Три девушки буквально засыпали игривыми вопросами рослого, сурового с виду охранника с омерзительным лошадиным лицом и кожей цвета окислившегося цинка. Они желали знать, что их ожидает за роскошной дверью. Охранник лениво отмахивался:

— Когда позовут, все узнаете. Я не могу разглашать секретные сведения.

Наконец он сделал знак блондинке, сидевшей рядом с Джин. Та мгновенно вскочила на ноги. Охранник плавно открыл дверь, блондинка быстро прошла внутрь, дверь за ней затворилась.

Войдя в комнату, девушка неуверенно остановилась. На старомодном диване с кожаной обивкой неподвижно сидел мужчина и, прищурившись, смотрел на нее. Первое впечатление — ничего пугающего. Молод: двадцать четыре — двадцать пять. Заурядная внешность — не низок, не высок, не толст и не худ. Волосы цвета настолько неопределенного, что и сказать о них нечего, лицо без особых примет, одежда скромна и безлична. Он сменил позу и на миг приоткрыл глаза. Блондинке стало не по себе. Возможно, она сделала ошибку, придя сюда.

— Сколько вам лет?

— Мне… двадцать!

— Разденьтесь.

Она уставилась на юношу, руки крепко вцепились в сумочку, костяшки пальцев побелели. «Повинуйся ему, уступи сразу, и он у тебя в кармане», — подсказывала ей интуиция. Блондинка судорожно вздохнула:

— Нет… нет, я не могу!

Она развернулась и бросилась к двери.

— В любом случае — вы слишком стары, — равнодушно сказал он ей вслед.

Блондинка дернула дверь, выскочила в приемную и быстро пошла прочь, не глядя по сторонам. Кто-то коснулся ее руки. Она остановилась и окинула взглядом свою соседку по приёмной. Юное, полное жизни и ума лицо, черные глаза, короткие черные волосы, прекрасная матовая кожа, рот без косметики.

— Что там? — спросила Джин. — Какую работу вам предложили?

— Не знаю, — пробормотала блондинка. — Я не стала выяснять. Думаю, ничего хорошего.

Она повернулась и вышла из приемной. Джин, задумчиво поджав губы, вернулась обратно в кресло. Прошла минута. Еще одна девушка, раздув ноздри, выбежала из комнаты и пронеслась через приемную.

Джин слегка улыбнулась. Рот у нее был большой, чувственный. Зубы мелкие, белые, очень острые. Охранник сделал ей знак. Она легко вскочила из кресла и направилась к таинственной двери.

Мужчина курил. Серебристая струйка огибала лицо и таяла над головой. Джин подумала, что в его полной неподвижности есть нечто странное. Он слишком скован, слишком зажат. Она заложила руки за спину и стала ждать, с опаской наблюдая за ним.

— Сколько вам лет?

От такого вопроса Джин считала нужным уходить. Наклонив голову, она улыбнулась — это придавало ей дерзкий и бесшабашный вид.

— А вы как думаете?

— Шестнадцать или семнадцать.

— Достаточно близко. Он кивнул:

— Достаточно близко. Ладно. Как вас зовут?

— Джин Парле.

— С кем вы живете?

— Ни с кем. Одна.

— Отец? Мать?

— Умерли.

— Бабушка, дедушка? Опекуны?

— Я одна.

Он кивнул и продолжал допрос:

— У вас есть какие-нибудь разногласия с законом? Джин задумчиво посмотрела на него:

— Нет.

Молодой человек повел головой, и вверх поплыло колечко дыма.

— Разденьтесь.

— Зачем?

— Чтобы проверить вашу пригодность.

— Ну, ладно. Кажется, я догадываюсь… физическую или моральную?

Он не ответил, продолжая апатично смотреть на нее. Мимо его лица проплыл серый клуб дыма. Она пожала плечами, тронула пальцами бока, шею, талию, спину, ноги — и одежда слетела с нее. Он затянулся, загасил сигарету, встал и, не торопясь, подошел. «Старается меня испугать, — подумала Джин и спокойно улыбнулась. — Пусть пытается.

Он остановился в двух футах и посмотрел ей в глаза:

— Вы на самом деле хотите миллион долларов?

— Я здесь только поэтому.

— Рекламное объявление вы поняли буквально?

— Разве есть другой смысл?

— Вы могли истолковать его как метафору, гиперболу.

Джин ухмыльнулась, оскалив острые зубки:

— Я не знаю, что значат эти слова. В любом случае я здесь. Если объявление давалось для того, чтобы вы могли меня рассматривать голую, я уйду.

Выражение лица юноши не изменилось. «Странно, — подумала Джин. — Его равнодушие смущает сильнее откровенной похоти». Он произнес, словно не слыша ее слов:

— Ко мне обращается не слишком много девушек.

— Это меня не волнует. Я хочу миллион долларов. Что мне надо делать? Кого-то шантажировать? Выдавать себя за другую?

Он оставил ее вопрос без внимания:

— Если вы получите миллион, что вы с ним будете делать?

— Не знаю… Побеспокоюсь об этом, когда получу.. Вы проверили мою пригодность? Мне холодно.

Юноша повернулся и широким шагом вернулся к дивану. Джин быстро оделась, подошла к дивану и села рядом, вызывающе глядя на него.

— Вы прекрасно соответствуете требованиям, — сухо произнес он.

— Каким?

— Это не важно.

Джин со смехом вскинула голову и сразу стала похожа на задорную, очень симпатичную старшеклассницу.

— Скажите, что я должна сделать, чтобы заработать миллион?

— Вы должны выйти замуж за богатого молодого человека, который страдает от… давайте назовем это неизлечимой болезнью. Когда он умрет, его собственность перейдет к вам. Вы продадите ее мне за миллион долларов.

— Очевидно, она стоит побольше миллиона? Он понял невысказанный смысл вопроса:

— В дело вовлечено что-то порядка миллиарда.

— Чем он болен? Не заражусь ли я сама?

— Об этой стороне дела я позабочусь. Вы не подцепите болезнь, если не будете совать нос куда не надо.

— О… Ладно, расскажите о нем побольше. Он хорош собой? Высокий? Сильный? Жалко ли мне будет, если он умрет?

— Ему восемнадцать. Главным образом интересуется зоологией, собирает коллекции. Он выдающийся зоолог. Его зовут Эрл Эберкромби. Он владеет… — юноша ткнул рукой вверх, — станцией Эберкромби.

Джин уставилась на него, затем тихо рассмеялась:

— Миллион долларов таким путем заработать трудно… Эрл Эберкромби…

— Брезгуете?

— По утрам нет. Но ночью будут кошмары.

— Решайте.

Она скромно взглянула на сложенные на коленях руки:

— Миллион — не слишком большой кусочек, когда ставишь на миллиард.

— Разумеется.

Она вскочила, стройная, как танцовщица:

— Все, что требуется от вас, — так это выписать. Мне же выходить за него замуж, ложиться с ним в кровать.

— На Эберкромби нет кроватей.

— Но, если он живет на Эберкромби, я не в его вкусе.

— Эрл отличается от остальных. Эрл любит девушек из мира гравитации.

— Коли он может умереть в любую минуту, мне надо действовать быстро, чтобы успеть ему понравиться. Есть другая сложность: собственность могут передать на попечение совета опекунов.

— Не обязательно. Законодательство Эберкромби позволяет контролировать собственность любому лицу старше шестнадцати. Эрлу восемнадцать. Он полностью управляет станцией. О юридической стороне дела я позабочусь. — Юноша подошел к двери и распахнул ее. — Хаммонд!

Охранник с унылым лицом безмолвно возник у двери.

— Я нанимаю ее. Отошли остальных. — Он закрыл дверь и повернулся к Джин: — Я хочу, чтобы вы со мной отобедали.

— Я не одета для обеда.

— Я пошлю за портным. Постарайтесь уложиться в час.

Юноша вышел из комнаты. Дверь закрылась. Джин потянулась, откинула голову и беззвучно, ликующе рассмеялась. Она заложила руки за голову, сделала пируэт и запрыгала на одной ноге к окну. Встала на колени у подоконника, положила голову на руки и посмотрела в окно. Смеркалось. Огромное серо-золотое небо раскинулось над Столицей — тускло-серое, лавандовое, черное кружево небоскребов, перекрещенное мертвенно-бледными магистралями, которые запрудили золотистые автомобили. В вышине скользил к горным пригородам воздушный корабль — с обычными усталыми людьми, живущими в красивых домах. Что бы они подумали, узнай, что она, Джин Парле, наблюдает за ними? Например, тот водитель в кабине сверкающего бледно-голубого «скайфаера». Она вообразила себе картинку: толстяк с хмурыми складками на лбу спешит домой к жене, которая привыкла покорно выслушивать его хвастовство или ворчание. «Женщина-скот, — беззлобно думала Джин, — женщина-корова». Какой человек покорит ее, Джин? Где тот необузданный принц из сказки?.. И вот теперь ее ждет новая работа. Девушка состроила гримасу: как же, миссис Эберкромби… Она поглядела на небо. Звезды еще не высыпали, и огней станции Эберкромби видно не было.

Миллион долларов, подумай об этом. «Что вы будете делать со своим миллионом?» — спросил ее новый хозяин. Теперь эта мысль, как заноза, не давала покоя.

Что она сделает с миллионом долларов?

Мысли текли лениво. Джин попыталась представить себя в будущем. Как она будет выглядеть? Что будет чувствовать? Где?.. Ум ее отпрянул, оставив одну только злость, словно нельзя было касаться самой темы. «Крысы, — сказала Джин. — Когда получу его, тогда и подумаю. Миллион долларов… Не слишком-то большой кусок, когда на самом деле речь идет о, миллиарде. Два миллиона будет лучше».

Глаза ее отследили изящную красную воздушную лодку, сделавшую крутой вираж к стоянке, новый сверкающий маршаловский «мунчейзер». Теперь ей можно чего-то хотеть. «Мунчейзер» будет среди первых ее покупок.

Дверь распахнулась. На мгновение заглянул знакомый охранник. Затем, толкая перед собой сумку на колесиках, вошел портной — стройный невысокий блондин с красивыми топазовыми глазами. Дверь закрылась.

Джин отвернулась от окна. Портной — Анри, имя было начертано трафаретными буквами на ящике, — попросил ее встать поближе к свету и обошел кругом.

— Да, — пробормотал он, сжимая и разжимая губы. — Да… Что у леди на уме?

— По-видимому, платье для обеда. Он кивнул:

— Мистер Фосерингей упомянул вечернее платье. Итак, выплыло имя — Фосерингей.

Анри установил экран:

— Если угодно, посмотрите некоторые мои модели. Возможно, вам что-нибудь понравится.

Красивые девушки в вечерних туалетах появлялись на экране, делали шаг вперед, улыбались и уходили в глубь сцены.

— Что-нибудь вроде этого, — показала Джин.

Анри одобрительно щелкнул пальцами:

— Оп-ля. У мисс хороший вкус. А теперь посмотрим… Если мисс позволит ей помочь…

Анри ловко расстегнул на Джин платье и бросил его на койку.

— Для начала освежимся. — Портной порылся в сумке и, держа Джин за запястье изящными пальцами, опрыскал ее руки сначала холодным туманом, затем теплым ароматным воздухом. Кожу защипало. Джин почувствовала свежесть, словно в нее вдохнули энергию.

Анри постучал пальцами по подбородку:

— Теперь снова.

Девушка стояла с прищуренными глазами, а портной суетился вокруг, что-то шепотом вычислял, делал стремительные жесты, понятные только ему самому. Он растянул вокруг Джин серо-зеленую паутину, тронул ее и стал вытягивать по мере того, как на тело ложились нити. Затем подсоединил какие-то шишечки к концам гибкой трубки, обжал ее вокруг талии Джин, потянул — и трубка пошла извергать сверкающий темно-зеленый шелк. Анри искусно изогнул и отрезал трубку, затем продолжил тянуть ложившийся шелк.

Он опрыскал ткань чем-то тускло-белым, бросился вперед и принялся формовать складки, тянуть, собирать в пучок — и вот материя уже падает шуршащими волнами с плеч, перетекая в широкую юбку.

— Теперь перчатки. — Портной покрыл руки девушки теплой черно-зеленой пеной, которая затвердела блестящим бархатом, потом искусно обрезал ножницами, чтобы обнажить внутреннюю сторону рук.

— Туфли-лодочки. — Черный сатин с изумрудно-зеленым мерцанием.

— Теперь украшения, — В правое ухо Джин он вдел красную безделушку, затем на правую руку девушки соскользнул браслет с неограненным рубином.

— Духи, совсем чуть-чуть. Лучше всего Левелье. — И в воздухе поплыл тонкий аромат, очевидно, центрально-азиатского происхождения.

— Мисс одета. И, осмелюсь сказать, — Анри напыщенно поклонился, — исключительно прекрасна.

Он повозился с тележкой, одна сторона отпала, и вверх взметнулось зеркало.

Джин осмотрела себя. Живая наяда. Когда она добудет этот миллион долларов, а лучше — два миллиона, — она наймет Анри на постоянную работу.

Портной все еще бормотал комплименты:

— О, величайшая еила жизни! Вы волшебница! Потрясающе. Не могу глаз оторвать…

Дверь открылась. В комнату вошел Фосерингей. Анри низко поклонился и хлопнул в ладоши. Фосерингей взглянул на девушку:

— Вы готовы? Хорошо. Пошли.

Джин подумала, что можно обсудить все откровенно прямо здесь.

— Куда? — спросила она.

Фосерингей, ожидая, пока Анри выталкивая свою тележку из комнаты, слегка нахмурился.

— Я пришла сюда по собственной свободной воле, — сказала Джин. — И вошла в комнату на своих ногах. Я все время знала, куда иду. Теперь вы говорите: «Пошли со мной». Сначала я хочу знать куда. Затем я решу, пойду или нет.

— Вы не слишком хотите миллион долларов.

— Два миллиона. Я хочу их достаточно сильно и потому трачу свое дневное время на выяснение нужных сведений. И если я не получу их сегодня, то получу завтра. Или на следующей неделе. Я найду способ получить их. Я очень давно решила получить два миллиона, — Она сделала изящный реверанс.

Зрачки Фосерингея сузились.

— Очень хорошо, — произнес он ровным тоном. — Два миллиона. Сейчас я приглашаю вас отобедать со мной на крыше. Там я вас проинструктирую.

Они дрейфовали в зеленоватом пластиковом пузыре под куполом. Под ними расстилались инопланетные пейзажи в коммерческой интерпретации: серый газон, кривые красно-коричневые растения, отбрасывающие эффектные тени, бассейн с мерцающей зеленой жидкостью, шапки экзотических цветов, клумбы с трибами.

Пузырь скользил плавно, движения его явно подчинялись законам вероятности. Он то всплывал под почти прозрачный купол, то спускался под самые кроны. Из отверстия в центре стола появлялись перемены блюд, охлажденное вино и горящие голубым пламенем бокалы с пуншем.

«Потрясающее расточительство», — думала Джин. Но почему Фосерингей тратит на нее свои деньги? Возможно, лелеет романтические планы… Ее развлекла эта мысль. Она украдкой принялась наблюдать за ним. Мысль выглядела неубедительной. Этот человек совершенно не пытался разыграть с Джин какой-нибудь гамбит. Он не пробовал пленить ее своим очарованием, не старался произвести впечатление напыщенной мужественностью. Как это ни раздражало Джин — факт был налицо: Фосерингей оставался к ней абсолютно безразличен.

Джин в замешательстве поджала губы. Попробовала изобразить легкую улыбку и скосила на него взгляд из-под ресниц.

— Поберегите, — сказал Фосерингей, — все это понадобится вам на Эберкромби.

Джин вернулась к еде.

— Я любопытствовала, — спокойно пояснила она.

— Теперь вы знаете. …

Джин решила подразнить его, извлечь из раковины:

— Что знаю?

— То, насчет чего любопытствовали, что бы это ни было.

— Фу! Мужчины в основном одинаковы. У них у всех одна и та же кнопка. Нажми ее — и они прыгнут в одном и том же направлении.

Фосерингей нахмурился и посмотрел на нее сузившимися глазами:

— Возможно, вы не настолько развиты, как мне показалось.

Джин напряглась.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сказали то же самое, что обычно говорят чуть ли не все смазливые девчонки, — проговорил он с оттенком презрения.- — Я думал, вы выше этого.

Джин нахмурилась. Ее характеру не было свойственно абстрактное мышление.

— Я никогда не видела другой реакции. Хотя и склонна допустить, что есть исключения. Это разновидность игры. До сих пор я никогда не проигрывала. Фосерингей расслабился:

— Вам везло.

Джин вытянула руки, выгнула дугой тело, улыбнулась, сообщив ему словно по секрету:

— Называйте это удачей.

— С Эрлом Эберкромби нельзя полагаться на удачу.

— Именно вы говорили о везении. Я думаю, это не везение, а, скажем так, талант.

— Вам придется работать еще и мозгами. — Фосерингей поколебался, затем добавил: — В действительности, Эрл любит… странные вещи.

Джин хмуро смотрела на него.

— Сейчас вы мучаете свой мозг вопросом: «А что странного во мне?» — продолжил он ледяным тоном.

— Мне не нужно рассказывать о моих странностях. Я знаю их сама, — отрезала Джин.

Фосерингей промолчал.

— Я абсолютно независима, — сказала Джин. — Во всей Вселенной нет ни единой души, на которую мне было бы не наплевать. Я делаю только то, что мне нравится. — Она украдкой наблюдала за ним. Фосерингей безразлично кивнул. Джин подавила раздражение, откинулась на спинку кресла и принялась изучать его, словно манекен в витрине… Странный парень. Он когда-нибудь улыбается? Она вспомнила слухи о Капеллане Фибратесе: будто бы это существо способно размещаться вдоль спинного мозга человека и контролировать его разум. В Фосерингее было достаточно странной холодности для такого предположения… Но Капеллан не мог управлять сразу двумя руками человека. Фосерингей держал в одной руке нож, вилку в другой и орудовал ими одновременно. Слишком много для Капеллана.

— Я тоже наблюдаю за вашими руками, — спокойно сказал он.

Джин откинула голову и рассмеялась здоровым девичьим смехом.

Фосерингей невозмутимо смотрел на нее.

— На самом деле вы хотите узнать обо мне побольше, но слишком высокомерны, чтобы спрашивать, — проговорила Джин.

— Вы родились в Ангел Сити на Кодироне, — ответил Фосерингей. — Ваша мать оставила вас в таверне. О вас заботился игрок по имени Джо Парле. Когда вам исполнилось десять лет, вы убили его и еще троих и спрятались на пакетботе Серой Линии «Бьюки-русе». Вас поместили в приют для бродяг на Белла Прайд. Вы сбежали. Директор был найден мертвым… Еще пять лет подобных поступков. Продолжить?

Джин потягивала вино и совершенно не выглядела сконфуженной:

— Вы работаете быстро… Но представляете все в ложном свете. Вы сказали: «Еще пять лет, мне продолжить?» О следующих пяти годах вы не знаете ничего.

Лицо Фосерингея не дрогнуло.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал он с таким видом, словно Джин ничего не произнесла. — Это то, чем вы должны руководствоваться.

— Давайте. — Девушка откинулась в кресле. Умная техника: игнорировать неприятную ситуацию, словно ее нет и не было. Конечно, чтобы ее успешно применять, требовался характер определенного склада. Хладнокровной рыбе Фосерингею это подходило прекрасно.

— Сегодня вечером вас здесь встретит человек по фамилии Вебард. Он главный управляющий станцией Эберкромби. Мне посчастливилось иметь возможность влиять на некоторые его поступки. Он заберет вас на Эберкромби и определит на должность служанки в личных помещениях семьи Эберкромби.

Джин поморщилась:

— Служанка? Почему нельзя просто заплатить и отправиться на Эберкромби?

— Это не будет естественным шагом. Девушка вроде вас предпочла бы Козерог или Горизонт. Эрл Эберкромби крайне подозрителен. Он избегает общества. Мать его, старая миссис Клара, смотрит за ним очень бдительно, ее голову все время сверлит мысль, что все знакомые девушки Эрла гоняются за его деньгами. Как служанка вы получите возможность встретиться с ним в более интимных обстоятельствах. Он редко покидает кабинет, поглощен коллекционированием.

— Вот как? — промурлыкала Джин. — Что он собирает?

— Все, что вы можете себе представить. — Фосерингей раздвинул губы, так что получилась почти улыбка. — Со слов Вебарда я понял, что Эрл, помимо всего, романтик и напропалую флиртует с девушками на станции.

Джин скривила рот в утонченной издевке. Фосерингей бесстрастно смотрел на нее.

— Когда я… начну?

— Вебард отправится на грузовой барже завтра. Вы с ним.

Раздался шепчущий голос звонка. Фосерингей тронул кнопку:

— Слушаю.

— К вам мистер Вебард, сэр.

Фосерингей направил пузырь вниз, на посадочную площадку.

Табличка на двери гласила: Ричард Майкрофт, адвокат. Много лет назад кто-то сказал Джин, когда ее судили, что Ричард Майкрофт очень хороший адвокат.

В приемной сидела смуглая женщина лет тридцати пяти, с суровым проницательным взглядом.

— Вам назначено время?

— Нет, — сказала Джин, — но у меня срочное дело. Секретарша поколебалась, затем склонилась к интеркому.

— Вас хочет видеть молодая леди — Джин Парле. Новое дело.

— Очень рад.

Секретарша кивнула в сторону дверей:

— Вы можете войти.

«Она не такая, как я, — подумала Джин. — Потому что я есть то, чем она была и хочет стать снова».

Майкрофт оказался крепким мужчиной средних лет с приятным лицом. Джин сразу напряглась. Если вам кто-либо нравится и знает об этом, то чувствует себя обязанным советовать и вмешиваться. Она не желала ни советов, ни вмешательства. Она хотела два миллиона долларов.

— Очень рад, молодая леди, — сказал Майкрофт, — Чем могу служить?

«Он обращается со мной как с ребенком», — подумала Джин, а вслух сказала:

— Я хочу совета. По поводу порядка наследования. У меня есть сто долларов. Когда вы насоветуете мне на сотню, дайте знать, и я уйду.

— За сотню долларов можно купить множество советов, — добродушно произнес Майкрофт. — Советы дешевы.

— Но не советы юриста.

— Что вас беспокоит? — перешел к делу Майкрофт.

— Вы учитываете, что весь наш разговор должен быть строго конфиденциальным?

— Разумеется. — Улыбка адвоката стала вежливо-официальной.

— Здесь нет ничего незаконного, но я не хочу, чтобы через вас просочились какие-либо намеки тем людям, которые заинтересованы в деле.

Майкрофт выпрямился за своим столом.

— От адвоката всегда требуется уважение к доверию клиента.

— Ладно… Ну, тогда так… — И она рассказала ему о Фосерингее, о станции Эберкромби. Она сообщила, что Эрл Эберкромби болен неизлечимой болезнью, но не упомянула о намеках Фосерингея на эту тему. Это она тщательно вычищала из своего мозга. Фосерингей нанял ее. Он сказал ей, что делать. Сказал, что Эрл Эберкромби болен. Этого ей вполне достаточно. Если она начнет задавать слишком много вопросов, могут вскрыться вещи, слишком отвратительные даже для ее мужественного характера. Фосерингей найдет другую, менее любопытную… Она уклонилась от точного наименования болезни Эрла. В действительности, она сама не знала ее и не хотела знать.

Майкрофт слушал внимательно, молча.

— Я хочу знать вот что, — сказала Джин. — Насколько верно, что жена Эберкромби наследует мужу? Я не хочу кучу хлопот ради пшика. И кроме того, Эрлу меньше двадцати одного года. Я думаю, на случай его смерти лучше всего… ну, позаботиться обо всем предварительно.

Некоторое время Майкрофт сидел неподвижно, спокойно глядя на нее. Затем набил табак в трубку.

— Джин, — произнес он, — я дам вам один совет. Он бесплатен, без всяких хитростей.

— Не утруждайте себя, — сказала Джин. — Я не хочу бесплатных советов. Я хочу тех, за которые плачу.

Майкрофт состроил добродушную гримасу:

— Вы исключительно мудрый ребенок.

— Хотела бы… Впрочем, зовите меня ребенком, если желаете.

— Но что вы будете делать с миллионом долларов? Или двумя, которые, как я понимаю, вам достанутся?

Джин уставилась на него. Конечно, ответ был очевиден… Или нет? Она пыталась найти ответ, хотя внешне это никак не проявилось.

— Ну, — протянула она, — мне бы хотелось автомобиль, несколько красивых платьев и, может быть… — внутреннее зрение вдруг нарисовало ей круг друзей. Приятных людей, как Майкрофт.

— Если бы я был психологом, а не законником, — сказал Майкрофт, — я бы предположил, что куда больше двух миллионов вы хотите иметь папу и маму.

Джин вспыхнула:

— Нет, нет! Не хочу! Они умерли.

Для нее родители были мертвы. Они умерли в тот миг, когда оставили ее на бильярдном столе в таверне «Старый Ацтек».

— Мистер Майкрофт, я знаю, что вы желаете мне добра, — раздраженно сказала Джин. — Но все-таки сделайте то, что я хочу.

— Хорошо, — произнес Майкрофт. — Если не я, так кто-нибудь другой все равно скажет. Собственность Эберкромби, если не ошибаюсь, регулируется собственным гражданским кодексом… Давайте посмотрим. — Он повернулся и нажал кнопку на столе.

На экране появился каталог центральной юридической библиотеки. Майкрофт выбирал, сужая круг. Через несколько секундой имел полную информацию: «Управление собственностью начинается с шестнадцати лет. Вдова наследует как минимум пятьдесят процентов, а если в завещании не указано иное, то все состояние».

— Прекрасно, — вскочила Джин. — Это все, в чем я хотела убедиться.

— Когда вы отправляетесь? — спросил Майкрофт.

— Сегодня днем.

— Мне не следовало бы говорить вам, что весь этот план… ну, аморален.

— Мистер Майкрофт, вы душечка. Но у меня нет никакой морали.

Он склонил голову, пожал плечами, пыхнул трубкой.

— Вы уверены?

— Ну… да. — Джин немного подумала. — Думаю, да. Вы хотите, чтобы я углубилась в детали?

— Нет. Дело не в этом. Уверены ли вы, что знаете, чего хотите от жизни?

— Несомненно. Много денег. Майкрофт усмехнулся.

— Ответ на самом деле не слишком хорош. Что вы купите за свои деньги?

Джин почувствовала растущую злость.

— О, много чего. — Она повернулась к выходу. — Сколько я вам должна, мистер Майкрофт?

— Десять долларов. Передайте их Руфи.

— Благодарю вас, мистер Майкрофт. — Джин торжествующе удалилась.

Уже в коридоре она с удивлением обнаружила, что на себя злится не меньше, чем на Майкрофта… Он не имеет права заставлять людей задумываться над своими поступками. Но, к сожалению, она еще раньше начала над ними задумываться…

Чепуха! Два миллиона — это два миллиона. Когда Джин разбогатеет — она пригласит Майкрофта и спросит, действительно ли результат не стоил неких прегрешений.

А сегодня — вверх, на станцию Эберкромби. Джин вдруг почувствовала волнение.

Пилот грузовой баржи Эберкромби неодобрительно покачал головой:

— Сэр, думаю, вы делаете ошибку, взяв с собой такую хорошенькую юную леди.

Средних лет, коренастый, он, казалось, немало повидал на своем веку и потому вел себя самоуверенно. Редкие белокурые волосы покрывали его череп, глубокие морщины у рта придавали лицу саркастическое выражение. Вебарда, главного управляющего Эберкромби, разместили на носу, в специальном отсеке. При его телосложении обычные устройства не могли обеспечить защиту от перегрузок: он плавал по шею в баке, наполненном эмульсией той же плотности, что и его тело. Джин еще не приходилось видеть такого толстяка.

Пассажирской кабины на барже не имелось, и Джин устроилась рядом с пилотом. На ней было скромное белое платье, белая шляпка без полей, серый с черными полосами жакет.

У пилота нашлось мало добрых слов о станции Эберкромби.

— Ну, как не стыдно брать такого ребенка, как вы, прислуживать таким, как. они… Почему они не выбирают среди себе подобных? Обе стороны, несомненно, были бы довольны.

— Я не собираюсь оставаться там надолго, — простодушно сказала Джин.

— Это вы сейчас так думаете. Но станция засасывает. Через год вы станете такой же, как все остальные там. Достаточно тамошнего воздуха, чтобы нормального человека стошнило; густой, сладкий, как оливковое масло. Что до меня, я бы из баржи, будь моя воля, никогда не вылезал.

Пилот облизнул губы и направился к своему креслу.

— О, там вы будете в полной безопасности, — бормотал он. — По крайней мере, от тех, кто уже долго на станции. Вам, возможно, придется увертываться от нескольких новичков, которые только что с Земли… Когда они поживут на станции, что-то в их мыслях меняется, и они плевать готовы на лучших земных девушек.

— Гм… — Джин поджала губы. Эрл Эберкромби родился на станции.

— Но я много об этом не размышлял, — сказал пилот.

«Так трудно взывать к здравому смыслу ребенка, — думал он, — такого юного, такого неопытного».

— Я имею в виду, — продолжал он, — что в тамошней обстановке вы перестанете следить за собой. Очень скоро вы будете выглядеть как остальные, и никогда не захотите оттуда улететь. Некоторые даже если захотят, не в состоянии уйти — они уже не смогут ходить по Земле.

— О, думаю, со мной такого не случится. Это не мой случай.

— Это засасывает, — убежденно повторил пилот. — Слушай, крошка, я знаю точно. Я вожу грузы на все станции. Я вижу, кто туда приходит и кто уходит. На каждой станции свои причуды, и тебе этого не избежать. — Он непроизвольно фыркнул. — Может быть, я сам поэтому немного того… Вот, например, станция Мадейра. Гомики. Вычурность. Платьями шуршат… — Он сделал рубящий жест ладонью. — Такова Мадейра. Везде свои погремушки. Возьмем гнездо Балчестера, девку Мерлин или Звездный Дом….

— Но некоторые станции всего лишь курорты, места для увеселений.

Пилот нехотя признал, что из двадцати двух курортных спутников добрая половина столь же обыденна, как Майами-Бич.

— Но другие… О, Моисей! — Он закатил глаза. — И Эберкромби худшая из них.

Наступило молчание. В иллюминаторе исполинским шаром плыла Земля — зеленая, синяя, черная, белая. Солнце — бешено блистающая дыра чуть пониже. Впереди сверкали звезды и ряд ослепительных синих и красных огней.

— Это Эберкромби?

— Нет, это Храм Масонов. Эберкромби дальше и немного в стороне от нашего курса… — Пилот неуверенно покосился на девушку. — Теперь слушай, девочка! Я не хочу, выглядеть нахалом. Хотя, может быть, я и нахал. Но если ты так нуждаешься в работе, почему бы не вернуться со мной на Землю? У меня прекрасная хижина на Лонг-Бич. Ничего экстравагантного, но она на берегу, и это лучше, чем работать на компанию уродцев.

— Нет, благодарю, — с отсутствующим видом ответила Джин.

Пилот вжал голову в плечи, опустил руки, покраснел.

Прошел час. Сзади донесся грохот. Маленькая дверца откинулась. В отверстие просунулось жирное лицо Вебарда. Баржа дрейфовала в свободном полете. Гравитация отсутствовала.

— Сколько еще до станции? — выдавил толстяк.

— Она как раз впереди. Полчаса иди около того, и нас выудят. Надежно выудят, мастерски.

Вебард хрюкнул и скрылся. Впереди замигали желтые и зеленые огни.

— Это Эберкромби. — Пилот потянулся к рычагу ручного управления. — Застегни ремни.

Впереди заискрились бледно-синие тормозные струи.

Сзади послышались удар и сердитая ругань. Пилот усмехнулся:

— Хорошо его проняло. — Тормозные струи порычали с минуту и затихли. — Каждый раз одно и то же. Сейчас он просунет сюда башку и облает меня.

Люк отлетел в сторону. Показалось разъяренное лицо Вебарда.

— Почему, черт возьми, ты не предупреждаешь меня, когда тормозишь? Я чуть концы не отдал от удара, тебе бы дрова возить, а не пассажиров!

— Извините, сэр. Больше не повторится, — паясничая, произнес пилот.

— Лучше бы не повторялось! Если повторится, я сделаю все, чтобы тебя уволили.

Люк захлопнулся.

— Иногда я достаю его сильнее, чем обычно,-сказал пилот. — Сейчас хорошо, судя по удару.

Он устроился поудобнее, положил руку на плечи Джин и притянул ее к себе.

— Давай-ка немного поцелуемся, пока нас не выудили со станции.

Джин наклонилась к нему и протянула руку. Пилот увидел, как к нему приближается ее лицо — бледно-розовое, оникс, слоновая кость — улыбчивое, полное жизни… Но рука, готовая обвить шею, прошла мимо него и тронула тормозной переключатель.

Четыре струи ударили вперед. Баржа дернулась. Пилота швырнуло на приборную панель. На лице его читалось забавное недоумение. Сзади донесся тяжелый, звучный удар. Пилот выбрался обратно на сиденье и вышиб тормозной переключатель. По подбородку его струилась кровь, тонкий красный ручеек. Сзади, в отверстии, появилось черное от бешенства лицо Вебарда.

Когда Вебард наконец закончил свою речь и крышка люка захлопнулась, пилот посмотрел на Джин, которая спокойно сидела в кресле, отрешенно приподняв уголки рта.

— Будь ты одна на борту, я бы отколошматил тебя до полусмерти, — процедил сквозь зубы пилот.

Джин вздернула колени под подбородок, обвила их руками и молча уставилась перед собой.

Станция Эберкромби была построена по типовому проекту Фитча: цилиндр, в котором располагались силовая установка и прочие служебные помещения, серии круглых палуб, прозрачная оболочка. К стандартной конструкции прилепилось множество модулей и пристроек. Цилиндр станции окружало кольцо внешней палубы из листовой стали, чтобы удерживать магнитные присоски маленьких челноков, грузы, магнитные подошвы ботинок — все, что следовало фиксировать в неподвижности более или менее долгое время. На обоих концах цилиндра торчали трубы, соединяющие его с дополнительными отсеками. Первый — сфера — был личной резиденцией Эберкромби. Второй — цилиндр — вращался со скоростью достаточной, чтобы вода ровным слоем растекалась по внутренней поверхности. Это был плавательный бассейн станции — особенность, присущая еще только трем курортным спутникам.

Грузовая баржа медленно подошла к палубе и ткнулась в нее. Захваты сработали, открылись люки.

Главный управляющий Вебард еще дымился от ярости, но ухитрялся прятать ее под маской величия. Пренебрегая магнитными ботинками, он оттолкнулся и поплыл ко входу станции, бросив Джин:

— Заберите ваш багаж.

Джин потянулась к своему скромному маленькому чемоданчику, дернула его и обнаружила, что беспомощно барахтается посреди грузового отсека. Вебард нетерпеливо ухватил ее магнитными захватами за ботинки и вместе с чемоданами подтолкнул ко входу.

Воздух здесь был иной, пряный. Баржа пахла озоном, смазкой, мешковиной, но станция… Даже не пытаясь распознать запах, Джин подумала о вафлях с маслом и сиропом, присыпанных тальком.

Вебард плыл впереди. Впечатляющее зрелище. Вес не держал его больше в оковах, как на Земле. Он раздулся во все стороны, словно баллон. Голова походила на арбуз, и казалось, рот, нос, уши запали внутрь, а не выступали наружу, как у нормальных людей. Он сфокусировал свой взгляд на точке чуть выше темной головки Джин.

— Нам следует найти взаимопонимание, юная леди.

— Конечно, мистер Вебард.

— Я принял вас на работу в знак уважения к моему другу мистеру Фосерингею. Я совершил этот поступок, но больше ни за что не отвечаю. Мистер Фосерингей дал вам очень хорошие рекомендации. Так что постарайтесь соответствовать им. Ваша непосредственная начальница — миссис Блейскел, ей вы должны подчиняться безоговорочно. У нас здесь, на Эберкромби, очень жесткие правила поведения для служащих, зато хорошее обращение и достойная плата, но вы должны это заслужить. Ваша работа должна сама за себя говорить, вы не должны ожидать какого-то особенного отношения. — Он кашлянул. — Честно говоря, вам повезло, что вас сюда взяли. Обычно мы нанимаем людей особого склада. Это делается для создания гармонии.

Джин слушала, скромно склонив голову. Вебард продолжил, расписывая предостережения, предписания, указания.

Девушка послушно кивала. Не было смысла задевать старого напыщенного Вебарда. Ведь он считал, что перед ним приличная леди, худенькая, очень юная, со странным блеском в глазах, но полностью подавленная его величием… Хорошее чувство цвета. Приятные черты. Если бы она ухитрилась нарастить на своих костях еще пару сотен фунтов плоти, она бы могла привлечь его простую натуру.

— Теперь направляйтесь за мной, — приказал управляющий.

Он поплыл головой вперед по коридору, но даже в этом положении умудрялся излучать впечатление непреклонного величия.

Джин передвигалась более скромно, с помощью магнитных захватов, толкая перед собой чемодан с такой легкостью, словно это была папка с бумагами.

Они достигли центрального ствола, и Вебард, покосившись назад из-за своих разбухших плеч, запустил себя вверх по шахте.

Застекленные окна в стенках шахты позволяли видеть различные залы, трапезные, салоны. Джин задержалась у комнаты, декорированной драпировками из красного плюша, в которой стояли мраморные статуи. Она глядела сначала недоуменно, потом изумленно.

Вебард нетерпеливо напомнил ей:

— Вперед мисс, нам надо дальше. Джин оттолкнулась от окна.

— Я увидела постояльцев, они выглядят как… — она непроизвольно хихикнула.

Вебард нахмурился и поджал губы. Джин подумала, что он вот-вот потребует объяснить причину ее веселья, но, очевидно, он счел это ниже своего достоинства.

— Ну, пойдемте же дальше, — поторопил он. — Я могу вам уделить очень немного времени.

Джин бросила прощальный взгляд на комнату и рассмеялась во весь голос.

Словно рыбы-шары в аквариуме, там плавали толстые женщины — круглые и нежные, как спелые желтые персики. Было время полуденного музыкального представления. Зал был до отказа набит шарами розовой плоти, задрапированными в блузы и панталоны — белые, бледно-голубые, желтые.

Теперешняя мода Эберкромби склонялась к круглым телам. Сжатые широкими полосами материи, словно портупеями, груди выдавливались вверх и вниз, а также в сторону, под мышки. Волосы расчесывались от середины головы на бока и удерживались сзади маленьким узлом. Плоть, пузыри нежной плоти, гладкие лоснящиеся шары, крохотные, подергивающиеся лица, пляшущие пальцы, ярко накрашенные губы. На Земле любая из этих женщин обмякла бы грудой потеющего жира. На станции Эберкромби, «Выставка толстяков», так звали ее за глаза, они двигались с легкостью пушинок одуванчика, а лица и тела их были гладкими, словно масляные шары.

— Идем, идем, — рявкал Вебард, — на Эберкромби без дела не болтаются.

У Джин вдруг появилось желание поддать по пухлым ляжкам Вебарда, очень соблазнительной цели, но она сдержалась. Вебард ждал ее в дальнем конце коридора.

— Мистер Вебард, — задумчиво спросила она, — сколько весит Эрл Эберкромби?

Вебард откинул голову назад и свирепо пробормотал себе под нос:

— Мисс, такие интимные подробности здесь, на Эберкромби, нельзя считать темой для пристойной беседы.

— Я просто подумала, не такой ли он… ну, внушительный, как вы? — пояснила Джин.

Вебард хмыкнул:

— Я не могу ответить вам. Мистер Эберкромби — человек огромных знаний. Его… комплекция не предмет для обсуждения. Это не принято. Это не делается.

— Благодарю вас, мистер Вебард, — смиренно ответила Джин.

— Вы поняли. Вы понятливая девушка. Теперь давайте в трубу, я представлю вас миссис Блейскел.

Миссис Блейскел оказалась короткой и одинаковой во все стороны, как апельсин. Серо-стальные волосы были по здешней моде стянуты сзади в розетку. На ней был тугой черный комбинезон, форма служащих Эберкромби, о чем Джин еще предстояло узнать.

Придирчивые серые глаза исследовали ее с ног до головы. Джин подозревала, что произвела плохое впечатление на свою начальницу и постаралась сохранить скромный потупленный взгляд.

Вебард объяснил, что Джин хорошо знакома с обязанностями горничной и предложил Блейскел использовать девушку в Плезансе и спальных комнатах.

Блейскел кивнула.

— Хорошая идея. Молодой хозяин несколько эксцентричен, это все знают, но в последнее время он надоедает девушкам и мешает им выполнять свои обязанности. Будет мудрым иметь там такую, которая совершенно не соответствует его вкусам.

Вебард сделал ей знак, и они отплыли на некоторое расстояние, беседуя друг с другом шепотом.

Уголки большого рта Джин задрожали. Старые дурни!

Прошло пять минут. Джин забеспокоилась. Почему они медлят? Девушка подавила нетерпение. «Жизнь! Буду ли я чувствовать такую же радость от жизни в двадцать лет? — подумала она.-В тридцать? В сорок? — Она оттянула пальчиками уголки рта. — Конечно. Я не позволю себе измениться… Но жизнь надо использовать на полную катушку. Надо отпустить на волю каждое мерцание страсти, каждый импульс вдохновения». Джин ухмыльнулась. Итак, она плавала здесь, вдыхая затхлый перезрелый воздух станции Эберкромби. Кстати, это приключение. И за него хорошо платят — два миллиона долларов всего лишь за то, чтобы соблазнить восемнадцатилетнего мальчика. Обольстить его, выйти замуж — какая ерунда.

Конечно, он — Эрл Эберкромби, и если он столь же «величествен», как мистер Вебард… Она с отвращением поглядела на огромное тело управляющего. О, да, два миллиона есть два миллиона. Но если дело окажется слишком уж неприятным, цену следует повысить. Возможно, до десяти миллионов. Не слишком большой кусочек от миллиарда.

Вебард изящно развернулся и молча уплыл в центральный ствол.

— Пойдемте, — сказала Блейскел. — Я покажу вашу комнату. Сперва отдохните, а всем остальным займемся завтра.

Джин облачилась в черный комбинезон, а Блейскел стояла рядом и искренне жалела ее:

— Бог вас простит, но не надо так ущемлять свою талию. Бедный ребенок, вы так рахитичны, худы как дистрофичка! Нельзя так подчеркивать свою худобу! Возможно, у вас найдется несколько подушечек, чтобы подложить куда надо. Не столь уж это важно, ведь вы всего лишь уборщица, но штат из прелестных девушек очень украшает домашнее хозяйство, а молодой Эрл, несмотря на всю странность характера, ценит в женщине красоту… Теперь дальше. Ваша грудь, мы должны с ней что-то сделать: почему вы почти плоская? Неужели нет никакой возможности пустить вам под мышки красивую драпировку, а? — Она указала на свои собственные объемные складки жира. — Предположим, мы закатаем подушечку и…

— Нет, — боязливо сказала Джин; возможно ли, чтобы её считали здесь столь безобразной? — Я не буду носить подкладки.

— Это ради вашей же пользы, дорогая моя, — фыркнула Блейскел. — Я уверена, что мне, такой морщинистой, это не пошло бы.

Джин наклонилась к своим черным туфлям:

— Нет, вы ошибаетесь, у вас очень гладкая кожа, вы просто лоснитесь.

Блейскел гордо кивнула:

— Я держу себя в хорошей форме и делаю для этого все возможное. Признаюсь, когда мне было столько лет, сколько сейчас вам, все было для меня по-другому. На Земле я…

— О, вы родились не здесь?

— Нет, мисс. Я была одной из бедных душ, придавленных прессам гравитации. Только на перемещение с места на место я тратила всю свою энергию, тело просто сгорало. Я родилась в Сиднее, в Австралии, в приличной добропорядочной семье. Родители были слишком бедны, чтобы купить мне место на Эберкромби. Мне повезло занять здесь ту самую должность, какая досталась вам, и тогда еще с нами были мистер Юстус и старая миссис Ева, его мать, то есть бабушка Эрла. С тех пор я не спускалась на Землю. И никогда больше не ступлю на ее поверхность.

— Значит, вы пропускаете фестивали, не увидите новые великие сооружения, больше не почувствуете очарования природы?

— Тьфу, — выплюнула слово Блейскел. — Покрыться отвратительными складками и морщинами? Передвигаться только в машине? На тебя пялятся и тихо ржут за спиной тамошние люди! Они все в заботах, они борются с тяготением Земли и потому тонки как палки! Нет, мисс, у нас собственные пейзажи, свои празднества. Завтра вечером танцуем паванну, затем пантомима Красочных Масок, шествие Прекрасных Женщин — весь месяц расписан. Самое главное, я среди своих, среди круглых. У меня на лице никогда не будет ни морщинки. Я хороша, я в расцвете сил и никогда не поменяюсь ни с кем из тех, кто внизу.

Джин пожала плечами:

— Единственная значащая вещь в жизни — это счастье.

Она с удовлетворением взглянула на себя в зеркало. Даже если толстая Блейскел думала иначе, черный комбинезон выглядел на Джин прекрасно, он обтягивал ее бедра и талию. Отсвечивающие матовой кожей ноги, стройные, но не худые, тоже были хороши — это она знала. Даже если сумасбродный мистер Вебард и странная Блейскел думали иначе. Подождем встречи с молодым Эрлом. Фосерингей упомянул, что тот предпочитает девушек из мира гравитации. Й тем не менее Вебард и Блейскел намекали на иное. Возможно, он любит и тех и других? Тогда он должен любить все, что дышит и двигается, все, что теплое на ощупь. А в это множество, несомненно, входила и она.

Если бы она спросила об этом Блейскел прямо, та бы взволновалась сверх меры, была бы шокирована. Хорошая, добродетельная миссис Блейскел. Материнская душа, не то что матроны в различных богадельнях и приютах для бездомных, где Джин провела столько времени. То были энергичные крупные женщины — практичные и скорые на руку… Но Блейскел никогда бы не оставила своего ребенка на бильярдном столе. Она бы боролась, голодала, чтобы сохранить ребенка при себе и вырастить его… Джин лениво порассуждала на тему, что бы было, будь Блейскел ее матерью, а Майкрофт отцом. У нее появилось странное чувство, словно душу что-то укололо, но из глубины подсознания выплыло темное тупое негодование, замешанное на злобе.

Джин неловко и раздраженно встряхнулась. Прочь из головы чепуху! Ты играешь одна. Зачем тебе родственники? Они бы никогда не позволили эту авантюру со станцией Эберкромби… Да, будь у нее родственники, возникло бы множество проблем в том, как потратить два миллиона долларов.

Джин вздохнула. Ее собственная мать не была так добра и удобна для нее, как Блейскел. Она и не могла быть такой. Вопрос становился чисто абстрактным. Забыть это. Выбросить из головы.

Блейскел поставила у ног Джин служебные туфли, которые в большинстве ситуаций носили все на станции — шлепанцы с магнитными обмотками в подошвах. Проводки вели к батарее на поясе. Передвигая рычажок реостата, можно было регулировать силу магнитного притяжения.

— Когда обслуга работает, ей нужна опора, — объяснила Блейскел. — Конечно; когда вы привыкнете, вам не покажется, что работы очень много. Все прекрасно очищается автоматически, фильтры у нас добротные, но есть немного пыли, и всегда из воздуха оседает легкая пленка масла.

Джин выпрямилась.

— Ладно, миссис Би, я готова. С чего начнем?

Блейскел вздернула брови, реагируя на фамильярность, но, казалось, это ее не слишком задело. В основном девушка представлялась вежливой, усердной и умной. И, что очень важно, не того сорта, что мог бы привести к каким-либо неприятностям в отношениях с мистером Эрлом.

Оттолкнувшись пальцем от стены, круглая женщина запустила себя вниз по коридору, остановилась у белой двери и открыла ее.

Они вошли в комнату с потолка. Джин на мгновение почувствовала головокружение, когда пришлось головой вперед лететь к полу.

Блейскел ловко схватила стул, извернулась в воздухе и поставила ноги на настоящий пол. Джин присоединилась к ней. Они стояли в большой круглой комнате, которая явно занимала весь диаметр цилиндра. Окна глядели на космос, звезды сияли со всех сторон. Если повести головой, видны были все созвездия Зодиака.

Откуда-то снизу шли солнечные лучи. Они сияли на потолке. А в верхней части окна висела половинка Луны, твердая и острая, как новая монета. На вкус Джин комната была слишком пышной. Подавляла пресыщенность тонов горчично-шафранового ковра, деревянные панели стен с золотыми арабесками, круглый стол, закрепленный на полу и окруженный креслами, надежно зафиксированными с помощью магнитных пластин. С потолка неподвижно торчала хрустальная люстра, из-под плафона выглядывали ряды пухлых херувимов.

— Плезанс, — объявила Блейскел. — В первую очередь вы будете делать уборку здесь. Каждое утро. — И она расписала обязанности Джин в деталях.

— Сейчас мы пойдем в… — она слегка подтолкнула Джин. — Это миссис Клара, мать Эрла. Поклонитесь ей так же, как я.

В комнату вплыла женщина, одетая в пурпурно-розовое. На лице у нее застыло выражение отстраненного высокомерия, словно во всей Вселенной для нее не существовало ни сомнений, ни неуверенности, ни двусмысленности. Клара выглядела почти совершенным шаром. Серебристо-белые волосы, лицо г — пузырь гладкой плоти, обмазанный, явно наугад, румянами. На пухлой груди и плечах лежало ожерелье из драгоценных камней.

Блейскел елейно склонила голову:

— Миссис Клара, дорогая, позвольте представить вам новую горничную. Она только что с Земли и имеет хорошие рекомендации.

Клара Эберкромби стрельнула в Джин быстрым взглядом:

— Чахлое создание.

— О, она поправится, — проворковала Блейскел. — Побольше хорошей еды и усердная работа сделают чудеса. Она ведь еще дитя.

— М-м-м… Едва ли… Голос крови, Блейскел. Вы прекрасно знаете.

— Да, конечно, миссис Клара.

Хозяйка, шныряя взглядом по комнате, продолжала металлическим тоном:

— Иди у вас хорошая кровь, или уксус. Эта вот девушка никогда не будет чувствовать себя здесь комфортно, я вижу это. Это не в ее характере.

— Конечно, мэм, вы правы.

— И не в характере Эрл а. Он единственный человек, о котором я по-настоящему беспокоюсь. Хьюго был дороден, но его брат Лайонел недалеко ушел от Эрл а. Бедный дорогой Лайонел, и…

— Что насчет Лайонела? Есть какие-то известия? — произнес хриплый голос.

Джин повернулась. Это был Эрл.

— Ничего, мой дорогой. Он ушел от нас и никогда не вернется. Я всего лишь сказала, что никто из нас, кроме тебя и Лайонела, не оставался столь костлявым в этом возрасте.

Эрл бросил сердитый взгляд мимо матери, мимо миссис Блейскел, и взгляд этот упал на Джин.

— Что это? Еще одна служанка? Мы в ней не нуждаемся, отошлите ее. Опять новые расходы.

— Она будет убирать наши комнаты, Эрл, дорогой мой, — сказала его мать.

— Где Джесси? Чем вас не устраивает Джесси?

Клара и Блейскел обменялись невинными взглядами. Джин послала Эрлу взгляд. Неторопливый, игривый. Он заморгал, затем нахмурился. Джин потупилась, проследила узор на коврике пальцем ноги, что, как она знала, представляло ее фигуру в очень выгодном свете. Зарабатывать два миллиона долларов будет не таким противным занятием, как она опасалась, потому что Эрл Эберкромби не был толстым. Приземистый, крепкий, с мощными плечами и с бычьей шеей. Коротко остриженные светлые густые волосы, нездоровый красноватый цвет лица, большой лоснящийся нос, тяжелый подбородок. Но угрюмый рот был приятен.

«Он не слишком привлекателен», — подумала Джин. На Земле она бы его проигнорировала, а если бы он стал приставать, разозлила насмешками. Но она ожидала гораздо худшего: шарообразного существа как человек-баллон Вебард… Конечно, Эрлу совершенно не обязательно было выглядеть толстым — дети толстяков могли иметь и нормальное телосложение.

Клара инструктировала Блейскел на сегодняшний день. Та кивала в ответ на каждое шестое слово и отбивала ритм короткими пухлыми пальчиками.

Клара кончила, Блейскел кивнула Джин:

— Пойдемте, мисс, у нас еще много работы.

— Имейте в виду, никого в моем кабинете! — крикнул им вдогонку Эрл.

— Почему он никого не пускает в свой кабинет? — с любопытством спросила Джин.

— Он там держит все свои коллекции и не хочет, чтобы их трогали. Он иногда очень странный. Вам это надо учитывать и вести себя соответственно. В каком-то смысле ему служить труднее, чем миссис Кларе.

— Эрл родился здесь? Блейскел кивнула:

— Он никогда не спускался на Землю. Говорит, что Земля — для безумцев. И, видит Бог, он прав.

— Кто такие Хьюго и Лайонел?

— Старшие братья. Хьюго умер, упокой Господь его душу, а Лайонел путешествует. Затем следуют младшие — Харпер, Дафин, Милисеят, Клари. Это все дети миссис Клары, все очень величавые и дородные. Эрл среди них кожа да кости и, однако, самый удачливый. Когда умер Хьюго, Лайонел где-то слонялся, и станцию наследовал Эрл… Теперь здесь его кабинет и, о Боже, что там творится!

Пока они работали, Блейскел продолжала болтать.

— Скажем, эта кровать! Эрлу не нравится спать в гамаке, как все остальные. Он носит пижамы с магнитной нитью, которые прижимают его к кровати, словно он на Земле… И чтение это, и науки — честное слово, нет тут ничего такого, чем бы стоило заниматься парню! И его телескоп! Он сидит в куполе и часами глазеет на Землю!

— Может, ему хочется посетить Землю?

— Не удивлюсь, если вы близки к истине, — кивнула Блейскел. — Земля полна для него очарования, смешанного с отвращением. Но он не может оставить Эберкромби, вы знаете.

— Это странно. Почему бы и нет?

— Потому что тогда он лишится наследства. Собственник должен оставаться при своей собственности, так записано в уставе Эберкромби. Это его кабинет. — Она указала на серую дверь. — И сейчас я дам вам немножко полюбоваться им, чтобы вас не мучило любопытство и вы не нажили себе неприятности в дальнейшем. Не удивляйтесь тому, что увидите. Там нет ничего опасного.

С видом жрицы, совершающей таинство, Блейскел немножко повозилась с дверью, заслонив ее от Джин.

Дверь распахнулась. Блейскел самодовольно ухмылялась, а Джин в испуге отскочила назад.

— Ну, ну, не волнуйтесь, я сказала, что здесь нет ничего страшного. Это один из экспонатов зоологической коллекции Эрла, на которую он тратит столько средств и усилий.

Джин глубоко вздохнула и подошла поближе к черному рогатому существу, стоящему на двух ногах прямо за дверью. Оно склонилось вперед, словно готовилось обнять непрошеного гостя кожистыми лапами.

— Это наиболее ужасная вещь, — самодовольно сказала Блейскел. — Насекомых и жуков он держит здесь, драгоценные камни здесь, старые музыкальные диски здесь, марки здесь, книги разбросаны по всему кабинету. Отвратительные вещи. Я стыжусь их. Я бы не хотела узнать, что вы заглядываете в эти отвратительные книги, хотя мистер Эрл смотрит на них с восхищением.

— Нет, миссис Блейскел, — смиренно произнесла Джин, — я не интересуюсь такого рода вещами. Если это то, что я думаю.

Блейскел энергично кивнула:

— Именно то, что вы думаете, и даже хуже. — Она не стала распространяться по поводу своего знакомства с библиотекой, и Джин подумала, что спрашивать неудобно.

— Ну, насмотрелись? — раздался мрачный саркастический голосу них за спиной. Эрл пнул ногой в стену и ринулся через комнату. Дверь захлопнулась.

— Мистер Эрл, я лишь показывала новой девушке места, которых следует избегать, — умиротворяюще сказала Блейскел.-Я не хотела, чтобы она хлопнулась от разрыва сердца, если по неведению заглянет сюда.

Эрл хмыкнул:

— Если она заглянет, когда я здесь, она хлопнется от чего-нибудь большего, чем простой разрыв сердца.

— Я тоже кое-что соображаю. — Джин повернулась. — Пойдемте, миссис Блейскел, давайте удалимся, чтобы мистер Эрл мог успокоиться. Я не хочу, чтобы он оскорблял ваши чувства.

— Он не оскорбляет… — заикаясь, выдавила Блейскел.

Эрл прошел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Глаза Блейскел наполнились слезами:

— О, моя дорогая, я так не люблю грубостей…

Они принялись работать молча и покончили со спальной комнатой. У двери Блейскел доверительно прошептала на ухо Джин:

— Как вы думаете, почему Эрл так груб и раздражителен?

— Понятия не имею, — вздохнула Джин. — Ума не приложу.

— Ладно, — осмотрительно сказала Блейскел, — в нем все кипит по поводу… своего облика. Он не выносит, когда кто-нибудь на него смотрит. Он думает, что над ним посмеиваются. Его так гложет худоба, что он только об этом и думает. Я слышала, как он говорил об этом миссис Кларе. Конечно, над ним не смеются, лишь жалеют. Он ест как лошадь, глотает гормональные препараты, но все равно остается худым, весь сплошные нервы. — Она задумчиво посмотрела на Джин. — Я думаю, мы установим вам такой же режим и посмотрим, получится ли из вас хорошенькая женщина. — Затем она с сомнением покачала головой и прищелкнула языком. — Нет, это не в вашей крови, как говорит миссис Клара. Я не вижу этого в вашей крови.

В туфли Джин были вставлены тоненькие красные шнурки, в волосы вплетены красные ленточки, на щеке красивая черная точка. Она подшила свой комбинезон так, чтобы он подчеркивал талию и бедра. Перед тем как выйти из комнаты, она посмотрела на себя в зеркало.

— Может, именно я шагаю не в ногу! Как я буду выглядеть, потяжелев на парочку сотен фунтов? Нет, определенно нет. Я тип Гавроша. Когда мне будет шестьдесят, я буду выглядеть как росомаха, но ближайшие сорок лет — разбегайтесь мужчины!

Она запустила себя по коридору мимо Плезанса, мимо музыкальных комнат, официальных гостиных, трапезной, к спальным. Остановилась у двери Эрла и распахнула ее, толкая перед собой электростатический пылесос.

Комната была темной, прозрачные стены на ночь становились матовыми под действием поля скрэмблера, создающего оптические помехи.

Джин нашла выключатель и зажгла свет.

Эрл не спал. Он лежал на боку, желтая магнитная пижама вдавливала его в матрас. Лицо прикрывало бледно-голубое стеганое одеяло. Прикрыв глаза руками, он бросил на Джин испепеляющий взгляд. От бешенства он не способен был даже шевельнуться. Джин, уперев руки в бедра, звонко произнесла:

— Вставайте, лежебока! Или станете таким же толстым, как все остальные здешние бездельники.

Молчание было удручающим и зловещим. Джин наклонилась и пощупала руку Эрла.

— Вы живы?

Эрл, не двигаясь, сказал низким хриплым голосом:

— Вы всегда сначала делаете, потом думаете?

— Я пришла исполнить свои повседневные обязанности. Я закончила Плезанс. Следующая комната — ваша.

Глаза Эрла метнулись к часам.

— В семь утра?

— Почему бы и нет? Чем скорее я кончу, тем раньше займусь своими делами.

— К черту ваши дела. Убирайтесь отсюда, пока целы.

— Нет, сэр. Я действую по собственному усмотрению. Как только закончу работу, буду заниматься самовыражением. Нет ничего важнее.

— Уходите.

— Я художница, пишу красками. А может, в этом году я буду поэтессой или танцовщицей. Я замечательная балерина. Смотрите.

Джин сделала пируэт, и толчок вполне изящно унес ее к потолку. Уж об этом она позаботилась.

— Если бы я не надела магнитные туфли, то кружилась бы полтора часа. Гран жете плевое дело…

Эрл приподнялся на локте, энергично моргая и бросая на девушку свирепые взгляды, словно вот-вот собрался на нее броситься.

— Вы или сошли с ума, или без меры нахальны, что то же самое.

— Вовсе нет, — сказала Джин. — Я очень вежлива. Вежливость можно оценивать по-разному, но это не значит, что вы правы всегда.

Эрл снова плюхнулся на кровать.

— Приберегите аргументы для старика Вебарда, — сказал он заплетающимся языком. — Ну, в последний раз — уходите!

— Я уйду, — сказала Джин, — но вы будете жалеть.

— Жалеть?! — Голос его поднялся почти на октаву. — Почему это я буду жалеть?

— Потому что я пожалуюсь на вашу грубость и скажу мистеру Вебарду, что хочу уволиться.

— Я собирался сегодня поговорить с Вебардом, поговорю и на эту тему, и, может быть, вас попросят уволиться раньше…-процедил сквозь зубы Эрл. — Чудеса! — добавил он с горечью. — Чучело горничная врывается на рассвете…

Джин изумленно уставилась на него:

— Чучело! Я? На Земле я считалась красавицей. Я могу уйти отсюда, уйти со станции какая есть, и люди будут останавливаться, завидев меня, потому что я чертовски красива.

— Это станция Эберкромби, — сухо ответил Эрл. — Благодарите Господа.

— Вы сами довольно привлекательны, — задумчиво сказала Джин.

Эрл сел, лицо его налилось кровью.

— Убирайтесь отсюда! — закричал он. — Вы уволены!

— Фу! — ответила Джин. — Вы не посмеете меня уволить.

— Я? Не посмею? — вкрадчиво спросил Эрл. — Это еще почему?

— Потому что я умнее вас.

В горле Эрла что-то захрипело.

— И что заставляет вас так думать? Джин рассмеялась:

— Вы были бы совсем душечка, Эрл, не будь так обидчивы.

— Прекрасно, мы выясним это в первую очередь. Почему я так обидчив?

Джин пожала плечами:

— Я сказала, что вы прекрасно выглядите, а вы чуть не лопнули от злости. — Она изобразила взрыв обеими ладонями. — Я называю это обидчивостью.

Мрачная улыбка Эрла заставила Джин вспомнить о Фосерингее. Если Эрла толкнуть слишком сильно, он заупрямится. Но он не так упрям, как, скажем, Ансел Клеллан. Или Фиоренцо. Или Парти Маклур. Или Фосерингей. Или как она сама.

Он уставился на нее, словно увидел в первый раз. Этого она и хотела.

— Почему вы думаете, что вы умнее меня? — выдавил он.

— О, не знаю… Вы умны?

Его взгляд стрельнул по дверям кабинета, по лицу пробежал мимолетный трепет удовлетворения.

— Да, я умен.

— Играете ли вы в шахматы?

— Конечно, играю,-заявил он воинственно. — Я один из лучших игроков среди ныне здравствующих.

— Я побила бы вас одной левой. — Джин играла в шахматы четыре раза в жизни.

— Я бы хотел, чтобы у вас было кое-что, чего нет у меня, — неторопливо сказал он. — Я забрал бы это у вас.

Джин бросила на него игривый взгляд:

— Давайте сыграем на фанты.

— Нет!

— Ха, — рассмеялась она, тая в глазах бешеные искорки.

Он вспыхнул:

— Прекрасно.

— Но не сейчас… — Джин подобрала пылесос. Она сделала больше, чем надеялась. Девушка небрежно поглядела через плечо.

— Я должна приступить к работе. Если меня здесь обнаружит миссис Блейскел, то скажет, что я вас соблазняю.

Он фыркнул, словно сердитый кабан-блондинчик. Но два миллиона долларов есть два миллиона долларов. И все не так уж плохо. Главное, он не оказался толстым. Ей удалось внедрить мысль о себе в его мозг.

— Подумайте о фантах, — сказала Джин. — Я приступаю к работе.

Она вышла из комнаты, бросив на него еще один взгляд через плечо. Она надеялась, что взгляд этот был загадочным.

Однако Клары Эберкромби там не было. Плезанс был оккупирован молодежью, там весело болтали и спорили человек двадцать — тридцать. На девушках были пастельных тонов сатин, бархат, кисея. Вокруг пухлых розовых тел, словно пена, вились кружевные оборочки и манжеты. Юноши щеголяли элегантным темно-серым и темно-синим, а также рыжевато-коричневым и бежевым с украшениями военного стиля белого и малинового цветов.

Вдоль стены располагался десяток миниатюрных театральных декораций. Выше, на бумажной ленте были начертаны слова: «Пандора в Элисе, либретто Перси Стеваника, музыка Колина О'Кейси».

