Когда Гарри Поттеру исполнилось 11 лет, он выехал из кладовки, в которой жил. Мне исполнилось 12, я решил в кладовку въехать. С Гарри Поттером все понятно – он получил письмо из Хогвартса и уехал навстречу приключениям. Я письма из Хогвартса не получил. Вместо письма у меня была тетрадь, в которой я нарисовал план своей будущей комнаты. Мама заявила мне, что только некрепкий умом человек ходит в школу в свой день рождения. День рождения – это такой персональный выходной. Поэтому, вместо того чтобы идти в школу, я все утро рисовал план комнаты, которую думал создать из кладовки.

Настроение у меня решительное. Я решительно дергаю в сторону раздвижную дверцу, ведущую в кладовку. Ничего не происходит. Дергаю снова. Дверца отодвигается с третьего раза. Я сразу понимаю, что никакой комнаты у меня не будет. Потому что в кладовке вещи. Вещи есть во всех кладовках, но наша кладовка целиком состоит из одного плотно утрамбованного ряда вещей. Я даже не могу туда войти – так и стою между коридором и кладовкой на узком порожке. Пизанские башни обувных коробок. Старые куртки, пальто и плащи-дождевики. Лыжи. Полтора велосипеда. Мамины вещи. Папины вещи. Одна треть кладовки занята ящиками книг моего отца. Книга одна и та же, просто экземпляров много. Ухитряюсь вытянуть одну книгу из коробки.

С фотографии на обложке на меня смотрит симпатичный человек сорока лет; взгляд у него лукавый, нос с горбинкой. У нас с отцом одинаковые прически – вернее, одинаковый вихор на голове. Втискиваю книгу обратно, ближайшая башня из обувных коробок начинает угрожающе покачиваться. Поспешно покидаю кладовку, пока башня не надумала обрушиться.

Однажды мама решила выкинуть папины вещи. Она собрала их в огромные мусорные пакеты и отнесла на помойку во дворе. Какое-то время мы с ней смотрели на помойку из окна, потом она принесла их обратно, запихала в кладовку и сказала, что не будет со мной это обсуждать. Потом мама ходила за мной по квартире и все повторяла, что не будет со мной это обсуждать, пока мы наконец это не обсудили.

Возвращаюсь в нашу комнату.

– Ага, – говорит мама, – время получать подарки.

О своем паломничестве в кладовку я ей ничего не сказал. Все равно затея провалилась.

Мама вручает мне свитер. Он упакован в подарочную бумагу, но я все равно уже знаю, что это свитер. Мама всегда дарит мне свитера собственного производства. Так же мама вяжет свитера и себе. Они выходят у нее большие, бесформенные и яркие, похожие на шерстяные спальные мешки с дырками для рук и ног. Но все же свитера у мамы выходят немного лучше, чем кофты, потому что в случае с кофтами ей никогда не удается ровно пришить пуговицы. Выкройки она не признает. Однажды, попытавшись сделать капюшон, мама связала что-то вроде кармашка для горба.

Я благодарю маму за свитер. Надеваю его. Воротник, даже если его отвернуть, оканчивается где-то на уровне ушей – вампиров можно больше не бояться. Но я все равно снова сердечно благодарю маму. Мама благодарит меня за то, что я у нее есть. Так мы некоторое время друг друга благодарим, проникаясь моментом все больше и больше. В конце концов доходим до воспоминаний о моем появлении на свет. Я знаю эту историю наизусть: так часто мама мне ее пересказывает. История больше напоминает детский ужастик.

Получился я случайно. Мама никак не должна была забеременеть, но почему-то забеременела.

Мама говорит, ей было двадцать лет, она училась в институте, жила с бабушкой, которая болела и очень не любила маминого ухажера – папу…

– И самое логичное было бы сделать аборт, – продолжаю я.

– И тогда я решила сделать аборт, – кивает мама.

Но папа решил, что аборт – это убийство, и стал убеждать маму не брать грех на душу. Мама согласилась. Прошло какое-то время, и папа решил, что жениться на маме не хочет, а ребенок – это мамины проблемы, но уж никак не его. Он сказал об этом маме, они поспорили, потом поссорились, потом не разговаривали, и мама пришла к выводу, что все-таки надо делать аборт. Но папа снова передумал.

– Папа пришел к тебе и со слезами на глазах уговаривал оставить ребенка, – говорю я.

Потом они снова ссорились и никак не могли прийти к общему знаменателю. Потом мама и папа сошлись на мысли, что нерешение проблемы, в сущности, тоже ее решение, и какое-то время не думали об аборте. Потом снова поссорились. А потом уже было поздно делать аборт. Так появился я. Мама выбрала для меня самое красивое, на ее взгляд, имя с характером и историей.

– Меня назвали Иннокентием, – говорю я, и мама с гордостью кивает.

Свитер чесучий, особенно в районе горла.

– Мне надо собраться, – говорит мама, и я удаляюсь из комнаты.

Иду на кухню. Достаю из холодильника нашу тарелку с гренками, чтобы разогреть, ставлю на стол. Входит Лариса Дмитриевна, она снимает у нас комнату, – старуха довольно странная, имеющая привычку есть наши продукты. Мне жалко гренок, поэтому, здороваясь с ней, я стараюсь прикрыть их своим телом.

Лариса Дмитриевна настроена воинственно. Ей хочется кого-нибудь обругать, у нее раздуваются ноздри и чуть подрагивает нижняя губа. От этого кажется, что она очень голодна и готова съесть все, что увидит. Я волнуюсь за гренки. Лариса Дмитриевна надевает очки с привязанной к дужкам веревочкой, чтобы носить их на груди, как ожерелье, и не терять, и начинает издалека. Сначала она ругает Эдика, еще одного нашего жильца. Эдик – наркоман. Лариса Дмитриевна, правда, не вполне понимает, что он наркоман, поэтому ругает Эдика за то, что он бездельник.

Наркотики занимают у Эдика все время, и у него совершенно нет возможности совмещать их с работой, но я не решаюсь объяснить это Ларисе Дмитриевне.

Не переставая ругаться, она берет тарелку и ножик с вилкой. Добравшись до мамы, она ругает ее за то, что мама поздно встает, толком нигде не работает (тут Лариса Дмитриевна снова вспоминает об Эдике и немного отвлекается), не занимается моим воспитанием и состоит в непонятных отношениях с моим папой, который то живет тут, то не живет, и это, конечно, тоже безобразие.

Лариса Дмитриевна уже помыла руки и сидит за столом. Дойдя наконец до меня и обругав за неопрятный вид вкупе с тупостью и потерянностью молодого поколения вообще, Лариса Дмитриевна умолкает и смотрит укоризненно: мол, я собираюсь обедать, не смотри мне в рот. Я в последний раз окидываю взглядом гренки и желаю Ларисе Дмитриевне приятного аппетита.

В коридоре меня ловит Эдик. Он интересуется, где сейчас находится Лариса Дмитриевна, выясняет, что она на кухне, и вздыхает – ему бы тоже надо наведаться на кухню, но пока там Лариса Дмитриевна, ему этого никак не сделать. Эдик похож на очень худого и длинного дядюшку Ау. Раз не получилось с походом на кухню, Эдик пробует одолжить у нас с мамой денег. Я категорически ему отказываю, проявляя всю твердость, на какую способен. Поясняю Эдику, что он и так уже не платит нам за свою комнату, причем довольно долго.

На самом деле не платит он легально, то есть мама в курсе и не против. Дело в том, что Эдик несколько лет подряд непрерывно занимается мучительным духовным поиском и параллельно – неопределенным видом искусства. Мама, видя в Эдике родственную душу, искренне его жалеет, считая, что два работника творческого труда, живущие под одной крышей, должны непременно помогать друг другу. Услышав вежливый, но твердый отказ, Эдик на меня обижается. Он говорит, что во мне очень много негативной энергии, и удаляется в свою комнату. Я стучу в нашу комнату; стучу, потому что вдруг мама еще одевается. Оказывается, что в одевании она совершенно не продвинулась, – она просто вывалила большую часть своей одежды из шкафа на кровать и частично на пол и стоит теперь перед этой кучей свитеров, платков, напоминающих юбки, и юбок, напоминающих платки, с крайне недовольным видом.

– Кеша, – говорит мама, – никуда я не пойду.

Она поворачивает голову влево, наклоняет ее и тянет пальцами за образовавшийся маленький второй подбородок.

– Я урод, – говорит мама.

Я уверяю маму, что это неправда. Это действительно неправда. У мамы очень доброе лицо, она стройная и высокая, и еще у нее очень красивые рыжие волосы; они вьются и занимают много пространства – целая копна.

Мама рассеянно кивает, она меня уже не слушает и озабочена чем-то другим.

– Принтер, – говорит она. – То ли краска кончилась, то ли еще что. Надо распечатать новые стихи, Лене показать.

Леня – это Леонид. Мой отец. Мы должны встретиться с ним и вместе пойти праздновать мой день рождения в Макдоналдс. Я не знаю, почему оба моих родителя решили, что надо идти именно в Макдоналдс. Видимо, им показалось, что любой двенадцатилетний ребенок должен любить подобные вещи. Я решил не заострять на этом внимание, главное, что должен был прийти папа, которого мы не видели уже больше полугода, а где с ним встретиться – не так уж это и важно.

– Можно распечатать стихи в копи-центре, – говорю я, начиная волноваться по поводу того, что мы и вправду можем в итоге никуда не пойти. – Ты очень красивая, – поспешно добавляю я.

Мама все так же рассеянно кивает. Я понимаю, что опасность миновала.

В конце концов мы все же оказываемся в Макдоналдсе с распечатанной для папы новой подборкой стихов. Мама сидит за столиком, погруженная в стихи, шевелит губами – перечитывает. За соседним столиком парень пытается укусить гамбургер, но гамбургер многоэтажный, а парень сидит с девушкой, которая аккуратно берет по одному ломтику картошки из коробочки и не менее аккуратно макает ломтики в кетчуп. Парень в трудном положении. Он удручающе смотрит на гамбургер и откладывает его в сторону.

Папа приходит не один. Он с девушкой. Девушку зовут Рита. Она хихикает и держит папу за руку, даже когда они садятся к нам за столик. Я стараюсь не смотреть на маму, но, и не глядя на нее, знаю – мама в ярости. Еле слышно пробормотав «здравствуйте», мама надолго замолкает. Папа не понимает, что он зря привел с собой Риту. У него хорошее настроение, он наливает в стаканы с кока-колой коньяк, который достает из внутреннего кармана куртки, и поздравляет меня с днем рождения. Рита присоединяется к поздравлению, ко мне она обращается как к совсем маленькому мальчику, думает, видимо, что мне лет пять.

– Что тебе подарили, детка? – спрашивает она.

Я уныло показываю пальцем на свитер, который на мне надет. Свитер у меня ярко-красный, как нос клоуна Роналда на плакате над нашими головами. Тут папа понимает, что подарка для меня у него нет. Он разыгрывает целое представление – наклоняется под стол, как будто он роется в своем портфеле и все никак не может вытащить подарок. Но мне с моего места отлично видно, что в портфеле ничего подходящего он найти не может. В конце концов папа вытаскивает из портфеля несколько экземпляров своей книги. Той самой, что занимает у нас дома треть кладовки. Берет одну из них в руки и протягивает мне, лучезарно улыбаясь. Молчание мамы становится угрожающе громким.

– Ленечка, ты книгу-то подпиши! – говорит Рита.

Рита явно глупая.

Папа подписывает мне книгу. Я благодарю его. Мы молчим. Папа пьет колу с коньяком и говорит как ни в чем не бывало, что Рита учится в колледже на скульптора.

– Угум, – мычу я.

Получается, Рита ненамного старше меня. Выясняется, что папа живет с Ритой.

Покончив с описанием их с папой совместного житья, Рита переходит к рассказу о том, как они с папой познакомились, но тут я понимаю, что надо что-то с этим всем делать. Потому что мама смотрит на папу так, как будто собирается затолкать ему в горло несколько оставшихся экземпляров книг, лежащих на столе. Она смотрит то на папу, то на книги. В Ритину сторону она даже не смотрит и только морщится каждый раз, когда Рита произносит какие-либо слова.

– Ой, – громко говорю я, перебивая Риту.

Рита замолкает и с удивлением смотрит на меня.

Дальше мне срочно нужно что-то придумать.

Я пытаюсь импровизировать.

– Мне… нам… в смысле, я, – неуверенно плету я. Тут меня осеняет. – Дедушка, – восклицаю я, – к нам вечером должен приехать дедушка! Нам пора.

У меня и вправду есть дедушка, мамин отец. Моего отца он терпеть не может и никогда с ним не видится, поэтому моя ложь получается вполне логичной. Дедушка, правда, не видится и с мамой, но об этом я умалчиваю.

Дальше все следует делать очень быстро. Я вскакиваю и застегиваю куртку. Свитер попадает в молнию, и ее заедает. Рита хлопает глазами. Мама стоит рядом и яростно молчит, выпрямляя спину еще больше, хотя осанка у нее и так неестественная.

– До свидания, – бормочу я и, глядя, как Рита все еще держит папу за руку под столом, тоже беру маму за руку.

Мама никак не реагирует и продолжает в упор смотреть на отца. Сдвинуть ее с места получается не сразу, приходится дернуть за руку и сделать шаг вперед.

Дома мама ложится на кровать и плачет. При этом она лежит на кровати навзничь. Плачет она совершенно беззвучно. На это очень страшно смотреть, поэтому я ухожу на кухню, прихватив с собой учебники. На кухне сидит Эдик. На носу у него очки Ларисы Дмитриевны, отчего вид у Эдика совсем уж безумный.

Эдик протягивает очки мне.

– Брат, зацени, – заплетающимся языком говорит Эдик, – как все меняется, если одеть очки!

– Надеть, – грустно поправляю я.

– Что надеть? – не понимает Эдик.

Я забираю у Эдика очки и, не вдаваясь в объяснения, несу их Ларисе Дмитриевне.

Просыпаюсь я оттого, что мама склонилась над моим креслом-кроватью и осторожно трясет меня за плечо.

– Кеш, Кеша… – шепотом говорит она. – Кеша, ты не спишь?

– Нет, – отвечаю я на всякий случай тоже шепотом.

Веки у мамы припухли и покраснели.

– Раз ты все равно не спишь, пойдем пройдемся? – спрашивает мама. – Снег идет.

Я смотрю на окно. В треугольнике света от фонаря и вправду идет снег. Я смотрю на будильник на полу. Часы показывают полтретьего ночи.

Мама шумно сморкается в носовой платок. Я встаю, чтобы одеться и идти гулять. Так заканчивается мой двенадцатый день рождения.

В школе меня называют дебилом. Мой одноклассник Володя ко мне так и обращается: «Привет, дебил!» Мы встречаемся с ним в гардеробе, где я стараюсь как можно незаметнее стянуть с себя свежеподаренный алый свитер и запихать его в рукав куртки. Остаюсь в футболке, плечо тут же покрывается пупырышками, – холодно же. Володя от восторга теряет дар речи. Не могу не признать, что все это действительно глупо, и у Володи есть повод называть меня дебилом. Но заставить себя пойти в класс в свитере я просто не могу; дело в том, что одного ярко-красного цвета маме было мало. Она хотела сделать очень красивый свитер, поэтому попыталась вывязать на нем узор. Здоровенную белую картофелину с пуговицами и зигзагом у вершины мама охарактеризовала как «улыбающегося снеговика». Я не сержусь на маму, я понимаю, что она хотела как лучше. Но Володе ведь этого не объяснишь.

Мы с Володей поднимаемся по лестнице в класс. Он молчит, но я не сомневаюсь, что про свитер теперь все равно узнают все. Такой уж Володя человек – общительный.

Наша классная руководительница Любовь Михайловна начинает урок с решения организационных вопросов.

– Кто еще не сдал деньги на Пушкинские Горы, поднимите руку! – С беспокойством говорит она.

Я осторожно тяну руку вверх. Оказывается, я один не сдал деньги.

– Ну, Кеша, ну… – качает головой Любовь Михайловна.

– А у них нет денег, – радостно догадывается Володя.

Любовь Михайловна искренне расстраивается. Она совсем недавно закончила пединститут, и огонь в ее сердце еще не погас.

– Кешенька, это правда? – участливо спрашивает она.

Я неопределенно мычу в ответ. По моему мычанию непонятно, что я сказал, – да или нет. Володя приходит в восторг, а вот Любови Михайловне мой ответ совсем не нравится. Она кусает губы, и ее взгляд, устремленный на мою тоненькую, едва ли не просвечивающую футболку, полон сочувствия. Я очень некстати чихаю. Мое чихание служит последней каплей, и сочувствие Любови Михайловны достигает апогея. Она возвращается к своему столу и говорит:

– Ребята, вы ведь хотите, чтобы Кеша поехал с нами в Пушкинские Горы?

Класс в глупом положении: конечно, никто не хочет, чтобы я ехал, но сказать об этом Любови Михайловне нельзя.

Я один из всего класса сижу без соседа по парте.

– Ребята, я думаю, было бы здорово, если бы мы все вместе скинулись Кеше на билет! – говорит Любовь Михайловна. – Чтобы поехать дружно, всем коллективом!

