутренний покой, вирваны удалились в горные пещеры, служившие самой подходящей для них средой обитания. Окрыленный успехом, Эмфирио отправился с дипломатической миссией на Зигель, надеясь заключить мирный договор с инициаторами вторжения».
«Окончательная судьба Эмфирио неизвестна, — продолжал Арвин Ролус. — Сказание, с которым вы только что познакомились, свидетельствует о том, что дамаряне убили его, устроив показательную казнь с целью устрашения людей. Некоторые летописцы утверждают, однако, что Эмфирио заключил мирное соглашение и вернулся на Аум, где стал родоначальником касты лордов. Существуют и другие источники, согласно которым обитатели Зигеля сделали Эмфирио вечным узником, поместив его в саркофаг, непрерывно поддерживающий жизнедеятельность организма. Фактические данные отрывочны и не позволяют сделать определенный вывод. С тех пор многое изменилось. Пользуясь своими искусственными железами, дамаряне производят марионеток и живых манекенов. Последние остатки вирванов, обреченной расы, все еще населяют пещеры в Скудных горах. А о положении людей на Хальме вы осведомлены лучше, чем я».
Гил тяжело вздохнул. Тайное стало явным. Фортинон, где некогда бушевала война пришельцев, умиротворился. На Дам аре аборигены-кукольники развлекали туристов и разводили марионеток. А Эмфирио? Что стало с ним? Гил вспомнил школьный поход в Скудные горы, когда его воображению представлялись призрачные битвы в долинах под знамением Финуки. Оказывается, детские фантазии гораздо больше соответствовали действительности, чем он предполагал!
Арвин Ролус собирался уходить: «Что еще вы хотели бы узнать?»
«Продолжает ли ваш институт получать сообщения с Хальмы? Из Фортинона?»
«Да, разумеется».
«У вас есть корреспондент в Амброе?»
«Несколько корреспондентов».
«Их имена засекречены?»
«Конечно. Если бы мы публиковали имена корреспондентов, многие из них могли бы оказаться в весьма щекотливом и опасном положении. Корреспондент института обязан воздерживаться от активного вмешательства в события, ограничиваясь их объективным описанием. Некоторые не выдерживают и нарушают нейтралитет. Например, ваш отец».
Гил, стоявший у окна с руками, сложенными за спиной, повернулся лицом к историку: «Мой отец? Амианте Тарвок? Он был корреспондентом института?»
«Да, в течение многих лет».
Гил воспользовался достижениями косметической хирургии. Теперь у него был узкий нос с горбинкой, брови стали гуще и сходились под другим углом. С правого плеча удалили вытатуированный в Собесе номер иждивенца. Отпечатки пальцев, ладоней и ступней, рисунок сетчатки глаз и даже текстура поверхности языка изменились неузнаваемо. Кожа его приобрела матовый оливковобронзовый оттенок, волосы стали угольно-черными. С этих пор только сравнение генетического кода с имеющимся образцом или допрос с применением психотропных средств позволяли опознать былого Гила Тарвока.
После того, как в магазине мужской одежды «Болл и сыновья» Гилу подобрали элегантный костюм земного покроя, он сам себя не узнал на голографии. Кто бы подумал, что этот молодой щеголь имеет какое-то отношение к нищему простаку из Амброя?
Поддельное удостоверение личности, однако, на Земле получить было непросто. В конце концов Гилу пришлось снова позвонить в Данди-хаус, и его соединили с Арвином Ролусом.
Ролус сразу узнал собеседника — обстоятельство, огорчившее Гила и вызвавшее у него щемящее беспокойство. Как только Гил упомянул о желании зарегистрироваться под другим именем, Ролус дал понять, что не намерен оказывать какое-либо содействие: «Пожалуйста, войдите в мое положение. Непреложная заповедь работников института — полное беспристрастие, требующее отстранения от участия в развитии событий, независимо от обстоятельств. Мы регистрируем, анализируем и интерпретируем данные, но мы ни во что не вмешиваемся и ни оказываем никакого влияния. Если я, в качестве должностного лица Исторического института, помогу в осуществлении ваших махинаций, меня обвинят в использовании служебного положения с целью вмешательства в естественное развитие истории и могут исключить из института».
Гилу показалось, что историк намеренно подчеркнул слова «в качестве должностного лица», изменив выражение голоса. Он поспешил ответить: «Я не прошу помощи у института и обращаюсь к вам лично в неофициальном порядке. На Земле я больше никого не знаю, и когда мне потребовалась конфиденциальная консультация, мне пришло в голову, что вы, вероятно, сможете дать полезный совет».
«Вполне вас понимаю, — кивнул Арвин Ролус. — Что ж, в таком случае...» Он задумался на несколько секунд, после чего заметил: «Разумеется, я такими вещами не занимаюсь, — из прорези в стене гостиничного номера Гила появилась полоска бумаги. — Но если вы позвоните по этому номеру, по меньшей мере к вашей просьбе отнесутся без предубеждения».
«У меня есть еще один вопрос — на этот раз вполне соответствующий вашим должностным функциям».
«Очень хорошо. В чем он заключается?»
«Где именно на Дамаре находится Катадемнон?»
Ролус снова кивнул, как экзаменатор, услышавший правильный ответ: «Я оформлю запрос. Вы получите информацию в ближайшее время, а взнос за обработку данных будет автоматически прибавлен к вашему счету за проживание в отеле».
Через десять минут из стены выполз лист бумаги. На нем было написано:
«Так называемый «Катадемнон», зал верховного совета военных диктаторов древнего Зигеля (ныне — Дамар), в настоящее время представляет собой руины, расположенные в шестнадцати километрах к юго-западу от Старгорода».
Вечером Гил позвонил по номеру, предоставленному Ролусом. На следующий день он съездил за новыми документами, и с этих пор назывался «сэром Хартвигом Торном, сановником». Сразу после этого он заказал билет на звездолет, совершавший посадку на Дамаре, и вечером того же дня покинул Землю.
Дамар, мрачный маленький мир, был в шесть раз легче Хальмы и в два раза меньше ее в диаметре. Соответственно, сила притяжения на Дамаре составляла две трети той, к которой привык Гил Тарвок. В полярных районах раскинулись бескрайние болота, а в средних широтах господствовали головокружительные горные кряжи с отвесными утесами. Засушливый экваториальный пояс Дамара, шириной километров пятнадцать, покрывали уникальные, свойственные только этой луне непроходимые заросли переплетенных стеблей, жестких и колючих, иногда достигавшие пятисот, а то и восьмисот метров в высоту. Болота, заросли, скалы и глубокие ущелья оставляли очень немного мест, пригодных для обитания. Гарван, туристический центр, и древняя столица Дамара, Старгород, находились на противоположных концах Большой Центральной равнины — шрама, оставшегося от раны, когда-то нанесенной Дамару скользящим ударом крупного метеорита.