Джин огляделась, чтобы найти того, кто ее вызвал. Эрл повелительно поднял палец. Джин на магнитных подошвах пошла туда, где он плавал возле одной из декораций. Он указал на мешанину из какао и взбитых сливок, прилепившуюся к краю декорации как опухоль — очевидно, лопнул пузырь.

— Вытрите, — сказал Эрл суровым тоном.

Несомненно, он хотел заставить ее вытереть пятно и сделать вид, что ее не узнал. Она покорно кивнула.

— Я возьму контейнер и губку.

Когда она вернулась, Эрл уже разговаривал на другом конце комнаты с шарообразной девушкой в блестящем платье из розового бархата. Над каждым ухом у нее были прилеплены розовые бутончики. Она забавлялась смешной маленькой белой собачкой, с показным интересом слушая Эрла.

Джин работала насколько возможно медленно, наблюдая за ними краешком глаза. Ее слуха достигали обрывки беседы: «…Лапвил просто замечательно поставил этот спектакль, но я вижу, Майре не даст такой же возможности...», «...Если зрелище будет стоить больше десяти тысяч долларов, миссис Клара вложит в фонд еще десять тысяч, так она сказала. Помните об этом! Маленький театр — и весь наш!» Возбуждение, таинственные шепотки наполняли Плезанс: «…Почему бы в водной сцене не пустить хор плыть по небу, словно стаю лун?»

Джин наблюдала за Эрлом. Он внимал словам толстой девушки и отвечал ей, стараясь изображать близкие дружеские отношения и веселое настроение. Девушка вежливо кивала и кривила лицо в улыбке. Джин заметила, что глаза ее следили за здоровенным парнем, чье тело выплескивалось из брюк цвета сливы, как парус, надутый ветром. Наконец, Эрл увидел, что девушка не слушает его. Он запнулся, затем с еще большим упорством принялся шутить и подтрунивать. Толстая девушка облизнула губы и поглядела вверх, где давился от смеха юноша в пурпурных штанах.

Внезапная мысль заставила Джин поспешить с работой. Без сомнения, Эрл застрял здесь до самого ленча — еще часа на два. А Блейскел освободила ее от обязанностей до трех.

Она вытолкнула себя из зала, освободилась от причиндалов уборщицы и нырнула в коридор, ведущий к личным помещениям Эрла.

У каюты миссис Клары она остановилась и прислушалась. Храп!

До комнаты Эрла еще пятьдесят футов. Она быстро осмотрелась, открыла дверь и осторожно проскользнула внутрь.

Комната была пуста, Джин быстро огляделась. Туалет и раздевалка — с одной стороны, затопленная солнцем ванная комната — с другой.

В противоположном конце комнаты находилась высокая серая дверь, ведущая в кабинет. На ней табличка, явно сделанная совсем недавно: «Частные владения. Опасно. Не входить».

Джин остановилась и задумалась. Какая опасность? Эрл мог при входе в свои владения установить хитроумные охранные устройства.

Она осмотрела кнопку, включающую механизм раздвижной двери. На самой двери была бесхитростная задвижка. Она могла включать сигнализацию, а могла и не включать. Джин прижала пряжку пояса к заслонке, чтобы не размыкать электрический контур, отодвинула щеколду и осторожно, ногтем, нажала кнопку. Она слышала о кнопках, которые стреляли шприцами, если на них нажать.

Гудения механизмов не последовало. Дверь осталась на месте.

Джин раздраженно выругалась сквозь зубы. Ни замочной скважины, ни кнопок цифрового замка… А ведь Блейскел не испытала никаких затруднений, когда открывала эту дверь. Джин попыталась воспроизвести ее движения. Подошла к косяку и подняла голову, чтобы видеть стену в отраженном свете… На глянце имелось едва заметное пятнышко. Она присмотрелась внимательнее. Мерцание говорило о том, что перед ней фотоэлемент.

Она положила палец на зрачок и нажала кнопку. Дверь открылась. Несмотря на предупреждение, Джин отшатнулась, увидев страшную черную фигуру, которая клонилась вперед, словно желая ее схватить.

Она подождала. Через секунду дверь плавно встала на место. Джин вернулась в коридор, заняв такое место, откуда можно нырнуть в спальню миссис Клары, если подозрительная тварь вывалится в коридор. Эрл мог не удовлетвориться установкой секретного электрического замка.

Прошли пять минут. Мимо проплыла личная горничная Клары, маленькая шарообразная китаянка, глаза — как два черных блестящих жука. Больше никого.

Джин снова проплыла в комнату Эрла и пересекла ее. Снова она прочла табличку: «Частные владения. Опасно. Не входить».

Она колебалась: «Мне шестнадцать. Идет семнадцатый. Слишком мало, чтобы умирать. Странное существо в кабинете с дьявольскими трюками — это всего лишь часть мебели». Пожала плечами и отогнала предательские мысли. «Что только не сделает человек ради денег». Затем открыла дверь и скользнула внутрь.

Дверь за ней закрылась. Джин торопливо отодвинулась подальше от демонической твари и принялась осматривать святилище Эрла. Она посмотрела направо, налево, вверх, вниз.

— Здесь много такого, на что стоит посмотреть, — пробормотала она. — Надеюсь, Эрл не сбежит от овечьих глаз жирной подруги, не решит, что самое время ознакомиться с какими-нибудь новыми газетными вырезками…

Джин вернула энергию в магниты туфель и принялась раздумывать, с чего начать. Комната походила скорее на склад или музейный запасник, чем на кабинет. Здесь царил полный беспорядок: организованный, рассортированный, каталогизированный утонченным умом, но все-таки беспорядок. До некоторой степени комната была красива. Ее пропитывал дух эрудиции. Стены, отделанные темными деревянными панелями. Дальняя стена словно расплавленная лава — сквозь розовое окно древнего картезианского собора бил яростный свет открытого космоса.

«Слишком быстро Эрл занял все наружные стены, — сказала себе Джин. — Коллекция витражей требует слишком много места на стенах, а у Эрла должны иметься и другие коллекции. Возможно, есть еще одна комната». Кабинет, как бы он ни был огромен, занимал лишь половину помещений Эрла. Но и здесь было на что посмотреть.

Вдоль стен теснились стеллажи, коробки, подшивки, ореховые и плексигласовые шкафчики, витрины со стеклянным верхом. Слева стояла батарея сосудов. В ближайших плавали угри — земные угри, угри из внешних миров. Джин открыла шкафчик. Китайские монеты с дырочками висели на стерженьках, каждая сопровождена неразборчивой надписью, сделанной мальчишеским почерком.

Джин обошла комнату, изумляясь изобилию экспонатов.

Здесь были кристаллы минералов с сорока двух планет, все для неопытного взгляда похожи один на другой. На полках лежали папирусные свитки, кодексы майя, средневековые пергаменты — все в золоте и пурпуре, ирландские руны на рассыпающейся овечьей коже, глиняные цилиндры с выдавленной на них клинописью. Изощренные головоломки из дерева: клетки внутри клеток, соединяющиеся шары, семь храмов браминов во всем своем великолепии. Сантиметровые кубики образцов всех известных устойчивых элементов таблицы Менделеева. Тысячи почтовых марок, наклеенные на плавающих в круглом шкафу листах. Здесь имелись тома автографов знаменитых преступников вместе с их фотографиями и данными измерений по методам Бертильона и Певетского. Из одного угла доносился густой аромат духов — тысячи маленьких флаконов, тщательно описанных и закодированных, с индексом и объяснением кода, тоже из множества миров. Здесь были образцы грибов из всей Вселенной; полки с миниатюрными фотозаписями шириной в дюйм, оптические диски, запечатлевшие множество документов.

Джин нашла фотографии каждого дня жизни Эрла, записи с результатами измерений веса, роста, охвата груди, сделанные неразборчивым почерком, и рядом с каждой картинкой — многоцветная звезда, многоцветный квадрат и красный или синий круг. К этому времени Джин уже поняла особенности личности Эрла. Рядом, под рукой, всегда имелись индекс и пояснение. Они оказались поблизости. Круги относились к функциям тела, звезды по сложной системе, которую Джин так и не смогла постичь, описывали состояние духа. Цветные квадраты отмечали связи с женщинами. Рот Джин искривился в сухой усмешке. Она продолжала бесцельно бродить по кабинету, вращая географические глобусы сотен планет, осматривая карты и таблицы.

Грубые аспекты личности Эрла были представлены коллекцией порнографических фотографий, и рядом мольберт и холст, где Эрл сам пытался рисовать непристойные сюжеты. Джин чопорно стиснула губы. Перспектива выйти замуж за Эрла вдохновляла ее теперь гораздо меньше. Она нашла альков, заполненный маленькими шахматными досками с выстроенными на них позициями. Каждую доску сопровождала карточка с пронумерованной записью ходов. Джин подобрала неизбежную книгу ссылок и перелистала ее. Эрл играл по переписке с соперниками из всей Вселенной. Она нашла его записи о победах и поражениях. Счет побед не слишком превосходил счет поражений. Некий Вильям Анхело из Торонто бил его постоянно. Джин запомнила адрес, решив, что если Эрл когда-либо примет вызов сыграть в шахматы, она знает, как нанести ему поражение. Она вовлечет в игру Анхело и будет посылать ходы Эрла как свои собственные и передавать ходы Анхело Эрлу. Путь несколько окольный, утомительный, но почти беспроигрышный.

Джин продолжила путешествие по кабинету. Морские раковины, мотыльки, стрекозы, окаменелые трилобиты, опалы, орудия пыток, высохшие человеческие головы… Если бы коллекция представляла собой bona fide[1], она должна была поглощать все время и способности четырех земных гениев. Но сокровища собирались бездумно, механически, подобно тому, как мальчишки в школе коллекционируют флажки или спичечные этикетки.

Одна из стен переходила в пристройку, где был грузовой люк в космос. Нераспакованные ящики, коробки, корзины, узлы — материал, которому еще предстояло пополнить эрловский бедлам, — громоздились у входа в комнату. В углу еще одно огромное уродливое существо стояло на задних лапах, словно готовое схватить Джин, и девушка почувствовала странное побуждение подойти поближе. Существо достигало высоты восемь футов. Косматая шкура походила на медвежью, а само оно смутно напоминало гориллу, хотя лицо было длинным и остроконечным и выглядывало из-под шерсти словно морда французского пуделя.

Джин вспомнила, что Фосерингей называл Эрла «выдающимся зоологом». Она оглядела комнату. Чучела животных, баки с угрями, земные тропические рыбы и миогоползы с Маньяка — маловато, чтобы называть Эрла зоологом. Конечно, существовала еще пристройка…

Девушка услышала звук. Щелкнула входная дверь. Джин нырнула за чучело. Сердце бешено колотилось где-то у горла. С раздражением она сказала себе: «Мальчик восемнадцати лет… Если я не смогу осадить его, переговорить, перехитрить, перебороть и оказаться на высоте положения — тогда самое время начать вышивать скатерти, чтобы заработать на жизнь». Тем не менее она не покинула своего укрытия.

Эрл показался в дверях. Затем шагнул вперед, и дверь за ним захлопнулась. Лицо его было красным и унылым, словно он только что оправился от ярости или крайнего смущения. Фаянсово-синие глаза словно ничего не видели. Он нахмурился, подозрительно посмотрел по сторонам, принюхался. Джин сжалась в комочек. Может ли он унюхать ее?

Эрл пнул ногой в стену и полетел прямо к девушке. Из-под руки твари она увидела, как он приближается, становится больше, больше, больше, руки в боки, голова склонена как у ныряльщика. Он ударился в волосатую грудь и отлетел к полу, включил магниты и встал в шести футах от Джин. Он тяжело дышал и что-то бормотал. Джин хорошо слышала слова: «Ужасное оскорбление… Если бы она только знала! Ха!» Эрл громко рассмеялся, словно презрительно лаял: «Ха! Ха! Ха!»

Джин расслабилась и непроизвольно громко вздохнула. Эрл не подозревал об ее присутствии. Он стоял нерешительно, что-то насвистывая, затем подошел к стене и сунул руку за резную деревянную панель. Часть стены отошла в сторону, и сквозь отверстие в кабинет хлынул поток яркого солнечного света. Эрл, продолжая фальшиво насвистывать, вошел в помещение, но не закрыл за собой дверь. Джин высунулась из своего укрытия и заглянула в комнату. Возможно, она непроизвольно вздохнула снова.

Эрл стоял в шести футах от нее и читал какой-то список. Вдруг он посмотрел вверх, и Джин почувствовала его жесткий взгляд.

Он не двигался… Заметил ли он ее?

Несколько мгновений он молчал, не двигаясь, затем подошел к двери и встал там, оглядывая кабинет. Губы его шевелились, словно он что-то вычислял про себя.

Джин облизнула губы, прикидывая, как прокрасться к выходу. Эрл вышел в альков, к нераспакованным ящикам и узлам, поднял несколько и запустил в сторону открытой двери. Они дрейфовали в воздухе, купаясь в потоке солнечного света. Он растолкал другие тюки, нашел то, что искал, и послал еще один тюк вдогонку. Затем толкнул себя обратно к двери и там вдруг настороженно задержался, ноздри его расширились, глаза перебегали с предмета на предмет. Он вдохнул. Голова повернулась к чучелу чудовища. Эрл не спеша приблизился, руки его безвольно болтались. Оглянулся, с шипением выдохнул и хмыкнул. Джин, сидя за чучелом в пристройке, думала: «Или он вынюхал меня, или это телепатия!» Пока Эрл возился среди корзин, она молнией бросилась в комнату и нырнула под-широкий диван. Распластавшись на животе, она наблюдала, как Эрл осматривает чучело, и по коже ее бегали мурашки. «Он чувствует мой запах, он чувствует меня, он ощущает меня».

Эрл еще раз осмотрел кабинет. Затем осторожно закрыл дверь, звякнул засовом и повернулся лицом к внутренней комнате. Минут пять он возился с упаковками, развязывал их, пристраивал на полки содержимое — бутыли с белым порошком.

Джин оттолкнулась от пола, прижалась к нижней поверхности дивана и переместилась туда, где могла наблюдать за происходящим, сама оставаясь невидимой. Теперь она поняла, почему Фосерингей говорил об Эрле как о «выдающемся зоологе».

Существовало другое слово, которое подошло бы ему лучше, незнакомое слово, которое Джин не могла немедленно извлечь из памяти. Словарь ее был не богаче, чем у любой девушки ее возраста, но слово, которое она наконец вспомнила, произвело на нее впечатление. Слово это было «тератология». Наука об уродах. Эрл был тератологом.

Чудовища, как исключения из правил жизни, вполне соответствовали беспорядочному способу коллекционирования Эрла. Они были выставлены в стеклянных шкафах. Задние панели защищали их от прямого солнечного света, и при абсолютном нуле экспонаты могли сохраняться бесконечно долго безо всякой таксидермии иди бальзамирования.

Экспозиция была разнородной, но тем не менее чудовищной. В ней присутствовали настоящие люди-уроды: макро — и микроцефалы, гермафродиты, существа с лишними конечностями и без конечностей, уроды со щупальцами, словно вытянутое дрожжевое тесто, уроды, скрученные в кольцо, существа без лица, зеленые, серые, синие твари.

Имелись и другие экспонаты, в равной степени отвратительные, но, возможно, нормальные в своем окружении: подборка с сотен планет, породивших органическую жизнь.

Толстяк, занимавший главное место в экспозиции, показался Джин самой страшной пародией на мужчину. Похоже, он по праву занимал исключительное положение, ибо был жирным до такой степени, что ранее Джин сочла бы это невозможным. Рядом с ним Вебард бы показался энергичным атлетом. Взять это существо на Землю — и он бы расплылся там как медуза. Но здесь, на Эберкромби, он свободно плавал в воздухе, надутый как глотка квакающей лягушки! Джин пригляделась: густые белокурые локоны…

Эрл зевнул, потянулся, сбросил одежду. Совершенно голый, он стоял посреди комнаты и лениво оглядывал ряды своей коллекции.

Наконец он принял решение и апатично направился к одному из кубов.

Нажал выключатель.

Джин услышала тихое мелодичное жужжание. Одуряюще запахло озоном. Панель куба откинулась. Существо, бывшее в кубе, слегка пошевелилось и задрейфовало в комнату…

Джин стиснула зубы. Через мгновение отвернулась.

Выйти замуж за Эрла? Она содрогнулась. Нет, мистер Фосерингей.

Выходите за него замуж сами, если имеете такие же способности, как я…

Два миллиона долларов? Она вздрогнула. Пять миллионов звучит лучше. За пять миллионов она выйдет за него замуж. Но деньги вперед. Она наденет свое собственное кольцо, и никаких поцелуев… Она — Джин Парле, а не гипсовый святой. Того, что сейчас происходит, более чем достаточно.

Вскоре Эрл вышел из комнаты. Джин лежа прислушивалась. Снаружи не доносилось ни звука. Она должна быть осторожной. Если Эрл застанет ее здесь, он ее, несомненно, убьет. Она выждала пять минут. Ни звука не доносилось до нее, ни признака какого-либо движения. Она осторожно подтянулась к краю дивана.

Солнечный свет лег на кожу приятным теплом, но она едва ощутила это. Казалось, кожа покрылась пятнами грязи, воздух был полон заразы, осквернял ее горло, легкие. Джин хотелось принять ванну… За пять миллионов долларов она купит множество ванн. Где здесь каталог? Где-то должен быть каталог со ссылками. Должна быть ссылка… Да, она нашла его и быстро отыскала необходимую запись, которая дала ей много пищи для размышлений.

Здесь также имелась запись о том, как пользоваться оживляющим механизмом. Она пробежала ее торопливо, мало что понимая. Такие вещи существовали, она знала. Сильнейшие магнитные поля пронзали протоплазму, захватывая и связывая накрепко каждый отдельный атом. Когда объект хранился при абсолютном нуле, расход энергии был ничтожным. Выключить скрепляющее поле, при помощи проникающей вибрации заставить частицы двигаться — и существо вернется к жизни.

Джин поставила каталог на место и толкнулась к двери.

Снаружи не доносилось ни звука. Эрл мог писать что-нибудь, кодировать события дня на своей очередной фотографии… И что тогда? Нет, она не была беспомощной. Она открыла дверь и смело промаршировала внутрь.

Кабинет был пуст!

Джин прислушалась, нырнула в сторону внешней двери. Тихим звук бегущей воды достиг ее ушей. Эрл принимал душ. Самое время удрать.

Девушка толкнула дверь, вступила в спальню Эрла и запустила себя к внешней двери.

В этот миг Эрл вышел из ванной. Его коренастый, отмытый торс блестел от влаги. Он замер как столб, затем поспешно обернул полотенце вокруг талин. Лицо его пошло краевыми пятнами.

— Что вы здесь делаете?

— Я пришла проверить ваше белье,-тихо ответила Джин, — посмотреть, не нужно ли вам полотенце.

Он не ответил, лишь стоял и смотрел на нее, затем прохрипел:

— Где вы были последний час?

Джин сделала дерзкий жест:

— Конечно, здесь. А вы где меня искали?

Он осторожно шагнул:

— У меня есть хороший повод…

— Для чего? — Она нащупывала спиной дверь.

— Для… Дверь открылась.

— Стойте! — Эрл толкнулся вперед, к ней.

Джин выскользнула в коридор в футе от рук Эрла.

— Вернись, — крикнул Эрл, пытаясь ее схватить. Миссис Блейскел, появившись за их спиной, сказала дрожащим голосом:

— Это… я никогда… Мистер Эрл!..

Эрл, ругаясь и злобно шипя, отступил обратно к себе. Джин заглянула в комнату:

— В следующий раз вы увидите меня, когда пожелаете сыграть со мной в шахматы.

— Джин! — рявкнула Блейскел.

— Что вы имеете в виду? — сурово спросил Эрл. Джин сама не знала, что хотела сказать. Ее ум блуждал. Лучше держать свои мысли при себе.

— Я скажу вам завтра утром. — Она шаловливо рассмеялась. — Около шести или половины седьмого.

— Мисс Джин! — сердито закричала Блейскел. — Немедленно уйдите прочь от этой двери!

Джин успокаивала себя чашечкой чая в столовой для прислуги, когда вошел Вебард, толстый, помпезный и нервный как дикобраз. Он высмотрел Джин и громким голосом, пронзительным как гобой, выкрикнул:

— Мисс! Мисс!

Джин сделала трюк, который, она знала, в данной обстановке произведет эффект. Она вытянула свой юный упрямый подбородок, скосила глаза и, зарядив голос металлом, гаркнула:

— Вы меня ищете?

— Да, несомненно, вас. Где вы…

— Ну, а я искала вас. Вы хотите выслушать то, что я собираюсь вам сказать, наедине или здесь?

Вебард заморгал:

— Ваш тон дерзок. Если вам угодно…

— Ладно, — бросила Джин. — Тогда прямо здесь. Во-первых, я увольняюсь. Я собираюсь на Землю. Я собираюсь увидеть… — Вебард тревожно вскинул руку, заозирался. Разговоры за столом смолкли. На них мигом уставился десяток любопытствующих взглядов.

— Я побеседую с вами в своем офисе, — сказал Вебард.

Дверь за ней захлопнулась. Вебард вжал свои окружности в кресло. Магнитные нити в брюках удерживали его на месте.

— Ну, что все это значит? Вы знаете, у меня на вас серьезные жалобы.

— Бросьте их в урну, — с отвращением сказала Джин. — Говорите здраво.

Вебарда словно громом поразило.

— Вы — дерзкая распутница!

— Слушайте, хотите я расскажу Эрлу, как влипла в эту историю?

Лицо Вебарда вытянулось, рот открылся. Он быстро заморгал.

— Вы не смеете…

— На пять минут забудьте об отношениях «хозяин — раб». Это серьезный мужской разговор, — спокойно проговорила она.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы ответили на несколько вопросов.

— Ну?

— Расскажите мне о старом мистере Эберкромби, муже миссис Клары.

— Нечего рассказывать. Мистер Юстус был безупречным джентльменом.

— Сколько детей было у него с Кларой?

— Семь.

— И старший наследует станцию?

— Старший, всегда старший. Мистер Юстус верил в твердый порядок. Конечно, другим детям было гарантировано место на станции. Тем, кто пожелал остаться.

— Старшим был Хьюго. Через сколько времени после Юстуса он умер?

Вебард счел беседу в высшей степени неприятной.

— Это все глупая болтовня, — прорычал он.

— Через сколько?

— Через два года.

— Что с ним случилось?

— С ним случился удар. Сердечная недостаточность, — поспешно произнес Вебар. — Теперь, что это за разговоры о вашем уходе?

— Когда умер?

— Два года назад.

— И затем в наследство вступил Эрл? Вебард поджал губы:

— К несчастью, мистер Лайонел оказался вне станции, и законным хозяином стал Эрл.

— Скорее, Эрл хорошо рассчитал время. Вебард надул щеки:

— Хватит, юная леди. Мы уже достаточно вас наслушались! Если…

— Мистер Вебард, давайте раз и навсегда придем к взаимопониманию. Или вы ответите на мои вопросы и прекратите пустые угрозы, или я спрошу кого-нибудь еще. И когда я это сделаю, этот кое-кто тоже начнет задавать вам вопросы.

— Вы маленькая наглая дрянь, — зарычал Вебард.

Джин повернулась к двери. Вебард хрюкнул и метнулся вперед. Джин встряхнула рукой: в ней, казалось, из ниоткуда, появилась дрожащая пластинка острого пластика.

Вебард в панике забарахтался, пытаясь остановиться в воздухе. Джин подняла ногу и пихнула его обратно в кресло.

— Я хочу видеть фотографию вашей семьи, — объявила она.

— У меня нет таких фотографий. Джин пожала плечами:

— Я могу пойти в любую библиотеку и заказать «Кто есть кто». — Она холодно оглядела управляющего, свертывая нож в колечко.

Вебард съежился в кресле/Возможно, он принимал ее за маньяка-убийцу. Ни маньяком, ни убийцей она не была, разве что ее к этому вынудят. Она спокойно спросила:

— То, что Эрл стоит миллиард долларов, это правда?

— Миллиард долларов? — фыркнул Вебард. — Смехотворно. Семья не владеет ничем, кроме станции, и живет на доходы с нее. На сотню миллионов можно построить другую, в два раза больше и роскошнее.

— Откуда Фосерингей взял эту цифру? — удивленно спросила Джин.

— Не знаю, — резко ответил Вебард.

— Где сейчас Лайонел?

Вебард трагически поджал губы.

— Отдыхает где-то на Ривьере.

— Гм… Вы говорите, у вас нет никаких фотографий?

Управляющий почесал подбородок:

— Ну, где-то, кажется, есть снимок Хьюго… погодите… минутку. — Он зашарил у себя в столе, принялся что-то там перебирать, вглядываться в кучу бумаг и, наконец, извлек снимок.

— Мистер Хьюго.

Джин с интересом вгляделась в фотографию:

— Ну-ну!

Лицо на фотографии и лицо толстяка из зоологической коллекции Эрла были очень похожи. Она резко взглянула на Вебарда.

— И каков адрес Лайонела?

— Этого я не знаю, — ответил Вебард с долей былого величия.

— Не тяните резину, Вебард.

— Ну, ладно. Вилла Пассе-Темпе, Джуан Лес Пине.

— Я поверю в это, когда просмотрю вашу картотеку. Введите в компьютер нужный код.

Вебард тяжело засопел:

— Юная леди, слушайте, ставка здесь очень высока!

— Почему?

— Ну… — Вебард понизил голос и боязливо покосился на стены комнаты. — На станции все знают, что мистер Эрл и мистер Лайонел были… ну, скажем, не лучшими друзьями. Прошел слух — слух, имейте в виду, — что мистер Эрл нанял хорошо известного преступника, чтобы убить мистера Лайонела.

«Наверное, это Фосерингей», — подумала Джин.

— Так что, сами видите, необходимо соблюдать крайнюю осторожность… — продолжал Вебард.

— Ладно, теперь давайте посмотрим картотеку, — рассмеялась Джин.

В конце концов Вебард набрал код доступа.

— Вы знаете, где что. Вытащите сами, — приказала Джин.

Вебард принялся угрюмо жать на клавиши.

— Вот, — сказал он. — Отель «Атлантида», помещение 3001. Французская Колония. Столица. Земля.

Джин запомнила адрес, затем нерешительно встала, соображая, какие еще задать вопросы. Вебард натянуто улыбнулся. Джин, игнорируя его, рассматривала свои ногти. В такие моменты она ощущала в себе несоответствие возрасту. Когда доходило до действия — борьбы, выставления на посмешище, подглядывания, разыгрывания какой-нибудь затеи, занятий любовью, — она чувствовала полную уверенность в себе. Но выбор варианта, решения, определение того, какой из них имеет шансы на успех, а какой лучше отбросить, — все это лишало ее уверенности. Как сейчас, Старый Вебард, жирный пузырь, сумел себя успокоить и теперь злорадствовал. Ну, пусть наслаждается собой… Она должна вернуться на Землю. Она должна увидеть Лайонела. Возможно, Фосерингея наняли убить его, а может, и нет. Возможно, Фосерингей знал, где его найти, а может быть, и нет. Вебард знал Фосерингея. Вероятно, он служил Эрлу посредником. Или, возможно, Вебард сам вел какую-то сложную игру. Сейчас стало ясно, что его интересы скорее связаны с Лайонелом, чем с Фосерингеем, потому что о свадьбе Эрла речи не было. Лайонел должен оставаться в живых. Если это значило перейти дорогу Фосерингею, тем хуже для него. Он бы мог побольше рассказать ей о «зоологической коллекции», прежде чем посылать к Эрлу… Конечно, сказала она себе, Фосерингей мог не знать о конкретном применении, которое нашел Эрл своим экспонатам.

— Ну? Допрос закончен? — спросил Вебард с кривой усмешкой.

— Когда следующий корабль на Землю?

— Грузовая баржа отправляется вечером.

— Прекрасно. Надеюсь, с пилотом мы поладим. Можете дать мне сейчас расчет.

— Расчет с вами? Вы работали только один день. Вы должны станции за дорогу, за форму, за еду…

— О, не берите в голову. — Джин развернулась и запустила себя в коридор. Пройдя в комнату, стала собирать свои вещи.

В дверь просунулась голова Блейскел.

— Вы здесь… — она фыркнула. — Мистер Эрл спрашивает вас. Он непременно хочет вас видеть. — Было заметно, что она этого не одобряет.

— Конечно, — сказала Джин. — Сейчас иду. Блейскел удалилась.

Джин толкнула себя вдоль коридора к грузовой палубе.

Пилот баржи помогал грузить какие-то пустые металлические канистры. При виде Джин, лицо его перекосилось.

— Снова вы?

— Я собираюсь обратно на Землю. Вы были правы. Мне это не подошло.

Пилот кисло кивнул:

— На сей раз — поедете в грузовом отсеке. Так будет лучше для нас обоих… Если вы разместитесь спереди, я ничего не гарантирую.

— Согласна, — кивнула Джин.

— Отправление через час.

Когда Джин добралась до отеля «Атлантида» в Столице, на ней были черное платье и черные туфли-лодочки. Она знала, что выглядела в них более взрослой и более утонченной. Она пересекла вестибюль, бросив по сторонам настороженный взгляд: нет ли детективов. Иногда они питали недобрые чувства к молодым девушкам, которых никто не сопровождает. Полицейских лучше избегать, держаться от них подальше. Обнаружив, что у нет нее ни отца, ни матери, ни опекуна, они могли передать ее в какое-нибудь безотрадное государственное учреждение. В некоторых случаях, чтобы сохранить независимость, приходилось идти на крайние меры.

Но детектив отеля «Атлантида» не обратил внимания на черноволосую девушку, спокойно пересекавшую вестибюль, да и вряд ли вообще заметил ее. Лифтеру показалось, что она немного нервничает, то ли от скрываемого возбуждения, то ли просто из-за нервного характера. Портье на тринадцатом этаже отметил, что она искала номер, следовательно, не знакома с отелем. Горничная видела, как она нажала кнопку звонка номера 3001, как открылась дверь, и девушка изумленно отшатнулась, затем медленно прошла в номер. «Странно»,-подумала горничная, но мысль эта занимала ее лишь несколько мгновений. Затем она принялась перезаряжать разбрызгиватели пены в общественных душевых, и событие напрочь забылось.

Номер оказался просторным, элегантным, дорогим. Окна открывались на Центральный сад и морисоновский Зал Справедливости. Мебель работы явно профессионального мастера — гармоничная, но лишенная своеобразия. Некоторые предметы намекали на присутствие женщины. Но никакой женщины Джин не видела. В комнате находились только она и Фосерингей.

На Фосерингее были приглушенных тонов фланелевый костюм и темный галстук — ничем неприметная личность. Среди десятка людей он бы затерялся.

На мгновение удивившись, он пригласил ее:

— Входите.

Джин стрельнула взглядом по комнате, ожидая увидеть жирное, смятое гравитацией тело. Но Лайонела не было, возможно, Фосерингей его ждал.

— Ну, что привело вас сюда? — спросил он. — Садитесь.

Джин погрузилась в кресло и закусила губу. Фосерингей осторожно ходил по комнате и поглядывал на нее. Она рылась у себя в памяти. Какой у нее есть законный повод, чтобы заявиться к Лайонелу? Возможно, Фосерингей догадался, что она встанет у него на пути… А где Хаммонд? В затылке что-то защипало. На нее смотрели сзади. Она быстро оглянулась.

В комнате кто-то старался держаться в тени. Но не слишком умело. Теплый успокаивающий поток понимания рассеял туман в мозгу Джин. Она улыбнулась, показав маленькие белые острые зубки. В комнате находилась толстая женщина, очень толстая, розовая, с дрожащей плотью.

— Чему вы улыбаетесь? — поинтересовался Фосерингей.

— Вам не интересно узнать, кто дал мне ваш адрес? — Она использовала его же технику беседы.

— Очевидно, Вебард. Джин кивнула:

— Леди ваша жена?

Подбородок Фосерингея чуть вздернулся:

— Вернемся к делу.

— Хорошо, — согласилась девушка. Оставалась вероятность, что она делает страшную ошибку, но рисковать было необходимо. Вопросы вскроют ее неуверенность, лишат козырей при торговле. — Сколько у вас есть денег? Сейчас. Наличными.

— Тысяч десять-двадцать. Джин изобразила разочарование.

— Недостаточно?

— Вы послали меня на дохлое дело. Фосерингей молча сел.

— Эрл мог бы увлечься мной, разве что откусив язык. Его вкусы по отношению к женщинам в точности как ваши.

Фосерингей не выказал раздражения:

— Но два года назад…

— Этому есть причина. — Джин удрученно подняла брови. — Очень плохая причина.

— Ну, давайте.

— Он любил земных девушек, потому что они уроды. По его мнению, конечно. Эрл любит уродов.

Фосерингей потер подбородок, наблюдая за ней пустыми круглыми глазами.

— Я никогда не смотрел на дело с этой стороны.

— Ваша схема могла бы сработать, будь Эрл хотя бы частично нормальным. Но я не нашла в нем ничего, что могло бы помочь ее осуществлению.

— Чтобы сообщить это, не требовалось заявляться сюда,-холодно улыбнулся Фосерингей.

— Отнюдь. Я знаю, каким образом Лайонел Эберкромби может вернуть себе станцию… Вас, конечно, зовут Фосерингеем.

— Если меня зовут Фосерингеем, тогда почему вы меня здесь искали?

Джин звонко и весело рассмеялась:

— Почему вы думаете, что я искала вас? Я искала Лайонела Эберкромби. Фосерингей мне не нужен, если я не могу выйти замуж за Эрла. А я не могу. И денег у меня мало. Так что теперь я ищу Лайонела Эберкромби.

Фосерингей постучал хорошо наманикюренным пальцем по колену и спокойно сказал:

— Я — Лайонел Эберкромби.

— Откуда я знаю, что вы говорите правду?

Он бросил ей паспорт. Джин посмотрела его и бросила обратно:

— Ладно. Теперь так: у вас есть двадцать тысяч. Этого мало. Я хочу два миллиона… Раз у вас их нет, значит, нет. Я не предъявляю чрезмерных требований. Но я хочу иметь уверенность, что получу их, когда они у вас будут. Поступим следующим образом: вы напишите документ, скажем, вексель, что-нибудь законно оформленное, что даст мне долю в станции Эберкромби. Я согласна продать вам его обратно за два миллиона долларов.

Фосерингей покачал головой:

— Такое соглашение налагает обязательства на меня, но не на вас. Вы несовершеннолетняя.

— Чем скорее я избавлюсь от Эберкромби, тем лучше, — возразила Джин. — Я не жадная. Вы можете наслаждаться своим миллиардом. Я хочу только два миллиона. Кстати, как вы насчитали миллиард? Вебард говорит, что все стоит не больше сотни миллионов.

Рот Лайонела искривился в ледяной усмешке:

— Вебард не учитывал имущество клиентов Эберкромби. Некоторые весьма богатые люди очень толстые. Чем они толще, тем меньше им нравится жить на Земле.

— Они всегда могут предпочесть другую курортную станцию.

Лайонел покачал головой:

— Там другая атмосфера. Эберкромби — это мир толстых. Единственная точка во Вселенной, где толстяк может гордиться своим весом.

В его голосе звучали нотки сожаления. «Странно», — подумала Джин.

— Вы сами тоскуете по Эберкромби? — мягко осведомилась она.

Лайонел мрачно улыбнулся:

— По чужой станции Эберкромби. Джин села поудобнее.

— Сейчас мы пойдем к юристу. Я знаю хорошего. Ричард Майкрофт. Я хочу, чтобы документ был без изъянов. Возможно, я найду себе попечителя, опекуна.

— Вы не нуждаетесь в опекуне.

— Конечно, нет, — самодовольно усмехнулась Джин.

— Вы еще не сказали, в чем состоит ваш план.

— Скажу, когда буду иметь документ. Отдавая часть собственности, которая вам не принадлежит, вы ничего не теряете. А когда вы ее мне отдадите, помочь вам обрести ее будет в моих интересах.

Лайонел встал:

— Возможно, это хороший выход.

— Именно так.

В комнату вошла толстая женщина. Несомненно, она была земной девушкой, польщенной вниманием Лайонела, наслаждавшейся его обществом. При виде Джин лицо ее затуманилось ревностью.

— Когда вы заберете ее на Эберкромби, она бросит вас ради одного из тамошних жирных бездельников, — рассудительно сказала Джин в коридоре.

— Заткнитесь! — бросил Лайонел. Голос его походил на звук косы при заточке.

При виде Лайонела пилот грузовой баржи угрюмо сказал:

— Я ничего не знаю.

— Вам нравится ваша работа? — спокойно спросил Лайонел.

Пилот что-то пробурчал, но больше не протестовал. Лайонел устроился в кресле рядом с ним. Джин, Хаммонд — телохранитель с лошадиным лицом и двое пожилых мужчин с беспокойными манерами разместились в грузовом отсеке.

Корабль поднялся из дока, проткнул атмосферу и вышел на орбиту станции Эберкромби.

Станция, сверкая на солнце, плыла впереди по курсу.

Баржа причалила к грузовой палубе, механизмы втянули ее в гнездо, люк открылся..

— Пойдемте, — сказал Лайонел. — Побыстрее. Покончим с этим. — Он тронул Джин за плечо. — Вы впереди.

Она направилась вверх, к главному стволу. Мимо них проплывали толстые отдыхающие, яркие, круглые, как мыльные пузыри. При виде такого количества костлявых землян на их лицах возникало удивление.

Они прошли вверх по стволу — вдоль коридора, соединяющего главный корпус станций с личным сектором семьи Эберкромби, — миновали Плезанс, где Джин мельком заметила миссис Клару, круглую как апельсин, рядом с которой раболепствовал Вебард.

Они проплыли мимо Блейскел.

— О, мистер Лайонел, — охнула та. — Да ну! Не может быть!

Лайонел проскользнул мимо. Заглянув через плечо ему в лицо, Джин почувствовала приступ тошноты. Что-то темное кипело в его глазах: ощущение триумфа, злоба, месть, жестокость. Нечто не совсем человеческое. Джин всегда оставалась человеком до мозга костей и в подобных обстоятельствах чувствовала себя неуютно. Сейчас она ощущала беспокойство…

— Быстрее! — донесся до нее голос Лайонела. — Быстрее!

Мимо комнаты Клары — к спальне Эрла. Джин нажала кнопку. Дверь открылась.

Эрл перед зеркалом завязывал на своей бычьей шее сине-красный галстук. На нем был очень свободно скроенный жемчужно-серый габардиновый костюм. Во многих местах были подложены подушечки, чтобы тело выглядело помягче и покруглее. Эрл заметил в зеркале Джин, а за ней суровое лицо своего брата. Он крутанулся, потерял опору и беспомощно взмыл в воздух.

Лайонел засмеялся:

— Взять его, Хаммонд. Спустить вниз.

Эрл бушевал, что-то бессвязно выкрикивал. Он здесь хозяин, всех долой отсюда. Он всех засадит в тюрьму, всех велит убить. Он сам убьет.

Хаммонд обыскал его на предмет оружия. Двое мужчин, что летели в грузовой барже, неловко стояли сзади, тихо переговариваясь друг с другом.

— Послушайте, мистер Эберкромби, — сказал наконец один из них, — мы не можем служить насилию.

— Заткнитесь, — ответил Лайонел. — Вы здесь как свидетели, как медики. Вам платят за то, чтобы вы смотрели, и ничего больше. Если вам не нравится то, что вы видите, тем хуже для вас. — И он махнул Джин: — Дальше!

Девушка толкнулась к двери кабинета.

— Прочь отсюда, прочь! Это частное владение, это мой личный кабинет! — завопил Эрл.

Джин сжала губы. Она не могла избавиться от жалости к бедному корявому Эрлу. Но вспомнив о его «зоологической коллекции», решительно прикрыла зрачок фотоэлемента и нажала кнопку. Дверь распахнулась, явив им красоту и величие цветного стекла, пылающего в огне небес.

Джин подлетела к косматому двуногому существу. Здесь она пряталась.

Проходя через дверь, Эрл уперся, тяжело дыша, словно запыхавшийся щенок. Хаммонд заломил ему руки.

— Не дурите с Хаммондом, Эрл. Он любит ломать людей, — сказал Лайонел.

Двое свидетелей возмущенно бормотали что-то. Лайонел бросил на них уничтожающий взгляд.

Хаммонд схватил Эрла за штаны, поднял над головой и пошел на магнитных подошвах по свободному пространству кабинета. Эрл беспомощно молотил руками воздух.

Джин пошарила за резной панелью у двери, ведущей в пристройку.

— Уберите руки! — завизжал Эрл. — О, как вы заплатите, как заплатите за это, как заплатите!.. — Его голос сорвался и перешел в рыдания.

Хаммонд встряхнул его, словно терьер крысу. Эрл зарыдал громче. Джин нахмурилась, нащупала кнопку, нажала. Дверь открылась.

Все проследовали в ярко освещенную пристройку. Эрл, полностью сломленный, вовсю рыдал и молил о снисхождении.

— Это здесь, — сказала Джин.

Лайонел хлестнул взглядом по коллекции чудищ. Инопланетные звери: драконы, вампиры, василиски, грифоны, насекомые в панцирях, змеи с огромными глазами, скрученные в кольца, клыки, мозги и хрящи. И рядом — людские уродства, не менее страшные и неправдоподобные. Взгляд Лайонела замер на толстяке.

Лайонел посмотрел на Эрла. Тот оцепенел.

— Бедный Хьюго, — сказал Лайонел. — Эрл, вам не стыдно?

Эрл вздохнул.

— Но Хьюго мертв… Так же мертв, как любой экспонат здесь. Верно, Эрл? — Лайонел взглянул на Джин: — Верно?

— Ну, да, — смутилась Джин, ей не доставляло удовольствия мучить Эрла.

— Конечно, он мертв. — Эрл задыхался.

Джин подошла к маленькому выключателю, контролирующему магнитное поле.

— Ты ведьма! Ведьма!.. — пронзительно закричал Эрл.

Джин переключила тумблер. Раздалось мелодичное жужжание. Шипение. Запах озона. Дуновение. Куб с чмокающим звуком открылся. В комнату вплыл Хьюго. Он дернул руками, его вытошнило, из горла вырвался писк.

Лайонел повернулся к двум свидетелям:

— Этот человек жив.

— Да, да! — взволнованно пробормотали они. Лайонел повернулся к Хьюго:

— Скажи им, как тебя зовут.

Хьюго что-то тихо прошептал и, прижав локти к туловищу, засучил маленькими атрофированными ножками. Он пытался принять позу эмбриона.

— Как полагаете, этот человек в здравом уме? — спросил Лайонел свидетелей.

Те уклонились от прямого ответа:

— Мы не можем определить это вот так сразу, с ходу. Они заговорили разом, зазвучала тарабарщина:

тесты, энцефалограммы, рефлексы… Лайонел помедлил. Хьюго плакал и пускал пузыри, словно ребенок.

— Ну, он в здравом уме?

— У него сильнейший шок, — посовещавшись, ответили доктора. — Обычно глубокое замораживание повреждает синапсы…

— Так все-таки он в здравом уме? — сардонически спросил Лайонел.

— Ну… нет. Лайонел кивнул:

— В таком случае… вы видите нового хозяина станции Эберкромби.

— Вы не можете это провернуть, Лайонел, — запротестовал Эрл. — Он уже давно сошел с ума, а вы были вне станции!

Лайонел свирепо ухмыльнулся:

— Ты хочешь, чтобы я передал дело в Адмиралтейский суд в Столице?

Эрл замолчал. Лайонел поглядел на докторов, которые оживленно перешептывались.

— Поговорите с ним, — предложил он. — Удостоверьтесь, в здравом уме он или нет.

Доктора покорно занялись Хьюго, который теперь мяукал. В конце концов, они пришли к неудобному, но определенному решению:

— Несомненно, этот человек не способен отвечать за свои поступки.

Эрл ухитрился вырваться из рук Хаммонда и завопил:

— Убирайтесь прочь!

— Поосторожнее, — сказал Лайонел. — Не серди Хаммонда.

— Мне наплевать на Хаммонда, — со злобой выпалил Эрл. — Я никого не люблю? — Голос его звучал глухо, словно из ямы. — Я даже себя не люблю. — Он посмотрел на куб, в котором содержал Хьюго.

Джин почувствовала, что Эрла охватывает безумие. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но тот уже приступил к делу. Время остановилось. Казалось, Эрл передвигался медленно, но остальные замерли совершенно, словно влипли в желе. Время вернулось к Джин!

Она поняла, что собрался сделать полубезумный Эрл.

А он бежал вдоль рядов своих чудищ. Магнитные подошвы гремели по полу. Он бежал и ударял по выключателям. Закончив, он встал в дальнем конце комнаты. За его спиной пробуждались к жизни мертвые экспонаты.

Хаммонд опомнился и устремился к Эрлу. Черная рука, шарящая в воздухе наугад, поймала Эрла за ногу. Послышался хруст. Хаммонд завопил от ужаса.

Джин рванулась к двери и отшатнулась, сжавшись в комочек. Перед ней стояло восьмифутовое гориллообразное существо с мордой французского пуделя. Эрл дернул тумблер, освободивший чудовище из магнитной каталепсии. Черные глаза зверя сверкали, изо рта капала слюна, лапы смыкали и размыкали объятия. Джин попятилась.

Сзади раздавались страшные звуки. Она услышала, как сдавленно захрипел Эрл, но не могла отвести взгляда от гориллы, которая вплывала в комнату. Черные собачьи глаза словно вонзались в мозг Джин. Она не могла двинуться! Огромная черная рука, шарящая в воздухе, прошла близ плеча Джин и дотронулась до гориллообразной твари.

Все превратилось в сущий бедлам. Джин прижалась к стене. По кабинету пронеслось, свивая и развивая кольца, зеленое змееобразное существо. Оно крушило полки, перегородки, витрины, в воздух взлетали книги, минералы, бумаги, механизмы, шкафы. Следом, размахивая лапами, летела горилла. Катился шквал из паучьих ног, чешуйчатых тел, мускулистых хвостов, а за ним человеческое туловище — Хаммонд в компании с грифоном из мира, заслуженно названного Очаг Заразы.

Джин метнулась к двери, надеясь укрыться в алькове. Снаружи, в доке, стояла космическая яхта Эрла. Она протиснулась через люк.

В дверь яростно ломился один из докторов.

— Сюда! Скорей! — заорала Джин.

Доктор забросил свое тело в лодку.

Джин притаилась у люка, готовая захлопнуть его при первой опасности… Она вздохнула. Все ее надежды, все планы, все будущее разлетелись в пух и прах. Вместо двух миллионов — катастрофа, крах, смерть… Она повернулась к доктору:

— Где ваш напарник?

— Мертв! О, Боже, Боже, что творится…

Губы Джин презрительно скривились, но она тут же подумала об этом человеке в новом свете. Незаинтересованный свидетель. Он мог подтвердить, что, по крайней мере, тридцать секунд Лайонел был хозяином станции Эберкромби. Этих тридцати секунд вполне хватало, чтобы выполнить условия документа. Уже не имело значения, был ли Хьюго в здравом уме или нет, потому что Хьюго умер за тридцать секунд до того, как металлическая игрушка с острыми, как садовые ножницы, конечностями поймала горло Лайонела.

Впрочем, лучше увериться сразу.

— Слушайте, — сказала Джин. — Это может оказаться важным. Предположим, вы свидетельствуете в суде. Кто погиб первым, Хьюго или Лайонел?

Доктор задумался, затем произнес:

— Ну, Хьюго! Я видел его со сломанной шеей, когда Лайонел был еще жив.

— Вы уверены?

— О, да. — Он старался прийти в себя. — Мы должны что-то предпринять.

— Ладно, — кивнула Джин. — Но что?

— Я не знаю.

Из кабинета донесся булькающий звук и мгновением позже — вопль женщины.

— Боже, — сказала Джин. — Они добрались до спальни… Что они сделают со станцией… — Она потеряла контроль над собой, и ее вырвало в лодку.

К ним приближалась коричневая пуделиная морда с красными пятнами крови.

Джин смотрела на нее, словно загипнотизированная. Она заметила, что одна рука твари оторвана. Затем горилла рванулась вперед. Джин попятилась и захлопнула люк. Тяжелое тело врезалось в металлический борт.

Джин и свидетель оказались закрытыми в космической лодке Эрла. Доктор опустился на пол, он на глазах слабел.

— Не умирай, парень,-сказала Джин. — Ради меня. Ты стоишь кучу денег…

Снаружи доносились удары, грохот, затем приглушенные выстрелы протонных ружей. Стреляли с монотонной регулярностью.

Но вот наступила тишина.

Джин осторожно приоткрыла люк. Альков был пуст. В воздухе дрейфовало изуродованное тело гориллообразной твари.

Джин отважилась выйти в альков и заглянуть в кабинет. В тридцати футах от нее стоял тяжело дыша Вебард. Он походил на пиратского капитана на мое — — тике своего корабля. Лицо его было белым, словно вата. Вокруг носа и рта тянулись царапины. В руках он сжимал два больших протонных излучателя с раскалившимися до красна стволами. Вебард увидел Джин, и глаза его засверкали:

— Вы! Это все из-за вас! Вы здесь вынюхивали и высматривали!..-Управляющий вскинул ружья.

— Нет! — закричала Джин. — Это не моя вина!

— Положите пушки, Вебард, — донесся до нее слабый голос Лайонела. Держась за горло, Лайонел втолкнул себя в кабинет.

— Это новая владелица станции, — сардонически прохрипел он. — Вы ведь не хотите прикончить свою хозяйку, не так ли?

Вебард заморгал от изумления:

— Мистер Лайонел?

— Да, — сказал Лайонел. — Я снова дома… И прошу вышвырнуть весь этот хлам.

Джин глядела на банковскую книжку. На пластике, почти во всю ширину ленты горели цифры: 2 000 000.

Майкрофт смотрел в окно и курил трубку.

— Вам надо обдумать один вопрос, — сказал он наконец. — Как распорядиться своими деньгами? Вы не можете сделать это сами, другие стороны будут настаивать на том, чтобы иметь дело с дееспособной личностью, то есть с опекуном или попечителем.

— Я мало смыслю в таких вещах, — сказала Джин. — Я… предложила бы, чтобы об этом позаботились вы.

Майкрофт потянулся к пепельнице и выбил трубку.

— Вы не хотите? — спросила Джин.

— Отчего же… — с отстраненной улыбкой произнес Майкрофт. — Я буду просто счастлив управлять состоянием в два миллиона долларов. Тогда фактически я становлюсь вашим законным попечителем, пока вы не достигнете определенного возраста. Нам надо добиться постановления суда. Оно будет состоять в том, что контроль над деньгами уходит из ваших рук, однако мы можем включить в договор пункты, которые гарантируют вам доход с капитала. Думаю, это то, что вам нужно. Он составит… ну, скажем, пятьдесят тысяч в год после уплаты налогов.

— Это меня удовлетворяет, — безразлично произнесла Джин. — Сейчас я не слишком чем-либо интересуюсь… Что-то вроде разочарования.

Майкрофт кивнул:

— Это вполне возможно, я знаю.

— У меня есть деньги, — продолжала Джин. — Я всегда хотела их иметь, и вот имею. И теперь… — она развела руками и приподняла брови. — Это всего лишь цифра в банковской книжке… Завтра утром я встану и скажу себе: «Что я хочу сделать? Хочу купить дом? Хочу набрать на тысячу долларов тряпок? Хочу отправиться в двухлетний развлекательный тур?» И ответ будет: «Нет, черт с ним со всем».

— То, что вам нужно, — сказал Майкрофт, — это друзья и подруги — хорошие девушки вашего возраста.

Рот Джин шевельнулся в подобии улыбки.

— Боюсь, у нас не окажется общих интересов… Мысль, наверное, хороша, но работать она не будет. — Джин сидела в кресле, опустив глаза и приоткрыв рот.

Майкрофт заметил, что в непринужденной обстановке, рот этот казался очень приятным, даже благородным.

— Я не могу отделаться от мысли, что где-то во Вселенной у меня должны быть отец и мать… — пробормотала Джин.

Майкрофт потеребил подбородок:

— Люди, которые бросают ребенка, не стоят того, чтобы о них думать, Джин.

— Я знаю, — уныло сказала она. — О, мистер Майкрофт, я так чертовски одинока… — Джин заплакала, уткнув лицо в ладони.

Майкрофт нерешительно поднялся, неловко потрепал ее по плечу.

— Вы, наверное, подумали, что я ужасная дура, — через мгновение произнесла девушка.

— Нет, — подчеркнуто грубовато ответил Майкрофт, — я ни о чем подобном не думал. Я хотел, чтобы… — Он не мог найти слова.

Джин собралась с духом и встала.

— Хватит распускать нюни. — Она повернула его голову к себе и поцеловала в подбородок. — Вы на самом деле очень хороший, мистер Майкрофт… Но я не хочу сочувствия. Я ненавижу его. Я привыкла сама с собой справляться.

Майкрофт вернулся к своему креслу и, чтобы занять пальцы, набил трубку. Джин взяла свою сумочку.

— Сейчас у меня свидание с портным по имени Анри. Он собирается одевать меня до конца жизни. А затем я пойду… — она осеклась. — Лучше я ничего не стану вам говорить. Вам это все равно не понравится.

Майкрофт прокашлялся:

— Полагаю, да.

Девушка кивнула, вновь решительная и полная жизни.

— Пока! — и вышла из кабинета.

Адвокат снова прочистил горло, подтянул брюки, поправил жилетку и вернулся к работе… К монотонной, тупой, серой работе. Болела голова. «Я чувствую, надо пойти и напиться»,-сказал он себе. Прошло минут десять.

Дверь открылась. Заглянула Джин.

— Привет, мистер Майкрофт.

— Привет, Джин.

— Я передумала. Знаете, будет лучше, если я приглашу вас отобедать со мной, а затем мы можем пойти на спектакль… Вам это нравится?

— Очень, — сказал Майкрофт.

Майкрофт провел рукой по пепельным волосам и пожал плечами:

— Увы, я не понимаю вас.

В большом кожаном кресле, рассчитанном на легковозбудимых клиентов адвоката, беспокойно ворочалась Джин. Она теребила пальцы, переворачивала ладони и смотрела на них.

— Я сама себя не понимаю.

В окне, в синем апрельском небе плыл томатно-красный маршалловский «Мунчейзер».

— Деньги повлияли на меня совсем не так, как я ожидала… Я всегда мечтала о маленькой воздушной лодке, вроде этой. Я могу купить хоть десять таких, если пожелаю, но… — Она покачала головой.

Майкрофт вспомнил, какой видел ее при первой встрече: настороженная и дикая, не по годам жестокая, безрассудная. Обычные женщины рядом с ней казались пресными, нарисованными пастелью. Адвокат угрюмо улыбнулся. Нет, Джин не стала ленивой. В ней оставалась порывистость, нервирующее очарование. Он любовался ее большим чувственным ртом, аккуратными маленькими зубками. Вела она себя с прежней шальной горячностью, но что-то все-таки ушло, и не так уж плохо, что ушло.

— Ничего похожего на мечты, — жаловалась Джин. — Одежда… — девушка поглядела на свои темно-зеленые брюки, черный свитер, — достаточно хороша… Мужчины… — они все одинаковые, простодушные болваны.

Лицо Майкрофта невольно перекосилось, он заворочался в кресле. Ему было под пятьдесят — в три раза больше, чем его подопечной.

— Те, кто в меня влюблялся, плохи, — продолжала Джин, — но я привыкла к ним. Я никогда не страдала от их отсутствия. Но другие — финансисты, жулики — выводят меня из равновесия. Как пауки.

— Это неизбежно, — поспешил объяснить Майкрофт. — Они гоняются за любым, у кого есть деньги. Маньяки, основатели всяческих фондов, мошенники — они не оставят вас в покое. Отсылайте их ко мне. Как ваш попечитель, я быстро от них отделаюсь.

— Когда я была бедной, — жалобно сказала Джин, — я хотела так много вещей. А сейчас… — она махнула рукой, — могу покупать, покупать и покупать. Но ничего не хочу. Я могу иметь все, что вздумается, и это оказалось почти тем же самым, что иметь… Мне больше нравится делать деньги… Похоже, я почувствовала к этому вкус, словно волк, который вкусил цервой крови.

Майкрофт снова выпрямился, испытывая тревогу.

— Моя дорогая девочка, это профессиональная болезнь стариков! Я не…

Джин капризно объявила:

— Мистер Майкрофт, вы ведете себя со мной так, словно я не человек.

Это было правдой. Майкрофт инстинктивно обращался с девушкой, как с красивым, беспокойным, непредсказуемым в своих поступках зверьком.

— Дело не в том, что я очень уж хочу денег… просто мне все наскучило.

«Все хуже и хуже, — думал Майкрофт. — Скучающие люди попадают во всяческие беды». Он отчаянно напрягал воображение.

— Э… всегда есть театр. Вы можете его финансировать и даже самой сыграть.

— Фу, — поморщилась Джин, — кучка халтурщиков.

— Вы можете пойти учиться.

— Мистер Майкрофт, это звучит очень утомительно.

— Я полагаю, это могло бы…

— У меня нет способностей к наукам. И на уме у меня есть еще кое-что. Вероятно, это глупо и бесцельно, но, похоже, я не могу от этого отделаться. Я бы хотела побольше узнать об отце и матери… Я всегда думала о них с горечью. Но представьте, а вдруг, меня похитили, украли? Если так, они будут счастливы увидеть меня снова.

Майкрофт считал такую возможность невероятной, но вслух заверил девушку:

— Ну, это совершенно нормально, совершенно естественно. Мы наймем детектива. Если мне не изменяет память, вас подкинули в салон в одном из внешних миров.

В глазах Джин блеснул жесткий огонек.

— В таверне «Старый Ацтек», Ангел Сити, Коридон.

— Коридон, — повторил Майкрофт. — Да, я очень хорошо знаю этот район. Насколько мне помнится, это небольшая планета, не слишком населенная.

— Если она еще такая, какой была, когда я оттуда улетала — семь лет назад, — она отсталая и старомодная. Но не надо детектива. Я лучше поищу сама.

Майкрофт только открыл рот, чтобы возразить, когда распахнулась дверь и заглянула Руфь, секретарша адвоката.

— Вас хочет видеть Колвел. — Она сурово посмотрела на Джин.

— Колвел? — хмыкнул Майкрофт. — Интересно, что ему нужно.

— Он сказал, что вы условились позавтракать с ним.

— Да, это так. Пригласите войти.

Еще раз сердито взглянув на Джин, секретарша вышла.

— Руфь меня не любит, — заметила Джин. Адвокат смущенно заворочался в кресле.

— Не судите ее. Она со мной почти двадцать лет… Думаю, вид красивой девушки в моем офисе задевает ее. Особенно… — уши его покраснели,-…такой, которая мне нравится.

Джин слегка усмехнулась:

— Когда-нибудь она увидит, что я сижу на ваших коленях.

— Нет, — сказал Майкрофт, перекладывая бумаги на столе. — Не думаю, что вам от этого станет лучше.

В комнату проворно вошел Колвел — хорошо одетый мужчина возраста Майкрофта, тощий, с яркими глазами, по-своему элегантный, но с какой-то странной, по-птичьи дерганой манерой двигаться. У него был острый подбородок, красивый ореол серебряно-серых волос, длинный чувствительный нос. На пальце его Джин мельком разглядела золотое кольцо с эмблемой Ассоциации Обитателей Космоса.

Джин отвернулась, поняв, что Колвел ей не понравился.

Вошедший в полном изумлении уставился на Джин. Рот его открылся. Он сделал шажок вперед.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил он. Джин удивленно посмотрела на него.

— Я всего лишь беседовала с мистером Майкрофтом… В чем дело?

Приятель адвоката закрыл глаза и покачал головой, словно собираясь упасть в обморок.

Колвел погрузился в кресло.

— Извините, — пробормотал он, — мне нужно принять таблетку… Это моя маленькая беда — сувенир с Мендасерской Колючки, приступ хлорозной лихорадки. — Он украдкой бросил еще один взгляд на Джин, затем отвел глаза. Губы его двигались, словно он читал про себя молитву.

— Это моя подопечная — мисс Парле, — язвительно сказал Майкрофт.

Колвел больше не терял самообладания.

— Я польщен знакомством. — Он повернулся к Майкрофту. — Вы никогда не упоминали о таком восхитительном юном финансовом обязательстве.

— Джин мое недавнее приобретение. Суд назначил меня позаботиться о ее состоянии. — Майкрофт повернулся к Джин. — Колвел последний, кого я знаю, из вашего уголка космоса. — Он снова обратился к Колвелу. — Вы все еще в Доме Реабилитации?

Колвел оторвал глаза от Джин.

— Не совсем. И да, и нет. Я продолжаю жить на старом участке, но Дом давно закрыт, очень давно.

— Но тогда, во имя Небес, на что вы живете? Насколько помню, это суровая, забытая Богом дыра.

Колвел самодовольно покачал головой:

— Я так не считаю. Пейзаж величественный, монументальный. И еще — у меня маленькое предприятие, которое полностью занимает мое время.

— Предприятие? Колвел посмотрел в окно.

— Я… выращиваю цыплят. Да, — он кивнул, — цыплят. — Его взгляд переходил от Джин к Майкрофту и обратно. — В самом деле, я предлагаю вам возможность прекрасно вложить деньги. Майкрофт хмыкнул.

— Несомненно, вы слышали сказки о прибыли в сотню процентов и относитесь к ним соответственно, — беззаботно продолжил Колвел. — Ну, естественно, я не стану предлагать вам такого. Если быть уж до конца честным, я вообще не уверен в результате. Возможно, ничего не получится. Я еще экспериментирую. Увы, мне не хватает капитала.

Майкрофт набил трубку табаком.

— Вы обратились не туда, Колвел. — Он зажег спичку и раскочегарил трубку. — Но, Любопытства ради, что вы делаете?

— Достаточно скромное дело. Я вывел вид цыплят с замечательными свойствами. Я могу построить современный завод. При надлежащей поддержке я могу поставлять цыплят всему округу по цене, с которой не сможет конкурировать ни один доморощенный производитель.

— Я думала, что Кодирон слишком холодная и ветреная планета для цыплят, — с сомнением заметила Джин.

Колвел покачал головой:

— Я обосновался в теплом месте, под Балморалскими горами. В одном из старых городов Троттеров.

— О!

— Я веду дело вот к чему: хочу пригласить вас проинспектировать мою недвижимость, й вы все увидите сами. Никаких обязательств вы на себя не налагаете. Никаких.

Майкрофт откинулся назад, холодно смерив Колвела взглядом.

— Я собиралась наведаться в Ангел Сити, — сказала Джин.

Майкрофт зашуршал бумагами.

— Звучит хорошо, Колвел. Но я вложил средства Джин в более надежное дело. Она находит свой процент с вложенного капитала абсолютно достаточным, а я вполне счастлив платить ей ренту. Итак…

— Ладно, ладно, — сказал Колвел, — я всегда слишком тороплюсь, слишком много у меня энтузиазма. Это со мной бывает. — Он потеребил подбородок. — Вы знаете Кодирон, мисс Парле?

— Я родилась в Ангел Сити, — сказала Джин. Доктор Колвел кивнул:

— Это рядом с моими владениями… Когда вы планируете нанести визит? Возможно, я… — его голос галантно стих условно он предлагал нечто такое, что могло заинтересовать Джин.

— Еще не знаю… В ближайшем будущем…

— Хорошо, — кивнул Колвел. — Надеюсь увидеть вас снова, показать все, что у меня есть, объяснить перспективы моего предприятия, а затем…

Джин отрицательно покачала головой:

— Я не интересуюсь цыплятами, разве что когда ем их. И, в любом случае, мистер Майкрофт остается на страже моих денег. Я несовершеннолетняя. Считается, что я не могу за себя отвечать. Мой опекун очень мил, но не разрешает мне тратить больше, чем полагается.

Колвел хмуро кивнул:

— Я знаю Майкрофта, он всегда осмотрителен. — Он поглядел на часы. — Как насчет ланча, Майкрофт?

— Встретимся внизу через десять минут. Колвел встал.

— Хорошо. — Он поклонился Джин. — Истинным удовольствием было познакомиться с вами.

Когда он вышел, Майкрофт плюхнулся обратно в кресло и задумчиво запыхтел трубкой.

— Странный человек, этот Колвел. Но под забавной внешностью и эксцентричными манерами таится тонкий ум… Хотя вам трудно это понять при первом знакомстве. Пожалуй, он сделал нам прекрасное предложение с этими цыплятами.

— На Кодироне ужасные ветры и очень холодно, — с сомнением сказала Джин. — Такие планеты, как Эмеральд или Прекрасная Эйри, подошли бы больше.

