Давным-давно в Больших Лесах штата Висконсин в сером бревенчатом домике жила маленькая девочка

Вокруг домика стояли высокие темные деревья, за ними росли другие деревья, и дальше — все новые и новые деревья. Если пойдешь на север — иди хоть день, хоть неделю, хоть целый месяц, — нигде не увидишь ничего, кроме леса. В лесу не было домов В нем не было дорог. В нем не было людей. В нем были только деревья, а среди деревьев жили дикие звери.

В Больших Лесах водились волки, медведи и огромные дикие кошки. По берегам ручьев жили ондатры, норки и выдры. В холмах рыли себе норы лисицы, и везде бродили олени.

На много миль к востоку и к западу от бревенчатого домика не было ничего, кроме деревьев, и лишь кое-где на краю Больших Лесов было разбросано несколько других одиноких домиков.

Но девочка их не видела. Она знала только один-единственный домик — тот, в котором она жила с папой, мамой, старшей сестрой Мэри и младшей сестренкой Кэрри. Мимо домика проходила дорога, на которой виднелись следы от колес фургонов; она поворачивала и, извиваясь, исчезала из виду в лесу, где жили дикие звери. Девочка не знала, куда эта дорога ведет и что может быть там, где она кончается.

Девочку звали Лора. По ночам, лежа в своей кроватке. Лора прислушивалась, но слышала только, как шепчутся деревья. Иногда где-то далеко во тьме раздавался вой волка. Потом волк подходил ближе к домику и снова начинал выть.

Этот вой очень пугал Лору. Она знала, что волки едят маленьких девочек. Но за толстыми бревенчатыми стенами ей ничего не угрожало. Над дверью висело папино ружье, а верный старина Джек, пятнистый бульдог, сторожил дом. лежа на пороге.

— Спи, Лора, — говорил папа. — Джек не пустит к нам в дом волков.

Свернувшись клубочком под одеялом, Лора тесней прижималась к Мэри и засыпала.

Однажды ночью папа поднял Лору с постели и поднес к окну посмотреть на волков. Перед домом сидели два волка. Они были похожи на больших лохматых собак. Задрав носы к небу, они выли на большую яркую луну.

Джек ходил взад-вперед возле двери и рычал. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, он свирепо скалил на волков свои острые зубы. Волки выли, но забраться в дом не могли.

Домик был очень уютный. Когда по крыше стучал дождь, девочки играли на просторном чердаке. Внизу была маленькая спальня и большая комната. Окно спальни закрывалось деревянными ставнями, а в большой комнате было два застекленных окна и две двери — передняя и задняя.

Чтобы во двор не забрели медведи и олени, он был обнесен изгородью из длинных жердей.

Во дворе перед домом росли два красивых высоких дуба. Проснувшись, Лора первым делом подбегала к окну и однажды утром увидела, что на каждом дубе висит по оленьей туше.

Оленей папа подстрелил накануне днем, а поздно вечером, когда Лора уже спала, притащил их домой и подвесил повыше, чтобы волки не смогли достать и объесть с них мясо.

В этот день папа, мама и Мэри с Лорой обедали свежей олениной. Она была такая вкусная, что Лоре хотелось съесть все до последнего кусочка, но мясо надо было засолить и закоптить на зиму.

А зима приближалась. Дни становились короче, по ночам мороз подбирался к оконным стеклам. Скоро выпадет снег. Бревенчатый домик почти по самую крышу утонет в сугробах, а озеро и ручьи покроются льдом. Наступит такая стужа, что в лесу папе не найти будет никакой дичи.

Медведи залягут в берлоги и крепко проспят всю зиму. Белки заберутся в дуплистые деревья и уткнутся носами в свои пушистые хвосты. Олени и кролики станут пугливыми и будут удирать от людей. Даже если папе и посчастливится подстрелить оленя, то он будет тощий и костлявый, а не толстый и жирный, какими олени бывают осенью.

В лютую стужу папа может весь день провести на охоте в заснеженном лесу и вернуться домой с пустыми руками, не раздобыв ничего съестного для мамы, Мэри и Лоры.

Поэтому, пока не пришла зима, в домике надо запасти побольше еды.

Папа аккуратно освежевал оленей, посолил и растянул шкуры, чтобы из них получилась мягкая кожа. Мясо он разрезал на куски, посыпал солью и разложил на доске.

Во дворе лежала длинная толстая колода. Внутри она была пустая. Папа с обоих концов забил в колоду длинные гвозди, поставил ее стоймя, накрыл сверху маленькой крышей, а внизу вырезал четырехугольное отверстие. К вырезанному куску дерева он прикрепил кожаные петли и вставил на прежнее место. Получилась маленькая дверка.

Через несколько дней, когда куски оленины как следует просолились, папа их проткнул, вставил в дырки веревки и подвесил мясо на гвозди внутри пустой колоды — сначала внизу через дверку, а потом приставил к колоде лестницу, залез наверх, отодвинул крышку, просунул куски внутрь и подвесил на верхние гвозди.

После этого папа поставил крышку обратно, слез с лестницы, открыл дверку в низу колоды, набил дыру кусочками коры и мхом, развел огонь, а сверху уложил кучку свежих зеленых щепок орешника — гикори.

Зеленые щепки не горели, а тлели, и колода наполнилась густым едким дымом.

— Нет ничего лучше хорошего дымка гикори. Получится отличная копченая оленина. Ее можно хранить где угодно и при любой погоде, — сказал папа, повесил на плечо топор и ушел в лес за дровами.

Лора с мамой несколько дней подбрасывали в огонь свежие щепки. Во дворе все время попахивало дымком, а когда дверку открывали, из колоды вырывался вкусный густой запах копченого мяса.