В Гарване сосредоточились отели, рестораны, бани и спортивные площадки, контрастировавшие роскошным убранством с гротескно-аскетическими пейзажами. Приезжих развлекали театры марионеток, круглосуточно представлявшие сатирические фарсы, пышные инсценировки исторических событий, жутковатые трагедии и эротические балеты. Местные исполнители относились к особой породе: эти статные, симпатичные существа ростом не выше полутора метров разительно отличались от напоминающих мартышек с птичьими головами чертенят, поставляемых странствующим балаганщикам вроде Холькервойда.
Сами дамаряне редко покидали свои жилища под холмами, на обустройство которых ежегодно тратились целые состояния. Типичная резиденция дамарянина представляла собой лабиринт подземных камер и переходов, обитых мягкими тканями и озаренных изобретательно скрытыми точечными светильниками. Серебристые лучи падали на переливчатые серые и перламутровые портьеры. Красные, карминовые и малиновые детали выделялись на фоне голубых и бледно-розовых тонов. Среди воздушных вуалей и дымчатых полупрозрачных гирлянд висели зеркальные пурпурно-фиолетовые и темно-аквамариновые шары. Дамаряне никогда не удовлетворялись своими дворцами-норами, постоянно занимаясь их переоборудованием и расширением. Время от времени — очень редко — человека, которому дамаряне хотели оказать особое внимание (или уплатившего достаточно большую сумму) приглашали в такое жилище, но посещению предшествовал экстраординарный обряд. Щебечущие марионетки купали посетителя, обрызгивая его душистыми летучими препаратами, закутывали его с головы до ног в безукоризненно белую мантию и надевали ему на ступни белые фетровые сандалии. Дезинфицированного, дезодорированного и теплоизолированного, гостя вели по бесконечным анфиладам, обрамленным занавесями и драпировками, в гроты, заполненные волнующимися паутинными вышивками и подвешенными на невидимых нитях драгоценными украшениями, мерцающими в дрожащих голубых и серовато-зеленых проблесках света. В конечном счете экскурсант понимался на безрадостную поверхность луны, потрясенный и подавленный если не красотой, то невероятной дороговизной интерьеров, предложенных его вниманию. Знакомство обычного туриста с дамарянами, однако, ограничивалось переговорами с теми или иными устройствами в присутствии темных силуэтов хозяев, молчаливо и неподвижно притаившихся в глубине контор и лавок.
По прибытии в Гарван Гил остановился в одном из отелей комплекса «Древний Дамар» — пирамидальной массы белых куполов и полусфер с редкими маленькими иллюминаторами, будто случайно рассыпанными по поверхностям. Гила разместили в номере из двух расположенных одно над другим помещений с выпуклыми потолками. Стены здесь были обшиты бледно-зелеными панелями, полы обиты толстым черным ковром.
Покинув отель, Гил зашел в экскурсионное бюро. На затемненном балконе над помещением стоял дамарянин — покрытое черной шерстью существо с близко посаженными черными глазами, мерцавшими в глубине далекими, как звезды, огоньками. На конторке стоял большой экран, принимавший радиосигналы и преобразовывавший их в плывущие светящиеся буквы: «Что вам угодно?»
«Я хотел бы арендовать аэромобиль», — слова Гила превратились в дрожащий текст на экране, мгновенно прочитанный дамарянином.
Последовал ответ: «Это возможно, но дорого. Поездка по прозрачному экскурсионному туннелю в сопровождении гида-манекена стоит не больше и предпочтительна в том, что относится к безопасности и безупречному комфорту».
«Не сомневаюсь, — ответил Гил. — Но я веду научные исследования в университете на Земле, и меня интересуют местные традиции и древности. Я хотел бы посетить инкубационные фабрики для производства марионеток и некоторые руины».
«Последнее возможно, хотя за вывоз любых найденных артефактов взимается плата в размере их музейной стоимости. Посещение инкубационных гнезд не рекомендуется в связи с необходимостью точного регулирования температурного режима и поддержания химической чистоты атмосферы. Кроме того, инкубаторы вызывают у туристов отвращение. Экскурсионный туннель окажет на вас гораздо более положительное психологическое воздействие и обойдется дешевле».
«Я все же хотел бы арендовать аэромобиль», — настаивал Гил.
«Вы должны будете внести залог в размере стоимости машины. Когда вы желаете ею воспользоваться?»
«Завтра, рано утром».
«Ваше имя?»
«Хартвиг Торн».
«Завтра утром аэромобиль будет припаркован на заднем дворе отеля. Теперь вы можете уплатить три тысячи сто стандартных валютных единиц. Залог составляет три тысячи единиц. Если машина будет возвращена без повреждений, сумма залога будет вычтена из вашего счета. Плата за аренду аэромобиля составляет сто валютных единиц в сутки».
Пару часов Гил бродил по городу. Когда наступил вечер, он сел за столик в открытом кафе и выпил эля, импортированного из Фортинона. Хальма всплывала в небо — огромный янтарный полумесяц с расплывчатыми очертаниями знакомых континентов.
За соседний столик сел мужчина, напротив него — женщина. Их силуэты чернели на фоне Хальмы. Гил оторвал взгляд от родной планеты и сосредоточился на ближайших посетителях кафе. Мужчиной был Шьют Кобол, а женщиной, без сомнения, его супруга. Они прилетели на Дамар тратить накопленные талоны, как многие другие представители привилегированной номенклатуры. Шьют Кобол покосился на Гила, заинтересованный костюмом земного фасона, и что-то прошептал на ухо жене. Та тоже заинтересовалась костюмом Гила — но не его лицом. Вскоре собесовцы погрузились в изучение меню. Мрачно усмехнувшись, Гил поднял глаза к туманному видению Хальмы.
Сутки на Дамаре проходили быстро. Поужинав и проведя несколько часов над картой Дамара, Гил едва успел заснуть, как забрезжило утро.
Он открыл глаза с ощущением судьбоносности наступающего дня. Давным-давно кукольник Холькервойд сказал, Гилу что ему «предначертано», что он — избранное орудие в руках судьбы. Гил медленно одевался, чувствуя внутреннее бремя. Казалось, вся жизнь его была прожита ради выполнения какого-то долга, и этот долг предстояло выполнить сегодня.
Аэромобиль ждал его на стоянке за отелем. Гил познакомился с приборами управления и убедился в том, что они практически не отличались от тех, какими он уже пользовался на Земле. Устроившись поудобнее, он закрыл прозрачный купол кабины, отрегулировал положение штурвала и зафиксировал его. Индикаторы запаса энергии показывали, что аккумуляторы полностью заряжены. Гил нажал на пусковую кнопку и потянул на себя штурвал. Машина вертикально поднялась в воздух. Гил передвинул штурвал вперед, чуть наклонив его к себе. Аэромобиль полетел вперед, постепенно набирая высоту.
«Пока что все в порядке», — подумал Гил и направил машину круче вверх, чтобы перевалить через горный хребет. Далеко на юге виднелись буровато-серые экваториальные заросли, похожие на вереницу колоссальных бесформенных кочек. Гил повернул на север.