Перед ее мысленным взором проносились дальние миры, чужие пейзажи, цвета, звуки, таинственные руины, эксцентричные люди…

Девушка решительно вскочила на ноги.

— Мистер Майкрофт, я собираюсь отправиться следующим пакетботом. Сегодня вечером.

Но опекун был начеку:

— Это невозможно. Сегодняшний рейс отменен.

— Тогда следующим. — Джин нахмурилась. Майкрофт бесстрастно выбил пепел из трубки.

— Я знаю, что лучше не вмешиваться. Джин похлопала его по плечу.

— Вы действительно очень милый, мистер Майкрофт. Я бы хотела походить на вас.

Посмотрев в ее сияющее лицо, Майкрофт понял, что больше не сможет сегодня работать.

— Теперь я собираюсь побегать, — объявила Джин. — Сейчас пойду вниз и куплю билет. — Она потянулась. — О, Небеса! Мистер Майкрофт, я чувствую себя лучше.

Девушка выскочила из офиса, веселая и стремительная, как красный «Мунчейзер», который плыл над ней в вышине.

Майкрофт отложил бумаги, встал и наклонился к интеркому:

— Руфь, если что-нибудь срочное, я буду днем в клубе, возможно, в комнате для курящих.

Руфь кивнула, злясь сама на себя: «Маленькая кокетка! Почему она привязалась к Майкрофту? Почему не может сама о себе позаботиться? Бедный добряк Майкрофт…»

Общество быстро увядает, если теряет экономические стимулы к существованию. Улицы пустеют, небо чисто и безжизненно ясно — ни единого дымка, все вокруг приобретает серый и грязно-коричневый оттенок. Здания не ремонтируются: осыпаются фасады, оседают каркасы, оконные стекла зияют дырами, похожими на черные морские звезды.

Бедные кварталы пустеют первыми. Улицы покрываются выбоинами, даже ямами, везде валяется мусор. Районы побогаче держатся дольше, но в них остаются только очень старые или очень молодые. Старики со своими воспоминаниями, молодые с тоскливыми грезами наяву. В верхних этажах и складах магазинов лежат остатки никому не нужных товаров, испуская запахи лака и дерева, заплесневелой одежды и сухой бумаги.

Когда Джин была маленькой, Ангел Сити сопротивлялся упадку и медленному умиранию. Поблизости, в серебристом кодиронском небе, маячили три старых вулканических жерла — Эль Примо, Эль Панатело и Эль Темпо. Когда-то сланцевые отвалы у их подножий блестели длинными гексагональными кристаллами, обладавшими уникальным свойством превращать звуковые колебания в яркие цветные вспышки. В прежние времена по ночам туда ходили шахтеры и палили из ружей, а затем стояли и смотрели, как звук возвращается к ним мерцающей волной света.

Былое процветание в Ангел Сити было связано с шахтами. Поблизости нашли пригодные для разработки месторождения. Понастроили домов, космопорт со складами и терминалами. Ангел Сити стал черным, грязным городом, похожим на тысячи других, но все же оставаясь самим собой, имея одну особенность, которая делала его именно Городом Ангелов. Солнце планеты было маленьким ослепительным бело-голубым диском, небо же — цвета черной жемчужины. Земная растительность отказывалась расти в почве Кодирона, и вместо гераней, цинний, фиалок, петуний вокруг белых домов здесь вымахали могадоры — странствующая лоза с трепещущими, словно шмели, плодами, а вокруг простирались отмели с дрожжевыми массами медвежьих грибов.

Затем, одна за другой, потихоньку закрылись шахты, и Ангел Сити начал свой путь к разрушению. Шахтеры оставили город. Падкие на легкие деньги торговые центры закрыли свои двери, с домов в рабочих кварталах облупилась краска.

Но в общей картине распада вдруг возник совершенно сумасбродный штрих: озеро Арканзас.

Оно простиралось от Ангел Сити до горизонта, ржаво-зеленое, гладкое как стол. Его покрывала кора водорослей толщиной в два фута, достаточно твердая и прочная, чтобы выдерживать значительный вес. И тогда в голову предприимчивым жителям пришла мысль о земледелии: о Северной Африке, Великих Равнинах, Украине. С Земли выписали ботаников, которые вывели не только сорт пшеницы, способный процветать на чужой минеральной почве Кодирона, но вдобавок акклиматизировали рожь, сахарный тростник, цитрусовые, дыни, овощи. Ангел Сити зажил по-новому. Когда пыхтящее воздушное такси поднялось из космопорта и понеслось над Табачным холмом, удивление Джин не знало границ. Там, где некогда царили развал и запустение, обнаружились аккуратные фермерские поселения, чистые, явно процветающие.

Пилот повернулся к ней:

— Куда вас доставить, мисс?

— В отель. Это все еще гостиница Полтона?

— Да, есть такая, — кивнул пилот. — Но появилось еще одно место в нижнем городе, новое. «Санхауз». Там дорого, но шикарно.

— Доставьте меня к Полтону. — Джин не хотела быть на виду.

Пилот еще раз повернулся к ней и оценивающе оглядел:

— Мне кажется, вы бывали здесь раньше. Джин раздраженно закусила губы. Она надеялась, что ее примут за иностранку, и не хотела, чтобы ее связали с четырьмя трупами, появившимися семь лет назад.

— Мой отец работал на шахтах и рассказывал мне об Ангел Сити.

По всей вероятности, Джин могла быть совершенно спокойной. Семь лет назад четыре смерти за неделю стали сенсацией в Ангел Сити, но все забывается. Преступления Джин затмили сотни других убийств. Никто не подумает связать мисс Алису Янг, как она решила назвать себя, с одетым в лохмотья существом с дикими глазами, какой была Джин Парле в возрасте десяти лет. Однако следовало играть поосторожней.

— Я отправлюсь к Полтону, — повторила Джин.

Гостиница Полтона — длинное ветхое здание с односкатной крышей — стояла на небольшом холме почти на краю города. Здание окружала широкая веранда. Фасад зарос синей вьющейся лозой.

На заре юности Ангел Сити гостиница служила общежитием для шахтеров, затем, когда все устоялось, Полтон кое-что перестроил и объявил свое заведение гостиницей. В воспоминаниях Джин он был сгорбленным раздражительным стариком, глаза которого, казалось, навечно уткнулись в землю. Он так и не женился, сам делал всю работу, не взял даже мальчика-буфетчика.

Пилот посадил лодку на утоптанную площадку перед гостиницей и повернулся, чтобы помочь Джин сойти, но девушка уже выпрыгнула на землю. Забыв намерение вести себя как степенная молодая леди, она взбежала на веранду.

В углу веранды стоял Полтон, еще более сгорбленный и сердитый, чем помнила его Джин.

— Ну, — протянул он скрежещущим голосом, — вы вернулись? Вы зря тратите свое время.

Джин ошеломленно уставилась на него. Она открыла рот, силясь что-то сказать, но не нашла слов.

— Забирайте свой саквояж и проваливайте отсюда, — сказал Полтон. — Я управляю отелем, а не сумасшедшим домом. Возможно, вашим капризам больше подойдет новое заведение в нижнем городе. Но я — стреляный воробей, и меня не проведешь.

Джин подумала, что старик, конечно, не мог ее запомнить, ведь прошло семь лет. Наверное, он путает ее с какой-то новой постоялицей. Она заметила, что на скулах Полтона вспухли искусственные резервуарчики для влаги. Сокращая мышцы щек, он мог нагнетать жидкость в глазные яблоки, корректируя дальнозоркость. Значит, со зрением у него не все в порядке.

— Мистер Полтон, вы принимаете меня за другую, — с мягкой рассудительностью сказала Джин.

— Ничего подобного, — отрезал Полтон, по-волчьи оскалившись. — Я прочел ваше имя в регистрационной книге. Мисс Санни Мэтисон. Так вы себя назвали. Там еще есть ваши отпечатки пальцев — они уж точно не соврут.

— Это не я! — закричала Джин. — Я Алиса Янг!

— Я потратил четыреста долларов, чтобы вставить помпы в свои старые глаза,-презрительно произнес Полтон. — И теперь вижу как телескоп. Думаете, я ошибаюсь? Нет, не ошибаюсь… Очистите помещение. Здесь не нужны такие, как вы. — Он свирепо смотрел на девушку, пока та не развернулась.

Джин повела плечами и в отчаянии вернулась к кэбу.

— Старый Полтон окончательно свихнулся, это все знают, — сочувственно, сказал пилот.-В любом случае «Санхауз» будет покруче.

Кэб заскользил вниз по склону холма. Перед ними открылся сначала город, затем озеро Арканзас, непривычно поделенное на участки — желтые, светло — и темно-зеленые, коричневые, черные. А над ними вставало, как театральная декорация, стальное небо. Горячая синяя искра солнца клонилась к вечеру, поблескивая на пластиковом экране кэба и в уголках глаз Джин.

Девушка следила за знакомым узором города. Центральная площадь с бетонной танцплощадкой, окрашенные в синий цвет здания суда и тюрьмы, таившийся позади них Райский Бульвар. И угловатый коричневый фасад на краю города — таверна «Старый Ацтек», некогда принадлежавшая Джо Парле.

Кэб сел рядом с «Санхаузом», и пилот отнес небольшой багаж Джин к боковому входу. Судя по претензиям на роскошь, отель был явно новым. Но противоречие между стилем метрополии и самим фактом местонахождения в маленьком городке на второстепенной планете приводило к обратному, скорее, смехотворному эффекту. Здесь был прекрасный пол из местного зеленого агата и мозаичные коврики ручной работы, купленные по дешевке на одной из планет, а также десяток земных пальм в кадках цвета морской волны. Но отсутствовал лифт на втором и третьем этажах, а портье стоял в заметно поношенных туфлях.

В вестибюле никого не было, кроме двоих — клерка и человека, который что-то настойчиво внушал ему. Джин застыла в дверях как вкопанная. Тощий, похожий на птицу, мужчина элегантностью одежды гармонировал с мозаичными ковриками и земными пальмами. Колвел.

Джин прикинула. Очевидно, он вылетел на более быстром корабле, чем она, возможно, почтовым экспрессом. Пока она колебалась, Колвел повернулся, посмотрел на нее. Его челюсть отвисла, брови сердито сомкнулись на лбу. Он сделал к ней три широких шага. Джин попятилась, думая, что он хочет ее ударить.

— Я обыскал из-за вас весь город! — разъяренно объявил Колвел.

Любопытство Джин взяло верх над тревогой и злостью.

— Ну, вот она я. И что?

— Вы одна? — тяжело дыша, Ковел смотрел на нее.

— Какое вам дело? — сощурила глаза Джин. Колвел заморгал, рот его скривился от ярости.

— Когда вы вернетесь к себе, я покажу вам, какое мне дело!

— О чем вы вообще говорите? — ледяным тоном осведомилась Джин.

— Как вас зовут?! — Колвел схватил ее руку и развернул запястьем вверх. Недоверчиво уставился на девушку, снова поглядел на запястье.

Джин вырвала руку.

— Вы сошли с ума? Похоже, жизнь среди цыплят не добавила вам ума!

— Цыплят? — Он нахмурился. — Цыплят? О… о, конечно. Как глупо. Вы мисс Джин Парле, вы прилетели в Ангел Сити. Я ожидал вас только через неделю, со следующим пакетботом…

— А за кого вы меня приняли? — негодующе спросила она.

Колвел прокашлялся. Злость уступила место поразительной вежливости.

— Виноваты мое плохое зрение и плохое освещение. Моя племянница примерно вашего возраста, и на мгновение… — Он сделал значительную паузу.

Джин взглянула на запястье.

— Как получилось, что вы не знаете ее имени?

— Мы с ней иногда шутим, — беспечно ответил Колвел. — Маленький глупый семейный розыгрыш, знаете ли.

— Не удивлюсь, если из-за вашей племянницы меня вышвырнули из гостиницы старого Полтона.

Колвел замер.

— Что сказал Полтон?

— Он кричал, что управляет отелем, а не сумасшедшим домом. Сказал, что не хочет больше иметь дело ни с кем из моих дружков.

Пальцы Колвела прошлись вверх и вниз по пиджаку.

— Боюсь, старик Полтон несколько вздорный тип. — На лице любителя цыплят появилось новое выражение, страстная галантность. — Теперь, когда вы здесь, на Кодироне, мне не терпится показать вам свое поместье. Вы с моей племянницей, несомненно, подружитесь.

— Не уверена. Мы слишком похожи, если верить Полтону.

В горле Колвела протестующе булькнуло. — Как зовут вашу племянницу, мистер Колвел? — спросила Джин.

Колвел заколебался.

— Марта. И я уверен, Полтон преувеличивает. Марта спокойная и кроткая девушка.- — Он выразительно кивнул. — Я могу на нее положиться.

Джин пожала плечами. Колвел, казалось, заблудился в собственных мыслях. Он беспокойно двигал локтями и кивал не в такт этим движениям. Наконец, пришел к определенному решению.

— Сейчас я должен отправиться по своим делам, мисс Парле. Но я загляну к вам, как только появлюсь в Ангел Сити. — Он поклонился Джин и удалился.

Джин повернулась к клерку.

— Мне нужна комната… Мистер Колвел часто бывает в городе?

— Не-е-ет, — сказал клерк, колеблясь. — Не очень.

— А его племянница?

— Мы видим ее еще реже. Фактически, — клерк кашлянул, — совсем редко.

Джин бросила на него резкий взгляд:

— Вы сами когда-нибудь видели ее? Клерк снова прокашлялся:

— Ну… на самом деле нет… Я… я думаю, мистеру Колвелу лучше было бы переехать в город, может быть, снять для племянницы номер в отеле.

— Почему?

— Ну… долина Корнуэлл очень дикое место. Это у Балморалских гор. Там глушь и запустение, особенно когда власти закрыли старый Дом Реабилитации. Никого на многие мили вокруг, если что случится…

— Странное место для цыплячьей фермы, — предположила Джин.

Клерк пожал плечами, словно подчеркивая, что не в его правилах болтать о посетителях отеля.

— Вы желаете зарегистрироваться? — спросил он.

Джин переоделась. Вместо дорожного серого габардинового платья надела спокойных тонов темно-синее и вышла прогуляться по Мейн-стрит. Хотя новые веяния и чувствовались, но под несколькими косметическими заплатами из стекла и нержавеющей стали Ангел Сити оставался почти таким же, каким она его помнила. Мимо проходили люди, которых она, казалось, узнавала, и кое-кто из встречных награждал ее любопытным взглядом, что само по себе ни о чем не говорило — она привыкла к постоянному вниманию.

Около старых зданий суда и тюрьмы из окрашенной в синее каменной пены, Джин свернула налево, на Райский бульвар. Что-то сдавило ей горло: здесь проходило ее оборванное, нищее детство…

«Фу, — сказала себе Джин, — хватит сентиментальности, хотя именно из-за нее я оказалась здесь. Ну зачем было тревожить себя мыслями об отце и матери?» Она с беспристрастным изумлением рассмотрела себя и свою сентиментальность, затем вернулась к поиску родителей. «Вероятно, я заварю здесь бучу. Если они бедные, они решат, что я помогу им… — Она улыбнулась, и ее маленькие зубки засверкали. — Им всего-то немного надо». Джин пришло в голову, что в основе ее миссии, пожалуй, лежит злой умысел: она нарисовала себе картину, как, красивая, уверенная, богатая, она встречается с угрюмыми мужчиной и женщиной. «Когда вы бросили меня на бильярдном столе Джона Парле, вы бросили два миллиона долларов».

Но куда более вероятно, что ее родители, вместе или по отдельности, растворились в неохватной темной бездне человеческой Вселенной. Тогда выследить среди звезд и планет их позабытую за семнадцать лет дорогу — неразрешимая проблема… Джо Парле мог бы сказать, кто ее родители, он не раз намекал, что знает. Но Джо Парле уже семь лет как мертв, и Джин не чувствовала никаких угрызений совести. В трезвом состоянии оц был груб и тяжел на руку, пьяный, он был похотлив, как дикарь, и очень опасен.

Когда ей исполнилось девять, он начал лапать ее, скоро она научилась прятаться под салуном, когда видела его пьяным. Однажды он попытался преследовать ее, ползя на животе. Она била его в лицо ножкой от старого кресла, тыкала в глаза, пока он, чуть не свихнувшись от бешенства, не отступил, чтобы отправиться за пистолетом. Джин поспешила найти другое убежище и вернулась на свой чердак только потому, что больше некуда было идти.

На следующее утро Парле, горбясь, пришел к ней, лицо в царапинах и синяках. У девочки был нож, и она держалась твердо, доведенная до отчаяния. Парле бранился, насмехался над ней, бросал обидные упреки, сохраняя при этом дистанцию: «Конечно, ты маленькая дьяволица, и, конечно, я единственный папочка, который у тебя есть, но я знаю больше, чем болтаю вслух. И когда придет время раскрыть карты, я знаю, куда пойти. Я могу принести это даже домой, и тогда кое-кому придется плохо».

Но Джин убила Джо Парле и трех его пьяных дружков прежде, чем он рассказал ей, что знает. Убила из его собственного пистолета.

Джин шла по Райскому бульвару. Вот он, салун Парле, таверна «Старый Ацтек», не изменившаяся ни на дощечку. Краска стала еще тусклее, двери совсем разболтались, но даже на улице чувствовались запахи табака, пива, вина и водки, сурово и неумолимо возвращающие ее в первые десять лет жизни. Джин подняла глаза к окну под фронтоном, когда-то бывшему ее маленьким окошечком в мир: улица и комиссионный магазин Диона Мьюлрони, пейзаж ее детства.

Джо Парле говорил о доказательствах и значительно хлопал тяжелой рукой по коричневому бумажнику. Возможно, его вещи не уничтожены. Это будет первой целью — найти их.

Джин скромно проскользнула в салун.

Внутри имелись небольшие изменения, но в целом таверна осталась такой, какой она помнила ее. Слева стойка бара, за ней вставлены в стену шесть больших прозрачных пластин. На каждой изображена голая женщина в вычурной позе на фоне подобий пейзажей иных миров. Грубо намалеванная сверху надпись гласила: «Красота среди планет».

Столы занимали правую часть комнаты, над ними на полках стояли запыленные фотографии космических кораблей и модели четырех пакетботов Грей Лайн, обслуживающих Кодирон, — «Бьюкирус», «Орест», «Прометей» и «Икар». На заднем плане располагались два обветшалых бильярдных стола, рядок игровых автоматов, автомат по продаже сухих стимуляторов и наркотиков, а также автоматический проигрыватель.

Джин беспокойно оглядела лица у бара, но не распознала никого из давних завсегдатаев. Она села на стул у двери.

. Бармен, примечательный юноша с оливковой кожей и пшенично-белыми кудрями, вытер руки о полотенце, гордо задрал подбородок и двинулся к ней. Очевидно, он весьма гордился своим орлиным профилем, а мускулистость торса подчеркивал облегающей рубашкой. «Глупо, банально, прямолинейно, — думала Джин.-Без сомнения, он мнит себя неотразимым покорителем женщин, раз у него такая замечательная черная кожа и яркие волосы».

Бармен с важным видом остановился перед ней.

Лица у бара повернулись к ним, гул беседы стих.

— Чего изволите?

— Всего лишь лимонад.

Бармен доверительно склонился к ней:

— Хотите один секрет? Лучше возьмите оранжад.

— Почему?

— У нас нет лимонов. — Он шлепнул полотенцем по руке.

— Ладно, — кивнула Джин. — Тогда оранжад. Через десять минут молодой бармен назначил ей свидание. Его звали Гем Моралес, он жил в «Лихаче» Карсона и в дневную смену работал в «Ацтеке».

Джин сообщила ему, что заблудилась. Она пыталась найти дядю, но каким-то образом упустила его.

— О, — сказал Гем Моралес, размышляя о чем-то. Джин встала, чтобы уйти, и положила на стол десятицентовик. Гем смахнул его в ящик.

— В восемь, не забудьте, — напомнил он.

Джин изобразила яркую улыбку. Обычно ей нравились молодые люди. Она восхищалась их крепкими юными телами, с удовольствием ощущала на себе мускулистые руки, с легкостью поддавалась беззаботному мужскому обаянию. Но Гем Моралес коробил ее. Он был самоуверен, нагл и бесстыден, и на помощь к нему не приходили ни интеллигентность, ни чувство юмора, которых он был напрочь лишен.

Он прибыл на свидание в назначенные двадцать минут ожидания и с важным видом пересек вестибюль, где Джин читала журнал. На нем был супермодный костюм из желтовато-коричневого плиона. Джин в тот вечер надела скромный наряд из темно-синего и белого.

Бармен проводил ее к скоростной маленькой воздушной лодке, купленной года четыре назад, и лицо Джин вытянулось от изумления: это был маршалловский «Мунчейзер», модель, которую ей самой так хотелось. Проклятие! Первой вещью, которую она купит, когда вернется на Землю, будет сверкающая воздушная лодка.

Зарычав, «Мунчейзер» с ускорением пошел вверх — Джин вдавило в пену сидения, — затем выровнялся и помчался в стальную ночь. Над головой висел единственный спутник Кодирона, маленький яркий Садирон. Внизу проплывали черные холмы, пустынные горы, тундра с комками оливково-серых медвежьих грибов. Один раз им попалось небольшое поселение, обозначенное линией желтых огней. Несколькими минутами позже слабое свечение на юге показало местонахождение Дельты, самого большого города на Кодироне.

— Гем, вы родились в Ангел Сити? — спросила Джин.

Бармен раздраженно фыркнул.

— Я? Черт возьми! Конечно, нет. Я с Брекстела на Алнитаке-пять.

— А как вы оказались здесь?

Гем легкомысленно дернул плечами.

— Попал в небольшую переделку. Один тип посчитал, что я не такой крепкий парень, каким себя считаю. Он ошибался. Я оказался прав.

— Ох!

Парень протянул руку и обнял Джин.

— Гем, мне нужна твоя помощь.

— Конечно, о чем речь. Но потом. Давай поговорим о нас.

— Нет, Гем, я серьезно.

— Что ты подразумеваешь под помощью? — осторожно спросил он. — Чем я могу помочь?

Джин сотвбрила рассказ, который не мог не вызвать его интереса. Она сказала, что старый владелец «Ацтека» Джо Парле владел долговыми расписками, которые считал бесполезными. В действительности они стоили целое состояние и должны быть где-то среди оставшегося от него имущества. Она желала поглядеть на них.

Удовольствие Гема слегка отравила мысль, что свидание с Джин не явилось следствием его неотразимости. С угрюмым видом он рванул «Мунчейзер» к высокой горной вершине, украшенной синими, зелеными и красными огнями.

— «Жаворонок Небес», — пояснил он. — Исключительно красивое место, для Кодирона, конечно. Сюда прилетают отдыхать со всей планеты.

«Жаворонок Небес» и в самом деле выглядел веселым и популярным заведением. Шестиугольный пилон вознесся на пятьдесят футов, сверкая волнами света, следствием применения кристаллов «звук — свет», которыми славился Кодирон. Бегущие огни отражались в куполах, корпусах и кабинах воздушных лодок, припаркованных рядом.

Тем схватил Джин за руку и зашагал через внешнюю террасу, гордо выставив вперед орлиный нос.

Девушка семенила сбоку, полуизумленная, полураздраженная. Они вошли в здание сквозь арку из медвежьих грибов, приятно и остро пахнущих. Человек в черном напыщенным жестом пригласил их в небольшую круглую кабинку. Когда они разместились там, кабинка тихо, с шелковой плавностью, заскользила по длинному эллипсу вокруг залы, кружась и вращаясь по всем осям.

Подъехала на силовых коньках официантка в ажурно-черном.

— Старомодный коктейль из виски, пива и дольки лимона, — сказал Гем.

— Лимонад, — сказала Джин. Гем поднял брови:

— Вот те на! Возьми что-нибудь покрепче. Иначе зачем мы сюда пришли!

— Я не люблю спиртного.

— Фу, — Гем состроил презрительную гримасу. Джин пожала плечами. Гем явно считал ее чем-то вроде синего чулка. Если бы он понравился ей, было бы забавно открыть ему иное. Но он не только высокомерен. Он зеленый юнец.

Подошел служитель и предложил напрокат силовые коньки. Гем вызывающе поглядел на Джин. Она покачала головой:

— Я не слишком ловка. Сразу перевернусь вниз головой.

— Это легко, — сказал Гем. — Погляди на этих двух… — он указал в сторону пары, которая танцевала посреди зала, кружась, скользя по воздуху во всех направлениях и, казалось, не тратя никаких усилий. — Ты сразу схватишь суть. Это легко. Лишь шевельни пальцем, если захочешь тронуться с места, нажми немного — и ты там. Чем сильнее жмешь, тем быстрее двигаешься. Чтобы остановиться, надо нажать пяткой.

Джин покачала головой.

— Я бы предпочла посидеть здесь и поговорить.

— Об этих расписках?. Она кивнула.

— Если поможешь, я уступлю тебе треть.

Гем сжал губы и прищурился. Джин поняла, что он обдумывал, как бы получить три трети вместо одной.

— Джо Парле понавешал на себя груду мусора, — с беззаботным видом продолжила девушка. — Некоторые из его расписок украдены, а те, что остались, требуют разъяснений. Я знаю, какие из них имеют ценность.

— М-м-м. — Гем отхлебнул коктейль.

— Я не знаю, кто сегодня владеет «Ацтеком», вещи Джо вполне могли сжечь, — пояснила Джин.

— Я могу провести тебя туда, — задумчиво сказал Гем. — Мансарда битком набита старым хламом. Годфри говорит, что все это осталось от Парле. Он собирался очистить чердак, да так и не собрался.

Чтобы скрыть возбуждение, Джин отпила глоток лимонада.

— Когда открывается заведение?

— В десять. Открываю я. Я работаю днем.

— Завтра я буду там в девять.

— Мы будем там вместе, — Гем наклонился вперед и многозначительно взял руку Джин. — Ты слишком красива, чтобы позволить тебе скрыться с моих глаз даже для…

Раздался резкий стук коньков о кабину. Кто-то хрипло закричал:

— Убери руки от моей девчонки! — Ив кабинку просунулось разъяренное круглое лицо. Джин заметила космы черных кудрей, широкий крепкий торс.

Гем несколько мгновений в удивлении и ярости смотрел на него, затем вскочил на ноги.

— Не указывай мне, что делать, ты… Черноволосый юноша повернулся к Джин:

— Джейд, вы можете катиться к черту,-с горечью бросил он. повернулся и вышел. Гем сел, окаменелый, словно статуя. Он совсем забыл о Джин и глядел теперь вслед черноволосому. Его рот искривился в усмешке, глаза словно остекленели. Он неторопливо поднялся на ноги.

— Не будьте ребенком, — будничным тоном произнесла Джин. — Сядьте и сидите спокойно.

Он не обратил внимания. Джин слегка подалась назад. Гем был опасен.

— Сядьте, — резко сказала она.

Усмешка Гема превратилась в оскал. Он перемахнул ограждение кабинки и мягким шагом, крадучись, пошел за черноволосым юношей.

Джин заерзала, сжимая в руках бокал. Позволить им подраться… Молодые бычки, молодые кабанчики… Она надеялась, что черноволосый парень вытрет о Гема ноги. Конечно, он сам поднял бучу. Почему он назвал ее Джейд? Она никогда не видела его раньше. Виновата ли здесь вездесущая Марта Колвел? Джин с интересом огляделась вокруг.

Минут через пятнадцать Гем вернулся к столу. Безумие слетело у него с лица. Молодой бармен был в синяках, одежда порвана и испачкана, но он явно остался победителем. Джин поняла это по тому, как он важничает, как задирает нос… «Глупое молодое животное,» — равнодушно подумала она.

— Слегка зафиксировал этого парня, — сообщил Гем приятным голосом.

Словарь Джин был не особенно богат, и слово «катарсис» в нем не значилось, но она подумала про своего спутника: «Отыгрался за свою незначительность на черноволосом парне и от этого чувствует себя лучше. Шаг к приличному человеку».

И в самом деле, Гем успокоился и остаток вечера держался тихо. В полночь он предложил уйти. Джин не протестовала. Она нигде не заметила ни черноволосого парня, ни девушки, которую можно было отождествить с племянницей Колвела.

В воздушной лодке Гем привлек ее к себе и страстно поцеловал. Джин посопротивлялась немного, потом расслабилась. «Почему бы и нет, — подумала она. — Это легче, чем бороться с ним». Хотя ей и не хотелось повышать самооценку бармена.

Восход солнца на Кодироне сопровождался уникальным явлением: сине-белый занавес, словно веко, падал на линию горизонта, будто спускался затвор, изгоняющий мрак и дающий дорогу ледяному свету кодиронского дня. Эффект приписывался флюоресцирующей компоненте воздуха, которая активизировалась излучением местного солнца, а резкая линия раздела объяснялась маленькими угловыми размерами его диска — почти точечного источника света.

Джин тихо выскользнула из комнаты, как раз вовремя, чтобы успеть к представлению. Длинная и пустынная Мейн-стрит потонула в синей тьме. Ветер ударил Джин в лицо. Она сердито облизнула губы и задумалась о том, где бы позавтракать. Когда-то припозднившихся пьяниц, игроков и пресытившихся клиентов обоих городских борделей обслуживали неряшливые кофейни на Райском бульваре. Возможно, они еще существовали.

Джин дрожала от ветра, хлеставшего с голых скал Кодирона. Она подняла воротник темно-синего жакета. Девушка ощущала, что кожа ее стала грязной и скользкой, но в столь ранний час в ванных отеля не было горячей воды — при помощи таких вот экономических мер «Санхауз» достигал показного великолепия. Поверхностный блеск и внутренние пороки — точно так же, как у некоторых людей. Джин припомнила Гема Моралеса. Рот ее растянулся в презрительной улыбке. Самонадеянный напыщенный глупец. Он с таким важным видом удалился от дверей отеля, довольный собой… Джин выбросила его из головы. В огромной Вселенной он был атомом, пусть наслаждается собой, продвигая ее расследование.

Девушка дрожала. Было и в самом деле очень холодно и очень рано для каких-либо дел. Наверное, вожделенный чердак все еще в клубах табачного дыма, запахе пива и парах виски. А старый хлам покажется липким от въевшейся грязи, многолетней пыли, но она и не ожидала ничего иного. В любом случае сортировать старые вещи Джо Парле будет куда менее хлопотно без Гема Моралеса.

Джин привычно свернула на Райский бульвар у здания суда и увидела впереди желтые огоньки кафе «Нью-Йорк». Она скользнула внутрь и села у стойки рядом с сопящим рабочим фермы, все еще осоловелым после ночной пирушки. Она тихо пила кофе и жевала пирожное, поглядывая на себя в зеркало за стойкой — очень красивая девушка с густыми коротко остриженными черными волосами, кожей цвета старой слоновой кости, большим бледно-розовым ртом и изящным подбородком, огромными черными глазами, которые порой распахивались от возбуждения, а иногда становились узкими щелочками под густыми ресницами… «Я буду красивой очень долго,-подумала Джин, — если не дам себе выдохнуться. И дело не в том, что мне только семнадцать, можно сказать, расцвет девичества. Все дело в моей жизненной силе».

Она покончила с кофе и вышла обратно на Райский бульвар. Мейн-стрит уже пронизывали бело-голубые утренние лучи, все углы, все выступы ловили свет и светились сами, словно в огнях Святого Эльма.

Впереди, темный и облезлый, вырос фасад таверны «Старый Ацтек», первого ее жилища.

Джин обошла вокруг и последовала хорошо знакомым путем: сперва на крышу сарайчика-пристройки для продуктов, затем дернуть за жалюзи, с виду казавшиеся прочными, — и открывался проход внутрь. Спрыгнуть на лестницу, перевести дыхание и, держась за стену, по узеньким ступенькам взобраться на чердак.

Джин вслушалась. Ни звука. Не колеблясь, она толкнула запыленную дверь. Остановилась в проеме, и тут же нахлынули воспоминания, перехватывая дыхание и переполняя жалостью к черноглазой маленькой негоднице, которая когда-то спала здесь. Девушка заморгала, затем отодвинула эмоции в сторону. Огляделась. Сквозь грязное окно сочился свет. Груда грязных коробок — все что осталось от забулдыги Джо Парле.

Как и опасалась Джин, все было пыльное, сырое и липкое и пахло эманациями бара. В первой коробке она нашла счета, расписки, оплаченные чеки. Во второй лежал фотоальбом, который она отложила в сторону, а также множество оптических дисков. Третий хранил… Она настороженно подняла голову и прислушалась. Вкрадчивый скрип пола. Джин набрала в легкие воздуха и повернулась. В дверях, глядя на нее, стоял Гем Моралес. Он слегка улыбался, скаля зубы. Очень неприятная улыбка.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — сказал он тихо.

— И я думала, что найду здесь тебя. Гем сделал шаг в комнату.

— Вы занялись немножечко воровством… Джин увидела, что лицо его застыло как прошлой ночью. Она напряглась.

— Гем!

— Да?

— Ты боишься смерти?

Он не ответил, но стоял наготове, как кот перед прыжком.

— Один неверный шаг, и ты умрешь, — предупредила девушка.

Он беспечно шагнул вперед.

— Стой, где стоишь!

Он приблизился еще на шаг и потянулся к ней.

— Еще два шага, Гем… — Джин показала ему то, что держала в руках, — маленький брусочек, не более спичечного коробка. Из крошечной дырочки в передней грани вылетала игла, способная на шесть дюймов вонзиться в человеческую плоть, где тончайшая нить из митрокса взрывалась. Гем замер.

— Ты не осмелишься. Ты не осмелишься меня убить!

У него не хватало умственных способностей постичь, что Вселенная может существовать без него, Гема Моралеса. Дернув плечами, он шагнул вперед. Игла щелкнула в воздухе, всколыхнула материю рубашки. Джин услышала, как внутри бармена что-то глухо хлопнуло, затем тело рухнуло на пол, слегка содрогнувшийся от удара.

Девушка поморщилась и не спеша засунула брусочек обратно в рукав. Потом вернулась к коробкам. Возможно, ей не следовало подстрекать Гема болтовней о спрятанном богатстве, не честно искушать того, кто так глуп, так слаб.

Она вздохнула и открыла третью коробку. В ней, как и в четвертой, лежали календари. Джо Парле хранил календари, отмечая красным карандашом день за днем. Джин видела, как он покрывал каракулями пустые места. Памятные записки, что ли, — Джин тогда не умела читать. Она взяла календарь семнадцатилетней давности, перелистала. Январь, февраль, март — ее глаз поймал каракули, выцветшие черные чернила: «Сказать Молли в последний раз, чтобы забрала свое чертово отродье». Молли. Имя ее матери было неизвестно. А кто такая Молли? Любовница Джо? Возможно ли, что сам Джо Парле был ее отцом? Джин подумала и решила, что нет. Слишком много раз Джо поносил судьбу, которая заставила его заботиться о девочке. И еще она вспомнила, как однажды, Джо напился до белой горячки, до кошмаров. Она тогда уронила на пол кастрюлю, звон заставил нестройно зазвучать паутину его нервов. Джо закричал голосом, тонким, как корнет-а-пистон. Он проклинал ее присутствие, ее лицо, зубы, сам воздух, которым она дышала. Он бездумно и дико кричал, что скорее убьет эту девчонку, чем посмотрит на нее, что продержит ее только до тех пор, пока та не подрастет, а потом продаст. Это разрешало вопрос. Если она частица его тела, он бы хоть иногда возился с ней, показывал бы себя с лучшей стороны. Она бы могла стать для него началом новой жизни. Нет, Джо не был ее отцом.

Но кто такая Молли? Джин подняла альбом с фотографиями и замерла. Шаги на улице затихли. Она услышала, как загремела входная дверь, как позвали кого-то, но не поняла кого. Затем снова дребезжание, шаги удалились. Тишина. Джин села на коробку и открыла альбом.

На первых двух картинках было детство Джона Парле. Десяток снимков венерианского дома на сваях, очевидно на Бренди-Бич. Маленький мальчик в рваных розовых шортах, в котором она узнала Джо, стоял рядом с пышногрудой женщиной с суровым лицом. Через несколько страниц Джо стал молодым человеком. Он позировал у старого воздушного автобуса «Дюрафлайт». На заднем плане виднелись корявые коричнево-белые кисточные деревья, местом действия все еще была Венера. На следующей странице только одна картинка: миловидная девушка с пустоватым выражением лица. Зелеными чернилами было накарябано: «Слишком плохо, Джо».

Действие переместилось на Землю. Бар, ресторан, большой групповой снимок, где Джо, безмятежный и напыщенный, стоял среди десятка мужчин и женщин, явно его служащих. Дальше в альбоме было только несколько фотографий. Очевидно, по мере того как таяло состояние Джо, он лишался энтузиазма сниматься. На двух фотографиях, профессионально выполненных, была женщина, блондинка с отливающими медью волосами, явно хозяйка приема. Подпись гласила: «Славному малому. Вирли».

Оставалась только одна фотография, с таверной «Ацтек» двадцатилетней давности — так рассудила Джин по облику Джо. Он стоял в дверях, с одной стороны от него были два бармена в безрукавках и швейцар, азартный игрок, как помнила Джин, а с другой — четыре женщины в вызывающих позах. Подписано было: «Джо и компания». Под каждой фигурой стояло имя: «Вирли, Мей, Тата, Молли, Джо, Батч, Карл, Хофам».

Молли! С пересохшим горлом Джин изучала лицо. Ее мать? Большая тучная женщина с грубым обликом. Черты лица мелкие, рыхлые, словно тесто, словно трепещущий свиной бок.

Молли. Какая она, Молли? Трудно было не угадать ее профессию, а значит, мало надежды на то, что она все еще живет по соседству.

Джин раздраженно вернулась к календарю, перелистала еще несколько месяцев назад… За два года до ее рождения она нашла заметку: «Внес залог за Молли и Мэй». Больше ничего. Джин на мгновение задумалась, взвешивая все. Если эта отвратительная Молли ее мать, кто мог быть ее отцом? Джин фыркнула. Вряд ли Молли сама это знала.

Сделав усилие, Джин вернулась к лицу цвета свиного жира, к маленьким свинячьим глазкам. Они ранили ее. Значит, это ее мама. Глаза внезапно наполнились слезами, рот скривился. Джин продолжала смотреть, словно отбывая покаяние. А каких родителей она ожидала? Барон Понтеммы со своей леди в беломраморном замке?.. «Плохо быть такой развитой, — печально вздохнула Джин. — Может, у меня выдающийся отец?

Должно быть, он очень здорово напился». Мысль ошеломила ее. Она оторвала фото, сунула в карман и нерешительно поднялась на ноги. Пора уходить.

Джин упаковала коробки и нерешительно посмотрела на тело Гема. Не слишком хорошо оставлять его здесь, на чердаке… Ничто, связанное с Гемом, не могло быть слишком хорошим. Он может проваляться здесь неделю, месяц… Она почувствовала тошноту, которую сердито подавила: «Не глупи, ты, дура».

Надо бы вытереть отпечатки пальцев…

Раздался грохот в наружную дверь. Хриплый голос позвал: «Гем! Гем!..» Джин побежала к двери. Пора уходить. Кто-то, наверное, видел, как Гем входил сюда.

Она соскользнула вниз по лестнице, вылезла меж пластин жалюзи на крышу сарайчика, поставила их наместо, соскользнула на землю и поднырнула под покосившуюся ограду, выходившую в тупик Алоха. Через десять минут Джин оказалась в своей комнате в «Санхаузе». Сбросив одежду, стала под душ.

Лоснящийся ленивый служащий в здании суда заворчал, когда Джин скромно обратилась к нему со своей просьбой.

— О, прошу вас, — сказала Джин, улыбаясь и глядя чуть в сторону: эта старая уловка придавала ей вид мечтательного очарования, магической дерзости и немыслимой, невообразимой красоты.

Служащий облизнул багровые отвислые губы:

— Ладно, ладно… Такая юная девушка, как вы, должна путешествовать со своей мамочкой. Ну, давайте.

Джин не сообщила ему, что именно мать-то она и искала.

Они стали вместе просматривать файлы на экране.

— В тот год мы трудились как пчелы, — пожаловался служащий. — Но мы должны найти это имя, если… ну, вот Молли. Молли Салмон. Это она? Арестована за бродяжничество и употребление наркотиков двенадцатого января, пребывала в Доме Реабилитации до первого февраля. Залог внес Джо Парле, он владел салуном на Райском бульваре.

— Это она, — взволнованно сказала Джин. — Когда ее освободили?

— У нас таких сведений нет. Наверное, когда подавили ее пристрастие к наркотикам, через год или два.

Джин принялась вычислять, пожевывая губу маленькими острыми зубками и хмурясь. Молли должны были выпустить где-то очень незадолго до ее рождения. Клерк смотрел на нее как старый серый кот, но молчал. Джин неуверенно спросила:

— Наверно, эта… Молли Салмон живет сейчас где-нибудь рядом?

Чиновник смущенно повертел в руках значок на лацкане.

— Ну, молодая леди, там вам едва ли стоит показываться.

— Где она живет?

Служащий поднял голову и встретился с ней взглядом.

— Это за городом, на Меридианальной дороге, за Эль Панатело. Трактир «Десятая Миля».

Меридианальная дорога кружила вокруг трех вулканических конусов, которые формировали профиль окрестностей Ангел Сити, затем ныряла, как колибри, в каждую из старых шахт и оканчивалась в Плагханской долине. Десять миль по дороге — это шесть миль по воздуху, и через несколько минут кэб досадил Джин рядом с ветхим домом.

Дома Десятой Мили появились, когда люди пришли трудиться в суровую враждебную глушь. Когда были построены города, когда явилась цивилизация со своим комфортом и умеренностью, дома Десятой Мили стали тихой заводью, утопавшей в янтарном полумраке. Раньше здесь замечали только слишком молчаливых, теперь же комнаты покрылись пылью и даже шаги казались громом.

Джин бодро взбежала по ступенькам из каменной пены. Салун был пуст. Вдоль черной стены с зеркалом располагалась стойка бара, на полках разместились сотни сувениров прошлых лет: отборные кристаллы «звук-свет», окаменевшие останки троттеров и других вымерших обитателей Кодирона, буры, композиция из шести шахтерских касок с именами их владельцев.

— Что вы хотите, девушка? — Проскрежетал полный подозрительности голос.

Джин обернулась и увидела старика с орлиным носом, сидящего в углу. Глаза у него были голубые и пронзительные, а гребень седых волос придавал сходство со старым белым попугаем, которого внезапно разбудили.

— Я ищу Молли, — сказала Джин. — Молли Салмон.

— Здесь такой нет. Что вы от нее хотите.?

— Я хочу поговорить с ней.

Челюсть старика сначала пошла вверх, затем вниз, словно он жевал что-то очень горячее.

— О чем?

— Если она захочет, чтобы вы узнали, она скажет вам сама.

Подбородок старика дернулся.

— Девушка, а вы очаровательная нахалка, не так ли?

Сзади прозвучали мягкие шаги. В комнату вошла женщина в неряшливом вечернем платье и с явной язвительностью поглядела на Джин.

— Эй, где Молли? — рявкнул старик.

— Она пришла работать? — Женщина указала на Джин. — Я этого не потерплю. Я устрою скандал. В ту же минуту, когда эта молодая шлюха обоснуется здесь.

— Я всего лишь хочу поговорить с Молли.

— Она наверху… чистит ковер. — Женщина повернулась к старику. — Пейсли снова загадил его. Если ты раз и навсегда выгонишь эту пьянь, я по гроб жизни буду тебе благодарна.

— Деньги есть деньги, — пожал плечами старик.

Джин начала осторожно взбираться по лестнице, но проход загородила массивная женская фигура. Женщина несла ведро и щетку. Когда свет упал на ее лицо, Джин узнала женщину с фотографии Джо Парле. Правда, облик ее несколько изменили двадцать лет плохого здоровья, отвратительный характер и сотня фунтов прокисшей плоти.

— Молли? — отважилась спросить Джин. — Вы Молли Салмон?

— Да. Ну и что?

— Я хотела бы поговорить с вами. Наедине. Молли покосилась на нее и бросила злой взгляд в сторону салуна, где старик и женщина с нескрываемым интересом прислушивались к ним.

— Ладно, пошли отсюда.

Она толкнула расшатанную дверь и заковыляла наружу, на боковую веранду, выходившую в унылый садик, где росли черные гремучие кусты, странствующая лоза, ржавые грибы. Там Молли плюхнулась в плетеное кресло, которое чуть не развалилось под ее весом.

— Так в чем дело?

Воображение Джин никогда не рисовало ей именно такую картину встречи. Что говорить? Глядя в пухлое белое лицо, ощущая кислую женскую вонь, Джин почувствовала, как слова застревают у нее в горле… Внезапно в ней вспыхнула злость.

— Семнадцать лет назад вы оставили ребенка у Джо Парле в Ангел Сити. Я хочу знать, кто был отец той девочки.

Лицо Молли Салмон совершенно не изменилось.

— Я часто гадала, кем стал этот ребенок… — сказала она низким грубым голосом.

— Это был не ваш ребенок? — с внезапной надеждой спросила Джин.

Молли горько рассмеялась:

— Не убегайте от себя. Это мое отродье, я в этом не сомневаюсь, ну как можно в этом сомневаться… Откуда вы узнали?

— Джо вел что-то вроде дневника… Кто был отец? Джо?

Женщина нелепо-величественно выпрямилась:

— Джо Парле? Гм… да нет.

— Тогда кто?

Молли изучающе оглядела Джин лукавыми глазами.

— Похоже, у вас в жизни все идет хорошо.

— Я знала, что к этому подойдет, — кивнула Джин. — Сколько?

Цена Молли оказалась удивительно скромной — возможно, это определялось тем, какое значение она придавала разговору.

— Ну, десять… двадцать долларов. Чтобы оплатить мое время, и только.

Джин дала бы ей сотню, тысячу.

— Вот.

— Благодарю вас, — чопорно произнесла Молли Салмон. — Теперь я расскажу вам все, что знаю об этом странном деле.

— Ладно! Кто мой отец?

— Никто, — ответила Молли.

— Никто?

— Никто.

Джин помолчала, затем проговорила:

— Должен же быть кто-то.

— Никто не может это знать лучше меня, я заявляю вам это с полной уверенностью, — величественно заявила женщина.

— Может, вы тогда немного перебрали? — с надеждой предположила Джин.

Молли критически посмотрела на нее:

— Очень умно для такой маленькой мозглячки… А, ладно, пропади все пропадом… Я была тогда ненамного старше вас, и была чертовски привлекательной… Глядя на меня сейчас, вы никогда не подумаете этого…

— Кто мой отец?

— Никто.

— Это невозможно! Молли покачала головой:

— Тем не менее это так. А почему я знаю? Потому что была там, за решеткой, в Доме Реабилитации, и была за решеткой два года. Затем, поглядев на себя, я сказала: «Молли, ты толстеешь». Потом я сказала: «Наверное, газы». А на следующий день я сказала: «Молли, если бы эта чертова тюрьма не смахивала на аквариум для золотых рыбок, где каждую минуту на тебя пялятся чьи-нибудь глаза, хотя ты и не видела ни одного мужчину, кроме старика Колвела и директора…»

— Колвел!

— Колвел был там доктором, холодный как рыба… Бог видит, холоднющая рыба… В любом случае, я сказала себе…

— А не могло быть так, что Колвел?..

— Колвел? — фыркнула Молли. — Правдоподобнее повесить это на Архангела Гавриила. Этот старый… — она разразилась непристойным бормотанием. — Я до сих пор мечтаю поймать этого слюнтяя, неженку, этого урода, который не дал мне выйти, когда истек мой срок! Он объявил, что я больна и нужно подождать! А сам ничего не делал, чтобы лечить. Я сама вышла оттуда. Я уехала на грузовике, который оказался там внутри, и он ничего не мог поделать, потому что вышел мой срок и задерживал он меня незаконно. И затем я пошла к врачу, старому доктору Уэлшу, и он сказал: «Молли, ваша единственная проблема в том, что вы беременны». А дальше вы уже знаете. Есть ребенок, а я без средств к существованию и без хахаля, нуждаюсь в свободе, так что пришлось отнести ее к моему хорошему другу Джо. А то, что он изредка поднимал шум…

— А как насчет директора?

— Что насчет директора?

— Мог он?..

Молли скептически фыркнула:

— Только не старый пень Ричард. Он у нас никогда даже не показывался. Кроме того, его дурила молодая мозглячка в офисе.

Раздался гудящий звук мотора. Джин выскочила в сад и вытянула шею в сторону удаляющейся воздушной лодки. «Какого черта… я сказала ему ждать. Как я вернусь в Ангел Сити?»

— Ну-ну, — донесся пронзительный голос снизу. — Ну-ну, это в самом деле настоящий реликт прошлых дней.

Молли Салмон тяжело встала на ноги.

— Этот голос! — Лицо ее налилось нездоровым багрянцем. — Я никогда не забуду его. Это Колвел.

Джин последовала за ней в салун.

— Эй, ты, уродец с кислой мордой, какого черта тебе здесь надо? Давным-давно я поклялась, что если поймаю тебя где-нибудь, то оболью помоями, и именно так я сейчас и сделаю… сейчас я возьму ведро… — Молли повернулась и, тяжело дыша, удалилась по коридору.

— Это вы отослали мой кэб, мистер Колвел? — поинтересовалась Джин.

Колвел поклонился:

— Да, мисс Парле. Я хочу показать вам свое цыплячье ранчо и думаю, именно сегодня вам удобнее всего принять мое предложение.

— Предположим, я не захочу. Как я тогда вернусь в Ангел Сити?

Колвел сделал элегантный жест.

— Естественно, я доставлю вас туда, куда вы пожелаете.

— Предположим, я не захочу с вами лететь? Колвел покраснел:

— В этом случае я, конечно, виновен в том, что навязываю вам свое общество, и могу предложить только свои извинения.

В комнату, пыхтя от ярости, вбежала Молли Салмон с ведром. Колвел с поразительной живостью, однако ничуть не пожертвовав своим величием, попятился на веранду. Молли выскочила следом. Колвел отступил дальше, во двор. Молли сделала еще несколько шагов и выплеснула содержимое ведра в его направлении. Колвел избежал помоев, потому что успел отскочить на добрых двадцать футов. Молли взмахнула кулаками.

— И больше не появляйся на Десятой Миле, а то тебе худо будет, очень худо, ты, грязная свинья… — И она добавила еще несколько непристойностей.

Квадратная, с рыхлым, как тесто, лицом женщина, которая гоняется за элегантным Колвел ом с ведром помоев, — этого оказалось слишком много для Джин. Она разразилась искренним смехом. Но одновременно из глаз брызнули слезы. Ее отец и ее мать. Несмотря на бурные протесты Молли, Джин помнила, что у Колвела была дочь, похожая на нее: Марта, Санни, Джейд, как бы ее ни звали.

Не взглянув на Джин, Молли триумфально удалилась в салун. Подошел Колвел, сердито вытирая лоб.

— Я не пожалею расходов, я подам на нее в суд, и ее приговорят…

— Вы мой отец? — спросила Джин.

Колвел бросил на нее быстрый изучающий взгляд.

— С чего вы взяли? Это очень любопытный вопрос.

— Молли моя мать. Она говорит, что забеременела, когда поблизости был только один мужчина.

Колвел решительно покачал головой:

— Нет, мисс Парле. Если даже отбросить вопросы морали, смею вас уверить, я человек утонченных вкусов и умею разбираться в людях.

Джин призналась себе, что сочетание в любовных делах Молли и Колвела труднопостижимо. Но кто тогда ее отец?

Колвел скорбно поднял брови, словно не желал причинить боль, которую тем не менее должен был причинить.

— Похоже… извините меня, я буду груб. Я чувствую, вы, хотя и молоды, но реалистка. Отношения вашей матери с мужчинами были таковы, что ответственность за отцовство ни на кого конкретно возложить нельзя.

— Но она была в Доме Реабилитации. Она говорит, что не видела ни одного мужчины, кроме вас.

Колвел с сомнением покачал головой:

— Наверное, вам лучше всего посетить старый дом. Он примыкает к моему…

— Запомните раз и навсегда. Я не интересуюсь вашими цыплятами. Я хочу вернуться в Ангел Сити, — отрезала Джин.

Колвел склонил голову в знак поражения:

— Ну, пускай Ангел Сити. Я приношу извинения за свою самонадеянность.

— Где ваша лодка? — резко спросила Джин.

— Здесь, за этой берлогой. — Он провел ее вокруг ржаво-белой массы грибов.

Воздушная лодка была старой и величавой. Слова «Кодиронский Дом Реабилитации» были закрашены, но контуры букв вполне читались. Колвел откинул дверцу. Джин заколебалась и задумчиво посмотрела на трактир «Десятая Миля».

— Что-нибудь забыли? — вежливо спросил Колвел.

— Нет… думаю, нет. Колвел терпеливо ждал.

— Да, еще одно, мистер Колвел, — сердито сказала Джин. — Возможно, я молода и много чего не знаю, но…

— Да?

— Я страшно вспыльчива. Так что летим в Ангел Сити.

— В Ангел Сити… — задумчиво повторил Колвел.

Джин прыгнула в лодку. Колвел захлопнул дверцу, обошел кругом. Затем, словно его осенило, откинул панель моторного отсека.

Джин настороженно наблюдала. Похоже, он что-то подсоединял, не слишком важное.

Внутри кэба был спертый воздух, пахло лаком и озоном. Джин услышала, как включилась вентиляционная система, наверное, именно с ней возился Колвел. Воздух стал холодным и свежим. Очень свежим. Запахло сосновыми иголками и сеном. Джин глубоко вздохнула. В носу защипало… Она нахмурилась. Странно. Она решила… Но Колвел закончил и снова обошел вокруг лодки. Приблизился к дверце и заглянул в кабину. Джин видела его лицо только краешком глаза и не могла заметить его выражение. Ей показалось, что он кивнул ей и улыбнулся.

Колвел не торопился влезать в лодку. Стоя рядом, он смотрел вдаль, в долину, на три вулканических конуса, три черных пня на фоне тусклого неба. Аромат сосновых иголок и сена глубоко проник в легкие Джин, казалось, пронизал все ее тело. Она почувствовала легкое раздражение… Наконец Колвел открыл дверцу и подержал ее широко распахнутой. Ветер Плагханской долины устремился в салон, неся с собой привычный запах выветренных скал и пыли.

Колвел осторожно понюхал воздух и в конце концов влез в лодку и закрыл дверцу. Лодка задрожала. Трактир «Десятая Миля» превратился в миниатюрный макет внизу. Они летели на север. Ангел Сити был на юге.

Джин протестующе застонала. Колвел самодовольно улыбнулся:

— В былые дни мы иногда перевозили буйных пациентов. Очень хлопотная затея, пока мы не установили бак с успокоительным, соединенный с вентиляцией.

Джин тяжело дышала.

— Через два часа будете как новенькая, — снисходительно произнес Колвел. Он начал жужжать под нос песенку, сентиментальную старую балладу.

Лодка перевалила через гребень и закачалась в мощных воздушных потоках, затем спустилась в долину. Впереди вырос огромный черный эскарп. Яркий синеватый свет солнца, отражаясь от контрфорсов утеса, бил в лицо.

Лодка летела высоко над землей. "Утес возвышался над ними. Лодка дрожала и вибрировала. Вскоре показалась кучка розовых зданий, гнездо под скалой.

— Видите, куда мы летим? — заботливо спросил Колвел. — В течение некоторого времени это место будет вашим домом. Не беспокойтесь, вам у нас понравится. — Он продолжал напевать. — И ваши деньги будут вложены в хорошее дело. — Он стрельнул в нее взглядом. — Вы сомневаетесь? Вам не нравится моя идея? Но я продолжаю настаивать на ней. Вам понравится, потому что вы станете одним из моих маленьких цыпленочков. — Идея восхитила его. — Одним из моего маленького выводка… Впрочем, всему свое время, я не хочу волновать вас…

Лодка направилась к сверкающей на солнце группе розовых зданий.

— Это одно из поселений Троттеров, — благоговейным тоном пояснил Колвел. — Настолько древнее, что человек не может себе даже вообразить это. Здесь прямо-таки концентрируется солнце. Видите, я говорю вам одну только правду. Должен сознаться, ныне мое предприятие в запустении, в прискорбном запустении. О выводке забочусь только я и мой маленький штат… Теперь, когда мы станем богатыми, то, возможно, произведем кое-какие изменения. — Он пробежал взглядом по группе зданий, и ноздри его раздулись. — Отвратительно! Худшее из наследства столетий — рококо Ренессанса. Розовая штукатурка по добротной каменной стене… Но там, где терпят неудачу желания и надежды, помогут деньги. — Он прищелкнул языком. — Возможно, мы переедем на какую-нибудь более теплую планету: земля Кодирона слишком уныла и сурова, а кости мои начинает морозить лихорадка. — Он засмеялся. — Я несу вздор… Если вам наскучило, прервите меня… А вот мы и сели. Мы дома.

Поле зрения Джин ограничивали ярко-розовые стены. Она почувствовала толчок. Дверца открылась. Краешком глаза она заметила усмехающееся желтое лицо худощавой крепкой женщины. Чьи-то руки помогли ей спуститься на землю, другие руки обыскали ее. У нее забрали брусочек с дротиками и скрученный в кольцо пластмассовый нож. Она услышала, как удовлетворенно закудахтал Колвел. Какие-то руки потянули ее в полумрак здания. Они прошли через пустой гулкий зал, освещаемый рядом высоко расположенных узких окон. Колвел остановился у тяжелой двери, повернулся, и лицо его оказалось в поле зрения Джин.

— Когда мой маленький выводок становится слишком беспокойным, его приходится запирать… Но доверие рождает доверие, и… — его голос затерялся в грохоте дверных петель.

Джин вошла внутрь. Лицо за лицом оказывались в цоле ее зрения. Взволнованное лицо за взволнованным лицом. Словно она смотрела на ряд зеркал. Снова и снова на нее глядело ее собственное лицо.

Она почувствовала под собой что-то мягкое, и теперь у нее перед глазами оказался потолок. Она услышала голос Колвела.

— Это ваша давно потерянная сестра, она наконец к нам вернулась. Думаю, скоро вас ждут хорошие новости.

Что-то горячее, причиняющее жгучую боль, тронуло ее запястье. Она лежала, глядела в потолок и тяжело дышала. Боль слегка стихла. Ее веки захлопнулись.

Джин скрытно, из-под ресниц изучала девушек. Их было шесть. Стройные, темноволосые, с беспокойными умными лицами. Волосы длиннее, чем у нее. Наверное, они сами были мягче и женственней Джин. Но самое главное, несмотря на одинаковую с ней внешность, они отличались от нее.

На них была одинаковая, напоминавшая униформу, одежда — белые по колено бриджи, свободные желтые блузки, черные сандалии. Несомненно, они скучали и были угрюмы, если не злы.

Джин села на кровати и от души зевнула, словно до сих пор не назевалась в жизни. Чувства ее обострились, к ней возвратилась память. Девушки настороженно замерли на своих кроватях. «Надо их понять, — сказала себе Джин, — попробовать поставить себя на их место».

— Ну, — сказала Джин, — что вы тут торчите без дела?

Девушки слегка зашевелились, каждая чуть изменила позу, словно повинуясь общему импульсу.

— Меня зовут Джин. — Она встала, потянулась, пригладила волосы и оглядела комнату. Спальное помещение в старом Доме Реабилитации.

— Чертова крысиная нора. Интересно, слышит ли нас сейчас старый пень Колвел?

— Слышит?..

— Есть ли здесь всякие проволочки для подслушивания? — Она заметила непонимание на их лицах. — Подождите, сейчас поглядим. Иногда микрофоны легко обнаружить, иногда нет.

Подслушивающая аппаратура должна располагаться у двери или у окна, чтобы легче провести провода. Беспроволочная система казалась в этой голой комнате роскошью. Джин_обнаружила шишечку именно там, где и рассчитывала найти ее, над дверью. Экранированные провода вели сквозь дыру. Она оторвала ее и показала остальным.

— Вот. Колвел мог слышать каждое ваше слово. Одна из девушек боязливо взяла приборчик.

— Значит, вот как он всегда узнает, что происходит… Как вы определили, что микрофон там?

— Ерунда, привычка… — пожала плечами Джин. — Почему нас здесь заперли? Мы в тюрьме?

— Не знаю, как вы, а мы наказаны. Когда Колвел улетел на Землю, некоторые из нас на грузовой лодке отправились в Ангел Сити… У нас редко бывает шанс. Колвел рассвирепел. Он заявил, что мы все можем испортить.

— Что все?

Девушка сделала неопределенный жест.

— Через некоторое время, очень скоро, мы все будем богатыми. Так говорит Колвел. Мы будем жить в хороших домах, будем делать все, что захотим. Но прежде он должен найти деньги. Я больше ничего не могу припомнить.

— Черри отправилась за деньгами, — сказала другая девушка.

Джин заморгала.

— Есть еще одна?

— Нас было семеро. Вы восьмая. Черри полетела сегодня утром в Ангел Сити. Ей поручено сегодня достать деньги. Я думаю, следующим пакетботом она отправится на Землю.

— О… — только и сказала Джин. Это выглядело вполне правдоподобно. Сейчас она почувствовала размах замысла Колвела.

— Дайте мне посмотреть ваши руки, — попросила она.

Девушка безразлично протянула руку. Джин сравнила ее со своей, затем прищурилась.

— Глядите, одинаковая.

— Конечно, одинаковая.

— Почему «конечно»?

Девушка посмотрела на Джин с полупрезрительным изумлением.

— Вы не знаете?

— Я ничего не знаю, — покачала головой Джин. — Ну, слышала всякую болтовню в Ангел Сити, но пока не увидела вас, считала, что я одна, одна-единственная. И вдруг здесь еще шесть.

— Еще семь.

— Еще семь. Я и на самом деле очень удивлена, но до конца не поняла, что к чему.

— Колвел говорит, что мы должны быть ему благодарны. Но никто из нас его не любит. Он не позволяет нам ничего делать.

Джин вгляделась в шесть лиц. Девушки были лишены кое-каких ее качеств. Жизненной силы? Своенравности? Джин попыталась постичь разницу между собой и остальными. Они казались столь же прекрасными, столь же своенравными, как она сама. Но они не привыкли думать за себя. Слишком много их было. Они одинаково реагировали на одни и те же стимулы, имели одинаковые мысли. Среди них не могло быть борьбы за лидерство.

— Разве вам не любопытно, откуда я взялась? — спросила она. — Вы, кажется, совершенно ничем не интересуетесь.

— Ох, — девушка пожала плечами. — Все любопытство кончилось.

— Да, — сказала Джин. — Похоже, правда… Мне здесь не нравится.

— Нам тоже.

— Почему же вы не уйдете? Не сбежите? Все девушки рассмеялись:

— Куда бежать? Через двести миль голых скал? И что потом? Чтобы улететь с Кодирона, у нас нет денег.

Джин презрительно фыркнула:

— Девушки, которые хорошо выглядят, всегда могут найти деньги.

— Как? — искренне заинтересовались они.

— О, есть способы. Похоже, вы никогда не путешествовали.

— Нет, мы видели несколько фильмов, смотрели телевизор и читали книги.

— Книги вам подбирал Колвел?

— Да.

— Старый лицемер. С чего это все началось? Девушка, сидевшая рядом, пожала плечами. Рукав ее блузки задрался, и на обнаженном запястье виднелась татуировка. Джин наклонилась вперед и прочла: «Фелйсия». Взбудораженная внезапным воспоминанием, она взглянула на собственное запястье. Татуировка на ее матовой коже гласила: «Джин». Теперь она по настоящему разозлилась:

— Клеймить нас, как скот! Никто не разделил ее возмущения.

— Он говорит, что должен как-то различать нас.

— Чертов старый негодяй… Однако в некотором смысле он… — Ее голос замер. — А как вышло, что все мы одинаковы?

Фелисия смотрела на нее яркими рассудительными глазами.

— Вам надо спросить Колвела. Нам он не объяснял.

— Но ваши матери? Кто ваши матери? Фелисия поморщилась:

— Давайте не будем о грустном.

— Вы видели старую Свенску, женщину, которая помогла вам войти? — спросила соседняя девушка. — Это мать Фелисии.

— О-о-о-х! — застонала Фелисия. — Я долбила тебе столько раз! Никогда не напоминай мне об этом! Не забудь свою покойную мать, у которой была только половина лица…

Джин заскрежетала зубами и зашагала туда-сюда по комнате.

— Я хочу выйти из этой проклятой тюрьмы… Я бывала в тюрьмах, домах призрения, лагерях, приютах для сирот и всегда убегала. — Она подозрительно оглядела шесть лиц. — Может быть, вам очень нужен Колвел? Мне нет.