Она страшно довольна, что она все здорово придумала.

Я не понимаю, как можно быть такой глупой. Любовь Михайловна уже готова принять молчание класса за согласие, и надо срочно принимать меры. Я вскакиваю.

– Любовь Михххлына, – говорю я, – у нас есть деньги.

Все мои силы ушли на то, чтобы это произнести, поэтому остаток моей речи звучит совсем уже как-то задушенно.

– Яихдомазабыл, – бормочу я.

Любовь Михайловна укоризненно качает головой. «Ты – дебил», – читаю я в ее глазах, но вслух она ничего не говорит и начинает вести урок.

Володя тыкает мне ручкой в спину.

– Что? – говорю я.

– Ты, нищеброд, получишь на перемене, – радостно говорит Володя.

Я киваю. Поворачиваюсь и открываю тетрадь. Смотрю на план комнаты-кладовки и начинаю считать на обратной стороне рисунка. Я рисую два столбика. В один столбик я пишу:

– еда

– коммунальные услуги

– проезд

– мамины антидепрессанты

В другом столбике я пишу: «Деньги за комнату Ларисы Дмитриевны». Потом подписываю цифры в оба столбика и понимаю, что на экскурсию в Пушкинские Горы денег никак не остается.

Дома я застаю маму сидящей на стуле в своей любимой позе – подтянув ноги к животу, с ненавистью смотрящей в мерцающий экран компьютера. Верхний свет она не включила, а за окном уже успело стемнеть.

– А, это ты, – говорит мама и снова поворачивается к экрану.

– Привет, мамочка, – говорю я. – Ты давно встала? Как дела?

– Я получила премию имени Бориса Рыжего, – отвечает мама так, как будто она не выиграла премию, а получила повестку в суд. – Да, – неопределенно говорит она, снова поворачивается к компьютеру и начинает яростно стучать по нашей старой клавиатуре.

– А что это ты пишешь? – спрашиваю я, подходя ближе и вставая у нее за спиной.

– Отказ, конечно, – говорит мама так, как будто я спросил какую-то невероятную глупость.

Я кусаю нижнюю губу.

– А что дает эта премия? – спрашиваю я.

– Ну что, что. Диплом, публикацию в их альманахе, деньги там какие-то, – сердито отвечает мама.

Денежная премия. Здравствуйте, Пушкинские Горы!

– Как будто мне нужна премия там, где в жюри сидел твой папаша! – с презрением бросает мама.

Прощайте, Пушкинские Горы.

Я сижу на скамейке в коридоре музея и листаю учебник по английскому. Делать задания мне не хочется, встаю и заглядываю в зал, из которого доносится голос мамы. В зале за дверью мама читает стихи перед слушателями. Манера речи у нее быстрая, с нервными нотками, и какая-то своя интонация, – мама читает совсем не так, как принято декламировать.

Меня кто-то трогает за плечо, я вздрагиваю и случайно хлопаю дверью. Передо мной стоит девочка лет четырнадцати.

– Извините, – говорит она. – Я от группы отстала, а что там, в зале?

– Стихи, – говорю я.

Девочка смотрит на меня с непониманием.

– Чтения, – поясняю я.

Девочка смотрит с непониманием.

– Это в каком, – переспрашивает она, – смысле стихи читают? Вслух?

Мы с ней прислушиваемся к голосу за дверью. Я киваю.

– А кто читает? – спрашивает она.

– Елизавета Белых, – говорю я, не уточняя, что это моя мама.

– А она поэт, да? – уточняет девочка.

Я киваю.

– А ты ее знаешь? – спрашивает она.

Я еще не успел подумать, а уже неожиданно для себя качаю головой. Я почему-то не хочу, чтобы девочка знала о моей маме.

– Никогда не была на чтении стихов! Даже не думала, что люди собираются и вслух их читают, – просто рассказывает она. – Кстати, я Женя.

– Иннокентий, – бормочу я и втягиваю голову в плечи, ожидая, что девочка будет смеяться.

Но она не смеется. Она садится на скамейку и берет в руки учебник.

– О, у нас такой же был! Это твой, да?

Я снова киваю.

– Я тут пока совсем никого не знаю, – рассказывает Женя. – Мы сразу после Нового года переехали. Слушай, а в какую школу ты ходишь?

Она болтает и болтает, и я с опаской кошусь на закрытую дверь, – чтения могут кончиться, и тогда выяснится, что на самом деле я знаю поэта Лизу Белых лучше, чем иногда хотелось бы.

Тут Женю окликает дама в меховом жилете, появившаяся в конце коридора.

– О, это мама моя, – говорит Женя и неожиданно предлагает обменяться номерами мобильников.

– У меня нет телефона, – бормочу я.

Я уверен, что теперь-то она точно поймет, что я дебил. Но нет.

– Ну давай домашний, – говорит она, – а свой я напишу тебе где-нибудь, ну давай хоть на учебнике.

Пока Женя пишет номер, ее мать подходит к нам. Она старше моей матери, ей уже явно за сорок, она красиво подстрижена и ярко накрашена. Жилет только у нее смешной – как будто из каких-то меховых хвостиков сделанный.

– Мам, это Иннокентий, – говорит Женя. – А там – поэтические чтения! – Она указывает на закрытую дверь.

Из-за двери раздаются аплодисменты. Сейчас люди начнут выходить, и встреча с моей мамой неизбежна. Я делаю вид, что собираюсь уходить, и вместе с Женей и ее мамой беру в гардеробе куртку. Получается все глупо – мы вместе выходим на улицу. Мы доходим до машины Жениной мамы и наконец прощаемся. Я смотрю, как они отъезжают, и не решаюсь сразу вернуться в музей. Женя машет мне рукой.

Бегом возвращаюсь обратно в зал на втором этаже. Мама обнаруживается сидящей на заднем ряду, она подписывает книги. У нее усталый и несчастный вид. В зале шумно, накрывают столы. Мы не остаемся на фуршет. По дороге к метро мама молчит и хмурится. Снежинки ложатся на волосы, торчащие из-под шапки. Я тоже молчу.

Так мы и идем, и мама неожиданно говорит:

– Давай купим тебе мороженое. – Она говорит это как утверждение. Заходим в магазин, покупаем. – Спасибо, что сходил со мной, – говорит мама. – Я боялась… что Леня придет.

Она немного успокаивается и говорит со мной так, как будто я ее подружка. Хотя подруг у мамы нет. Есть только я.

Мы стоим у входа в метро, чтобы я успел доесть. В метро с едой нельзя. Я не хочу есть, но выкидывать неудобно, потому что мама в упор смотрит на меня.

– Я вернула Чернышову его рукопись. Не могу это редактировать, – говорит она.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что он графоман, – безапелляционно резюмирует мама. – Я ему так и сказала.

Периодически мама предпринимает попытки работать редактором, но обычно эти начинания не заканчиваются успехом.

Как-то она пыталась работать в книжном магазине, но вместо нормальной работы у нее почему-то постоянно выходили скандалы с покупателями, которые все как на подбор оказывались хамами и не могли внятно объяснить, что именно им нужно. Мама пыталась рекомендовать им действительно качественную, по ее мнению, литературу, но покупатели почему-то отличались редкостным упрямством и ограниченностью мышления.

Если скандалы еще терпели, то после истории с презентацией книги одного популярного сетевого автора, издавшего несколько сборников матерных частушек (мама тогда пришла в ярость и пыталась саботировать работу всего отдела, устроив забастовку), терпению администратора пришел конец, и маму уволили.

Я замерз и хочу скорее в метро, поэтому пытаюсь как можно быстрее есть мороженое, а от него мне становится еще холоднее. Наконец с ним покончено, и мы заходим внутрь.

Сразу после звонка я стараюсь как можно быстрее и незаметнее выскользнуть из класса, не попавшись ни Володе, ни Любови Михайловне. Чуть ли не бегу по коридору, но меня останавливает группа старшеклассников.

– Э, Вяземский! – говорит Костя Спиваков из 11 «А». – Прикол, мы батю твоего по литературе щас проходим!

– Класс, – говорю я и бегу дальше.

Женин дом находится на Крестовском острове, прямо в парке, и я долго блуждаю, сверяюсь с бумажкой, на которой записан адрес. Оказавшись у нее дома, я очень стесняюсь, особенно после того, как Женина мама сообщает, что скоро ужин.

Готовит моя мама или нет – зависит от ее состояния. После моего дня рождения ей становится все хуже и хуже, поэтому она часто не придает еде никакого значения, а мне неудобно напоминать.

В прихожей у Жени висит портрет Николая Второго в тяжелой позолоченной раме. Женя ведет меня в свою комнату. Я ожидаю увидеть в комнате что-то такое же помпезное и позолоченное, но стены Жениной комнаты покрывают коллажи из фотографий. На стеллаже целая полка с фотоаппаратами. Я изучаю фотографии – пейзажи и городские зарисовки перемешаны со сценами из жизни, смешными портретами, фотографиями незнакомых людей на улице.

– Люблю фотографию, – поясняет Женя, садясь за стол и включая ноутбук. Она хочет добавить меня в друзья «ВКонтакте».

Выяснив, что страницы «ВКонтакте» у меня нет, Женя предлагает мне создать страницу. Для этого нужно заполнить анкету, где следует указать не только возраст, семейное положение и место учебы или работы, но и вещи, вызвавшие у меня затруднение:

– мировоззрение

– деятельность

– интересы

– любимая музыка

– любимые фильмы

– любимые книги

– о себе

Я печально ковыряю пальцем пуговичный глаз плюшевого слоника, обнаруженного мною на Женином диване. Я получаюсь каким-то скучным человеком: мировоззрения у меня нет, общаюсь я в основном только с мамой и Эдиком. Как рассказать что-то о себе, не упоминая, что я сын известной поэтессы Лизы Белых и еще более известного Леонида Вяземского, для меня загадка. В кино я не разбираюсь, читаю мало, музыку слушаю, только когда мы с мамой ходим время от времени на квартирники ее знакомых. Женя ждет ответа.

– Феллини, Бергман, Кубрик, Шукшин, Тарковский, – перечисляю я, пытаясь припомнить все, что любит моя мать. На самом деле я даже не знаю названия фильмов, которые все эти режиссеры наснимали. Зато я вижу в глазах Жени уважение, и меня несет дальше.

– Музыка? Фьюжн! – со значением говорю я.

– Это группа? – уточняет Женя.

– Это джаз, – говорю я и делаю поистине дирижерский жест, скопированный у папы.

– Бродский, Булгаков, Сартр, Сэлинджер, Достоевский!

Книги этих авторов и вправду есть у нас дома. У нас полкомнаты книгами завалено. Но я их не читаю.

Когда Женя слышит фамилию «Сартр», она радостно подхватывает:

– А, да-да, человек осужден быть свободным! Мне тоже он очень нравится.

Тут я останавливаюсь, не решаясь развивать эту тему дальше. После такого и не скажешь ведь, что моя любимая книга – это все семь томов «Гарри Поттера».

Покончив с анкетой, мы фотографируем меня на цифровой фотоаппарат, и Женя сразу загружает фотографию на сайт.

– Теперь мы официально друзья, – говорит она.

Мы смотрим фотографии на Жениной странице, она рассказывает о своих друзьях, оставшихся в Москве. Я удивляюсь, как у нее выходит так легко говорить с незнакомым ей человеком, – как будто мы давно знакомы, просто долго не виделись и теперь наконец встретились.

Женина мама входит без стука, смотрит, чем мы занимаемся, и говорит, что Женин отец не успеет к ужину и что мы можем идти за стол без него.

Я стараюсь есть молча, но Женина мама оказывается такой же говорливой, как и сама Женя, – ей все интересно, особенно ее интересует, чем занимаются мои родители. Я не могу придумать с ходу ничего правдоподобного, при этом и Женя, и ее мать смотрят на меня с таким искренним интересом и участием, что наврать что-либо тоже как-то некрасиво.

– Они… поэты, – наконец сознаюсь я.

Но такой ответ влечет за собой массу вопросов.

Окончание ужина не приносит облегчения, – потому что за ужином следует чай. Более того, поскольку время уже вечернее, Женина мама везет меня домой на машине. Она замечательно умеет следить за дорогой и расспрашивать одновременно.

– Детям в твоем возрасте не следует ходить по городу одним поздно вечером, – поучительно говорит она.

Я хочу у нее спросить, что же тогда следует делать, когда время – начало одиннадцатого вечера, а тебе звонят знакомые и сообщают, что папа пришел к ним в гости, напился и начал драться, поэтому они его связали, оставили одного в комнате и теперь вежливо просят его забрать. Но я решил промолчать.

Дома мама лежит на кровати навзничь. Я подозреваю, что с тех пор, как я ушел утром в школу, она не вставала.

Весна в этом году приходит рано. Куда ни посмотри – вокруг коричневая снежная каша, но даже эта каша имеет приятную наружность, когда светит солнце. Женя стоит у пыльной витрины и смотрит на улицу через объектив своего фотоаппарата и через стекло витрины. По проспекту идут люди, в большей массе своей решившие, что, раз весна, пора раздеваться. Один человек идет в пуховой куртке, а другой рядом с ним – в джинсовом пиджаке. Женя тоже замечает это несоответствие и фотографирует их. Садится за столик и начинает говорить. Когда она говорит, я не очень ее слушаю, потому что я смотрю на ее свитер – безо всяких снеговиков, с красивым скандинавским узором. Свитер ей очень идет. И вообще она – красивая.

До меня долетают только отдельные слова: «займемся», «кино».

– Что-что? – переспрашиваю я.

Женя повторяет конец своей последней фразы. Из контекста я делаю вывод о том, что она хочет пойти в кино, когда мы допьем чай.

Женя, как я заметил, вообще любит пить чай. И говорить.

Незаметно для нее я вынимаю из рюкзака кошелек и проверяю его на наличие денег. Я делаю это под столом, скосив глаза вниз. Обнаруживаю там две бумажки по десять рублей и проездной.

– Хмф, – говорю я.

Женя внимательно смотрит на меня, и я понимаю, что сейчас придется что-то врать. Сначала я думаю сказать ей о том, что ничего стоящего в последнее время в прокат не выходит, потому что время сейчас такое, – плохо все с отечественным кино у нас на данный момент. А западное – одна тупость и пошлость. По крайней мере, моя мама ответила бы именно так.

Но так говорить очень глупо. Вместо этого я выдаю пассаж о том, какая редкость для Питера такая солнечная погода, какая случилась сегодня. Вворачиваю, что Жене как фотографу просто грешно такой момент пропускать, и гораздо лучше было бы прогуляться, чем сидеть в темном кинотеатре. В последнее время врать мне приходится все чаще и чаще. Наивная Женя верит мне и радуется, что я такой хороший, хочу показать ей город.

Мы очень славно гуляем, и я уже думаю, что день прошел хорошо. Оба одновременно замечаем, как по всей набережной зажигаются фонари. Это здорово – делить такие моменты с кем-то, хотя это и мелочи.

Рано я радуюсь. Из всех сквериков в центре нас угораздило выбрать именно тот, в котором обнаруживается мой отец. Он сидит на скамейке, нахохлившись, и совершенно ничего не соображает. Потому что пьяный совсем.

– О, Кешш! – говорит папа.

И снова я не успеваю подумать, а уже прохожу мимо, опустив голову. Папа делает попытку встать, но у него не получается. Он что-то говорит нам вслед.

– Это кто? – спрашивает Женя.

Резко пожимаю плечами. Мне жарко, и сердце бьется часто.

– Почему он назвал тебя по имени? – продолжает недоумевать Женя.

– Обознался, – бормочу я и фальшивым голосом начинаю бодро рассказывать о нашей классной руководительнице, о том, что мы зовем ее Любочкой, и не слушаю сам себя, пока говорю.

Дома я застаю Ларису Дмитриевну в коридоре в тот момент, когда она пытается сесть на корточки перед дверью в комнату Эдика. В руках у нее ящичек с рассадой. Она оставляет ящичек возле двери, выпрямляется и с царственным видом проплывает на кухню. От удивления я иду за ней.

– Да, – говорит Лариса Дмитриевна так, как будто это все объясняет.

Я не понимаю.

– А Эдик-то наш! – поясняет она.

И смотрит на меня со значением. Мол, ну ты, Кеша, в курсе. А я не в курсе, поэтому так и стою, уставившись на нее. Эдика она обычно ругает на чем свет стоит. Заочно, потому что их обоюдная нелюбовь так велика, что они стараются не сталкиваться и даже на кухню ходят по очереди.

– Молодец наш Эдик, – говорит Лариса Дмитриевна. – Нашел себе хорошее и полезное дело.

Оказывается, накануне вечером Лариса Дмитриевна, пребывая в плохом расположении духа, выловила Эдика в коридоре, перерезала пути к отступлению, после чего долго и грозно вопрошала, чем именно он занимается. Застигнутый врасплох и не целиком еще отошедший от трипа Эдик с перепугу выдавил честное: «Выращиваю…»

На то, чтобы уточнить, что именно он выращивает, сил у Эдика уже не оставалось, поэтому Лариса Дмитриевна сделала не вполне верный вывод о том, что Эдик заинтересовался таким хорошим и полезным делом, как садоводство. Подобно нашей классной руководительнице, живя в своем, лучшем мире, где все друг другу помогают и переживают друг за друга, Лариса Дмитриевна приняла решение всячески поддерживать Эдиково здоровое начинание, надавала ему кучу полезных советов и даже обещала взять его весной на дачу, оставшуюся от покойного мужа-профессора.