За кормой оставались километры горной пустыни, разреженный воздух верхнего слоя атмосферы свистел, обтекая прозрачный купол. Впереди показался освещенный солнцем пик, выделявшийся высотой и небольшой шапкой льда на вершине — ориентир. Взяв курс чуть севернее этого пика, Гил вскоре увидел невдалеке Старгород — непривлекательное беспорядочное скопление продолговатых навесов и складов. Инстинктивно предпочитая оставаться незамеченным, Гил спустился как можно ниже и пролетел метрах в тридцати над юго-восточной окраиной Старгорода.
Руины пришлось искать целый час — нагромождение камней среди нагромождения камней, оставшегося после оползня на горном склоне.
Приземлившись на небольшом плоском пятачке обнаженного дождевыми потоками щебня, метрах в пятидесяти от низкой неровной стены, Гил удивился тому, что не нашел руины раньше — строение отличалось монументальными масштабами, и стены все еще держались. Выйдя из машины, он постоял около нее, прислушиваясь, но тишину нарушали только вздохи ветра, блуждавшего по осыпям. Старгород, в шестнадцати километрах, казался неразборчивой мозаикой серых и белых брусков. Ничто не двигалось, не было никаких признаков жизни.
Захватив фонарь и лучевой пистолет, Гил направился к пролому в стене, местами уже занесенной. Уровень земли за стеной был ниже — остатки бывшего рва? — а в нескольких шагах дальше параллельно тянулась еще одна массивная бетонная стена, покрытая пятнами лишайника и трещинами, осевшая, но все еще почти вертикальная. Гил подошел ближе, стараясь сдерживать волнение — здесь заседали нелюди, пославшие чудищ на Хальму. Здесь человек чувствовал себя маленьким и бессильным. И все же... Эмфирио был таким же человеком как все, его тоже одолевали сомнения и страх. Но он вступил в Катадемнон — и что же? Что случилось?
Углубленный промежуток между стенами привел Гила к порталу, засыпанному обломками строительного камня почти до самой притолоки. Взобравшись по камням, Гил попытался разглядеть что-нибудь внутри, но солнечный свет не проникал в узкий неровный проем — он увидел только черные тени.
Гил включил фонарь, протиснулся в проем и спустился по куче камней, проехавшись часть пути на спине, в сырой коридор, усыпанный какой-то рухлядью, обломками, явно пролежавшими без движения много веков. На стене висели обрывки ткани, спряденной, возможно, из волокон плавленого обсидиана и выкрашенной окисями металлов. В орнаментах, покрытых слоем грязи или угольной пыли, все еще было что-то героическое. Они напомнили Гилу о драпировках, которые он уже где-то видел — где, в каких обстоятельствах? Память ничего не подсказывала. Коридор выходил в овальный зал с провалившейся крышей; над каменным полом зияло открытое небо.
Гил остановился — он вступил в Катадемнон. Здесь Эмфирио встретился лицом к лицу с диктаторами Зигеля. Здесь царила полная тишина — даже ветер больше не свистел — но бремя прошлого стало почти осязаемым.
В конце зала чернел проем с лохмотьями древних регалий по сторонам. Здесь, наверное, нелюди подняли Эмфирио на руках и пригвоздили к перекладине — если такова, на самом деле, была его судьба.
Гил пересек овальный зал, остановился перед проемом и посмотрел наверх, на каменную перекладину. Действительно, в ней было выщербленное углубление, эродировавшее отверстие, след вбитого железного костыля. Если здесь висел Эмфирио, ноги его должны были болтаться на уровне плеч Гила, кровь его должна была струиться на камни под ногами... На камнях под перекладиной цвела пушистая серая плесень.
Гил прошел под перекладиной, повернув луч фонаря вниз, в темный проем. Пыльные ступени начала лестницы были завалены комками грязи и остатками высохшей растительности. Гил пробрался через завал, озаряя фонарем то ступени, то стены, то потолок. «А когда все увидели, что стало с человеком, осмелившимся глаголать истину, его сняли с позорища и замуровали в склепе под перекладиной на веки вечные», — звучало у него в голове. Лестница кончилась овальной камерой с тремя проходами, уходившими в темноту в разные стороны. Шероховатый каменный пол камеры покрывал непотревоженный слой многовековой пыли. Склеп? Гил пошарил фонарем по стенам и прошел вперед — туда, где, по логике вещей, должен был находиться склеп. Передний проход соединял камеру с длинным узким помещением, глухим и холодным. На полу, разбросанные под случайными углами — так, будто кто-то их передвигал и забыл поставить на место — лежали массивные продолговатые призмы плавленого стекла, покрытые толстым слоем пыли. В каждой из призм хранились органические останки — пластинки хитиновых панцирей, морщинистые полоски высохшей черной кожи... В одной призме лежал человеческий скелет: суставы его распались, кости продавились. Пустые глазницы смотрели прямо на Гила. В середине лобной кости черепа, подобно третьей глазнице, чернела дыра.
Вернувшись в аэромобиле на стоянку за отелем в Гарване, Гил проследил за тем, чтобы ему вернули залог. После этого он поднялся к себе в номер, вымылся и переоделся. Выйдя на террасу, откуда открывался вид на площадь туристического центра, он присел на скамью. Наступило тупое опустошение. Гил не ожидал найти то, что нашел. Скелет с дырой в черепе разочаровал его.
Гил надеялся на большее. Сегодняшний день должен был принести разрешение вещих предчувствий, осуществление предначертанной судьбы. Интуиция подвела его. Разгадка тайны веков далась ему, привыкшему преодолевать дружное сопротивление людей и обстоятельств, с удручающей, постыдной легкостью! Тревожная неудовлетворенность несколько раз заставляла Гила вскакивать и снова садиться на скамью. Да, он нашел останки Эмфирио — в этом не было никакого сомнения. Но драматической развязки, разрешения фальшивого неблагозвучия мира — не было. Сегодня Гил знал не больше, чем вчера. Эмфирио погиб втуне, его славная жизнь завершилась провалом, поражением. Но и в этом не было никакой неожиданности — древний летописец не солгал, отразив двусмысленно незавершенный характер действительности.