— Нам тоже. Но мы ничего не можем сделать.

— А вы не пробовали убить его? — поинтересовалась Джин. — Пырнуть ножом, и всего делов. Я попробую, если представится случай…

В комнате стояла гробовая тишина.

— Знаете ли вы, за чьими деньгами собирается Черри? — продолжала Джин. — Нет? Ну? За моими. У меня их очень много. Как только Колвел узнал это, он начал гадать, как их забрать. Теперь он послал к моему поверенному Черри. Рассказал ей, что делать, как извлечь из Майкрофта деньги. Майкрофт не почувствует разницы. Потому что она не просто такая, как я. Она и есть я. Даже отпечатки пальцев.

— Конечно.

— Вам никогда не приходилось ни работать, ни сражаться, — сердито воскликнула Джин. — Вы лишь сидите кружком, как собачки. Колвел зовет вас цыплятами. Вы свыклись с этим… с этим… — слова изменили ей, и она сделала яростный жест.

— Очень интересно, Джин… Могу я пригласить вас на несколько минут для беседы? — произнес сухой язвительный голос.

Девушки задвигались, испуганно уставившись на дверь. На пороге стоял Колвел. Джин, пристально посмотрев на девушек через плечо, прошествовала в коридор. С могильной учтивостью Колвел провел ее в светлую комнату, обставленную как кабинет. Уселся в кресло у современного стола с дисплеем. Джин осталась стоять, вызывающе наблюдая за ним.

Колвел вертел карандаш двумя пальцами. Он осторожно подбирал слова.

— Похоже, вы представляете собой проблему. Джин топнула ногой:

— Мне наплевать на ваши проблемы. Я хочу вернуться в Ангел Сити. Если вы думаете, что можете продержать меня здесь долго, вы сумасшедший!

— Мы в очень своеобразной ситуации, Джин. — Колвел с интересом смотрел на карандаш. — Позвольте мне объяснить ее, и вы поймете необходимость сотрудничества. Если мы будем работать вместе — вы, я, другие девушки, — мы все сможем стать богатыми и независимыми.

— Я уже богата… и уже независима. Колвел мягко улыбнулся.

— Но вы же не захотите разделить свое богатство со своими сестрами?

— Я не хочу делить свое богатство ни со старым Полтоном, ни с вами, ни с водителем кэба… Почему я должна делить его с кем бы то ни было? — Она в бешенстве покачала головой. — Нет, сэр, я хочу отсюда уйти, прямо сейчас. И вам лучше не мешать мне, а то напоретесь на крупные неприятности…

— Что касается денег, — спокойно сказал Колвел, — мы их разделим поровну. Джин усмехнулась:

— Как только вы увидели меня впервые в офисе мистера Майкрофта, вы уже все просчитали. Вы решили, что заманите меня сюда и пошлете одну из своих девушек забрать деньги. Но вы приняли Майкрофта за простачка. Он торопиться не будет. Ваша Черри не многого от него добьется.

— Того, что она добьется, будет вполне достаточно. На худой конец у нас останется доход с двух миллионов долларов. Что-то около пятидесяти тысяч в год. Что нам еще надо?

От злости глаза Джин наполнились слезами:

— Почему вы рискуете, оставляя меня в живых? Рано или поздно, я вырвусь, стану свободной, и тогда вы пожалеете».

— Моя дорогая девочка, вы перенервничали, — мягко упрекнул ее Колвел. — В основании моего дела лежит столько, что вы даже и не подозреваете. Словно подводная часть айсберга. Позвольте рассказать вам одну занимательную историю. Сядьте, моя дорогая, сядьте.

— Без «дорогая», ты, старый…

— Ну, ну… — Колвел положил карандаш и откинулся назад. — Двадцать лет назад я работал врачом в Доме Реабилитации. Славные деньки… — Он резко взглянул на нее. — Все это должно остаться между нами. Поняли?

Джин засмеялась, на языке у нее вертелась пора зительно удачная реплика. Но она сдержалась. Если Колвела так грызло тщеславие, что он испытывал потребность во внимательном слушателе и не гнушался ею, пусть говорит. Так будет лучше.

Девушка что-то уклончиво пробормотала. Колвел украдкой посмотрел на нее и закудахтал, словно читал её мысли.

— Ничего, ничего, главное — не стоит забывать, что вы очень многим мне обязаны. Само человечество мне многим обязано. — Старик улыбался, лелея свою мысль, любовно перекатывая ее в мозгу. — Да, очень многим. Вы, девушки, особенно. Семеро из вас, так сказать, обязаны мне самим своим существованием. Я взял одну и сделал восемь.

Джин ждала.

— Семнадцать лет назад,-мечтательно продолжал Колвел, — директор Дома вступил в неблагоразумную любовную связь с молодой общественной работницей. На следующий день, опасаясь скандала, директор проконсультировался со мной. И Я согласился осмотреть молодую женщину. При помощи хитроумной фильтрации я сумел изолировать оплодотворенную яйцеклетку. Я долго ждал такой возможности. Я нянчил эту яйцеклетку. Она разделилась — первый шаг на ее пути к настоящему человеческому существу. Очень осторожно я отделил одну от другой. Каждая удвоилась снова, и снова я разделил их. Еще одно деление, и опять я…

— Тогда Молли не моя мать. — Джин глубоко вздохнула: — Хоть одна хорошая новость…

Колвел осадил Джин взглядом.

— Не спешите… Там, где была одна яйцеклетка, стало восемь. Абсолютно идентичных. Я позволил им развиваться нормальным образом, хотя мог бы продолжать процесс деления до бесконечности… Через несколько дней, когда клетки стабилизировались, я взял восемь здоровых женщин-заключенных в лазарет. Я впрыснул им снотворное и напичкал соответствующими гормонами, а потом имплантировал каждой в матку по зиготе. — Колвел рассмеялся, удобно развалившись в кресле. — Восемь беременностей, и никогда я раньше не видел, чтобы женщины были настолько изумлены. Одна из них, Молли Салмон, посчитала, что у нее ремиссия болезни, и бежала из Дома до рождения ребенка. Моего ребенка. Полагаю, я имею право сказать это. На самом деле она имела к нему очень маленькое отношение. Последовала серия неудач, и я потерял из виду ее и восьмого ребенка. — Он с сожалением покачал головой. — Это пробило неприятную брешь в замысле, но все же у меня оставались семь… И вдруг, семнадцать лет спустя, в Столице, на Земле, я забрел в офис и там — вы! Я знал, что меня ведет судьба!

Джин облизнула губы:

— Если Молли не моя настоящая мать, тогда кто же?

— Не имеет значения. — Колвел сделал резкий жест. — То, что непосредственный донор забыт, к лучшему!

— Чего вы добиваетесь? — как бы мимоходом поинтересовалась Джин.- — Вы доказали, что это эксперимент, но зачем прятать бедных девушек в глуши Кодирона?

Колвел проказливо подмигнул;

— Эксперимент еще не окончен, моя дорогая.

— Не окончен?

— Нет. Первая фаза блестяще завершена, теперь мы повторим процесс. И на сей раз я пущу в дело свое собственное семя. Я хочу восемь сыновей. Восемь больших мальчиков Колвелов.

— Это глупо, — тихонько сказала Джин. Колвел заморгал.

— Ни в коем случае. Желание иметь потомство — одно из самых сильных человеческих побуждений.

— Обычно люди делают это по-другому… Ваш метод больше не сработает.

— Не сработает? О, Земля, почему?

— Вы не имеете больше доступа к женщинам, которые могут вынашивать плод. Здесь нет… — она осеклась, прикусив язык.

— Да, да, вы поняли, мне не надо искать очень далеко. Восемь здоровых юных девушек в расцвете сил.

— А мать?

— Одна из моей восьмерки. Доротея, Джейд, Берника, Фелисия, Санни, Черри, Марта — и Джин. Любая из вас.

Джин беспокойно заворочалась:

— Мне не очень хочется быть беременной. Ни естественным путем, ни искусственным.

— Несомненно, здесь есть некоторые трудности, — снисходительно покачал головой Колвел.

— Ладно, — сказала Джин. — Что бы вы там ни планировали, меня это не касается. Потому что я не собираюсь участвовать в ваших делах. Мне плевать.

Колвел наклонил голову, и щеки его слегка порозовели.

— Моя дорогая юная женщина…

— Давайте без «дорогих юных женщин»… Прозвучал звонок телевызова. Колвел вздохнул и тронул кнопку. На экране появилось лицо Джин, испуганное и отчаявшееся. За ним — казенная комната и два серьезных человека в форме. «Несомненно, Черри», — подумала Джин. При виде Колвела Черри пронзительно закричала:

— Вы втянули меня в это дело, доктор Колвел, вы и вытаскивайте.

Колвел заморгал с глупым видом. Узкое живое лицо Черри налилось злостью и раздражением.

— Сделайте что-нибудь! Скажите что-нибудь!

— Но… что случилось? — вопросил Колвел.

— Меня арестовали. Говорят, я убила человека!

— Ах… — Джин слегка улыбнулась. Колвел дернулся вперед:

— Что все это значит?

— Это безумие! — закричала Черри. — Я не делала этого! Я даже не знаю его, но они не позволяют мне уйти!

— Вы напрасно тратите свое и наше время, подследственная, — хрипловатым голосом сказал один из полисменов. — Мы взяли вас с такими уликами, что вы отсюда никогда не выйдете.

— Доктор Колвел! Они говорят, что накажут меня, убьют за то, чего я не делала!

— Они не могут доказать, вы это или не вы, — раздраженно ответил Колвел.

— Тогда почему они не позволяют мне уйти? Колвел потеребил подбородок.

— Когда случилось убийство?

— Думаю, этим утром.

— Это все чепуха, — с облегчением сказал Колвел. — Утром вы были здесь. Я готов засвидетельствовать это.

Один из полицейских хрипло рассмеялся.

— Но они говорят, что на нем мои отпечатки пальцев! — закричала Черри. — Шериф говорит, что в этом невозможно сомневаться.

— Смехотворно! — взорвался Колвел, чуть не визжа.

Один из полицейских склонился вперед:

— Дело совершенно ясное, Колвел. Иначе ваша девушка не разговаривала бы с вами так свободно. Что до меня, я никогда не видел более простого дела. Ставлю сотню долларов на то, каким будет приговор.

— Они убьют меня! — закричала Черри. — Они только и говорят об этом!

— Варварство! — разбушевался Колвел. — Проклятые дикари! И они хвастают цивилизованностью здесь, на Кодироне.

— Мы достаточно цивилизованны, чтобы вылавливать ваших убийц, — спокойно заметил шериф, — и поступать с ними по закону.

— Вы когда-нибудь слышали о коррекции личности? — язвительно спросил Колвел.

Шериф пожал плечами:

— Эти песни не помогут, Колвел. Здесь пока еще честная страна. Когда мы ловим убийцу, мы помещаем его туда, где он больше никого не побеспокоит. Никакой ерунды и дурацких госпиталей, мы простые люди.

— Почему вы стараетесь возложить вину на эту девушку? — осторожно поинтересовался Колвел.

— Есть свидетели, — самодовольно сказал шериф. — Двое заметили, как она входила туда, где был убит этот самый Гем Моралес. Десяток других видела ее на Райском бульваре примерно в то время. Абсолютная идентификация, никаких вопросов. Она завтракала в кафе «Нью-Йорк». И напоследок решающий довод — в помещении, где произошло убийство, повсюду отпечатки ее пальцев… Колвел, это — бесспорное дело!

— Доктор Колвел, что мне делать? — отчаянно закричала Черри. — Они не могут убить меня!

Лицо Колвела застыло.

— Я перезвоню вам через некоторое время, — натянуто сказал он.

И прервал связь. Искаженное лицо исчезло, экран погас.

Джин дрожала. Наблюдать сцену со стороны было более страшно, чем если бы она попалась сама, все равно, что в ужасе смотреть на саму себя, не в силах пошевелиться. Кошмар отдавался в ногах — они не слушались. Колвел раздумывал, наблюдая за ней. Джин вдруг показалось, что на нее смотрят отвратительные глаза рептилии.

— Вы убили этого человека. Вы дьявол, — прошипел он.

— Ну и что из этого? — Джин заставила себя улыбнуться.

— Вы разрушили мои планы. Джин пожала плечами:

— Вы сами меня сюда заманили. Вы послали ее в Ангел Сити, чтобы она села в пакетбот и отправилась за моими деньгами. Предполагалось, что она станет мной. Вы хотели этого. Прекрасно. Восхитительно. — Она засмеялась, словно зазвенели серебряные колокольчики. — Это на самом деле забавно, Колвел.

В голову Колвелу пришла новая мысль. Он плюхнулся обратно в кресло.

— Это не забавно… Это страшно. Это разрушает октет. Если эти варвары признают ее виновной и убьют, круг будет разорван, на сей раз бесповоротно.

— О, вы беспокоитесь, будет ли жить Черри, только потому, что она нарушает симметрию вашего маленького круга? — живо поинтересовалась Джин.

— Вы не поняли, — желчно сказал Колвел. — Это стало моей целью очень давно. У меня была цель, затем вжик, — он в отчаянии рубанул рукой и поднял брови, — и цели нет.

— Это совершенно не мое дело, — вслух начала размышлять Джин, — разве что Черри слишком похожа на меня. Мне неприятно видеть ее испуг и чувствовать, что это я пугаюсь. Так или иначе, я не оставлю вам ни цента.

Колвел нахмурился.

— Но… освободить ее будет очень легко, — продолжала Джин.

— Только поменяв на вас, — помрачнел Колвел, — а это привлечет к нам ненужный интерес. Мы не вынесем всеобщего внимания. Мой эксперимент на грани срыва…

Джин взглянула на него, словно увидела в первый раз:

— Вы серьезно? На самом деле серьезно?

— Серьезно? Конечно. — Он вспыхнул от злобы. — Я не понимаю, чего вы добиваетесь.

— Если бы я на самом деле была бессердечной, — сказала Джин, — я бы сидела здесь и просто веселилась. Ведь все это страшно забавно. И жестоко… Мне кажется, я не настолько подла и преступна, как считала раньше. А может, это потому, что. она — это я. — Девушка почувствовала на себе свирепый взгляд Колвела. — Не поймите меня неверно. Я не собираюсь бежать в город, рвать рубашку на груди и кричать: «Я сделала это». Но вытащить ее можно очень просто.

— Как? — шелковым голосом спросил Колвел.

— Я не слишком много знаю о правосудии, просто стараюсь держаться от него подальше. Но представьте себе, что мы все вместе промаршируем в суд. Что они тогда будут делать? Они не смогут арестовать всех нас. И не смогут повесить все на одну Черри. Нас восемь, все одинаковые, вплоть до отпечатков пальцев. Единственные их доказательства — это показания свидетелей и отпечатки, они думают, это совершила Черри. А если найдется семь других, столь же подходящих под обвинение, им останется только поднять руки вверх. Они скажут: «Пожалуйста, кто бы. из вас это ни сделал, не делайте больше», и отпустят всех по домам.

Лицо Колвела напоминало желтую восковую маску.

— То, что вы предлагаете, совершенно правильно, но невозможно, — медленно произнес он. — Я уже сказал, что рассекречивание погубит нас. — Голос его превратился в рычание. — Если мы отколем такой фокус, то станем известны всей галактике. Ангел Сити наполнится журналистами, следователями, прочими всюду сующими свой нос людьми. Великий план будет… Нет, не годится, не хочу даже обсуждать.

— Великим планом, вы называете проект сделать нас всех матерями? — спросила Джин.

— Конечно. Естественно. Великий план.

— Даже если придется принести в жертву Черри? Ее жизнь?

Колвел в отчаянии прикрыл глаза рукой.

— Ну зачем вы так? Мне это совсем не просто. Это значит семь вместо восьми… Но иногда мы вынуждены быть храбрыми и преодолевать возникшие препятствия. Сейчас как раз такой случай.

Джин взглянула на него сверкающими глазами.

— Колвел… — прошептала она, но не смогла продолжить; наконец она выдавила: — Рано или поздно…

Дверь чулана с шумом распахнулась.

— Ну, хватит, я уже выслушала все, что могла вынести, — сказал трубный голос.

Из чулана прошествовала Молли Салмон, а за ней высокая темнолицая женщина, Свенска.

Джин изумленно глядела на них. «Колдовство, чудо», — думала она. Как еще объяснить то, что в чулане уборщицы поместились две такие крупные женщины. Колвел превратился в элегантную статую, лицо его украсило бы. любую художественную выставку. Джин облегченно вздохнула.

Молли сделала три шага вперед и уперла руки в бока.

— Ах ты негодяй. Теперь я понимаю, что происходит…

Бледный Колвел вскочил и попятился.

— Вы не имеете права находиться здесь. Уходите!

Все произошло внезапно — невообразимый бедлам звуков, эмоций, перекошенных лиц. Фарс, гротеск, ужас… Джин снова села, не зная, что делать: бежать или помирать от смеха.

— Вы погубили меня, вы, свинья!.. — грудным от взрыва чувств голосом закричала Свенска.

— И все это время он тебя обманывал и вышучивал, — зарычала Молли.

— Я билась годовой и плакала, я думала, мой муж прав и нет во мне ничего хорошего, я… — кричала Свенска.

— Леди, леди…-поднял руки Колвел.

— Я тебе покажу «леди». — Молли выхватила из чулана метлу и начала охаживать ей Колвела. Он попытался вырвать ее из рук женщины. Они с Молли заскакали по полу. В бой вступила Свенска. Она сомкнула тонкие жилистые руки вокруг шеи Колвела и сдавила. Тот споткнулся и упал на спину. Оба растянулись на полу. Молли шуровала метлой.

Колвел вскочил на ноги, рванулся к столу и выхватил брусочек с дротиками Джин. Его волосы взъерошились, губы отвисли, из горла рвалось хриплое дыхание. Он решительно поднял оружие. Джин скользнула вниз в своем кресле и пнула его руку. Дротик с сухим щелчком взорвался в дверном косяке.

Свенска бросилась на Колвела, Молли продолжала орудовать метлой. Брусок с дротиками упал на пол, Джин подобрала его.

— Тебе должно быть стыдно за свой делишки! — кричала Молли.

Свенска трясла его за плечо. Доктор оцепенел и не сопротивлялся.

— Что вы с ним сделали? — закричала Свенска.

— С кем?

— С моим мужем?

— Я никогда его даже не видел.

— Да, вы его не видели, — передразнила она с нескрываемым презрением. — Не видели, зато я… Он пришел, поглядел на меня. Большое брюхо, на седь-мом-восьмом месяце — и это я. Он назвал меня грязным словом и ушел. Совсем ушел, к этой Пусколиц, и у меня больше не было мужа. Восемнадцать лет.

— Вы можете заставить Колвела жениться на вас, — проказливо предложила Джин.

Свенска оглядела Колвела и пришла к решению:

— Фу, от такого недомерка никакой пользы.

— И он снова собирался приняться за свои отвратительные трюки, так что ничего в нем хорошего нет. — Молли повернулась и посмотрела на Джин. — Моя ты девочка или нет, я не хочу, чтобы этот негодяй дурил тебя. Я всегда знала, что тут дело не чисто и упросила Свенску впустить меня, и это вышло хорошо, я сама вижу, я пришла как раз вовремя.

— Да, я рада, что вы пришли. — Джин глубоко вздохнула. — Я рада, что вы все пришли.

Колвел собрался с силами и попытался вновь одеться в величие как нищий в лохмотья. Он сел на стул и принялся дрожащими пальцами двигать на столе бумаги.

— Вы… вы не имели права вторгаться сюда, — произнес он наконец с напускным негодованием.

Молли презрительно засопела:

— Я хожу туда, куда мне вздумается, и не криви морду, а то я тебя снова метлой. Я давно мечтала об этом, еще с тех пор, как проторчала здесь сверх срока, и все из-за твоих гнусных экспериментов.

Колвел злобно повернулся к Свенске:

— Вы позволили ей войти, а я все эти годы доверял вам, у вас был хороший дом, работа…

— Ну, конечно! Да я мозоли натерла, ухаживая за вами и вашими девицами, это не постель из роз… Теперь мы сделаем по-другому. Теперь вы будете на меня работать.

— Вы сумасшедшая, — отрезал Колвел. — Теперь убирайтесь, обе убирайтесь, а то я вызову полицию. — Он потянулся к интеркому.

— Руки прочь! — рявкнула Молли. — Поаккуратней. — Она взмахнула метлой. — И теперь я вот что вам скажу. Вы сделали меня нищей, и я требую возмещения ущерба. Да, сэр, — она важно кивнула, — возмещения ущерба. И если вы заартачитесь, я выколочу из вас деньги метлой.

— Смехотворно, — тихо сказал Колвел.

— Я тебе покажу смехотворно, я хочу признания своих прав!

— Мне казалось, это древнее место хорошо подходит для цыплячьей фермы,-лукаво заметила Джин. — Колвел тоже так считает. Вы можете развести здесь цыплят, а Колвел будет на вас работать. Колвел утверждал, что это прибыльное дело.

Свенска скептически поглядела на Молли.

— Это верно — то, что она говорит? — спросила Молли Колвела.

Колвел беспокойно заворочался в кресле:

— Здесь слишком холодно и ветрено для цыплят.

— Напротив, здесь хорошо и тепло,-возразила Свенска. — Мы прямо как в солярии.

— Так мне Колвел и говорил, — подтвердила Джин. Колвел повернул к ней искаженное ненавистью лицо:

— Заткнитесь! От вас, дьявола, все беды. Джин встала.

— Я улетаю, если, конечно, смогу пилотировать этот старый гроб. — Она кивнула Молли. — Благодарю за то, что пришли. Желаю успеха с вашей цыплячьей затеей.

Девушка вышла, оставив за собой тяжелое молчание. Чуть поколебавшись, она пошла по коридору к библиотеке. Она чувствовала радость и подъем и почти всю дорогу бежала. В дверях Джин снова заколебалась.

— Ладно, все-таки они — это я. — Она распахнула дверь. Шесть девушек с любопытством повернулись к ней.

— Ну? Что хочет Колвел?

Джин переводила взгляд от лица к лицу с улыбкой, обнажившей ее острые маленькие зубки.

— Старик Колвел вместе со Свенской собирается заняться цыплячим бизнесом. — Она засмеялась. — Старый глупый петух.

В комнате настала тишина. Все затаили дыхание.

— Теперь мы все уходим, — сказала Джин. — Первое дело — это Черри. Она в беде. Колвел сделал из нее орудие, и теперь она в беде. Это хороший урок. Никогда не будь орудием против своей сестры. Но мы не мстительные. Мы все промаршируем в суд. — Она вновь рассмеялась. — Это будет забавно… Потом мы вернемся на Землю. У меня есть куча денег. Я поработала как черт, но, думаю, нет причины быть свиньей. — Она оглядела круг лиц, словно смотрелась в призматическое зеркало. — Ведь, как бы то ни было, мы одна и та же личность. Какое удивительное чувство…

Секретарша и делопроизводитель Майкрофта взглянула на посетительницу и поджала губы.

— Здравствуйте, Руфь, — сказала Джин. — Мистер Майкрофт у себя?

— Мы бы предпочли, чтобы вы звонили и договаривались заранее, — ледяным тоном произнесла Руфь.-Это позволило бы лучшим образом организовать работу. — Она стрельнула в Джин суровым взглядом… Нельзя отрицать, девушка живая, красивая. Но почему Майкрофт каждый раз сам не свой, когда смотрит на нее?

— Мы только что прибыли в город, утром. На «Зимней Звезде», — пояснила Джин. — Мы не могли позвонить заранее.

— Мы? — спросила Руфь. Джин кивнула.

— Нас восемь. — Она хихикнула. — Скоро мы сведем старика Майкрофта в могилу. — Она взглянула назад, в коридор.-Входите, девушки.

Руфь грузно рухнула в кресло. Джин сочувственно улыбнулась, пересекла приемную и открыла дверь в кабинет Майкрофта.

— Здравствуйте, мистер Майкрофт.

— Джин! — воскликнул Майкрофт. — Вы вернулись… Вы… — его голос задрожал. — Которая из вас Джин? Мне кажется, я сошел с ума…

— Я — Джин, — весело представилась одна из девушек. — Ничего, вы привыкнете. Если почувствуете затруднение, поглядите на наши запястья. Мы надписаны.

— Но…

— Они все мои сестры. Вы попечитель всех восьми.

— Я… изумлен,-выдохнул Майкрофт.-Мягко выражаясь… Это чудо… И, я так понимаю, вы нашли своих родителей?

— Ну, и да, и нет. Честно говоря, это я от волнения просто упустила.

Майкрофт переводил взгляд от лица к лицу:

— Это не фокус? Не зеркала?

— Никаких зеркал, — уверила его Джин, — мы все из крови и плоти, и все очень беспокойные.

— Но сходство!

— Это долгая история, — вздохнула Джин. — Боюсь, ваш старый друг Колвел предстанет в ней в очень неблагоприятном свете.

Майкрофт слабо улыбнулся:

— У меня нет иллюзий в отношении Колвела. Он работал врачом в женской тюрьме Кодирона, где я был директором. Я очень хорошо его знаю, но не могу назвать другом… В чем дело?

— Вы были директором Дома Реабилитации? — с дрожью спросила Джин.

— Да. Ну и что?

— Постойте, дайте подумать… Руфь долго была с вами? Как долго?

— Около двадцати лет… А в чем дело?

— Она была на Кодироне?

— Да… Что все это значит? — Голос Майкрофта стал резче. — Что за тайны?

— Никаких тайн, — сказала Джин. — Уже никаких.

Она повернулась и оглядела своих сестер. Все восемь взорвались смехом.

В приемной Руфь в ярости склонилась над своей работой. Бедный Майкрофт!

В центре галактики Полимарк пылает желтая звезда Ауриол. Вокруг нее по орбите движется планета Пао. Ее параметры таковы: масса — 1,73, диаметр — 1,39, гравитационная сила — 1,04 земных.

Ось вращения планеты расположена так по отношению к плоскости ее орбиты, что на Пао нет смены времен года и царит неизменно мягкий климат. На этой планете восемь континентов, вытянутых вдоль экватора на приблизительно равном расстоянии друг от друга. Они названы в соответствии с паонитскими числительными: Айманд, Шрайманд, Видаманд, Минаманд, Нонаманд, Дронаманд, Хиванд и Импланд. Самый крупный из них Айманд, а самый маленький — Нонаманд, он в четыре раза меньше Айманда. На Нонаманде более суровый климат, так как он расположен в высоких южных широтах. По расчетам население Пао составляет около пяти миллиардов человек, но эта цифра не точна, так как всеобщая перепись никогда не проводилась. Все паониты внешне схожи — светлокожие и невысокие. Только цвет волос варьируется от каштанового до черного. Близки они и по психологическому складу.

В период до эпохи Панарха Аэлло Панаспера на планете не происходило почти ничего яркого и значительного.

На Пао было все необходимое для того, чтобы первые поселенцы обосновались там без особых проблем и через короткое время их число значительно возросло. Они создали гармоничное общество и почти не знали войн, эпидемий и других неурядиц. Единственное испытание, которое они стоически переносили, был возникающий время от времени голод. То, что паониты не верят в Бога, объясняется, видимо, удивительно простым и бесхитростным складом их ума. Наверное, из-за этого же они равнодушны к очень и очень многому. Всерьез их волнуют только кастовые вопросы. Массовые зрелища, спортивные состязания им не известны. Единственное народное развлечение на Пао — это пение древних гимнов, для чего паониты собираются вместе по десять-двадцать миллионов.

Большая часть населения имеет свой надел земли, занимается каким-нибудь кустарным промыслом или меновой торговлей. Рядовой обыватель политикой не интересуется. Главное лицо в стране, наделенное неограниченной властью — Панарх. Эта должность переходит по наследству. Управление осуществляется исключительно через разветвленную сеть государственных учреждений. Нет ни одного, даже самого маленького поселения, где бы представители власти отсутствовали. Только работая в государственных учреждениях, можно делать карьеру. В целом аппарат управления построен весьма разумно.

Ныне язык Пао представляет собой своеобразный диалект, сформировавшийся на основе вайдальского языка. Паонитские фразы представляют собой какой-либо образ, определяющий ситуацию, а не описывают частное действие. Их язык не содержит глаголов и степеней сравнения.

Можно сказать, что обычный паонит не ощущает себя личностью или индивидуумом. Он — маленький кусочек вселенной, на который действуют ее неведомые силы. Паонитам чужды какие-либо перемены. Они желают лишь продолжения династии и испытывают благоговейный страх перед правителем.

Как ни парадоксально, но сам Панарх, единственный свободный и полновластный человек, тоже заключей в жесткие рамки. Правда, ему прощаются некие пороки, но в остальном он обязан следовать устоявшейся традиции: ему запрещено веселиться, радоваться, дружить. Он вынужден очень редко появляться в обществе, а главное — обязан всегда казаться уверенным в себе и непоколебимым.

В Желианском море есть островок, называемый Перголаи, он расположен в проливе между Минамандом и Дронамандом. Этот островок Панарх Аэлло Панаспер сделал местом своего отдохновения. На лугу, окруженном бамбуком и мирровыми деревьями, воздвиг он свой дворец. Его резиденция представляла собой здание из изысканного резного камня, с колоннадами из полированного дерева и светящегося хрусталя. Комплекс был сооружен с изысканной простотой, он включал в себя всего три постройки: восьмиугольный павильон под куполом розового мрамора, помещение, где жили слуги, и высоченную башню резиденции.

Сейчас в павильоне шла дневная трапеза. Облаченный в черные одежды, как того требовал этикет, Панарх Аэлло восседал за столом из резной кости. Его фигуру можно было бы назвать громоздкой, если бы не пропорциональность телосложения. Волосы у него были серебристыми и по-детски блестящими, удивительно гладкая кожа и широко распахнутые глаза тоже напоминали ребенка. Но в целом лицо с резко изогнутыми бровями и опущенными углами рта производило впечатление сардонической маски.

Справа от Аэлло расположился его брат Бустамонте, имевший титул Аюдора. По сравнению с неподвижным лицом Аэлло его быстрые черные глаза и двигающиеся на скулах желваки производили впечатление живости. Благодаря присущей ему с рождения энергии он посетил два или три близрасположенных мира, чем снискал неодобрение народа Пао.

Слева от Панарха сидел прямой наследник Трона — его сын Беран Панаспер. На отца он был похож разве что большущими глазами и чистой нежной кожей. Длинные черные волосы, худенькая фигурка и тонкие черты лица придавали ему смущенный, неуверенный вид.

В трапезе участвовали также правительственные чиновники, торговцы с Меркантиля, просители — всего около двадцати человек. Среди них был один, не похожий ни на кого, он ни с кем не общался, а его лицо напоминало профиль хищной птицы.

Девушки в туниках с черными и золотыми полосами подносили правителю блюда. По обычаю, сохранившемуся еще со времен, когда политические убийства происходили достаточно часто, каждое кушанье сначала отведывал Бустамонте. Также в целях безопасности за спиной правителя стояли три телохранителя-мамарона. Это были угольно-черные существа-нейтралоиды, облаченные в светло-вишневые и зеленые панталоны, тюрбаны тех же цветов. У них были нагрудные знаки из серебра и белого шелка. Для защиты Панарха стражи имели рефраксовые щиты.

В этот день правитель был в мрачном расположении духа и почти ничего не ел. Наконец он решил приступить к делам.

Первым поднялся человек в одеянии цвета охры и пурпура, что говорило о его принадлежности к службе Социального Благополучия. Он кратко изложил свое дело: в саваннах Южного Импланда стояла засуха, и, чтобы облегчить положение фермеров-хлеборобов, он предлагал провести туда воду из водохранилища, расположенного в центральной части континента. Однако ему не удалось прийти к соглашению с Министром Ирригации.

Задав несколько вопросов, Панарх постановил: водопроводная станция на перешейке Корои-Шерифт при необходимости может брать воду из любых источников.

Потом о возникшей в его ведомстве проблеме докладывал Министр Здравоохранения. На центральной равнине Дронаманда стало не хватать жилья вследствие чудовищного увеличения населения. Равнину окружали поля с посевами, и строительство там новых домов непременно привело бы к и без того ожидаемому голоду. Панарх, равнодушно жуя ломтик дыни, постановил еженедельно депортировать по миллиону человек на Нонаманд, где жизнь была крайне тяжелой из-за сурового климата. Кроме того, он издал еще более жесткий указ: семьям, уже имеющим двоих детей, вновь родившихся следовало топить. Впрочем, подобные меры регулирования народонаселения давно устоялись и никого не шокировали.

Сын Панарха с восторгом следил за тем, как отец ведет прием и разрешает проблемы. Он ощущал нечто похожее на благоговейный ужас перед неограниченной, почти фантастической властью отца.

Аэлло, вообще не любивший детей, почти не замечал своего сына. Беран не бывал на государственных церемониях до тех пор, пока им не заинтересовался Бустамонте. С недавних пор он вел с юным наследником долгие беседы и играл с ним в странные, туманные игры, нередко доводящие мальчика до головных болей и провалов в памяти.

Сейчас Беран сидел за столом в павильоне и крутил в руках небольшой предмет. Он не знал, что это, и не помнил, как вещица к нему попала, но его переполняли какие-то неясные ощущения. Взглянув на отца и Бустамонте, он понял, что прогневал их своей рассеянностью. Аюдор всегда говорил, что юноша должен слушать и учиться государственным делам.

Вещь притягивала его мысли, бередя какие-то странные воспоминания. Берану даже показалось, что он догадывается о ее назначении. И тут на него накатила волна ужаса. В смятении он попытался съесть что-то из стоящей перед ним тарелки, но не почувствовал вкуса пищи.

Подумав, что за ним кто-то наблюдает, Беран обернулся и встретился взглядом со странным незнакомцем в серо-коричневом платье. Его бледное с жидкими усиками и заостренным носом лицо привлекало к себе внимание. Жесткие, густые черные волосы напоминали шерсть зверя. А глубоко посаженые глаза и мрачный притягивающий взгляд окончательно перепугали мальчика. Не зная, что делать с предметом, ставшим как будто горячим и потяжелевшим, Беран хотел бросить его на пол, но почему-то не смог.

Тем временем перед Панархом предстал последний проситель — Сигил Панич с Меркантиля, планеты ближнего солнца. Он представлял на Пао интересы ее деловых кругов. Панич был смуглым, обладал быстрым и острым умом. Его волосы были убраны в пучки, скрепленные бирюзовыми шпильками. Это был типичный представитель Меркантиля, моряк и торговец, совершенно не похожий на паонитов, видевших, в своем большинстве, только собственные пашни. Торговые космические суда Меркантиля доставляли разнообразнейшие товары во все уголки галактики. Они везли транспорт, технику, оружие, средства связи, летательные аппараты и возвращались на свою планету, груженные теми товарами, которые было выгоднее купить, нежели производить самим.

Наклонившись к Аэлло, Бустамонте что-то сказал ему, но правитель отрицательно покачал головой. Видимо, Аюдор продолжал настаивать, так как удостоился гневного взгляда и был вынужден вернуться на место.

По знаку Панарха капитан мамаронской стражи объявил, что правитель требует, чтобы все, кто уже разрешил свои проблемы, покинули павильон. За столом остались меркантилец с его помощниками и незнакомец в серо-коричневой одежде.

Панич расположился поудобнее и, коверкая паонитские слова, ответил на весьма сухое приветствие Аэлло. Правитель выдержал паузу, наблюдая за бликами света в бокале бренди с фруктами.

— Нет нужды повторять, что торговые связи Пао с Меркантилем длятся уже много веков, Сигил Панич.

Его собеседник согласно кивнул.

— Нашим принципом всегда являлось неукоснительное выполнение всех соглашений и обязательств. Надеюсь, мне позволительно будет сказать, что торговля с нами значительно обогатила Меркантиль, — с кривой усмешкой добавил Аэлло.

— Смею напомнить, Ваше Величество, что наша планета торгует с восемью цивилизациями, — вкрадчиво произнес Панич.

— У меня к вам два вопроса. Сегодня вы узнали, что в Импланде проблемы с водой. Я хочу, чтобы вы передали вашим специалистам заказ на приборы для опреснения океанической воды.

— Готов служить вам, сэр[2].

Голос Аэлло был лишен интонаций и звучал, казалось бы, совершенно незаинтересованно:

— Согласно нашему заказу мы получили от вас немалое количество вооружения.

Панич кивнул и в тот же миг почувствовал себя как-то неуютно.

— Все пункты договора мы выполнили неукоснительно, — добавил он на всякий случай.

— У нас другое мнение, — ответил Аэлло.

Панич был как натянутая струна.

— Доставка проходила под моим наблюдением, Ваше Величество. Я лично сверил соответствие техники перечню, приведенному в заказе, также мною были проверены счета.

В речи Панарха теперь звучала угроза:

— Мы получили шестьдесят четыре[3] дисплея локаторов, пятьсот двенадцать пусковых ракетных систем, пятьсот двенадцать патрульных воздушных машин, множество энергетических установок, дубинок и другого ручного оружия.

— Все верно, сэр.

— Вам было известно, для чего нам необходимо это оружие.

Меркантилец опустил в знак согласия свою медноволосую голову.

— Мы в курсе того, что на планете Батмарш сложная ситуация.

— Да, несмотря на то что династия Брумбо свергла династию Долберг, войны там не прекратились.

— Все династии Батмарша вели захватнические войны.

— Они получают от вас вооружение.

Сигил Панич этого не отрицал.

— Мы торгуем всем, на что есть спрос, и продаем товар любому, кто хочет его купить. Мы не видим в этом преступления.

Аэлло нахмурился:

— Вас упрекают не в этом. Мы узнали, что клану Брумбо вы отдаете явное предпочтение, предлагая им более мощное вооружение, чем то, что от вас получаем мы.

Панич пытался не показать своей растерянности.

— Почему вы так решили?

— Разве я обязан указывать свои источники информации?

— Но дело в том, что ваши сведения ошибочны. Всем известно, что в политических делах мы всегда сохраняем полный нейтралитет.

— Но в результате неких махинаций вы можете иметь двойную прибыль.

Панич вскочил на ноги.

— Не кажется ли вам, сэр, что подобные предположения могут быть расценены как оскорбление официального представителя нашей планеты?!

На непроницаемом лице Аэлло мелькнуло недоумение.

— Я и не предполагал, что меркантильца можно чем-то оскорбить.

Сквозь смуглую кожу Панича проступил яркий румянец.

Бустамонте сказал что-то на ухо Аэлло, тот, пожав плечами, повернулся к меркантильцу и холодно произнес:

— Как бы там ни было, мы считаем, что контракт вы нарушили. Сделка считается недействительной, и платить мы не будем.

— Доставленная техника отвечает требованиям вашего заказа. — Панич считал, что больше ничего объяснять не требуется.

— Однако на Меркантиле изначально знали, что для решения наших проблем она непригодна.

Глаза Панича вспыхнули.

— Уверен, что вы представляете себе последствия вашего решения.

— Надеемся, что на Меркантиле тоже осознают всю опасность двойной игры, — позволил себе съязвить Бустамонте.

Однако его реплика вызвала негодующий жест Панарха. Сигил Панич заметил, что помощники за его спиной оживленно перешептываются, и спросил:

— Я хотел бы знать, какой смысл вкладывает Аюдор в слово «опасность».

Аэлло кивнул:

— Обратите внимание на человека, сидящего слева от вас.

Все повернулись к странному незнакомцу.

— Кто это? — настороженно спросил Панич. — Я не могу определить его звание по этим цветам одежды.

Прежде чем ответить, Аэлло взял кубок с зеленой жидкостью из рук служанки. После того как Бустамонте попробовал ложечку напитка, он тоже сделал глоток.

— Это Лорд Палафокс, он прибыл сюда, так как мы нуждаемся в его помощи.

Панарх пригубил еще и оттолкнул кубок. Девушка его мгновенно убрала. Панич холодно изучал незнакомца, помощники встревоженно шептались. Беран замер в своем глубоком кресле.

— Убедившись в ненадежности Меркантиля, мы были вынуждены искать средства обороны в других местах, — сказал Аэлло.

Панич раздраженно обернулся к продолжавшим что-то бормотать помощникам, и те замолчали. Затем он обратился к Панарху:

— И все же я смею напомнить, что продукция Меркантиля не знает себе равных. Хотя Ваше Величество, естественно, поступит по своему усмотрению.

— Я не намерен больше обсуждать этот вопрос, — произнес Аэлло, взглянув на человека в серо-коричневом. — Может, Лорд желает что-то сказать?

Тот покачал головой. Тогда Панич подозвал одного из своих помощников:

— Дозвольте продемонстрировать вам одну из наших последних разработок.

Взяв из рук помощника коробочку, он вынул из нее две маленькие прозрачные полусферы.

— Это совершенно безопасно, — с досадой сказал Панич, видя что стражники-нейтралоиды моментально заслонили Аэлло своими щитами.

Он показал полусферы Панарху, затем приложил к своим глазам.

— Перед вами разработанные нами оптидины. Этот прибор увеличивает предметы, позволяет видеть их на огромном расстоянии. Вот, к примеру, — он посмотрел в окно, — я четко различаю кристаллики кварца в камнях, из которых сложена дамба. За дальним кустом фунеллы затаился серый зверек. — Он посмотрел на ткань на рукаве. — Я вижу не только нити и волокна, из которых они состоят, но различаю и структуру волокон. — Он взглянул на Бустамонте и не удержался от искушения ответить ему колкостью на колкость: — На носу славного Аюдора четко видны глубокие поры, а из ноздри торчат несколько волосинок. — Затем он перевел взгляд на Берана, избегая, однако, смотреть на самого Аэлло. — Я вижу, что юношу что-то тревожит, я даже могу сосчитать его пульс, явно учащенный, — раз, два, три... четыре, шесть, семь, восемь. В руке он сжимает небольшую вещицу. — Панич посмотрел на незнакомца. — Я вижу... — начал он и вдруг резким движением сорвал с глаз оптидины.

— И что же вы увидели? — вкрадчиво поинтересовался Бустамонте.

В остекленевших глазах меркантильца явственно читался ужас.

— Его татуировка. Я узнал в ней знак Брейкнесского Магического Союза!

— Так и есть. Лорд Палафокс является Магистром Института Брейкнесса.

Сигил Панич уже овладел собой и с поклоном осведомился:

— Дозволено ли мне задать один вопрос?

— Спрашивайте, что вас интересует.

— Какова цель прибытия Лорда Палафокса на Пао?

— Он прибыл по моему приглашению, так как мне необходима квалифицированная помощь. Мнение одного из моих доверенных лиц, — Аэлло с нескрываемым презрением посмотрел на Бустамонте, — не может меня устроить. Он предлагает перекупить расположение Меркантиля. Он полагает, впрочем, наверное, справедливо, что если вам больше заплатить, то вы предадите Батмарш так же, как предали нас.

Панич лихорадочно пытался исправить положение.

— Мы готовы на любые сделки. Можем также начать специальные разработки.

На лице Аэлло выразилось брезгливое отвращение.

— Однако я предпочитаю иметь дело с Лордом Палафоксом.

— Но зачем о своих планах вы сообщаете мне?

— Не хочу, чтобы ваши деятели считали себя мудрее и хитрее нас и думали, что их махинации остались незамеченными.

Сигил не сдавался.

— Я приложу все силы, чтобы вы передумали. Мы никоим образом не пытались вас обмануть. Мы доставили в точности то, что было заказано. Долгие века Меркантиль сотрудничал с вами — мы надеемся, что так будет и впредь. Подумайте, к чему может привести союз с Брейкнессом!

— Я не вступал и не собираюсь вступать в союз с Лордом Палафоксом! — быстро сказал Аэлло.

— Да, но ведь в дальнейшем это неизбежно! И позвольте указать вам еще на одну деталь...

— Говорите.

— Может, вы упустили из виду то, что на Брейкнессе не создается никакого оружия. Их исследования направлены на что-то другое. — Он быстро взглянул на Палафокса. — Или я не вполне осведомлен?

— И да и нет, — туманно ответил Палафокс. — Магистр Брейкнесса не бывает безоружен.

— И вы производите и продаете оружие?

— Нет, — усмехнулся Магистр, — наше оружие — в знании и людях.

Сигил Панич продолжал гнуть свое:

— Только с оружием вы сможете устоять перед Брумбо! Так почему вы не хотите хотя бы попробовать кое-что из наших новейших изобретений?

— Это ведь не принесет вреда. А вдруг мы сможем обойтись и без услуг Палафокса? — вторил ему Бустамонте.

Несмотря на явное недовольство Аэлло, Панич уже доставал какой-то прибор шаровидной формы с ручкой.

— Это изобретение по праву считается наиболее оригинальным.

Беран, неотрывно смотрящий на аппарат, вдруг испытал приступ необъяснимой, вызывающей дрожь тревоги. Не в силах объяснить ее причины, он чувствовал только непреодолимое желание выйти из павильона, но ноги ему не подчинялись.

Панич направил прибор в розовый купол.

— Вот поглядите!

Пространство под куполом стало черным, будто отсеченное он нижней залы непроницаемой плоскостью.

— Этот аппарат притягивает и концентрирует энергию видимого света. Он позволяет сбить с толку неприятеля.

Беран в панике пытался поймать взгляд Бустамонте.

— Теперь смотрите дальше! — крикнул Панич. — Я вращаю эту ручку и...

Зала погрузилась во мрак. Сначала было слышно только покашливание Бустамонте. Затем к этому прибавились другие странные звуки — свист, шуршание и чье-то хриплое прерывистое дыхание.

Когда свет вспыхнул снова, у всех вырвался крик ужаса — Панарх лежал навзничь на своем диване, его нога, дергаясь в агонии, сбросила со стола тарелки и фужеры.

— Скорее лекарей! — закричал опомнившийся первым Бустамонте.

Он бросился к Панарху, приподнял его. Руки Аэлло конвульсивно двигались, глаза застлала пелена, и наконец голова его бессильно упала на грудь. Панарх скончался.

Врачи осторожно осматривали огромное тело Аэлло. После смерти оно казалось громоздким, руки и ноги были раскинуты.

Беран, видимо, еще не осознал случившегося. Он не чувствовал горя от утраты отца и не понимал, что он теперь Панарх, Божественное дыхание Пао, Безраздельный Властелин Восьми Континентов, Владыка Океана, Сюзерен Системы Ауриола и Властелин Вселенной (это лишь некоторые из его титулов). Меркантильцы держались вместе и что-то шепотом обсуждали. Палафокс спокойно наблюдал за происходящим, все это время он оставался абсолютно неподвижен.

Зато Бустамонте, ставший теперь старшим Аюдором, проявлял недюжинную активность, используя власть, которую дала ему более высокая должность. По его знаку охранники быстро перекрыли все выходы из павильона. Затем он потребовал у врачей установить причину смерти Панарха.

— Это был, несомненно, яд, — произнес старший лекарь. — Яд был нанесен на острие дротика, воткнувшегося в шею Панарха. Судя по показаниям анализатора, это вещество — производное от мепотанакса, скорее всего экстин.

— Значит, — Бустамонте обвел взглядом собравшихся, — преступление мог совершить кто-то из здесь присутствующих.

Сигил Панич нерешительно выступил вперед:

— Могу я взглянуть на дротик?

Старший лекарь показал ему лежащий на серебряном блюде короткий черный дротик с белой кнопкой. Панич смертельно побледнел.

— Когда я в оптидинах смотрел на наследника, то заметил в его руках именно этот предмет.

Бустамонте захлестнула ярость, глаза бешено сверкали.

— Ты, меркантильский негодяй! Ты осмелился подозревать мальчика в преступлении!

Беран потерял остатки самообладания, начал всхлипывать, голова его задергалась.

— Возьми себя в руки! — прошипел Бустамонте. — Причина смерти выяснена, виновные, полагаю, тоже известны.

— Опомнитесь! — в ужасе вскричал Панич. Его советники стояли окаменев, не в силах что-либо предпринять.

— Нет сомнений, что этот коварный план вы обдумали еще на Меркантиле, узнав, что ваша измена раскрыта. Так вы рассчитывали уйти от возмездия.

— То, что вы говорите, лишено смысла! — закричал Панич. — Подобная акция заведомо обречена на провал.

— Панарх не знает пощады. Поэтому вы воспользовались темнотой и убили его, Великого Вождя паонитов, — громовым голосом произнес Бустамонте. Он будто не слышал протестов и доводов меркантильцев. — Но вы просчитались. Я оглашаю мой первый приказ: вы приговорены к смерти!

Традиционным жестом — рука ладонью вверх, большой палец прижат остальными — Бустамонте подозвал капитана мамаронов.

— Утопить этих убийц! Да поторопитесь — солнце уже низко!

По паонитским правилам не полагалось предавать кого-либо смерти в темное время. Поэтому охранники без промедления отвели приговоренных на скалу, нависшую над океаном и, привязав к ногам груз, столкнули вниз. Раздался чуть слышный всплеск, и гладь океана снова стала ровной, как стекло.

По приказу Бустамонте тело Панарха тоже было предано океанской пучине. Снова на мгновение вспенилась гладь, и опять океан мерно покатил свои голубые воды.

Наступил вечер. Старший Аюдор Пао ходил из угла в угол по террасе, здесь же сидел Лорд Палафокс. Его держали под прицелом мамароны, стоящие по углам террасы.

Бустамонте неожиданно перестал метаться и резко остановился перед Палафоксом.

— Я не сомневаюсь, что принял правильное решение.

— Какое именно решение вы имеете в виду?

— Относительно меркантильцев.

— Однако не исключено, что это осложнит торговлю с Меркантилем, — осторожно предположил Палафокс.

— Ха! Для меркантильцев богатство и выгода всегда были важнее жизни двух-трех своих сограждан

— Да, жизнь людей у них ценится дешево.

— Эти мерзавцы получили то, что заслужили.

— При этом и преступление, и казнь произошли так скоропалительно, что люди мало что успели понять.

— Я хотел, чтобы восторжествовал? — справедли вость, — жестко произнес Бустамонте.

— К тому же было необходимо раз и навсегда отбить у кого бы то ни было охоту повторять подобное, — кивнул Палафокс.

Бустамонте снова принялся мерить шагами террасу.

— Да, отчасти это было политическое решение.

Палафокс молчал.

— Скажу больше: есть неопровержимые доказательства, что преступление совершили не меркантильцы. Какое решение мне принять в отношении наследника Берана?

Палафокс почесал подбородок:

— В этом деле много неясного.

— А что именно?

— Главный и единственный вопрос: действительно ли Беран — убийца? Это мы должны выяснить.

Бустамонте от удивления так выпучил глаза, что стал похож на жабу.

— Что здесь выяснять? Это несомненно!

— А зачем, по-вашему, ему это понадобилось?

Бустамонте задумался.

— Аэлло никогда не питал к сыну ни любви, ни даже привязанности. К тому же есть основания думать, что он и не отец ему вовсе.

— Действительно? — задумчиво произнес Палафокс. — А есть предположения, кто является настоящим отцом мальчика?

Бустамонте пожал плечами:

— Божественная Петрайя не отличалась особой добродетелью и часто подчинялась минутной прихоти. Но от нее самой мы правды не узнаем, ибо год назад Панарх приказал ее утопить. Беран был убит горем. Может, с тех пор он и затаил ненависть и желание отомстить?

— Вы считаете, что я настолько глуп? — усмехнулся Палафокс.

Бустамонте удивленно на него уставился.

— Не понимаю, о чем вы?

— Поражает редкая четкость воплощения замысла. Навряд ли ребенок на это способен. Похоже, он действовал под гипнозом, его рукой двигал кто-то другой.

— Вы так считаете? — нахмурился Бустамонте. — Ну, и кто же этот другой?

— Да хотя бы вы.

Бустамонте замер, затем сухо рассмеялся:

— У вас не в меру богатая фантазия. Почему бы тогда не предположить, что это были вы?

— Уже потому, что я ничего не приобрел от смерти Аэлло. Он приглашал меня сюда с определенной целью. Теперь ваша политика будет другой, и я полагаю, что мало чем смогу быть вам полезен.

— Не делайте поспешных выводов, — остановил его Аюдор. — Сейчас все изменилось. С Меркантилем, как вы верно заметили, прежние отношения наладить будет трудно. Не согласитесь ли вы оказать мне ту помощь, которую намеревались предложить Аэлло?

Палафокс поднялся и перевел взгляд на закатное оранжевое солнце, которое садилось за океан. Звуки бриза походили то на шелест, то на легкий серебристый звон крохотных колокольчиков, временами переходящий в грустный напев флейты. Цикады монотонно и тоскливо стрекотали за окнами. Солнце наполовину погрузилось в океан, потом над горизонтом осталась лишь четверть.

— Смотрите, сейчас вспыхнет зеленый луч, — сказал Палафокс.

Верхний край солнца погрузился в океан, и вдруг из-за горизонта вырвалась яркая зеленая вспышка. Она погасла, и стало темно.

Бустамонте встал и произнес, будто продолжая начатый разговор:

— Беран — отцеубийца, он должен умереть.

— Вы слишком поспешны, — мягко возразил Палафокс. — Вы признаете только сильнодействующие средства.

— Я поступаю в соответствии с ситуацией, — раздраженно ответил Бустамонте.

— Я могу избавить вас от мальчика, — неожиданно сказал Палафокс. — Он отправится вместе со мной на Брейкнесс.

— И какой же вам прок в мальчишке? — не скрывая издевки, поинтересовался Бустамонте. — Если возвращение с пустыми руками повредит вашему престижу, я готов одарить вас множеством женщин. Но судьбу Берана решать буду я.

Палафокс с улыбкой вглядывался в темноту.

— Я прекрасно понимаю, что существование еще одного претендента на престол будет держать вас в постоянном страхе.

— А я и не пытаюсь это отрицать.

Палафокс задумчиво перевел взгляд на звездное небо.

— Но вам не надо беспокоиться. Беран не сможет быть вам опасен, он ничего не будет помнить.

— Но все-таки зачем он вам? — настаивал Бустамонте.

— Имею я право на маленькую прихоть? — отшутился Палафокс.

Бустамонте больше не скрывал раздражения:

— Вы вынуждаете меня быть резким.

— Те, кто знает меня получше, предпочитают со мной дружить, нежели ссориться, — с мягкой улыбкой ответил Палафокс.

Бустамонте вдруг остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду, и заговорил неожиданно дружелюбно:

— Наверное, мне действительно стоит подумать над вашим предложением. В конце концов, какие беды может принести этот мальчик? Пойдемте к Берану и спросим, что он сам думает о вашей идее.

Бустамонте вразвалку направился к выходу. Палафокс, по-прежнему улыбаясь, последовал за ним. У выхода Бустамонте заговорил о чем-то с капитаном мамаронов, а Палафокс, воспользовавшись тем, что его не слышат, обратился к одному из охранников-нейтралоидов:

— Если я верну тебе то, чем наделила тебя природа, сделаю тебя мужчиной, смогу ли я рассчитывать на твою помощь?

На щеках стража вздулись желваки, глаза сверкнули. Но голос прозвучал неожиданно дружелюбно:

— На мою помощь? Ты можешь рассчитывать, что я переломаю тебе кости и размозжу череп, если ты возвратишь мне мои прежние слабости. На что мне это, если сейчас я сильнее четверых человек?

— О! — усмехнулся Палафокс, — так у тебя совсем нет слабостей?

— Есть одна, если считать это слабостью, — нейтралоид жутко ухмыльнулся. — Я люблю убивать, я испытываю высшее наслаждение от хруста ломающихся костей.

Палафокс молча повернулся и вошел в павильон, двери за ним закрылись. Он заметил, что у всех выходов стояли мамароны.

Бустамонте по-хозяйски расположился в кресле Аэлло и накинул на плечи черную мантию Панарха.

— Я не перестаю удивляться: смелость людей Брейкнесса порой граничит с безрассудством. Это восхитительно!

— Наше безрассудство — лишь видимость. Магистры никогда не расстаются со своим оружием за пределами Брейкнесса.

— И это оружие, конечно, ваша прославленная магия?

Палафокс с улыбкой покачал головой:

— Мы никогда не были колдунами. Но наше оружие не имеет себе равных.

Бустамонте подозрительно оглядел костюм Палафокса и решил, что спрятать что-либо под ним невозможно.

— Не знаю, о каком оружии вы говорите, но по крайней мере сейчас его у вас нет. И вообще, давайте поговорим начистоту.

— Я давно жду этого.

— Сейчас я единственный держатель власти на Пао и считаю себя вправе называться Панархом. У вас есть возражения?

Палафокс качнул головой:

— Возражений здесь быть не может, вы рассуждаете вполне логично. И если я увезу Берана с собой, то никто не помешает вам наслаждаться безграничной властью.

— Ни за что.

— Отчего же?

— Это может помешать моим планам. Должность Панарха передается по наследству, поэтому народ Пао будет требовать возведения на престол Берана. Он должен умереть раньше, чем весть о кончине Аэлло выйдет за пределы дворца.

Палафокс задумчиво теребил усы.

— Если дело в этом, то все равно уже поздно.

Бустамонте вздрогнул.

— О чем вы говорите?

— Разве вы не слышали сообщений из Эйльянре? Сейчас передают одно из них.

— Откуда вы могли узнать это?

— Убедитесь сами, — Палафокс указал на приемник, вмонтированный в ручку кресла Бустамонте.

Тот повернул рычажок, и комнату заполнил голос, дрожащий от показной, профессиональной скорби: «Горе нам, жители Пао! Пао, рыдай и облекись в траур! Любимый, великий Аэлло, наш Панарх, умер! Горе, горе! Осиротевшие и растерянные, смотрим мы в потёмневшее небо. Но надежда не покинула жителей Пао! В этот мрачный час мы уповаем на Берана, нового Панарха. И пусть он станет достойным продолжателем династии Панасперов!»

Прослушав сообщение, Бустамонте потерял контроль над собой и бросился на Палафокса, как бык на красное.

— Как могло известие выйти за пределы дворца?

— Я лично об этом позаботился, — усмехнулся Палафокс.

— Но это немыслимо! Вы ведь постоянно были под наблюдением.

— Я уже упоминал, что Магистры владеют многими секретами.

Тем временем голос из динамика продолжал: «По приказу Берана злоумышленники были немедленно казнены. Аюдор Бустамонте, питающий искреннюю преданность к новому Панарху, будет ему надежной опорой в начале правления».

Бустамонте был вне себя.

— Думаете, что вы так просто расстроите мои планы? Однако ваше желание я удовлетворю: вы будете вместе с Бераном — ночью и завтра на рассвете, когда вас обоих утопят!

По его знаку стража встала за спиной Палафокса.

— Обыщите его еще раз и тщательно!

Стражи повиновались, но, несмотря на все старания, ничего не нашли — не только оружия, но и ни одного подозрительного предмета. Бустамонте, потирая руки, наблюдал за процедурой и был явно озадачен результатом обыска.

— Что это значит? — растерянно вопрошал он. — О каких секретах и приспособлениях вы говорили? Где они?

Палафокс, которого, казалось, совершенно не задела унизительная процедура, по-прежнему любезно отвечал:

— К сожалению, меня не уполномочивали удовлетворять ваше любопытство.

Бустамонте злобно рассмеялся и отдал приказ препроводить Магистра в темницу. Нейтралоиды заломили Палафоксу руки.

— Позвольте сказать вам последнее, так как на Пао мы больше не встретимся, — сказал Палафокс.

— Мы не встретимся не только на Пао, — злорадно ухмыльнулся Бустамонте.

— Как вы знаете, сюда меня призвал Аэлло, нуждаясь в совете.

— А вы воспользовались этим для воплощения своих грязных замыслов.

— В мои замыслы входил лишь обоюдовыгодный обмен: моя мудрость — на ваших людей.

— Мне надоело слушать ваши коварные речи! — закричал Бустамонте и махнул стражником.

Те грубо толкнули Магистра к дверям, но Палафокс сделал какое-то неуловимое движение — и нейтралоиды отпрянули.

— Что там еще такое?! — вскричал Бустамонте.

— На нем пламя, он обжигает, — только и смогли сказать мамароны.

А Палафокс спокойно продолжил:

— Мы больше не встретимся на Пао, но я вам еще понадоблюсь. Тогда вы сами прибудете на Брейкнесс.

Он учтиво поклонился Аюдору и, повернувшись к стражникам, произнес:

— Теперь я готов следовать за вами.

Беран, положив голову на руки, сидел перед окном и вглядывался в ночь. Во тьме мерцала полоса прибоя, и холодным светом небо освещали звезды.

Комната на вершине башни была мрачна и уныла. Голые шершавые стены, мощная металлическая решетка на окне, наглухо закрытая дверь — все говорило о том, что это темница. Впрочем, Беран всегда это знал.

Снизу послышались насмешливые голоса нейтралоидов. Беран подумал, что его жизнь скоро оборвется и они, должно быть, поэтому и злорадствуют. Однако бурное проявление эмоций несвойственно паонитским детям, и Беран лишь сглотнул подступивший к горлу комок.

Звуки приблизились к двери, замок щелкнул, и в дверном проеме показались Палафокс и два нейтралоида. Беран шагнул было вперед, но что-то его остановило. Когда стражи втолкнули Палафокса и заперли дверь, Беран понял, что Магистр — тоже узник, и совсем пал духом.

Палафокс внимательно осмотрелся, прослушал дверь, стены, затем выглянул в окно, за которым были все те же звезды и темнота.

Маг коснулся языком какой-то точки на внутренней стороне щеки и стал внимать одному ему слышимому голосу диктора, передававшего последние сводки. «Только что Аюдор Перголаи Бустамонте сообщил скорбные новости: во время нападения на Панарха был тяжело ранен Наследник. Лучшие врачи Пао, постоянно находящиеся при нем, считают, что надежды на выздоровление почти нет. Аюдор призывает всех жителей объединить свою веру в благополучный исход».

Тем же способом Палафокс выключил звучащий у него в ухе голос и повернулся к Берану. Сделав ему знак молчать, он наклонился к уху мальчика и тихо проговорил:

— Мы в большой опасности. Если хочешь спастись, следи за мной и действуй по моему сигналу. Ничего не говори вслух, потому что камера прослушивается.

Беран машинально кивнул, а Палафокс принялся еще более тщательно осматривать комнату. Часть двери неожиданно стала прозрачной, и в ней появился наблюдающий глаз. Палафокс резко поднял руку, будто намереваясь что-то сделать, но в последний момент сдержался. Глаз исчез, прозрачная створка стала такой, как и прежде.

Палафокс подскочил к окну, нацелив указательный палец. Тонкая струя пламени ударила в решетку, расплавляя ее. Обломки рухнули вниз.

— Быстрее уходим отсюда, — прошептал Палафокс.

Беран в замешательстве не двигался с места.

— Если хочешь жить, взбирайся мне на плечи, да живее, — повторил Палафокс.

Внизу объявили тревогу, слышался топот бегущих ног, взволнованные голоса. Через мгновение дверь распахнулась, и три мамарона остолбенели при виде пустой камеры и открытого окна.

— Все вниз — на поиски! Пеняйте на себя, если они уйдут! — закричал капитан стражников.

Но под окном и в саду не обнаружилось никаких следов.

Мамароны стояли, слившись с темнотой, и о чем-то тихо совещались. Чуть позже они исчезли в ночи.

Паониты при своей однородности и похожести отдельных индивидуумов друг на друга являли собой общество, не имевшее аналогов в населенной разумными существами Вселенной.

Черты сходства они воспринимали как нечто само собой разумеющееся и единственно возможное. Лишь имеющиеся мелкие различия неизменно привлекали их внимание. Так, жителей Эйльянре, столицы Минаманда, повелось считать легкомысленными горожанами. Уклад жизни и равнинный ландшафт континента Хиванд располагали его жителей к сельской простоте. На холодном Нонаманде жители были вынуждены проявлять твердость, мужество и неустанное трудолюбие. А на Видаманде население занималось выращиванием фруктов и изготовлением вина, и люди здесь были эмоциональны и жизнерадостны.

За много лет Бустамонте создал обширную сеть агентов на всех материках. Но нынешнее утро он встретил в сильном волнении. По отчётам, полученным от агентов, было ясно, что ситуация осложняется — только Видаманд, Минаманд и Дронаманд признали его Панархом. На остальных пяти континентах росла волна недовольства. Естественно, паониты не устраивали митингов и демонстраций, свою непокорность они выражали, переставая трудиться и нарушая связи с государственными инстанциями. По прошлому опыту было известно, что подобная ситуация способна привести к развалу экономики и падению династии.

Бустамонте здраво оценивал свое положение — сейчас ему нужна быстрота действий. За окном рассвело, значит, можно начинать казнь, и Наследник с Магом должны были быть убиты немедленно.