– А что это у тебя в пакете? Пирожки? – с интересом спрашивает Лариса Дмитриевна.

Мне приходится признаться, что да, пирожки. Действительно, два пирожка – маме и мне.

– С творогом! Вкусные, – резюмирует Лариса Дмитриевна, откусывая половину первого пирожка.

Я вздыхаю и протягиваю ей второй.

Я стою в маленькой каморке, гордо именуемой офисом. За столом сидит толстый дядька, который всем своим видом показывает, что он хозяин этого офиса. У него есть стакан с ручками и карандашами, пепельница, папка с бумагами и мобильник. Все это разложено на столе по прямой линии в порядке уменьшения. Больше ничего на столе нет.

– А лет-то тебе сколько? – спрашивает он.

Я совсем уже заврался. Теперь вот я вру, что чуть ли не на днях четырнадцать будет.

Он кивает и продолжает делать вид, что он очень крупный начальник. Снова кивает и говорит, что я могу приступить с сегодняшнего дня. Я выхожу на улицу в костюме большой желтой курицы в красном фартуке. Мои глаза смотрят на мир через приоткрытый куриный клюв, а руки торчат из дырок в желтом курином животе. Вид у меня просто зверский. Я – страшилище, которое держит в руках пачку листовок с надписью: «Ресторан „Цыпа-Цыпа“». Светит солнце.

– Ты сегодня вообще вставала? – спрашиваю я.

Мама внимательно изучает трещины на потолке и слегка качает головой. Она расстроена, и я расстроен оттого, что расстроена она. Я кусаю нижнюю губу и думаю, что сказать.

– Был у меня одноклассник, – неожиданно произносит она. – Паша. Павел Владимирович. Так меня любил, не за стихи, – просто. Искал меня потом, уже когда ты родился. Замуж звал. Почему все так жестоко? – спрашивает она, глядя мне в глаза.

Мне становится страшно от этого взгляда.

В дверь звонят. Я вижу в глазок незнакомого мужика двухметрового роста, вид у него самый решительный.

– Вам кого? – спрашиваю я, не открывая на всякий случай дверь.

– Лизавета Белых здесь живет? – спрашивает он.

– Ну, да, – признаю я.

– Мне ее надо.

– Зачем?

– По делу.

– По какому?

Мужик, видимо, думает, что я издеваюсь, и начинает сердиться.

– По поводу собаки.

– У нас нет собаки.

– У меня зато есть! И ее муж мою собаку травмировал! Теперь нужны деньги на лечение!

– У нее нет мужа.

– Так, мальчик, позови немедленно Лизавету Белых!

Лариса Дмитриевна, хоть и пожилая, а слух у нее отменный. Она уже тут как тут, стоит рядом со мной и негодует.

– Открой дверь! – возмущается она.

Таким образом мужик все же прорывается в нашу квартиру. Лариса Дмитриевна заинтересованно смотрит на него.

– Ее нет дома, – говорю я.

В этот же момент мама подает голос из комнаты:

– Кеш, кто там?

– А это не она! – поспешно говорю я.

Какой же я все-таки врун.

Выясняется, что папа, пребывая последнее время в глубоком запое, при помощи друзей оказался накануне вечером у лифта в подъезде, где жила Рита. Заботливые друзья прислонили папу к лифту и ушли по своим делам. Папа поднатужился, нажал кнопку вызова, но, когда лифт открылся, силы покинули папу, и он упал. Половина папы оказалась в кабине лифта, половина – в подъезде.

В таком положении он и заснул. Проснулся папа рано, оттого что сосед по лестничной клетке, который теперь стоял перед нами, возвращался со своей собакой с утренней прогулки. Высказав все, что он думал о моем отце, и понимая, что в лифт ему не зайти, сосед стал подниматься по лестнице. Собака шла за ним и радостно виляла хвостом, – именно хвост и привлек папино внимание. Прикинув, что подняться на пятый этаж самостоятельно вряд ли получится, папа ухватил собаку за задние лапы и скомандовал:

– Вези, Полкан!

Сосед тянул собаку вверх, а папа вниз. Собака визжала, папа сопел, сосед орал на папу. Кончилось все тем, что сосед упал с лестницы, затем, с трудом отцепив сильные папины руки от задних лап собаки, отвесил папе затрещину, на руках донес собаку до своей квартиры, а потом пошел к Рите с требованием принять меры, а также выплатить ему деньги «на лечение собаки».

Рита деньги платить отказалась и послала соседа сначала в баню, а потом к папиной «жене Лизе». Я очень испугался, что мама сейчас выйдет к нам и все это расстроит ее еще больше. Поэтому моя первая зарплата за работу курицей перекочевала в карман возмущенного Ритиного соседа. Хотя я уверен – с его собакой все в порядке.

На работе мне скучно, и от нечего делать я тихонько читаю вслух мамины стихи. Я знаю их наизусть. Параллельно я раздаю листовки. Мимо проходит пожилая дама.

говорю я и протягиваю ей листовку.

Она отскакивает от меня, как от сумасшедшего, и даже оглядывается, сжимая листовку в руках.

Я так забываюсь, представляя себе то, что описывается в стихе, что не сразу понимаю, что передо мной стоит Женя с двумя незнакомыми девочками.

Я испуганно замолкаю.

– А дальше? – просит Женя. Она меня не узнает.

заканчиваю я, стараясь говорить басом. Женины подружки хихикают, но Жене стих явно понравился.

– А кто автор? – спрашивает она.

– Не помню… забыл, – машу я.

– Видишь – здесь все стихи читают, – обращается Женя к подружке. – Курочка, а можно с тобой сфотографироваться? – Это уже мне.

Я пытаюсь кивнуть, куриная голова-каска заваливается вперед и чуть не слетает с меня. Женя просит прохожего нас сфотографировать, и девочки обступают меня со всех сторон.

Они всё смеются и смеются и идут себе дальше, а я остаюсь стоять со своими листовками, в дурацком костюме и глубокой задумчивости по поводу того, почему у меня в жизни все так глупо происходит?

Я варю сосиски под руководством Ларисы Дмитриевны. Она сидит за столом у меня за спиной. Я уже смирился с тем, что хитрая старуха ест нашу с мамой еду, и теперь мы с ней устраиваем что-то вроде обычного человеческого обеда. Пока вода закипает, Лариса Дмитриевна рассказывает о своем муже-профессоре, который умер почти десять лет назад. И о том, что у них не было детей. И о том, что у них с мужем осталась двухкомнатная квартира с балконом и высокими потолками почти в три метра, но она эту квартиру сдает и на вырученные деньги снимает комнату у нас, а на оставшиеся покупает себе еду и лекарства. Насчет еды – это, конечно, неправда, но я молчу.

– Чего, мамашка твоя болеет? – спрашивает Лариса Дмитриевна.

Я киваю. В последнее время мама совсем перестала что-либо делать, в том числе есть и выходить из комнаты.

Хлопает входная дверь. Это Эдик. Он прямо в одежде проходит к нам на кухню. Настроение у него отличное, он побрился и выглядит не таким удивленным и ничего не соображающим, как обычно. Эдик достает из нагрудного кармана небольшую пачку денег – купюры по тысяче и пятисот рублей – и протягивает их Ларисе Дмитриевне.

– Вам! За оказание помощи и поддержки! – говорит он.

Мы с Ларисой Дмитриевной недоумеваем: какая-такая помощь?

– За удобрения. И советы. Ну, рассада класс пошла! – поясняет Эдик. – Все продал. Это – деньги!

Он поворачивается ко мне и протягивает вторую пачку, перетянутую резиночкой.

– За комнату! На! – говорит он.

Лариса Дмитриевна убирает деньги в кармашек халата дрожащими руками.

– Эдинька, покушай с нами, – говорит она.

Эдик сияет так, как будто он супергерой и только что спас кучу невинных жизней. Он садится за стол с видом именинника, которому сейчас будут вручать подарки. Лариса Дмитриевна велит ему помыть руки.

Мы с Женей стоим перед витриной «Евросети» и смотрим на мобильные телефоны. Мне неудобно смотреть на витрину, так как в руках у меня два больших букета цветов.

– Смотри, вот этот вот! Там вай-фай есть, сможешь «ВКонтакте» сидеть! – советует Женя.

Мне толком не видно, на какой именно телефон показывает Женя, – букеты мешают обзору. Я решаюсь. Протягиваю один букет ей.

– Вот, – говорю я, – это тебе. Спасибо тебе за то, что ты есть.

У меня все как всегда вышло глупо – поскольку появились деньги, я решил купить Жене и маме цветов. Но так как после школы я должен был работать курицей, купить цветы заранее, до встречи с Женей, я не успел. Пришлось покупать прямо при ней. А потом как-то глупо уже было дарить.

Женя почему-то смущена. Оказывается, ей еще никто никогда не дарил цветы.

Я захожу в магазин. Я настроен решительно.

Посреди улицы стоит огромная желтая курица, из глубин куриного живота доносится звук «динь-динь-динь-динь». Это звонит мой новый мобильный в кармане. Курица запускает руку себе в горло и вытаскивает оттуда телефон. Зрелище не для слабонервных.

– Мам, я же просил. Я на работе, – начинаю я. – Мам, что случилось? Успокойся, все в поря… Звонит в дверь? Не открывай! Позови Эдика!! Его нет?! Я щас буду! Мам, успокойся!!

Огромная желтая курица бежит по улице. Вбегает во двор. Дергает дверь в подъезд, дверь не открывается, потому что курица ввела не тот код в домофоне. Курица в панике.

Возвращающийся с прогулки Эдик тоже хотел зайти в подъезд. Эдик видит курицу и застывает в недоумении.

– Жесть, – говорит Эдик.

Зажмуривается. Открывает глаза. Все тот же родной двор и желтая курица приплясывает перед дверью.

– Надо завязывать… – задумчиво говорит Эдик, обращаясь к самому себе.

В костюме я не влезаю в лифт, поэтому бегу на наш этаж по лестнице. В костюме это очень тяжело. Еще не добежав до квартиры, я слышу настойчивые звонки в дверь, сердитые возгласы:

– Ну откройте, нууу!

Перед дверью в нашу квартиру стоит Рита.

– Здравствуйте, – говорю я.

Рита пугается курицы и продолжает жать на звонок.

Еще больше пугается Эдик, который приехал на лифте и обнаружил, что курица, мало того что не является его галлюцинацией, так еще и стоит перед дверью его квартиры и, видимо, собирается в нее войти. Эдик на всякий случай нажимает на кнопку «один» и едет обратно на первый этаж.

– Это я, – говорю я.

Рита смотрит на меня и жмет, и жмет на звонок.

– Это я, Кеша, – говорю я. – Перестаньте.

– Что перестаньте?

– Звонить.

Наконец я догадываюсь снять куриную голову. Рита перестает звонить в дверь.

– Я хочу поговорить с твоей мамой, – говорит она.

– Понятно, – говорю я.

– Она не открывает, – говорит Рита.

– Ну да, – говорю я.

– Но она же дома!

Я киваю.

Рита хватает меня за руку.

– Пожалуйста! Я в отчаянье! – говорит она.

У нее раскрасневшееся заплаканное лицо. Мне становится жаль Риту.

– Подождите здесь, – прошу я.

Рита шмыгает носом.

Я поспешно закрываю за собой дверь. В коридоре на полу сидит мама и плачет.

– Что ей нужно? – слабым голосом спрашивает она.

– Поговорить хочет, – честно отвечаю я.

– Я не могу, – плачет мама.

Я киваю.

– Мам, иди в комнату, – говорю я.

– Не хочу, чтобы она здесь была, – всхлипывает мама.

Я помогаю маме подняться. Это получается с трудом, так как костюм курицы мне очень мешает. Отвожу маму, она ложится на кровать и прячет лицо в подушку. Снимаю костюм, иду на кухню, приношу маме воды и беру со стола феназепам.

– Мам, выпей, – говорю я.

Она не реагирует. Оставляю таблетки с водой на тумбочке и иду обратно на лестницу. Рита сидит на подоконнике и курит.

– Что вы хотели? – спрашиваю я.

– Почему Лиза не хочет со мной говорить? – не понимает Рита. – Она меня ненавидит? Что я ей сделала?

Мне в который раз становится стыдно за маму. А еще обидно, что я снова решаю ее проблемы. И с работы меня, скорее всего, теперь уволят. Смотрю на Риту. Озвучив мысль о том, что мама, по ее мнению, ее ненавидит, она снова начала всхлипывать. Так мы и стоим: одна женщина плачет снаружи, другая – внутри, а посередине я с костюмом курицы в руках. Глубоко вздыхаю и беру себя в руки.

– Мама болеет. Она вас не-не-ненавидит, – медленно проговариваю я.

– Но мне надо с ней поговорить!

Я вздыхаю.

– Ну так поговорите со мной. Пойдемте, мне нужно вернуть костюм, – говорю я.

Рита сейчас кажется совсем не взрослой. Как будто мы ровесники или она даже младше меня. Младше Жени.

– Не плачь, – прибавляю я.

Рита кивает, и мы спускаемся по лестнице в молчании.

Посреди двора стоит Эдик.

– Ты ее видел? – с волнением спрашивает он.

– Кого?

– Курицу…

– Нет.

Эдик с удивлением смотрит на нас, не замечая, что у меня в руках костюм курицы. У меня нет времени – у меня Рита, которая снова собирается плакать, и надо отнести костюм.

По дороге Рита рассказывает мне то, что я, собственно, и так прекрасно знаю, – что жить она так больше не может. Что Леня занимает собой все внешнее и внутреннее пространство, что в голове у него какие-то великие идеи, работать он не может и не хочет и объясняет это тем, что он поэт уровня Пастернака и никак не меньше.

Я иду молча и вспоминаю, как однажды, пару лет назад, папа явился к нам домой со светящимися глазами, крепко обнял маму, и они ушли в нашу комнату, а я остался стоять в коридоре. Я тогда был еще молод и глуп и решил, что все – вот оно счастье, теперь заживем.

Не прошло и получаса, как мама пулей вылетела из комнаты вся в слезах и выгнала папу. Оказывается, он пришел затем, чтобы показать ей новое стихотворение, потому что «только она, как самый близкий и дорогой его сердцу человек, способна понять величие этого стихотворения».

– Рита, – говорю я, когда мы останавливаемся у офиса ресторана «Цыпа-цыпа», – иди домой. Все будет хорошо.

Рита крепко обнимает меня на прощанье, потому что она глупая и не понимает, что, конечно же, хорошо уже ничего не будет. Потом я захожу в офис, и меня увольняют.

Поскольку Эдик отдал нам деньги за комнату, я теперь могу поехать на экскурсию в Пушкинские Горы, чем несказанно радую Любовь Михайловну и огорчаю Володю.

– Украл, что ли? – шепчет он мне в спину.

Я не реагирую. А зачем? У меня есть Женя, и сегодня после школы я пойду с ней гулять. Но все выходит опять совсем не так, как было мною задумано. Придя домой, я обнаруживаю на кухне сразу троих – маму, Ларису Дмитриевну и… Женю. Они пьют чай и ведут светскую беседу. Женя прижимает к груди сборники маминых стихов. Я в ужасе.

А все потому, что свежекупленный свой мобильный телефон, это чудо современной техники, я неосторожно оставил дома, отправившись утром в школу. А Жене захотелось со мной поговорить. Женя позвонила. Мама в это время лежала на кровати и изучала трещинки на потолке.

– Алло, – сказала мама.

– Кеша? – спросила Женя.

– Нет, это Лиза, – сказала мама.

– Понятно, – ответила Женя.

Они немного помолчали.

– А где Кеша? – осторожно спросила Женя.

– Точно не знаю, но скорее всего в школе, – задумчиво ответила мама.

– А вы, наверное, его мама? – догадалась Женя.

Мама кивнула, но по телефону это было не видно. Сообразив, что Женя не видит ее киваний, мама сказала «да». А потом она взяла и решила представиться: «Лизавета Мироновна Белых, член Российского Союза писателей».

И тут понеслось. Женя сначала никак не могла поверить, что та самая Лиза Белых и есть мама Кеши, потом она никак не могла подобрать слов, чтобы выразить, что именно дали ей в жизни эти прекрасные стихи, потом Женя уже перешла к тому, какой у нас в целом замечательный и творческий город.

– Заходи в гости, – просто сказала мама, продолжая изучать трещинки на потолке. – Я, в общем-то, совершенно ничем не занята.

Вот так это все и случилось.

Хуже того, мама пригласила в гости Жениных родителей, искренне радуясь тому, что у ее сына наконец-то появился друг. Я ковыряю заусеницы на пальцах и судорожно думаю, куда спрятать Эдика, как нейтрализовать Ларису Дмитриевну и как уговорить маму не рассказывать Жениным родителям всяческие подробности нашей жизни, а лучше – как не рассказывать вообще все.

– А когда можно к вам прийти? – спрашивает Женя.

Мама сосредоточенно смотрит на часы.