Солнце скрылось за кряжами западных гор. Силуэты Гарвана — уменьшающиеся в перспективе полусферические купола, один за другим, другой над третьим — вырисовывались черной замысловатой циклоидой на фоне пепельно-бурого неба. Из переулка за отелем тихо выскользнула темная фигура — дамарянин. Приблизившись вдоль живой изгороди джетты, окаймлявшей террасу, абориген задержался, чтобы рассмотреть происходящее на площади. Затем он обернулся и бросил взгляд на террасу, будто оценивая целесообразность возвращения и отказа от задуманной ночной сделки. «Скаредные твари, утопающие в роскоши! — думал Гил. — Каждый цехин, каждый талон, каждый байс проваливаются в их превосходящие всякое разумение подземные сокровищницы!» В славные времена героической древности, когда дамаряне строили козни межзвездным странникам, а Эмфирио бестрепетно остановил чудовищную орду вдохновенным наитием изобретателя-переводчика — неужели и тогда дамаряне были сибаритами? Архитектура и орнаменты Катадемнона свидетельствовали скорее о вынужденной простоте варварского подражания красоте и величию... Почувствовав внимание Гила, дамарянин повернул к нему причудливую голову с хохолком и несколько секунд смотрел ему прямо в лицо. Желтовато-зеленые звезды в глубине матово-черных глаз то разгорались, то меркли. Гил тоже не сводил глаз с аборигена — ему пришла в голову самая невероятная мысль.
Дамарянин резко отвернулся и скрылся за живой изгородью. Гил откинулся на спинку скамьи в почти гипнотическом состоянии отстраненной переоценки всего, что он когда-либо знал и видел. Вокруг сновали туристы, возвращаясь с экскурсий, направляясь в ресторан, прогуливаясь после ужина. Гил сидел и думал. От вечерних сумерек остался только призрачный намек подсветки вершин восточных гор, да и тот скоро исчез. Гил сидел и думал.
Ситуация отличалась невыносимой противоречивостью. Нелепость догадки заставляла Гила нервно посмеиваться над причудами воображения, а ее смехотворность наполняла все его существо мрачным испугом и стыдом.
В терминах абстрактной логики задача решалась с беспощадной простотой.
Будучи выражена в терминах человеческих представлений и ценностей, однако, несмотря на неопровержимость логики, решение оборачивалось душераздирающей трагедией, превосходящей всякое разумение.
Тем не менее, факты оставались фактами. Огромное множество мельчайших любопытных несоответствий, привлекавших его внимание на протяжении долгих лет, внезапно сложилось в единственно возможную картину, как многомерная мозаичная головоломка. Гил глупо хихикнул, чем вызвал вопросительно-неодобрительные взгляды собравшейся неподалеку группы туристов из Амброя. Пришлось сдержать неуместное веселье — того и гляди, его сочтут маньяком. О, если бы он подошел к ним и сказал, о чем думает! Какой шок, какое возмущение! Вся их драгоценная поездка, на которую они год за годом бережно откладывали талоны, приобретенные правдами и неправдами, была бы безвозвратно испорчена. Готовы ли они воспринять истину? Как они ее воспримут?
Снова задача, снова препятствие: что делать, с чего начать?
Никто ничего не посоветует, не протянет руку помощи. Самый догадливый по определению остается один.
Что, учитывая все обстоятельства, сделал бы на его месте Эмфирио? Что для него было важнее всего?
Истина.
«Да будет так! — подумал Гил. — Пусть торжествует Истина, каковы бы ни были последствия».
Еще одна случайная мысль пришла ему в голову — и опять Гил чуть не разразился сумасшедшим хохотом. Вещие предчувствия? Оправдались. Предначертание судьбы? Свершилось. Правда страшнее смерти.
Гил спокойно прошел в ресторан, подозвал официанта и заказал ужин. Следовало подкрепиться — утром он летел в Амброй.
Гил прибыл в старый знакомый космопорт Годеро после полудня по местному времени. Когда толпа экскурсантов высыпала, наконец, из корабля, он сошел по рампе лениво-снисходительной походкой, стараясь скрыть внутреннее напряжение.
Ему попался зловредный чиновник службы иммиграционного контроля. Покосившись на костюм Гила, он принялся изучать документы с внушающим отчаяние скептицизмом: «С Земли, ишь ты поди ж ты! И что вы тут забыли, у черта на куличках?»
«Я путешествую».
«Гмм... Сэр Хартвиг Торн. Сановник, понимаете ли. У нас своих сановников хватает. Везде одно и то же. Богачи разъезжают куда глаза глядят, а простые люди вкалывают, как ошалелые. Сколько вы у нас пробудете?»
«Вероятно, неделю».
«Нечего тут делать целую неделю. Одного дня за глаза хватит».
Гил пожал плечами: «Может быть и так, не знаю».
«А я знаю! Скука и разруха — вот и все, что вы у нас увидите. Никаких роскошных увеселений. Разве что вас пригласят к господам небожителям, ха-ха. А вы знаете, что они только что подняли налоги? Теперь с нас будут драть 1,46 процента. С тех пор, как построили космопорт — а это было давно, поверьте мне! — брали 1,18 процента, а теперь — на тебе! На Земле тоже со всех дерут налоги?»
«У нас другая система».
«Вот то-то и оно, что другая! Вы не ввозите дублированные материалы, изделия, изготовленные с применением механизированного оборудования, или какой-либо иной плагиат с целью продажи или бесплатного распространения?»
«Нет».
«Что ж, проходите, сэр Хартвиг. Проходите, не задерживайтесь!»
Гил прошел в зал ожидания, ни в чем не изменившийся. Закрывшись в будке Спэя, он позвонил гранд-лорду Дугальду, владетелю Буамарка, непосредственно в его личную башню, торчавшую посреди Вашмонта.
На экране появился белый диск на темно-синем фоне. Прозвучал вежливый голос: «В настоящее время гранд-лорд покинул обитель. Он будет очень благодарен, если вы оставите сообщение, изложив суть интересующего вас вопроса».
«Я — сановник с Земли, только что прибыл. Где я могу найти лорда Дугальда?»
«Он приглашен на празднество в обители лорда Парнасса, владетеля Унтерлайна».
«Я позвоню туда».
На второй вызов ответил барчук с напомаженными черными волосами, спускавшимися на лоб хитроумно завитым чубом. Барчук выслушал Гила с изящным высокомерием, ничего не сказал и удалился. Через несколько секунд появился лорд Парнасе.
Гил придал лицу и голосу выражение насмешливой снисходительности: «Меня зовут Хартвиг Торн — сэр Хартвиг Торн. Я соскучился на Земле и навещаю провинциальные планеты. Хотел засвидетельствовать почтение гранд-лорду Дугальду, в связи с чем мне посоветовали связаться с вами».
Парнасе, тощий и надменный, отличался несомненным сходством с барчуком, но темный румянец свидетельствовал о том, что лорд-папаша уже не мог похвалиться здоровьем. Он смерил Гила оценивающим взглядом: «Очень любезно с вашей стороны. Лорд Дугальд у меня в обители — он согласился немного развлечься». Поколебавшись долю секунды, Парнасе продолжал: «Вы окажете мне честь, если посетите мое скромное жилище — тем более, что, насколько я понимаю, у вас срочное дело к гранд-лорду».
Гил рассмеялся: «Срочное? Оно ждало многие годы, может подождать еще пару дней. Но я, действительно, был бы не прочь утрясти этот вопрос как можно скорее».
«Очень хорошо. Где вы находитесь?»
«На космодроме в Годеро».
«Если не возражаете, пройдите в бюро «С» и упомяните мое имя. Вам предоставят экипаж».