Бустамонте подозвал одного из стражей и приказал привести капитана Морнуна. Однако мамарон вернулся один.

— В чем дело?! — раздраженно вскричал Бустамонте.

— Капитан Морнун с двумя стражами исчезли ночью.

— Как это исчезли? — ошеломленно переспросил Бустамонте.

— Так мне донесли.

Бустамонте минуту о чем-то думал, потом, бросив стражнику: «Пошли», направился к башне. На скоростном лифте они поднялись наверх, Бустамонте глянул в глазок камеры, затем распахнул дверь.

— Вот оно что, — произнес он. — Магистр все-таки увез мальчишку в Эйльянре. Там будут проблемы.

Он постоял у окна, затем обратился к мамарону:

— Тебя зовут Андрад?

— Хессенден Андрад.

— С сегодняшнего дня назначаю тебя капитаном вместо Морнуна.

— Благодарю вас.

— Сейчас мы вернемся в Эйльянре. Распорядитесь обо всем.

Бустамонте спустился на террасу, налил себе стакан бренди и погрузился в размышления. Паониты любят Наследника и хотят видеть его Панархом. Иные варианты нарушили бы их спокойствие и плавность течения жизни. Палафокс явно играет на этом. И когда этим двоим удастся добраться до столицы, Беран будет встречен с триумфом, препровожден во Дворец и облачен в Черную Мантию Панарха.

Бустамонте отхлебнул большой глоток бренди. Приходилось признать, что он проиграл. Аэлло не воскресить. Доказать, что его убил Наследник, нет никакой возможности, тем более что он сам обвинил в этом трех меркантильских торговцев и приказал их незамедлительно казнить.

Единственно верным шагом казалось вернуться в столицу и предстать там в качестве Старшего Аюдора, Регента при новом Панархе. Если же позволить Палафоксу остаться при Беране, то неизвестно, что может случиться, объясни он мальчику, почему их заточили в темницу.

Бустамонте поднялся. Он принял решение отправиться в Эйльянре и постараться получить максимум выгоды от должности Регента.

Однако дальнейшие события повергли Бустамонте в полную растерянность. Первым сюрпризом стало то, что ни Наследник, ни Магистр не появлялись в столице. Не видели их также и в других местах Пао. Бустамонте, доселе соблюдавший осторожность, почувствовал себя свободнее. Ему пришло в голову, что Палафокс увез Берана с какой-то тайной целью или с ними вообще случилось нечто непредвиденное. Но это были только домыслы. И пока он не удостоверится в том, что Беран мертв, покоя ему не будет.

К тому же волнение и недовольство народа росло. Агенты доложили Регенту, что его прозвали Бустамонте-Берегло. «Берегло» — жаргонное паонитское словечко, означающее неумелого мясника на скотобойне или, в более широком смысле, паонита, бессмысленно мучающего свою жертву. Бустамонте успокаивал себя тем, что внешне он все делает правильно. Он выжидал, надеясь, что Беран найдется или население смирится и признает его Панархом.

Вторая неприятность была связана с Меркантилем. Посол передал ему официальную ноту. Меркантиль прерывал с Пао все дипломатические и торговые связи, так как Бустамонте был обвинен в казни трех торговых представителей. От Пао требовали денежную компенсацию, которая казалась Бустамонте, ежедневно казнящему тысячи человек, неоправданно большой.

Это событие нарушило планы Регента заключить договор на поставку оружия. Ведь он уже предложил поставщикам дополнительную плату за право единоличного пользования наиболее совершенными видами оружия.

Эта неприятность была напрямую связана с еще одной, самой серьезной. Клан Брумбо, захвативший власть на Батмарше, уже усмирил своих противников и теперь надеялся окончательно укрепить свое положение успешным военным походом. Вождь клана, Эбан Бузбек, собрал сотню военных кораблей с до зубов вооруженными солдатами и направил эскадру к Пао.

Если Брумбо решил совершить обычный набег: высадка, грабежи, захват трофеев и отлет на Батмарш, — то это не представляло особой опасности. Но если, встретив слабое сопротивление, он перелетит в Видаманд, где волнения народа наиболее сильны, то это может привести к катастрофе.

Десять тысяч воинов Эбана Бузбека, не получив вообще никакого отпора, высадились в главном городе Шрайманда — Донаспаре. Никто не мешал его армии грабить и надругаться над женщинами. Способность сражаться у паонитов, казалось, полностью отсутствовала.

Жизнь Берана во Дворце не назовешь насыщенной событиями и яркими ощущениями. Она была строго упорядочена и потому однообразна. Беран никогда не чувствовал голода, но и не получал удовольствия от пищи. Вместо шумных детских игр были занятия. Приставленные к нему слуги решали любые возникавшие у него проблемы. У Берана не было причин чего-либо добиваться, поэтому он не знал ни побед, ни поражений.

Так было до того момента, пока Палафокс, на плечах которого сидел Беран, не выпрыгнул в окно темницы. Происходящее казалось нереальным. Мальчик почувствовал, что теряет вес, желудок сжала судорога, ему не хватало воздуха. Он скорчился и стал ждать удара о землю. Они все падали, падали. Падение, казалось, было бесконечным.

— Успокойся, — твердо сказал Палафокс.

Беран заставил себя вглядеться в темноту и увидел, что освещенное окно, мимо которого они летели, движется вниз. Выходит, они не падали, а поднимались. Мальчик зажмурился и снова открыл глаза — башня и павильон остались внизу, а сами они, невесомые, как пузырьки воздуха, поднимались все выше, в усыпанное сверкающими звездами небо. Беран мог объяснить это только волшебной силой Палафокса, страх уступил место восхищению.

— Куда мы летим?

— Мы должны подняться к кораблю, он ждет нас.

Беран бросил прощальный взгляд на мерцающий внизу павильон, он не ощущал желания вернуться, лишь легкую тоску. Они поднимались все стремительнее, и через несколько минут павильон превратился в крошечное цветное пятнышко внизу.

Палафокс вытянул левую руку — радарная сетка на его ладони принимала импульсы с поверхности земли, преобразуя их в четкие сигналы. Затем он коснулся языком одной из пластйн на щеке и произнес короткое слово.

Время шло, а они все летели в звездном небе. Наконец перед ними возник силуэт корабля. Палафокс ухватился за поручни и вплыл во входной люк, втолкнув мальчика в кессонную камеру. Он задраил люк, и пространство осветилось лампами.

Беран, потрясенный, ослабевший от потока впечатлений, рухнул в кресло. Палафокс тем временем поднялся наверх, повернул какие-то рычажки, и корабль завибрировал — они летели. Магистр спустился и бросил на Берана оценивающий взгляд, от которого мальчику стало неуютно.

— Куда мы летим? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

— На Брейкнесс.

Беран вздрогнул.

— Зачем мне туда лететь?

— Потому что там ты будешь в безопасности. Ты теперь Панарх, и Бустамонте задумал убить тебя.

Беран и сам это уже понял, возразить было нечего. Он украдкой посмотрел на Палафокса и подивился произошедшей с ним перемене. Куда делся незаметный молчун, сидящий за столом с Аэлло? Теперь это был высокий, могущественный человек, казалось, светившийся изнутри от распиравшей его энергии. Это был истинный Магистр, Брейкнесский Маг.

— Сколько тебе лет? — обратился Палафокс к Берану.

— Девять.

Палафокс потер подбородок.

— Пожалуй, лучше сразу объяснить, что тебя ждет на Брейкнессе. В сущности все очень просто: ты будешь учиться в Институте, в это время я буду твоим опекуном и учителем, а, когда придет время, ты послужишь мне, как один из моих сыновей.

— Они — мои ровесники? — с надеждой спросил Беран.

— Моих сыновей сотни, — мрачно произнес Палафокс и усмехнулся, видя растерянность мальчика. — Ты столкнешься с многими непонятными вещами. Что тебя сейчас так удивило?

— Просто я подумал, — смущенно сказал Беран, — что вы, должно быть, очень стары, если у вас столько детей. А между тем вы не выглядите старым.

Лицо Мага внезапно изменилось. Щеки залил темный румянец, глаза холодно заблестели, в голосе зазвенел металл:

— Я не стар. Никогда не произноси подобного. Никому не дано права так говорить с Магистром Брейкнесса!

— Простите. — Беран затрясся от страха. — Я просто...

— Забудем. Сейчас тебе необходимы отдых и сон.

У Бустамонте и в самом деле были большие сложности. Его мечты о неограниченной власти так и остались мечтами. В действительности он оказался в полузаброшенной деревушке среди болот Нонаманда, таверна стала его резиденцией. Вся свита состояла из дюжины мамаронов, трех наложниц и нескольких постоянно ворчащих чиновников. А он мечтал восседать во Дворце в Эйльянре и безраздельно править восемью континентами Пао!

Самым унизительным было то, что даже этой забытой Богом деревни его в любой момент могли лишить. Правда, пока что Брумбо продолжал наслаждаться своей победой и не пытался уничтожить Бустамонте.

За прошедший месяц бывший Аюдор впал в мрачные мысли. Наложницы страдали от его побоев, приближенные старались не попадаться ему на глаза. Кочующие пастухи обходили эту деревню стороной. Жители и хозяин таверны смотрели на него со страхом и раздражением. И вот однажды утром деревня оказалась покинутой, жители ушли и увели весь скот.

Бустамонте приказал страже найти какое-нибудь пропитание, отряд ушел, но так и не вернулся. Министры обсуждали возможности возвращения в более цивилизованные места. Бустамонте не соглашался, обещал изменить ситуацию, но терпение паонитов иссякло. Следующим хмурым утром ушли последние нейтралоиды. Наложницы пока не решались покинуть своего господина, но вид трех сбившихся в кучу, хлюпающих носами женщин вызывал у Бустамонте одно лишь раздражение.

Бустамонте приказал Асту Каэлу, Министру Трансконтинентального Транспорта, развести огонь, но тот даже не пошевелился. Это был открытый бунт. И вскоре вся группа министров, последний раз посовещавшись, вышла из таверны и под моросящим дождем направилась в сторону побережья, в порт Спирианте. Наложницы вопросительно смотрели на Бустамонте, но он одарил их таким взглядом, что они враз оставили всякие мысли о побеге и дружно зарыдали.

Яростно ругаясь, Бустамонте разломал мебель и разжег камин. Снаружи послышались отдаленные вопли, охотничий клич. Звуки приближались, скоро они зазвучали на единственной деревенской улочке. Бустамонте окаменел — он узнал боевой клич клана Брумбо.

Бустамонте заставил себя пошевелиться, накинул плащ и вышел наружу. Министрам не удалось уйти далеко — они, странно подпрыгивая, шли со стороны вересковых болот, подгоняемые воинами на летающих конях. Гордые министры походили на отару овец. Завидя Бустамонте, воины ринулись вниз, оглашая воздух дикими воплями. Бустамонте попятился, выхватил дротик, решив сохранить достоинство, даже если придется погибнуть. Воины взяли его в плотное кольцо. К нему приближался сам Эбан Бузбек — небольшой коренастый человечек с заостренными ушками и длинной светлой косой. Летающий конь приземлился и зацокал копытами по булыжникам.

Растолкав министров, Бузбек подошел к Бустамонте, без лишних слов схватил его за шиворот и швырнул на камни. Бывший правитель замахнулся было дротиком, но на него обрушился залп из шоковых пистолетов. Бузбек схватил его за горло и вторично швырнул — теперь уже в уличную грязь.

Бустамонте медленно поднялся, дрожа от бессильной ярости. По приказу Эбана Бузбека его связали, опутали сетью и привязали к седлу. Затем вояки вскочили на коней, и те взвились в воздух. Бустамонте так и болтался в сети, ослепший от режущего ледяного ветра.

В Спирианте их ждал корабль цилиндрической формы. Полумертвого Бустамонте швырнули на палубу, и он провалился в небытие. В Эйльянре корабль приземлился около Великого Дворца. Бустамонте подняли и, протащив через разгромленные дворцовые залы, заперли в спальне.

Утром две служанки принесли воду, чистую одежду, еду и напитки. Через час в дверях появился воин, по его приказу Бустамонте вышел из комнаты. Он был бледен, но уже пришел в себя и решил бороться до последнего. В зале для утренних церемоний с выходящими в цветник окнами его ждали Эбан Бузбек со свитой и меркантильский переводчик. Бузбек как ни в чем не бывало приветливо кивнул Бустамонте и осведомился, хорошо ли тот почивал. Меркантилец перевел.

— Чего ему надо? — прошипел Бустамонте, еще больше бледнея от ярости.

Ответ Бузбека показался маловразумительным.

— Эбан Бузбек возвращается на Батмарш, — говорил переводчик. — Ему не нравится, как паониты себя ведут.

«Еще бы!» — подумал Бустамонте.

— Эбан Бузбек говорит, что паониты — ни рыба ни мясо. Они не оказывают почтения и не сопротивляются. Ему здесь скучно, он даже не ощущает радость победы.

Бустамонте сверкнул глазами, глядя на человечка с косой.

— Эбан Бузбек оставляет вас здесь Панархом. Вы обязаны платить ему дань — ежемесячно в размере миллиона марок. Вам понятны условия?

Бустамонте оглядел окружающих, но все как один прятали глаза.

— Вы принимаете условия? — повторил меркантилец.

— Да, — с трудом произнес Бустамонте.

Эбан Бузбек кивнул и поднялся. Под звуки военного марша он со своими воинами покинул зал, даже не оглянувшись на новоиспеченного Панарха. Часом позже черный корвет Бузбека оторвался от поверхности Пао, а к вечеру его воинство отбыло на Батмарш.

Бустамонте предстояло снова установить жесткую власть и обеспечить беспрекословное повиновение.

Правда, паониты, потрясенные набегом Брумбо, казалось, смирились с новым Панархом и больше не проявляли недовольства.

По сравнению с бурными событиями на Пао, первые недели пребывания Берана на Брейкнессе были однообразны и унылы. Все вокруг — постройки цвета скал, сами скалы, — казалось, мертво. Исключение составлял только непрерывно дующий ветер, но и в нем было все то же однообразие. Воздух был сильно разрежен, и у Берана постоянно саднило горло. Он целыми днями неприкаянно слонялся по холодным коридорам особняка Палафокса.

Этот дом ничем не отличался от других домов Магистров Брейкнесса. Постройки тянулись от вершины холма к подножию. Для спуска и подъема пользовались эскалатором. Наверху располагались рабочие лаборатории. Берана туда не пускали, но однажды он смог разглядеть странные механизмы. Ниже находились общие залы. Они почему-то пустовали. Именно там проводил время Беран. В самом низу располагалось обособленное помещение сферической формы. Однажды Беран с удивлением обнаружил, что это спальня Палафокса.

В доме не было ни украшений, ни комнат для игр или концертов, к тому же там царил постоянный холод. Переходя из одного холодного зала в другой, Беран думал, что о нем забыли. Он был предоставлен сам себе, еду брал из буфета, спал где хотел. Несколько раз он сталкивался с людьми, которые часто приходили к Палафоксу, и вскоре стал узнавать их в лицо. Сталкивался он и с женщинами, которые куда-то спешили. Говорил он только с Палафоксом, но тот появлялся очень редко.

Беран размышлял о различиях между Пао и Брейкнессом. Например, женщины здесь были не похожи на паонитских. На Пао мужчины и женщины носили почти одинаковую одежду. Здесь же одевались совсем по-другому. Мужчины носили костюмы из темной ткани, на голове кепки с узким козырьком. Женщины были одеты с подчеркнутым кокетством: в яркие пышные юбки, облегающие лифы, оставляющие открытыми руки и шею, обувались в туфельки с бубенчиками. Волосы укладывали в сложные изысканные прически. Все они были молоды и привлекательны.

Скоро Берану стало невыносимо бродить по дому и размышлять. Он потеплее оделся и пошел знакомиться с окрестностями. Сгибаясь под порывами ветра, он достиг восточного края поселка. В миле от него располагалась фабрика — нагромождение больших серых построек. Над ними вздымался огромный скальный пик, словно пытающийся проткнуть маленькое тусклое солнце. Отвернувшись от этого безотрадного зрелища, Беран поплелся назад.

В следующий раз он отправился в западном направлении, теперь ветер дул в спину. Беран долго шел по улочке вдоль длинных зданий, как две капли воды похожих на дом Палафокса. Улица петляла, извивалась, от нее отходили точно такие же, с такими же домами. Беран начал опасаться, что заблудился.

Вскоре он увидел Институт Брейкнесса — группу невзрачных зданий, тянувшуюся вниз по склону. Дома были довольно высокие, и ветер обрушивался на них со всей силой. Там, где изморозь и снегопады оставили свои следы, по стенам тянулись грязно-серые полосы.

На горной тропе, ведущей к космопорту, Беран увидел группу мальчиков, чуть старше его самого. Они поднимались неспешно, с серьезными лицами — почти торжественно. Даже не склонные к проявлению эмоций паонитские дети вели бы себя оживленней. Беран обнаружил, что ни один из них не улыбается и ничего не говорит. Он понял, что найти общий язык со сверстниками здесь очень сложно. Размышляя об этом, он повернул назад.

Его все чаще стали одолевать приступы тоски и мысли о доме. Однажды он сидел в пустом зале и, задумавшись, крутил в руках кусок бечевки. Послышались шаги, и вошел Палафокс. Он направился было к противоположной двери, но, увидев Берана, остановился.

— Ну, юный Панарх, почему вы в меланхолии?

— У меня нет никакого занятия.

Палафокс усмехнулся. Его план удался: зная, что паониты не испытывают тяги к интеллектуальным занятиям, он специально изводил мальчика вынужденным бездельем, ожидая, что потом тот с энтузиазмом приступит к занятиям.

— Неужели тебе скучно? — с деланным удивлением воскликнул Палафокс. — Мы просто обязаны найти лекарство от твоей тоски. Как ты относишься к изучению языка Брейкнесса?

Но у Берана мысли были заняты другим.

— Когда я вернусь домой?

Палафокс серьезно посмотрел на него:

— Во всяком случае не сейчас.

— Но я хочу вернуться!

Палафокс опустился на стул.

— Послушай, что ты знаешь о планете Батмарш?

— Это маленькая планета третьей звезды. Там живут воинственные племена.

— Да, все население Батмарша разделено на двадцать три клана, которые большую часть времени борются между собой за власть. Недавно на Пао вторгся клан Брумбо.

Беран не сразу осознал услышанное.

— Вы хотите сказать...

— Сейчас твоя планета — вотчина Эбана Бузбека, Предводителя Брумбо. Десять тысяч его воинов высадились на Пао, и твоему дяде приходится нелегко.

— Что же теперь делать?

— Тебе пока надо оставаться здесь, на Пао тебя ожидает только гибель.

— Но я не хочу оставаться. Мне не нравится Брейкнесс! — в отчаянии воскликнул мальчик.

— Не нравится? — Палафокс изобразил удивление. — И почему же?

— Здесь пусто, нет ни травы, ни моря, ни деревьев.

— Да, здесь нет деревьев, но есть Институт. Ты начнешь учиться, и все вокруг покажется тебе куда более интересным! В первую очередь надо освоить язык. Не будем откладывать! — воскликнул Палафокс. — Идем со мной!

Беран не испытывал никакого интереса к языку Брейкнесса, но сейчас был рад любому занятию — на что и рассчитывал Палафокс. На эскалаторе они поднялись в верхнюю часть дома, где Беран раньше не бывал, и вошли в просторную мастерскую со стеклянной прозрачной крышей.

Там чем-то занимался один из сыновей Палафокса — молодой, изящно сложенный человек с резкими чертами лица. Осанкой, манерой двигаться он очень походил на Палафокса. Положение и престиж на Брейкнессе определялись именно генетической мощью, которая накладывала отпечаток на потомство человека.

Палафокс и его сын Фанчиэль никак не проявляли друг к другу ни родственных чувств, ни неприязни.

Когда они вошли, молодой человек поднял глаза от какой-то детали, которую паял. Перед ним был экран, где высвечивалось трехмерное изображение устройства. Хоть деталь была очень мала, мастер мог манипулировать предметами, невидимыми простым глазом, с помощью перчаток со встроенными микроинструментами.

Палафокс поговорил с сыном на языке Брейкнесса, потом обратился к Берану:

— Познакомься с моим тридцать третьим сыном. Его зовут Фанчиэль, он будет учить тебя языку и многим другим вещам. Надеюсь, ты будешь заниматься с интересом и с толком проведешь время. Я хочу, чтобы ты отнесся к учебе не так, как это принято на Пао. Тогда ты станешь настоящим студентом Института. Я очень на это надеюсь. — С этими словами он вышел.

Фанчиэль встал и направился в соседнее помещение, знаком показав Берану следовать за ним. В комнате он усадил его за стол из серого металла, покрытого черной резиной, сам сел напротив и какое-то время пристально изучал мальчика. Потом вздохнул и заговорил по-паонитски:

— Сначала выясним наши ближайшие задачи. Первоочередная — это изучение языка Брейкнесса.

И тут долго копившаяся обида всколыхнула все существо Бёрана. В ней слились тоска по дому, проявленное к нему пренебрежение, чувство собственной ненужности. Высокомерное, как показалось мальчику, поведение учителя было последней каплей.

— Я не собираюсь учить ваш язык! Верните меня на Пао!

Фанчиэль оставался совершенно спокойным.

— Когда придет время, ты вернешься домой, и в качестве Панарха. Но сейчас тебя там ожидает смерть.

Беран еле сдерживал слезы.

— Когда я вернусь?

— Мне это неизвестно, — сказал молодой человек. — Твое возвращение — основная часть плана Лорда Палафокса, и ты вернешься, когда он сочтет это своевременным. А пока самое разумное — воспользоваться возможностями, которые предоставляются тебе здесь.

Беран понимал справедливость этих слов, но не мог заставить себя смириться.

— Зачем мне учиться в вашем Институте?

— Лорд Палафокс надеется, что ты овладеешь многими нашими знаниями и впоследствии поддержишь его в некоторых делах.

Беран не вполне понял Фанчиэля, но заинтересовался:

— А чему я научусь?

— Множеству вещей. Я не могу тебе сейчас рассказать обо всех. Например, в отделении Сравнительных Культур — как раз там преподает Палафокс — изучают языки, культуру всех рас Вселенной, а также их различия и сходство и способы воздействия на них. В Математическом отделении ты научишься манипулировать абстрактными понятиями и производить в уме сложнейшие вычисления. На отделении Анатомии ты узнаешь гериатрию и геронтологию — науку о бессмертии и возможности усовершенствования тела. Может быть, и ты пройдешь частичное модифицирование.

Это Беран принял с энтузиазмом.

— И я стану таким, как Палафокс?

Фанчиэль искренне развеселился:

— Забавный ты мальчик! Неужели ты не понял, что Лорд Палафокс один из самых могущественных и совершенных людей? Он обладает девятью чувствами, пользуется четырьмя энергиями, видит в трех проекциях и многое другое. Большинству людей далеко до него. Но когда ты станешь Панархом, у тебя в распоряжении будет множество здоровых женщин и тебе будет подвластна любая модификация. А теперь займемся языком Брейкнесса.

К Берану вернулось прежнее упрямство, тем более что модифицировать его если и станут, то очень не скоро.

— Но я не хочу учить язык! Почему нельзя разговаривать на паонитском?

— Тебе придется познакомиться со многими вещами и понятиями, которым в вашем языке просто нет названия.

— Но сейчас я тебя понимаю!

— Это только пока мы касаемся самых общих вещей. Язык — это инструмент, обладающий определенными свойствами. Он является не только средством общения, но и отражает образ мыслей.

По лицу мальчика Фанчиэль увидел, что тот ничего не понял.

— Язык — это отражение твоего мировосприятия. Жители разных планет не просто говорят на разных языках — они думают и действуют различно. Например, ты что-нибудь слышал о планете Вэйл?

— Да. Они там все ненормальные.

— Действительно, для нашего восприятия их действия кажутся сумасшествием. На самом деле они просто анархисты. И в их языке царит полная анархия. В нем почти нет правил, каждый выбирает наиболее удобный способ выражения, как мы, например, выбираем свою одежду.

Беран нахмурился.

— У нас на Пао не тратят время на выбор платья и никто не наденет одежду цвета, принадлежащего другой социальной прослойке.

Фанчиэль улыбнулся:

— Да, я забыл, что паониты не любят привлекать внимание к своей одежде. Может, это одна из причин почти поголовной психической нормальности и уравновешенности. На Вэйле же все наоборот: и в языке, и в манере одеваться царит полный хаос. А теперь подумай, что первично: образ жизни и мышления или язык?

Беран был в явном замешательстве.

— Сейчас тебе это трудно понять, но когда ты осознаешь взаимозависимость языка и образа жизни людей, то наверняка заинтересуешься языком Брейкнесса.

— Вы думаете, если я изучу ваш язык, эта планета начнет мне нравиться?

Фанчиэль первый раз не сдержал раздражения:

— Почему ты так сопротивляешься этому? Тебе нечего волноваться — ты никогда не станешь таким, как мы, а останешься паонитом. Но, узнав язык Брейкнесса, ты сможешь думать так, как мы, и не будешь испытывать к нам ненависти. По-моему, мы все выяснили, давай приступим к делу.

Мир и благополучие царили на Пао. Паониты пахали и сеяли, ловили рыбу, извлекали из воздуха цветочную пыльцу при помощи специальных фильтров — для приготовления ароматной медовой эссенции. Каждый восьмой день был базарный, каждый шестьдесят четвертый день — праздничный, когда паониты сходились на певческие поля и оглашали окрестности пением гимнов. Каждый пятьсот двенадцатый день открывались межконтинентальные ярмарки. Вторжение Брумбо было забыто.

Народ перестал сопротивляться Бустамонте, ибо правил он без излишней помпезности, что соответствовало его двусмысленному положению на Черном Троне, да и налоги стали не такими тяжкими, как при власти Аэлло.

Но Бустамонте был далек от полного удовлетворения. Его идея фикс стала личная безопасность. Однажды мамароны сожгли огнеметами десяток просителей, один из которых позволил себе сделать резкое движение. Другие были казнены лишь за то, что Панарх вообразил: улыбки на их лицах не что иное, как издевка. Сильнее же всего отравляла существование Бустамонте необходимость выплачивать дань Эбану Бузбеку. Всякий раз перед выплатой Бустамонте собирался с силами и готовился отказать Предводителю Брумбо, но осторожность побеждала, и, скрипя зубами от злости, Регент платил условленный миллион марок.

Так прошло четыре года. Однажды на заре на посадочную площадку космодрома Эйльянре опустился корабль, окрашенный в красный, желтый и черный цвета. На борту его находился Корморан Бенбарт, один из младших отпрысков династии Бузбеков.

Корморан явился во Дворец с видом хозяина, ненадолго отлучавшегося по делам. Он небрежно поприветствовал Бустамонте. Облаченный в черные одежды, с трудом сохраняя безмятежное выражение лица, как того требовал этикет, Бустамонте спросил:

— Будь благословен ветер, направивший твой корабль к нашему берегу.

Корморан Бенбарт, здоровенный детина с пышными рыжими усами и глазами голубыми, как небеса Пао, внимательно разглядывал Бустамонте.

— Все очень просто. Я унаследовал титул барона в Северном Фейдене. Сейчас мы находимся в состоянии войны с южными провинциями династии Гриффин. Мне нужны средства для строительства укреплений и вербовки солдат. — Бенбарт пригладил усы и продолжил: — Эбан Бузбек считает, что вы легко можете субсидировать меня скромной суммой в миллион марок. Моя признательность вам была бы безграничной.

Бустамонте словно окаменел. Он с минуту молча глядел в бездонные голубые глаза Бенбарта, в то время как мысль его яростно работала. Он ничего не мог сделать с этим нахальным вымогателем, за внешне благопристойными речами которого скрывалась угроза. Взяв себя в руки, он приказал выдать необходимую сумму и молча выслушал благодарность от Корморана Бенбарта. Тот возвратился на Батмарш с чувством, слегка похожим на признательность.

Бустамонте кипел от ярости. Лишь сейчас он понял, что следует смирить гордыню и попросить помощи у тех, кого прежде отверг. Инкогнито — под видом коммивояжера — на почтовом судне Бустамонте отправился на планету Брейкнесс, к Магистрам Института Брейкнесса.

Покинув тесное помещение почтового планетолета, он вошел в здание космопорта. Бустамонте был удивлен отсутствием таможенных формальностей, столь привычных на Пао, и раздосадован тем, что на него никто не обращает внимания. Из окон космопорта открывался вид на город. Виднелась темная громада Института и трубы заводов.

Прикосновение к руке заставило Бустамонте оглянуться. Юноша, почти мальчик, попросил посторониться, чтобы пропустить вереницу из двадцати светловолосых девушек. Девушки сели в автобус, напоминающий жука, и поехали вниз по направлению к городу. Этот автобус оказался последним транспортным средством в космопорту.

Взбешенный Бустамонте оглянулся и понял, что его никто не собирается встречать. Это уже слишком. Нужно было срочно привлечь к себе внимание. Панарх быстро зашагал к центру зала и по-паонитски потребовал у двух прохожих позвать кого-нибудь из персонала порта, сопровождая слова энергичной жестикуляцией. Те на него безразлично поглядели и пошли дальше.

Бустамонте яростно выругался и вновь направился к выходу. Смеркалось, над Рекой Ветров поднимался серый туман, маленькое белое солнце почти скрылось за каменистой грядой. В полумиле виднелись дома поселка.

Панарх Пао, как нищий бродяга, должен был идти пешком и искать пристанище на ночь. Он злобно толкнул дверь и вышел. Сильный ветер едва не повалил его. Бустамонте на подгибающихся ногах засеменил по улице. Боль отдавалась в легких при каждом его вздохе. Замерзший, он подошел к ближайшему дому. Стены дома, сложенные из вулканического туфа, возвышались над ним. Обойдя здание со всех сторон, он не обнаружил ни окон, ни дверей. Злобно чертыхнувшись, он снова поковылял по дороге.

Ветер швырял снежные крупинки в затылок Панарха. Уже совсем стемнело. Бустамонте подошел к другому дому и наконец отыскал дверь, но на стук никто не ответил. С ободранными до крови кулаками, окоченевший, дрожащий, он побрел дальше.

В следующем доме в окнах горел свет, но и там никто не отозвался на стук. Бустамонте в ярости схватил булыжник и швырнул его в ближайшее освещенное окно. Звон разбившегося стекла показался Бустамонте прекраснейшим из звуков. Дверь распахнулась, и Панарх без сил упал на пороге.

Молодой человек подхватил его и усадил в кресло. Бустамонте уселся, широко расставив ноги. Прерывистое дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Юноша произнес несколько фраз, но Панарх ничего не понял.

— Я — Панарх Пао, меня зовут Бустамонте. Вы... все дорого заплатите за подобный прием! Очень дорого...

Молодой человек был сыном Магистра, хозяина резиденции. О Пао он никогда не слышал. И раздражение незваного гостя, казалось, начинало ему надоедать. Он взглянул на дверь, думая выставить неучтивого пришельца на улицу.

— Я — Панарх Пао! — вновь заорал Бустамонте. — Вы слышите, Панарх! Немедленно отведите меня к Лорду Палафоксу! Немедленно!

Услышав имя Лорда, юноша сделал успокаивающий жест и скрылся за дверью, ведущей в другую комнату. Спустя четверть часа она отворилась, и Лорд Палафокс, собственной персоной, возник на пороге.

— Рад встрече с вами, Аюдор Бустамонте. К сожалению, я не смог встретить вас в космопорту, но, мне кажется, вы прекрасно обошлись и без моей помощи. Мой дом рядом, и я счастлив буду видеть вас своим гостем. Мы можем отправиться немедленно.

Утро следующего дня смирило гнев Панарха. Он словно бы понял, что злостью и обидами ничего не добьется, лишь усугубит и без того натянутые отношения с хозяином. Оглядев комнату, он презрительно скривился. Что за жалкое жилище? Почему все эти мудрецы живут как нищие, да еще и на такой скверной планете?

Вошел Палафокс и указал на стол, где стояла бутылка с перцовкой. Предложив гостю выпить, он вежливо осведомился о здоровье Панарха, совершенно не показывая интереса к цели визита на Брейкнесс и словно забыв о последней встрече на Пао. Бустамонте нетерпеливо перевел разговор на свои проблемы.

— Вы знаете, что в свое время Аэлло, покойный Панарх Пао, просил вас о помощи. Теперь я понял, насколько мудро он действовал. Я прибыл на Брейкнесс инкогнито, чтобы вновь заключить договор с вами.

Пригубив стакан, Палафокс молча наклонил голову.

— Все дело в том, что ненасытные Брумбо обложили меня ежемесячной данью. Выплаты значительны, но все же не так высоки, как расходы на оборону в случае войны.

— Я думаю, в проигрыше один Меркантиль.

— Да! — воскликнул Бустамонте. — Но в последнее время началось форменное вымогательство. И они не остановятся. Они разорят меня! Я хочу разорвать эти путы и освободить Пао! Помогите мне.

Допив, Палафокс осторожно поставил бокал.

— Что ж, советы — это лучший товар нашего экспорта. Я помогу вам за определенную цену.

— И какова цена?

Палафокс поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее.

— Вы знаете, что наш мир — мир мужчин. Так повелось со дня основания Института. Но нам нужны те, кто мог бы продолжать развитие Института.

— В общем, я понял, — оборвал его Бустамонте. — Вам нужны женщины.

Палафокс кивнул:

— Мы нуждаемся в молодых, здоровых женщинах, с высокими умственными способностями и хорошей внешностью. Женщины — это, пожалуй, единственное, чего мы на Брейкнессе не производим, да и не хотим производить.

— Но ведь у вас рождаются дочери? Не могут же у вас появляться только мальчики? — изумился Бустамонте.

Палафокс, проигнорировав этот вопрос, продолжал:

— Брейкнесс — планета мужчин. Мы — Магистры Института.

Бустамонте, не знающий, что рождение дочери для человека Брейкнесса такое же несчастье, как появление двухголового урода, остался в полном недоумении.

Магистры Брейкнесса были истинными аскетами, все их силы и помыслы были сосредоточены на настоящем; прошлое стало историей, из которой извлекли все полезное; будущее представлялось чем-то неопределенным. Бустамонте мог обдумывать планы на сто лет вперед, а Магистры принимали неизбежность смерти как должное и считали, что, увеличивая число сыновей, они протягивают цепочку своей жизни в будущее.

Бустамонте, не понимавший мироощущения жителей Брейкнесса, решил, что Палафокс просто не в себе.

— Мы не сможем найти решение, выгодное для обеих сторон. Если вы объединитесь с нами, чтобы разбить Брумбо, мы должны быть уверены, что...

Палафокс улыбнулся:

— Мы не воюем. Мы продаем достижения нашей науки. Как мы можем участвовать в войне, когда Брейкнесс так уязвим? Одной ракеты хватит, чтобы уничтожить Институт. Вы подпишите договор со мной лично. В то же время Эбан Бузбек сможет купить сотрудничество другого Магистра. В политических делах мы придерживаемся полного нейтралитета, но Магистрам не возбраняется работать по своему усмотрения и увеличивать тем самым число своих женщин.

Бустамонте раздраженно прищелкнул пальцами:

— Если вы не защитите меня от Брумбо, то о какой помощи может идти речь?

Палафокс, казалось, о чем-то раздумывал, наконец он произнес:

— Для достижения вашей цели подходит множество способов. Я, к примеру, могу нанять солдат с Хэлоумеда, с Полензиса или с Земли. Могу заставить все кланы Батмарша объединиться против Брумбо. Можно избавиться от дани, обесценив деньги на Пао.

Бустамонте выказывал все признаки неудовольствия.

— Я сторонник более надежных и окончательных мер, мне нужно хорошее оружие для ведения войны. Имея оружие более сильное, чем у Брумбо, мы ни от кого не будем зависеть.

Палафокс удивился:

— От паонита ли я слышу столь воинственные речи?

— Что вас удивляет? Трусами мой народ никто не назовет! — обиделся Бустамонте.

— Однако десять тысяч Брумбо без труда покорили пять миллиардов паонитов, при том что у ваших людей было оружие. Почему же они покорились безропотно, даже не пытаясь оказать сопротивление?

Бустамонте стоял на своем:

— Мы нормальные люди, единственное — нам не хватает опыта.

— Никакой опыт не заменит боевого духа.

— Тогда нам придется взять его где-то в других местах, — сердито отозвался Бустамонте.

Палафокс выпрямился и удовлетворенно улыбнулся.

— Вот мы и подошли к основному вопросу! — Не обращая внимания на удивление Бустамонте, он продолжал: — Мы должны вселить дух воинов в сговорчивых и мирных паонитов. Сделать это можно, изменив их внутреннюю сущность. Вместо приспособляемости и пассивности они должны обрести гордость и желание бороться с трудностями и унижением. Вы согласны?

Бустамонте задумался.

— То, что вы говорите, весьма убедительно.

— Но на это потребуется время. Изменение психологии целой расы — сложнейший процесс.

Бустамонте почувствовал в голосе Палафокса нечто подозрительное.

— Если вы стремитесь к истинной военной мощи и независимости, то это единственный радикальный путь.

Бустамонте задумчиво смотрел из окна на Реку Ветров.

— Вы считаете, что добиться подобной боевой мощи реально?

— Вне всякого сомнения.

— И сколько времени вы предполагаете на это потратить?

— Около двадцати лет.

— Двадцать лет!

Несколько минут Бустамонте был не в силах что-либо произнести. Потом вскочил и заметался по комнате, размахивая руками.

— Мне необходимо это обдумать!

Палафокс раздраженно заговорил:

— А разве могло быть иначе? Если вы хотите иметь военную мощь, первое, что надо сделать, это внедрить в психологию людей дух борьбы. Эта черта складывается в характере нации веками, ее нельзя добиться за один день.

— Вы правы, я понимаю, — растерянно пробормотал Бустамонте, — но мне необходимо все обдумать.

— Вам необходимо подумать еще об одном, — продолжал Палафокс. — Ваша планета обширная и многонаселенная. Это дает возможность создать самостоятельный мощный промышленный комплекс. Зачем вам быть связанными с Меркантилем, когда все необходимое можно производить на месте?

— Но как это сделать?

Палафокс улыбнулся:

— В этом положитесь на меня, ведь я Магистр Сравнительных Культур Института Брейкнесса!

— И все же я хочу знать четкий план ваших действий. Каким способом вы собираетесь достичь столь кардинальных изменений? Как известно, паониты больше всего боятся перемен.

— Я это учитываю, — кивнул Палафокс. — Необходимо изменить сам менталитет большей части паонитов. Одно из наиболее доступных средств — смена языка.

Бустамонте явно был неуверен.

— Мне это кажется более чем ненадежным. Я надеялся...

Палафокс прервал его:

— Слова представляют собой некие инструменты. Язык — образец того, как можно употребить эти инструменты.

Бустамонте изучающе смотрел на Палафокса.

— То, что вы объяснили — теория. Как применить ее на практике? Вы уже разработали детальный план?

Палафокс рассмеялся, чуть свысока глядя на своего собеседника.

— Детальный план для столь сложного дела? Вы надеетесь на чудо, которое не под силу даже Магистру. Судя по тому, как вы со мной торгуетесь, можно подумать, вам нравится платить дань клану Брумбо.

Бустамонте промолчал.

— Пока я обдумал основные принципы. Они как скелет, который постепенно обрастет плотью деталей. Я хочу подчеркнуть еще один момент. Такое дело должен возглавить правитель, обладающий жестким характером, ясным умом и имеющий неограниченную власть.

— Я обладаю твердой властью и не отвергаю жестокие меры там, где это необходимо.

— Первая часть моего плана такова: один из континентов Пао или какая-либо зона планеты будет отведена под эксперимент. Все население этой местности начнет говорить на новом языке. По моей гипотезе, через какое-то время они начнут производить на свет настоящих воинов.

Бустамонте вновь охватил скепсис.

— Не разумнее ли разработать новую программу обучения армии? Внедрение нового языка — дело многих лет.

— Вы так и не поняли главного, — покачал головой Палафокс. — Паонитский язык уже сам по себе олицетворяет пассивность и непротивление. Он не способен дать понятие борьбы, выразить контрасты. Паонитский язык обрисовывает только двухмерный, плоский мир. Люди, пользующиеся им, по логике должны быть пассивными, лишенными личных качеств. И, судя по паонитам, так оно и получилось.

Новый язык будет весь построен на сравнительных степенях и контрастах при простой грамматике. Попытаюсь привести пример: предложение «Дровосек рубит дерево» по-паонитски будет означать примерно следующее: « Дровосек — прилагает усилие — топор — средство — дерево — в состоянии подверженности воздействию на него!».

На новом же языке это будет звучать совсем иначе: «Дровосек преодолевает инерцию топора, топор побеждает сопротивление дерева», или: «Дровосек сокрушает дерево, избрав орудием инструмент под названием топор».

— А-а-а... — уважительно протянул Бустамонте.

— Звуковой строй будет определяться гортанными звуками и резкими гласными. Определенная часть главных постулатов станет синонимами, например, «радость — преодоление трудностей — приятное расслабление» или «стыд — чужой, соперник». Даже боевой пыл воинов с Батмарша покажется детской игрой по сравнению с воинственностью будущих паонитов.

— Да, — закивал Бустамонте, — я начинаю понимать.

— Следующая область должна быть отведена для другого поселения, там будет внедряться иной язык, преследующий иные дели. В этом случае необходима сложная грамматика, безупречно последовательная и логичная. Вокабулы должны быть самостоятельны, но объединены жесткими правилами соподчинения. Что мы получим в результате? Если людей, в сознание которых при помощи языка заложены подобные представления, снабдить соответствующими средствами труда, технический прогресс пойдет сам по себе.

А если вы решите продавать произведенное вами на другие планеты, вам будут необходимы пилоты и торговые представители. Для них мы создадим свой язык, глубоко проникающий в систему чисел, с изощренными оборотами лести, с большим количеством одинаково звучащих, но разных по значению слов, дабы придать речи обтекаемость и некую двусмысленность. В этих языках семантика будет формировать определенные характеры.

Для воинов «удачливый человек» будет означать «выдержавший неравный бой». Для клана производственников — «талантливый производитель». Для торговцев — «человек, знающий свою выгоду». В каждом языке будут свои тенденции. Их влияние на каждого индивида будет, естественно, разным, но на массу людей они будут влиять весьма успешно.

— Потрясающе! — восторженно воскликнул Бустамонте. — Это же истинная инженерия человеческих ДУШ.

Палафокс задумчиво глядел на Реку Ветров. Он улыбался, его черные глаза смотрели с легкой мечтательностью. В какое-то мгновение Бустамонте увидел, что Палафокс старше его в два, если не в три раза. Но это длилось лишь мгновение; когда Палафокс обернулся, он выглядел обычно.

— Вы понимаете, то, что я сейчас говорю, — лишь гипотеза, общие черты моей идеи. Детально разработанный план в любом случае необходим. Надо, во-первых, создать новые языки, подготовить учителей. Эту работу я могу возложить на своих сыновей. Потом необходимо выделить группу, способную овладеть всеми языками, они станут координаторами и будут осуществлять управление всей планетой через гражданские службы.

Бустамонте насторожился:

— Ну... Мне кажется, наделять эту группу столь широкими полномочиями едва ли целесообразно. Основная цель — создать армию, способную разбить Эбана Бузбека. — Правитель Пао в волнении ходил по комнате. Потом неожиданно остановился и глянул на Палафокса: — Мы не решили еще один вопрос: какое вознаграждение вы ждете за свою помощь?

— Мы хотели бы каждый месяц получать шестьсот женщин с нормальным умственным и физическим развитием. Их возраст должен быть не меньше пятнадцати и не больше двадцати четырех лет, — ответил Палафокс. — Время их пребывания на Брейкнессе не будет превышать пятнадцати лет. Им гарантирована отправка на Пао вместе с детьми женского пола и с сыновьями, которые родятся с дефектами.

Бустамонте усмехнулся:

— Шестьсот ежемесячно — это не слишком много?

Палафокс мрачно сверкнул глазами. Бустамонте сразу прекратил сопротивление.

— Так или иначе, я согласен с этой цифрой. Но вы пойдете мне навстречу и вернете на Пао моего племянника Берана. Там он подготовится к дальнейшей деятельности.

— К какой карьере вы собираетесь его готовить?

— Исходя из сложившейся ситуации, — пробормотал Бустамонте.

— Это верно, — согласился Палафокс. — И ситуация диктует: Беран пока должен остаться на Брейкнессе, чтобы продолжить образование.

Бустамонте пытался протестовать, но жесткая позиция Палафокса вскоре вынудила его согласиться.

Сделку запечатлели на кинопленку, и стороны расстались Почти удовлетворенными.

Зима на Брейкнессе всегда была суровой, мелкий колючий снег беспрерывно падал с неба, ветер свистел в скалах и гнал серые облака вниз по Реке Ветров. Солнце лишь ненадолго выглядывало из-за огромного скального зуба на юге. Сам Институт почти весь день был погружен в густую мглу.

Проходя курс наук в Институте, Беран пережил пять таких мрачных зим. Первые два года были полностью посвящены изучению языка. Язык Брейкнесса настолько отличался от паонитского, что прежние представления о значении языка Берану ничуть не помогли.

Язык Пао принадлежал к так называемым полисинтетическим, то есть словообразование происходило путем присоединения к корням приставок, суффиксов и окончаний, в результате чего корни меняли свое значение и получалось новое слово. Язык Брейкнесса принадлежал к «аналитическим», но его уникальной особенностью был тот факт, что основу синтаксиса определяла личность говорящего.

Следствием этого были простота и логическая стройность, а также отпадала необходимость использовать само местоимения «я». Другие местоимения также отсутствовали, за исключением некоторых построений в третьем лице, хотя и там их роль играли существительные. Использование антонимов заменяло понятие отрицания — например, слов «уходи» и «оставайся». Любая выражаемая идея была четко обособлена, поэтому пассивный залог отсутствовал: «ударить», «получить удар». Словарный состав языка был чрезвычайно насыщен понятиями, определяющими все многообразие мыслительного цроцесса. Слова же, обозначающие эмоциональные состояния, практически отсутствовали. Чтобы поведать собеседнику о своем внутреннем состоянии (что случалось крайне редко), Магистру Брейкнесса приходилось прибегать к весьма неуклюжему многословию.

Такие понятия, как «любовь», «гнев», «радость», «горе», были естественны для паонитов, но в языке Брейкнесса они не имели аналогов. И наоборот, слова, определяющие всевозможные тонкости логического мышления, были совершенно непонятны паонитам.

Различие языков и форм мышления поначалу настолько поразило Берана, что временами ему казалось, что его личность раздваивается. Однако благодаря терпению Фанчиэля и его умению объяснять Беран понемногу стал вживаться в чуждый ему образ мыслей и Брейкнесс становился ему понятнее и ближе.

Наконец Палафокс решил, что начальные познания Берана в языке достаточны, о чем и объявил мальчику, добавив, что отныне тот становится учеником начальной ступени в Институте Брейкнесса.

Хотя в Резиденции Палафокса Берану и не было слишком весело, но там было безопасно. А сейчас он почувствовал себя брошенным и очень уязвимым. Что ждало его в Институте?

Через полчаса после разговора с Палафоксом пришел Фанчиэль и повел мальчика к одному из больших квадратных зданий. Там Беран зарегистрировался и получил комнату в общежитии. Фанчиэль проследил за тем, как он обустроился, затем попрощался и ушел. С тех пор Беран не встречался ни с ним, ни с Палафоксом.

Для Берана начался новый период жизни и обучения на Брейкнессе. На Пао его образованием руководили домашние учителя. Он никогда не принимал участия в коллективном, традиционном учебном процессе, состоявшем в основном в том, что младшие хором выкрикивали числительные: «Ай! Шрай! Вида! Мина! Нона! Дрона! Хиван! Импле!», а старшие распевали гимны. Если бы Беран прошел через это, он бы еще острее почувствовал разницу в принципах обучения на Пао и в Институте Брейкнесса. В Институте каждый юноша воспринимался как отдельная, самостоятельная личность.

Среди студентов была популярна тема смерти. Вообще-то, особенно в присутствии Наставника, обсуждать подобные вопросы не полагалось, ведь на Брейнессе никто не умирал от болезней или старости. Многие из Магистров погибали в странствиях по Вселенной. Погибали, несмотря на великолепное вооружение и средства защиты. Однако большинство их всю жизнь проводили на Брейкнессе, совершенно не меняясь с годами, становясь лишь более сухощавыми и костлявыми. Неумолимое время приближало Магистров к определенному состоянию, называемому Эмеритус. Эгоизм и болезненная педантичность делали невозможным нормальное общение с впавшими в Эмеритус. Затем следовали приступы гнева и беспричинной раздражительности, переходящие в манию величия, и наконец Магистры исчезали.

По природе застенчивый, немного косноязычный, Беран сначала не вступал в дискуссии. Но, понемногу постигая тонкости языка, он осмелел и после недолгого периода обидных поражений в спорах смог одолеть собеседника. Впервые за время пребывания на Брейкнессе он испытал удовлетворение.

Студенты общались между собой очень ровно, спокойно, без враждебности, но и без всякой фамильярности.

Тема деторождения, обсуждавшаяся весьма подробно со всех точек зрения, немного шокировала Берана, привыкшего на Пао не упоминать от этом. Однако мало-помалу он втянулся. На Брейкнессе общественная значимость и престиж определялись не только интеллектуальными успехами, но также числом жен и сыновей и схожестью потомков и родителя. Имя Лорда Палафокса наряду с именами еще некоторых Магистров упоминалось в этой связи особенно часто.

Когда Берану исполнилось пятнадцать, престиж Лорда Палафокса сравнялся с репутацией Лорда Кароллена Вампельта, Главного Магистра Института. Чувствуя некую причастность к Палафоксу, Беран невольно гордился.

Спустя пару лет после совершеннолетия студенту Института отец дарил первую женщину. Пришел черед и Берана. Стройный, высокий, с густыми темнокаштановыми волосами и большими серыми глазами, в которых читалась легкая грусть, Беран был весьма привлекателен. Из-за своего необычного происхождения и природной скромности он почти не участвовал в редких студенческих вечеринках. Но природа брала свое, и Беран, чувствуя брожение в крови, стал подумывать о том, какую же девушку подарит ему Палафокс.

Как-то в одиночестве он брел по дороге, ведущей к космопорту. Ожидалось прибытие транспорта с Джорнега. Дойдя до вокзала, Беран увидел, что там царит необычная суета. Множество женщин с дочерьми и с сыновьями, не прошедшими тесты, ожидали прибытия корабля. Еще вполне молодые, но уже состоятельные дамы возвратятся на родные планеты.

Корабль совершил посадку. Толпа юных девушек хлынула из распахнувшейся двери лифта. Они удивленно осматривались, сгибаясь под порывами ветра. Они были возбуждены и полны страха перед неведомыми мужчинами этой странной планеты, в жены которым предназначались.

Беран изумленно рассматривал их. Повинуясь команде дежурного по космопорту, девушки направились к стойке регистрации. Внезапно до слуха Берана донеслись звуки знакомой речи. Подойдя поближе к одной из девушек, он удивленно воскликнул:

— Ты паонитка? Что ты делаешь на Брейкнессе?

— То же, что и остальные.

— Но женщин с Пао никогда не отправляли сюда...

— Странно, что ты так мало знаешь о своей родине.

Беран покачал головой:

— Я давно не был на Пао — с того дня, когда погиб Панарх Аэлло.

С опаской оглядываясь по сторонам, девушка проговорила чуть слышно:

— Радуйся, что тебя там не было. На Пао происходит нечто ужасное. Бустамонте, похоже, лишился разума.

— Это он продает женщин на Брейкнесс? — севшим голосом спросил Беран.

— Из числа сирот и переселенцев он каждый месяц отправляет сюда по шестьсот женщин.

У Берана перехватило дыхание; пока он пытался справиться со своим голосом, шеренга тронулась с места. Наконец овладев собой, он бросился за девушкой.

— Постой! Что там произошло? И откуда столько сирот и переселенцев?

— Я не могу задерживаться и говорить с тобой, — тихо ответила девушка. — На меня заключен контракт, я принадлежу новому хозяину.

— Кто твой хозяин? Какой Лорд?

— Я продана Лорду Палафоксу.

— Скажи хоть, как тебя зовут? — не отступал Беран.

Девушка опустила голову. Ничего не ответив, она уходила вместе с толпой.

— Как твое имя?! — в отчаянии крикнул Беран.

— Гитан Нецко, — произнесла она полуобернувшись и исчезла за дверями.

Берану ничего не оставалось, как уйти из космопорта. Спотыкаясь, с трудом преодолевая порывы ветра, он брел к дому Палафокса. Перед дверью он невольно замешкался, представив себе обитателя этой резиденции. Собрав всю свою волю в кулак, он постучал по щиту у входа и, когда дверь отворилась, вошел.

В это время суток Палафокс обычно пребывал в нижних помещениях. Беран спустился по знакомым лестницам, миновал комнаты из полированного камня и ценнейших твердых пород древесины. Все это раньше казалось ему унылым и серым, но сейчас он ощущал своеобразие и утонченную прелесть интерьера. Здание не выпадало из окружающего ландшафта, а было как бы его частью.

Палафокс был в своем кабинете и, как и следовало ожидать, уже уловил появление Берана одним из своих органов чувств. Поэтому приход юноши не явился для него неожиданностью.

Беран приблизился к Палафоксу, стараясь прямо смотреть в холодные, неприветливые глаза. Он давно усвоил, что хитрить с Палафоксом бессмысленно, поэтому сразу заговорил об интересующем его деле.

— Я сейчас был в космопорту и видел там паонитских женщин. Их переправляют сюда насильно, они упоминали о каких-то беспорядках. Что произошло на Пао?

Палафокс молча изучающе смотрел на Берана, потом медленно кивнул.

— Да, ты достаточно повзрослел. Ты уже выбрал себе какую-нибудь женщину?

Беран побледнел, но сумел сдержать свои эмоции.

— Вы не так меня поняли. Меня интересует, что случилось на Пао. Почему мой народ находится в столь униженном положении?

— Разве находиться на службе у Брейкнесса столь унизительно? — с деланным изумлением воскликнул Палафокс.

Беран почувствовал, что, проявив настойчивость, заставит Палафокса все объяснить.

— Но вы не ответили на мой вопрос! — довольно резко произнес он.

— Ты прав. — Палафокс указал ему не стул. — Сядь, и я расскажу тебе, что на самом деле происходит на Пао.

Беран сел, снова ощутив некую робость. Палафокс по-прежнему смотрел на него, слегка прищурив глаза.

— Слухи о беспорядках и бедствиях, которые до тебя доходили, в самом деле имеют место, но они не определяют всей ситуации.

Беран совсем растерялся:

— Что же еще? Засуха? Голод? Эпидемия?

— Нет, совсем другое. То, что происходит, никак нельзя назвать бедствием — это изменение социальной структуры общества. Бустамонте начал принципиально новые преобразования, требующие мужества и твердости. Ты не забыл вторжение на Пао войск Батмарша?

— Я помню, но...

— Бустамонте делает все для того, чтобы подобное никогда не могло повториться. Для этого он формирует оборонный комплекс, а в качестве плацдарма избран Химанн Литторал на Шраймонде. Коренное население было перемещено, и в регионе теперь проживает специально избранная для этого группа паонитов, которая говорит на новом языке и воспитывается в воинском духе. Такие же преобразования произошли на Видаманде: там Бустамонте создает мощный промышленный комплекс, который обеспечит полную независимость от Меркантиля.

Масштабы преобразований подавили Берана, но сомнения его не рассеялись. Палафокс молчал, давая ему возможность собраться с мыслями.

— Ведь паониты никогда не были ни воинами, ни инженерами, как Бустамонте собирается обучить их всему этому? — наконец произнес Беран.

— Ты забываешь, что советником Бустамонте являюсь я, — сухо ответил Палафокс.

Берана охватило неприятное ощущение — он понял, что между Палафоксом и Бустамонте существует какой-то сговор. Беран отогнал от себя эти мысли и спросил:

— А обязательно было перемещать все население с этих территорий?

— Да, это совершенно необходимо. Территория должна быть полностью очищена от всего, что может напомнить о прежнем языке и образе жизни.

Беран помнил, что перемещения таких масштабов для Пао в общем-то обычны. Поэтому объяснения Палафокса его вполне удовлетворили.

— А люди из этих специальных групп останутся паонитами?

— А как же иначе? — удивленно спросил Палафокс. — Ведь они паониты по крови, и по рождению, и по воспитанию.

Беран хотел еще что-нибудь узнать, но в замешательстве не мог найти слов, чтобы выразить свои эмоции и переживания.

Тем временем Палафокс, решив, что сообщил достаточно, заговорил о другом:

— Теперь расскажи мне, что у тебя с учебой в Институте?

— Все идет хорошо. Я завершил четвертую курсовую работу, а мое последнее эссе на вольную тему заинтересовало ректора.

— И какова его тема?

— Исследование семантики паонитского ключевого слова «настоящее» в характерном для Брейкнесса образе мышления.

— Ты считаешь, что способен анализировать образ мысли Брейкнесса? — резко спросил Палафокс.

Беран удивился его неодобрению, но не сдавал позиций.

— Я уже не паонит и еще не человек Брейкнесса — я где-то посередке. Со стороны мне легче анализировать и сравнивать особенности Пао и Брейкнесса.

— Может, тебе это сделать легче, чем, скажем, мне?

— У меня не было причин думать подобным образом, — осторожно ответил Беран.

Палафокс посмотрел на него и неожиданно рассмеялся.

— Я затребую твое эссе и внимательно с ним ознакомлюсь. Ты уже думал, что станет основным направлением твоей научной деятельности?

Беран задумчиво покачал головой.

— Здесь столько возможностей. Сейчас, например, меня увлекла история человечества, возможная общность в модели развития или, наоборот, отсутствие этой общности. Но мне еще очень многое неясно, хочется получить консультацию у специалистов. Может быть, после этого все прояснится.

— Кажется, на тебя произвели впечатление гипотезы Магистра Арбурссона, Теолога.

— Да, я внимательно изучал его работы.

— Разве они тебя не заинтересовали?

— Лорд Арбурссон — Магистр Брейкнесса, а я — паонит, — уклончиво ответил Беран.

Палафокс усмехнулся.

— Опять все сначала!.. Ладно, оставим это, — все еще с раздражением произнес Палафокс. — Надеюсь, твои изыскания будут успешными. — Он подозрительно посмотрел на Берана. — Последнее время ты часто бываешь на космодроме.

Беран почувствовал, что краснеет.

— Бываю.

— Думаю, тебя уже просветили, что настает время продолжить свой род?

— Это волнует всех студентов. Они постоянно говорят об этом. А сегодня в космопорте я...

— Так вот что тебя волнует! Как ее имя?

— Гитан Нецко, — чуть слышно прошептал Беран.

— Подожди меня, — сказал Палафокс и скрылся.

Вернулся он минут через двадцать и позвал Берана. Около дома стоял летательный аппарат, а внутри, сжавшись, сидела девушка.

— По нашим обычаям отец должен дать сыну знания, первую женщину и необходимые житейские советы. Можешь садиться в корабль и лететь домой с этой девушкой. Только не давай воли своей паонитской сентиментальности и склонности к мистике — они грозят разрушить твои устои. — Палафокс характерным для Брейкнесса движением вскинул руку. — Отныне я не несу ответственности за твое будущее. Пусть твоя карьера будет успешной, а сыновья здоровы и многочисленны. Пусть они будут достойны и прославят тебя среди равных. — Он церемонно склонил голову.

— Благодарю вас, — с достоинством ответил Беран и направился к кораблю.

Гитан Нецко едва посмотрела на него, и взгляд ее снова приковала великая Река Ветров. Беран молчал, пытаясь совладать с охватившим его волнением. Наконец он осторожно коснулся мягкой и прохладной руки девушки. Она повернула к нему спокойное, задумчивое лицо.

— Я не дам тебя в обиду, ведь я тоже паонит.

— Лорд Палафокс приказал подчиняться тебе, — бесстрастно ответила она.

Беран почувствовал себя несчастным. Он был растерян и подумал, что в этом, видимо, и проявляются паонитские сентиментальность и склонность к мистике.

Корабль плавно скользил по ветру, и вскоре они опустились у дома Берана. Он провел девушку в свою комнату, и какое-то время они, испытывая неловкость, молча изучали друг друга.

— Завтра я приготовлю для тебя более удобную комнату, — тихо сказал Беран.

Девушка смотрела вокруг широко открытыми глазами и вдруг опустилась на кушетку и горько заплакала — ее переполняли горе, страх и унижение. Беран присел рядом, почему-то чувствуя себя глубоко виноватым. Он говорил ей какие-то ласковые, утешительные слова, гладил ее руку, но она, казалось, ничего не ощущала. Берана потрясла глубина ее горя, раньше он ни с чем подобным не сталкивался.

Девушка стала рассказывать тихим, монотонным голосом:

— Мой отец за всю свою жизнь никому не причинил зла, он был очень хорошим человеком. Мы жили около озера Мерван в старинном доме, которому почти тысяча лет. За озером была голубая гора со сливовым садом на склоне, у ее подножия расстилались луга тысячелистника. Однажды пришли чиновники и заявили, что мы должны уехать. Отец никак не мог взять в толк, как можно уехать, оставить наш старый дом. После разговора с этими людьми он был бледен от ярости, но уезжать никуда не собирался. А потом они пришли снова... — ее голос прервался, и слезы хлынули с новой силой.

— Это пройдет, все изменится... — начал было Беран.

— Ничего не может измениться! Я знаю, что тоже скоро умру.

— Никогда так не говори! — горячо воскликнул Беран. Стараясь успокоить девушку, он целовал ее мокрые от слез щеки, глаза, гладил волосы. Но ее близость волновала, и ласки Берана становились все более пылкими. Девушка не сопротивлялась.

... Когда они проснулись, было раннее утро — небо свинцово-серое, угольно-черный склон горы, в сумраке ревела Река Ветров. Чуть помедлив, Беран заговорил:

— Ты обо мне почти ничего не знаешь — тебе неинтересно?

Гитан Нецко промолчала. Берана задело ее безразличие, и он сам стал рассказывать:

— Мне пятнадцать лет. Я родился на Пао в Эйльянре. На время мне пришлось поселиться на Брейкнессе. — Беран ждал, что девушка что-то спросит, но она глядела в узкое окно на небо. — Сейчас я учусь в Институте, — продолжал Беран. — До вчерашнего дня я не мог выбрать тему дальнейшей научной деятельности, но теперь знаю — я стану Магистром Лингвистики!

Гитан перевела на него взгляд, лишенный каких бы то ни было чувств. Глаза у нее были большие, ярко зеленые, они резко выделялись на бледном лице. Девушка была на год младше Берана, но под ее взглядом он чувствовал себя ребенком.

— О чем ты задумалась? — тихо спросил он.

Гитан пожала плечами:

— Да, в общем, ни о чем.

— Иди ко мне. — Беран склонился над ней, целуя ее губы, шею, руки. Она по-прежнему не сопротивлялась, но оставалась совершенно равнодушной. — Я тебе неприятен? — взволнованно спросил Беран.

— Как это может быть? — удивленно спросила девушка. — В условиях моего контракта сказано, что мои чувства здесь не имеют значения.

Беран резко вскочил.

— Я же объяснил тебе, что я паонит! Я — не человек Брейкнесса!

Девушка молчала.

— Когда-нибудь, может быть, уже очень скоро, я вернусь на Пао и ты вернешься со мной. — Девушка никак не реагировала на его слова. Беран не мог скрыть раздражение. — Ты мне не веришь?

— Будь ты настоящим паонитом, то понял бы, что я тебе верю, — глухо ответила девушка.

— Не знаю, кто я, но так или иначе ты мне не веришь, — помолчав, сказал Беран.

И тут девушка дала волю своему гневу:

— Какое это имеет значение? Почему ты гордишься, что принадлежишь к паонитам, которые, подобно безмозглым дождевым червям, позволяют Бустамонте разорять их дома, убивать их — и даже не пытаются сопротивляться! Они, как трусливые овцы, удирают от опасности. Одни спасаются на других континентах, другие, — она метнула взгляд на Берана, — на других планетах. И я не испытываю ни малейшей гордости от того, что я — паонитка.

Беран мрачно молчал. Он вдруг увидел себя глазами девушки, осознал свою ничтожность, и его даже передернуло от отвращения к себе. Ему нечем было себя оправдать — ссылки на то, что обстоятельства были сильнее его и он не понимал ситуацию, только подтвердили бы ее мнение о паонитах.

Беран вздохнул и начал одеваться.

— Прости меня, — тихо сказала девушка, касаясь его руки. — Я понимаю, ты не хотел ничего плохого.