Когда мясо как следует прокоптилось и огонь погас, папа вынул из колоды копченую оленину, а мама аккуратно завернула каждый кусок в бумагу и повесила на чердаке.

Однажды папа еще до рассвета куда-то уехал и поздно вечером вернулся домой с полным фургоном рыбы. Некоторые рыбины были даже больше Лоры. Папа поймал их сетью в озере Пепин.

Мама нарезала несколько рыбин большими белыми кусками и приготовила вкусный обед, а остальные засолила в бочке.

Как-то раз папа охотился в лесу и набрел на чью-то одичавшую свинью. Свинья питалась орехами, желудями и кореньями. Папа ее поймал, притащил домой и поставил на откорм в бревенчатый загон.

Однажды среди ночи Лора проснулась от отчаянного визга. Папа вскочил с кровати, сорвал со стены ружье и выбежал во двор. Потом Лора услышала один за другим два выстрела.

Приближалось Рождество.

Бревенчатый домик чуть не по самые окна замело снегом, а утром, когда папа открывал дверь, он натыкался на огромный сугроб высотой не меньше Лоры. Папа брал лопату, разгребал снег и расчищал тропинку к хлеву, где в тепле и уюте стояли лошади и коровы.

Дни были ясные и солнечные. Мэри и Лора залезали на стулья и глядели в окно на искрящийся снег. На темных голых ветвях деревьев сверкали и искрились снежные хлопья. С крыши свисали длинные сосульки толщиной с Лорину руку. Они были прозрачные как стекло, и внутри у них переливались и вспыхивали яркие огоньки.

Когда папа шел по тропинке из хлева, его дыхание застывало в воздухе облачком пара и белой изморозью оседало на усах и бороде.

Входя в дом. папа топал ногами, стряхивая снег с сапог, хватал Лору на руки, прижимая к своей холодной куртке, а на усах у него таяли снежинки.

Каждый вечер папа мастерил что-то из трех дощечек. Одна была большая, а две другие поменьше. Обстругав их ножом, он отшлифовал дощечки наждачной бумагой и даже ладонью, пока они не стали гладкими, как шелк, а потом стал вырезать на них разные узоры. Когда все три дощечки были готовы, папа соединил их вместе, и получилась чудесная резная полочка. Большая дощечка служила спинкой. Она была украшена резными зубчатыми башенками с круглыми окошками и полумесяцами. По краям шел узор из листьев, цветов и птичек, а на самой верхушке красовалась большая звезда. К спинке под прямым углом была прикреплена вторая дощечка, тоже украшенная тонким затейливым узором из цветов и листьев, а третья дощечка была вырезана дугой, и по ее краю вилась тонкая лоза. Эта дощечка поддерживала всю полочку снизу.

Эту красивую полочку папа сделал в подарок маме на Рождество. Он старательно укрепил ее на стене между окнами, и мама поставила на нее свою фарфоровую пастушку.

На голове у фарфоровой пастушки была фарфоровая шляпка, а из-под шляпки падали на плечи фарфоровые кудри. Фарфоровое платье было отделано фарфоровыми кружевами, а фартук и позолоченные туфельки тоже были фарфоровыми. Пастушка казалась еще красивее оттого, что стояла на резной полочке, украшенной цветами, листьями. птичками и большой звездой на верхушке.

Мама теперь целыми днями готовила вкусные вещи к Рождеству. Она испекла пшеничный и ржаной хлеб, шведские сухарики, заготовила большое блюдо печеных бобов с патокой и солониной, спекла яблочный пирог, наполнила большую вазу печеньем, а Лоре и Мэри позволила облизать ложку.

Однажды утром мама сварила густой сироп из сахара и патоки, папа принес со двора две большие миски с чистым белым снегом. Папа с мамой дали эти миски девочкам и показали, как наливать в них сироп. Струйки сиропа быстро затвердевали в холодном снегу, и из них получались леденцы в виде кружочков, колечек и разных завитушек. Мама разрешила Мэри и Лоре съесть по одному леденцу, а все остальные оставила на Рождество, когда приедут тетя Элиза, дядя Питер, их сын Питер и две дочки — Алиса и Элла.

Гости приехали накануне Рождества. Лора и Мэри услышали веселый звон колокольчиков. Звон становился все громче, и наконец большие сани появились из леса и подкатили к воротам. Тетя и дядя с детьми сидели на санях, плотно закутанные в шубы, одеяла и бизоньи шкуры. На них было столько всего надето, что они напоминали большие бесформенные узлы.

Когда все они зашли в дом, там сразу стало тесно. Черная Сьюзен убежала и спряталась в хлеву, а Джек носился кругами по снегу и без умолку лаял. Теперь было с кем поиграть!

Не успела тетя Элиза раздеть Питера. Алису и Эллу, как они вместе с Лорой и Мэри принялись с громкими криками бегать по дому. Наконец тетя Элиза велела им успокоиться, и Алиса сказала:

— Знаете что? Давайте «рисовать портреты»

Для этого надо было выйти во двор. Мама сказала, что Лора во дворе замерзнет, но, увидев, как Лора огорчилась, разрешила ей выйти со всеми, только ненадолго.

Лоре еще никогда не было так весело. Все утро они с Алисой, Эллой. Питером и Мэри «рисовали портреты» на снегу.

Для этого надо было залезть на пень, а потом, широко раскинув руки, ничком упасть в глубокий мягкий снег и постараться осторожно встать, чтобы не испортить отпечаток. На снегу получилось пять углублений в виде четырех девочек и одного мальчика с головами, руками и ногами. Это они называли своими портретами.