«Прибуду незамедлительно».
Горожане-иждивенцы, почти все без исключения, считали, что лорды живут в роскоши, будучи окружены изящными драгоценностями, вдыхая пьянящие ароматы и пользуясь услугами молодых красавцев и юных красавиц. Их перины, по всеобщему мнению, были наполнены невесомым пухом диких цветов, их каждый обед был пиршеством, на котором подавали самые изысканные деликатесы и гудейские вина. Даже посвятив себя неотложному делу исключительной важности, Гил не мог не чувствовать в какой-то мере волнение и острое любопытство, вызванные внушенными с детства представлениями, когда воздушный экипаж стал приближаться к обители. Его высадили на террасу, окруженную белой балюстрадой; с террасы открывался вид на Амброй. Две широкие ступени вели на террасу повыше, а за ней уже начинался дворец лорда Парнасса.
Гил приказал водителю аэромобиля ждать. Взойдя по ступеням, он подошел к порталу, охраняемому парой гаррионов в матово-красных ливреях. Уже отсюда, между шторами из золоченого атласа, почти закрывавшими высокие окна, можно было заметить роскошную толпу лордов и леди, важно расхаживавших по гостиной.
Гил вошел во дворец, не встретив никакого сопротивления со стороны гаррионов, и остановился, разглядывая развлекающихся исправителей. Шума почти не было. Все переговаривались взволнованно-напыщенным полушепотом и смеялись почти бесшумно — как если бы соревновались в умении производить самый обворожительный эффект жестами и выражением лица, производя как можно меньше звуков.
Гил оценил убранство помещения — оно показалось ему достаточно элегантным. Неяркий свет рассеивался и направлялся замаскированными потайными светильниками так, чтобы он не слепил глаза ни под каким углом. Пол, выложенный в шахматном порядке плитами цвета крыльев ночной бабочки и горчично-желтого оттенка, смягчали черные ковры с Манговых островов. Вдоль стен стояли диваны, обитые бутылочно-зеленым плюшем, с точки зрения Гила расшитым чрезмерно капризными и вычурными узорами — вышивка явно производилась не в Амброе. На стенах висели гобелены, импортированные, по-видимому, с Дамара. «Да, роскоши им не занимать!» — сказал про себя Гил. Тем не менее, на всем лежал малозаметный и в то же время настойчивый отпечаток захудалости, иллюзорной неосновательности театральных декораций. В атмосфере гостиной, несмотря на мягкий свет и утонченные драпировки, не хватало легкости и живости, в интонациях и жестах присутствующих отсутствовала непосредственность. «Все это похоже на кукольное представление приема в парадной гостиной, — подумал Гил, — а не на прием как таковой. Неудивительно, что лорды и леди посещают сельские балы и городские таверны, где у них есть возможность приобщиться к неподдельным страстям...» Как только Гил вспомнил о сельском бале, он заметил Шанну — в изумительном длинном платье темного лимонно-желтого шелка, с лентами и оборками цвета слоновой кости. Гил не мог оторвать от нее глаз — она говорила таинственным полушепотом с галантным молодым лордом. С каким очаровательным пылом она пускала в ход все свои соблазнительные уловки — то улыбнется, то надуется, бесшабашно наклонит голову, мило рассердится на секундочку, чуть подскочит с напускным испугом, язвительно спровоцирует собеседника на комплимент и тут же укорит его в преувеличении, скорчит то обрадованную, то огорченную рожицу, озадаченно приоткроет ротик, замрет, изображая шуточное негодование...
Приближался высокий тощий лорд — хозяин дворца. Лорд Парнасе остановился и поклонился: «Сэр Хартвиг Торн?»
Гил поклонился в ответ: «Он самый!»
«Надеюсь, моя обитель не слишком вас раздражает?» — лорд Парнасе говорил небрежным сухим тоном с едва заметным оттенком снисхождения.
«Что вы! Здесь очень мило».
«Если ваше дело к лорду Дугальду не терпит отсрочки, я проведу вас к нему. Прошу вас, будьте как дома — и присоединяйтесь к нам, как только закончите совещание».
«Не хотел бы навязывать свое общество слишком долго, — ответил Гил. — Как вы могли заметить, я попросил водителя ждать меня на террасе. И мое дело к лорду Дугальду, скорее всего, не займет слишком много времени».
«В таком случае не смею вас задерживать. Будьте добры, следуйте за мной».
Шанна заметила Гила и уставилась на него с крайним удивлением. Гил улыбнулся и кивнул ей: теперь опознание уже почти не имело значения. Озадаченная и задумчивая, Шанна провожала его глазами, пока он, сопровождаемый лордом Парнассом, не скрылся в небольшом кабинете, драпированном голубым атласом. У инкрустированного редкими породами дерева столика в кресле сидел гранд-лорд Дугальд, владетель Буамарка.
«Перед вами сэр Хартвиг Торн, уроженец Земли. Он приехал обсудить с вами какое-то дело», — сообщил лорд Парнасе и, откланявшись, удалился.
Дородный лорд Дугальд погладил налитый сливовым румянцем подбородок: «Кажется, я где-то вас встречал. По-моему, мы знакомы. Еще раз — как вас зовут?»
«Мое имя не имеет значения. Считайте, что я — Эмфирио, диктатор Амброя».
Дугальд холодно воззрился на собеседника: «Не слишком удачная шутка».
«Дугальд, гранд-лорд — как бы вас не называли! Вся ваша жизнь — не слишком удачная шутка».
«А? Что такое? — Дугальд с трудом поднялся на ноги. — О чем вы? Вы не землянин. У вас акцент простолюдина. Кто позволил вам ломать комедию?» Дугальд повернулся к стоявшему поодаль гарриону.
«Не спешите, — сказал Гил. — Выслушайте меня, а потом решайте, как поступить. Если вы позовете гарриона, у вас больше не будет никакого выхода».
Дугальд неподвижно смотрел на Гила. Лица его приобрело апоплексический лиловый оттенок, рот открывался и закрывался: «Я тебя знаю, я тебя уже видел! Голос, голос — где я слышал этот голос? Не может быть... Ты — Гил Тарвок, тебя изгнали! Гил Тарвок, пират и убийца! Разбойник!»
«Да, я — Гил Тарвок».
«Я должен был сразу догадаться, когда ты упомянул об Эмфирио. И тебя сюда пропустили? Какой позор, какая халатность! Чего ты от меня хочешь? Ты хочешь мести? Ты заслужил свое наказание! — лорд Дугальд рассвирепел пуще прежнего. — Как ты сбежал? Тебя изгнали!»
«Я сбежал, — кивнул Гил. — А теперь я вернулся. Вы уничтожили моего отца и сделали все, чтобы уничтожить меня. К вам у меня нет ни малейшего сострадания».
Лорд Дугальд снова повернулся к гарриону, и снова Гил предупреждающе поднял руку: «У меня есть оружие. Я успею убить и вас, и гарриона. В ваших интересах меня выслушать, это не займет много времени. После этого вы сами решите, что делать дальше».