Беран покачал головой, на него вдруг навалилась такая усталость, будто он постарел лет на сто.

— Я и правда не хотел ничего дурного. Но и то, что ты говорила, — правда. Надо выбрать какую-то одну...

— Я плохо разбираюсь в этом, — ответила девушка. — Для меня правда то, что я чувствую. И еще я знаю, что если бы могла, то с наслаждением убила бы Бустамонте.

Решение Берана возвратиться на Пао было очень трудно осуществить. Он не имел денег, чтобы купить транспорт, и достаточного авторитета, чтобы получить его бесплатно. Беран пробовал умолять, чтобы его и девушку доставили на Пао, но мало того что ему отказали — его просто подняли на смех. Вконец расстроенный и рассерженный, он сидел у себя в комнатах, забросив занятия и редко перебрасываясь парой слов с Гитан Нецко, которая почти все время безучастно глядела в туман за окнами.

Прошло три месяца. И однажды утром Гитан Нецко сказала, что она, по-видимому, беременна. Беран отвез ее в клинику, чтобы до самых родов Гитан была под медицинским наблюдением. Его появление в приемном покое вызвало удивление и веселье персонала: «Ты зачал ребенка без посторонней помощи? Ну же, скажи нам, кто настоящий отец?»

— Она по контракту — моя! — уверял возмущенный и рассерженный Беран. — Отец — я!

— Прости наш скепсис, но ты, похоже, еще не в том возрасте...

— Но факт налицо! — возражал Беран.

— Увидим, увидим! — врачи подошли к Гитан Нецко. — Пожалуйста, пройдите вместе с нами в лабораторию.

В последний момент девушка испугалась:

— Ой, пожалуйста, лучше не надо!

— Это всего лишь часть обычной процедуры, — убеждал ее врач, — сюда, пожалуйста.

— Нет, нет! — бормотала она, отшатываясь. — Я не хочу туда идти!

Беран был озадачен. Он спросил врача:

— Ей действительно необходимо идти?

— Непременно, — врача это начинало раздражать. — Мы должны провести стандартные тесты на генетическую совместимость, выявить отклонения от нормы — вдруг таковые имеют место. Если это обнаружить сейчас, можно предотвратить трудности в дальнейшем.

— А нельзя ли подождать, пока она успокоится?

— Мы дадим ей успокоительного.

Врачи положили руки на плечи девушки. Когда ее уводили, она бросила на Берана взгляд, полный такой муки, что он сказал ему о многом. И о том, о чем они никогда не говорили.

Беран ждал — прошел час, два. Он подошел к двери, постучал. Молодой врач вышел к нему, и по выражению его лица было ясно, что тот недоволен.

— Отчего такая задержка? Я уверен, что уже сейчас...

Медик жестом прервал его:

— Боюсь, есть некоторые сложности. Получается, что отец — не вы.

— Какие сложности? — Беран ощутил холодок внутри.

Врач, уже уходя, бросил через плечо:

— Лучше вам вернуться домой. Ждать дольше нет надобности.

Белое солнце Брейкнесса осталось далеко позади, превратившись в точку. Корабль приближался к ярко светящемуся Ауриолу. И вот под ними уже возник сине-зеленый Пао. Беран не мог оторваться от иллюминатора — его родная планета приближалась, увеличиваясь на глазах. Он уже различал восемь континентов, моря, острова.

Несмотря на волнение и радость от возвращения, его неотступно преследовала одна мысль: вдруг Палафокс обнаружил его отсутствие и успел сообщить Бутамонте? Если так, то Беран недолго будет любоваться родным пейзажем — его пристанищем станет океанское дно. Этот вариант был весьма возможен.

Лихтер стал снижаться. Беран вышел на палубу, присоединившись к остальным лингвистам, беззаботно болтавшим на паонитском и тут же переводившим свои слова на Пастич.

Лихтер приземлился, люки открылись, и студенты радостно выбежали наружу. На поле не было никого, кроме обычных служащих космопорта. Беран огляделся — голубое небо, ласковое теплое солнце, кругом зеленая трава. Никогда он не ощущал такого счастья. Он подумал, что лучше умрет здесь, чем будет жить на Брейкнессе.

Все направились к зданию старого аэровокзала, их никто не встречал.

Берана вдруг осенила неожиданная мысль: «Палафокс сломил меня: мне хорошо на Пао, но я не ощущаю себя паонитом и вряд ли смогу избавиться от мрачной тени Брейкнесса. Я не имею родины, я остался между мирами, и моим языком стал Пастич». Беран пошел было в сторону дороги, ведущей на Эйльянре. Он мог направиться по ней, но у него теперь не было дома. Быстро обдумав свои возможности, Беран вернулся к толпе студентов.

Скоро за ними прибыла группа сановников. Один из них произнес торжественную речь. Лингвисты, со своей стороны, выразили глубокую благодарность. После этого их на машине отвезли в одну из гостиниц в Эйльянре. Глядя по сторонам, Беран видел все признаки процветания. Лица у прохожих были безмятежны. Ничего не говорило о тирании и страданиях. Конечно, это были не Шрайманд и Видаманд, но Беран был озадачен.

Машина въехала в знаменитый парк Кантатрино с искусственными горами и озером, созданными по приказу древнего Панарха в память об умершей дочери. За поросшей мхом аркой обнаружился выложенный из цветов портрет Бустамонте. Кто-то высыпал на него кучу черной земли — весьма красноречивая картина — учитывая пассивность паонитов.

Студент Эрколе Парайо получил назначение в Техническую Школу в Клеоптере, на побережье Желамбре, на севере Видаманда. По замыслу, эта территория отдавалась под промышленный центр Пао. Школа помещалась в древнем скальном монастыре, залы были огромные и холодные, несмотря на заливающее их солнце.

Школьники изучали использование энергоустановок, математику, инженерное дело и другие технические науки. Говорили здесь только на текниканте. Мастерские и лаборатории были великолепно оборудованы, однако жили школьники в двух наспех сколоченных бараках: мальчики — в одном, девочки — в другом. Одеты и те, и другие были в темно-бордовые комбинезоны и клеенчатые шапочки.

Школьников снабжали только самым необходимым, поэтому все свободное от занятий время большинство из них проводили в мастерских. Они делали на продажу игрушки, несложные электрические приборы, посуду, а вырученные деньги тратили по своему усмотрению — на обустройство личных комнат, покупку спортивных снарядов и так далее. В школе также выходили периодические издания — конечно же, на текниканте.

Ученики последнего — восьмого курса работали на заводе, выделяя из океанской воды минералы. Этот трудоемкий процесс требовал специального оборудования. На его приобретение и совершенствование пока что уходили все средства.

Наставники в своем большинстве были с Брейкнесса, их отличала некая схожесть. Какая именно, Беран догадался не сразу. Только спустя несколько дней он понял, что все они — сыновья Палафокса. Сделав это открытие, Беран был удивлен одним обстоятельством — по традиции они должны были учиться в Институте и завоевывать право на модификацию. Почему Палафокс послал их на Пао, было непонятно.

Должность самого Берана была весьма престижна: он состоял переводчиком и консультантом при директоре школы. Жил он в отдельном домике из камня и тесаных бревен — бывшем жилище какого-то фермера. Его труд хорошо оплачивался, он имел право носить особую форму серо-зеленого цвета с черно-белой отделкой.

Сначала Беран не проявлял интереса к работе, но прошел год, и он с удивлением обнаружил, что ощущает причастность к делам школы и планам студентов. Он интуитивно противился этому, воскрешал в памяти картинки прошлой, безмятежной жизни на Пао, рассказывал об этом студентам, но тех куда больше интересовали чудеса техники, которые он видел в лабораториях Брейкнесса.

Однажды, движимый грустными воспоминаниями, он посетил дом Гитан Нецко. Пройдя несколько миль вглубь от побережья и потратив немало времени на поиски, он все-таки обнаружил старую ферму на озере Мерван. Кругом царило запустение: полуразвалившийся дом, заросший бурьяном участок. Посидев немного на рассохшейся скамье, Беран поднялся на Голубую Гору и огляделся. Внизу, на некогда плодородной равнине, все будто вымерло — никакого движения, кроме парящих птиц. Миллионное население этой территории было согнано с насиженных мест, некоторые, не желающие подчиниться, здесь и погибли. Большинство красивых, развитых девушек было продано на Брейкнессе в счет уплаты долга Бустамонте.

Вернулся Беран в состоянии крайне подавленном — он, обладающий властью, данной ему от рождения, был бессилен что-либо предпринять, восстановить порядок и справедливость. Гонимый чувством неудовлетворенности, он направился в Эйльянре, прямо в пасть ко льву. Снимая номер в гостинице «Морави», прямо напротив стен Великого Дворца, он с трудом подавил в себе желание записаться как Беран Панаспер.

В столице царили роскошь и веселье, но Беран все время ощущал притаившееся где-то зло. Хотя, кроме него, этого, видимо, никто больше не чувствовал, ведь паониты жили сегодняшним днем.

Движимый каким-то нездоровым любопытством, Беран пошел в Библиотеку и просмотрел Правительственные Архивы. Запись, сделанная девять лет назад, гласила: «Нынешней ночью юный Наследник был предательски отравлен неизвестными. Ветвь династии Панасперов трагически прервалась. Ее сменит боковая ветвь, которую представляет Панарх Бутамонте, его вступление на престол происходит при самых благоприятных предзнаменованиях».

На берег Желамбре Беран вернулся еще более растерянным и опустошенным.

Они летели на юг. Внизу простирались паонитские земли — селения со старинными усадьбами, моря и рыбацкие парусники. Они мчались вперед, не произнося ни слова.

Первым заговорил Беран:

— Каков ваш план действий?

— Я начал его осуществлять месяц назад, — уклончиво ответил Палафокс.

— Вы имеете в виду слухи, — догадался Беран.

— Это было необходимо. Люди должны вспомнить, что ты жив.

— Почему я устраиваю вас больше, чем Бустамонте?

Палафокс усмехнулся:

— Скажем так: некоторые действия Бустамонте меня не устраивают.

— То есть вы надеетесь, что, став Панархом, я буду подчиняться вам?

— Во всяком случае, ты будешь более несговорчивым, чем Бустамонте.

— А его несговорчивость, по-видимому, выражалась в том, что он не всегда подчинялся вашим приказам?

Палафокс засмеялся:

— А ты — дерзкий юнец! Пожалуй, ты не преминешь лишить меня привилегий.

Беран прекрасно сознавал, что именно это он в первую очередь и сделает, но на сей раз предпочел промолчать.

Палафокс снова стал серьезным:

— Сейчас это не должно быть яблоком раздора между нами — на данный момент мы союзники. Спешу тебя обрадовать — я все подготовил для твоей первой модификации. Она будет проведена, как только мы вернемся в Пон.

— Модификация? Какого рода? — ошеломленно спросил Беран.

— А какую бы ты хотел?

— Использование всех ресурсов мозга.

— Ты выбрал самую сложную, — покачал головой Палафокс. — Даже на Брейкнессе она заняла бы годы, а в условиях Пона это и вовсе невозможно.

— Тогда, может быть, способность посылать энергетический луч из руки? Ведь мне придется столкнуться с множеством опасностей.

— Верно, — кивнул Палафокс. — Но я считаю: большее смятение в рядах врагов вызовет способность подниматься в воздух и летать. Поэтому я бы для первой модификации посоветовал приобрести способность к левитации.

Внизу появились выщербленные морем скалы Нонаманда. Беран и Палафокс пролетели мимо убогой рыбацкой деревушки, миновали отроги Сюлафа, обогнули обледенелые склоны мрачной горы Дрогхэд и наконец приземлились у стен низкого длинного здания на плато Пон.

Магистр завел корабль в отворившиеся двери и опустил на площадку, покрытую белой плиткой. Выйдя из корабля, Беран ощутил тревогу при виде четверых идущих ему навстречу людей. Несмотря на различный рост, цвет волос и глаз, их объединяло неуловимое сходство.

— Мои сыновья, — сказал Палафокс. — На Пао множество моих сыновей. Но не будем терять время, давайте приступать.

Беран последовал за сыновьями Магистра. Заснувшего от наркоза юношу уложили на кровать, ввели средства, поддерживающие жизнедеятельность, затем включили генератор. Раздался воющий звук, фиолетовая вспышка осветила комнату, пространство исказилось, как в кривом зеркале. Когда вой затих, тело Берана было окоченевшим, суставы утратили подвижность, ток крови остановился. Сыновья Палафокса подошли к мертвому на вид телу и с невероятной ловкостью приступили к работе.

Операция производилась ножами с лезвием толщиной в шесть молекул, они резали при одном легком прикосновении, рассекая ткани на слои настолько тонкие, что сквозь них можно было смотреть, как сквозь стекло. Скоро тело было распластано на спине, икрах и ягодицах. Затем другим инструментом срезали подошвы ног. За всю операцию не выступило ни капли крови — плоть походила на резину.

В одно из легких внедрили энергоблок. От него отходили проводники, поставляющие энергию в элементы в ягодицах и процессоры в икрах. В подошвы ног вживили антигравитационную систему и с помощью гибких трубок, идущих вдоль ног, соединили с процессорами в икрах. Теперь цепь была замкнута. С помощью тестов проверили ее работу. Пусковой элемент поместили под кожу левого бедра. Теперь оставалось соединить расчлененные ткани.

Вынутые из физиологического раствора подошвы ног приложили к срезу с точностью, позволяющей соединить половинки молекул. С той же тщательностью были восстановлены остальные ткани.

Операция заняла восемнадцать часов. Сыновья Палафокса отправились отдыхать. На следующий день, вернувшись к неподвижному Берану, они снова включили генератор, и поле, которое все это время поддерживало температуру его тела на отметке почти абсолютного нуля, ослабло. Молекулы возобновили свое движение, и юноша начал возвращаться к жизни.

После недели, проведенной в состоянии глубокой комы, Беран постепенно приходил в себя. Первого, кого он увидел, придя в сознание, был Палафокс.

— Встань! — резко приказал Магистр.

Беран неуверенно поднялся.

— Иди!

Беран осторожно прошелся по комнате. Энергоблок давал о себе знать давящим чувством в груди. В икрах что-то слегка тянуло. Палафокс изучающе смотрел на его ноги.

— Ни хромоты, ни нарушения координации я не замечаю. Великолепно! — воскликнул он через некоторое время. Затем он привел Берана в комнату с высоким потолком, закрепил у него на плечах какие-то ремни и продел шнур через кольцо на спине. — Положи руку на левое бедро, нащупай затвердение и нажми на него.

Беран повиновался, нащупал нужное место и нажал. Его ноги резко оторвались от пола, голова, казалось, заполнилась воздухом, желудок сжался.

— Этой мощности еще не достаточно, чтобы преодолеть гравитацию. — Палафокс привязал конец шнура к перекладине. — Теперь нажми еще раз.

Беран нажал — и комната перевернулась вверх дном. Ему казалось, что Палафокс стоит на потолке, а его самого от падения вниз головой удерживает только шнур. Ничего не соображая от испуга и удивления, он смотрел на улыбающегося Магистра.

— Нажимая нижнюю часть пластины, ты усиливаешь поле, верхнюю — ослабляешь. Чтобы поле исчезло, надо нажать два раза, — объяснил Палафокс.

Когда Берану наконец удалось встать на пол, все вокруг плыло, как после обморока.

— Чтобы ты освоился, должно пройти немало времени. Так как время у нас ограничено, советую заниматься упорно.

— Почему время ограничено? — ошеломленно спросил Беран уходящего Магистра.

— Потому что четвертый день третьей недели восьмого месяца — День Икс. В этот день ты должен стать Панархом.

— Но почему именно тогда?

— Усвой, что я не обязан раскрывать тебе все свои планы.

— Но мне необходимо это знать, чтобы выработать план действий. Сделав меня Панархом, вы собираетесь остаться моим союзником? — Глаза Палафокса вспыхнули. — Если же, — продолжал Беран, — вы собираетесь действовать в своих интересах, а меня использовать, как орудие, мне надо знать, каковы ваши интересы.

Магистр презрительно изучал его.

— Движения твоих мыслей напоминают копошение червей в падали. Естественно, я хочу, чтобы ты послужил моим целям, так же как ты ждешь, что я послужу твоим. Любое действие ты привык оценивать по результату. Я делаю все, чтобы ты вернул себе права, принадлежащие тебе от рождения, и стал Панархом Пао. Твое постоянное желание докопаться до моих тайных мотивов говорит о том, что твой образ мыслей далек от совершенства. А еще это говорит о твоей бестактности.

Беран хотел возразить, но Палафокс продолжал:

— Борясь за свою цель, ты принимаешь мою помощь — это естественно и разумно. Но и ты, в свою очередь, должен решить: быть со мной или против меня. Есть две возможности: действовать по моему плану или пытаться мне мешать. И полная нелепость — ждать, что я буду работать на тебя бескорыстно.

— Вы считаете нелепостью горе народа целой планеты?! — воскликнул Беран. — Я намереваюсь...

Палафокс жестом заставил его замолчать.

— Разговор окончен. О моих планах догадывайся сам и выбирай — со мной ты или нет. Меня это не волнует, так как что-либо изменить ты все равно не сможешь.

Берану ничего не оставалось, как последовать совету Палафокса и начать тренироваться. День ото дня он все больше привыкал к непривычным ощущениям, учился направлять свое тело в нужную сторону и приземляться почти без толчка.

Десять дней его никто не беспокоил, на одиннадцатый пришел мальчик лет восьми в сером костюме, явно сын Палафокса, и сообщил, что Магистр ждет его у себя. По дороге в апартаменты Палафокса Беран изо всех сил старался взять себя в руки и собраться с мыслями перед беседой.

Палафокс сидел за рабочим столом, перед ним лежали кусочки горного хрусталя, которые он задумчиво перекладывал с места на место. Предложив Берану сесть, он заговорил:

— Завтра я намереваюсь приступить ко второй части нашего плана. Народ полон ожиданий, атмосфера накаляется. Завтра мы должны нанести последний удар и восстановить тебя в твоих правах. Бустамонте может смириться с неизбежным, но может и сопротивляться. Во всяком случае, мы должны быть готовы к любым неожиданностям.

Беран не собирался просто подчиняться, дружелюбный тон Палафокса его не обманул.

— Ваши планы станут для меня более понятными, если мы их обсудим.

— Боюсь, это невозможно, ваша светлость. Здесь, в нашем, можно сказать, Генеральном штабе, разработано множество сценариев для различных ситуаций. Для завтрашней ситуации тоже предусмотрен вполне конкретный план.

— А что произойдет завтра?

— Завтра на Певческое поле придут три миллиона паонитов — это прекрасный случай объявить о твоем существовании. Твое лицо и голос появятся на телевизионных экранах всей планеты!

— И как конкретно это произойдет?

— Все очень просто. Песнопения начинаются на рассвете, а в полдень наступает перерыв. Мы позаботимся о том, чтобы толпа ждала твоего появления. Ты предстанешь в черных одеждах и произнесешь несколько фраз. — Палафокс вручил Берану листок бумаги. — Этого будет вполне достаточно.

Беран недоверчиво прочитал текст.

— Надеюсь, ваш план сработает и все обойдется без насилия и крови.

Палафокс равнодушно повел плечами.

— Невозможно все предусмотреть. В случае удачи никто, кроме Бустамонте, не пострадает.

— А если ситуация выйдет из-под контроля?

Палафокс усмехнулся:

— Обычно неудачники встречаются на дне океана.

Почти все удивительные события в истории древнего Пао происходили, как следует из преданий, в области Матиоле. Область эта расположена напротив Эйльянре, через пролив Гилион. А к югу от нее раскинулась великолепная зеленая равнина Памалистен с цветущими садами. Здесь напротив друг друга, образуя семиугольник, стояли семь городов, а в центре находилось Певческое поле, где проходили массовые песнопения. Из подобного рода мероприятий песнопения в этом месте считались на Пао самыми престижными.

В восьмой день восьмой недели восьмого месяца народ стал собираться на поле еще задолго до рассвета. Над каждой тысячей горел неяркий светильник. К рассвету народа заметно прибыло. Паониты в основном пришли с семьями, все были оживленны, веселы. Маленьких детей одели во все белое, школьники были в форме с различными эмблемами, а одежда взрослых по цветам соответствовала их общественному положению.

Встало солнце, и все заиграло красками — белой, голубой, желтой. Поле было заполнено миллионами людей, стоящими вплотную друг к другу. Лишь немногие шепотом переговаривались, большинство стояло молча, как бы слившись в едином восторженном порыве.

Над толпой пронеслись первые звуки, напоминающие шелест, — это было начало песни. Постепенно звуки набирали мощь, паузы становились короче, и вот песня зазвучала в полную силу. Собственно, это была не песня, ибо в ней отсутствовала общая мелодия и тональность. Скорее это было слияние трех миллионов голосов, объединенное единой эмоцией. Эмоции сменялись в строгой последовательности, хотя хором никто не руководил. Скорбные стоны сменялись звуками ликования, и казалось, что равнина то погружалась в туман, то искрилась радужными брызгами.

Время шло, песнопение набирало силу. Солнце проделало две трети пути до зенита, когда со стороны Эйльянре появился черный летательный аппарат. Он приземлился на краю поля. Тех, кто оказался рядом, просто отбросило в стороны — чудом обошлось без жертв.

Сошедший на землю отряд нейтралоидов в красном и голубом грубо отталкивали любопытных, пытающихся заглянуть в иллюминаторы. Четверо слуг расстелили черно-коричневый ковер и водрузили посередине черное кресло.

Песнопение изменилось, что было заметно лишь паонитам. В нем теперь слышались враждебность и насмешка. Вышедший из корабля Бустамонте заметил это сразу, ему все было ясно.

В полдень голоса смолкли, толпа зашевелилась, некоторые опустились на землю. Бустамонте решил, что наступил подходящий момент для речи, встал и включил микрофон у себя на плече. И тут над толпой пронесся общий вздох изумления и восторга, глаза всех были устремлены на небо. Прямо над креслом Бустамонте возник огромный стяг из черного бархата с гербом династии Панасперов. Под ним в воздухе стояла одинокая фигура в черном плаще, наброшенном на одно плечо. Человек заговорил, его голос зазвучал по всему полю:

— Паониты, я — Беран, сын Аэлло, наследник династии Панасперов, ваш истинный Панарх. Я скрывался много лет, ожидая совершеннолетия. Бустамонте, занимающий должность Аюдора, просчитался. Я пришел, чтобы восстановить свои права. Я предлагаю Бустамонте проявить благоразумие и передать мне власть мирным путем. Я хочу услышать твой ответ, Бустамонте!

Бустамонте что-то кричал, дюжина нейтралоидов схватили огнеметы. Они прицелились в висящую в воздухе фигуру, из стволов вырвались белые вспышки. Воздух вокруг фигуры, казалось, взорвался. Толпу сковал ужас. Огнеметы выстрелили по черному стягу, но он был неуязвим. Бустамонте сделал шаг вперед:

— Вы видите, что ожидает любого, кто выступит против законной власти. От этого самозванца...

С высоты зазвучал голос Берана:

— То, что ты уничтожил, было лишь моим изображением. Еще раз призываю тебя признать меня — законного Панарха.

— Берана давно не существует! — яростно закричал Бустамонте. — Он умер в тот же день, что и Аэлло!

— Ты знаешь, что я жив! Предлагаю принять по «таблетке истины» и окончательно доказать всем, кто из нас говорит правду. Что ты на это скажешь?

Бустамонте заколебался, толпа перед ним бесновалась. Бустамонте отдал приказание страже, но так как он забыл выключить микрофон, слова его разнеслись по всему полю:

— Он должен быть уничтожен любым способом! Вызовите подкрепление и оцепите территорию.

Толпа притихла, но когда осознала смысл приказа, зашумела еще сильнее. Бустамонте вспомнил о микрофоне, выключил его и отдал какое-то отрывистое приказание одному из министров. Тот растерялся и попытался возразить. Бустамонте в сопровождении свиты направился к кораблю.

Толпа, будто следуя чьему-то приказу, хлынула с поля. В центре образовалась свалка, люди беспорядочно метались, пытаясь найти родственников и детей. Черный стяг исчез, под чистым небом обезумевшие люди затаптывали друг друга, всех охватила паника.

Появились солдаты, они сновали по толпе, только усиливая происходящее безумие. Над полем стоял непрерывный многоголосный визг. По краям поля люди еще могли избежать давки и уцелеть.

Солдаты порыскали какое-то время, затем удалились.

Восшествие Берана на престол ознаменовалось ликованием, которое раньше было несвойственно паонитам. Везде, кроме побережья Желамбре, Пона и валиантских лагерей, шел нескончаемый праздник.

Беран обосновался в Великом Дворце, хотя не чувствовал себя там уютно. Первым его желанием было заменить весь чиновничий аппарат Бустамонте и аннулировать существующее законодательство. Но Палафокс остудил его пыл:

— Твое решение поспешно и эмоционально. Разумнее отобрать и оставить то, что было хорошее, а избавиться лишь от плохого.

— Ну и что вы считаете хорошим? — угрюмо ответил Беран. — Если вы найдете таковое, я, может, и последую вашему совету.

Магистр задумался.

— Например, что ты имеешь против Государственных Министров?

— Все до одного продажны, всегда и во всем подпевали Бустамонте.

Палафокс кивнул.

— Так было раньше. Но ведь сейчас что-то изменилось?

— Еще бы! — усмехнулся Беран. — Они трудятся не покладая рук, пытаясь вызвать мое расположение.

— Это хорошо. Значит, они могут успешно справляться со своими обязанностями. Неразумно избавляться от кабинета в полном его составе. Я бы посоветовал тебе постепенно изгнать лишь явных подхалимов и людей некомпетентных. На их место надо брать людей проверенных, а не первых встречных.

Беран вынужден был согласиться.

Они сидели в саду на крыше дворца. На столе было молодое вино и блюдо с инжиром. Беран откинулся на спинку стула.

— Пожалуй, пока что я ограничусь самыми необходимыми заменами. Основная же моя цель — восстановить на Пао прежний, привычный уклад жизни. Я думаю рассредоточить валиантские поселения по всей планете, ввести там паонитский язык, чтобы эти люди соединились с населением Пао.

— А что ты думаешь сделать с когиантами?

— Я не против создания институтов, но преподавать там будут паониты и на родном языке.

— Собственно, на другое я и не рассчитывал, — вздохнул Палафокс. — Скоро я вернусь на Брейкнесс, а ты, видимо, вернешь земли Нонаманда пастухам и земледельцам.

Покорность Магистра сразу насторожила Берана.

— Уверен: вы что-то задумали. Ведь вы помогли мне вернуть престол, надеясь, что я буду более сговорчивым, чем Бустамонте?

Палафокс задумчиво вертел в руках инжир.

— Я не планирую ничего нового. Я лишь наблюдаю за ситуацией и стараюсь помочь советом. Все происходящее — результат исполнения плана, разработанного очень давно.

— А если этот план придется изменить?

— Если посчитаешь это необходимым — попытайся.

В течение нескольких дней Беран оценивал ситуацию и наблюдал за Палафоксом. Он пришел к выводу, что Магистр считает его действия заранее предсказуемыми и собирается этим воспользоваться. Беран решил быть предельно внимательным, чтобы и вправду не стать марионеткой в руках Палафокса. Поэтому он временно отказался от каких-либо кардинальных изменений, в том числе и в отношении трех новых паонитских сообществ.

Как Панарх Беран был обязан иметь свой гарем. Гарем Бустамонте он распустил и теперь собирал свой собственный. К счастью, это не вызвало никаких трудностей, так как молодой Панарх был красив и к тому же снискал у населения любовь и славу героя.

Куда серьезнее дела обстояли в экономике и устройстве государства. Колония на Вределтоне была переполнена до отказа, причем Бустамонте содержал вместе и политических, и уголовных преступников. Беран объявил амнистию, оставив за решеткой только неисправимых уголовников. Также он снизил налоги, взвинченные Бустамонте до невыносимых размеров.

Через год опытный образец первого на Пао космического корабля прошел испытания и был введен в эксплуатацию. Совет текникантов предложил программу крупномасштабного строительства космического флота.

Валианты занимали в жизни страны все более значительное место. Недовольный Беран несколько раз порывался сократить количество лагерей, но сразу вспоминал визит Эбан Бузбека год назад и отказался от принятого было решения.

В этот год Пао достигла небывалого прежде процветания. В народе вместе с ростом благосостояния исчезли страх и подозрительность. К новоязычным поселенцам относились без симпатии, но не проявляли и враждебности. Беран, хотя и не посещал Институт Когиантов в Поне, знал, что там кипит активная работа, возводятся новые корпуса, лаборатории, мастерские. Количество его обитателей постоянно растет — за счет Врейкнесских юношей, всех без исключения похожих на Палафокса.

Так прошел еще год, и однажды на крышу Дворца вновь опустился ярко раскрашенный корвет Эбана Бузбека. Как и в прошлый раз, наплевав на приличия, он прошел прямо в тронный зал и потребовал Берана.

Беран не спешил к нему выйти. В течение длительного времени свита Эбана Бузбека недоумленно переглядывалась, переминаясь с ноги на ногу. Наконец дверь отворилась, и Беран вошел в зал.

— Что вам понадобилось на Пао? — без тени любезности поинтересовался он.

Когда его слова перевели, Эбан Бузбек опустился в кресло, указав Берану место рядом. Беран молча сел.

— Мы узнали, что вы запустили в космос грузовой флот, ведете самостоятельную торговлю и в результате доставляете на Пао большое количество разнообразного оборудования, — произнес глава клана.

— Мне не ясно, почему этот факт волнует вас, — невинным голосом сказал Беран. — Мы — самостоятельное государство и можем заключать торговые сделки с кем пожелаем.

— Вы — мои вассалы и обязаны были получить мое согласие!

— Но на Пао большое население... — Беран не успел докончить, потому что Эбан Бузбек привстал и ударил его по лицу.

Это был первый удар, который Беран получил за всю свою жизнь. Он откинулся на спинку кресла, ошеломленный, не в силах что-либо произнести. Но это длилось лишь мгновение. Он еще слышал голос Эбана Бузбека, продолжавшего что-то говорить, но это был уже не тот Беран. Он медленно выпрямился в кресле:

— Пора нам поговорить начистоту, Эбан Бузбек! Пришло время сказать, что Пао никогда не будет платить вам дань. Мы будем вести торговлю так, как нам выгодно и с кем нам выгодно. Надеюсь, ты осознал это и сейчас вернешься домой с миром!

Эбан Бузбек подскочил как ужаленный.

— Я отрежу твои уши и вывешу как трофей в Оружейном Зале! — Он выхватил меч. — Ничтожный мерзавец!

Беран поднял руку — двери распахнулись, и к зал вступили мамароны с алебардами, лезвия которых пламенели темным огнем.

— Что прикажете с ними сделать? — прорычал командир.

— В океан их! — холодно сказал Беран.

Поняв смысл сказанного, Эбан Бузбек закричал:

— Мои воины не оставят на Пао камня на камне, ни единой живой души! Ты пожалеешь об этом!

— У вас есть две возможности: убраться на Батмарш и не появляться здесь больше или быть сброшенными в океан. Выбор за вами!

Воины Батмарша, сгрудившись, глядели на окруживших их черных мамаронов. Бузбек все понял и вложил меч в ножны.

— Мы уходим, — просипел он.

— Вы выбрали мир?

Лицо вождя посинело от ярости:

— Считай, что так!

— Тогда бросьте оружие на землю и уходите!

Эбан Бузбек опустил меч на пол, свита последовала его примеру. Лицо вождя напоминало застывшую маску. Нейтралоиды проводили пришельцев к их кораблю. Вскоре те покинули Пао. Через некоторое время на телемониторе перед Бераном появилось искаженное гневом лицо Бузбека.

— Я был вынужден покинуть твой дворец, но мир продлится ровно столько, сколько понадобится клану, чтобы собрать силы и нанести удар. Помни об этом, молодой наглец.

— Желаю удачи, — спокойно ответил Беран.

Через три месяца Бузбек выполнил свою угрозу.

Двадцать восемь военных кораблей, включая шесть бомбардировщиков, атаковали Пао. Преодолев минные поля и уклонившись от залпа баллистических ракет, они приземлились в непосредственной близости от Эйльянре. Покинув корабли, воины оседлали летающих коней и взмыли в воздух. Их снова обстреляли ракетами, но они опять не достигли цели. Однако это поумерило пыл всадников и они решили особо не отделяться от своих кораблей.

Стемнело, наступила ночь. Воины Эбана Бузбека с помощью какого-то золотистого газа начертили в черном небе воинственные лозунги и скрылись в своих кораблях, видимо решив отложить активные дейвствия до утра.

Они не знали, что как только их эскадра устремилась к Пао, к Батмаршу двинулся мощный цилиндрический корабль. Он приземлился в горах на юге провинции Брумбо. Из него вышла сотня молодых воинов, одетых в облегающие костюмы, снабженные реактивными двигателями. На огромной скорости они помчались над равнинами к озеру Чачас, на берегу которого располагалась крепость из камней и бревен. В ней находился Зал Славы. Это был город Спаго — цитадель клана Брумбо.

Летучие воины спикировали на землю. Первым делом они раскидали священный очаг, положив один тлеющий уголь в металлический контейнер. Затем отшвырнули стоявших на страже жриц и ворвались в зал. Все собранные там трофеи — знамя, сотканное из волос всех членов клана, старинное оружие, изодранные знамена, свитки, чьи-то кости — были уложены в сумки. Когда в Спаго поняли, что происходит, паонитский корабль уже держал курс домой. Жители Спаго в ужасе, плача бежали в священный парк — паониты похитили душу клана.

Не зная о произошедших в своем государстве событиях, воины Бузбека готовились к атаке. Были приведены в готовность противоракетные установки, реактивные дротики, звуковые ружья. Летучие всадники в боевом порядке взмыли вверх. Но стоило броневым платформам подняться в воздух, как их разнес мощный взрыв. Роботы-кроты прорыли тоннель и подложили взрывчатку в основание каждой из них. В рядах летучих воинов началась паника — теперь ничто не защищало их от ракет, которые воины Брумбо считали оружием слабых.

Беран хотел избежать потерь, но мирмидоны-валианты тоже не считали ракеты достойным оружием. Поэтому они поднялись в небо и напали на кавалерию Брумбо. В воздухе началась кровавая битва.

Первое время потери были равны, и предугадать исход боя было сложно. Неожиданно вояки Брумбо опустились на землю. Мирмидоны оказались под ракетным огнем, однако мгновенно сориентировались и тоже устремились вниз. Погибло человек двадцать.

Всадники скрылись в своих кораблях, озадаченные столь свирепым натиском мирмидонов, уступавшим им в количестве.

Вечер и весь следующий день воины Брумбо обезвреживали мины под своими платформами. Наутро корабли поднялись в воздух и взяли курс на Великий Дворец. Они приземлились на берегу Гилиантского моря и теперь были хорошо видны из окон дворца. Затем шесть тысяч человек с огнеметами и противоракетными установками слаженным строем двинулись вперед. Как ни странно, им никто не препятствовал. Они подошли к самым стенам дворца, и тут сверху спустили лоскут из черной, желтой и коричневой материи. Воины остановились. Прозвучал громовой голос:

— Эбан Бузбек! Если тебе интересно, какую добычу мы привезли из твоего Зала Славы, то выйди вперед и посмотри!

— Какую ловушку вы подстроили? Это обман!

— Разве ты не узнаешь это знамя? Все остальные реликвии, в том числе последний уголек вашего Вечного огня, у нас. Какую цену ты за них даешь?

Казалось, Эбан Бузбек едва держится на ногах. Он медленно развернулся и пошатываясь побрел к кораблю. Через час он с группой знати снова подошел к дворцовым стенам.

— Мы хотим посмотреть на наши реликвии!

— Поднимайся. Тебя и твоих людей никто не тронет. Смотрите сколько угодно.

В полном молчании Эбан Бузбек стоял перед захваченными святынями клана, затем выбрался наружу и направился к кораблям. Но охваченные яростью воины его клана с кличем «Смерть паонитским трусам!» ринулись ко дворцу. На полпути они столкнулись с отрядом мирмидонов и уже через несколько минут поняли, что на этот раз проиграли. Они впервые встретили противника, который был явно сильнее, и впервые почувствовали страх.

Из дворца снова зазвучал голос:

— У тебя нет шансов, Эбан Бузбек. Ты можешь только сдаться. Тогда мы сохраним и ваши реликвии, и ваши жизни!

Эбан Бузбек и сам это понимал. Он низко поклонился Берану и капитану мирмидонов и признал безоговорочный суверинитет Пао. Затем перед знаменем Брумбо поклялся никогда не вторгаться на Пао и отказаться от любых враждебных действий. После этих церемоний ему было позволено забрать свои реликвии и возвратиться на Батмарш.

На огромной поляне восточнее Эйльянре, которая в последнее время использовалась для общественных празднеств и запускания воздушных змеев, по приказу Берана был возведен павильон. В нем разместились службы, уполномоченные фиксировать брачные контракты с когиантами. Повсеместно было объявлено, что женщины, желающие заключить контракт, обязаны явиться именно туда, а все частные связи считаются незаконными.

В день открытия, о котором также было объявлено заранее, Беран прибыл осмотреть павильон. На скамьях расположилось не более тридцати женщин самого невзрачного вида. Казалось, они многие годы были в роли рабочей скотины, что сделало их такими изможденными, равнодушными ко всему.

— Больше никого нет?! — Беран был изумлен.

— Это все, Панарх, — ответили ему.

Не зная, что и думать, Беран огляделся и увидел Палафокса. Беран обреченно подумал, что разговора не избежать.

— Перед вами, Лорд Палафокс, тридцать паонитских женщин. Приглянулась ли вам какая-нибудь?

— Я вижу им лишь одно применение — убить их и удобрить их телами почву, — ответствовал тот.

В этой фразе был явный вызов. Беран почувствовал, что надо срочно перехватить инициативу.

— Что вы теперь скажете о якобы неизменном желании паониток вступать с вами в брак? Я и раньше догадывался об истинном положении вещей, а вид этих несчастных окончательно рассеял мои сомнения!

Магистр молчал, но подсознательно Беран ощутил смертельную опасность. Внезапно он увидел окаменевшее как маска лицо, направленный на него палец и в последний момент успел броситься на пол. Голубой луч едва не задел его. Тогда Беран в свою очередь выбросил вперед руку, и его луч достиг цели. Вонзившись в руку Палафокса, он пробил ее насквозь и вышел из плеча.

Глаза Магистра закатились, в лице не осталось ничего человеческого. Рука была искалечена, по ней, шипя, струилась темная кровь. Беран снова направил на противника палец — он понимал, что с ним пора покончить навсегда. Однако ожидание смерти, которое он прочел в глазах Палафокса, заставило его заколебаться. Этого было достаточно — Магистр вскинул левую руку, и когда Беран нацелил на него свое орудие, эта атака ни к чему не привела.

Палафокс попятился к двери, Беран был не в силах преследовать Магистра. Его слуги стояли, как под гипнозом, женщины лежали на полу, закрыв руками головы, и всхлипывали.

Панарх вернулся во дворец. Уже вечерело, когда Беран заставил себя встать, облачился в черный плащ. Затем он взял лучемет и нож, проглотил капсулу со стимулятором, бесшумно поднялся на крышу, сел в летательный аппарат и направил его к Пону. Он не был уверен, что вернется живым.

Вот внизу заскользили постройки Института, знакомые Берану со времени, когда он практиковался здесь как переводчик. Он посадил корабль на утесе, включил антигравитационное поле, вживленное в подошвы ног, и взмыл в воздух, ориентируясь на светящееся окно спальни Палафокса. Достигнув цели он тихо опустился на крышу.

Порывы ветра заглушали все звуки. Беран проник в здание, расплавив замок лучом из указательного пальца. Он обошел верхнюю часть здания — там были мастерские, опустевшие к этому часу. Поплутав по зданию, Беран неожиданно уловил шорох и шаги за одной из дверей. Сверкнувший луч выбил замок, дверь распахнулась. В глубине комнаты был виден чей-то силуэт.

Человек поднял голову, Беран сразу узнал его — это был не Палафокс, а его сын Финистайл.

— Как ты здесь очутился? — на Пастиче спросил Финистайл, не отрывая взгляда от направленного на него пальца.

— Отвечай, где твой отец! — на том же языке потребовал Беран.

— Значит, я чуть не получил то, что предназначалось отцу, — усмехнулся Финистайл, отведя наконец глаза от пальца Берана.

Беран решительно шагнул вперед.

— Где Палафокс?!

— Ты пришел слишком поздно: сейчас он уже на Брейкнессе.

— Он улетел на Брейкнесс?! — На Берана вдруг навалилась неодолимая усталость.

— А ты как думал? Ты превратил его руку в изуродованный обрубок, такие раны здесь не лечат. — Финистайл оглядел Берана. — Кто бы мог подумать, что сентиментальный мальчик способен на такое?

— Кто-то ведь должен был это сделать. — Беран тяжело опустился на стул. — Ты сказал мне правду: его здесь нет?

— Какой мне смысл тебе лгать?

— Он ведь твой отец.

— Ты мог бы уже усвоить, что для нас это не имеет значения. У каждого человека есть границы его возможностей, сколь бы широки они ни были. Палафокс исчерпал свои возможности и теперь болен обычной болезнью Магистров. Он считает, что его мозг может вместить в себя весь мир и владеть им, как собственностью.

Беран молча слушал его.

— Ты уже понял цель его пребывания на Пао? — наклонился к нему Финистайл.

— Могу только догадываться.

— Так знай, что некоторое время назад он собрал всех нас и поведал о своих планах. Он считает Пао своей собственностью. Его цель — свести на нет коренное население, и тогда Пао будет принадлежать ему и его многочисленным отпрыскам.

Беран встал и прошелся по комнате.

— Я, как и все паониты, был пассивен, — произнес он, — но вы сделали меня другим. Теперь я буду действовать решительно.

Панарх повернулся к Финистайлу:

— Я сделаю так, что Палафоксу некуда было возвращаться на Пао. Вы должны покинуть Пон, потому что завтра же Институт будет разрушен до основания.

Финистайл вскочил на ноги:

— Это безумие! Дайте нам время спасти наши исследования, библиотеку, оборудование!

— Вы можете взять все, что успеете, но завтра Институт когиантов исчезнет! — уже от дверей крикнул Беран.

В резиденции в Перголале, в круглом зале с прозрачным куполом вместо потолка стояло большое черное кресло, принадлежащее династии Панасперов.

Сейчас в нем восседал Беран Панаспер, Панарх Пао. Вокруг стола из резной кости места пока что пустовали. У двери на страже стояли два черных нейтралоида. В целом резиденция выглядела так же, как при покойном Панархе Аэлло.

За дверью послышались шаги и окрик нейтралоидов, напоминающий звук рвущейся материи. Беран узнал голос Финистайла и приказал его пропустить. Тот с мрачным видом прошел в зал и остановился напротив Берана.

— Я смотрю на самого несчастного человека во вселенной, — были его первые слова, произнесенные на Пастиче.

Беран вымученно улыбнулся.

— Я смогу заснуть, только когда этот день закончится.

— Да уж, вам всем не позавидуешь, а тебе — особенно, — произнес Финистайл.

— Мне никто не позавидует, — хмуро ответил Беран. — Я чувствую себя так, как, по всеобщему мнению, должен себя чувствовать Панарх — человек с неограниченной властью, которая для него своего рода проклятие. Человек, с легкостью распоряжающийся судьбами других. Но я уверен: никто в данной ситуации не поступит правильнее и справедливее меня.

— Может быть, твоя уверенность и есть истина, — задумчиво произнес Финистайл.

Пробили часы.

— Настает решающий момент для Пао, — твердо сказал Беран, выпрямляясь в кресле.

Финистайл занял один из стульев, стоявших вокруг стола. Часы пробили еще раз, и по-военному подтянутый вошел Маршал Эстебан Карбоне в сопровождении четырех офицеров. Войдя, они сняли шлемы из такого же, как и их одежда, светлого металла, и, выстроившись шеренгой, поклонились Берану. Панарх, ощущая легкое волнение перед решающим разговором, тоже встал и торжественно приветствовал валиантов. После чего все сели.

— Каждый из нас понимает, что условия на Пао изменились, — начал Беран на валианте. — То, что было необходимым и полезным раньше, теперь приносит вред. Перед паонитским обществом стоит угроза раскола. Такова ситуация в целом. Теперь конкретно о лагерях валиантов. Они создавались с конкретной целью — дать вооруженный отпор противнику и вернуть Пао независимость. Эта цель достигнута, наступил мир. Поэтому теперь валианты, оставаясь военными, должны влиться в массу населения Пао. Я решил разместить военные поселения на всех восьми континентах. В каждом поселении будут жить по пятьдесят мужчин и женщин-валиантов. Лагеря будут играть роль военной базы и использоваться для учений. Если того потребуют обстоятельства, их будут использовать как профессиональную армию. Территории, где сейчас обитают валианты, будут возвращены местному населению.

Беран замолчал, переводя дух и ожидая реакции. Финистайл смотрел на него с удивлением, почти восхищенно.

— Хочет ли кто-нибудь высказаться? — подождав, спросил Беран.

Встал Верховный Маршал.

— Я выслушал вашу программу, Ваше Величество, но не могу с ней согласиться. Любому государству необходима для безопасности армия. Мы являемся этой обученной, профессиональной армией. Своим приказом вы лишаете нас единства и этим уничтожаете!

— Я понимаю это. Мне искренне жаль, — ответил Беран. — Но другого выхода нет: армия Пао должна состоять из паонитов, а вы будете ее ядром.

— Но вы, паониты, никогда не вели войн! — более резко возразил Маршал. Беран прервал его:

— Почему «мы»? Вы — такие же паониты. Наше общество должно быть единым!

— Я неверно выразился, Панарх. — Маршал склонил голову. — Но ваши реформы надолго снизят боеспособность армии. Ведь мы сильны единством. Как мы будем проводить общие учения, парады?

— Эти проблемы чисто организацинного порядка, а значит, разрешимы. Передо мной же стоит задача воссоединить население Пао!

Маршал оглянулся на свою свиту — лица у всех были растерянные.

— Все-таки подумайте! Ваш приказ деморализует воинов... — снова начал Карбоне.

Беран опять перебил его:

— Эти проблемы касаются непосредственно вас как Верховного Маршала. Если вы не в силах с ними справиться — подавайте в отставку. Я найду вам замену. Суть моего распоряжения вы поняли, а детали обсудите с Министром Территориального ведомства.

Беран встал, давая понять, что время аудиенции истекло. Валианты поднялись, поклонились и покинули зал.

Вместо них в зал вошли люди в серо-белых одеждах текникантов. Беран изложил им те же тезисы и выслушал те же возражения. Текниканты покинули дворец столь же неудовлетворенными и расстроенными.

Закончив встречи, Беран вместе с Финистайлом медленно шли вдоль берега. Волны, шелестя, набегали на песок. Они приносили нити ярких водорослей, раковины, обломки кораллов. Беран чувствовал себя совершенно обессиленным и лишь спустя много времени поинтересовался у молчаливого Финистайла, как тот оценивает происходящее.

Финистайл был, как всегда, прям и искренен:

— Не стоило вызывать их сюда, чтобы огласить этот приказ. Сейчас они вернутся на свои земли, в привычную обстановку, и твои слова покажутся им еще более нелепыми и дикими, чем здесь.

— Ты допускаешь протест?

— Такая реакция вполне естественна.

Беран согласно кивнул.

— Я тоже допускаю нечто подобное. Но сейчас мы обязаны продемонстрировать сильную власть и заставить повиноваться. Пришло время уничтожить последствия безумия Бустамонте.

— И последствия жажды власти моего отца, — добавил Финистайл.

Возвратившись во дворец, Беран немедленно приказал Министру Внутренней службы привести в полную боеготовность войска мамаронов в Эйльянре.

Прошло несколько дней, и в Деиромбоне приземлился корабль. Еще шесть грузовых кораблей с армией мамаронов зависли в воздухе. Из первого корабля вышли Беран, Финистайл и небольшая свита. Они пересекли площадь и вступили в штаб-квартиру Эстебана Карбоне. Игнорируя вопросы охраны, Беран вошел в штаб. Сидящие за столом Маршал и четверо офицеров вздрогнули от неожиданности, на их лицах читался испуг.

Едва сдерживая гнев, Беран шагнул к столу, и взгляд его сразу же упал на искомый документ — «Полевые испытания 262: маневры кораблей типа «Ц» и торпедных установок».

Глаза Берана почернели от ярости.

— И так вы исполняете мои приказы?!

— Я был уверен, что, поразмыслив, вы отмените приказ. Потому и вышла задержка, Панарх.

— Я не отдаю необдуманных приказов и поэтому не отменяю их! Немедленно приступайте к выполнению.

Они стояли друг напротив друга, исполненные решимости не отступать. Наконец Маршал заговорил:

— Вы не считаетесь с нашими интересами. В Деиромбоне думают, что такое отношение к людям, имеющим оружие, а значит, и реальную силу, не говорит о вашей мудрости.

— Выполняйте приказ, если вам дорога жизнь! — в ярости закричал Беран.

В следующий момент произошло сразу несколько событий. Вспыхнул голубой луч, раздался вскрик и скрежет металла. Беран обернулся, увидел Финистайла с дымящимся лучеметом и лежащее у его ног тело валианта. И тут же удар Карбоне откинул его на стоящий сзади стол. Финистайла схватили, не давая снова воспользоваться лучеметом.

— Смерть паонитской тирании! — прогремел в зале боевой клич.

Все устремились к дверям. Беран поднялся и заговорил в передатчик на своем плече. Через несколько минут шесть кораблей опустились на площадь. Из них вышли отряды мамаронов.

Карбоне тоже успел распорядиться — из казарм выходили валиантские воины. Они остановились напротив нейтралоидов, какое-то время было тихо, противники оценивали силы друг друга. Потом раздался приказ Маршала:

— В наступление! Уничтожьте их! Никого не оставлять в живых!

Паониты на протяжении всей своей истории не знали более страшной битвы. Обе стороны были полны решимости драться не на жизнь, а на смерть. Мамаронов было меньше, чем мирмидонов, но каждый из них был сильнее обычного человека, поэтому силы казались равны.

Расстояние между войсками сокращалось. Беран обратился к Карбоне с просьбой предотвратить бойню, но тот не удостоил его ответом. Нейтралоиды смеялись — им был неведом страх смерти. Мирмидоны горели желанием выиграть бой и прославиться.

Внезапно лучеметы мамаронов дали залп, и первые ряды противника были уничтожены. Незамедлительно прозвучал ответный залп, но нейтралоиды были прикрыты щитами, и никто не пострадал.

Зазвучала боевая песня, и мирмидоны с обнаженными мечами бросились на черных гигантов. Их встретил новый залп, унесший около двухсот воинов. Но в этот раз пострадали и мамароны.

Уже близился вечер, а на площади продолжался бой. Скрежетала сталь, вспыхивали голубые взрывы, отражаясь в лужах крови на мостовой.

Стоя у окна, Беран с ужасом сознавал, что кучка восставших может помешать ему наладить жизнь пяти миллиардов паонитов, и у него не было сил остановить их.

А бой подходил к концу. Профессиональная армия валиантов сломала строй нейтралоидов, и те падали один за другим. На их лицах были написаны ярость и безграничная ненависть к жизни. Через некоторое время с ними было покончено.

У стены Героев валиантские женщины затянули победную песнь, ее подхватили оставшиеся в живых мирмидоны. Беран в это время уже покинул Деиромбону. Он проиграл бой и осознавал, что за этим последует крушение всех его планов.

В памяти всплыло худое лицо Палафокса с горящими черными глазами. Внезапно Беран почувствовал симпатию к этому человеку, с которым он был связан с момента убийства отца. Может, обратиться за помощью к нему?

Поздним вечером Беран вошел во дворец и обнаружил ожидавшего его Палафокса с группой когиантов. Лица у всех были подавленные, большинство опустило глаза. Магистр был в своей обычной коричневой одежде. Несмотря на грустную улыбку, глаза его странно блестели. Беран приблизился и вдруг понял, что Палафокс окончательно превратился в Эмиритуса.

Магистр с должным уважением приветствовал Панарха, однако Берана не обманула внешняя любезность. Он почувствовал неодолимую потребность уничтожить сидящее перед ним чудовище. Но Палафокс произнес всего несколько слов, и Беран оказался лежащим на полу лицом вниз. Он чувствовал, как расстегнули его одежду, к спине приставили какой-то металлический прибор. Тело потеряло чувствительность, потом спину пронзила сильнейшая боль. Еще несколько манипуляций, и его отпустили. Ошеломленный, ничего не понимающий, он поднялся. Магистр сидел на прежнем месте.

— Мы вынуждены были обезопасить себя: ты слишком часто применяешь оружие, полученное от нас. Теперь можно спокойно обо всем поговорить, — произнес Палафокс.

Беран не мог произнести ни слова, все казалось кошмарным сном.

— Пао снова требуется помощь, и я, как обычно, готов ее предоставить, — продолжал Магистр.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — наконец нашел в себе силы заговорить Беран.

Палафокс, казалось, не слышал.

— Я сделал Пао могущественной и свободной. Ты воспользовался плодами наших усилий и решил от нас избавиться. Теперь твоя жизнь висит на волоске, но я снова готов помочь.

— И цена у тебя та же — безграничное использование наших женщин в своих целях?

— Да, мои условия прежние. Я считаю их вполне приемлемыми, — усмехнулся Магистр.

Один из капитанов приблизился к Палафоксу и что-то сказал. Тот повернулся к Берану.

— Скоро здесь будут отряды мирмидонов. Они намерены сжечь дворец и уничтожить тебя. А вообще, их окончательная цель — завоевание Вселенной.

— И как вы собираетесь их остановить? — не скрывая издевки, спросил Беран.

— Очень просто — я им прикажу. Я сильнее их, сильнее всех, кто существовал до меня, и любой мой приказ будет исполнен. Карбоне знает, что, если он мне не подчинится, я его уничтожу. А что касается их завоеваний — по мне пусть разрушают хоть все города и планеты. Я останусь здесь, оплодотворю весь этот мир, и лет через пятьдесят в лице любого жителя ты узнаешь мои черты. Мир будет иметь мое лицо!

Глаза Магистра светились диким светом. Казалось, безумие заполнило комнату. Предметы меняли форму, сам Палафокс потерял человеческий облик.

Беран с трудом избавился от наваждения:

— Ты — воплощение зла! — Беран бросился на Палафокса, швырнул его на пол. Магистр схватился за раненую руку.

— Теперь тебе не спастись, — поднявшись, прошипел Палафокс и направил на Берана указательный палец. Однако ничего не произошло — огня не было.

Палафокс опешил, ощупал руку и, видимо, что-то сообразив, более спокойным тоном приказал сыновьям:

— Я приказываю немедленно убить этого человека!

Все оцепенели. Вдруг в повисшей тишине прозвучал голос Берана:

— Настал момент, когда вы должны выбрать: остаться на том Пао, который знаете, или жить под властью выжившего из ума Эмиритуса.

Последние слова явно пришлись Магистру не по душе. Он вздрогнул и на языке интеллектуальной элиты Брейкнесса приказал снова:

— Убейте его немедленно!

— Убейте этого старого безумца! — на языке переводчиков Пастич восклинул Беран.

Палафокс бросился к людям с Брейкнесса, которые нейтрализовали оружие Берана. Голос его снова стал уверенным и властным:

— Убейте его! Это приказываю я, Палафокс, Великий Отец!

Четверо двинулись на Берана. И вдруг неподвижно стоявшие когианты сделали шаг вперед, пространство прорезали струи огня. Двадцать лучей попали в Палафокса, его волосы встали дыбом, глаза вышли из орбит — Лорд Палафокс был мертв.

Беран без сил упал в кресло. Потом глубоко вдохнув, обратился к людям:

— Я постараюсь создать такой мир, где будут счастливо существовать и когианты, и паониты. Пока это все, что я могу вам сказать.

И тогда в тишине раздался удрученный голос Финистайла:

— Боюсь, ты не властен осуществить свой замысел.

Беран перевел взгляд туда, куда смотрел Финистайл. Через высокие окна были видны разноцветные вспышки в небе.

— Мирмидоны идут мстить тебе. Здесь даже нет стражи. Мы погибнем, ничего не добившись, — сказал Финистайл, тронув Берана за плечо.

— Я не буду спасаться бегством, — тихо ответил Беран.

— В таком случае ты будешь убит!

— Все когда-то умирают, — пожал плечами Беран.

— Но не всем надо сделать так много, как тебе! Если тебя не будет, мирмидоны скоро вернутся к своим прежним развлечениям.

— Все равно, — сказал Беран. — Я не хочу следовать примеру Бустамонте и жить униженным воинами Брумбо. Я — Панарх и останусь на своем месте. Если мне суждено погибнуть, значит, так тому и быть.

Время как будто остановилось. Прошло около часа. Наконец флагман эскадры валиантов плавно опустился на дворцовую крышу.

В Черном Кресле в Великом Зале безмолвно сидел Беран, он выглядел утомленными и сосредоточенным. Вокруг, поглядывая на Панарха, стояли когианты.

Вдали послышалось горловое пение — Священная песнь победы. Звуки сливались с ритмом бьющихся сердец, они приближались. Наконец двери распахнулись, и в Великий зал вошел Эстебан Карбоне, сопровождаемый группой молодых фельдмаршалов и офицеров. Он решительно прошел вперед и остановился перед Бераном.

— Своими действиями, Беран, — произнес он, — ты нанес нам оскорбление и доказал, что недостоин быть Панархом Пао. Мы имеем все основания, чтобы уничтожить тебя! — Беран задумчиво кивнул. Карбоне продолжал: — Тот, кто бессилен, не должен властвовать. Вы доказали свою несостоятельность, поэтому мы, обладающие силой, забираем эту власть. Отныне я, Верховный Маршал мирмидонов, буду исполнять функции Панарха Пао.

Беран молчал — слова были излишни.

— Если, Беран, в тебе осталась хоть капля достоинства, встань с Черного Кресла и шагни навстречу смерти!

Молчавшие до этого когианты вдруг вступили в разговор.

— То, что вы говорите, выходит за рамки разумного. Да и выводы ваши слишком поспешны! — резко произнес Финистайл.

— О чем вы говорите? — ошарашенно переспросил Карбоне.

— Теоретически вы правы — власть должна подкрепляться силой. Но почему вы решили, что этой силой на Пао обладаете только вы?

— Это подтверждается тем, что еще никто не мог нас остановить.

— Дело в том, что народ Пао не признает вашей власти. А без этого вам не стать Панархом.

— Мы не собираемся вмешиваться во внутренние дела паонитов, пока они не идут вразрез с нашими интересами, пока удовлетворяются наши нужды.

— То есть текниканты должны будут и дальше поставлять вам технику и оружие?

— Естественно. Не все ли им равно, кто приобретает их товар?

— А кто будет делать заказы, объяснять, что именно вам требуется?

— Мы сами.

— Каким образом? Вы не говорите на их языке, они не знают вашего, а мы — переводчики отказываемся подчиняться вам.

— Это означает, что только вы, когианты способны управлять Пао? — рассмеялся Маршал.

— Я этого не говорил, а только пытался вам доказать, что вы не можете встать у власти, не имея возможности общаться со своими подданными.

— Это не имеет большого значения. Мы немного знаем Пастич — этого достаточно. Скоро мы освоим его лучше и научим наших детей.

Тогда заговорил Беран:

— Я предлагаю другое. Пускай они уничтожат столько паонитов, сколько пожелают. Это будут те, кто окажет им сопротивление. Таким образом, они лишатся переводчиков и не смогут общаться с народом.

— Время сотрет и эту проблему.

— Согласен, но пока на Пао не будет единого языка, вы править не сможете.

— Тогда весь Пао должен заговорить на Пастиче! — закричал Маршал. — Я приказываю, чтобы каждый выучил его!

— А что теперь — пока его выучили далеко не все? — поинтересовался Финистайл.

— Пускай события идут своим чередом. Но потом вы признаете мою власть?

Беран усмехнулся:

— Несомненно. А сейчас я прикажу, чтобы каждый ребенок на Пао начал изучать Пастич.

Карбоне пристально посмотрел на него.

— Что ж, пока ты послушен, можешь оставаться Панархом и восседать в Черном Кресле. — Он склонил голову и вышел из павильона.

Беран тяжело вздохнул:

— Я пошел на компромисс, но сделал это ради претворения в жизнь моих планов. — Он встал, и они с Финистайлом подошли к высокому окну. Беран продолжал: — Пастич — это смесь многих языков. Это универсальный язык. Через двадцать лет на нем заговорят все, и он изменит прежний образ мышления. Что будет с Пао?

Беран с Финистайлом смотрели в ночь и размышляли.

Гескамп и Шорн стояли на краю предназначенной для телеков арены, которую оба считали нелепой прихотью. Они были одни. Тишина нарушалась лишь звуками их голосов. Печально сияло заходящее солнце. Справа и слева высились поросшие лесом холмы. Далеко на западе на фоне неба вырисовывались очертания Трэна.

Гескамп указал на восток, в сторону Сванскомской долины.

— Я родился вон там, где ряды тополей. В прежние времена я неплохо знал долину. — Он на миг задумался. — Не по душе мне эти перемены. Все знакомое стирается с лица земли.

Он опять указал рукой;

— У того ручья был огород Пима и старый каменный амбар. А там, где дубовая роща, была деревня Кобент — можете себе представить? А у Помг Пойнт реку пересекал старый акведук. Всего шесть месяцев назад! Кажется, прошло сто лет.

Намереваясь задать деликатный вопрос, Шорн соображал, как получше воспользоваться ностальгией Гескампа по невозвратному прошлому. Он не ожидал, что этот крупный, с резкими чертами лица человек так сентиментален.

— Да, теперь, конечно, ничего прежнего не осталось.

— Ничего. Всюду порядок и чистота, как в парке. Но в прежние времена мне тут больше нравилось. А теперь — ухоженная пустыня, и больше ничего. — Гескамп, подняв брови, взглянул на Шорна: — Знаете, фермеры и сельские жители считают меня чуть ли не главным виновником их бед. Потому что я руководил, я отдавал приказы.

— Кидаются на того, кто ближе.

— Я просто зарабатываю деньги. Я пытался сделать для них что-нибудь, но все бесполезно: нет никого упрямее телеков. Разровнять долину, построить стадион — в самый короткий срок, чтобы поспеть к их бесовскому сборищу. Я говорил им: почему бы не построить комплекс в Мисмарчской долине? Там кругом одни горы. Разве что пастухи будут потревожены. Не надо уничтожать фермы и огороды, не надо сносить деревни.

— И что они ответили?

— Я говорил с Форенсом Ноллинрудом, знаете его?

— Видел. Он из их комитета связи. Молодой, высокий такой.

— Молодые хуже всех. Он спросил: «Разве мы вам дали мало денег? Заплатите им получше и избавьтесь от них. Мы хотим иметь стадион именно в Сванскомской долине». И вот, — Гескамп взмахнул рукой, — я прихожу сюда со своими машинами и людьми и мы беремся за работу. У тех, кто прожил здесь всю жизнь, выбора не осталось: они взяли деньги и ушли. Иначе в одно прекрасное утро, выглянув за дверь, они увидели бы полярные льды или лунные горы, — такие шутки в духе телеков.

— Странные истории рассказывают, — согласился Шорн.

Гескамп показал на дубовую рощу. В косых лучах заката тень на противоположной стороне стадиона повторила его движение.

— Дубы они сами доставили — снизошли. Я объяснил, что пересадка леса дело непростое, требует больших средств. Ну, им-то все равно! «Тратьте сколько угодно». Я сказал, что, если они хотят получить стадион через месяц, времени недостаточно. Тогда они зашевелились. Ноллинруд и еще один, Генри Мог, взялись за дело, и на следующий день у нас появился лес. А мусор? Почему бы не избавиться от него с помощью акведука? Сбросить все в море? Нет. «Найдите четыре тысячи человек, пусть уберут булыжники — хоть по одному камешку. А у нас дела в других местах». И ушли.

— Странные люди.

— Странные? — Гескамп свел свои кустистые брови, что означало презрение. — Психи. Ради прихоти разрушили поселок, выгнали людей из домов. — Он махнул рукой в сторону стадиона: — Двести миллионов крон истрачено на то, чтобы доставить удовольствие безответственным хлыщам, которые только…

Сверху послышался насмешливый голос:

— Я слышу, речь обо мне.

Оба собеседника резко обернулись. В воздухе на высоте десяти футов стоял человек с подвижным беспечно-веселым лицом. Он был одет в ярко-красный плащ, узкие зеленые брюки и черные вельветовые туфли. На голове — зеленая шапочка, игриво сдвинутая набекрень. Темные волосы свисали до плеч.