Так они играли целый день и наконец до того устали, что вечером не могли уснуть. Но уснуть надо было обязательно — ведь иначе к ним не придет Санта-Клаус. Поэтому они повесили на каминную полку свои чулки, прочитали молитву и улеглись. Девочек уложили в одну большую постель на полу, а Питера — на передвижную кроватку. Большую кровать отдали тете Элизе и дяде Питеру, а папа с мамой постелили себе на чердаке. Дядя Питер вытащил из саней все шубы и бизоньи шкуры, так что одеял хватило на всех.

Перед сном папа с мамой, дядя и тетя уселись возле камина поболтать. Засыпая. Лора услышала, как дядя Питер сказал:

— Недавно, когда я ездил в Лейк-Снти, Элиза чуть не попала в беду. Помните нашего огромного пса Принца?

Лора сразу проснулась. Она всегда любила слушать рассказы про собак Тихонько лежа в постели, она смотрела, как в камине вспыхивают огоньки, и слушала рассказ дяди Питера о том, как однажды утром тетя Элиза взяла ведро и отправилась за водой к роднику, а Принц пошел за ней. Когда она подошла к краю оврага, где тропинка спускается вниз к роднику, Принц вдруг ни с того ни с сего вцепился зубами ей в юбку и потащил ее назад.

— Вы же знаете, какой он большой пес. — продолжал дядя Питер. — Элиза стала его уговаривать, но он ее не отпускал, а вырваться от него она не могла, потому что он такой большой и сильный. Он тащил ее назад, пока не вырвал у ней целый клок из юбки.

— Это было мое голубое платье,— сказала тетя Элиза маме.

— Да что ты! — сказала мама.

— Он вырвал большущий кусок сзади, — продолжала тетя Элиза. — Я так разозлилась, что хотела его побить, но он на меня зарычал.

— Принц на тебя зарычал? — спросил папа.

— Да, — сказала тетя Элиза.

— Элиза опять направилась к роднику, — продолжал дядя Питер. — но Принц выскочил на тропинку перед ней и оскалил на нее зубы. Она испугалась.

— Еще бы! — сказала мама.

— Он так рассвирепел, что казалось, вот-вот меня укусит, — сказала тетя Элиза. — И наверняка бы укусил!

— Я еще в жизни ничего подобного не слышала, — заметила мама. — И что же ты сделала?

— Я повернулась, побежала назад в дом. где оставались дети, и захлопнула за собою дверь. — ответила тетя Элиза.

— Конечно. Принц всегда рычал на чужих. — сказал дядя Питер. — Но он так любил Элизу и детей, что я совершенно спокойно оставлял их с ним. Элиза не могла понять, что с ним стряслось.

После того как она вошла в дом, Принц бегал вокруг и рычал. Стоило ей приоткрыть дверь, как он бросался на нее и скалил зубы.

— Может быть, он взбесился? — спросила мама.

— Я тоже так подумала, — сказала тетя Элиза. — Я сидела взаперти с детьми и не смела выйти из дома. Как только я хоть чуть-чуть приоткрывала дверь. Принц вел себя так, словно хотел разорвать меня в клочья.

— И долго вы так сидели?

— Весь день, — отвечала тетя Элиза. — Питер взял с собой ружье, а иначе я бы этого пса пристрелила.

— К вечеру Принц наконец успокоился и улегся на дороге. — продолжал дядя Питер. — Элиза подумала, что он уснул, и решила тихонько пробраться мимо него и сходить за водой. Она осторожно приоткрыла дверь, но Принц, конечно, сразу же проснулся. Увидев у нее в руке ведро, он встал и пошел за ней к роднику. Подойдя поближе, Элиза увидела на снегу вокруг родника свежие следы пумы.

— Следы были величиной с мою руку,— сказала тетя Элиза.

— Да, — подтвердил дядя Питер. — Пума была огромная. Таких больших следов я еще в жизни не видывал. Если бы Принц утром пустил Элизу к роднику, ей бы несдобровать. Пума, оказывается, сидела на большом дубе, что растет над родником, и ждала, когда какой-нибудь зверь придет на водопой. Она, конечно, тотчас же прыгнула бы на Элизу.

Когда Элиза увидела эти следы, уже смеркалось, и она. не теряя времени, побежала домой, так и не набрав воды. Принц шел за ней, то и дело оглядываясь назад, в овраг.

— Я взяла его с собой в дом. и мы все сидели там. пока не вернулся Питер. — закончила тетя Элиза.

— Ты убил эту пуму? — спросил папа.

— Нет, — отвечал дядя Питер. — Я взял ружье, обошел все кругом, но ее нигде не было. Я видел только ее следы. Она ушла на север, в глубь Больших Лесов.

Алиса. Элла и Мэри тоже проснулись. Лора спрятала голову под одеяло и шепотом спросила Алису:

— Ты очень испугалась?

Алиса в ответ шепнула, что она. конечно, испугалась, но вот Элла испугалась еще больше. А Элла, тоже шепотом, сказала, что Алиса все врет, ничуть она не испугалась, ну просто ни капельки.

— Зато ты все время ныла, что хочешь пить. — шепотом возразила Алиса.

Девочки еще долго перешептывались, пока мама не сказала:

— Чарльз, если ты не поиграешь на скрипке, эти дети ни за что не уснут.

И тогда папа взял скрипку.

В комнате было тихо, тепло и светло от огня в камине. На стенах колыхались огромные тени мамы, тети Элизы и дяди Питера, а папина скрипка весело пела сама по себе. Она пела про рыжую телку, про канзасского путника и про сон, который приснился дьяволу. И под тихое пение папы и скрипки:

Много дней подряд светило солнце и стояла теплая погода. По утрам окна больше не замерзали. С утра до вечера с крыши, тихонько позвякивая, сосульки одна за другой падали в сугробы. Деревья стряхивали снег со своих мокрых черных ветвей.