– Ну, например, сегодня, – говорит она.

Я впервые вижу Жениного папу. Это солидный, пузатый и очень добродушный на вид мужчина. Живо интересуется нашей жизнью, откашлявшись, признается, «что в молодости тоже пописывал стихи». Как я ни старался, вопросов из серии «какова она, жизнь богемы» избежать не удается. Женя то и дело вскакивает со стула и фотографирует. Женина мама старается быть милой и доброй, но я прекрасно вижу, что она подозревает нас в том, что мы подали не очень хорошо помытую посуду. Время идет, я поглядываю на часы и уже с облегчением понимаю, что скоро они поедут домой. Мама держится молодцом, подписывает книги. Она даже голову помыла для такого случая.

А потом я слышу звонок в дверь. На пороге стоит Леонид Вяземский, знаменитый русский поэт, лауреат множества престижный премий, стоит и качается из стороны в сторону, как длинный, слегка кривоватый метроном.

– Ллл, – говорит папа.

– Так, стоп! – говорит папа.

– Лллллиз-ааа! – говорит он.

Я кидаюсь к нему.

– Папа, умоляю тебя, только не сейчас, – шепчу я и понимаю, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Но папа у меня очень сильный. И упорный. Так мы и вваливаемся в кухню – папа, передвигающийся от стенки до стенки, и я, как коала висящий у него на локте.

– Лиза, любовь моя! – причитает папа.

Тут координация движений его совсем уже подводит, и он падает на пол. Оказавшись на коленях, папа, видимо, решает, что раз уж он на коленях, то можно и перекреститься.

– Прости меня, Христа ради, Лиза, я тебя люблю, – крестится он.

Я в испуге оборачиваюсь на маму. Ее уже нет за столом, она стоит на коленях перед папой, который тоже стоит на коленях, и плачет навзрыд.

Это уже потом, когда я, боясь посмотреть в глаза Жене, провожаю ее вместе с родителями к машине, поднимаюсь в нашу проклятую квартиру, я останавливаюсь в коридоре. Стою в темноте под дверью в нашу комнату и не решаюсь войти. Я всей душой ненавижу стихи. Стихи – это болезнь. Стихи мешают жизни. Но, стоя в темном коридоре, не зная, куда себя деть, я шепчу мамино стихотворение:

Первое мая – День весны и труда, кельтский праздник начала лета. Мои одноклассники сейчас в автобусе на пути к Пушкинским Горам. Лариса Дмитриевна и Эдик – на пути к той самой профессорской даче, о которой все наслышаны. А я дома один. Давно такого не было. Если вообще такое когда-либо случалось. Хожу по квартире, заложив руки за спину, как капитан дальнего плавания. Сижу на кухне. Открываю настежь все двери. Никого. Тишина.

Когда уже темнеет, звонит домашний телефон. Незнакомый мужской голос.

– Здесь живет Лиза Белых? – спрашивает.

– Здесь, но ее нет, – говорю я.

– А когда она будет? – настаивает голос. Голос в трубке хороший, располагающий к доверию.

– Ее еще долго не будет, – честно признаюсь я.

И это правда. После своего очередного триумфального возвращения папа продержался с неделю. Мама лежит в районной психиатрической больнице с очередным срывом. Я, как обычно, сказал, что за мной присмотрит дедушка. Дедушка, как обычно, за мной не присматривает. Навещать маму можно только раз в неделю. Вот так и получилось, что первый день весны и я дома один.

– Мальчик, с ней что-то случилось? – допытывается голос в трубке. – Послушай, я очень старый Лизин друг, меня зовут Павел Владимирович…

А! Мамин одноклассник!

– …я сейчас в командировке в Питере, очень хотел ее видеть…

– Очень приятно, Павел Владимирович. Я Иннокентий, Лизин сын, – говорю я. – Вы не думайте, с мамой все в порядке, просто она попала в аварию, небольшую такую аварию, и сейчас в больнице, но она скоро выйдет! – вру я. Меня несет. Мне очень не хочется выглядеть идиотом еще и перед Павлом Владимировичем.

Павел Владимирович дает мне номер своего мобильного и адрес гостиницы, где он остановился, несколько раз повторяет, что если нужна какая-либо помощь – деньгами или еще что-то, – чтобы я обязательно обращался. Говорит, что будет очень ждать моего звонка.

Повесив трубку, я долго стою на кухне и думаю, как бы было замечательно, если бы мама вышла за него замуж. Пора бы мне уже лечь спать. Но одному в квартире – страшно. Я обхожу всю нашу квартиру и включаю везде свет, везде-везде, даже в кладовке. Ложусь на свое верное кресло. Ворочаюсь. Решительно встаю и выключаю свет. Лежу в темноте, но так и не могу заснуть.

Женя рассматривает наши семейные фотографии. Их не так уж и много, все больше я маленький да поэтические выступления. Сегодня маму выписывают домой, и мы с Женей ждем ее возвращения. В квартире жарко, поэтому я открыл все окна, и теперь мы слышим шум улиц.

– Надо бы твоей маме жениха найти, – задумчиво тянет Женя.

– Какого жениха?

– Какого, какого – нормального!

Я уже так привык к Жене, что научился ей доверять. Я киваю. Говорю, что тоже так считаю. Потому что так жить просто нельзя. Только где же его возьмешь, этого нормального жениха, да еще и учитывая некоторые странности моей мамы?

Женя – человек двадцать первого века.

– Интернет! – говорит она. – Повесим заявление на сайте знакомств! Давай, давай, если не мы, то кто.

Женя толкает меня локтем в бок, и от ее прикосновения меня как будто током бьет. Странное чувство. Спорить с ней бесполезно, и мы, не медля, идем к нашему старенькому компьютеру, ждем минут пять, пока он загрузится, и пишем на Жениной стене «ВКонтакте» объявление следующего характера:

– Молодая, красивая поэтесса…

– Нет, не так, – говорю я. – Слово «поэтесса» всех нормальных сразу отпугнет.

Молодая, незамужняя, красивая женщина ищет порядочного мужчину для серьезных отношений.

– Добавь еще – порядочного, адекватного, непьющего и не поэта, – говорю я.

Женя качает головой – это уже явно перебор. Таких, по Жениному мнению, просто не бывает.

Оставляем под объявлением мой номер мобильного.

Я начинаю волноваться.

– А как мы маму-то заставим на свидание пойти? – спрашиваю я.

Женя считает, что проблемы надо решать по мере их поступления. Сначала нужно найти того, с кем идти на свидание, а потом уже думать – как дотащить до этого самого свидания мою маму.

– Еще можно высматривать дорогие машины и как бы понарошку кидаться под них, чтобы потом, когда тебя «собьют», с мамой твоей их знакомить. Я в одном фильме видела, – рассуждает Женя.

Я любуюсь Женей. В окно дует летний теплый ветер и шевелит ей челку. И почему-то снова в голову лезут стихи – и мамины, и папины, и бог знает чьи.

На наше объявление откликается целый список разных мужчин. Но все это становится вдруг неважным – мы хороним Ларису Дмитриевну.

В самый разгар ужасного скандала звонит мой мобильный телефон. Это Павел Владимирович. Я выхожу на лестничную клетку, чтобы он не слышал воплей, доносящихся из нашей квартиры.

Дело в том, что перед смертью Лариса Дмитриевна составила завещание, в котором оставила свою квартиру (которую она сдавала) и дачу своего мужа-профессора Эдику. Хоронили мы Ларису Дмитриевну втроем – я, мама и Эдик. А уже после отпевания выяснилось, что у Ларисы Дмитриевны есть какие-то дальние-дальние родственники, которые пришли сейчас к нам и очень негодуют по поводу завещания. Они требуют, чтобы Эдик сдал анализы на наркотики, и грозятся полицией.

А Павел Владимирович как раз хотел в гости зайти. Я огорчаю его своим отказом. Обещаю встретиться с ним, как только мы выгоним родственников Ларисы Дмитриевны. Он грустно вздыхает, так грустно, что мне становится его жаль.

– Кеш, хочешь новое? – говорит мама.

Она сидит с ногами на стуле. Все двери нашей квартиры открыты настежь, ведь теперь мы живем одни – Ларисы Дмитриевны больше нет, а Эдик сидит за распространение и выращивание наркотиков.

Я киваю. И мама принимается читать. Она всегда читает так, как будто рассказывает о самом важном. Как будто мой отец стоит где-то в глубине комнаты и внимательно ее слушает, а она ищет его глазами:

Мама никогда не пишет обо мне. Она думает, что пишет о папе, но на самом деле пишет о себе. Я устал от ее стихов, от ее страхов, от ее мыслей. Я понимаю, что срочно хочу увидеть Женю – единственного нормального живого человека во всем этом вращающемся, как карусель, безумии.

Женя соглашается на встречу неохотно. По иронии судьбы она выбирает для встречи именно тот скверик, где зимой мы столкнулись с моим отцом. Но я так хочу ее видеть, что мне все равно. Мы обнимаемся при встрече, а потом она почему-то долго молчит. Я пытаюсь завязать разговор:

– Дружище, так давно не виделись с тобой, дружище, чем занималась это время?

– Да так, – неопределенно отвечает она.

– Пора бы поиски жениха для мамы продолжить… – как бы между прочим говорю я.

Женя не смотрит мне в глаза. Задумчиво жует нижнюю губу, это делает ее немного похожей на красивого и чуть-чуть грустного жирафа.

– Кеша, послушай, – начинает она.

И вот в зеленом цветущем скверике в самый разгар лета пропадает весь воздух и становится совсем нечем дышать. Я на всякий случай зажмуриваюсь, и ее голос звучит в темноте.

– Кеша, я уезжаю. Учиться. Не знала, как тебе сказать. Вот.

Я открываю глаза. Вот она, Женя, сидит рядом со мной, сгорбившись, на самом краю скамейки. Закрываю глаза – нет Жени.

До меня долетают только какие-то обрывки фраз.

– Кеш, ну не молчи. Просто… Родители… Англия… Школа искусств… Интернет… Можно переписываться…

Я снова открываю глаза. Хочу что-то сказать, но воздух не выталкивается из легких, голос получается такой сиплый, что я его не узнаю.

– Когда? – глухо говорю я.

Женя отворачивается.

– Завтра. Прости. Я просто не знала, как лучше сказать.

Женя уходит первая. Я дохожу до дома пешком, но вдруг понимаю, что не могу туда подняться, не могу видеть маму, не могу слушать ее стихи. Иду к метро, еду на другой конец города, иду по спальному району, поднимаюсь на шестой этаж. Дверь мне открывает старушка в застиранном халатике.

– Мальчик, тебе чего? – спрашивает она.

– А Леонид дома?

– Ленечка, к тебе какой-то мальчик! – Поворачивается ко мне. – Проходи, мальчик, вон там тапочки под комодом.

Моя бабушка провожает меня на маленькую грязную кухню, стыдясь, убирает со стола пустые бутылки. Шаркающими шагами выходит из кухни, оглядываясь на папу: мол, все ли в порядке? А, да, за столом сидит мой отец. Он курит. Я сажусь на табуретку напротив него, тянусь к его «Альянсу», он пожимает плечами. Затягиваюсь и тут же кашляю. Вкус просто отвратительный. Тушу сигарету о пепельницу, сделанную из жестяной банки из-под пива.

Мы молчим. Я молчу, молчит мой отец, молчит весь мир вокруг и внутри нас. Я не знаю, сколько мы так сидим, время теряет свой смысл. Я понимаю, что пора бы уже встать и уйти, но не нахожу в себе для этого сил. Мы сидим. Потом силы все-таки находятся, и я ухожу. Папа молча провожает меня до двери.

Домой я иду пешком. Медленно, потому что я не хочу туда идти. В кармане звонит телефон. Это Павел Владимирович. Я беру трубку, говорю «алле» и вдруг начинаю плакать.

Мы с Павлом Владимировичем сидим в кафе, передо мной стоит огромная кружка какао, сам Павел ничего не ест и не пьет. Он внимательно меня слушает, а я рассказываю ему все – о маме, о Жене, о Ларисе Дмитриевне, о Пушкинских Горах. Я уже не плачу, вернее, слезы еще текут, но они не оставляют белых полосок на щеках. Он слушает меня очень внимательно, не перебивая.

Потом я умолкаю. Некоторое время мы сидим и слушаем музыку в кафе, наблюдаем за людьми. Потом Павел Владимирович берет меня за руку, – у него очень сильное, крепкое рукопожатие.

– Иннокентий, послушай меня внимательно, – говорит он. – Я очень сильно люблю твою мать, вот уже пятнадцать лет. Я жизнь готов отдать за то, чтобы она была счастлива. Если есть хоть один шанс… как-то участвовать в вашей с мамой жизни. Если есть шанс – только скажи!

– Пойдемте к нам? Пойдемте прямо сейчас? – спрашиваю я.

Он какое-то время колеблется, потом машет рукой и весело кивает.

– А ничего, что время уже позднее? – спрашивает он.

– Нет, нет, сейчас, прямо сейчас…

– Мам, мама, у нас гости! – с порога кричу я. Оборачиваюсь к Павлу Владимировичу. – Ну что же вы, проходите, не стесняйтесь! Пойдемте на кухню, чай заварим!

Мама выходит из комнаты, завернувшись в большой пуховый платок. Она такая красивая с распущенными волосами.

Павел Владимирович, стесняясь, садится за стол. Когда входит мама, он, волнуясь, встает, чуть не опрокинув стоящую рядом табуретку.

– Мама, сюрприз!

Мама непонимающе смотрит на меня:

– Кеш, это что, шутка такая?

– Мама, мам, это Павел Владимирович, твой одноклассник, врач, он в командировку в Питер приехал…

Мама молчит.

– Мама, мамочка, ну не молчи, пожалуйста!

– Кеша, здесь никого нет.

Я оборачиваюсь к столу. На том месте, где только что сидел Павел, – пусто. Выбегаю в коридор – нет ни его ботинок, ни портфеля. Ноги становятся ватными. Я возвращаюсь на кухню. Мама крепко обнимает меня, кутает в свой платок.

– Все будет хорошо, Кеша, все будет хорошо.

Мы стоим так долго-долго, и я чувствую, что мы с мамой – единое существо, даже наши сердца бьются одинаково. Мы оба одинаково вздрагиваем от звонка в дверь.

На пороге стоит отец.

Я поднимаюсь на последний – мансардный – этаж элитной московской многоэтажки. Я учусь в университете, но сейчас летние каникулы, и я приехал в Москву по одному очень важному делу. Стою перед дверью в квартиру, которая занимает собой весь этаж. На двери висит табличка: «Скука – великий грех, ибо скука порочна и нечестива». Тянусь к дверному звонку. Опускаю руку. Снова тянусь. Спускаюсь по лестнице шагом человека, которому некуда больше спешить, прощаюсь с консьержем и выхожу на залитый солнцем двор.

За дверью квартиры, в которую я так и не позвонил, Женя проявляет фотографии. На ее столе лежит потрепанный, весь в закладках, сборник стихов Лизы Белых, над компьютером – доска с кучей приклеенных к ней фотографий. На одной из них запечатлена она сама семь лет назад, в Петербурге, с подружками и человеком в костюме смешной желтой курицы, который декламирует стихи.

Я сижу в классе и пишу стихотворение. Писать стихотворение очень трудно, во-первых, потому, что главное, чтобы никто не увидел, как я это делаю (позор!), и я прикрываюсь учебником; во-вторых, мне никак не подобрать рифму.

Я так увлечен, что не замечаю, как в класс заходит учительница. И как приводит новенького за собой. И как ему некуда сесть, и что единственное свободное место – рядом со мной. Все это я пропускаю, потому что меня не устраивает рифма «моллюски».

И только когда он неожиданно говорит: «Цветы, цветы цветут», я замечаю, что на меня смотрит весь класс. И что все смеются. Вот так всегда.

Я решаю никогда не разговаривать с новеньким. Но у меня не получается. Приходится сказать ему: «Тут сидит мой друг».

– Тут сидит мой друг Тима, – говорю я.

Но Тимы нет, поэтому тут сидит новенький. Он очень спокойно ведет себя для человека, который только что пришел непонятно откуда и у которого тут нет друзей.

Учительница пишет на доске английские глаголы и говорит, что они неправильные.

– Зачем тогда их писать, если они неправильные, – обращается ко мне новичок.

Я пожимаю плечами, я же решил с ним не разговаривать. Смотрю на него из-за своей баррикады из учебника и подставки для книг.

Я понимаю, что стих дописать так и не получится, и бросаю это гиблое дело. Хочу убрать тетрадку, но новичок просит дать ему посмотреть. Мне уже нечего терять, меня и так считают дураком и смеются надо мной. Я делаю вид, что мне все равно, и протягиваю ему тетрадь. Он не собирается возвращать ее мне. Так всегда и бывает, если тебе не повезло с весом. Дело в том, что у меня крупные кости, и поэтому кажется, что я толстый. Новичок, в отличие от меня, очень круто выглядит – ни намека на лишний вес. Вздыхаю.

Звонок. Я хочу скорее уйти, но учительница останавливает меня, спрашивает, почему не пришел Тима. Сегодня первое сентября, все школьники должны учиться. Пожимаю плечами.