— В ваших словах много раздражения и мало здравого смысла. Мы же ваши благодетели. Что бы вы делали без нас?

— Жили бы нормальной жизнью, — огрызнулся Гескамп.

Телек был расположен поболтать:

— Кто может поручиться, что ваша жизнь нормальна? Во всяком случае, наша прихоть — это работа для вас. Мы излагаем наши праздные фантазии — вы и ваши люди обогащаетесь, овеществляя их, — и все наилучшим образом реализуют свои способности.

— Почему-то деньги в конце концов всегда оказываются у телеков. Очень странно.

— Нет ничего странного. Это проявление экономических законов. Мы добываем деньги, и было бы глупо их копить — вот мы их и тратим, а вы получаете работу.

— Мы бы и так нашли занятие.

— Возможно, возможно… Ну-ка взгляните. — Телек указал на тени на противоположной стороне стадиона. — Возможно, у вас такие склонности?

Вдруг их тени сами собой пришли в движение. Тень Шорна наклонилась вперед, тень Гескампа отступила и дала ей пинка, затем повернулась, нагнулась, и тень Шорна нанесла ответный удар.

Телек тени не отбрасывал.

Гескамп фыркнул. Шорн мрачно усмехнулся. Они посмотрели вверх, но телек поднялся высоко в небо и полетел на юг.

— Мерзкая тварь, — сказал Гескамп. — Конфисковать бы у них каким-нибудь законом все до последнего фартинга.

Шорн покачал головой:

— Это не выход. Они все вернут в тот же день.

Он помедлил, словно хотел добавить что-то еще.

Гескамп, разозленный телеком, уже не мог спокойно выслушивать возражения. Шорн, инженер-конструктор, был его подчиненным.

— Полагаю, вы знаете выход?

— Я знаю несколько выходов. Один из них состоит в том, чтобы их всех уничтожить.

— Это что еще за кровожадность? — удивился Гескамп.

Шорн пожал плечами.

— Со временем этот выход может оказаться наилучшим.

Брови Гескампа опустились, образовав прямую линию желто-серой щетины.

— Ваша идея трудноосуществима. Этих тварей трудно убить.

Шорн усмехнулся:

— Не просто трудноосуществима — опасна. Достаточно вспомнить смерть Вернисау Кнервига.

Вернисау Кнервиг был прошит очередью из автоматической винтовки. Стреляли из окна. Убийца, подросток с безумными глазами, был арестован. Но тюрьма оказалась для него плохим убежищем. Он исчез. А потом на город обрушились бесчисленные бедствия. В водопроводе оказался какой-то яд, за одну ночь вспыхнуло с десяток пожаров, в городской школе провалилась крыша. И однажды вечером крупный метеорит уничтожил центральный сквер.

— Убийство телеков — опасная затея, — сказал Гескамп. — Это нереально. В конце концов, — добавил он поспешно, — они люди, такие же, как мы, и ни в каком беззаконии их не уличили.

Глаза Шорна сверкнули:

— Ни в каком беззаконии, когда они встали на пути человечества?!

Гескамп нахмурился:

— Я бы не стал…

— Это ясно всякому, кто не прячет голову в песок.

Разговор перешел допустимые границы. Гескамп недоумевал. Он признавал, что творится безобразие, наносится ущерб людям. Но ведь телеков так мало по сравнению с обычными людьми. Какую опасность они могут представлять? Довольно странные речи для архитектора. Глядя в сторону, Гескамп угрюмо молчал.

Шорн улыбнулся:

— Что вы на это скажете?

— Вы экстремист. Такая цель едва ли достижима.

— Кто знает… Может произойти все что угодно. Мы можем стать телеками. Все мы. Невероятно? Я тоже так думаю. Телеки могут вымереть, исчезнуть — тоже невероятно. Они были с нами на протяжении всей истории, скрывались среди нас. Но каковы перспективы на будущее? По-прежнему несколько телеков среди массы обычных людей?

Гескамп кивнул:

— Увы, я думаю так.

— А что вы думаете о будущем?

— Полагаю, все будет идти своим чередом, как прежде.

— И вы не видите никаких грядущих изменений в структуре общества?

— Конечно, телеки — это мерзость, но они мало вмешиваются в нашу жизнь. В некотором смысле они как банкроты, распродающие свое имущество. Тратят деньги как воду и способствуют общему процветанию. — Он опасливо взглянул на небо, где уже сгущался вечерний сумрак. — Их богатство добыто честным путем — неважно, где они берут эти глыбы металла.

— Металл идет с Луны, с астероидов, с других планет.

Гескамп кивнул:

— Да, так считают.

— Металл играет роль эквивалента. Телеки дают его в обмен на то, что хотели бы получить.

— Разумеется, почему бы нет?

— Конечно, они должны это делать. Но обратите внимание на тенденцию. Вначале они были обычными гражданами, жили просто и оставались вполне достойными людьми. После Первого конгресса они составили себе состояние, выполняя опасную и трудную работу. Идеализм, служба обществу. Они отождествляли себя со всем человечеством и были достойны всяческих похвал. А теперь, через шестьдесят лет! Посмотрите на телеков сегодня. Есть ли хоть какой-то намек на служение обществу? Ничего подобного. Они одеваются иначе, говорят иначе, живут иначе. Они больше не разгружают суда и не расчищают джунгли, не строят дороги. Они пошли более простым путем, который отнимает меньше времени. Человечество получает определенную выгоду. Они доставляют нам платину, уран, радий — всевозможные редкие металлы — и продают за полцены, а деньги вновь пускают в оборот. — Он указал на стадион. — Между тем старики умирают, а новые поколения телеков не имеют ни корней в человеческом обществе, ни связей с обычными людьми. Они все больше удаляются, вырабатывают свой образ жизни, совершенно отличный от нашего.

— А как же иначе? — почти сердито возразил Гескамп. — Ведь это естественно, не так ли? Шорн терпеливо продолжал:

— Именно это я и пытаюсь подчеркнуть. Куда ведет такое «естественное поведение»? Прочь от остального человечества, старых традиций, к элитарной системе.

Гескамп потер тяжелый подбородок.

— Я думаю, вы… делаете из мухи слона.

— Неужели? Подумайте о стадионе, об изгнании прежних хозяев Земли. Вспомните Вернисау Кнервига и их месть.

— Ничего не было доказано, — нервозно возразил Гескамп. «К чему это парень клонит? Ишь как ухмыляется».

— В глубине души вы согласны, но не хотите смотреть фактам в лицо, потому что тогда придется занять позицию «за» или «против».

Гескамп окинул долину взглядом. Он едва владел собой, но не знал, как опровергнуть доводы Шорна.

— У нас только два пути. Либо мы должны контролировать телеков, то есть подчинить их людским законам, либо полностью уничтожить их. Грубо говоря», убить. Если мы не сделаем этого, они станут хозяевами, а мы — рабами. Это неизбежно.

Раздражение Гескампа прорвалось наружу:

— Зачем вы мне все это говорите? К чему клоните? Странно слышать такое от архитектора. Напоминает взгляды тех конспираторов, о которых я слыхал.

— У меня есть определенные намерения. Я хочу, чтобы вы прониклись нашими идеями.

— Ах вот как!

— И если это удастся, воспользоваться вашими возможностями и вашей властью.

— Да вас целая группа? Кто вы такие?

— Люди, обеспокоенные той тенденцией, о которой я рассказал.

— Подрывная организация?

В голосе Гескампа сквозило презрение. Шорн рассмеялся:

— Пусть вас не сбивают с толку словесные формулировки. Называйте нас комитетом граждан, озабоченных будущим общества.

— Вам не поздоровится, если телеки что-нибудь пронюхают, — деревянным голосом произнес Гескамп.

— Они знают о нас. Но они не волшебники. Они не знают, кто мы.

— Но я уже знаю, кто вы, — заметил Гескамп. — Что, если я передам этот разговор Ноллинруду? Шорн криво усмехнулся:

— Что вы выиграете?

— Много денег.

— Вам всю жизнь придется жить в страхе перед местью.

— Мне все это не нравится, — твердо сказал Гескамп. — Я не желаю участвовать в тайном заговоре.

— Подумайте хорошенько. Спросите свою совесть.

Через два дня произошло нападение на Форенса Ноллинруда.

Строительная контора находилась западнее стадиона. Это было длинное здание в форме буквы «Г». Гескамп стоял во дворе и решительно отказывался платить водителю грузовика за привезенный цемент выше условленных расценок.

— Я могу купить цемент дешевле где угодно! — кричал Гескамп. — Ты и контракт получил только потому, что я поручился за тебя.

Водитель был одним из обездоленных фермеров. Он упрямо тряхнул головой:

— Вы мне не сделали никакого одолжения. Я теряю деньги. Это стоит мне три кроны в час.

Гескамп презрительно указал на небольшой грузовичок с двумя плунжерами:

— Как ты собираешься работать с такой техникой? Твоя задача лишь в том, чтобы ездить к карьеру и обратно. Достань пару погрузчиков Самсона, тогда издержки уменьшатся и ты начнешь лучше зарабатывать.

— Я фермер, а не водитель. Я согласился на этот контракт, потому что у меня есть то, что у меня есть. А если я накуплю тяжелого оборудования, то увязну в долгах по уши и ничего хорошего из этого не выйдет. Работа на три четверти сделана. Мне нужны деньги, Гескамп, а не совет.

— Ну, от меня ты их не получишь. Поговори с торговым агентом — может, его уломаешь. Я сделал тебе контракт. Это все, что я мог для тебя сделать.

— С торговым агентом я уже говорил. Он сказал, что ничем помочь не может.

— Тогда попробуй встретиться с каким-нибудь телеком — у них есть деньги. А я ничем не могу тебе помочь.

Водитель сплюнул:

— Телеки — дьяволы, которые все это затеяли. Год назад у меня была маслобойня — как раз там, где теперь эта лужа. Я получал хороший доход. А теперь у меня ничего нет. И все деньги, которые они мне дали, чтобы я убрался, ушли в этот песок. Куда мне теперь идти?

Гескамп сдвинул кустистые пепельно-серые брови:

— Мне очень жаль, Нонсон, но я ничего не, могу сделать. Вот телек, расскажи ему о своих бедах.

Этим телеком оказался Форенс Ноллинруд, высокий, с величавой осанкой и соломенными волосами. Он был в плаще цвета ржавчины, шафрановых брюках и черных вельветовых туфлях. Водитель некоторое время смотрел на Ноллинруда, причудливо парившего на высоте трех футов на другом конце двора, потом решился и угрюмо двинулся вперед.

Находясь в конторе, Шорн не мог ничего разобрать из их разговора. Водитель стоял расставив ноги и воинственно задрав голову. Форенс Ноллинруд взирал на него сверху вниз, презрительно скривив губы.

Говорил в основном водитель. Телек давал краткие, односложные ответы, а водитель все больше разъярялся.

Гескамп наблюдал за этой сценой, озабоченно нахмурившись. Он начал пересекать двор с явным намерением успокоить водителя. Когда он приблизился, Ноллинруд поднялся еще на фут или два, повернулся к Гескампу и показал на водителя, словно требуя, чтобы Гескамп убрал этого типа.

Внезапно водитель схватил полосу арматурного железа и сильно взмахнул ею.

Гескамп хрипло заорал, Форенс Ноллинруд быстро отпрянул, но железо все же задело его по ногам. Он вскрикнул от боли и, отлетев в сторону, уставился на обидчика. Водитель, словно ракета, взмыл в воздух на высоту сто футов, перевернулся головой вниз и понесся к земле. Удар о землю размозжил ему голову и плечи. Но Ноллинруду этого показалось мало. Железная полоса поднялась и стала наносить безжизненному телу удары чудовищной силы.

Если бы не сильная боль в ногах, Ноллинруд, конечно, проявил бы большую осмотрительность. Почти в тот же миг, когда водитель грянулся оземь, Гескамп схватил заступ чернорабочего. Пока Ноллинруд орудовал железной полосой, Гескамп подкрался сзади и нанес удар. Телек рухнул на землю.

— Теперь придется расхлебывать, — сказал Шорн сам себе.

Он выбежал из конторы. Гескамп стоял, тяжело дыша, и смотрел на тело в причудливом наряде, напоминавшем уже не изысканное человеческое одеяние, а измятые яркие крылья гигантской бабочки. Гескамп заметил, что все еще держит в руках заступ, и отбросил его, словно обжегся. Он стоял и нервно потирал руки. Шорн склонился над телом, с привычной сноровкой обыскал его, нашел и сунул в карман бумажник и маленький кошелек.

— Мы должны действовать быстро.

Он оглядел двор. Шесть человек оказались свидетелями происшествия — кладовщик, мастер, двое клерков, двое чернорабочих.

— Соберите всех, кто тут был, а я позабочусь о теле. Эй, парень! — окликнул он побледневшего рабочего. — Давай сюда погрузчик!

Они затащили пеструю кучу в погрузчик, Шорн вскочил в машину и сел рядом с водителем, показывая, куда ехать. Они помчались наискось к северной стене, где у опалубки работала бригада бетонщиков. Шорн спрыгнул на землю и подошел к мастеру.

— Отведи свою бригаду к пилястру Б-142 — поработайте пока там.

Мастер запротестовал. Опалубка была залита бетоном наполовину. Шорн раздраженно повысил голос:

— Оставь все! Я пришлю еще погрузчик. Мастер повернулся, недовольно рявкнул на рабочих. Они задвигались с нарочитой медлительностью. Шорн напряженно ждал, пока они соберут инструмент. Наконец рабочие толпой побрели вниз по склону. Шорн повернулся к водителю погрузчика:

— Давай!

Тело в пестрых одеждах упало в бетон. Шорн залез в самосвал, нажал кнопку. Серая жижа залила лицо с остекленевшими глазами.

Шорн вздохнул:

— Порядок. Теперь вернем сюда бригаду.

У пилястра Б-142 он сделал знак мастеру, который держался весьма воинственно. Шорн был конструктором, а значит, по мнению мастера, ничего не смыслил в их работе.

— Можете вернуться наверх.

Прежде чем мастер смог подыскать достойный ответ, Шорн был на погрузчике.

Во дворе он нашел Гескампа, окруженного кучкой встревоженных людей.

— Ноллинруда больше нет. — Шорн взглянул на тело водителя:

— Пусть кто-нибудь отнесет его домой.

Он оглядел людей и пришел к малоутешительным выводам. Все угрюмо отводили глаза. С замиранием сердца Шорн подумал, что от факта убийства не избавиться так просто, как от тела. Он переводил взгляд с одного лица на другое.

— Всем вам необходимо хранить тайну. Если один из нас проговорится даже своему брату, другу или жене — тайны не будет. Вы все помните Вернисау Кнервига?

Испуганный ропот уверил его в том, что они помнили и страстно желали не иметь никакого отношения к убийству.

Лицо Гескампа нервно дернулось. Он был официальным руководителем и потому болезненно ощущал утрату власти.

— Не так ли, мистер Гескамп? Вы хотите что-то добавить?

Гескамп по-собачьи оскалился, но сдержался:

— Все верно.

Шорн повернулся к остальным:

— А теперь возвращайтесь к работе. Телеки не будут вас спрашивать. Конечно, они узнают, что Ноллинруд исчез, но, я надеюсь, не догадаются где и как. Если все же вас спросят, скажете: Ноллинруд появлялся и ушел. Это все, что вы знаете. И еще одно… — Он сделал многозначительную паузу. — Если кто-то из нас разбогатеет, а телекам станет все известно — этот человек пожалеет о своем предательстве. — Как бы между прочим он добавил:

— Есть группа, которая занимается подобными делами.

Он взглянул на Гескампа: тот хранил гробовое молчание.

— Теперь я хочу знать ваши имена: на будущее — может, когда-нибудь…

Шорн сидел в тихой таверне в той части Трэна, где старый город граничил с новыми районами. На юге виднелись дома с башнями, опрятные площади и скверы; на севере простирался уродливый нарост трех-четырехэтажных жилых зданий, постепенно переходивший в индустриальный квартал.

За столом напротив Шорна сидела девушка с красивыми каштановыми волосами, в коричневом плаще без украшений. Больше всего в ней привлекали глаза — большие, темно-карие, печальные.

Шорн пил крепкий чай. Его худое темное лицо хранило спокойствие.

Девушка, вероятно, почувствовала, что спокойствие это внешнее. Быстрым изящным движением она коснулась руки Шорна. За три месяца их знакомства она впервые прикоснулась к нему.

— Разве ты мог поступить иначе? — В ее голосе звучало мягкое убеждение. — Что ты мог сделать?

— Взять всех шестерых в подполье. Держать Гескампа при себе.

— И что бы это дало? Все равно будет сколько-то смертей, сколько-то разрушений, — тут мы бессильны. Гескамп наш человек?

— Нет, обычный работяга. Недостаточно сообразителен для агента. Не думаю, чтобы он пошел с нами. Ему больше по душе открытая игра. Такие, как он, чтут законы.

— А может прежние соглашения сохранили какую-то силу?

— Исключено. Единственный вопрос: сколько людей убьют телеки и кого именно?

Девушка помрачнела и откинулась на спинку кресла.

— Если так, — произнесла она, глядя прямо перед собой, — этот эпизод означает новый этап в… Не знаю, как назвать это. Борьба? Операция? Война?

— Назови войной.

— Мы существуем почти легально. Можно привлечь на нашу сторону общественное мнение.

Шорн уныло покачал головой.

— Телеки купили почти всю полицию и, подозреваю, владеют крупными газетами, через подставных лиц конечно. Нет, мы не можем ожидать общественной поддержки. Нас назовут нигилистами, экстремистами…

— Когда вы хотите вывести оппонента из себя или даже навредить ему, обвиняйте его во всех недостатках и пороках, которые сознаете в себе, — произнесла девушка.

— Именно так. — Шорн горько усмехнулся. — Если все станут антителеками, у телеков будет простая задача — уничтожить всех.

— Тогда им придется работать самим.

— Тоже верно.

Она поежилась и с дрожью в голосе произнесла:

— Это кара за грехи человечества.

— Мистика, — усмехнулся Шорн.

Она, продолжала, словно не слышала его замечания:

— Если бы людям вновь и вновь пришлось развиваться из низших обезьян, они все время проходили бы одни и те же этапы, и каждый раз обязательно был бы этап телеков. Это такая же часть нашей жизни, как голод или страх.

— А после того как телеки сойдут с арены, какой этап наступит? Неужели история лишь череда кровавых боен? Когда это кончится?

Она слегка улыбнулась:

— Может быть, когда мы сами станем телеками. Шорн бросил на нее странный взгляд — задумчивый, любопытный, удивленный — и вернулся к чаю, как к привычной реальности.

— Наверное, Гескамп разыскивал меня все утро. — Он задумался, потом поднялся:

— Позвоню на работу, узнаю, как там.

Вскоре он вернулся:

— Гескампа нигде нет. Мне в отель только что пришла записка, должна быть передана лично в руки.

— Может, Гескамп ушел сам?

— Возможно.

— Или… — Она остановилась. — Во всяком случае, в отеле лучше не показываться.

Шорн сжимал и разжимал кулаки.

— Я очень боюсь.

— Чего? — слегка удивилась она.

— Своей… мстительности. Ненавидеть кого-то — несправедливо.

— Ты неисправимый идеалист, Уилл.

Шорн задумался.

— Наша война — война муравьев против гигантов. У них есть сила, но они слишком заметны — сразу бросаются в глаза. А мы живем в стаде. Пройдем сто футов — и теряемся в толпе. Анонимность — наше преимущество. Мы в безопасности, пока муравей-иуда не укажет на нас, вырвав из стада... Тогда мы пропали. Ступня гиганта опускается, и спасения нет. Мы…

Внезапно девушка подняла руку:

— Послушай!

Голос из репродуктора под потолком произнес:

— Поступило сообщение об убийстве телека Форенса Ноллинруда, лейтенанта связи. Убийца, Ян Гескамп, управляющий строительством стадиона в Сванскомской долине, исчез. Предполагается, что он связан с террористической организацией и назовет сообщников, когда будет задержан.

Шорн застыл.

— Что они сделают, если поймают его? Передадут властям?

Шорн кивнул.

— Если они хотят сохранить миф о своей лояльности федеральному закону, то должны передать дело в обычный суд. И когда Гескамп окажется вне их прямого контроля, он умрет какой-нибудь нехорошей смертью. А затем последуют другие «божественные акты». Какой-нибудь метеорит в родном городе Гескампа или что-нибудь в этом роде.

— Почему ты улыбаешься?

— Мне только сейчас пришло в голову: родиной Гескампа была деревня Кобент в Сванскомской долине — телеки уже стерли ее с лица земли. Но они устроят что-то грандиозное, дабы все усвоили: убийство телека — очень дорогое удовольствие.

— Странно, что они вообще заботятся о легальности.

— Это значит, что они не хотят сразу раскрывать карты. Их больше устраивает постепенный переворот с минимальными беспорядками и, по возможности, без кровопролития. — Он забарабанил пальцами по столу. — Гескамп был хорошим парнем. Меня интересует записка в отеле.

— Если его поймают и обработают наркотиками, твое имя и адрес станут известны. Ты был бы для них ценным пленником.

— Едва ли, пока могу раскусить ампулу в зубе. Но мне любопытно, что в этой записке. Если она от Гескампа, значит, ему нужна помощь, и мы должны ему помочь. Мое имя может и не всплыть на допросе, особенно с применением наркотиков, но рисковать не стоит.

— Может, это ловушка?

— Ну… попробуем как-нибудь узнать.

— Кажется, я могла бы достать ее, — неуверенно сказала девушка.

Шорн нахмурился.

— Нет, я вовсе не собираюсь идти прямо туда и спрашивать о записке, — пояснила она. — Это было бы глупо. Ты просто напишешь другую записку — доверенность.

В одиннадцать часов вечера Шорн вышел на улицу. Небо светилось от вспышек реклам и вывесок на небоскребах в центре Трэна.

По темной улице он вышел на Беллман-бульвар и встал на движущуюся дорожку.

Дул холодный, пронизывающий ветер. На улице было мало народа. Снизу доносилось монотонное гудение механизмов дорожек. Шорн свернул на Стокбридж-стрит. Когда он приблизился к кварталу ночных магазинов, на движущейся линии стало людно, и Шорн почувствовал себя в большей безопасности. Он принял обычные меры предосторожности, быстро проскальзывая через Двери, чтобы жуки-шпионы не смогли прицепиться к одежде.

В полночь со стороны гавани потянулся густой туман, пропитанный запахами нефти и аммиака. Откинув капюшон, Шорн спустился по ступенькам в игровой зал, миновал людей, стоявших у игровых автоматов с бессмысленными лицами, свернул в короткий боковой коридор, открыл дверь с вывеской «Служебное помещение» и оказался в мастерской, заваленной деталями и частями игровых автоматов.

Шорн немного подождал, прислушиваясь, затем прошел в дальний конец комнаты, отпер стальную дверь и вошел в другую мастерскую, оснащенную значительно лучше первой. Его встретил коренастый человек с большой головой и добродушным взглядом:

— Привет, Уилл.

Шорн поднял руку:

— Привет, Горман.

Он оглядел стены в поисках черных, с виду невинных, жучков. «Вроде не видно». Он написал на бумажке: «Мы должны осмотреть комнату. Ищи летающих шпионов, вроде этого». Шорн нарисовал жука, которого принес с собой в канистре, потом приписал:

«Я закрою люк вентилятора».

Поиски в течение часа не дали результата.

Шорн облегченно вздохнул.

— Забавно. Окажись здесь одна из этих тварей, она бы заметила, что мы ее ищем, и телек там, у себя, понял бы, что игра окончена. У нас могли быть неприятности. Взрыв, пожар. Они уже прозевали меня сегодня — опоздали секунд на десять.

Он поставил канистру на скамью.

— Я принес одного из этих жуков. Его поймала Лори. У нее редкое самообладание. Она предположила, что если глаза и уши жука не получают информации — другими словами, если его лишили способности ориентироваться в пространстве, — он прекращает передачу и телеки не могут им управлять. Думаю, она права. Во всяком случае, это весьма правдоподобно.

Горман Серкумбрайт взял канистру, взвесил в руке:

— Довольно тяжелый. Зачем ты принес его сюда?

— Нам нужно придумать, как с ними бороться. Судя по всему, жук действует как видеопередатчик. Думаю, их делает «Альвак корпорейшн». Если мы определим диапазон его передач, мы сможем сконструировать детектор жуков.

Серкумбрайт посмотрел на канистру.

— Если он еще работает, я найду диапазон довольно быстро.

Он поставил канистру рядом с частотным детектором. Шорн отвинтил крышку, осторожно достал завернутого в тряпку жука, посадил его на скамью. Серкумбрайт показал на шкалу, загоревшуюся в нескольких точках. Он начал было говорить, но Шорн жестом призвал к молчанию. Серкумбрайт кивнул и написал:

«Нижние линии, вероятно, от источника питания. Линия вверху — частота передачи. Очень узкая и мощная».

Шорн убрал жука в канистру. Серкумбрайт отвернулся от детектора.

— Если он нечувствителен к инфракрасному свету, можно попробовать разобрать его — отсоединить источник.

Шорн нахмурился:

— Ты уверен, что это безопасно?

— Предоставь это мне.

Серкумбрайт подсоединил провода от осциллографа к задней панели детектора, отмечавшего несущую частоту жука-шпиона.

Осциллограф показал нормальную синусоиду.

— А теперь выключи свет.

Шорн повернул выключатель. В комнате стало темно, только на экране осциллографа плясал луч и мутнo-красное сияние исходило от инфракрасного прожектора.

Фигура Серкумбрайта заслонила прожектор. Шорн посмотрел на осциллограф. Никаких изменений синусоиды.

— Отлично, — сказал Серкумбрайт. — Пожалуй, если я напрягу зрение… или лучше сходи в кладовую и принеси мне инфракрасные очки. На верхней полке.

Он поработал еще минут пятнадцать, и синусоида на экране осциллографа исчезла.

— Ну вот, — удовлетворенно вздохнул Серкумбрайт, — получилось. Можешь включить свет.

Они стояли и рассматривали жука — маленькую черную пулю в два дюйма длиной, с двумя кристаллическими глазками по обе стороны головы.

— Отличная работа, — сказал Серкумбрайт. — Это, конечно, продукция «Альвака». Я сообщу Грейторну — может, он сумеет что-то придумать.

— А как насчет помех?

Серкумбрайт поджал губы.

— Вероятно, у каждого жука своя частота, иначе их сигналы сливались бы. Но источники питания наверняка работают на одной частоте. Я могу сделать временное устройство, которым можно пользоваться несколько дней, потом Грейторн постарается достать кое-какие детали в «Альваке».

Он пересек комнату, нашел бутылку красного вина и поставил ее перед Шорном.

— Расслабься немного.

Прошло полчаса. Шорн молча наблюдал, как Серкумбрайт, мурлыча песенку, орудует паяльником.

— Вот, — объявил наконец Серкумбрайт. — Если в радиусе пяти ярдов появится жук, эта штука начнет зудеть.

— Хорошо. — Шорн осторожно положил прибор в нагрудный карман и с любопытством посмотрел на Серкумбрайта, который, устроившись в кресле, набивал трубку. Всегда предельно уравновешенный и невозмутимый, Серкумбрайт заметно волновался: набивая трубку, он придавливал табак большим пальцем энергичнее, чем требовалось.

— Я слышал, вчера убили еще одного телека?

— Да, я там был.

— Кто этот Гескамп?

— Неплохой мужик. Где он сейчас?

— Он мертв.

— Хм-м-м… — Шорн помолчал. — Как это случилось?

— Телеки передали его федеральной полиции в Нолле. Он был застрелен при попытке к бегству.

Шорн почувствовал, как в нем нарастает ярость.

— Не принимай близко к сердцу, — мягко посоветовал Серкумбрайт.

— Я убиваю телеков из чувства долга, — сказал Шорн. — Не ради удовольствия. Но, хотя мне и стыдно, я бы очень хотел пришить начальника федеральной полиции в Нолле.

— Сам начальник полиции, возможно, и ни при чем, — возразил Серкумбрайт. — Там были два его заместителя. Кроме того, Гескамп действительно мог пытаться сбежать. Завтра мы узнаем точно.

— Как?

— Мы совершим небольшую вылазку. Обработаем тех двоих наркотиками и все узнаем. Если они работают на телеков, они умрут, и это будет уроком для остальных. Хотя, по правде говоря, мне не по душе террористические методы.

— Что еще нам остается? Если мы заставим их признаться и передадим прокурору, они получат выговор и выйдут на свободу.

— Это точно. — Серкумбрайт задумчиво выпустил дым.

Шорн беспокойно шевельнулся в кресле:

— Это меня ужасает. Угроза так реальна — и так мало людей о ней знают! Я уверен, еще никогда не существовало опасности, настолько плохо сознаваемой обществом. Если мы не устроим большой фейерверк на стадионе и не разделаемся с ними раз и навсегда, через неделю, может, через месяц или три, на Земле останется больше мертвых, чем живых.

Серкумбрайт пыхнул трубкой.

— Уилл, я иногда подумываю: а может, мы беремся за это дело не с той стороны?

— Что ты имеешь в виду?

— Может, вместо нападения на телеков нам нужно постараться побольше узнать о природе телекинеза?

Шорн откинулся на спинку кресла.

— Телеки сами ее не понимают.

— Птица не может толково рассказать об аэродинамике. У телеков есть одно слабое место, которое не столь очевидно, — чудо происходит так легко, что им нет необходимости думать. Чтобы построить дамбу, они бросают взгляд на гору и переносят ее в долину. Если дамба пропускает воду, они перемещают туда другую гору, но никогда не интересуются законами физики. Здесь телеки скорее деградируют, чем прогрессируют.

— Они захвачены потоком жизни, как и мы. Трагедия человечества в том, что не может быть компромисса: или они, или мы.

Серкумбрайт тяжело вздохнул:

— Компромисс… Я долго ломал голову… Почему бы двум видам людей не жить вместе?

— Одно время так оно и было. Первое поколение телеков состояло из обычных людей, только во всех делах им сопутствовала удача. Потом Джоффри и его телекинетический конгресс; усиление, катализ, форсирование — или как там это называется? — и они стали другими.

— Если бы не было дураков, — сказал Серкумбрайт, — и среди нас, и среди них, мы вполне могли бы мирно сосуществовать.

— К чему ты клонишь?

Серкумбрайт взмахнул трубкой.

— Всегда будут телеки-дураки, которым противостоят дураки из обычных людей. Потом обычные дураки устроят засаду на телеков, и телеки будут весьма встревожены, потому что на каждого телека приходится сорок дураков, страстно желающих его убить. Тогда они применят силу. Беспощадный террор. Это неизбежно. Но у них все же есть выбор. Они могут покинуть Землю, найти себе дом где-нибудь на других планетах, которые они будто бы посещают, или установить власть силы, или, наконец, вернуться к человечеству, отказаться от телекинеза. Таков их выбор.

— А наш?

— Мы подчиняемся либо вступаем в борьбу. В первом случае мы становимся рабами. Во втором — либо убиваем или прогоняем телеков, либо становимся мертвецами.

Шорн отхлебнул вина.

— Мы могли бы сами стать телеками.

— Или найти средство контролировать телекинез. — Серкумбрайт налил себе вина всего на один па-лед. — Интуиция подсказывает мне, что нужно попробовать последнюю возможность.

— Тут нам не на что опереться.

— Это не совсем так. Были эксперименты. Телекинез и телепортация известны тысячи лет. Чтобы развить эту силу, потребовались лишь объединенные усилия телекинетиков на конгрессе Джоффри. Мы знаем, что дети телеков тоже способны к телекинезу. Передается ли он при контакте, как инфекция, или генетически — точно не известно.

— Наверное, и то и другое. Врожденная предрасположенность и родительская тренировка.

Серкумбрайт кивнул:

— Вероятно, так. Хотя, как ты знаешь, в редких случаях в качестве награды они превращали в телеков и обычных людей.

— Похоже, способность к телекинезу заложена в каждом.

— Есть гора литературы о ранних экспериментах и наблюдениях. Так называемое спиритуальное исследование полтергейстов и домовых.

Шорн хранил молчание.

— Я попытался систематизировать эту проблему, — продолжал Серкумбрайт, — подойти к ней логически. Первый вопрос, который у меня возник: применим ли здесь закон сохранения энергии? Когда телек взглядом переносит по небу тонну железа, чем он пользуется — своей энергией или энергией неведомого источника? Это нельзя установить без эксперимента.

Шорн потянулся, зевнул и удобнее устроился в кресле.

— Я слышал одно объяснение на этот счет. Говорят, телек пользуется только верой. Вселенная, которую он воспринимает, имеет реальность лишь до границ его ума. Он видит стул — образ стула возникает в его мозгу — он приказывает стулу переместиться. Вера его столь велика, что он убежден, будто видит, как перемещается стул, и на этом основывает все свои действия. Иными словами, стул сдвинулся с места, потому что телек верит, что сдвинул его.

Серкумбрайт спокойно посасывал трубку.

Шорн усмехнулся:

— Продолжай. Извини, я перебил тебя.

— Откуда поступает энергия? Есть три возможности. Разум является или источником, или клапаном, или управляющим механизмом. Следовательно, разум направляет силу. Но исходит ли сила из разума? Или она как-то собирается, проводится им? Или разум действует как модулятор?

Шорн покачал головой:

— Пока мы не установили даже характер этой энергии. Если бы мы узнали его, стала бы понятна и функция сознания.

— И vice versa[4]. Посмотри, как действует эта сила. Предмет всегда перемещается как единое целое. Никогда не наблюдалось разрыва или сжатия. Почему? Сказать, что мозг создает силовое поле, — значит попасть пальцем в небо, дать определение столь же расплывчатое.

— Может, ум способен управлять полтергейстом, как древние иранские маги?

Серкумбрайт выбил из трубки пепел.

— Я рассматривал эту возможность. Что такое полтергейст? Духи? Души умерших? Почему телеки управляют ими, а обычные люди нет?

Шорн усмехнулся:

— Полагаю, это риторические вопросы, потому что ответов у нас нет.

— Может, тут действует некий вид гравитации. Представь себе чашеобразный гравитационный экран вокруг предмета, открытый в том направлении, куда телек хочет переместить предмет. Я точно не рассчитывал гравитационное ускорение, порождаемое всей материей Вселенной, — но думаю, оно будет незначительно. Около миллиметра в день. Нет, гравитационный экран исключается. И примерно то же с экраном для потока нейтронов.

— Полтергейст, гравитация, нейтроны — все исключается. Что же у нас остается? Серкумбрайт кашлянул.

— Я не исключал полтергейст. Но я склоняюсь к органической теории. То есть концепции о том, что все разумы и вся материя Вселенной связаны, подобно клеткам мозга или мышечной ткани. Если некоторые из этих клеток устанавливают между собой достаточно тесную связь, они способны контролировать определенные деформации тела Вселенной. Каким образом? Не знаю. В конце концов, это лишь идея, жалкая антропоморфная идея.

Шорн задумчиво глядел в потолок… Серкумбрайт был настоящим ученым. Он не только выдвигал теории, не только придумывал эксперименты для их оценки, но был еще и превосходным практиком, знатоком лабораторной техники.

— Предполагает ли твоя теория практическое приложение?

Серкумбрайт почесал за ухом.

— Пока нет. Я должен скрестить ее с кое-какими идеями, как оккультисты, которых ты вспоминал. Будь у меня телек, который согласился бы подвергнуться экспериментам, мы могли бы кое-что получить… Кажется, я слышу доктора Кургилла.

Серкумбрайт встал и пошел открывать дверь. Шорн заметил, как он весь подобрался. Низкий голос произнес:

— Привет, Серкумбрайт! Это мой сын. Клуч, поприветствуй Гормана Серкумбрайта, одного из наших выдающихся тактиков.

Кургиллы вошли в лабораторию. Отец был невысокого роста, худощавый, с длинными руками. У него было забавное морщинистое лицо — с высоким лбом, длинной верхней губой и плоским обезьяньим носом. Сын совсем не походил на отца: стройный молодой человек с благородными чертами лица, гривой густых рыжеватых волос, в модном костюме, напоминавшем стиль телеков. Старший был энергичен, разговорчив, радушен; младший — более осторожен в движениях и скуп на слова.

Серкумбрайт повернулся к Шорну.

— Уилл… — начал он и резко смолк. — Прошу прощения, мы вернемся через минуту, — сказал он Кургиллам.

Они поспешили в соседнюю комнату.

— Что случилось?

Шорн взял Серкумбрайта за руку и приложил ее к датчику в своем кармане. Серкумбрайт вздрогнул:

— Вибрирует!

Шорн осторожно заглянул в другую комнату.

— Ты хорошо знаешь Кургиллов?

— Доктор — друг моего детства, я ручаюсь за него головой.

— А его сын?

— Не знаю.

Они переглянулись и одновременно посмотрели в дверную щель. Клуч Кургилл сидел в кресле, которое прежде занимал Шорн, отец стоял перед ним, заложив руки за спину и слегка покачиваясь на носках.

— Готов поклясться, ни один жук не проскользнул мимо, пока мы стояли в дверях, — пробормотал Серкумбрайт.

— Да, пожалуй. — Шорн покачал головой. — Значит, он на одном из них.

— Это могло произойти случайно. Но как тогда телеки узнали, куда Кургиллы собираются прийти?

— Жуки сидят там, где могут видеть все, оставаясь незамеченными.

Они стали рассматривать шляпу Клуча Кургилла, которую тот носил лихо сдвинутой набекрень. Мягкая тулья из серо-зеленой кожи с подвеской из лунных опалов удерживалась лентой, скрывавшейся в шевелюре.

Серкумбрайт отрывисто произнес:

— Нападение возможно в любой момент. Взрыв…

Шорн неторопливо возразил:

— Сомневаюсь, что они устроят взрыв. Пока они чувствуют себя вне подозрений, они предпочтут выждать.

— Ладно, что ты предлагаешь?

Шорн поколебался, прежде чем ответить.

— Мы в чертовски щекотливом положении. У тебя есть шприц и наркотик?

Серкумбрайт кивнул:

— Может, тогда…

Через две минуты Серкумбрайт присоединился к Кургиллам. Старый доктор был в прекрасном настроении.

— Горман, — сказал он Серкумбрайту, — я очень горжусь Клучем. Он всю жизнь был шалопаем, но теперь, наконец, захотел стать человеком.

— Прекрасно, — сказал Серкумбрайт с наигранной сердечностью. — Если он придерживается наших взглядов, я мог бы привлечь его к работе. Но мне бы не хотелось, чтобы он делал это против своих…

— О, вовсе нет, — заверил Клуч. — Чем я могу быть полезен?

— Шорн только что ушел на очень важную встречу региональных руководителей и забыл свою книгу кодов. Я не могу доверить это дело обычному связному, и если бы ты передал книгу, то оказал бы нам большую услугу.

— Буду рад помочь вам, — сказал Клуч. Отец взирал на него с гордостью.

— Клуч просто изумил меня. Разыскал меня позавчера и с тех пор, что бы я ни делал, все время ходит следом. Нужно ли говорить, как я доволен. Приятно видеть, что он покончил со старым; больше ничто не омрачает наши отношения.

— Значит, я могу рассчитывать на тебя? Ты должен точно следовать инструкции, — сказал Серкумбрайт.

— Все будет в порядке, сэр. Не беспокойтесь.

— Хорошо. Тогда первым делом тебе придется сменить костюм. Так ты слишком заметен.

— Прямо сейчас? — удивился Клуч. — Может, какой-нибудь плащ…

— Нет, — отрезал Серкумбрайт. — Ты должен одеться как докер и сменить все, начиная с нижнего белья. Никакой плащ не скроет эту шляпу. В соседней комнате ты найдешь одежду. Пойдем, я зажгу свет.

Серкумбрайт открыл дверь. Клуч неохотно последовал за ним.

Дверь закрылась. Шорн быстрым и точным движением схватил Клуча за горло, нажав на двигательные нервы. Клуч дернулся и обмяк.

Серкумбрайт сделал ему укол наркотика, затем обыскал. Нащупал в шляпе маленький предмет, по форме напоминающий головастика.

— Вот так, — спокойно сказал Серкумбрайт и спрятал жука в свою сумку. — Я уберу его в шкаф. — Он подмигнул Шорну и сунул сумку в тяжелый металлический ящик.

Они взглянули на распростертое тело.

— У нас мало времени, — сказал Серкумбрайт. — Я отошлю Кургилла домой, и надо будет выбираться отсюда. — Он с сожалением оглядел комнату:

— Столько прекрасного оборудования… Но, я надеюсь, мы достанем еще.

Шорн цокнул языком.

— Что ты скажешь Кургиллу?

— Хм-м… Правда убьет его.

— Клуч был убит телеками. Он погиб, защищая книгу с кодами. Телекам стало известно имя доктора, и ему надо уходить в подполье.

— Он должен скрыться немедленно. Я предупрежу Кургилла, чтобы он затаился у Капистрана, пока мы не позовем, а потом сообщим ему тяжелую весть. Когда он уйдет, перенесем Клуча через черный ход к Лори.

Рыжеволосый человек двигался очень энергично и собранно, что никак не соответствовало манере Клуча Кургилла. Лори критически осмотрела его.

— Помедленнее, Уилл. Не размахивай руками. Клуч — очень вялый тип.

— Так? — Шорн прошел по комнате.

— Лучше.

— Отлично. Я пошел. Пожелай мне удачи. Моя первая остановка — старая мастерская. Там лежит передатчик Клуча. Едва ли он оставил бы его там.

— А это не рискованно — возвращаться в мастерскую?

— Не думаю. Надеюсь, что нет. Если бы телеки собирались ее уничтожить, они сделали бы это прошлой ночью.

Он помахал рукой и вышел.

Лори то и дело подходила к автомату, наливая чай для себя и кофе для Серкумбрайта.

— Я просто места себе не нахожу.

«Если бы Лори снизошла до кокетства, — думал Серкумбрайт, — она была бы просто очаровательна». Он спокойно смотрел, как она подходила к окну и вглядывалась в небо.

Но не было видно ничего, кроме сияния огней, и ничего не было слышно, кроме уличного гула.

Она вернулась к кушетке.

— Ты рассказал доктору Кургиллу о… о Клуче?

Серкумбрайт помешал кофе.

— Конечно, я не мог сказать правду.

— Да, ты прав.

Лори смотрела в пространство. Внезапно она вздрогнула:

— Никогда не была такой нервной. Что, если… — Она запнулась, не находя слов.

— Ты любишь Шорна, не так ли?

Быстрый взгляд, взмах ресниц. Красноречивый ответ. Они посидели молча.

— Тс-с, — сказала Лори, — по-моему, это он.

Серкумбрайт промолчал.

Лори медленно поднялась. Они оба смотрели на дверную ручку. Она повернулась. Дверь распахнулась. Прихожая была пуста. Лори в ужасе застыла.

Послышался стук в окно. Они обернулись. За окном был Шорн. На миг они оба замерли, словно парализованные. Шорн стучал по стеклу костяшками пальцев, было видно, что его рот произносит слова: «Впустите меня».

Наконец Лори подошла к окну и распахнула его. Шорн влетел в комнату.

— Зачем ты нас так напугал? — возмутилась Лори.

— Хотел продемонстрировать свои новые способности. — Он налил себе чашку кофе. — Наверное, вам не терпится услышать о моих приключениях?

— Конечно!

Он сел за стол и стал рассказывать о своем визите в павильон «Кларьетта». Серкумбрайт спокойно и внимательно слушал.

— А что теперь?

— А теперь, если Доминион не изобретет способ убить меня на расстоянии, у тебя есть телек для экспериментов. Сегодня у него будет беспокойная ночь, могу себе представить.

Серкумбрайт усмехнулся.

— Во-первых, — сказал Шорн, — они посадили на меня жука. Я ожидал этого. А они знали, что я ожидал. Я отделался от него в Музее изящных искусств. Потом я стал рассуждать: раз они ожидают, что я ускользну от жука и после этого почувствую себя в безопасности, значит, у них есть способ отыскать меня снова. Какая-нибудь метка, вещество на одежде, излучающее невидимые волны. Я выбросил одежду Клуча — она мне с самого начала не нравилась, — вымылся в трех водах, избавился от парика. Клуч Кургилл исчез. Кстати, где тело Клуча?

— В надежном месте.

— Надо устроить так, чтобы его нашли завтра утром. С табличкой «Я — шпион телеков». Доминион, конечно, узнает об этом. Он решит, что я мертв, и одной проблемой меньше.

— Неплохая идея.

— А как же бедный доктор Кургилл? — возразила Лори. — Он ни за что не поверит такому известию.

— Да… Наверняка не поверит.

Она окинула Шорна взглядом:

— Ты чувствуешь себя другим?

— У меня такое ощущение, будто все сущее — это часть меня. Можно сказать, слияние с космосом.

— Но как это получилось?

Шорн задумался.

— По правде говоря, не знаю. Я могу двигать стулом так же, как двигаю рукой, и с тем же усилием.

— Похоже, Гескамп им ничего не сказал о митроксе под стадионом, — заметил Серкумбрайт.

— Они и не спрашивали. Им и в голову не могло прийти, что мы замышляем такое злодеяние. — Шорн рассмеялся. — Доминион был просто потрясен. Какое-то время мне казалось, что он благодарен мне.

— А потом?

— А потом, наверное, вспомнил обиду и стал думать, как меня убить. Но я не сказал ему ничего, пока мы не оказались на открытом месте. Я мог защититься от любого его оружия. Пулю я бы остановил мыслью, даже отбросил бы обратно, лазерный луч отклонил бы.

— А если бы твоя и его воля столкнулись? — спросил Серкумбрайт. — Что бы произошло?

— Не знаю — может, ничего. Ведь так бывает, когда человек колеблется между двумя противоположными побуждениями. А может, столкновение и отсутствие результата подорвало бы нашу веру в себя и мы бы рухнули в океан. Потому что мы стояли в воздухе на высоте тысячи футов над океаном.

— Тебе было страшно, Уилл? — спросила Лори.

— Вначале — да. Но человек быстро привыкает к новым ощущениям. С такими вещами все мы сталкивались во сне. Возможно, когда мы перестали верить снам, мы уклонились с пути телекинеза.

Серкумбрайт усмехнулся и принялся набивать трубку.

— Надеюсь, мы это скоро узнаем, узнаем и еще многое другое.

— Возможно. Я начинаю по-иному смотреть на жизнь.

Лори взглянула на него с беспокойством:

— Но ведь мир остался тем же?

— В общем, да. Но это чувство силы, свободы… — Шорн рассмеялся. — Не смотрите на меня так. Я не опасен. Просто благодаря любезности известного лица я стал телеком. Кстати, где бы мы могли достать три скафандра?

— Сейчас, ночью? Не знаю.

— Неважно. Я — телек. Мы их получим. В том случае, конечно, если вы желаете посетить Луну. Бесплатная экскурсия благодаря любезности Адлари Доминиона. Лори, тебе не хочется полетать со скоростью света, со скоростью мысли? Постоять в пепельном свете Луны, воспетом Эратосфеном, заглянуть в mare inbrum[5].

Она нервно засмеялась:

— С удовольствием, только… я боюсь.

— А как ты, Горман?

— Нет. Давайте вдвоем. У меня еще будет возможность.

Лори вскочила. Глаза ее возбужденно горели, щеки порозовели. Шорн взглянул на нее с изумлением.

— Отлично, Горман. Завтра ты можешь начать свои эксперименты. А сегодня…

Лори почувствовала, как невидимая сила подняла ее в воздух и вынесла в окно.

— А сегодня, — продолжал Шорн, оказавшись рядом с ней, — сделаем вид, будто мы души, счастливые души, которые странствуют во Вселенной.

Серкумбрайт жил в полузаброшенном предместье к северу от Трэна. Его старинный просторный дом, подобно норовистому коню, вздымался над водами Мэйна. Гигантские промышленные постройки заслоняли небо. Дым литейных труб, сера, хлор, аммиак загрязняли воздух.

Внутри дом был уютным, но запущенным. Жена Серкумбрайта, высокая, странного вида женщина, по десять часов в день работала в своей студии — лепила собак и лошадей. Шорн видел ее всего один раз. Насколько ему было известно, она совсем не интересовалась подпольной деятельностью Серкумбрайта и даже не догадывалась о ней.

Серкумбрайт загорал на солнце и созерцал катившиеся мимо бурые волны. Он сидел на балкончике, который сам построил для этой цели.

Шорн бросил ему на колени холщовый мешочек:

— Сувениры.

Серкумбрайт взял мешочек и торопливо высыпал из него горсть камней. К каждому была прикреплена этикетка. Он взглянул на первый камень.

— Агат. — Он прочитал табличку:

— «Марс». Ну и ну.

Следующим был черный булыжник.

— Габбро? Похоже. «Ганимед». Честное слово, далековато вы забрались.

Он бросил многозначительный взгляд на Шорна:

— Похоже, телекинез пошел тебе на пользу: ты расстался со своим измученным видом. Может, и мне стать телеком?

— Ты тоже не выглядишь измученным. Скорее, наоборот.

Серкумбрайт вернулся к камням:

— Пемза. С Луны, я полагаю. — Он прочел этикетку. — Нет — Венера. Как впечатления от прогулки?

Шорн посмотрел на небо.

— Это довольно трудно передать. Конечно, возникало чувство одиночества. Тьма. Что-то похожее на сон. Там, на Ганимеде, мы стояли на горном хребте. Под ногами — острый как бритва обсидиан. Юпитер заслонял почти полнеба. Знаменитое красное пятно смотрело на нас. Странная, черная скала, огромная планета, тусклый розовый и голубой свет. Все это было каким-то потусторонним. Я подумал: что, если сила изменит мне и мы не сможем вернуться? У меня кровь застыла в жилах.

— Похоже, ты справился с этим.

— Да, мы справились.

Шорн сел, вытянув ноги.

— Я не измучен и не утомлен. Но я смущен. Два дня назад я считал себя человеком с вполне сложившимися убеждениями.

— А теперь?

— Теперь… сомневаюсь.

— В чем?

— В наших замыслах. В их конечной цели.

— Хм-м-м, — Серкумбрайт потер подбородок, — ты все еще хочешь подвергнуться экспериментам?

— Конечно. Я хочу знать, почему и как действует телекинез.

— Когда ты будешь готов?

— Когда хочешь.

— Сейчас?

— Почему бы нет? Давай начнем.

— Ну, если ты готов, попробуем для начала энцефалографию.

Серкумбрайт устало потер лоб. Его лицо, обычно розовое, как у херувима, заметно осунулось. Когда он набивал трубку, его пальцы подрагивали.

Шорн откинулся на спинку кожаного кресла и смотрел на Серкумбрайта со спокойным любопытством.

— Почему ты так расстроен?

Серкумбрайт щелчком сбросил со стола скомканную бумажку.

— Оборудование ни к черту не годится. Все равно что рисовать миниатюры помелом или разбирать часы разводным ключом. Вот, — показал он, — энцефалограммы. Оба полушария твоего мозга. Рентгенограммы. Характер метаболизма. Мы замерили энергию настолько точно, что если бы ты бросил мне скрепку, я вычислил бы ее полет…

— И что?

— Ничего определенного. Волнистые линии на энцефалограмме. Повышенное потребление кислорода, увеличение шишковидной железы. Плюс побочные эффекты измерений.

Шорн зевнул и потянулся.

— Примерно это мы и ожидали.

Серкумбрайт мрачно кивнул.

Шорн и Серкумбрайт пили кофе в квартире Лори в Мартинвелте.

Серкумбрайт был непривычно нервозен и то и дело смотрел на часы.

Шорн с интересом наблюдал за ним.

— Кого ты ждешь?

Серкумбрайт окинул комнату быстрым взглядом:

— Надеюсь, здесь нет жуков-шпионов?

— Судя по детектору, нет.

— Я жду связного. Человека по имени Луби. С Восточного Берега.

— Что-то не припоминаю такого.

— Ты бы не забыл его, если бы хоть раз увидел.

Лори сказала:

— Кажется, я слышу шаги.

Луби вошел в комнату тихо, как кошка. Ему было около сорока, хотя выглядел он не больше чем на семнадцать. Золотистая кожа, правильные черты лица, густые вьющиеся волосы бронзового цвета вызывали в памяти образы итальянцев эпохи Возрождения — Цезаря Борджиа, Лоренцо Медичи.

Серкумбрайт представил гостя. Луби коротко кивнул, сверкнув глазами, отвел Серкумбрайта в сторону и что-то быстро зашептал ему.

Серкумбрайт поднял брови, задал вопрос — Луби мотнул головой, быстро ответил. Серкумбрайт кивнул — и Луби покинул комнату так же тихо, как вошел.

— Речь идет о встрече на высшем уровне. Нас ждут в «Портинари Гэйт». — Серкумбрайт постоял в нерешительности. — Думаю, нам лучше пойти.

Шорн подошел к двери, выглянул в коридор.

— Наверное, не часто лучшие умы собираются на общее собрание?

— Случай беспрецедентный. Похоже, что-то важное.

Шорн немного подумал.

— Может, пока не стоит говорить о моих… достижениях?

— Хорошо.

Воскресное утро первого июня было пасмурным и хмурым. С деревьев капала холодная роса. Густой туман окутывал берега реки Сванском, которая текла в новом русле по зеленеющей долине.

В восемь часов с неба прилетел человек в роскошных одеждах пурпурного, черного и белого цветов. Он приземлился на краю стадиона и посмотрел на небо. Облачная пелена прорвалась, и обрывки облаков понеслись во все стороны. Вскоре небо очистилось, солнце согрело Сванскомскую долину.

Черные глаза оглядели стадион беспокойным острым взглядом. На противоположной стороне стоял человек в черно-золотой полицейской форме. Телек перенес его по воздуху и поставил перед собой.

— Доброе утро, сержант. Заметили что-нибудь подозрительное?

— Ничего, мистер Доминион.

— А как внизу?

— Не могу сказать, сэр. Я отвечаю только за внешнюю часть, но у меня всю ночь горели прожекторы. Ни одна муха не пролетала.

— Хорошо. — Доминион еще раз оглядел большую чашу стадиона. — Если до сих пор посторонних не было, их и не будет. По земле здесь не пройти.

Появились еще двое в униформе.

— Доброе утро, — сказал Доминион, — заметили что-нибудь подозрительное?

— Нет, сэр. Ничего.

— Любопытно. — Доминион потер бледный остроконечный подбородок, — И под стадионом ничего?!

— Ничего, сэр. Мы дюйм за дюймом осмотрели каждый угол и каждую трещину до самой коренной породы.

— А детекторы что-нибудь показали?

— Нет, сэр. Если бы суслик прорыл ход под туннелем, мы бы узнали.

Доминион кивнул.

— Может, и не будет никаких беспорядков, кто знает… — Он погладил подбородок. — Интуиция иногда подводит. Ну, ничего. Возьмите всех ваших людей, расставьте их вокруг долины. Не пропускайте никого. Никого, ни под каким предлогом. Вы поняли меня?

— Да, сэр.

— Хорошо.

Доминион вернулся к краю стадиона. Вся чаша была засеяна зеленой, хорошо подстриженной травой. Кресла с обивками пастельных тонов образовывали разноцветные кольца вокруг арены.

Он перенесся по воздуху к кабине ведущего, висевшей над полем на длинной прозрачной штанге. Вошел внутрь, сел за стол.

Тем временем начали прибывать другие телеки. Они опускались на землю, словно чудесные птицы, прилетевшие погреться на солнышке. Мимо них поплыли подносы с винами и закусками.

Доминион покинул кабину, медленно пролетел над стадионом. Огромное сооружение, рассчитанное на тридцать тысяч мест, было заполнено едва ли на одну пятую. Тридцать тысяч телеков — верхний предел, который способна выдержать экономика Земли. А что потом? Доминион не стал ломать голову: проблема едва ли актуальна. Вероятно, решение окажется простым. Уже шли разговоры о перемещении Венеры на более благоприятную орбиту, о заселении Нептуна, даже о создании двух обитаемых миров путем перенесения ледяной мантии Нептуна на пыльную Венеру. Это проблема завтрашнего дня. А сейчас первоочередные задачи — создание земного государства телеков и внушение обычным людям религиозного трепета, единственное — как было решено — средство защиты телеков от безмозглых убийц.

Доминион присоединился к группе друзей, сел. На сегодня его работа выполнена. Теперь, обеспечив безопасность, он мог расслабиться, развлечься.

Появлялись все новые телеки. Прибыла большая группа, человек пятьдесят. Они расположились вместе на тенистой стороне, чуть поодаль от остальных. Через несколько минут к ним присоединилась другая группа, потом еще несколько.

В девять часов из громкоговорителя раздался голос Лемана де Троллера, ведущего программы.

— Шестьдесят лет назад на Первом конгрессе телекинеза зародилась наша раса. Сегодня первый съезд титанов Земли, и, я надеюсь, эта традиция сохранится на миллионы, миллионы миллионов лет.

Серкумбрайт и Шорн с напряженным вниманием слушали программу, которую зачитывал де Троллер. Он закончил прощальной речью Грэйхема Грея, который в этом году был председателем.

— В программе нет коллективного телекинеза, — разочарованно заметил Серкумбрайт.

Шорн не ответил. Он откинулся на спинку кресла и смотрел вверх, на кабину ведущего.

— Такая превосходная возможность для массового телекинеза, — возмущался Серкумбрайт, — и они ее не используют.

Шорн перевел взгляд на арену.

— Очевидный просчет, может быть даже слишком очевидный для столь искушенных людей.

Серкумбрайт насчитал двести шестьдесят пять человек, доставленных на стадион Шорном. Все в ярких одеждах телеков.

— У тебя есть идеи? — спросил Серкумбрайт, повернувшись к одетому в коричнево-желтый костюм Тёреби.

— Мы не можем заставить их посвятить нас в телеки, — задумчиво сказал Тёреби.

Лори, сидевшая рядом с Шорном, нервно засмеялась:

— Давайте пошлем Серкумбрайта, пусть он их попросит!

Шорн беспокойно зашевелился. Двести шестьдесят пять драгоценных жизней зависят от его умения, сноровки и бдительности. Должна же появиться какая-то возможность!

Между тем началась игра в бампбол. Пять человек на восьмифутовых зеленых торпедах боролись против пятерых на голубых торпедах. Каждая команда пыталась затолкать паривший в воздухе трехфутовый мяч в чужие ворота. Игра проходила стремительно и внешне казалась довольно опасной. Десять маленьких лодочек двигались так быстро, что напоминали мерцающие огоньки. Мяч сновал взад-вперед, как шарик при игре в пинг-понг.

Шорн начал замечать любопытные взгляды, бросаемые на его группу. Почему-то она привлекала внимание. Правда, во взглядах телеков не было подозрения — только интерес. Шорн оглянулся и увидел, что его люди сидят выпрямившись, с застывшими лицами, словно члены приходского совета на похоронах. Он встал и вполголоса произнес:

— Больше жизни! Не забывайте, что вы здесь развлекаетесь.

Поблизости оказалась тележка с угощением. Шорн направил ее к своей группе. Люди стали робко брать ромовый пунш, пирожные, фрукты. Шорн вернул тележку на прежнее место.

Игра в бампбол окончилась. Следующим номером программы была водная скульптура. Столбы воды вздымались в воздух, образуя сверкающие на солнце подвижные фигуры.

Было еще много других зрелищ. В воздухе над стадионом появлялись красочные рисунки, фильмы. Так прошло утро. В полдень с неба на траву стадиона опустились буфетные столы.

Шорн понял, что перед ним стоит опасная дилемма. Не подходить к столам, отказавшись от обеда, — значило вызвать подозрение, и в то же время присоединение к телекам грозило быстрым разоблачением.

Наконец Тёреби решил эту проблему:

— Не лучше ли нам спуститься к ленчу? Хотя бы по очереди, небольшими группами. А то мы торчим тут как пугала!

Шорн молча согласился. По одному — по два он перенес свою компанию вниз на газон. Лори подтолкнула его локтем:

— Смотри: Доминион. Разговаривает со старым Пулом.

Серкумбрайт был необычайно встревожен:

— Надеюсь, Пул не сболтнет ничего лишнего.

Доминион отвернулся. В следующий миг Шорн вернул Пула на место.

— Чего хотел Доминион?

Пул, близорукий человек средних лет, внешне напоминал добродушного ученого.

— Джентльмен, который беседовал со мной? Он был весьма любезен. Спросил, понравился ли мне спектакль, и сказал, что не припоминает меня.

— И что вы ответили?

— Я сказал, что редко появляюсь на людях и многих здесь не знаю.

— А потом?

— Он просто ушел.

Шорн вздохнул:

— Доминион очень проницателен.

Тёреби озабоченно нахмурился:

— Наши дела идут неблестяще.

— Да, но еще не вечер.

Три часа.

— Скоро все кончится, — сказал Серкумбрайт.

Шорн сидел сгорбившись.

— Скоро.

Серкумбрайт стиснул подлокотники кресла:

— Мы должны что-то сделать. Нужно устроить массовый телекинез во что бы то ни стало!

Шорн взглянул на кабину ведущего:

— Это должно исходить оттуда, и я должен это устроить.

Он пожал руку Лори, кивнул Тёреби, не спеша поднялся в воздух и, немного пролетев вдоль края стадиона, направился вверх, к висевшей на прозрачной перекладине кабине. Внутри он заметил двух людей.

Шорн открыл дверь, бесшумно вошел и застыл у входа. В эластичном кресле со зловещей улыбкой на лице сидел Адлари Доминион.

— Входите, я жду вас.

Шорн быстро взглянул на Лемана де Троллера, ведущего программы, крупного блондина, имевшего чрезвычайно самодовольный вид.

— Ждете?

— Мне известны ваши намерения, и, надо признать, это весьма остроумно. К несчастью для вас, я осмотрел тело убитого Клуча Кургилла, и мне стало ясно — это не тот человек, которого я принимал в «Кларьетте». До сих пор виню себя, что не разглядел вас в «Портинари Гэйт». Но сегодня вас ждет разочарование. Я исключил из программы все, что могло бы вам помочь.

— Вы проявили изрядное терпение, позволив нам насладиться вашей программой, — заметил Шорн.

Доминион сделал ленивый жест.

— Только для того, чтобы не привлекать к нашим проблемам внимания зрителей. Если бы они увидели вблизи двести шестьдесят пять анархистов и провокаторов, это могло бы омрачить праздник.

— Если бы я не пришел сюда, у вас были бы большие затруднения.

Доминион покачал головой.

— Я спросил себя: что бы стал делать в подобном положении я? Ответ очевиден — пробрался бы в кабину ведущего и попытался направить события в нужное русло. Поэтому я опередил вас. — Он улыбнулся. — А теперь жалкий мятеж окончен. Все ядро вашей банды находится в пределах досягаемости и совершенно беспомощно. Как вы помните, здесь нет выхода, и они не смогут спуститься по стенам.

Шорн почувствовал, как комок поднимается к горлу. Он заговорил каким-то чужим голосом:

— Вам нет необходимости мстить этим людям. Они хотели только разрешить проблему… — Шорн говорил, а между тем его ум лихорадочно искал выход… «Хоть и кажется, что Доминион ленив и похож на кота, на самом деле он очень внимателен. Его не застать врасплох. В любой схватке Леман де Троллер одержит верх». Шорн мог бы парировать оружие одного телека, но двое — это, пожалуй, многовато.

Решение и действие пришли одновременно. Шорн резко качнул кабину. Де Троллер, потеряв равновесие, схватился за стол. Шорн направил ему в голову кофейную чашку. В тот миг, когда чашка летела по воздуху, Шорн бросился на пол. В руках у Доминиона оказался пистолет. Шорн еще раз тряхнул кабину, увидел, как рухнул оглушенный де Троллер, и вырвал оружие из руки Доминиона. Пистолет упал на пол, Шорн смотрел в горящие глаза Доминиона. Телек хрипло произнес:

— Вы очень проворны и эффектно уменьшили шансы против вас.

Шорн улыбнулся.

— Сколько шансов вы дадите мне теперь?

— Примерно один против тысячи.

— А мне кажется, шансы равны. Вы против меня.

— Нет, я могу продержать вас здесь, пока не очнется ведущий.

Шорн медленно поднялся на ноги. Не отводя глаз от Доминиона, поднял кофейную чашку и бросил ее в голову противника. Доминион остановил ее и направил к Шорну. Шорн отбросил ее назад. Чашка остановилась в дюйме от лица Доминиона, затем внезапно с ужасающей скоростью метнулась к Шорну. В последний момент Шорн изменил ее траекторию, чашка просвистела мимо и разбилась о стену за его спиной.