Прижав носы к холодному стеклу, Мэри и Лора разглядывали голые ветви деревьев и капельки воды, которые скатывались с крыши. Снег больше не блестел, он казался рыхлым и вялым. Под деревьями, там, куда свалились снежные комья, образовались ямки, а сугробы по обеим сторонам тропинки съеживались и оседали.

Однажды Лора заметила во дворе полоску голой земли. Полоска становилась все шире и шире, и к вечеру весь двор покрылся темной грязью. Осталась только обледеневшая тропинка, сугробы вдоль тропинки и забора и возле поленницы.

— Я хочу выйти во двор поиграть, — сказала Лора.

— Не «хочу», а «можно мне выйти».— поправила ее мама.

— Можно мне выйти поиграть?

— Завтра будет можно, — пообещала мама.

Ночью Лора проснулась от холода. Одеяла казались очень тонкими, нос у нее замерз, и она вся дрожала.

Мама накрыла ее еще одним одеялом и сказала:

— Покрепче прижмись к Мэри, и сразу согреешься.

Утром в доме затопили печку, и стало тепло, но, когда Лора выглянула в окошко, она увидела, что земля опять покрылась толстым слоем снега. Снег белым пухом лежал на ветвях деревьев, на заборе, а на столбиках ворот красовались большие белые шары.

Папа вошел в дом, стряхнул с одежды мягкий снег и затопал ногами, стряхивая снег с сапог.

— Это сахарный снег,— сказал он.

Лора быстро лизнула белые снежинки, застрявшие в складках папиного рукава. На языке у нее осталась вода, как от обыкновенного снега. Хорошо, что никто не заметил, как она пробует снег.

— Почему он сахарный? — спросила Лора.

Но папе некогда было ей объяснять, он торопился к дедушке.

Дедушка жил далеко в глубине Больших Лесов, где деревья были выше и стояли теснее друг к другу.

В окно Лоре было видно, как папа, такой большой, сильный и ловкий, шагает по глубокому снегу. На плече у него висит ружье, на поясе топорик и мешочек с порохом, высокие сапоги оставляют большие следы на мягком снегу. Лора смотрела вслед папе, пока он не скрылся из виду в лесу.

Домой папа вернулся поздно вечером, когда мама уже зажгла лампу. Он принес толстый сверток и большое деревянное ведро с крышкой.

Ведро и сверток он отдал маме, а ружье положил на крючки над дверью.

В свертке лежали две твердые коричневые глыбы, величиной с большой молочный бидон, а ведро было полно темно-коричневого сиропа.

— Держите, девочки!

Папа вынул из кармана два круглых пакетика и протянул их Мэри и Лоре. В бумажной обертке лежали твердые коричневые лепешечки с красивыми завитушками по краям.

— Попробуйте откусить. — сказал папа, и его голубые глаза сверкнули.

Завитушки были сладкие и таяли во рту. Они были даже вкуснее рождественских леденцов.

— Это кленовый сахар. — сказал папа.

Ужин был готов. Сахарные лепешки Мэри и Лора положили рядом со своими тарелками. Сначала надо съесть хлеб, политый кленовым сиропом.

После ужина папа уселся у очага, посадил Мэри и Лору себе на колени и стал рассказывать про то, что он делал у дедушки, и про сахарный снег.

Дедушка всю зиму делал из кедра и белого ясеня деревянные ведра и маленькие желобки. Когда потеплело к по деревьям начал подниматься сок, множество желобков и целый десяток ведер были готовы.

Потом дедушка пошел в кленовый лес, просверлил в стволе каждого клена дырку, забил в каждую дырку желобок и подставил под него ведро.

Сок — это кровь дерева. Весной, когда становится тепло, сок поднимается по стволу и постепенно доходит до каждого сука и до кончика каждой веточки, чтобы на них выросли зеленые листья.

Когда кленовый сок поднимается до дырки в стволе, он вытекает из дерева и по желобку льется в ведро.

— Бедное дерево! Разве ему не больно? — спросила Лора.

— Может, немножко больно — как бывает, когда уколешь палец и из него пойдет кровь, — ответил папа и продолжал: — Каждый день дедушка надевает сапоги, куртку и меховую шапку и идет в лес собирать сок. Он ставит на сани бочку, объезжает по очереди все клены и выливает сок из ведер в бочку.

Потом везет бочку к двум большим деревьям, между которыми лежит перекладина. а на перекладине висит на цепи железный котел.

Сок из бочки дедушка переливает в котел, разводит под котлом огонь и варит сок. Потом разливает часть горячего сока обратно в ведра, а остаток сока кипятит, пока он не превратится в густой сироп. Затем дедушка быстро гасит огонь под котлом и как можно скорее перекладывает сироп в молочные бидоны, которые уже стоят наготове. В бидонах сироп затвердевает и превращается в глыбы коричневого кленового сахара.

— Значит, этот снег называется сахарным, потому что. когда он выпадает, дедушка начинает варить сахар? — спросила Лора.

— Нет, — сказал папа. — Весенний снег и холод мешают листьям распуститься, поэтому сок поднимается по деревьям дольше обычного; пока лежит снег, люди могут собрать больше сока и сварить больше сахара. Вот почему весенний снег называется сахарным. Если сок будет идти очень долго, дедушка сможет наварить кленового сахара на весь год. Когда он повезет в город шкурки, ему не придется менять их на сахар. Он возьмет в лавке немножко покупного сахара только для гостей.

— Дедушка, наверно, рад, что выпал сахарный снег, — сказала Лора

— Конечно рад, — сказал папа. — Он собирается варить сахар в будущий понедельник и приглашает всех нас в гости.

Папины голубые глаза весело сверкали. Самое главное он приберег напоследок.

— А знаешь, Каролина? Там будут танцы!