Новичок догоняет меня в раздевалке, где я переобуваю сменную обувь. Сам-то он пришел без сменки, что является еще одним доказательством того, что он «крутой». Сейчас начнет смеяться. Втягиваю шею в плечи.

Он улыбается и протягивает мне мою тетрадку.

– На, – говорит он.

Я молчу.

– Давай дружить, – говорит он.

Я не верю, что он хочет со мной дружить, и жду подвоха. Но он хлопает меня по плечу и уходит. Так просто? Кладу тетрадку в полиэтиленовый пакет, который у меня вместо рюкзака, выхожу из школы. Потом не выдерживаю и снова достаю тетрадку. Осторожно открываю.

Я улыбаюсь.

– Тебе он точно понравится, – говорю я.

Новичок не нервничает, а спокойно идет рядом со мной, оглядывается по сторонам. А я вот волнуюсь, мне хочется произвести на него впечатление.

– Не знаю, почему он не пришел сегодня, может, забыл?

Шутка получилась излишне заискивающей. И не смешной. Но новичок улыбается, у него получается очень классно улыбаться, и вообще он весь классный, даже форма на нем сидит гораздо лучше, чем на мне.

– Напротив меня живет, – как бы между прочим поясняю я.

Новичок спокойно идет и молчит. Мне очень хочется как-то его разговорить.

– Он мой лучший друг. Мы дружим всю нашу жизнь! Его зовут Тима.

И я вдруг понимаю, что до сих пор не знаю, как зовут новичка. Вот глупо! Но он как-то сразу все понимает и улыбается:

– А меня Ваня.

– Меня Юриком, – мямлю я, и тут он останавливается и жмет мне руку, это получается у него просто восхитительно, так солидно, как будто мы совсем взрослые.

Мы стоим перед Тиминым окном, и я, собравшись с духом, кричу: «Ти-ма». То есть это мне кажется, что я кричу, а на самом деле как-то сдавленно пищу. Все потому, что во дворе – люди, а еще я стесняюсь новичка. Но он расставляет ноги поудобнее, складывает руки рупором и громко кричит:

– Ти-ма вый-ди, Ти-ма, вый-ди!

Вместо Тимы в окне появляется Тимина бабушка. Она кидает в форточку ключи, Ваня ловит их прямо на лету, и я не могу сдержать восхищенного вздоха.

Тимин дом старый и какой-то толстый – трехэтажный, с широкой лестницей и парадной, которая запирается на ключ. Квартира же, наоборот, узкая и высокая, в смысле – высокие потолки и слишком много мебели. А еще там как-то узко, потому что много народу, – Тима, его бабушка и дедушка, Тимины соседи и какая-то худая, незнакомая мне женщина с большими блестящими глазами. Тима выглядит как-то потерянно на фоне всего этого многообразия тел и предметов. Он ведет нас в свою комнату и аккуратно прикрывает дверь. Я знакомлю его с Ваней, стараясь уследить сразу и за его, и за Ваниной реакцией.

Мы трое молчим.

– А чего ты в школу не пришел?

Тима ничего мне не отвечает.

Ваня с интересом оглядывается вокруг. Весь его вид говорит о том, что ему интересно и хорошо.

– Что за тетка там, на кухне?

Я стараюсь, чтобы мой голос прозвучал небрежно и по-взрослому. Тиму же передергивает, когда он слышит это «тетка». Он смотрит на стены своей комнаты так, как будто видит их впервые.

– Это… мама моя, – наконец с неохотой признает он.

– А… в школу-то ты чего не пришел?

Мне же надо было что-то сказать!

– Да так… – неопределенно тянет Тима.

Мы снова молчим. В комнате слышно, как совсем не по-осеннему поют во дворе городские птицы.

И тут Ваня говорит, что нам пора. Тима кивает, не отрывая взгляда от стен. Я в очередной раз восхищаюсь – какой же Ваня классный, мне бы не хватило духу вот так вот легко найти выход из этого положения. Тима выходит с нами на лестницу, и когда Ваня уже начинает спускаться, он хватает меня за локоть, тараторит шепотом:

– Мама меня забирает, с собой, на Валаам, я теперь не буду в школу ходить!

Я оглядываю его с головы до ног, ведь и вправду, он же очень похож на ту женщину – худой, высокий, с большими, вечно испуганными глазами.

– Жалко, – неуверенно мямлю я.

И тут Тима почему-то радуется, отряхивается как-то, как будто я сказал ему что-то приятное и как будто он вовсе не уезжает отсюда неизвестно куда.

– Да, да, мне тоже! – горячо кивает он. – Мне тоже ужас как неохота, чтобы я уехал! Ну, пока!

Домой я прихожу только вечером. Мамы нет, и спать меня укладывает отец.

– Ты спи, а я, пока матери нет, в автоматы схожу сыграю, – говорит он.

– Пап, стой! Я хочу у тебя спросить… так странно было сегодня: Тима уезжает, а Ваня, ну, новичок, приехал сегодня, столько всего сразу за один день… э…

– Изменилось?

– Да! Странно, да?

– Да, – говорит папа, – так оно и бывает: все течет, все меняется…

Он на ощупь пытается попасть рукой в рукав куртки.

– Пап, а мама куда ушла?

Но он меня не слушает.

– Все течет, все меняется, да, да, все меняется, – бубнит он себе под нос.

После школы я иду к Ване. Его квартира – полутемная и огромная – и похожа, и непохожа на нашу. Меня восхищает то, как он так запросто проходит по длинному коридору, не разуваясь, кидает на ходу рюкзак. Мы идем с ним сразу на кухню, он берет со стола печенье, не помыв руки, и это тоже меня удивляет.

– Бабушка, дедушка, мама, отчим, я, дядя и дядина любовница… – перечисляет он.

Я стыдливо признаюсь, что мы живем в коммунальной квартире. Ваня не обращает на это внимания. Мы обедаем печеньем, хлебом с кетчупом, компотом, мне это тоже нравится, я говорю, что дома мама непременно заставила бы меня есть суп.

– У нас никто не готовит, – поясняет Ваня.

Потом мы идем в комнату его мамы и отчима и смотрим телевизор. Потом играем в бой подушками. В квартире кроме нас – никого, и через мутные стекла льется солнечный свет, я замираю с подушкой в руках и смотрю на то, как красиво танцуют серые пылинки. Ваня спрашивает меня, в чем дело, но я не говорю ему. Мы еще не настолько друзья, чтобы давать ему поводы для смеха.

Он предлагает мне пойти во двор и познакомиться там с мальчишками, может, поиграть в футбол, но я тушуюсь и, стесняясь, отказываю. Мой вес не располагает к подвижным играм. Но Ваня тактично кивает.

В самый разгар нашей игры в разведчиков, когда я бегу по темному коридору в чьем-то длинном пальто со шваброй (которая играет роль автомата) в руках, дверь открывается, и в квартиру входит высокий милиционер с какой-то женщиной. Я очень боюсь милиционеров и цепенею от ужаса.

– Не бойся.

Это Ваня уже рядом со мной. Он говорит милиционеру «привет», вот так, запросто, ну что за бесстрашный человек!

– Дядя Лека, Оля, это мой друг Юрик, – просто говорит он.

Мы пьем чай все вместе, и Ваня тихонько рассказывает мне, что вся его большая семья работает в милиции, мама милиционер и отчим – тоже, бабушка работает в детской комнате милиции, дедушка, правда, на пенсии. А дядя – тоже милиционер.

Ванин дядя целуется на диване с Олей, не стесняясь нас. Ваня не обращает на это внимания, а я, стесняясь, смотрю в свою кружку с чаем и пью его торопливо, обжигаясь.

Перспектива увидеть столько милиционеров, вернувшихся домой, меня пугает, и я собираюсь уходить.

Дома я хочу посоветоваться с папой.

– Пап, а вот почему так странно: один друг уходит, а другой – появляется? – начинаю я.

Но папа снова собирается «поиграть в автоматы», он уже успел выпить. Мать не отпускает его, и разгорается скандал. Мама кричит и не стесняется в выражениях. Я изо всех сил стараюсь стать невидимкой, но у меня это плохо выходит.

Мама негодует по поводу отсутствия у папы работы. Папа что-то мямлит ей в ответ (в этом мы с ним очень похожи, я тоже пугаюсь, когда на меня кричат), но все же во время особенно громкого маминого монолога он успевает пробраться к выходу из комнаты – в коридоре мама кричать не будет, потому что там уже стоят соседи, чтобы посмотреть, что тут у нас произошло.

С мамой разговаривать нет никакого смысла. Она не обращает на меня внимания, сердито хлопает дверью и уходит на кухню. Я сажусь на свое кресло-кровать и принимаюсь за учебники.

Я стою посреди класса и плачу. Хорошо еще, что уроки кончились и одноклассники не видят моего позора. Надо мной грозно нависает наша учительница, рядом с ней стоит директор. Рядом со мной – мой друг Ваня. Так мы и стоим в пустом классе – двое на двое. На моей голове – пустой круглый аквариум, поэтому мой плач получается глухим и гулким.

– Может быть, позвать медсестру? – неуверенно спрашивает у директора учительница.

– Да разбить надо на фиг… идиоты! Зачем вы это сделали?! Кретины!

Директор сердится, учительница нервничает, я реву и только Ваня, как всегда, спокоен.

– Это я придумал, извините, – как ни в чем не бывало говорит он.

Как будто мы обсуждаем погоду. Я восхищаюсь Ваней через запотевшее стекло аквариума и свои потоки слез.

– Да зачем?! – говорит директор. – И куда вы вообще дели рыбку?

Ваня закуривает. И я, чтобы не отстать от него, тоже прошу сигарету, хотя и делаю это впервые в жизни; я стараюсь затянуться так, чтобы было видно, какой я профессиональный курильщик. Я незаметно оглядываю группу ребят, с которыми мы стоим. Мне бы хотелось пойти куда-нибудь вдвоем, не стоять здесь, но Ваня, как обычно, в центре внимания, а я – в его тени, и увести его отсюда просто нереально.

Я говорю, что мне пора домой. Говорю тихо, но Ваня слышит и охотно вызывается проводить меня.

– Чего ты такой? – спрашивает он меня по дороге.

– В смысле?

Я делаю вид, что не понимаю, о чем он.

– Мне правда домой пора, мать все время ругается, что я у тебя целыми днями торчу.

– Да нет, я не о том. Ну, ты понимаешь. Ты это… интровертик.

– Да не интровертик, а интроверт тогда уж.

Я улыбаюсь.

Перед тем как уйти, Ваня зовет меня куда-то, к кому-то, в чью-то квартиру – на следующие выходные. Говорит, что уже решил – мол, я пойду с ним. Я пожимаю плечами. Улыбаюсь: хорошо, что у меня есть такой друг.

Входя в квартиру, я думаю, что пришел раньше всех. Спокойно открываю дверь в нашу комнату. И вижу маму и всех наших соседей. И мама плачет. И пьет что-то из маленькой рюмочки.

И мне говорят, что моего папы больше нет.

– В кино похороны совсем по-другому как-то показывают, – говорит Ваня.

– Пойдем на лестницу, – говорю я.

Мне невыносимо в нашей квартире, где много незнакомого мне народа; мы сидим на полу в коридоре, и я – как маленький – вижу одни ноги – женские, мужские, проходящие туда-сюда. И мне тяжело говорить, Ваня спрашивает меня о чем-то, я открываю рот, и у меня не получается ничего сказать.

На лестнице темно.

– Просто пьяного, на улице, ножом? – спрашивает Ваня.

Я киваю. Мы стоим и молчим, и ничего не происходит. Я хочу уйти отсюда, и Ваня это как-то чувствует.

– Пошли ко мне, – говорит Ваня.

Оглядываюсь на дверь в нашу квартиру, там поминки, шум, возня. И я киваю. Ваня начинает спускаться по лестнице не оборачиваясь, и я плетусь за ним, ступенек не видно, кажется, что мы спускаемся не на первый этаж, а просто в темноту.

Под подушкой звонит будильник. Я выключаю его, не открывая глаз, но бабушка уже распахивает дверь, кричит, что пора вставать. Рядом со мной спит Юра, я смотрю на него с завистью, ему не надо подниматься в такую рань.

Я бреду на кухню. Все в квартире видят седьмой сон, и только я да бабушка сидим на кухне. Вернее, сижу я, а бабушка наливает себе чай. Закуриваю.

– Ты посмотри, курит! Импотент несчастный!

Бабушка негодует. Я хихикаю. Смешно – импотент. Ей-то откуда знать?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – уже мягче говорит бабушка.

Я вскакиваю, подбегаю к ней, пытаюсь обхватить ее необъятные бока и станцевать танго. Она отбивается.

– Бабушка, у тебя православие головного мозга, ты знаешь об этом?

Бабушка не расположена шутить. Она хочет, чтобы я взял себя в руки и дошел до школы.

– Юра же бросил школу, че, мне тоже нельзя?

Я не дослушиваю тираду, которой она разражается в ответ. Бла-бла-бла, ты не Юра и так далее. Хлопаю дверью.

После школы я стою с одноклассниками у ворот, ведущих на территорию. Девчонки обсуждают какую-то чушь, выделываются перед парнями. Даша гнусавит: «Ва-а-нь, ты слушаешь вообще?» Поворачиваюсь к ней, делаю большие и круглые глаза: «Да что ты говоришь?!» Все смеются. Это просто – быть компанейским, шутить, отвечать, даже не слушая разговора.

Напротив, через дорогу, стоит женщина, почти старуха, ее опухшее лицо кажется мне знакомым, я подхожу к ней.

Это Юрина мать.

Я здороваюсь. Мне зябко и неуютно, хорошее настроение сдувает холодным ветром. Я не знаю, что ей сказать.

– Ну как там мой Юрик? – говорит она.

Я говорю, что все хорошо. Что Юра живет у нас. Еще что-то. Я наблюдаю за ней и вижу, как она постарела. На самом деле мы все изменились, и Юра, и я. Я до того высокий и худой, что стараюсь надевать на себя побольше одежды, я – как капуста. А Юрина мама похожа на нищую, которая просит подаяния у церкви. Мы стоим, и мне очень хочется уйти, но я не знаю, как это сделать. Она, не глядя мне в глаза, спрашивает, не добавлю ли я ей мелочи на «что-то там», и мне становится жутко, совсем жутко, это же Юрина мать. Даю ей несколько десяток и стараюсь уйти до того, как услышу это страшное «спасибо».

Дома я ничего не говорю об этом Юре. К моему приходу он только встает с постели. Одевается. Смотрю на него: да, он тоже изменился – пропал лишний вес, лицо стало замкнутым и злым. Наша одежда очень похожа, мы вообще стали похожими.

Но что касается одежды – так это можно объяснить тем, что моя и его одежда давно уже перемешалась и валяется кучей-малой на полу в моей комнате.

– Чем займемся? – говорю я.

Теперь все изменилась, и это Юра решает, что нам делать, когда закурить, куда пойти.

– У меня дела в центре, а потом можно пойти к кому-нибудь в гости. Но сейчас еще рано.

Юра не предлагает, он всегда просто констатирует то, что мы будем делать. Я не возражаю, меня всегда все устраивает, потому что в большинстве случаев мне все равно. Мы выползаем из дома, только когда уже начинает темнеть, зимой, кстати, темнеет рано, но все равно.

– Может, к Антону завалимся?

Он кивает:

– Можешь сразу к нему, я потом догоню.

Теперь Юра всегда серьезный и никогда не улыбается.

– Да нет, я уж с тобой схожу, мне все равно куда идти.

И именно потому, что мне вечно все равно, мы оказываемся во дворе-колодце, и я стою в арке, на стреме, пока Юра забирает деньги у парня в пижамных штанах и пальто.

Парень выше Юры головы на две, но все равно Юра смотрится больше, увереннее на фоне этого парнишки.

– Блин, это как-то все стремно, – тяну я по дороге к Антону.

Юра коротко качает головой. Он не согласен.

– Я же просто собираю долги, я сам не торгую, – качает головой он.

Несмотря на то что он якобы ничем не торгует, трава у него с собой все-таки, оказывается, есть. Это выясняется уже у Антона, у него там полно народу, кто-то бренчит на гитаре, какие-то милые девочки, и страшные девочки тоже есть. Сам Антон уже вообще ничего не соображает, пытается сделать бульбулятор из стеклянной бутылки перочинным ножом. Я смеюсь, потому что это глупо.

Всучив кому-то свою траву, Юра ищет городской телефон. Слежу за ним. Ко мне подходит знакомиться какая-то милая девочка творческой наружности. Она очень смешно тянет слова, потому что хочет понравиться мне. Я улыбаюсь и киваю, губы девочки открываются и закрываются, но за ее спиной я слышу Юрин голос.

– Алло, мама? Чего трубку долго не берешь? Я завтра денег принесу, будь добра, не нажирайся с утра.

Мне становится немного грустно. Девочка просит дать ей мой номер. Я его не помню, сомневаюсь насчет цифр: «Там дальше 7… или 8», но она очень хочет со мной как-нибудь еще встретиться, поэтому старательно пишет. Какая разница, «7» или «8»? Тогда она настаивает на том, чтобы я записал ее телефон. Закатываю рукав, смотрю на часы – уже почти полночь.