— Вы проворны, — заметил Доминион. — Действительно весьма проворны. Теоретически вашей реакции должно было не хватить.

— У меня свои теории, — возразил Шорн.

— Интересно было бы послушать.

— Что происходит, когда два разума стараются телепортировать предмет в противоположных направлениях?

— Истощение, если они дойдут до предела, — ответил Доминион. — Разум с большей уверенностью в себе побеждает, а другой… иногда… теряет силу.

Шорн смотрел на Доминиона в упор.

— Я считаю, что мой разум сильнее вашего.

— Неужели? Что я выиграю, доказав обратное.

— Тебе придется это сделать, если хочешь спасти свою жизнь.

Продолжая смотреть на Доминиона, он вынул из кармана нож, раскрыл лезвие.

Нож вырвался из руки Шорна, полетел к его глазам. Шорн яростно отшвырнул его, но в этот момент пистолет опять оказался в руке Доминиона. Шорн отклонил ствол на миллиметр, и пуля просвистела возле его уха.

Осколки кофейной чашки ударили в затылок, на миг резкая боль ослепила его. Улыбаясь, Доминион спокойно поднял пистолет.

«Все кончено», — подумал Шорн. Его разум бессильно поник, но лишь на мгновение. Прежде чем Доминион успел нажать на курок, Шорн бросил ему в горло нож. Защищаясь от ножа. Доминион утратил контроль над пистолетом. Шорн протянул руку и, вырвав пистолет, забросил его под стол, за пределы видимости.

Телеки смотрели друг другу в глаза, оба думали о ноже, который лежал на столе. Под действием обоих разумов нож медленно задрожал, поднялся в воздух рукояткой вверх, рукояткой вниз, закачался, словно подвешенный на короткой нити. Постепенно он расположился посредине, на уровне их глаз. Началось единоборство. Обливаясь потом и тяжело дыша, они смотрели на нож, и он вибрировал, звенел от их усилий. Телеки боролись глаза в глаза. Красные искаженные лица, раскрытые рты. Возможности для отвлекающего удара больше не было — стоит на миг расслабиться, и нож вонзится в горло. Исход поединка могла решить лишь сила.

— Ты не можешь победить, — процедил Доминион, — ты владеешь телекинезом всего несколько дней, твоя уверенность ничтожна по сравнению с моей. Я всю жизнь прожил с этой уверенностью. Это часть моей воли к жизни, и теперь твое сознание слабеет, нож движется к твоему горлу.

Этот образ возник в воображении Шорна, и действительно нож, словно перст судьбы, стал медленно поворачиваться к нему. Пот залил глаза Шорна. Он представил себе торжествующую гримасу Доминиона.

«Нет. Не позволяй словам отвлекать тебя, не допускай внушения. Сам сломи волю Доминиона».

Голос Шорна скрипел, как несмазанные ворота:

— Моя уверенность сильнее твоей. — Когда он произнес эти слова, нож остановил свое опасное движение. — Потому что время не влияет на силу телекинеза! Потому что за мной воля всего человечества, а за тобой — только твоя!

Нож задрожал и, словно живое существо, изогнулся в муках нерешительности.

— Я сильнее тебя, потому что я… должен! — Шорн погрузил эти слова в сознание Доминиона.

Доминион поспешно произнес:

— У тебя ранена шея, помутнен рассудок, ты плохо видишь.

Шея Шорна действительно была ранена, голова болела, пот заливал глаза, и нож опять опасно наклонился. «Так долго продолжаться не может», — подумал Шорн.

— Мне нет нужды в трюках. Доминион; они нужны тебе, потому что твоя уверенность уходит и ты в отчаянии.

Он глубоко вздохнул, схватил нож рукой и вонзил его в грудь телека.

Некоторое время Шорн стоял, глядя на тело. «Как ни странно, я выиграл благодаря трюку. Он собрал все свои силы, чтобы поразить меня с помощью разума, и забыл, что у ножа есть ручка».

Тяжело дыша, Шорн выглянул из кабины. Программа на стадионе уже завершилась и наступила напряженная пауза. Зрители беспокойно ожидали слов ведущего.

Шорн взял микрофон:

— Люди будущего!..

Во время своей речи он наблюдал за небольшой группой из двухсот шестидесяти пяти человек. Он видел, как Лори вздрогнула, взглянула наверх, как Серкумбрайт обернулся, хлопнул Тёреби по плечу. Шорн буквально ощутил исходившую от них волну чувств: благодарность, нетерпение, почти безумный восторг. В тот момент он, наверное, любого из них мог бы послать на смерть.

Радостное волнение охватило Шорна. Он старался, чтобы голос не дрожал.

— Этот номер — небольшая импровизация в благодарность Леману де Тролеру, ведущему вашей программы, за превосходную работу. Сейчас мы соединим наши силы и будем действовать как единый разум. Я поведу этот белый мяч, — он поднял в воздух мячик, использовавшийся в соревнованиях с препятствиями, — выписывая следующие слова: «Спасибо, Леман де Троллер». А вы общими усилиями будете повторять эти движения большим мячом для бампбола. — Он выкатил мяч на середину стадиона. — Будь у нас побольше времени, мы придумали бы что-нибудь посложнее. Но я знаю, Леману будет приятно, когда он увидит, что все мы с чувством благодарности сосредоточились на большом мяче. Итак, следуйте за маленьким белым мячом.

Маленький мячик стал медленно описывать в воздухе воображаемые буквы, большой мяч четко следовал за ним. Надпись была окончена.

Шорн озабоченно взглянул на Серкумбрайта. Сигнала не было.

Еще раз.

— Есть еще один человек, которому мы обязаны словами благодарности. Адлари Доминион, превосходный офицер связи. На этот раз мы напишем: «Спасибо и желаем удачи, Адлари Доминион».

Белый мяч пришел в движение. Большой последовал за ним. Четыре тысячи умов действовали как один, двести шестьдесят пять старались присоединиться: новые Прометеи пытались похитить секрет более ценный, чем огонь, у существ более могущественных, чем титаны.

Шорн закончил последнее «н», взглянул на Серкумбрайта. Все еще никакого сигнала. Беспокойство овладело им. Правильной ли была такая техника? Что, если она эффективна лишь в специальных условиях; что, если он все время исходил из неверных посылок?

«Хорошо, — упрямо сказал себе Шорн. — Еще раз. Но зрители могут забеспокоиться. Кому сказать спасибо на этот раз?»

Однако мяч уже двигался сам по себе. Шорн завороженно следил за ним.

Мяч выписывал буквы. У-и-л-л. Затем пропуск. Ш-о-р-н. Еще пропуск. С-п-а-с-и-б-о.

Шорн откинулся на спинку кресла. Его глаза наполнились слезами облегчения и благодарности.

— Кто-то благодарит Уилла Шорна, — сказал он в микрофон, — Им пора в путь.

Он сделал паузу, и двести шестьдесят пять новых телеков поднялись со стадиона, направились в сторону Трэна и исчезли в вечернем небе.

Шорн вернулся к микрофону:

— Я хочу сказать еще несколько слов. Пожалуйста, потерпите минуту-другую. Только что вы были свидетелями — правда, не сознавая того — события не менее важного, чем Первый конгресс Джоффри. История будет рассматривать прошедший шестидесятилетний период как переход к окончательному отделению человечества от животного мира.

Мы полностью подчинили материальный мир, познали основные законы природы. Ныне человечество вступает в новый этап развития. Перед нами лежат удивительные перспективы. — Он заметил, как по рядам телеков прошло волнение. — Новый мир заключен в нас, и мы не в силах избежать его. Шестьдесят лет телеки наслаждались особыми привилегиями. Но теперь человечество сбрасывает последние оковы — идею о том, что один человек может господствовать над другим — Шорн остановился: беспокойство на стадионе нарастало. — Грядут сложные времена — период коренной перестройки сознания. Сейчас вы не вполне доверяете моим словам. Тем не менее дело обстоит именно так. Благодарю за внимание. Надеюсь, программа доставила вам удовольствие. До свидания.

Он встал, перешагнул через тело Доминиона, открыл дверь и вышел из кабины.

Телеки покидали стадион, поднимаясь над ним, словно рой поденок. Некоторые с любопытством смотрели на Шорна, а он, улыбаясь, наблюдал за тем, как они проносятся мимо, к своим сверкающим павильонам, заоблачным замкам, дворцам из морской пены. Последний телек скрылся из виду. Шорн помахал ему рукой на прощание.

Потом он сам поднялся в воздух и направился на запад к небоскребам Трэна, где двести шестьдесят пять мужчин и женщин уже начали распространять искусство телекинеза среди населения Земли.

Капитан Хес положил тетрадку на письменный стол и уселся на скрипнувший, под его крепким задом стул.

— Это принадлежало одному из ваших людей, Эвансу, — капитан указал на потрепанную тетрадку. — Он оставил ее на борту.

— И больше ничего? Никакой записки? — с легким удивлением спросил Гэлиспел.

— Нет, сэр, ничего. При осмотре мы обнаружили только этот дневник.

Гэлиспел провел пальцем по шероховатой обложке.

— Хмм… Непонятно.

— А что вы думаете об Эвансе? — осторожно поинтересовался Хес. — На мой взгляд, довольно странный парень.

— Ховард Эванс? Вовсе нет. Он был грамотным специалистом. А почему вы спросили?

Пожав плечами, Хес попытался точнее передать свое впечатление от Эванса:

— Я считал его немного странным, вернее, излишне впечатлительным.

— Кого Эванса?.. — искренне изумился Гэлиспел, взглянув на дневник.

— Я позволил себе просмотреть его записи и…

— И у вас сложилось впечатление, что он был… немножко не в себе?

— Может, все, о чем он пишет, правда, — неуверенно проговорил Хес, — но в каких глухих уголках космоса я ни побывал, а ни с чем подобным не сталкивался.

— Интересная ситуация, — задумчиво произнес Гэлиспел и снова взглянул на тетрадку.

Дневник Ховарда Чарльза Эванса

Гэлиспел потер подбородок.

— И что вы об этом думаете? — обеспокоенно спросил капитан Хес.

Гэлиспел долго смотрел в окно.

— Что случилось потом, когда вы его обнаружили? Вы видели какие-нибудь необычные явления?

— Никаких, — капитан Хес отрицательно покачал большой круглой головой. — Несомненно, скопление битком набито звездами, крупными планетами и сгоревшими солнцами. Возможно, они сыграли шутку с его мозгом. Парень был не слишком-то рад нас увидеть, это точно. Он уставился на корабль так, словно мы вторглись в его частные владения. «Мы поймали ваш SOS, — крикнул я ему. — Залезайте на борт и приготовьтесь как следует закусить!» Он очень медленно приблизился к кораблю, будто у него ноги не в порядке.

Ну, в конце концов он все-таки взобрался на борт. Мы погрузили его шлюпку и стартовали.

В пути он ни с кем не общался — замкнулся в себе и только расхаживал взад-вперед.

У него была привычка сжимать ладонями виски. Однажды я спросил, не болен ли он и не нужен ли ему врач. Он ответил, что нет, с ним все в порядке. Вот, пожалуй, и все, что я знаю об этом человеке.

Мы обогнули Солнце и приближались к Земле. Сам я не видел, как это случилось, потому что был в рубке, но мне все рассказали. Когда Земля показалась на экранах, Эванс забеспокоился, стал вскакивать, без конца мотать головой. А когда мы были в тысяче миль от поверхности, он внезапно затрясся и закричал: «Шум! Какой чудовищный шум!» — с этими словами он кинулся на корму, залез в свою шлюпку, отстрелялся от корабля и, как рассказывают, исчез в направлении, откуда мы летели.

Это все, что я могу доложить, сэр. Ужасно, конечно, что Эванс решил отдать концы и все наши труды пошли насмарку, но так уж получилось.

— Он улетел обратно по вашему курсу?

— Так точно. И если хотите знать, сможет ли он отыскать ту планету, я отвечу, что вряд ли.

— Но надежда есть?

— Конечно, — ответил капитан Хес. — Надежда всегда есть.

Генри Белт, прихрамывая, вошел в конференц-зал, поднялся на кафедру и с почти оскорбительным равнодушием быстрым взглядом скользнул по лицам восьми юношей. Генри Белт порылся в кармане и достал карандаш и тетрадь в однотонно-красной обложке. Восемь молодых людей в полной тишине наблюдали за ним. Все они походили друг на друга: здоровые, крепкие, сообразительные. У всех на лицах одинаковое выражение тревожной настороженности. Каждый из них слышал легенды о Генри Белте, и каждый имел о нем свое мнение.

Генри Белт являл собой личность совсем иного сорта. У него было широкое плоское лицо с кожей, напоминающей шкурку бекона, жесткие седые волосы, торчавшие на макушке, узкие проницательные глаза, нос картофелиной, могучие плечи и короткие кривые ноги.

— Прежде всего, — начал Генри Белт, ухмыляясь щербатым ртом, — хочу, чтобы вы сразу уяснили: я не ожидаю от вас любви ко мне. Случись такое, я был бы весьма удивлен и огорчен. Это означало бы, что я недостаточно требователен. — Он откинулся на спинку креса, наблюдая за безмолвной группой.

— Вы, конечно, слышали про меня разные истории. Почему меня до сих пор не выкинули со службы? Неисправимый, самонадеянный, непредсказуемый Генри Белт. Пьянчуга Генри Белт. (Последнее, конечно, клевета, Генри Белт никогда в жизни не притрагивался к спиртному.) Почему они меня терпят? По одной простой причине: незаменимость. Никто не желает брать на себя мою работу. Только человек вроде Генри Белта пойдет на такое: год за годом болтаться в пространстве, где не на ком остановить взгляд, кроме полудюжины молокососов. Он забирает их, и он их возвращает. Не всех. И не каждый вернувшийся становится астронавтом. Но когда они видят его на улице, они переходят на другую сторону. Услышав имя Генри Белта, они бледнеют или краснеют. И ни один не улыбнется. Некоторые из них теперь занимают высокие посты. Они могли бы запросто вышвырнуть меня, если б захотели. Спросите их, почему они этого не делают? Генри Белт — это ужас космоса, скажут они, он — злобный тиран, безжалостный, как топор палача, непостоянный, как женщина. Но полет с Генри Белтом раскрывает все карты. Он погубил многих, он лично прикончил несколько человек, но те, кто вернулся, с гордостью говорят: «Я летал с Генри Белтом».

Еще вы, наверное, слышали, что Генри был удачлив. Не обольщайтесь. Удача приходит и уходит. Вы моя тринадцатая группа — это дурной знак. Я летал с семьюдесятью двумя мальчишками, вроде вас, и двенадцать раз возвращался. Отчасти это заслуга Генри Белта, отчасти — удача. Полеты длятся около двух лет. Какой человек способен это вынести? Только один: Генри Белт. Я налетал дней и миль больше, чем кто-либо из ныне живущих, и теперь открою вам секрет: я начинаю просыпаться по ночам от странных видений. Это мой последний полет. После него я ухожу. Надеюсь, ребята, вы не суеверны? Одна колдунья предсказала мне смерть в космосе. Она наговорила много других вещей — и все они сбылись. Нам нужно научиться хорошо понимать друг друга. И вы, очевидно, хотите знать, по какому принципу я буду вас оценивать? Насколько я объективен и честен? Моя система такова. У меня есть красная тетрадь. Вот она. Прямо сейчас я занесу в нее ваши имена. Итак. Вы, сэр?

— Кадет Льюис Линч, сэр.

— Вы?

— Эдвард Кулпеннер, сэр.

— Маркус Верона, сэр.

— Видал Уэск, сэр.

— Марвин Макграт, сэр.

— Барри Острэндер, сэр.

— Клайд фон Глюк, сэр.

— Джозеф Саттон, сэр.

Генри Белт записал все имена в красную тетрадь.

— Теперь, когда кто-то из вас начнет делать то, что меня раздражает, я поставлю ему минус. По окончании полета я суммирую все минусы, добавлю еще кое-что и на этой основе напишу отзыв. Все очень просто.

Что меня раздражает? О, на такой вопрос трудно ответить. Если вы слишком много говорите — минус. Если вы мрачны и молчаливы — минус. Если вы неумелы и нерадивы, увиливаете от грязной работы — минус. Если вы пассивны и медлительны — минус. Как видите, границу очертить трудно. Вот намек, который спасет вас от многих минусов. Я не люблю сплетен, особенно когда они касаются меня. Я человек чувствительный, и сразу открываю красную тетрадь, когда чувствую, что меня задели. — Генри Белт опять откинулся на спинку кресла. — Есть вопросы?

Никто не издал ни звука.

Генри Белт кивнул:

— Разумно. Лучше всего не выставлять свою глупость в начале игры. Отвечу на вопрос, который сейчас возник в каждой из ваших голов: Богом я себя не считаю. Но вы можете, если хотите. А это, — он взял красную тетрадь, — можете рассматривать как Книгу Грехов. Вот так. Есть вопросы?

— Да, сэр, — сказал Кулпеннер.

— Говорите, сэр.

— Есть какие-либо возражения против алкоголя на борту, сэр?

— Для курсантов — разумеется. Конечно, вода необходима в любом случае, и органические соединения можно использовать многократно, но, к сожалению, бутылки весят слишком много.

— Я понял, сэр.

Генри Белт встал.

— И еще. Известно ли вам, что у меня на корабле железная дисциплина? Когда я говорю: «Все на борт!», вы все немедленно выскакиваете. Конечно, это опасно. Я не гарантирую вам безопасность. Я далек от этого. Тем более что мы приписаны к этой старой развалине под номером двадцать пять. Вас здесь восемь. В полет отправятся только шесть кадетов. До конца недели я проведу отбор. Еще есть вопросы?.. Отлично. Тогда будьте здоровы.

Ковыляя на своих худых ногах, словно у него болели суставы, Генри Белт спустился с кафедры и вышел в боковую дверь.

Несколько мгновений стояла тишина.

Потом фон Глюк тихо произнес:

— Боже мой!

— Сумасшедший тиран, — проворчал Уэск. — Никогда не слыхал ничего подобного! У него мегаломания!

— Полегче, — посоветовал Кулпеннер, — помните: никаких сплетен.

— Вот еще! — возмутился Макграт. — У нас свободная страна, и будь я проклят, если не стану говорить все, что мне захочется.

Уэск встал.

— Странно, что никто его не прикончил.

— Я бы не стал пробовать, — заметил Кулпеннер, — вид у него довольно внушительный.

Он задумчиво нахмурился, встал, подошел к двери, через которую вышел их командир, и открыл ее. В коридоре стоял Генри Белт.

— Да, сэр, — учтиво обратился Кулпеннер, — я забыл спросить, когда вы хотите собрать нас снова?

Генри Белт вновь взобрался на кафедру.

— Сейчас вполне подходящий момент. — Он занял свое место и раскрыл красную тетрадь. — Вы, мистер фон Глюк, сделали замечание «Боже мой» оскорбительным тоном. Один минус. Вы, мистер Уэск, употребили по отношению ко мне выражения «Сумасшедший тиран» и «мегаломания». Три минуса. Мистер Макграт, вы сказали, что свобода слова является официальной доктриной нашей страны. У нас сейчас нет времени обсуждать эту теорию, но полагаю, в настоящем контексте подобное высказывание несет в себе нарушение субординации — один минус. Мистер Кулпеннер, ваше невозмутимое самодовольство меня раздражает. Я бы предпочел, чтобы вы проявляли меньше спокойствия и уверенности.

— Сожалею, сэр.

— Однако вы воспользовались случаем и напомнили вашим коллегам о моем правиле, поэтому я не буду ставить вам минус.

— Благодарю, сэр.

Генри Белт откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

— Слушайте хорошенько, повторять я не собираюсь. Записывайте, если хотите. Тема: солнечные парусники, теория и практика. Это материал, который вы проходили, но я повторю, чтобы избежать неясностей.

Первое. Зачем возиться с парусами, если корабль с ядерными двигателями быстрее, маневреннее, надежнее и легче в управлении? Ответ состоит из трех частей. Во-первых, парусник — неплохое средство перемещения тяжелых грузов в космосе: медленно, но дешево. Во-вторых, размеры паруса неограниченны, потому что для движения используется механическое давление света, и нам не надо ни двигателей, ни топлива. Солнечный парус гораздо легче, чем ядерный реактор, и способен перемещать большие корабли с большими командами. В-третьих, для тренировки астронавтов нет лучшего способа, чем манипуляции с парусом. Конечно, компьютер рассчитывает наклон паруса и прокладывает курс; без компьютера мы были бы как слепые котята. Но управление парусом дает навык работы с космическими стихиями, такими, как свет, гравитация, электромагнитное поле.

Есть два типа парусников: простые и сложные. Первые используют только солнечную энергию, у вторых имеется вспомогательный двигатель. Нам достался номер двадцать пять — первого типа. Он состоит из корпуса; большого параболического рефлектора, который служит радаром, радиоантенной, а также рефлектором генератора энергии; и самого паруса. Конечно, световое давление очень мало, порядка одной унции на акр на данном расстоянии от Солнца. Необходимо, чтобы парус был очень большим и очень легким. Мы используем флуоросиликоновую пленку толщиной в одну десятитысячную дюйма, покрытую литием до состояния непрозрачности. Толщина литиевого слоя — примерно тысяча двести молекул. Вес такой фольги — около четырех тонн на квадратную милю. Она крепится к ободу из тонкостенной трубки, от которого идут растяжки из монокристаллического железа.

Мы стараемся достичь давления в шесть тонн на квадратную милю, что дает ускорение между одной сотой и одной тысячной в зависимости от расстояния до Солнца, угла наклона паруса, орбитальной скорости и отражающей способности поверхности. Это ускорение кажется ничтожным, но расчеты показывают, что оно позволяет получить огромную скорость. Одна сотая дает увеличение скорости на восемьсот миль в час через каждый час, то есть на восемнадцать тысяч миль в час каждый день или на пять миль в секунду каждый день. Таким образом, межпланетные расстояния вполне доступны — разумеется при надлежащем обращении с парусом.

Достоинства паруса очевидны. Он не требует больших затрат на изготовление и эксплуатацию. Ему не надо ни горючего, ни окислителя. Двигаясь в космическом пространстве, парус захватывает ионы газа, которые с помощью параболического рефлектора направляются в плазменный реактор, что дает дополнительное ускорение.

Недостатки космического парусника такие же, как у планера или парусного судна. Мы должны использовать силы природы точно и аккуратно.

Размеры паруса практически неограниченны. На двадцать пятом он около четырех квадратных миль. Для полета нам нужно поставить новый парус, потому что старый износился.

Все. До завтра. — Генри Белт заковылял к выходу и скрылся за дверью. На этот раз комментариев не последовало.

Восемь кадетов спали в одной спальне, вместе посещали занятия, обедали за одним столом. В различных мастерских и лабораториях они собирали, разбирали и вновь собирали компьютеры, насосы, генераторы, локаторы, передатчики.

— Мало иметь умелые руки, — заявлял Генри Белт. Одной сноровки недостаточно. Еще важнее находчивость, изобретательность, смекалка. Посмотрим, на что вы способны.

И каждого кадета отвели в отдельную комнату, где на полу лежала большая куча всевозможных деталей и блоков различных устройств.

— Это двадцатишестичасовой тест, — объявил Генри Белт. — У каждого из вас одинаковый набор деталей и оборудования. Никакого обмена деталями или информацией! Те, кого я уличу в подобном поступке, будут исключены из группы без рекомендации. Прежде всего я хочу, чтобы вы построили один стандартный компьютер «Аминекс» девятой модели. Во-вторых, сервомеханизм для ориентации массы в десять килограммов в направлении Мю Геркулеса. Почему Мю Геркулеса?

— Потому что Солнечная система движется в направлении Мю Геркулеса, сэр, и мы таким образом избегаем параллактической ошибки. Сколь бы ничтожна она ни была, сэр.

— Последнее замечание отдает легкомыслием, мистер Макграт, которое ведет лишь к тому, чтобы отвлечь внимание тех, кто старается воспользоваться моими наставлениями, — один минус.

— Простите, сэр, я только хотел сказать, что для многих практических целей такая степень точности необязательна.

— Эта идея, кадет, достаточно элементарна, чтобы тратить на нее время. Я ценю краткость и точность.

— Да, сэр.

— И третье. Из этих материалов соберите передатчик на сто тысяч ватт для двусторонней связи между базой Тихо и Фобосом, на любой частоте, какая вам понравится.

Кадеты начали сходным образом: сначала рассортировали материал на кучки, затем занялись проверкой и калибровкой приборов. Последующие достижения существенно различались. Кулпеннер и фон Глюк, рассматривая это испытание отчасти как психологический тест, не смутились, когда обнаружили отсутствие или непригодность некоторых необходимых деталей, и выполнили каждый проект насколько это было осуществимо. Макграт и Уэск, начав с компьютера, скоро пришли в замешательство, и их работа утратила целенаправленность. Линч и Саттон упорно трудились над компьютером, Верона — над передатчиком.

Только Кулпеннеру удалось закончить один из приборов. Он распилил, отшлифовал и склеил куски двух разбитых кристаллов, получив один грубый, маломощный, но действующий мазер.

На следующий день после теста Макграт и Уэск исчезли, и никто не знал, ушли ли они сами или их исключили по представлению Генри Белта.

После теста был отпуск на уик-энд. Кадет Линч потягивал коктейль на вечеринке и беседовал с полковником Трэнчардом, который услышав, что Линч обучается у Генри Белта, сочувственно покачал головой.

— Я сам летал со старым чертом. Честное слово, это просто чудо, что мы вернулись. Белт напивался почти каждый день.

— Как же он избежал суда? — спросил Линч.

— Очень просто. Похоже, все высшие чины обучались под его руководством. Конечно, они его смертельно ненавидят, но у них извращенное чувство, собственного достоинства. А может, надеются, что какой-нибудь кадет проучит его.

— Кто-нибудь пытался?

— О, да. Однажды я ударил его. Мне повезло: отделался переломом ключицы и растяжением связок ноги. Если вернетесь живыми, получите хороший шанс занять высокую должность.

На следующий день Генри Белт как бы между прочим сообщил:

— В следующий вторник утром старт. Уходим на несколько месяцев.

Во вторник утром кадеты заняли места в «Ангеле». Затем явился Генри Белт. Пилот приготовился к старту.

— Держите шапки, ребята! Отсчет…

Газовая струя ударила в землю, и ракета взмыла ввысь. Через час пилот объявил:

— Вот ваш корабль. Старик двадцать пятый. А рядом с ним — тридцать девятый, только что из рейса.

Генри Бель с ужасом уставился в иллюминатор.

— Что они сделали с кораблем? Раскрасили? Красный, белый, желтый! Прямо шахматная доска.

— Это какой-то идиот из новичков, — пояснил пилот. — Говорят, он решил украсить старый корабль для пикника конгрессменов.

Генри Белт повернулся к кадетам:

— Полюбуйтесь на это вопиющее безобразие — результат тщеславия и невежества. Нам потребуется несколько дней, чтобы удалить краску.

Они приблизились к двум парусникам: скромный тридцать девятый, только из полета, и размалеванный двадцать пятый. У выходного люка тридцать девятого виднелась группа людей, их снаряжение висело на тросах — Посмотрите на этих людей, — сказал Генри Белт. — Эти неисправимые лоботрясы совершили развлекательную прогулку вокруг Марса. Они плохо обучены. Когда вернетесь вы, джентльмены, вы будете ус-» талыми, но хорошо натасканными. А теперь, джентльмены, наденьте шлемы и приступим к делу. — Голос Генри Белта доносился уже по радио. — Линч, Острэндер останутся здесь. Верона, Кулпеннер, фон Глюк, Саттон, перебирайтесь по тросам на корабль, переправляйте груз и укладывайте его согласно инструкции.

Генри Белт занялся своим личным грузом, который состоял из нескольких больших ящиков. Он прикрепил их к тросам, подтянул к двадцать пятому, потом сам добрался до входного люка и, переправив туда ящики, исчез в недрах корабля.

Тем временем команда тридцать девятого перешла в челнок, который устремился к Земле, быстро уменьшаясь в размерах.

Когда груз был уложен, кадеты собрались в кают-компании. Генри Белт появился из командирской каюты.

— Джентльмены, как вам здесь нравится? А, Кулпеннер?

— Салон просторный, сэр. Вид великолепный.

Генри Белт кивнул.

— Мистер Линч? Ваши впечатления?

— Боюсь, они еще не сложились, сэр.

— Понятно. Вы, мистер Саттон?

— Пространство грандиознее, чем предполагал, сэр.

— Это верно. Пространство всегда невообразимо. Хороший астронавт должен быть сильнее пространства или научиться его не замечать. И то и другое сложно. Хорошо. Итак, джентльмены, сейчас я сделаю кое-какие замечания, а потом удалюсь и буду отдыхать. Поскольку это мой последний полет, я не собираюсь больше ничего делать. Управление кораблем целиком ляжет на ваши плечи. Я буду появляться лишь время от времени с благосклонной улыбкой, или — увы — чтобы сделать отметки в красной тетради. Формально я остаюсь, но вы шестеро насладитесь полным контролем за кораблем. Если вы вернетесь на Землю невредимыми, я поставлю вам положительные оценки. Если разобьете корабль или заведете его на Солнце, вы окажетесь несчастнее меня, потому что мне суждено умереть в космосе. Мистер Глюк, я, кажется, заметил на вашем лице усмешку?

— Нет, сэр, это задумчивая полуулыбка.

— Могу я спросить, что смешного в моей безвременной кончине?

— Это будет большая трагедия, сэр. Я просто подумал, что у нас еще сохраняются не то чтобы суеверия, но скажем, вера в субъективность космоса.

Генри Белт сделал отметку в красной тетради.

— Не знаю, что вы имели в виду под этой абракадаброй, мистер фон Глюк. Ясно одно: вы воображаете себя философом и диалектиком. Я не буду ставить вам в вину подобные замечания, пока они не таят оттенков злобы и оскорбительной дерзости, к которым я чрезвычайно чувствителен. Что касается суеверий, то лишь примитивный разум считает себя хранилищем абсолютного знания. Насколько я помню, по этому поводу Гамлет хорошо сказал Горацио в известной пьесе Уильяма Шекспира. У меня были странные и неприятные видения. Может, это галлюцинация, а может, космос воздействовал на мой разум или на разум кого-то или чего-то отличного от меня. Не знаю. Поэтому рекомендую вам придерживаться гибкой позиции в тех вопросах, где истина еще не установлена. Иначе встреча с необъяснимым может повредить ваш разум, который весьма хрупок. Я ясно выразился?

— Абсолютно, сэр.

— Отлично. Тогда продолжим. Мы установим систему дежурств: будете дежурить по очереди с каждым из пяти остальных, таким образом я надеюсь воспрепятствовать появлению каких-либо содружеств или группировок.

Вы осмотрели корабль. Корпус представляет собой сэндвич из сплава лития с бериллием, изолирующей пены, волокнистого слоя и внутренней обшивки. Он очень легкий, прочность создается скорее давлением воздуха, чем свойствами материалов. Поэтому у нас достаточно места, чтобы вытянуть ноги и каждому получить свой угол.

Каюта командира слева. Ни при каких обстоятельствах никому не позволяется вторгаться в мои апартаменты. Когда захотите поговорить со мной, постучите в дверь. Если я выйду — хорошо. Если нет — уходите. Направо шесть кают, которые вы можете распределить между собой по жребию.

Ваш распорядок будет таков: два часа занятий, четыре часа дежурства, шесть часов отдыха. Я не требую слишком интенсивных занятий, но рекомендую проводить время с пользой.

Наша цель — Марс. Сейчас мы соберем новый парус, затем вы тщательно проверите все снаряжение на борту. Каждый из вас рассчитывает наклон паруса и курс. Я не буду участвовать в управлении кораблем. Я также не люблю, когда меня впутывают в разные аварийные ситуации. Если что-нибудь подобное случится, буду строго наказывать виновника.

Пение, свист, мурлыканье запрещается. Я не терплю страха и истерики и немедленно делаю соответствующие отметки. Никто не умирает больше одного раза, мы хорошо знаем опасность избранного нами занятия. Не должно быть никаких розыгрышей. Если хотите, можете драться, только так, чтобы не побеспокоить меня и не переломать приборы. Но не советую, потому что это влечет за собой обиды, и мне известны случаи, когда кадеты убивали друг друга. В личных взаимоотношениях рекомендую сохранять сдержанность и беспристрастность. Фильмотека, разумеется, в вашем распоряжении. Вы не должны использовать радио иначе, чем для приема и передачи сообщений. По правде говоря, я умышленно вывел его из строя — таков мой метод. Чтобы ни случилось, мы должны обходиться своими силами. Есть вопросы? Отлично. Если вы все будете действовать достаточно точно и аккуратно, мы вернемся целыми и невредимыми с минимальным количеством минусов. Хотя, надо сказать, в предыдущих двенадцати полетах это не удавалось. А теперь выбирайте каюты и распаковывайте свои вещи. Завтра транспортер доставит новый парус, и вы приметесь за работу.

Транспортер разгрузил большую связку трехдюймовых трубок из тонкого, как бумага, лития с добавлением бериллия и нитей монокристаллического железа — общей длиной в восемь миль. Кадеты соединяли трубки и заваривали стыки. Когда трубка достигала четверти мили в длину, ее сгибали в дугу с помощью троса, натянутого между двумя концами, затем добавляли следующие секции. Постепенно свободный конец описал огромную кривую и, начал приближаться обратно к корпусу. Когда была приварена последняя трубка, свободный конец подтянули и вставили в паз. В результате получился огромный обод диаметром две с половиной мили.

Генри Белт время от времени появлялся в своем скафандре, наблюдал за работой и отпускал язвительные замечания, которым, впрочем, уделялось мало внимания. Настроение кадетов заметно изменилось. Приятно было парить в невесомости над огромным медленно вращавшимся шаром с континентами и океанами.

Все виделось в радужном свете, даже учебный полет с Генри Белтом. Когда он пришел проверять их работу они обменялись снисходительными улыбками. Генри Белт вдруг стал казаться ничтожным существом, жалким бродягой, способным лишь к пьяному бахвальству. К счастью, они оказались не столь наивны, как предыдущие группы! Те принимали Берта всерьез; он запугал их, превратил в покорное стадо. Но с их командой такой фокус не пройдет! Они видели генри Белта насквозь! Знай делай свое дело и не хлюпай носом. Учебный полет продлится всего несколько месяцев, а потом начнется настоящая жизнь. Пережить все это, по возможности, не замечать Генри Белта — вот самая разумная позиция, лучший способ завладеть ситуацией.

В группе уже определились характеры каждого из членов. Кулпеннер учтив, уравновешен, немного беспечен. Линч вспыльчив, любит поспорить. Фон Глюк — тонкая артистическая натура. Острэндер разборчив, чересчур аккуратен. Саттон угрюм, подозрителен. Верона усерден, немного прямолинеен, но стоек и надежен.

Когда вокруг корпуса закачался сияющий обод, транспортер доставил парус — большой рулон темной блестящей пленки. Развернутый, он превратился в огромный сверкающий круг, покрытый рябью и уже надувшийся под действием солнечного ветра. Кадеты прикрепили пленку к ободу, натянули ее, как кожу на барабан, и закрепили. Теперь парус следовало осторожно развернуть краем к Солнцу, иначе корабль могло унести от легкого толчка.

Тросы из монокристаллического железа соединили обод с краями параболического рефлектора. В сравнении с парусом рефлектор казался совсем маленьким, как и корпус корабля по сравнению с рефлектором. Теперь парусник был готов к полету.

Транспортер доставил последний груз: воду, провиант, запасные части, новые микрофильмы, почту. Наконец Генри Белт скомандовал: «Поднять парус!» Это означало, что нужно повернуть парус так, чтобы он улавливал солнечный свет, когда корабль, обращаясь вокруг Земли, удалялся от Солнца, и наклонять параллельно солнечным лучам, когда корабль приближался к Солнцу. Полученная орбитальная скорость при правильно рассчитанном курсе позволит преодолеть узы земного притяжения и направить парусник номер двадцать пять к Марсу.

В течение этого периода кадеты тщательно проверяли каждый элемент снаряжения. Некоторые приборы вызывали у них недовольство и тревогу: двадцать пятый действительно оказался порядочной развалиной с устаревшим оборудованием. Генри Белта, похоже, забавляли их жалобы.

— Это учебный полет, а не увеселительный круиз. Если хотите, чтобы кто-то утирал вам нос, вам лучше подыскать место на Земле. Мне не нравятся те, кто выискивает чужие ошибки. Если хотите иметь образец для подражания, смотрите на меня.

Угрюмый, обычно погруженный в себя Саттон осмелился сострить:

— Если бы мы стали подражать вам, сэр, что сталось бы с запасами виски?..

Тут же появилась красная тетрадь.

— Чрезвычайная дерзость, мистер Саттон. Как вы могли так легко поддаться озлобленности?

Саттон покраснел, его глаза блеснули; он открыл было рот — и тут же закрыл его. Генри Белт, учтиво подождав, отвернулся от Саттона.

— Джентльмены, я строго следую своим правилам. Я точен, как часы. Нет лучшего товарища, чем Генри Белт. Нет среди живущих никого справедливее. Мистер Кулпеннер, вы хотите что-то сказать?

— Ничего, сэр.

Генри Белт подошел к иллюминатору, посмотрел на парус и тут же резко обернулся.

— Кто дежурит?

— Саттон и Острэндер, сэр.

— Джентльмены, обратите внимание на парус. Он повернулся выпуклой частью к Солнцу. Через десять минут мы запутаемся в сотне миль троса.

Саттон и Острэндер бросились исправлять положение. Генри Белт презрительно покачал головой.

— Это именно то, что именуется словами «небрежность» и «невнимательность». Вы оба совершили серьезную ошибку. Парус всегда должен находиться в таком положении, чтобы тросы оставались натянутыми.

— Похоже, что-то не в порядке с датчиком, сэр, — неосторожно заметил Саттон. — Он должен был оповестить нас, когда парус развернулся.

— Боюсь, должен поставить вам дополнительный минус за попытку оправдаться, мистер Саттон. Ваш долг убедиться в том, что контрольная аппаратура все время работает должным образом. Никакая машина не заменит вашей бдительности.

Острэндер взглянул на контрольный пульт:

— Кто-то повернул выключатель, сэр. Это не оправдание, а только объяснение.

— Граница между ними трудноуловима, мистер Острэндер. Пожалуйста, запомните хорошенько мои замечания о бдительности.

— Да, сэр, но кто повернул выключатель?

— Оба, вы и Саттон, теоретически должны были следить за любыми подобными происшествиями. И вы ничего не заметили?

— Нет, сэр.

— В таком случае, я готов обвинить вас в очередной невнимательности и небрежности.

Острэндер покосился на Генри Белта.

— Насколько я помню, единственным человеком, который подходил к пульту, были вы, сэр. Уверен, вы не стали бы этого делать.

Генри Белт печально покачал головой.

— В космосе ни от кого нельзя ожидать рационального поведения. Минуту назад мистер Саттон несправедливо приписал мне чрезмерную склонность к спиртному. А что если это так? Допустим, к примеру (шутки ради), что я действительно пил виски, что я попросту пьян?

— Я согласен, сэр, все возможно.

Генри Белт опять покачал головой.

— Подобное замечание, мистер Острэндер, перекликается с высказанным мистером Кулпеннером. Лучшим ответом был бы такой: «В будущем я постараюсь быть готовым к любой мыслимой ситуации». Мистер Саттон, вы издали свистящий звук?

— Это я вздохнул, сэр.

— Прошу вас дышать с меньшим рвением.

Генри Белт повернулся и принялся расхаживать по кают-компании, рассматривая ящики и хмурясь при виде пятен на полированном металле. Острэндер что-то шепнул Саттону, и оба стали внимательно наблюдать за Генри Белтом. Наконец, Генри Белт, пошатываясь, направился к ним.

— Вы проявили повышенный интерес к моим движениям, джентльмены.

— Мы следили, как бы не произошло другого непредвиденного случая, сэр.

— Отлично, мистер Острэндер, продолжайте в том же духе. В космосе нет ничего невозможного. За это я ручаюсь.

Генри Белт послал всю команду удалять краску с поверхности параболического рефлектора. Когда работа была окончена, солнечный свет стал фокусироваться на фотоэлементе. Возникшая при этом энергия использовалась для создания струи ионизированной плазмы. Ионы улавливались огромной поверхностью паруса. Так корабль получил дополнительное ускорение.

Наконец однажды, в момент, точно рассчитанный компьютером, парусник по касательной покинул земную орбиту и полетел под определенным углом к орбите Марса. При ускорении в одну сотую скорость нарастала быстро. Земля стремительно удалялась. Когда корабль оказался в открытом пространстве, радостное воодушевление кадетов исчезло, уступив место похоронно-торжественному настроению. Скрывающаяся из вида Земля — печальный символ уходящей жизни и долгой разлуки. Наиболее впечатлительные кадеты — Саттон, фон Глюк и Острэндер — оглядывались назад, чувствовали, как их глаза наполняются слезами. Даже уравновешенного Кулпеннера поразило величественное зрелище: Солнце — ослепительная бездна, и Земля — круглая жемчужина, катившаяся по черному вельвету среди мириадов сверкающих алмазов. И вдали от Земли, вдали от Солнца открывалась грандиозная картина совершенно иного мира. Впервые кадеты смутно почувствовали, что Генри Белт был прав, говоря о странных видениях. Тут царили смерть, покой, пустота и красота ярко сияющих звезд, обещавшая не забвение смерти, но вечность… Потоки и брызги звезд… Знакомы созвездия, звезды, словно древние герои, носившие гордые имена: Ахернар, Фомальгаут, Садал, Сууд, Канопус…

Саттон не мог смотреть на космос.

— Страха я вроде не испытываю, — объяснял он фон Глюку, — а может, это действительно страх. Меня как будто засасывает, тянет туда… Наверное, со временем привыкну.

— Я в этом не уверен, — возразил фон Глюк, — по-моему, космос может стать потребностью вроде наркотика — тогда на Земле будешь ощущать жар и одышку.

Жизнь стала размеренной. Генри Белт казался уже не человеком, а причудливым явлением природы, подобно смерчу или молнии. Он не проявлял ни к кому особой симпатии и не прощал ни малейшей обиды. Кроме личных кают, ни одно место на корабле не ускользало от его внимания. Постоянно от него разило перегаром, и предметом тайных обсуждений было количество виски, которое взял с собой Генри Белт. Но вне зависимости от того, как от него пахло и насколько сильно он шатался, взгляд его оставался твердым и проницательным, и говорил он без запинки своим на удивление ясным благозвучным голосом.

Однажды Генри Белт казался пьянее, чем обычно, и велел всей команде в скафандрах выйти из корабля и осмотреть парус на предмет повреждения метеоритами. Приказ показался кадетам достаточно странным, и они с недоумением уставились на своего наставника.

— Джентльмены, вы колеблетесь, вам недостает усердия, вы предаетесь праздности и лени. Не воображаете ли вы себя На Ривьере? В скафандрах, по двое, все в космос! Проверьте корпус, парус, рефлектор и датчики. Даю вам два часа. Когда вернетесь, я хочу получить подробный рапорт. Мистер Линч, полагаю, сейчас вы ответственный дежурный. Вы предъявите рапорт.

— Да, сэр.

— Еще одно. Вы увидите, что парус слегка надулся от солнечного ветра. Поэтому он действует как фокусирующее устройство. Фокальная точка предположительно находится за кабиной управления. Но необязательно. Я видел, как однажды человек сгорел в таком фокусе. Имейте в виду.

В течение двух часов кадеты плавали в открытом космосе с помощью реактивных устройств. Всем понравилось это занятие, за исключением Саттона, которого захлестнул поток эмоций. Вероятно, меньше всех был взволнован практичный Верона, который осматривал парус столь тщательно, что мог бы удовлетворить даже Генри Белта.

На следующий день отказал компьютер. Острэндер был на дежурстве и постучал в дверь командирской каюты, чтобы доложить о происшествии.

Генри Белт появился на пороге. Похоже, он только что проснулся.

— В чем дело мистер Острэндер?

— У нас авария, сэр. Компьютер вышел из строя.

Генри Белт почесал седую макушку.

— Полагаю, данная ситуация не должна застать вас врасплох. Мы готовились к подобным авариям, все кадеты тренировались в сборке и починке компьютеров. Вы выявили неисправность?

— Сломалась втулка диска устройства ввода. Возникло несколько миллиметров свободного хода. В результате — полная путаница данных, идущих к анализатору.

— Интересная проблема. Но зачем вы излагаете ее мне?

— Я считал, что следует вам сообщить, сэр. Не думаю, что у нас среди запчастей есть такие втулки.

Генри Белт печально покачал головой.

— Мистер Острэндер, помните ли вы мое заявление в начале полета о том, что вы, шестеро, полностью отвечаете за корабль?

— Да, сэр, но…

— Это относится и к настоящей ситуации. Вы должны либо починить компьютер, либо выполнить расчеты вручную.

— Слушаюсь, сэр. Я сделаю все, что в моих силах.

Линч, Верона, Острэндер и Саттон разобрали механизм и удалили изношенную втулку.

— Старая рухлядь! — возмутился Линч. — Почему они не могли снабдить нас нормальным оборудованием? Если они хотели нашей смерти, почему бы не пристрелить нас сразу и не избавить от всех мучений?

— Мы пока еще не покойники, — напомнил Верона. — Ты смотрел в запасных частях?

— Конечно. Ничего похожего.

Верона задумчиво вертел втулку в руках.

— Вероятно, мы могли бы отлить такую из баббита. Давайте попробуем, если вы, ребята, не торопитесь на тот свет.

Саттон взглянул в иллюминатор и быстро отвернулся.

— Не отрезать ли нам парус?

— Зачем? — спросил Острэндер.

— Нам незачем развивать слишком большую скорость. Мы уже набрали тридцать миль в секунду.

— Марс еще далеко.

— А если ошибемся и пролетим мимо, где мы тогда окажемся?

— Саттон, ты пессимист. Стыдно иметь склонность к меланхолии в столь молодом возрасте, — заметил фон Глюк.

— Предпочитаю быть живым пессимистом, чем мертвым комедиантом.

Новая втулка была отлита, обточена и установлена на место прежней. Затаив дыхание, кадеты стали проверять центровку дисков.

— Да, — нарушил молчание Верона, — вихляет. Как это скажется на работе, еще надо посмотреть. Можно попробовать немного отрегулировать прокладками.

Благодаря прокладкам из тонкой папиросной бумаги биение как будто прекратилось.

— Теперь надо ввести данные, — сказал Саттон. — Посмотрим, как мы идем.

Координаты ввели в машину. Стрелка индикатора качнулась.

— Увеличить наклон паруса на четыре градуса, — прочитал фон Глюк. — Мы здорово уклонились. Предполагаемый курс…

Он стал нажимать кнопки, наблюдая, как пересекавшая экран светящаяся линия колеблется вокруг точки, представляющей центр тяжести Марса.

— Да, наша эллиптическая орбита пройдет примерно в двадцати тысячах миль от Марса — это при настоящем ускорении, — и нас вернет прямо на Землю.

— Здорово, просто здорово. Вперед, двадцать пятый! — оживился Линч. — Я слышал, ребята падали лицом вниз и целовали Землю, когда возвращались. Что касается меня, я весь остаток дней проживу в какой-нибудь пещере.

Саттон взглянул на диски. Колебание было легким, но заметным.

— О Боже, — хрипло проговорил он, — другой вал тоже разболтался.

Линч принялся изрыгать проклятия. Верона опустил плечи.

— Давайте попробуем закрепить и его.

Другая втулка была отлита, обточена, отполирована и установлена в машину. Диски колебались, поскрипывали. Охристый кружок Марса придвигался все ближе. Не полагаясь на компьютер, кадеты рассчитали и построили курс вручную. Результаты не намного, но существенно отличались от машинных. Кадеты мрачно переглянулись.

— Так, — сказал Острэндер, — где-то ошибка. В приборах? В расчетах? В построении кривой? Или в компьютере?

— По крайней мере, не рухнем вверх тормашками, — заметил Кулпеннер.

Верона опять стал наблюдать за компьютером.

— Не могу понять, почему диски не вращаются равномернее… Не сместились ли крепления? — Он снял боковой кожух, осмотрел внутренности и пошел за инструментом.

— Что ты собираешься делать? — спросил Саттон.

— Попытаюсь развернуть кронштейны. Я думаю, в этом причина наших неудач.

— Черт возьми! Ты будешь насиловать машину, пока она вообще не перестанет работать.

Верона остановился и обвел присутствующих вопросительным взглядом.

— Ну что? Какое будет решение?

— Может, лучше посоветоваться со стариком, — неуверенно предложил Острэндер.

— Ты же знаешь, что он скажет.

— Давайте разыграем. Туз пик пойдет и спросит его.

Туз достался Кулпеннеру. Он постучался в дверь Генри Белта. Ответа не последовало. Он хотел постучать снова, но воздержался и вернулся к группе.

— Подождем, пока покажется сам. Я лучше упаду на Марс, чем вызову Генри Белта с его тетрадью.

Корабль пересекал орбиту Марса, несколько опережая красную планету. Она надвигалась грузно и величаво. Ясно виднелись мелкие детали рельефа. Но расстояние все же оказалось слишком большим. И вместо того чтобы по вытянутому эллипсу обогнуть Марс и направиться к Земле, корабль по гиперболе устремился дальше, уже при скорости пятьдесят миль в секунду. Марс уходил назад и в сторону. Впереди лежал пустой космос. Солнце заметно уменьшилось. Земля стала неразличима среди звезд. Марс быстро удалялся, а космос казался зловещей пустыней.

Генри Белт не появлялся в течение двух дней. Кулпеннеру пришлось трижды стучать в дверь, прежде чем показалось весьма странное существо, в котором кадеты не без труда узнали Генри Белта. Лицо его сильно опухло и приобрело лиловый оттенок. Глаза были красными и блестели. Короткие волосы торчали во все стороны. Но он по-прежнему говорил спокойным ясным голосом.

— Мистер Кулпеннер, ваш безжалостный грохот принес мне беспокойство. Вы меня просто вывели из себя.

— Прошу прощения, сэр. Мы боялись, что вы заболели.

Генри Белт не ответил. Он взглянул мимо Кулпеннера на лица остальных кадетов.

— Джентльмены, у вас необычайно озабоченный вид. Неужели моя предполагаемая болезнь вызвала такое беспокойство?

— Компьютер вышел из строя, — не удержался Саттон.

— Ну так что ж, вы должны починить его.

— Надо сместить крепления. Если мы сделаем это не правильно…

— Мистер Саттон, будьте любезны, не утомляйте меня мелкими деталями управления кораблем.

— Но, сэр, дело принимает серьезный оборот. Нам нужен ваш совет. Мы проскочили Марс…

— Ну и что? Есть еще Юпитер. Неужели я должен напоминать вам основы астронавигаций?

— Но компьютер совсем разладился.

— Тогда, если хотите вернуться на Землю, рассчитайте курс с помощью карандаша и бумаги. Почему нужно объяснять очевидное?

— Юпитер далеко! — пронзительно воскликнул Саттон. — Почему бы не повернуть прямо к дому? — последнее было произнесено почти шепотом.

— Я вижу, что был слишком мягок с вами, грубияны, — сказал Генри Белт. — Вы стоите тут без всякого толку, болтаете чепуху, в то время как оборудование разваливается, а корабль летит черт знает куда. Все за борт. Осматривать парус! Вперед! И побольше жизни. Кто вы? Ходячие трупы? Мистер Кулпеннер, в чем причина задержки?

— Мне кажется, сэр, что мы приближаемся к поясу астероидов. Как ответственный дежурный, я считаю своей обязанностью отклонить парус, чтобы миновать эту область.

— Можете сделать это. Затем присоединяйтесь к остальным.

— Да, сэр.

Кадеты облачились в скафандры, причем Саттон сделал это с большим отвращением, и вышли в темную пустоту.

Когда они вернулись, Генри Белт уже ушел в свою каюту.

— Как указал мистер Белт, у нас нет большого выбора, — сказал Острэндер. — Мы пропустили Марс, давайте поймаем Юпитер. К счастью, он в удобном положении — иначе придется искать Сатурн или Уран…

— Они все за Солнцем, — заметил Линч. — Юпитер — наш последний шанс.

— Давайте попытаемся в последний раз. Я имею в виду починку втулок.

Но теперь колебания как будто прекратились. Диски вращались равномерно. На датчике точности горел зеленый огонек.

— Здорово! — радостно воскликнул Линч. — Вводите информацию. Вперед! На всех парусах к Юпитеру! Господи, ну и прогулка!

— Подожди радоваться, — сказал Саттон. Возвратившись после осмотра паруса он стоял в стороне, бледный, с горящими глазами. — Это еще не конец. Похоже, его и не предвидится.

Остальные пятеро сделали вид, будто не слышали эту реплику. Компьютер выплевывал цифры. Предстояло пройти миллиард миль. Ускорение стало меньше из-за ослабления солнечного ветра. Юпитер должен был приблизиться не раньше чем через месяц.

Корабль с огромным парусом, ловившим лучи угасающего Солнца, летел подобно призраку — все дальше и дальше. Все кадеты проделали независимые расчеты и пришли к одному и тому же результату. Если маневр вокруг Юпитера не будет выполнен с большой точностью, шансов не останется. Сатурн, Уран, Нептун, Плутон находились далеко за Солнцем. Слабеющее тяготение Солнца не сможет удержать корабль, мчащийся со скоростью сто миль в секунду. Сама природа парусника делала его неспособным к торможению.

Семь человек продолжали свою жизнь на корабле, и их оплетала невидимая паутина разнообразных взаимоотношений. Общие свойства человеческой природы отошли на задний план, уступив место разнообразию характеров и привычек. Каждый кадет казался остальным чем-то вроде ходячей характеристики, а Генри Белт представлялся неким неведомым существом, которое время от времени появлялось из своего убежища и бродило по кораблю с загадочной улыбкой аттического героя.

Маячивший вдали Юпитер постепенно увеличивался в размерах, и корабль уже испытывал его влияние. Кадеты все больше внимания уделяли компьютеру, многократно перепроверяя данные. Верона был слишком скрупулезным. Саттон — самым беспокойным и бесполезным. Линч ворчал и ругался, но упорно работал. Острэндер жаловался тонким визгливым голосом. Фон Глюк работал с хладнокровием фаталиста. Кулпеннер казался беззаботным, почти веселым. Его вежливость раздражала Острэндера, приводила в ярость Линча, вызывала ненависть у Саттона. Вероне и фон Глюку, напротив, придавала сил и уверенности та манера, с которой Кулпеннер воспринимал ситуацию. Генри Белт не говорил ничего. Иногда он выходил из своей каюты, чтобы осмотреть кают-компанию и кадетов с беспристрастным любопытством посетителя сумасшедшего дома.

Линч внезапно сделал открытие, известив о нем странным глухим звуком, выражавшим крайнее смятение. У Саттона вырвался подобный же звук, но с вопросительной интонацией.

— Боже мой, боже мой, — повторял Линч.

Верона повернулся к нему.

— В чем дело?

— Посмотри. Вот этот механизм. Когда мы заменяли диски, вся система сдвинулась на одно деление. Эти две белые точки должны перемещаться синхронно. Но одна отстает на шаг. Все результаты совпадали, потому что они все сдвинуты на одну и ту же величину.

Верона вскочил и принялся за дело. Он снял кожух, отсоединил другие блоки, осторожно приподнял устройство и установил его в правильное положение. Остальные кадеты, кроме Кулпеннера, который был ответственным дежурным, обступили Верону и наблюдали за его работой.

Появился Генри Белт.

— Джентльмены, вы весьма прилежно занимаетесь навигацией, — заметил он.

— Делаем все, что в наших силах, — процедил сквозь зубы Линч. — Позор тем, кто подсунул нам такую машину.

Появилась красная тетрадь.

— Мистер Линч, я отмечаю вас не за личные чувства, которые, несомненно, касаются только вас, но за то, что вы выражаете их вслух и тем самым способствуете возникновению нездоровой атмосферы отчаяния и истерического пессимизма.

У Линча покраснела шея, но он промолчал и занялся компьютером. Зато Саттон внезапно выкрикнул:

— Чего еще вы ждете от нас? Мы пришли учиться, а не мучиться или летать до конца жизни!..

Генри Белт терпеливо слушал.

— Подумать только! — продолжал Саттон. — Мы семеро в этой капсуле до конца жизни!

— Боюсь, что должен поставить вам два минуса за вашу выходку, мистер Саттон. Хороший астронавт сохраняет достоинство в любой ситуации.

Линч наконец оторвался от компьютера.

— Так. Теперь мы получили скорректированные данные. Знаете, что получается?

Генри Белт повернулся к нему с учтивым любопытством.

— Мы пролетим мимо, — сказал Линч, — так же, как пролетели Марс. Юпитер изменит нашу орбиту и направит нас к Близнецам.

Наступила мертвая тишина. Генри Белт повернулся к Кулпеннеру, который, стоя у иллюминатора, фотографировал Юпитер своей камерой.

— Мистер Кулпеннер?

— Да, сэр.

— Вас, кажется, не касается перспектива, обрисованная мистером Саттоном?

— Я надеюсь, она не является неизбежной.

— Как вы предполагаете избежать ее?

— Полагаю, мы можем запросить помощи по радио, сэр.

— Вы забыли, что я сломал радио.

— Мне помнится, в грузовом отсеке правого борта находился ящик с ярлыком «Радиодетали».

— К сожалению, вынужден вас разочаровать, мистер Кулпеннер, этот ящик маркирован неверно.

Острэндер вскочил и выбежал из кают-компании. Послышался шум передвигающихся ящиков. На миг воцарилась тишина. Затем Острэндер вернулся. Он смотрел на Генри Белта.

— Виски. Бутылки виски.

Генри Белт кивнул.

— Я же вам говорил.

— Но теперь у нас нет радио! — вызывающе выкрикнул Линч.

— У нас никогда не было радио, мистер Линч. Вас предупреждали заранее, что вы должны рассчитывать только на собственные силы. Вы потерпели неудачу и обрекли на гибель и меня, и самих себя. Кстати, я должен поставить вам всем по десять минусов за плохую проверку снаряжения.

— Минусы, — мрачно произнес Острэндер.

— Итак, мистер Кулпеннер, — продолжал Генри Белт, — каково ваше следующее предложение?

— Не знаю, сэр.

— А что сделали бы вы, сэр, в нашем положении? — миролюбиво осведомился Верона.

Генри Белт покачал головой.

— У меня богатое воображение, мистер Верона, но есть проблемы, которые лежат за пределами моих возможностей. — И он ушел в свою каюту.

Фон Глюк вопросительно посмотрел на Кулпеннера.

— Это точно. Тебя как будто ничего не касается.

— Нет, конечно, касается. Но думаю, мистер Белт тоже хочет попасть домой. Он слишком хороший астронавт, чтобы не знать, как нужно действовать.

Дверь в командирскую каюту снова открылась Генри Белт стоял на пороге.

— Мистер Кулпеннер, я случайно услышал ваше замечание и теперь ставлю вам десять минусов. Подобная позиция означает беспечность столь же опасную, как явная паника мистера Саттона. — Он окинул взглядом кают-компанию. — Не обращайте внимания на слова мистера Кулпеннера. Он заблуждается. Даже если бы мне было известно, как исправить положение, я не пошевелил бы и пальцем. Потому что предпочитаю умереть в космосе.

Парус был развернут краем к Солнцу. Юпитер стал смутным далеким пятном за кормой. В кают-компании оставались пятеро кадетов. Кулпеннер, Верона и фон Глюк сидели и вполголоса разговаривали. Острэндер и Линч лежали, обхватив колени руками и неподвижно глядя в стену. Саттон покинул корабль два дня назад. Тайком надев скафандр, он пробрался к выходному люку и бросился головой вниз в космос. Реактивное устройство сообщило ему дополнительную скорость, и прежде чем кто-либо успел вмешаться, он исчез.

Вскоре после этого Линч и Острэндер впали в тяжелую депрессию. Работоспособность сохранили лишь трое: учтивый Кулпеннер, прагматичный Верона и впечатлительный фон Глюк.

Они говорили тихо, чтобы не услышал в своей каюте Генри Белт.

— Мне все-таки кажется, у нас еще есть какое-то средство, и Генри Белту оно известно, — сказал Кулпеннер.

— Хотел бы и я так думать, — отозвался Верона. — Мы уже по сто раз проиграли все варианты. Если направить корабль на Сатурн, Нептун или Уран, вектор силы тяги и вектор момента в сумме дадут силу, которая унесет нас далеко за пределы Плутона, прежде чем мы куда-нибудь приблизимся. Плазменные двигатели могли бы остановить корабль. Но где взять энергию? Рефлектор столько не даст. А другого источника у нас нет…

Фон Глюк ударил кулаком по ладони.

— Джентльмены, — объявил он приглушенным радостным голосом, — кажется, у нас есть энергия. Мы используем парус. Помните, он надувается и может работать как вогнутое зеркало. Солнечный свет здесь слабый, но когда мы соберем его в фокус…

— Я понял! — оживился Кулпеннер. — Мы развернем корпус так, чтобы реактор оказался в его фокусе, и включим плазменные двигатели.

— Но тогда мы опять будем испытывать лучевое давление, — возразил Верона, — и что еще хуже, сопла будут направлены к парусу. Возникнет торможение, и мы ничего не достигнем.

— Если вырезать центральную часть паруса, плазма будет уходить в дыру. А что касается лучевого давления — реактивная сила намного превысит его.

— А из чего мы получим плазму?

— Из всего, что можно ионизировать: радио, компьютер, твои ботинки, моя рубашка, камера Кулпеннера, виски Генри Белта…

«Ангел» приблизился к паруснику номер двадцать пять, дрейфовавшему рядом с парусником номер сорок, который готовился принять новую команду.

Транспортер занял штатное положение. Три человека начали с помощью тросов переправлять тюки с грузом на парусник номер сорок в нескольких сотнях ярдов от двадцать пятого.

Пятеро кадетов и Генри Белт, одетые в скафандры, вышли на солнечный свет. Внизу простиралась Земля: зеленая, голубая, белая, коричневая — такая знакомая и до слез родная. Кадеты, загружавшие парусник номер сорок, взирали на них с любопытством. Наконец, шесть человек из двадцать пятого перебрались на «Ангел».

— Вернулись целы, а. Генри? — послышался знакомый голос пилота. — Всегда удивляюсь…

Генри Белт не ответил. Кадеты погрузили свое снаряжение и, стоя у люка, бросили последний взгляд на парусник номер двадцать пять.

Включились реактивные двигатели, и оба паруса словно улетели вверх.

«Ангел» осторожно прошел слои облаков, затем затормозил, выпустил крылья и совершил мягкую посадку в Моджайв Дезет.

Кадеты, у которых от непривычной тяжести внезапно ослабли ноги, заковыляли вслед за Генри Бел-том к автобусу. Когда они вышли у административного корпуса, Генри Белт жестом предложил кадетам задержаться.

— Здесь, джентльмены, мы расстанемся. Сегодня я просмотрю свою красную тетрадь и подготовлю официальный рапорт. Но думаю, что могу в неофициальном порядке сообщить вам мои впечатления. Мистер Линч и мистер Острэндер, я полагаю, вы неустойчивы к продолжительным эмоциональным нагрузкам, и не могу рекомендовать вас для работы в космосе.

Мистер фон Глюк, мистер Кулпеннер, мистер Верона, вы удовлетворяете моим минимальным требованиям, хотя я напишу «особо рекомендуется» только против имен «Клайд фон Глюк» и «Маркус Верона». Вы привели парусник на Землю, продемонстрировав безукоризненную навигационную подготовку.

Итак, наша совместная работа закончена. Думаю, вы извлекли из нее урок. — Генри Белт коротко кивнул каждому из пятерых и побрел к одному из зданий.

Кадеты проводили его долгим взглядом. Кулпеннер достал из кармана два небольших металлических предмета.

— Узнаете?

— Хм, — вяло отозвался Линч. — Втулки для компьютерных дисков.

— Нашел в ящике для запасных частей. Прежде их там не было.

Фон Глюк понимающе покачал головой.

— Насколько я помню, машина всегда отказывала после осмотра парусов.

Линч со свистом втянул воздух, повернулся и зашагал прочь. Острэндер последовал за ним. Кулпеннер пожал плечами, потом протянул одну из втулок Вероне, а другую — фон Глюку.

— Вроде сувениров.., или медалей. Вы их заслужили, ребята.

— Спасибо, Эд, — сказал Глюк.

— Спасибо, — пробормотал Верона, — сделаю из этой штуки булавку для галстука.

В сумеречном небе появились первые звезды. Не глядя друг на друга, трое астронавтов побрели к зданию, где их ждали родные и близкие.