Мама улыбнулась. Было видно, что она очень довольна. На минутку отложив штопку, она проговорила:

— Ах, Чарльз! — и стала штопать дальше, продолжая улыбаться. — Я надену муслиновое платье, — сказала она, подумав.

Мамино муслиновое платье было очень красивое. Оно было темно-зеленого цвета с узором из красных земляничек. Это платье сшила портниха на Востоке — в тех местах, где мама жила до того, как вышла замуж за папу и переехала с ним на Запад в Большие Леса Висконсина. До свадьбы мама была страшная модница, и всю одежду ей шила портниха.

Муслиновое платье всегда было завернуто в бумагу и лежало в сундуке Мэри и Лора ни разу не видели маму в этом платье, но однажды мама вынула его из сундука и позволила девочкам потрогать красивые темно-красные пуговки и показала китовый ус. аккуратно вставленный в каждый шов и закрепленный стежками крест-накрест.

Раз мама собирается надеть на танцы свое прекрасное муслиновое платье, значит, это будет большой праздник!

Лора и Мэри не находили себе места от волнения. Они подпрыгивали у папы на коленях и без конца приставали к нему с вопросами о танцах, пока наконец он не велел им ложиться спать.

— Когда увидите танцы, тогда все про них и узнаете, а я должен натянуть новую струну на скрипку, — сказал он.

Девочки отмыли от липкого сахара губы и руки, прочитали молитвы, а когда они наконец улеглись в постель, папина скрипка уже пела, а папа ей подпевал, отбивая ногой такт:

В понедельник папа, мама и Мэри с Лорой встали очень рано, чтобы как можно скорее выехать к дедушке. Папа с дедушкой будут собирать и варить кленовый сок, а мама вместе с бабушкой и тетями — готовить вкусные вещи для гостей, которые приедут на танцы.

Позавтракали, вымыли посуду и застелили постели при свете лампы. Скрипку папа спрятал в футляр и осторожно уложил в большие сани, которые уже стояли у ворот.

На дворе подмораживало и еще не совсем рассвело, когда Мэри, Лора и мама с Крошкой Кэрри уселись в солому, разостланную на дне саней, и закутались в одеяла и шубы.

Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу и мотали головами, заставляя весело звенеть колокольчики, а потом побежали в глубь Больших Лесов по дороге, ведущей к дедушкиному дому.

Сани быстро скользили по подмерзшему гладкому снегу, а высокие деревья по обе стороны дороги, казалось, торопились вслед за ними.

Вскоре над лесом взошло солнце, и все кругом засверкало. Длинные полосы желтого света легли между тенями деревьев, а снег порозовел. Все тени были прозрачные и голубые, и каждый сугроб, каждый комок снега отбрасывал свою тень.

Папа показывал Лоре следы диких зверей в снегу на краях дороги — маленькие следы зайцев, отпечатки крошечных лапок полевых мышей, похожие на тонкие стежки следы мелких пичужек. Было много лисьих следов, похожих на следы большой собаки, и следы оленя, который ускакал в лес.

Стало тепло, и папа сказал, что снег скоро растает.

Девочки и не заметили, как сани, весело звеня колокольчиками, уже подкатывали к вырубке, на которой стоял дедушкин дом. В дверях появилась бабушка. Она улыбнулась, пригласила всех войти и сказала, что дедушка с дядей Джорджем уже в кленовом лесу Папа сразу пошел им помогать, а девочки и мама с Крошкой Кэрри на руках вошли в дом и разделись.

Лоре очень нравился бабушкин дом. Он был намного больше их домика. В нем была одна большая комната и две маленьких — для дяди Джорджа и для тети Доры с тетей Руби. А еще там была кухня с огромной плитой.

Было очень весело бегать по большой комнате от огромного камина к бабушкиной кровати, которая стояла под окном, и обратно. Пол был сделан из толстых широких горбылей, которые дедушка вырубил топором из бревен. Они были гладко обтесаны и чисто вымыты. На большой кровати лежали мягкие перины.

День пролетел очень быстро. Лора с Мэри играли в большой комнате, а мама помогала бабушке и тетям на кухне. Мужчины взяли обед с собой в кленовый лес, поэтому к обеду стол не накрывали, просто закусили сэндвичами с холодной олениной и запили молоком, а на ужин бабушка решила сварить кукурузную кашу.

Бабушка стояла у плиты, сыпала желтую кукурузную муку в кастрюлю с кипящей водой и размешивала ее большой деревянной ложкой, пока все не превратилось в густую желтую пузырчатую массу. Потом отставила кастрюлю на край плиты, чтобы каша постепенно доварилась.

Каша очень вкусно пахла. Во всем доме очень вкусно пахло пряностями из кухни, поленьями орешника гикори, ярко горевшими в очаге, и яблоком, нашпигованным гвоздикой, которое стояло на столе возле бабушкиной корзины с рукодельем. В сверкающие чистотой стекла лился солнечный свет, и все кругом было большое, просторное, чистое и свежее.

К ужину дедушка с папой вернулись из леса. На плечах у них были деревянные коромысла, которые дедушка сделал из длинных толстых сучьев. В середине коромысла была выдолблена выемка. Она плотно обхватывала шею, а к концам прикреплялись цепи с крючками. На крючках висели деревянные ведра с горячим кленовым сиропом, который дедушка сварил в лесу. Ведра дедушка и папа придерживали руками, чтобы сироп не расплескался.

Бабушка поставила на плиту огромный медный котел. Он был такой большой, что в него влез сироп из всех четырех ведер.

Потом пришел дядя Джордж с ведром поменьше, и на ужин бабушка угостила всех горячей кукурузной кашей с кленовым сиропом.

Дядя Джордж только недавно вернулся домой из армии. Он был одет в синий военный мундир, а глаза у него были голубые, веселые и дерзкие. Он был высокий, широкоплечий и ходил с очень важным видом.