– Мы тут остаемся на ночь, – говорю я, наблюдая за ее реакцией. – Ты где живешь, может, тебя проводить?

Но она тоже неожиданно решает остаться. Я усмехаюсь, все в жизни удивительно просто. Мы с ней уходим из кухни искать какую-нибудь комнату потише. За моей спиной Антон ругается на бутылку, которую никак не получается переделать в бульбулятор.

Сижу в классе, слушаю плеер. «Пинк Флойд»: «Учителя, оставьте детей в покое», а-та-та. Все пытаюсь пристроить голову на изгибе локтя так, чтобы вздремнуть. Я все время хронически не высыпаюсь. Не получается. Лицо парня, сидящего рядом, кажется смутно знакомым, всматриваюсь. Где-то я его видел.

– Это… извини за тупой вопрос, а ты всегда тут учился?

Я изображаю серьезность и заинтересованность, у меня всегда это получается просто великолепно. Он покупается на мой голос, смотрит на меня так, как будто мне и вправду интересно, кто он, откуда, что здесь вообще делает.

– Ну, знаешь, это смешно на самом деле вышло. Я тут учился, э… раньше. А теперь вот вернулся, типа того.

Что-то я такое помню. Но – не совсем.

– Ты знаешь Юрика? – говорю я.

И тут он прямо расплывается в довольной улыбке, кивает.

– Я Тима, – говорит он.

Все просто.

– Ну клево, – говорю я и снова пытаюсь заснуть.

Тима хочет увидеться с Юрой. Я информирую его о последних новостях из нашей с Юрой жизни, например, о том, что Юра сейчас где-то шляется и можно будет потусоваться с ним где-нибудь вечером. Тима оглядывается по сторонам так, как будто приехал с необитаемого острова. На самом деле это не так уж далеко от истины.

– Я жил с мамой на Валааме, в монастыре. А теперь вот видишь, какая фигня: девятый класс, надо что-то дальше делать, поступать там…

– Поступать – совершать поступки, да, да? – заговорщицки говорю я так, как будто цитирую какую-нибудь классику.

Тима радостно кивает, он не понял, что я шучу, совершенно серьезно спрашивает меня, кем я буду, когда вырасту.

– Президентом. Или владельцем птицефабрики.

– Так ты не решил еще?

– Да мне просто по фиг.

Бабушка безутешна. Дед ушел к какой-то другой даме сердца, причем, по словам бабушки, эта дама молода и имеет весьма «нелицеприятную» наружность. Я делаю вид, что мне жутко интересно. Ну на самом деле мне и вправду интересно, конечно.

Но вот бабушка переходит с дедушки на меня. Ей почему-то чудится, что я весь в деда, а, следовательно, вырасту пьянью, нахалом и вообще подонком.

– И импотентом, – напоминаю я.

Бабушка кивает, она думает, что как раз в этот момент я уже начинаю раскаиваться и становиться на путь истинный.

– Вот и дядя твой вообще от рук отбился с этой, как ее… Светой.

– Светлана шикарная женщина, лучше, чем Ольга, – не могу не отметить я.

– Ты позвонил в турфирму?

О, бабушка, спасибо, – напомнила.

– Не-а, но позвоню. И вообще… ба, а ты не боишься, что на тебя нападет мумия, а я в силу своей тупости и слабости не смогу тебя защитить?

– И юмор у тебя – того. Весь в деда, весь в деда…

Долгожданная встреча друзей оказалась нудной и напряженной. Юра ничего рассказывать не хочет, Тима так вообще – стесняется. Стараюсь как-то их расшевелить, идет все туго. Тима не курит, а от пива его тошнит, и я милостиво соглашаюсь допить его порцию. Да и в баре ему как-то неуютно.

– Вот ты жил в монастыре, а в Бога веришь?

Тима краснеет.

– Не так, чтобы очень, – говорит.

Юра вообще молчит, Бог ему до лампочки. Потом говорит, что ему пора, и уходит, и мы остаемся с Тимой вдвоем.

– Пошли в кафе.

– В какое?

Тима по-монастырски недоверчив!

– Да без разницы в какое, познакомимся с кем-нибудь.

– С кем?

– Да откуда я знаю? Просто придем и встретим новых людей, совершим пару-тройку подвигов, ну, чего?

Тима вял и нерешителен. Он даже не может отказаться, хотя я вижу, как ему не нравится эта затея. Мне так все равно, что ему там не нравится. Так что он плетется следом.

По дороге он, видимо, проникается ко мне симпатией. Сообщает доверительно: «Юра стал каким-то совсем другим, я его не узнаю». Пожимаю плечами.

– Ты мне лучше скажи, ты «Пинк Флойд» любишь?

Сидим за столом у Тимы.

– У меня вся жизнь какое-то одно длинное застолье получается, – смеюсь я, но Тима не видит в этом ничего смешного.

У него в квартире теперь тоже все по-другому. Бабушки и дедушки больше нет, прихожая вместе с коридором превратилась в комнату, переходящую в кухню, тут же стоит диван, где спит его мама. Такой вывод я делаю потому, что диван разобран и я вижу светлое постельное белье в мелкий цветочек. Его мама накрывает на стол.

– Жаль, Юрочка с вами не зашел, – сокрушается она.

Вид у Тиминой мамы болезненный. Я оглядываю ее картины, которые окружают меня со всех сторон, – висят на стенах, стоят вдоль плинтусов. У картин вид не лучше, чем у Тиминой мамы, – она рисует только людей, но почему-то без лиц. И вот эти безликие люди стоят и куда-то смотрят. Или сгибаются, как будто у них болит живот. Или идут куда-то, кто один, кто с несколькими другими людьми.

Тут к столу выходит очень толстый дядька с бородой. Тима и его мать встают и садятся обратно только тогда, когда он кивает им и сам чинно усаживается за стол. Стул в ширину несколько меньше, чем сам дядька.

– Это, Ванечка, наш батюшка, отец Борис! – радостно объявляет Тимина мама.

После такого объявления есть мне расхотелось совершенно, да и сам Тима, видно, не рад появлению отца Бориса во главе стола. Он вяло ковыряет плов вилкой. Отец Борис налегает на еду, а Тимина мама так вообще не ест.

– Я никогда не ем, – говорит она, и я даже не удивляюсь, глядя на ее сутулую фигуру, примостившуюся на краю стула.

Идем с Тимой обследовать квартиру. Оказывается, одну комнату – бывшую Тимину – занимает отец Борис, в другой – мамина мастерская, в которой спит Тима, а мама живет в кухне-прихожей.

Тимина комната мне нравится, потому что там вообще нет мебели, а ковер пропитался краской настолько, что похож на что угодно, только не на ковер.

– Это, можешь курить, если хочешь. Тут так пахнет разбавителем, что табак не чувствуется, – говорит Тима.

Я киваю и достаю сигареты. Мне интересно.

– Слушай, а этот отец Борис – мамин бойфренд, что ли?

– Что ты! – пугается Тима, прикрывает дверь, как бы не услышали на кухне. – Он это… с Валаама. Приехал с нами, ему как бы жить негде. Мама говорит, большая честь, что батюшка у нас остановился.

– Православие головного мозга…

– Что?

– Нет, ничего. Сынок, не зря тебя назвали Людвигом, давай играй.

– Я тебя не понимаю.

– Ничего страшного, я тоже себя не понимаю.

Когда я пытаюсь незаметно выскользнуть из Ваниной квартиры, меня ловит его бабушка. Хочет поговорить. Вот я с ней говорить совсем не хотел, но теперь – придется. Мы проходим на кухню. Кроме нас, дома никого нет, нашла ведь время, подкараулила.

– Юрик, ты нам как родной, – начинает она.

Я настораживаюсь – сейчас начнет читать мне морали. Ничего не говорю, она ведь хочет, чтобы я ее выслушал, наверное, чтобы даже сделал выводы. Я пытаюсь придать своему лицу открытое и честное выражение, но, судя по тому, как она смотрит на меня, я совсем разучился это делать.

– Юра, я буду с тобой откровенна. Посмотри, куда ты катишься. Живешь с нами, мать свою совсем забросил, в школу не ходишь.

Я стараюсь кивать: мол, да, это все ужасно, я понимаю, так жить нельзя.

– Но это все не мое дело, вот не интересует меня то, как ты живешь, пусть и живешь в моем доме.

А вот это для меня неожиданно! Удивляюсь.

– Я переживаю только за своего внука, за Ванечку.

Ну, понятное дело, бабушка, я вам никто по сути. И так долго меня терпели.

– Ваня тебя боготворит. Шляется с тобой где попало. Ты думаешь, я не знаю, чем вы занимаетесь? Я в детской комнате милиции двадцать лет проработала! Ваниным родителям до этого всего дела нет, а вот я все вижу. Уже решено – Ваня со следующего года в СВУ идет. А ты – съезжаешь отсюда куда хочешь. И держись от моего внука подальше. Я тебя сейчас не гоню, у тебя есть несколько месяцев, чтобы взять себя в руки. Я понятно выражаюсь?

Киваю. Да, понятно. Я все понял. Еще раз киваю, да, разговор останется между нами, да, я сделал выводы. Она закрывает за мной дверь, и поэтому я не могу хлопнуть дверью. Но очень хочу. Поэтому бью стену в подъезде, кулаком. Стена в трещинках, и на костяшках остаются чешуйки краски вперемешку с белой пылью, не знаю, с известью, что ли?

Вечером я еду в центр с двумя парнями: один молчун, второй – невротик, прямо как в анекдоте. Невротик соответственно нервничает. Спрашивает, почему мы все вместе едем, подозревает, что я не один, потому что могу не справиться. Я не отвечаю. Молчун соответственно тоже, на то он и молчун.

Знакомый двор. Недалеко отсюда живет Антон. Да и сам товарищ, к которому мы приехали, тоже мне знаком – знаем, сталкивались. Мы были здесь с Ваней, я предупреждал этого парня.

Он как-то очень уж спокоен для человека, который уже полгода не отдает деньги. И улыбается чересчур нагло. Кивает, когда я говорю, но смотрит на меня слишком надменно.

Я слышу голос Ваниной бабушки.

После того как я первый раз ударил этого парня в живот – пуховая куртка, мягкое «плюх», – невротик дал стрекача. Мимо молчуна, стоявшего на стреме в арке, как когда-то стоял Ваня.

Я заплакал. Я не замечал, как плакал, я стоял и смотрел на него, и он пытался сказать мне что-то, я не понял, поднял руки к лицу – ну да, слезы, я плакал, и пришла злость – я плачу, он видит, как я плачу, и ярость – откуда она взялась? Я толкнул его, когда он схватился за край моего рукава, моей одежды.

Я бил его, он упал, а я бил его, и он так странно двигался, плавно, что-то кричал мне, я ударил его ногой в живот, мягкое «плюх» – на нем было много одежды, как капуста, и он дернулся от удара, он замер, и я посмотрел – его голова, она ударилась о край песочницы, об какую-то скобку, он замер, и вокруг его головы – как нимб – расползалось темное пятно.

Я открываю дверь в квартиру. Мамы нет, смотрю – опять не застелила постель. Раздеваюсь, отгибаю край простыни и осторожно присаживаюсь. В квартире сумерки, и из темных углов на меня смотрят страшные мамины картины. Вздыхаю. Включаю телефон, проверяю автоответчик.

– Але, Тима! Привет, это Маша. Встретимся вечером, жду с нетерпением.

Улыбаюсь. Квартира уже не кажется мне такой унылой. Иду к себе. Прохожу в свою комнату, вернее, в мамину мастерскую, кладу в угол сумку.

– Сынок.

Я вздрагиваю. За холстом сидит мама, на своем детском стульчике, она вся сжалась, правое плечо намного выше левого, она курит.

– Тима, сынок.

Я вздыхаю. Ну вот, опять. У меня окончательно портится настроение. Подхожу к маме, помогаю ей встать, уговариваю пойти на кухню. На кухню она с моей помощью идет, а вот свет включать отказывается.

– Мне страшно, сынок, – шепчет мать. – Что мне делать, Тим?

– Ну вот мы свет включим, и сразу станет не страшно.

Мне самому противно от того, как звучит мой голос. Как будто я говорю с глупым малышом, а не со своей матерью.

– Нет!

Она произносит это свое «нет» громко и резко, а потом снова переходит на бормотание.

– Не надо свет, я слышу, как гудит электричество, от этого у меня болит голова.

Я начинаю подозревать, что мама не принимает свои таблетки, спрашиваю ее об этом. Ну да, так и есть.

– Батюшка говорит, таблетки – зло, сынок. Я с Божьей помощью и так как-нибудь. Ты посиди со мной, а я прилягу. Мне очень страшно, Тима, – уже снова громко.

– Конечно, мама.

Она, не раздеваясь, ложится в кровать, а я встаю («Тима, ты куда?!»), чтобы поставить чайник и позвонить – сказать, что я никуда сегодня не пойду.

Я просыпаюсь от звонка в дверь. Ничего не понимаю, темнота, ночь. Из соседней комнаты слышен храп отца Бориса. В дверь снова звонят, я бреду в темноте на кухню, после сна у меня плохая координация движений. Мама тоже проснулась, но она не встает, включаю свет. У мамы подушка отпечаталась на щеке, она моргает от верхнего света.

Снова звонят. Я смотрю в глазок и вижу Юру.

Открываю дверь. Юра стоит и смотрит на меня и не может ничего сказать, он открывает рот, как будто бы произносит какие-то слова, но на самом деле он не издает ни звука.

Я понимаю: что-то случилось.

– Что-то случилось, – говорю я.

Он пытается взять себя в руки, а потом говорит: «Тима».

И все.

Я соображаю, что надо выйти на лестницу. На лестнице – тоже темно, и в этой темноте Юра хватает меня за запястье, я вздрагиваю: «Холодная!»

Он закуривает и садится прямо на каменный пол. Я прислоняюсь к стене, в темноте я вижу только Юрин силуэт на фоне окна. Я молчу и жду. Во дворе у какой-то машины сработала сигнализация.

И Юра начинает что-то говорить. О том, что я его друг и что-то еще про детство. Он бормочет себе под нос почти как мама, и до меня долетает только: «Помнишь, в детстве», «Папа, убийство», «Все просто», что-то еще в этом духе.

– Помоги мне, – вдруг говорит Юра.

И я отвечаю, да-да, конечно, что угодно.

– Я, – говорит Юра и замолкает.

– Я, – опять начинает он.

Сигнализация снова громко пищит во дворе.

– Мне кажется, я. Уме… умре… погиб.

– Что? Кто погиб? Юрик, я не…

– Человек. Погиб человек.

И он снова замолкает. Я делаю шаг к нему навстречу, но в темноте мне ничего не видно, я не знаю, где он, мне кажется, что его вообще здесь нет, и я стою на лестничной клетке один.

– Что мне делать, Тим?

Не дождавшись ответа, он вскакивает и сбегает вниз по лестнице, и я слышу, как дверь на улицу хлопает, и еще я вижу след от света перед тем, как она хлопает, мне кажется, что эта полоска света остается, даже когда дверь уже закрылась.

Когда Ваня появляется в классе, я вскакиваю, чуть не смахнув учебники с парты, и подбегаю к нему.

– Куда вы пропали? Где Юра? Неделю назад он пришел ко мне ночью…

Я тараторю и заикаюсь – это так всегда, когда я волнуюсь. Ваня хмурится и кивает – потом поговорим. Тут я неожиданно для самого себя говорю:

– Давай сейчас уйдем с уроков.

Он удивленно оглядывает меня этим своим взглядом – якобы внимательным, выпучив глаза, – и кивает.

Но расспросить его сразу не получается. Приходится терпеливо ждать, когда он купит себе пиво в ларьке. И прямо с пивом в одной руке, с сумкой в другой и с сигаретой за ухом идет быстрым шагом вперед по линии. Я плетусь следом, едва ли не подпрыгиваю от нехороших предчувствий, а еще – от того, что идет он и вправду быстро.

Ваня идет и осматривает дома, заглядывает в окна проезжающих мимо машин.

– Ты знаешь, Юра у нас работает, да? – начинает он.

Мне хочется остановиться, остановить его, посмотреть ему в лицо, но у меня не получается это сделать, и мы идем.

– То есть он сам не торгует, а как это самое… в общем, если кто-то не хочет платить, то Юра и еще там чуваки, они приходят за деньгами.

Он наконец-то останавливается перед светофором, и я могу заглянуть ему в глаза. Но лицо у Вани очень спокойное, счастливое – как обычно; он даже не хмурится. И это на самом деле меня пугает.

– И вот тогда они э… не рассчитали просто. Юра и еще два чувака. И тот чувак, который не платил, он, короче, это. У него переломы там какие-то. Он это…

– Господи, да что?!

Загорается зеленый, и Ваня переходит дорогу, а я остаюсь стоять на месте. Потом догоняю его.

– Так что?!

– Да что ты заладил, «что» да «что»?! Помер он, ясно?!

Потом мы идем молча. Я не выдерживаю первым:

– И что теперь?

– Да там, короче. У меня же отчим подполковник МВД… надо как-то это, ну отмазать Юру, что ли.

– Как отмазать?

– Ну смотри, там либо колония, либо дурка, если что-то там такое придумать, что он не в себе был. Ну обойдется все, короче. Отчим сказал – отмажем.