«Говори же! — рявкнул лорд Дугальд. — Говори все, что хочешь, и убирайся!»
«Я упомянул об Эмфирио. Он жил две тысячи лет тому назад и расстроил планы дамарских кукольников. Он пробудил самосознание в вирванах и убедил их сложить оружие. Потом он отправился на Дамар и выступил в Катадемноне. Вам известно, где находится Катадемнон?»
«Нет, — презрительно бросил Дугальд. — Продолжай».
«Кукольники пробили ему голову гвоздем, после чего замыслили новую стратегию оккупации самого плодородного района Хальмы. То, что не удалось захватить силой, они решили получить хитростью. Когда кончились Имперские войны, они восстановили часть Амброя, построили Обертренд и проложили Унтерлайн, организовали Буамарк. Они же организовали кооператив «Тюрибль», и впоследствии Буамарк стал поставлять все изделия ручной работы этому кооперативу. Подозреваю, что все импортные товары Буамарк закупал у них же. Кукольники, что и говорить! Зачем дамарянам куклы? Их куклами стали иждивенцы Фортинона, с которых они содрали три шкуры и сдирают четвертую».
Дугальд потер нос указательными пальцами обеих рук: «Откуда тебе все это известно?»
«А как может быть иначе? Вы назвали меня разбойником. Но разбойник — это вы! Точнее, вы — марионетка, которой управляют разбойники».
Лорд Дугальд опустился в кресло и раздулся: «Вот как! Теперь ты решил меня оскорблять?»
«О каких оскорблениях может быть речь? Это чистая правда. Вы — марионетка, ваши предки были выращены сотни лет тому назад в инкубаторах на Дамаре».
Взгляд Дугальда стал каменным и потускнел: «Ты понимаешь, что ты говоришь?»
«Разумеется. Лорды? Леди? — Гил расхохотался. — Вы еще богами назовитесь! Невозможно не признать, что вы — очень удачная имитация человека, но тем не менее имитация».
«Кто внушил тебе такие дурацкие бредни?» — сдавленно произнес лорд Дугальд.
«Никто. В Гарване я наблюдал за походкой дамарян — они ходят, чуть задерживая ногу перед тем, как поставить ее на землю. Так, будто у них ступни болят. На Маастрихте я заметил, что лорды и леди, когда устают, ходят точно так же. Помню, как им не нравился яркий солнечный свет, как их пугало открытое небо, как их тянуло поскорее спрятаться в какой-нибудь грот или хотя бы в ложбину между холмами. Так же ведут себя вирваны, так же ведут себя дамаряне. Взгляните на оттенок своей кожи — розовый, лиловатый, иногда лилово-багровый. У дамарян под мехом кожа того же оттенка, только темнее. На Маастрихте я никак не мог понять: почему лорды, так похожие на людей, не ведут себя, как люди? Как я мог не понимать, в чем дело? И бесчисленные поколения людей обманывались так же, как я, не замечая — не желая замечать — очевидное. Почему? Как такое возможно? Не все же они глупцы, среди них несомненно были наблюдательные и сообразительные люди. Все очень просто. Мошенничество таких масштабов невозможно себе представить. Мозг отвергает эту идею в зародыше».
По мере того, как Гил говорил, лицо Дугальда начало дрожать мелкой дрожью и корчить самые несообразные с его положением и возрастом гримасы: губы выпячивались и поджимались, глаза чуть не вылезали из орбит, виски пульсировали. Гил опасался, что у гранд-лорда начнутся судороги. Но в конце концов Дугальд выдавил: «Глупости... вранье. Злонамеренные измышления».
Гил покачал головой: «Бросьте притворяться! Кто-то должен был рано или поздно догадаться, и я догадался. Дороги назад нет. Посмотрите на эти занавеси! — Гил указал на атласные драпировки. — Вы закутались в тряпки, как дамаряне. У вас нет музыки. У ваших женщин нет потомства от людей, у наших женщин нет потомства от лордов. Вы даже пахнете по-другому».
Дугальд медленно обмяк в кресле. На какой-то момент наступило молчание, после чего Дугальд лукаво покосился на Гила: «Ты с кем-нибудь уже обсуждал свои шизофренические бредни?»
«Конечно, обсуждал, — соврал Гил. — Иначе я сюда ни за что не пришел бы».
«И с кем ты говорил?»
«Прежде всего я отправил меморандум в Исторический институт на Земле».
Дугальд застонал, как от сильной боли, но предпринял еще одну, довольно жалкую попытку изобразить властный и презрительный тон: «Они не примут всерьез бред сумасшедшего. Кого еще ты пытался убедить?»
«Если вы меня убьете, это вам ничего не даст, — вежливо произнес Гил. — Я хорошо понимаю, что вы хотите меня убить. Но — уверяю вас! — это бесполезно. Хуже, чем бесполезно. Мои друзья распространят новость не только в Фортиноне, но и по всей населенной человеком Вселенной: лорды — всего лишь марионетки, вся их гордость не стоит ломаного гроша, они водили за нос народ, который им доверял».
Дугальд сгорбился в кресле: «Наша гордость неподдельна. Ты думаешь, ты докопался до правды? Так нет же! Гордости нет только у меня, гранд-лорда Дугальда, владетеля Буамарка! Я — ничтожество, я багровею от натуги — потому что только я знаю правду. Все остальные ни в чем не повинны. Они сознают, что отличаются от иждивенцев, но думают, что это признак высшей касты. Только у меня нет гордости, только я знаю, что я такое». Дугальд снова жалобно застонал: «Что мне делать? Я вынужден уступить. Чего ты хочешь? Богатства? Звездолет? Большой дом в городе? Все вместе?»
«Я хочу только правды. Люди должны узнать истину».
Дугальд раздраженно крякнул: «Это невозможно! Ты хочешь, чтобы я уничтожил свой народ? Нас мало, гордость — все, что у нас есть. Если мы ее потеряем, что останется? Только я горю от стыда, только мне нечем гордиться! Посмотри на меня! Разве ты не видишь, что я отличаюсь от других? Я — кукла, и я знаю, что я — кукла!»
«Только вы, больше никто?»
«Только я. Перед смертью я передам свое бремя другому, и он тоже будет проклят, как я был проклят всю свою жизнь».
В кабинет заглянул лорд Парнасс. Пытливо переводя глаза с Гила на лорда Дугальда, он спросил: «Вы все еще заняты делами? Мы готовы к банкету». Обратившись к Гилу, он прибавил: «Мы будем очень рады, если вы не откажетесь отобедать с нами».
Гил не сумел сдержать сдавленный смешок. Лорд Парнасс удивленно вскинул брови. «Несомненно! — поторопился сказать Гил. — Сочту за честь».
Лорд Парнасс коротко поклонился и вышел.