Лора ела кашу и во все глаза смотрела на дядю Джорджа, потому что однажды слышала, как папа говорил маме: «С тех пор как Джордж вернулся с войны, он стал какой-то бешеный».

При этом папа покачал головой, словно хотел сказать, что он очень огорчен, но поделать ничего не может.

Когда дяде Джорджу было всего четырнадцать лет, он убежал из дому и стал барабанщиком в армии.

Лора еще ни разу не видела бешеного человека и никак не могла решить — боится она дядю Джорджа или нет.

После ужина дядя Джордж вышел из дома и затрубил в свой армейский горн. Громкие заливистые звуки разнеслись далеко по Большим Лесам. В темном лесу было очень тихо. Деревья стояли не шелохнувшись и, казалось, прислушивались. Потом откуда-то издали донеслись приглушенные тихие звуки, словно в ответ большому горну запел маленький.

— Послушай. — сказал дядя Джордж. — Правда, красиво?

Лора глянула на него, но ничего не ответила, а когда дядя Джордж перестал трубить, убежала обратно в дом.

Пока мама с бабушкой мыли на кухне посуду и чистили печку, тетя Дора и тетя Руби наряжались у себя в комнате.

Обе были очень красивые. Их стройные, тонкие талии поднимались из больших круглых пышных юбок, щеки порозовели, глаза, оттененные гладкими блестящими волосами, ярко сверкали.

А мама в своем темно-зеленом муслиновом платье с листочками, похожими на землянички, была еще лучше. Она была такая красивая и нарядная, что Лора боялась к ней прикоснуться.

Начали собираться гости. Одни приходили пешком с фонарями, другие на санях и фургонах подкатывали прямо к двери. Все время раздавался звон колокольчиков.

Большая комната наполнилась высокими сапогами и шуршащими юбками. Малышей уложили рядком на бабушкиной кровати. Дядя Джеймс и тетя Либби приехали со своей дочкой, которую тоже звали Лора Инглз. Обе Лоры прислонились к бабушкиной кровати и стали рассматривать малышей. Другая Лора сказала, что ее сестренка красивее, чем Крошка Кэрри.

— Неправда! — рассердилась Лора. — Крошка Кэрри — самая красивая малышка на свете!

— Нет, не самая! — возразила другая Лора.

— Нет, самая!

— Нет, не самая!

Тут к девочкам подплыла мама в своем нарядном муслиновом платье, строго сказала:

— Лора! — И обе Лоры сразу замолчали.

Дядя Джордж громко трубил в свой горн. Долгий пронзительный звук гулко разносился по большой комнате, а дядя Джордж шутил, смеялся и приплясывал.

Папа вынул из футляра скрипку, заиграл, все разбились на пары и начали танцевать.

— Направо! Налево! — командовал папа, и все юбки начинали кружиться, а все сапоги притопывать. Танцоры кружились, потом все юбки понеслись в одну сторону, а все сапоги в другую. Высоко над Лориной головой танцоры то брали друг друга за руки, то отпускали.

— Кружите своих дам! — кричал папа. — Каждый джентльмен кланяется даме слева!

Все слушались папу. Лора смотрела, как колышется мамина юбка, как изгибается мамина тонкая талия, как наклоняется ее темноволосая голова, и думала, что ее мама танцует лучше всех на свете. А скрипка тем временем пела:

Сахарный снег растаял, и пришла весна. Кусты орешника, что росли вдоль изгороди, покрылись молодой листвой, и в них запели птицы. Трава снова зазеленела, в лесу запестрели лютики, фиалки и крошечные цветочки кислицы.

Когда потеплело, Лоре и Мэри захотелось ходить босиком. Сначала мама разрешила им побегать босиком вокруг поленницы, потом немножко подальше, а вскоре их башмаки почистили, смазали жиром и убрали, и девочки стали бегать босиком целыми днями, а перед сном мыть ноги. Ноги у них загорели и стали такими же коричневыми, как и лица.

Во дворе росли два больших дуба: Мэрин и Лорин. Под ними девочки устроили себе домики. Мэрин домик был под Мэриным дубом, а Лорин — под Лориным. Ковром служила мягкая зеленая трава, а крышей — зеленые листья. Сквозь листву проглядывало голубое небо.

Из прочной толстой коры папа смастерил качели и повесил их на толстый сук Лориного дуба. Качели были Лорины, потому что висели на ее дереве, но Лора не жадничала и позволяла Мэри сколько угодно качаться на своих качелях.

Мэри играла с разбитым блюдечком, а у Лоры была красивая чашка с отбитой ручкой. Остальная посуда была из листьев. Ее ставили на кукольный стол, которым служил красивый гладкий камень В домиках вместе с девочками жили куклы Шарлотта и Нэтти и два деревянных человечка, которых вырезал папа.

Каждый день Мэри с Лорой делали куклам новые шляпки из листьев.

Пришло лето, и люди стали ходить друг к другу в гости. Иногда из Больших Лесов приезжал верхом дедушка, дядя Генри или дядя Джордж. В такие дни мама готовила на обед побольше еды, и обед длился дольше обычного. Папа и мама сидели и разговаривали с гостем, а потом возвращались к работе.

Иногда мама разрешала Лоре с Мэри перейти через дорогу, спуститься с холма и навестить миссис Петерсон. Петерсоны поселились здесь совсем недавно. Дом у них был новый и всегда чисто прибранный, потому что у миссис Петерсон не было маленьких девочек, которые вечно переворачивают все вверх дном. Миссис Петерсон была шведкой. Она показывала Мэри и Лоре красивые кружева, разноцветные вышивки и фарфоровую посуду, которые она привезла из Швеции.