– А можно его увидеть?

– Не-а, щас нельзя.

Он останавливается. Смотрит на меня сердито:

– Да и тебе-то что до этого?

Я не знаю, что ему на это ответить.

– Мам, пока, я в университет! Закрой дверь.

Мама меня не слушает. Захожу в ее мастерскую, она сидит на своем маленьком стульчике и курит.

– Я пошел, говорю.

– Тима, сынок, батюшка просил котлет сегодня сделать, знаешь, этих, из курицы, как их там. Ты зайди, купи.

– Мама, а отец Борис не говорил, может, он жилье какое-нибудь себе подыщет?

Она не понимает меня, я машу ей рукой и ухожу. Закрываю сам; на внешний замок – тоже, чтобы она не смогла открыть.

Захожу в сбербанк. Конечно же очередь, ну кто бы сомневался. «Кто последний», занимаю и сажусь на диванчик. Рядом со мной сидит дедушка, он пьяный и грязный, когда он поворачивается ко мне, я невольно вжимаюсь в спинку дивана от запаха перегара.

– Я пришел снять деньги со своей карточки! – жизнерадостно говорит он. Мое лицо всегда располагает к общению, ничего не могу с этим поделать. И дедушка начинает:

– У тебя есть девушка?

Я неопределенно мычу, но он меня не слушает, ему главное – все сказать самому.

– А вот у меня есть, Наташка. Я ее бойфренд. Мне-то самому шестьдесят, а вот моей Наташке – пятьдесят пять. Во-оот. Разница в возрасте пять лет, такие дела. В наше жестокое время пять лет – большая разница, я прямо спать не могу, опасаюсь, как бы Наташка не ушла к другому хахалю, помоложе.

Моя очередь уже прошла, но дедушка вцепился в мой рукав. Сижу и слушаю.

– И потому я решил действовать незамедлительно. Сейчас сниму деньги и увезу Наташку в Рим, город любви! Там сейчас благодать, туристов нет, не сезон ведь!

Он откидывается на диванчике, как будто он уже в Риме или, как минимум, сидит в кресле самолета, летящего в Италию. Потом он принимается выворачивать карманы, и кладет мне на колени какие-то бумажки, использованные носовые платки, чьи-то визитки.

– Блин! А карту свою банковскую я того, потерял!

На нас косится охрана. Дедушка улыбается, очень хитро и счастливо.

– Но это не беда! Я – оптимист, мой стакан всегда наполовину, но полон! Не зря же я сюда пришел, раз такое дело и карту я потерял, я ее щас как возьму, как заблокирую!

Он радостно поднимается, и встает в конец очереди.

Я выхожу на улицу, смотрю на небо. Светит солнце, я улыбаюсь.

Я захожу в приход, где служит отец Борис. Здороваюсь с бабушкой, сидящей за прилавком, и хочу уже пройти в подсобное помещение, но она просит меня посидеть пару минут за нее. Церковь уже скоро закрывается. Киваю, да, да, конечно. В церкви никого нет.

Перед витриной стоит девочка в темной куртке, на голове у нее смешно повязана арафатка, ну да, в церковь женщинам нельзя без головного убора, но арафатка все равно смотрится несколько дико.

– Я хочу узнать насчет одной иконы, – говорит она.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что не работаю тут, но мне не хватает смелости – она же уверена, что я тут работаю, – и я встаю из-за прилавка и иду за ней вглубь церкви.

Мы останавливаемся перед иконой. Икона старая, потемневшая. На ней изображена Богородица с Младенцем на руках, оба спокойно смотрят на нас добрыми темными глазами.

– Откуда эта икона? И еще – сколько ей лет? – спрашивает меня девушка.

Я что-то мычу. Ничего я об этой иконе не знаю.

– Ну, она… э… старая. И… э, волшебная, болезни там всякие лечит, и… хм.

Девушка смотрит на меня так, как будто я сам эту икону нарисовал, ну, а если и не так, то точно как на большого специалиста по иконам.

– Понимаете, я вообще не очень-то верующая. Честно говоря, меня обычно иконы пугают, на них изображены святые, они очень худые и несчастные. А это такая икона, ну, как сказать… ну вот знаете, как в аниме, такие милые лица, и они тебя ни в чем не обвиняют, в общем, все сложно.

Она говорит шепотом, но в церкви такая акустика, что ее голос звучит так, будто она читает лекцию в большой тихой аудитории.

Я обещаю ей узнать поподробнее насчет этой иконы.

– Анита.

– Как-как?

– Меня зовут Анита. Не Аня, а Анита. Такие дела. Ну пока!

Отец Борис уже переоделся в пуховую куртку. И мы идем покупать ему куриные котлеты. Я улыбаюсь и улыбаюсь и никак не могу остановиться.

Отец Борис ездит на мопеде. Сейчас он уже садится, протягивает мне шлем. Я отмечаю, что сиденье мопеда в два раза уже боков отца Бориса, и не могу удержаться:

– Ну как, хорошо работает?

– Гм. Спасибо, с Божьей помощью. Хороший подарок, это вы мне с матерью, гм, удружили, конечно.

Протягивает мне шлем. Я сажусь сзади него. Картина маслом – я, худой и длинный, отец Борис в пуховой куртке и зеленый мопед.

Пока отец Борис с моей помощью затаскивает свой мопед в наш подъезд, я, набравшись смелости, прошу у него минуту внимания. Собираюсь с мыслями.

– Батюшка, извините. Я вот давно хочу с вами поговорить. Э… Чтобы мама не слышала. Вы знаете, ей становится все хуже. И я подумываю, в смысле, я подумал, возможно, ей нужно лечь ненадолго в больницу.

Я волнуюсь. Мне тяжело об этом говорить.

– Гм. Да?

– Ну… как вы считаете?

– Я думаю, это хорошая идея. Пути Господни неисповедимы, возможно, это действительно поможет.

И он начинает подниматься по лестнице в нашу квартиру.

– Да нет, постойте! Вы не поняли. В смысле, извините. Просто на клинику нужны деньги.

– Да, и что?

Я понимаю, что все это бесполезно. Мне становится тошно, и наваливается усталость, плечи опускаются, и я бубню что-то в ответ. Типа: «Нет, ничего, я просто хотел посоветоваться, спасибо вам».

– Не за что, сын мой, не за что.

– Я думал, мы это, как это, ну, в кафе пойдем.

Анита идет быстро, и мне приходится говорить с ней на ходу. Вечное положение, в котором я оказываюсь.

– Ха-ха, да нет, я же сказала – делом займемся.

Оборачивается.

– Ну, на самом деле, если хочешь, потом как-нибудь посидим. Сейчас у меня работа. Я вот тебя решила взять.

Мы подходим к Апраксину двору.

– А кем работаешь-то?

Улыбается:

– Увидишь.

Мы проходим в полуподвальное помещение, я сбавляю шаг и успеваю прочитать табличку: «Центр социальной помощи населению».

– Это Тимофей, я его сегодня к нам на экскурсию привела.

Грузная тетенька улыбнулась и продолжила свой путь по коридору с большим пакетом в охапке.

Анита куда-то пропала. Я стою в нерешительности, не зная, раздеваться мне или нет и вообще, куда себя деть. Меня окликнула грузная тетенька, уже без пакета, зато с брошюрой в руках:

– На, почитай пока. Это наша газетка.

Я попытался вчитаться в брошюру, но тетенька стояла рядом и отвлекала:

– Мы собираем одежду для лиц без определенного места жительства, стараемся устроить на лечение тех, кто в этом нуждается. В нашей организации работают наши же «клиенты», да и просто добровольцы или социальные работники, такие, как твоя подруга.

Я открыл было рот, чтобы расспросить поподробнее насчет Аниты, но она уже сама подошла к нам.

– Пойдем, мы с тобой уже и так опаздываем. Поедешь со мной на машинке?

– Э, я…

– Ну и отлично!

Анита протягивает мне два полиэтиленовых пакета, на ходу я заглядываю в них и обнаруживаю там пакеты с крупой, консервы и еще что-то. Мы выходим на улицу, и Анита идет по направлению к старенькой «девятке».

– А это Витя, наш водитель. Мы сейчас с тобой проедемся в пару мест, раздадим еду старичкам.

И я почему-то вспоминаю того старика, с которым встретился в сбербанке.

– Ты чего, испугался? – смеется Анита, пока мы едем в машине. – Вы в своей церкви подобным не занимаетесь?

– Да нет, я ничего. Просто так, думаю.

– Ну вот и отлично, думать полезно. А в кафе я с тобой вечером схожу, не переживай.

Я открываю дверь квартиры. Там, как всегда, темно. Снимаю форму, прохожу на кухню. Там сидят мама с отчимом; усмехаюсь – ну да, на столе уже бутылка, хотя еще даже не стемнело.

– Привет, сынок.

– Чего празднуем? – Я заглядываю в холодильник.

– Да мы это, так просто. – Мама отводит глаза и спешит сменить тему разговора. – Ванечка, ты дома сегодня?

– Да нет, я просто переодеться. Не хочу в форме в центр ехать.

Я смотрю на них, стараясь придать лицу нормальное выражение, но меня передергивает от того, какие они слабые, как горестно сгорбились над столом. Смотрю на то, как отчим наливает коньяк, мешая его с соком, прямо в здоровую кружку для чая.

– Сегодня, кстати, бабушкина годовщина, вы бы хоть за это, что ли, выпили.

Получается грубо, но мне, как всегда, все равно, я не смотрю на их реакцию и выхожу из кухни.

В комнате, не включая свет, шарю по ящикам стола и наконец выуживаю оттуда свою заначку – гашиш в коробочке из-под «Тик-така», сую в карман, хлопаю дверью.

В кафе на Невском, кроме Тимы, за столом меня ждет еще какая-то незнакомая девочка, миниатюрная, разодетая как студентка художественного колледжа. Усмехаюсь: ну неужели Тима девушку завел?

– Хай.

Тима вскакивает. Он краснеет и знакомит нас с девочкой, у нее смешное имя Анита.

Анита смотрит на меня, как ребенок на новогоднюю елку. А все потому, что я умею правильно смотреть на людей – такими вот глазами, как будто мне все интересно. Тима тоже это все замечает, ерзает. Мне становится весело.

Как только Анита идет к бару, чтобы заказать еще кофе, Тима поворачивается ко мне. Я вздыхаю и жду пассажа о своих флюидах, из-за которых на меня вешаются все – свободные и чужие – девушки, но вместо этого Тима склоняется к столу и говорит серьезно и вполголоса:

– Вань, я сегодня знаешь кого видел… Юрину маму.

Удивляюсь.

– Да, и что? – Ну, видел, чего необычного.

– Нет, ты не понял. Анита… ну, в общем, она меня на работу устроила, такая штука, типа ночлежки для бомжей. Пару месяцев всего назад. Ну вот, и сегодня я там столкнулся с… ну, с Юриной матерью, понимаешь?

Тима негодует.

– Ну а что тут такого-то?

Он не понимает, как это я не понимаю, какой это ужас. Как-то так. Анита возвращается с огромной чашкой кофе, улыбается, оправдываясь: «Мне еще сегодня к универу ночью готовиться». Я мило ей улыбаюсь, я уже уверен, что, когда мы будем прощаться, она предложит мне обменяться номерами телефонов, встретиться, что-то еще. Слежу за реакцией Тимы, он хмурится, и мне даже становится немного его жаль.

– Тимыч, знаешь, я давно уже Юру не видел. Хочешь, пересечемся с ним, спросим, что и как?

Он кивает, все еще хмурясь.

– А кто такой Юра? – живо откликается Анита.

Она восхищена тем, как красиво у меня получается выдувать колечки из дыма. Тима напрягается.

– А Юра, дорогая, это наш главный друг, наш гуру. Мы, знаешь, как у Ремарка.

– Три товарища? – подхватывает Анита.

Я кошусь на Тиму и киваю. Да, вот так вот надо с девушками общаться.

– А что ты еще читать любишь?

– О, при моей работе не до книг. – Еще одно очко в мою пользу. – Я все больше на страже порядка, наша служба и опасна, и трудна. Кто-то же должен бороться с мировым злом…

– Да в милиции он, – скучным голосом вставляет Тима.

Анита не обращает на его комментарий никакого внимания.

– А я очень люблю Кафку, – доверительно сообщает она, – мечтаю в Праге побывать.

– Да что ты говоришь!

Я смеюсь, а вот Тима внимательно запоминает все, что она говорит. Разве что не конспектирует. Чудной.

– Ну, ребята. Развлекайтесь. Мне пора на секретное задание по спасению мира.

Ну вот, Анита хочет со мной «как-нибудь встретиться». Мне смешно наблюдать за Тиминой реакцией. Она предлагает обменяться телефонами, но я не могу удержаться и делаю гадость:

– А, это… да мы через Тиму свяжемся.

Легкой походкой выхожу из кафе. Я знаю, что они оба – каждый по-своему – провожают меня взглядом. Сворачиваю с Невского на одну из улочек, нахожу глазами припаркованный БМВ.

– Привет, Юрик.

Ну да, насчет «я давно не видел Юру» это я, конечно, приврал.

– Здорово.

Юра смешно смотрится в своей шикарной машине. За рулем иномарки – мрачный мальчик в старой, совершенно непрезентабельной дубленке. Он включает двигатель.

– Ну, че, как у тебя? К тебе, кстати, едем?

– Ага.

Юра закуривает.

– Вань, тебе мобила нужна? Могу дать попользоваться. Сейчас целую партию достали, не успеваю распространить.

– О, давай, конечно.

Едем молча, от центра города, через Охту.

– А я щас Тимыча видел. Все нормально у него, девочку себе завел, очень милую, кстати. Социальный работник, но веселенькая. В Прагу поехать мечтает.

– Ну и чего она?

– Да нет, просто, ничего так… девочка.

Мне смешно. Ну просто вообще – обхохотаться можно.

Тима сидит на моей кровати, а я кручу косяк на полу.

– Нет, ты серьезно? Это и есть твой супер-гипер-план покорения мира? Тима, ты дурак.

Он дуется. Ничего ты не понимаешь, говорит.

– Тима, ты вообще с какой планеты упал? А, ну да, с Валаама, ха-ха. Мне так смешно, что я никак не могу скрутить ровный косяк.

– Блин, ну тебя! Не буду больше ничего говорить.

Ну все. Сейчас он разобидится, и у меня не будет повода посмеяться.

– Да ладно, давай еще раз расскажи сначала. Значит, ты намерен написать книгу, и не просто книгу, а путеводитель по Праге.

Я не выдерживаю и давлюсь смешком.

– Ну как бы… в общем… да. Там и сюжет будет, и в то же время маршруты. Мне вот моя научная руководительница сказала, хорошая мысль, она поможет, отредактирует потом. Черновик уже готов.

– Ну, и дальше что?

– Ну и вручить эту книгу Аните. С билетами в Прагу. Или лучше в самой Праге вручить, как ты думаешь?

И он, главное, говорит совершенно серьезно.

– Тим, я вот думаю, а если скорость в вену попробовать, что из этого выйдет? Один мой приятель вот так недавно экспериментировал.

Тима смотрит на меня сверху вниз, весьма осуждающе.

– Блин, Вань, зачем ты вообще все это делаешь?

О, он настроен весьма серьезно.

– Ты прямо как моя бабушка. Была, в смысле.

Ну просто так. Мне скучно, вот и все. Нет никакой причины. Вообще нет.

Тима расстроен таким ответом. Усмехаюсь. Каждый развлекается, как хочет, один пишет книги про Прагу, чтобы только девочка начала с тобой встречаться, другому скучно, ну и что тут такого?

К Юре в гости мы поехали своим ходом, все вместе – я, Тима и Анита. Тима молчит, он недоволен таким развитием событий. Это Анита настояла, она живо интересовалась всем, что происходит в моей жизни, а я не очень-то возражал, в принципе.

Юра – обладатель однокомнатной квартиры на Гражданке – открыл нам дверь. Светлая квартира, маленькая, уютная. Хорошая, в общем.

– Здравствуй, Анита! Очень рад с тобой наконец-то познакомиться. Много слышал о тебе и от Тимы, и от Вани.

Тима морщится. Ну еще бы, ничего Юра от него не слышал, они вообще сто лет уже как не виделись.

– Ой, и от Вани слышал! Ну надо же.

Анита – сама простота.

– Мальчики, я вам сейчас поесть организую. Юра, где у тебя кухня?

Сидим за столом на кухне, ну точно – три товарища, а Анита уже и на стол сама накрывает. И действительно, все трое залюбовались.

– У нас как-то у всех так вышло, что дома никто не готовил никогда, – смущается Тима.

– Ну да, – подхватываю я, – все как-то сами.

Юра вообще следит за Анитиными движениями так, что жутко становится. Того гляди, похитит и в аул увезет; в восторге он, в общем. Тиме это, ясное дело, не нравится.

Мы с Тимой стоим в прихожей, он одевается. Настроение у него как на похоронах.

– Остался бы тоже, чего ты.

– Не могу, – сердится он. – Блин, ну ты же знаешь, что у меня мама.

– У всех мама. А у меня еще отчим, дядя и дядина новая любовница.

Тима на мою шутку не реагирует, совсем надулся.