Дугальд изобразил гримасу дружеского расположения: «Ну что же, рассмотрим вопрос по существу. Ты же не хаотист. Я уверен, что ты не желаешь разрушать устоявшуюся, отлаженную, проверенную временем систему общественного устройства. В конце концов...»
Гил поднял руку: «Лорд Дугальд, что бы то ни было и как бы то ни было, обман должен прекратиться и обманутые вами люди должны получить справедливое возмещение. Если вы и ваше «общественное устройство» сумеете пережить такое потрясение, так тому и быть. Я предъявляю счет вам и дамарянам, амбройских лордов оправдывает их неведение».
«Твои требования невыполнимы! — надулся Дугальд. — Какой-то наглец завалился во дворец с хвастливыми угрозами, подумать только! Моему терпению пришел конец. Предупреждаю тебя со всей серьезностью: не пытайся распространять подстрекательские измышления!»
Гил повернулся к двери: «Первыми правду узнают лорд Парнасс и его гости».
«Нет! — в отчаянии закричал Дугальд. — Ты хочешь всех нас уничтожить?»
«Обман должен прекратиться, возмещение должно быть выплачено».
Дугальд протянул к нему руки, взывая к состраданию: «Почему ты так упрям?»
«Упрям? Я не просто упрям, я вас ненавижу. Вы убили моего отца. Вы обманывали и грабили моих соотечественников две тысячи лет! Не ждите от меня жалости».
«Все можно поправить. Мы снизим налог. Пай каждого простолюдина будет существенно увеличен, я об этом договорюсь, я потребую, в конце концов! Ты не можешь себе представить, как трудно иметь дело с дамарянами!»
«Правда должна стать всеобщим достоянием».
«Мы будем опозорены! Мы возненавидим самих себя и вымрем!»
«Улетайте с Хальмы. Отвезите свой народ на далекую планету и начинайте жизнь сначала. Там никто не узнает вашу тайну».
Дугальд издал крик отчаяния: «Как я объясню?! Как такое можно объяснить?!»
«Говорите правду, вот и все».
Дугальд посмотрел Гилу прямо в глаза, и на какое-то странное мгновение Гилу показалось, что он смотрит в бездонный мрак пещер Дамара.
Дугальд, по-видимому, тоже нашел в глазах Гила нечто, не на шутку его испугавшее. Он молча повернулся, вышел из кабинета в большую гостиную и взобрался на стул, чтобы все обратили на него внимание. Беззаботный полушепот и бормотание оборвались, как только зазвучал его хриплый громкий голос,: «Слушайте меня! Слушайте все! Слушайте правду!»
Лица присутствующих с вежливым удивлением повернулись к гранд-лорду.
«Правду! — кричал Дугальд. — Наконец каждый узнает правду. Другого выхода нет».
Никто ничего не ответил. Дико озираясь по сторонам, Дугальд с трудом заставлял себя находить слова: «Две тысячи лет прошло с тех пор, как Эмфирио избавил Фортинон от выращенных дамарянами чудовищ, ныне называемых вирванами. Сегодня пришел новый Эмфирио, чтобы избавить Фортинон от другой расы, выращенной дамарянами. Он настоял на том, чтобы я сказал правду. Теперь вы узнаете правду.
Почти две тысячи лет тому назад, когда Амброй лежал в развалинах, дамаряне прислали сюда новых манекенов, новых марионеток. Мы — эти манекены. Мы — эти марионетки. Мы служили хозяевам, дамарянам, и платили им деньги, добытые трудом простонародья. Такова истина. Теперь, когда она известна, дамаряне больше не смогут нами повелевать.
Мы не лорды. Мы — марионетки!
У нас нет своей души, своего ума, своей личности. У нас все чужое. Мы — синтетические, искусственные создания.
Мы не люди, мы даже не дамаряне. И прежде всего мы не лорды-исправители. Мы — инструменты, измышления, приспособления! Гордость, честь? Пустые слова, вымысел внутри вымысла! Достоинство, благородство? Я недостоин даже произносить эти слова. Я — кукла на ниточках».
Дугальд указал на Гила: «Он пришел сегодня, называясь именем Эмфирио, и заставил меня сказать правду. Вы услышали правду. И после этого мне больше нечего сказать».
Дугальд спустился со стула.
В гостиной было тихо.
Прозвучал гонг. Лорд Парнасе встрепенулся, посмотрел на стоящих вокруг гостей: «Зовут к обеду».
Гости медленно, как во сне, потянулись цепочкой из гостиной в трапезную. Гил отошел в сторону, чтобы никому не мешать. Мимо проходила Шанна. Она задержалась: «Ты — Гил. Гил Тарвок». «Да».
«Когда-то, давным-давно, я тебя любила».
«Никогда ты меня не любила».
«Может быть, любила. Любила настолько, насколько я способна любить».
«Это было давно».
«Да, теперь все изменилось», — Шанна вежливо улыбнулась, подобрала платье и направилась в трапезную.
Гил подошел к лорду Дугальду: «Завтра вы должны обратиться с выступлением к простонародью. Скажите иждивенцам правду — так же, как вы сказали ее своему народу. Надеюсь, иждивенцы не сразу разрушат ваши башни. Может быть, они вообще не станут это делать. Но на вашем месте я приготовился бы к вылету, потому что нет ничего страшнее разъяренной толпы».
«Куда бежать? В Скудные горы, к вирванам?»
Гил пожал плечами. Лорд Дугальд обернулся — его ждал лорд Парнасе. Оба они прошли в трапезную, оставив Гила одного в гостиной.
Гил вышел на террасу, постоял минуту, любуясь сверху на древний город, где, хотя еще было светло, уже зажигались огни — на ближней набережной Инцзе, на другом берегу. Никогда еще Амброй не казался ему таким красивым.
Он сел в аэромобиль: «Отвезите меня в гостиницу «Погасшая звезда».
Население Амброя, трудолюбивое, прилежное и экономное, пребывало в состоянии оглушения несколько часов после того, как выступление гранд-лорда распространили по системе всеобщего оповещения Спэя. Всякая работа прекратилась. Люди вышли на улицы, поглядывая в небо на бледный призрак Дамара, на обители в облаках над вашмонтскими пустырями, в сторону управления службы социального обеспечения.
Никто ни с кем практически не говорил. Иногда то у одного, то у другого вырывался из груди короткий лающий смех, и снова наступала тишина. Мало-помалу горожане начали стекаться к управлению Собеса, и к середине дня многолюдная толпа стояла на площади перед мрачным старым зданием.
Внутри собрались на чрезвычайное совещание все дееспособные агенты — практически весь клан Коболов.
Толпа начинала волноваться. Доносились приглушенный ропот, отдельные выкрики, даже плач. Кто-то, скорее всего хаотист, бросил камень и разбил окно. В разбитом окне появились лицо и рука какого-то собесовца, укоризненно грозившего толпе пальцем — что, по-видимому, вызвало недовольство горожан. До этого момента они толком не знали, как следовало относиться к роли службы социального обеспечения в свете откровения, преподнесенного Дугальдом. Назидательно-повелительные жесты чиновника в разбитом окне, однако, твердо поместили Собес, в сознании иждивенцев, в лагерь тех, кто их обманывал и грабил. В конце концов, разве не агенты Собеса обеспечивали выполнение правил, благодаря которым стало возможным многовековое рабство?