Миссис Петерсон говорила с девочками по-шведски, они отвечали ей по-английски, но все отлично понимали друг друга. Когда девочки уходили, миссис Петерсон давала каждой по свежему печенью, и по дороге домой они медленно откусывали по кусочку.

Половинку своего печенья Лора съедала сама, а вторую половинку оставляла Крошке Кэрри. Мэри тоже оставляла половинку печенья Крошке Кэрри. Поэтому Крошка Кэрри получала две половинки, то есть целое печенье.

Папа с дядей Генри по очереди помогали друг другу убирать урожай. Когда зерно в поле созрело, дядя Генри пришел помогать папе, и с ним пришла тетя Полли со всеми ребятишками. А когда папа отправился помогать дяде Генри, мама с Лорой, Мэри и Крошкой Кэрри провели весь день у тети Полли.

Мама с тетей стряпали, а дети до обеда играли во дворе. Во дворе у тети Полли было очень весело играть, потому что там торчало множество пней и можно было перепрыгивать с одного на другой, даже не касаясь земли.

Лора была самая маленькая, но и она легко прыгала по пням, особенно в тех местах, где раньше молодые деревца росли густо. Чарли уже пошел одиннадцатый год, и он мог перепрыгивать с одного пня на другой по всему двору. Маленькие пни он ухитрялся перепрыгивать даже по два сразу, а еще он умел ходить по верхней жерди забора и ничуть не боялся.

Папа с дядей Генри косили овес. Ходить по полю под жарким солнцем, размахивая косами, очень тяжело. Когда весь овес будет скошен, надо опять пройти по всему полю, нагнуться над каждой кучкой скошенных стеблей, собрать их в охапку, скрутить из самых длинных жгуты и крепко-накрепко перевязать ими каждый сноп. 

Потом каждые семь снопов складывают в скирду. Пять снопов ставят на землю кисточками вверх, а на них кладут еще два снопа, чтобы получилась маленькая крыша для защиты от дождя.

Каждый скошенный стебель нужно дотемна убрать в скирды — ведь если овес пролежит всю ночь на сырой росистой земле, он испортится.

Папа с дядей Генри очень торопились, потому что стояла страшная духота и они с минуту на минуту ожидали дождя Овес созрел, и если не успеть его скосить и уложить в скирды, от дождя весь урожай пропадет, и лошади дяди Генри всю зиму будут голодные.

В полдень папа с дядей Генри прибежали домой и наспех пообедали. Дядя Генри сказал, что после обеда Чарли придется пойти им помогать.

Услышав это, Лора взглянула на папу. Дома папа говорил маме, что дядя Генри с тетей Полли избаловали Чарли. Когда папе было одиннадцать лет, он каждый день с утра до вечера работал в поле, погонял лошадей, а Чарли никогда ничего не делает.

И вот теперь дядя Генри велел Чарли пойти с ними в поле. Это сбережет им время. Чарли может сходить к роднику за водой, дать им напиться или принести точильный брусок, когда потребуется наточить косу.

Все дети посмотрели на Чарли. Чарли вовсе не хотелось идти в поле. Он хотел остаться играть во дворе, но, конечно, ничего не сказал.

Даже не отдохнув после обеда, папа с дядей Генри поспешили обратно в поле, и Чарли пошел с ними.

Теперь за старшую осталась Мэри, и она решила поиграть в какую-нибудь тихую игру, как подобает молодым леди. Поэтому после обеда девочки устроили во дворе кукольный дом. Пни превратились в столы, стулья — в печки, листья — в тарелки, а палочки — в детей.

Девочки спокойно играли во дворе, как вдруг послышались дикие вопли и во двор с ревом влетел Чарли. Лицо у него так распухло, что он не мог даже выдавить из глаз слезы.

Руки у него вздулись, шея тоже вздулась, а щеки превратились в толстые тугие подушки. Пальцы страшно распухли, и он не мог ими пошевелить, а на распухшем лице торчало множество белых пупырышек.

Девочки стояли и молча на него смотрели, а мама с тетей Полли выскочили из дома и стали расспрашивать Чарли, что с ним случилось. Чарли ревел и бормотал что-то невнятное. Мама сразу поняла, что его искусали осы, кинулась в огород и принесла оттуда полную кастрюлю земли, а тетя Полли отвела Чарли в дом и сняла с него всю одежду.

Потом мама с тетей Полли развели землю водой и с ног до головы обмазали Чарли жидкой грязью, завернули его в простыню и уложили в постель. Веки у него так распухли, что не поднимались, а нос стал толстый, как кривая картошка. Лицо ему тоже намазали грязью и обмотали тряпками Из тряпок торчали только распухшие губы да кончик носа.

Тетя Полли приготовила настой лекарственных трав, потому что у Чарли поднялся жар. Лора, Мэри и Чарлины сестры долго стояли, не сводя с него глаз.

Когда папа с дядей Генри вернулись домой, уже совсем стемнело. Весь овес они успели убрать в скирды, и теперь никакой дождь ему не повредит.

Папа сказал, что они не могут остаться ужинать, — надо ехать домой доить коров. Коровы уже ждут, а если коров вовремя не подоить, они перестанут давать молоко. Поэтому он быстро запряг лошадей, и вся семья забралась в фургон.

Папа очень устал, руки у него так сильно болели, что он не мог как следует править лошадьми, но они сами знали дорогу домой Мама с Крошкой Кэрри на руках сидела рядом с папой, а Мэри и Лора уселись за ними на доске. И тут-то папа и рассказал им про Чарлины проделки.

Вместо того чтобы помогать отцу и дяде, Чарли все время безобразничал. Он путался у них под ногами, так что они не могли взмахнуть косой. Он куда-то спрятал точильный камень, и, когда косы затупились, им пришлось повсюду его искать. Чтобы заставить Чарли принести кувшин воды, дядя Генри по нескольку раз на него кричал, а после этого Чарли еще дулся.