– Может, еще раз спросить Аниту, я бы ее подвез до дома.

Уж очень ему не хочется, чтобы она оставалась.

Я оборачиваюсь в сторону кухни. Юра что-то увлеченно рассказывает Аните. До нас с Тимой долетают обрывки фраз:

– А когда отец умер, пришлось мне школу бросать, идти работать… но я не жалуюсь, жизнь – она такая.

Тиму передергивает. Я закрываю за ним дверь и возвращаюсь на кухню. Достаю из сумки гашиш. Анита категорически отказывается, однако нам не запрещает. Она настаивает на том, чтобы помыть посуду, а нас отправляет курить в комнату. И фильм выбирать, который мы смотреть будем.

– Я поражен, – заявляет Юра.

– Все, у Тимы нет шансов, – смеюсь я.

– Да блин. О чем ты говоришь. Конечно нет.

Когда я вспоминаю про Тиму, мне снова становится смешно.

– А-ха-ха, Тимыч, знаешь, что придумал? Жениться, говорит, хочу, все. Вот полгода ее знаю, и все, женюсь, крещусь, и дети у нас будут.

Юра улыбается, но его лицо остается серьезным. Меня прет, я уже накурился и развеселился.

– И вот наш мачо решил увезти девочку в Прагу, вручить ей там книжку, которую он сейчас пишет, и сделать, блин, предложение. Ну не придурок ли?

– Много ты понимаешь, – отмахивается от меня Юра.

В Юриной квартире серое утро, еще сумерки. Но Анита уже встала, из ванной доносится шум воды. Я складываю диван, на котором мы с Юрой спали (мы – порядочные люди, уступили даме комнату). Потом иду к плите, чтобы сварить кофе.

– Вань, закрой форточку, пожалуйста, а то я голову помыла.

Анита, уже собранная и бодрая, садится к столу. Разве что волосы действительно мокрые, смешной такой тюрбанчик из полотенца на голове.

Из комнаты выползает Юра.

– Знаете, мальчики, мне вас жаль, – вдруг говорит Анита.

Я застываю с туркой в руках. Неужели сейчас начнутся нотации, бла-бла-бла, наркота – это плохо?

– Нет, Вань, можешь не хмуриться. Я все равно выскажу свою мысль до конца. Не обижайтесь, вы оба очень хорошие. НО.

Вот всегда есть какое-то «но»! Я усмехаюсь, сажусь к столу, закуриваю.

– Мне вас жалко, потому что вы…вы – беженцы, вот вы кто.

Мы оба, один справа от Аниты, другой – слева, удивленно смотрим на нее. Она отодвигает от себя кружку с кофе и продолжает, лицо – сама серьезность.

– Да, именно беженцы. Не знаю, какое другое слово подобрать. Так что – беженцы. Потому что вы просто бежите от… да от всего! От себя, да, Ваня, даже не улыбайся, – именно бежите. И от проблем бежите. Вы думаете, я совсем тупая, думаете, я не вижу, как вы живете? Вам же ни до чего дела нет, вот и вправду – как будто не живете здесь, а так, поселились на время. Как будто вам когда-нибудь дадут какую-то другую, хорошую жизнь, а эту, плохую и сложную, можно будет выкинуть. Господи, да вам же лет-то еще всего ничего! А вы… Эх вы, короче.

Она пьет кофе в таком молчании, что слышно, как дворники за окном переругиваются и скребут лопатами снег.

– Да ладно вам, чего вы как маленькие. Просто решила высказаться.

Улыбается.

– Искренне желаю вам всех благ, чем смогу – помогу даже. Может быть. – Она смеется. – В зависимости от вашего поведения.

В моей вечно полутемной комнате светло. Это потому, что я открыл настежь окна, уборкой занимаюсь. Благо, за окном уже тепло, весна.

Да, выкинуть. Вот этот весь хлам, еще, кажется, с начальной школы который, точно можно выкинуть. В дверь звонят.

– Юр, открой.

– Сам открой, – кричит с кухни Юра.

Я еле-еле разгребаю себе проход к двери, так много на полу навалено вещей. За дверью обнаруживается Тима.

– Хай.

Он даже не здоровается, встрепанный весь, сердитый. Тронешь – и ударит электричеством.

– Юра у тебя?!

– Э, да, проходи. А че случилось-то?

Но он не отвечает, не разуваясь, проходит на кухню, где и вправду сидит Юра, не здороваясь, подходит вплотную к нему и с размаху бьет Юру в челюсть.

Юра вскакивает. Я вбегаю на кухню.

– Подонок! – воинственно кричит Тима и кидается на Юру с кулаками. Я мечусь между ними, не зная, кого держать – прыгающего Тиму или закипающего (что, в принципе, опаснее) Юру.

– Да что случилось-то?

– А ты вон у него спроси!

Никогда я Тиму таким не видел.

– У тебя и билеты уже с собой, да?!

– Тимофей, а ну успокойся! Что я тебе сделал-то!

– Да что происходит?!

Тима глубоко и неровно дышит. Он вроде как немного успокоился, но как только я перестаю его держать, снова кидается на Юру. Моя маленькая кухня не предназначена для таких баталий, они носятся по периметру, ежесекундно натыкаясь на углы и края мебели, сшибая все на своем пути.

– Эй, – ору я, – да прекратите же!

Громко так ору, благо дома никого кроме нас нет.

И тут Тима поворачивается ко мне.

– Это ты, да, ты-ы-ы?! Это ты ему рассказал?!

– Да что, блин, я рассказал такого? Ты можешь успокоиться, объяснить нормально?!

– Про Прагу! Про Аниту! Про меня и Аниту!

Слово «Анита» придает ему сил, и он снова кидается в бой, на этот раз – на меня. Я отскакиваю в сторону.

– Этот! Этот!! Этот мерзавец, нет, ты сам, ты сам расскажи, ЧТО ты сделал!!

Тима мечется от меня к Юре в бессильной ярости. И тут до Юры доходит.

– А-а-а-а. Да, я.

Он начинает злиться уже по-настоящему.

– Да, я, и что? Что ты мне сделаешь?! Я купил ей путевку, у нее скоро каникулы, это что, преступление?!

– Да ты же, ты… как вы могли.

Тима вдруг сникает, садится на стул и разражается рыданиями. Я стою возле опрокинутой табуретки в тупом ужасе. Тима – плачет. Это что-то! Поднимаю табуретку, ставлю ее как надо. На какое-то время на кухне становится очень тихо, слышно только Тимино сопение.

И тут Юра приходит в себя.

– И она согласилась, – говорит он злобно, почти плюет слова. – Поедем с ней вместе. Я за ум взялся, жизнь свою налаживаю.

Тима бурно реагирует на Юрины соображения по поводу налаживания жизни. Он снова вскакивает и кидается бить Юре морду. Я успеваю схватить его сзади обеими руками, но Тима так рвется вперед, что мы оба чуть-чуть, но подползаем к Юре.

– Ты?! Наладить!? – Тима взвизгивает. – Да что ты можешь наладить, ты!! Ты!

– Ну, кто?! Говори, кто?!

Теперь уже Юра делает шаг навстречу. Я с сожалением отмечаю, что двоих мне уже не удержать.

– Да ты на какие деньги ее туда повезешь?! На ворованные?! Да как ты можешь, ты, ты!! – Тима задыхается, отчасти потому, что, наверное, я слишком крепко сжимаю ему легкие. – Она – единственное хорошее в моей жизни!! Она, она настоящая, с ней все хорошо! Как ты можешь так, так по-подлому, все… – Тима снова плачет.

– И в моей, представь себе, тоже! – Юра злится уже по полной. – Да она даже не смотрит на тебя! Что ты ей дать можешь, в церковь на экскурсию сводить!?

Тима пинает меня ногой, больно, вырывается и кидается на Юру. Я смотрю на то, как они дерутся, и с сожалением слежу за тем, как Тима, отскочив, швыряет в Юру моей кружкой. Бам – кружка врезается в стену, совсем рядом с телевизором.

– Мы же с тобой с детства, ты помнишь, как в детстве, мы обещали всю жизнь друзьями быть! – ревет Тима, его голос почти срывается, так непривычно громко он кричит. – А ты, ты тогда даже не сожалел ни о чем, тебя просто отмазали, мра-а-азь!!

– Не смей!! – орет Юра.

И тут из раскрытого настежь окна мне в глаза бьет луч света. Я зажмуриваюсь. Я стою, зажмурившись, и в моей голове снова звучит голос Аниты.

Чудом спасенная миска с печеньем летит из моих рук на пол, – я просто разжал руки и сам не понял, как у меня это вышло. Раздается очень громкое «бам». Юра и Тима замирают, и оба одновременно поворачиваются ко мне.

– Пошли вон отсюда. Оба.

Я говорю очень спокойно, и как-то мне ясно так становится, уверенно.

– Идите, говорю. Вы же в моем доме. Это бабушки моей кухня, понимаете?!

На кухне очень тихо.

– Вон пошли. Можете поубивать там друг друга, только не здесь. Проваливайте. Я серьезно.

Я не кричу и не стараюсь их в чем-то убедить, помирить или еще что-то такое. И именно мой спокойный голос как-то их отрезвляет. Тима растирает по щекам слезы вместе с кровью, которая сочится из его разбитой брови, – Юра в него все-таки чем-то попал. Они уходят абсолютно молча. Я также молча закрываю за ними дверь, потом сажусь на кухне среди всего этого бардака и закуриваю. Потом резко тушу сигарету и иду к себе в комнату, достаю из своего тайника всю наркоту, складываю в полиэтиленовый пакет. Подхожу ко все еще раскрытому окну и глубоко дышу.

Я стою напротив подвальчика, в котором работает Анита. Смотрю на часы, ровно семь. Потом – на дверь. Ее все нет и нет. Наконец она выходит, радуется, увидев меня, машет рукой парню у машины: мол, езжай без меня.

– Привет, Вань! Что-то случилось?

– Э… да ничего. И да, и нет то есть. Дело к тебе есть, вернее, разговор.

Она настораживается.

– Ну, пойдем пройдемся тогда.

Я хмуро киваю.

– Так странно видеть тебя без твоей извечной улыбочки.

– Да я вот… так.

Какое-то время мы идем молча. Проходим Гостинку, сворачиваем на Невский.

– Слушай, а ведь если серьезно, – тебя Аней зовут, Анной, да?

Анита улыбается:

– Ну да. Анита – это так, просто шутка.

– Ну ясно, я так и думал. Послушай меня, Аня. Я тебе сейчас хочу одну вещь сказать, пойми меня правильно. Я тебе нравлюсь?

Она останавливается и краснеет. Ну, ясное дело, вот так в лоб – никто не спрашивает. Мы снова идем вперед, она молчит.

– А если я скажу, что да, это что, – пытается сказать шутливым тоном, – это что-то разве изменит?

– Да, изменит. Аня, послушай, что я тебе скажу. Ты была права во всем, в смысле – когда говорила, что так нельзя. Я тебя понял, правда, понял.

Она внимательно смотрит на меня. Мы медленно бредем по главной улице нашего города, и мне очень сложно подбирать слова.

– Аня. Я хочу все поправить, правда хочу. И не просто сказать тебе – я поправлю, – а сделать. Ты права, мне еще очень мало лет. Я слезу с наркоты и барыжить тоже больше не буду. Да и в ментовке больше работать не хочу. Я учиться, может быть, пойду дальше, не знаю пока.

Мы все-таки останавливаемся. Со стороны это все, наверное, смотрится как в кино – романтично или еще что-то такое, но мне сейчас на все это наплевать. Аня внимательно смотрит на меня.

– Ты мне веришь?

– Думаю, да. Есть в тебе что-то такое… ты умеешь выживать, я давно это заметила. Ну, ты говори давай, чего стоять.

– Так вот. Из ментовки я ухожу, а значит, мне грозит армия. Как раз самый возраст. Только знаешь что, я отмазываться больше никогда ни от чего не хочу. Никогда не буду, хватит. Я не хочу быть беженцем.

– Ты серьезно?

– Да, послушай, мне тяжело это говорить. Все какое-то слишком…

– Слишком настоящее, да?

– Ну да. Это моя жизнь. А значит, это серьезно. Я пойду в армию, правда. Мне это поможет.

– Ты в этот призыв хочешь, что ли?

– Ну да. Он же еще до июля, я как раз успею. И понимаешь, я же ничего вот от тебя сейчас не требую, просто пойми, у меня, оказывается, нет никого. Это все не друзья, а чушь собачья. Просто, если ты скажешь сейчас: да, у тебя все получится, я верю – этого хватит. Я не могу рассказать родителям, они не поймут. Жалко, что бабушки моей больше нет.

Она молчит и серьезно смотрит на меня.

– Я думаю, ты все делаешь правильно. Даже больше – я верю, что это действительно выход для тебя. И знаешь, ты и вправду мне очень нравишься, хорошо будет, если ты вернешься сюда, и я буду тебя ждать.

А потом мы обнялись. И не как какие-то там влюбленные, крепко – как в детстве.

Я стою у сувенирного лотка, смотрю крестики, маленькие иконы, книги в дорогих переплетах, и тут меня окликают.

– Юрик?

Оборачиваюсь и не сразу узнаю стоящего передо мной человека. Это Тима.

– Ну ничего себе! Какими судьбами, ах-а, на Валааме?

Получилось в рифму. Смешно, я улыбаюсь.

– Да вот, на экскурсию приехал. А ты как, что? Живешь тут?

– Ну да. Ты не подумай, не в монастыре. Мирское, так сказать, население, тут тоже имеется. Я мать сюда на лето привез, чтобы отдохнула.

– А. Понятно.

Мы молчим, стоим друг против друга и улыбаемся.

– Это ж мы сколько, лет пять не виделись, да?

– Ну, кажется, четыре. Давно, да.

Тут я спохватываюсь и обнимаю его. Он хлопает меня по плечу и чуть отстраняется:

– Дай хоть на тебя посмотреть нормально! Юрик, а ты тут как?

– Да я с женой и с подругой ее. Они сейчас в храм пошли, а мне как-то… ну, не тянет, что ли.

– Ну пойдем тогда, пройдемся, я тебе место одно покажу… не туристическое. На берегу.

И мы идем. Тима безошибочно находит тропку между сосен, и мы выходим к берегу озера. Бредем по песку. Я закуриваю.

– Тима, ну как ты, что ты? Расскажи, интересно ведь.

– Ну как, как. Ничего я так, маме лучше вроде бы стало. Отца Бориса я тут все-таки из дома выселил, ремонт сделал. Что еще…

– Слушай, а Ваня как? Я ведь и его тоже уже сто лет не видел, вот не поверишь, с той самой нашей с тобой драки.

При упоминании о драке он слегка морщится – так, как умеет только он. Останавливается, садится прямо на песок. Я присаживаюсь рядом.

– Юрик, а ты знаешь, нет больше Вани.

– Как?!

Он молчит.

– Как нет? В каком смысле?

– Да в прямом.

И он замолкает.

– Тим, ты прости, что я расспрашиваю. Просто правда, у кого я еще спрошу?

– Да ничего, сейчас, с мыслями разберусь. В общем, как было. Ваня тогда, в девяносто шестом, в армию ведь ушел.

– Так и что?

Тима грустно улыбается.

– Вот сразу видно, Юр, что школу ты так и не закончил. Первая Чеченская война, понимаешь? Хотя нам тогда, конечно, всем до мира дела не было, мы и не знали ничего.

– Да как же так вышло-то? Господи, я не верю просто. Вот так туда и попал?

– Ну а думаешь, как туда попадают? Так, просто вот. Анита вон до сих пор поверить не может, что в жизни, оказывается, все так просто случается.

– Анита?! Как она?

– Да ничего, так. Вот сейчас у нас как раз гостит, с мамой помогает. Мы с ней вместе так и работаем. Ты… О, слушай, зайдешь, может, к нам? И с Анитой увидишься, и с мамой.

– Да нет, ты знаешь, я как-то… может, в другой раз как-нибудь. Вот сейчас докурю на самом деле и своих уже надо искать, а то хватятся меня, женщины же, будут тут бегать по всему острову…

Тима смеется:

– Ну, так далеко не убегут, остров ведь все-таки.

И я смеюсь с ним тоже. Мы сидим на песке и смеемся, как маленькие.

– А знаешь, Тим, я по тебе скучал, наверное.

Он улыбается – немного недоверчиво, но все-таки улыбается.

– Ну и я, наверное, тоже. А-ха-ха, знаешь что: я все-таки оказался прав! Помнишь, ты говорил, что я никогда тебя на Валаам не затащу и ты сюда ни ногой?

Я смеюсь вместе с ним. Потом вдруг мне становится грустно, и я говорю уже серьезно:

– Вот ведь, блин, как вышло все. Вот сейчас мы тут сидим с тобой, на пороге нового тысячелетия. И ведь представить страшно! Вон по телевизору конец света пророчат.

– Ну да, конец эпохи, все дела. А здорово, все-таки, было в детстве, правда?

– Да, конечно, как вообще может быть по-другому?

А потом мы встаем, Тима вскакивает первым и подает мне руку, я берусь за нее и поднимаюсь, встаю рядом с ним, и мы идем по пляжу не оборачиваясь.