Толпа зашевелилась, ропот превратился в угрожающий низкий рев. Полетели другие камни, зазвенели другие разбитые стекла.
С крыши управления внезапно заорал громкоговоритель: «Иждивенцы! Вернитесь к работе! Служба социального обеспечения изучает ситуацию, и в свое время опубликует надлежащие инструкции. Внимание! Внимание! Немедленно разойдитесь по домам и по рабочим местам. Таковы официальные указания руководства».
Толпа игнорировала рупор. В здание полетели многочисленные камни и кирпичи; внезапно всем стало ясно, что управление Собеса осаждено.
Несколько парней помоложе подбежали к закрытой двери центрального входа и попытались ее взломать. Прозвучали выстрелы. Двое или трое молодых людей остались лежать на крыльце. Толпа бросилась вперед и стала проникать в здание через разбитые окна первого этажа. Выстрелы участились, но горожане уже врывались во внутренние помещения. В этот день было совершено много ужасных дел. Всех Коболов до единого буквально разорвали на куски, а здание Собеса сожгли.
Массовая истерика продолжалась всю ночь. Обители лордов остались неповрежденными главным образом потому, что у толпы не было возможности до них добраться. На следующий день совет председателей гильдий попытался восстановить порядок, добившись успеха в нескольких районах. Тем временем мэр занялся организацией добровольных патрулей — милиции.
Через шесть недель десятки звездолетов всевозможных размеров, форм и цветов — пассажирские пакетботы, грузовые суда, космические яхты — покинули космодром Амброя и приземлились на Дамаре. Нескольких дамарян убили, еще нескольких захватили в плен. Остальные успели скрыться в подземных резиденциях.
Группе пленных дамарян вручили ультиматум:
«Две тысячи лет вы грабили нас без пощады и сожаления. Мы требуем полного возмещения. Выносите на поверхность все богатства, отдавайте каждую атласную прядь, каждую драгоценность, все ваши деньги, кредиты, счета в инопланетных банках и акции инопланетных компаний, все ваше имущество, имеющее какую-либо ценность. С этого дня похищенное имущество возвращается в Фортинон, награбленные богатства возвращаются ограбленным. После этого мы заминируем ваши резиденции и взорвем их. С этого дня каждый из дамарян обязан жить на поверхности в условиях, не лучших, чем те, в которых жили мы, когда вы нас грабили. С этого дня все дамаряне в совокупности обязаны платить Фортинону дополнительное возмещение в размере десяти миллионов талонов ежегодно, на протяжении следующих двухсот лет в летоисчислении Хальмы.
Если вы не выполните эти условия немедленно, вас уничтожат — ни один дамарянин не останется в живых».
Первые драгоценности стали выносить из резиденций через четыре часа.
На Ондл-сквере возвели мемориальную гробницу — в ней водрузили стеклянную призму с останками Эмфирио. На двери узкого старого дома напротив, с круглыми вставками из толстого янтарного стекла, повесили табличку из полированного черного обсидиана. На ней серебряными пиктограммами было написано:
Законы не только Фортинона, но и всего Северного континента запрещали импорт и синтез разумных существ с тем, чтобы препятствовать нежелательному увеличению числа иждивенцев. Дамаряне (аборигены луны Дамар) занимались выращиванием миниатюрных созданий, кротких и понятливых, даже смышленых, с мохнатыми черными головами и черными глазками, разделенными клювом. В той мере, в какой существа эти использовались исключительно в качестве театральных марионеток или живых домашних игрушек для барчуков, агенты Собеса смотрели на их присутствие сквозь пальцы.
В Фортиноне и на всей территории Северного континента находили употребление пять «табелей» или систем письма.
1) Набор иероглифов-пиктограмм (тысяча двести тридцать один символ), происходящих от условных обозначений, применявшихся в древности при передаче межпланетных сообщений — преподавался всем детям.
2) Пиктографическая скоропись, используемая мастеровыми и ремесленниками; включает примерно четыреста дополнительных специальных символов.
3) Силлабарий — слоговое письмо, иногда дополняющее пиктографическое, а иногда служащее самостоятельной графической системой.
4) Слоговая скоропись, содержащая большое количество логограмм — система, используемая лордами, жрецами, рукоположенными эквилибристами, светскими прыгунами, увещевателями, писарями и педантами.
5) Архаический алфавит, существующий во многих вариантах и применяемый в тех случаях, когда требуется запись устаревших диалектов, или с целью создания особого эффекта — например, при написании наименований таверн на вывесках, названий судов, лодок и т. п.
Нелегалы: неподотчетные лица, не получающие доступ к соцобеспечению. Согласно общепринятому мнению, к этой категории относились всевозможные отщепенцы — хаотисты, анархисты, воры, мошенники и сутенеры.
Титулы лордов зависели от того, к каким доменам общественных служб причислялись феоды, составлявшие основную часть их активов. Общественные службы на языке того времени подразделялись на следующие домены: Спэй (связь), Шалюз (энергоснабжение), Флоуэн (водоснабжение), Обертренд (перевозки), Унтерлайн (канализация) и Буамарк (торговля).
Иж: сокращение формального почтительного обращения «иждивенец».
День Последнего Арбитража, с точки зрения амбройского ремесленника, был важнейшей датой календаря — от решения судей зависел размер пособия в следующем году. Решения выносились в соответствии с тщательно разработанным ритуалом, со временем превратившимся в популярный массовый спектакль. Доходило до того, что похвалы и критика толпы доставались в основном не изделиям мастеров, а умению судей исполнять изощренные церемониальные обряды.
Три арбитражные комиссии, не сообщавшиеся одна с другой, заседали в величественно просторном здании склада Буамарка в Восточном посаде, оценивая каждое изделие, произведенное амбройскими ремесленниками. В первую комиссию входили председатель соответствующей гильдии, эксперт, занимавшийся аттестацией товаров рассматриваемой категории на одной из межзвездных торговых баз, и лорд Буамарка, слывший знатоком в той же области. Вторая комиссия состояла из председателя объединенной ассоциации гильдий, директора отдела руководства ремесленными производствами при управлении социального обеспечения и сравнителя блаженств, представлявшего центральный храм Финуки. В третьей комиссии заседали два лорда Буамарка и рядовой иждивенец, выбиравшийся по жребию из числа горожан; последний получал удвоенное пособие на следующий год и временное звание «независимого сановника».
Первая группа арбитров оценивала только изделия, произведенные членами той гильдии, председатель которой входил в состав комиссии; ее приговору присваивался двойной весовой коэффициент. Вторая и третья комиссии рассматривали все изделия.