Потом он стал ходить за ними по пятам и без умолку трещать, задавая всякие вопросы.

Папе и дяде было не до того, и они велели ему убраться и не приставать.

Вдруг он закричал, и оба, бросив косы, помчались к нему через все поле. Поле было окружено лесом, а в лесу водились змеи. Подбежав к Чарли, они увидели, что мальчишка цел и невредим.

— Я вас одурачил! — со смехом крикнул он.

Папа сказал, что, будь он на месте дяди Генри, он бы тут же выпорол дрянного мальчишку. Но дядя Генри этого не сделал.

Три раза Чарли принимался орать, и три раза папа с дядей Генри мчались к нему, а он над ними смеялся. Он воображал, что это веселая шутка. А дядя Генри так ни разу его и не выпорол.

Наконец в четвертый раз Чарли заорал пуще прежнего. Папа с дядей Генри посмотрели и увидели, что он подпрыгивает на месте и кричит. Они решили, что с ним ничего дурного не случилось. Он столько раз их обманывал, что они ему не поверили и спокойно продолжали работать.

Но Чарли орал все громче и громче. Папа молчал, а дядя Генри сказал:

— Пускай себе орет.

И они продолжали косить, а Чарли продолжал орать.

Он, не переставая, орал и прыгал. Наконец дядя Генри сказал:

— Может, с ним и вправду что-то стряслось.

Оба положили косы на землю и через все поле пошли к Чарли. Оказалось, что все это время Чарли прыгал по осиному гнезду! Осы сделали себе гнездо в земле, а когда Чарли нечаянно на него наступил, они роем вылетели из гнезда и впились в Чарли.

Чарли никак не мог их отогнать. Он прыгал по гнезду, а тысячи ос безжалостно его жалили. Они жалили ему лицо, нос и шею. забирались в штанины и жалили ноги, заползали за шиворот и жалили спину. Чем быстрее он прыгал и чем громче орал, тем больнее они его жалили.

Папа с дядей Генри схватили Чарли за руки и бегом потащили прочь от осиного гнезда. Они его раздели и увидели, что в его одежде кишмя кишат осы. а все тело покрыто следами укусов. Они задавили ос, сидевших на Чарли, вытряхнули их из одежды, одели его снова и отправили домой.

Лора и Мэри с ужасом слушали папин рассказ. Они тоже часто шалили и не слушались, но им и в голову никогда не приходило, что какой-нибудь мальчик или девочка может вести себя так, как Чарли. Он не помогал убирать овес! Он не слушался своего папу! Он мешал работать папе и дяде!

Потом папа сказал им все про осиное гнездо и закончил свой рассказ словами:

— Так этому лгунишке и надо.

Поздно вечером Лора лежала в своей кроватке, слушала, как дождь барабанит по крыше, ручьями льется со стрехи, и думала о том, что рассказал папа.

Она думала о том, что осы сделали с Чарли. Она тоже считала, что так ему и надо, — ведь он отвратительно себя вел. А осы имели полное право его жалить, потому что он прыгал по их дому.

Но она никак не могла понять, почему папа назвал Чарли лгунишкой Как Чарли мог быть лгунишкой, если он ни слова не сказал?

На следующий день папа срезал с нескольких снопов метелки овса и принес маме большой пучок чистой ярко-желтой соломы. Мама положила солому в чан с водой, чтобы она размокла, а потом уселась на стул возле чана и стала вынимать из воды соломинки и заплетать их в ленты.

Когда все ленты были готовы, мама продела в иголку крепкую белую нитку и начала сшивать из соломенных лент шляпы девочкам, себе и папе.

Готовые шляпы мама ставила сушиться, и когда солома высыхала, шляпы сохраняли ту форму, какую мама им придала.

Лоре очень нравилось смотреть, как мама делает эти красивые шляпы. Она научилась плести соломенные ленты и сама сделала шляпу кукле Шарлотте.

Дни становились короче, а ночи прохладнее. Однажды ночью мимо дома прошел Джек-Мороз, и утром в зеленой листве запестрели яркие разноцветные пятна. Потом не осталось ни одного зеленого листочка — все они пожелтели, покраснели или побурели.

Над ярко-рыжими листьями сумаха, что рос вдоль изгороди, поднялись кисти темно-красных ягод. С дубов осыпались желуди. Лора с Мэри наделали из них игрушечных чашечек с блюдечками. Спелые грецкие орехи и орехи гикори тоже падали на землю в лесу. Кругом носились белки. Они старательно собирали орехи на зиму и прятали свои запасы в дупла старых деревьев.

Мэри и Лора вместе с мамой собирали лесные орехи, сушили их на солнце, очищали от скорлупок и складывали про запас на чердаке.

Теперь у всех прибавилось работы, потому что на огороде поспели овощи и их надо было собрать и уложить на зиму. Папа выкапывал из земли картошку, а Лора с Мэри шли следом за ним и ее собирали, потом вытаскивали из грядок ярко-желтые морковки, репки с лиловыми головками и помогали маме варить начинку для пирогов из тыквы.

На обед девочки ели вареную тыкву с хлебом. Тыквенную кашу мама накладывала на тарелки, и из нее можно было делать всякие красивые узоры.

Иногда на обед мама пекла кабачки, а на ужин готовила лущеную кукурузу с молоком.

Лущеную кукурузу иногда ели на завтрак с кленовым сиропом, а иногда мама поджаривала ее со свиными шкварками. Но Лора больше всего любила кукурузу с молоком.

Трава высохла, и настала пора поставить коров в хлев, потому что в лесу им уже нечего было есть. Яркие разноцветные листья побурели под холодным осенним дождем.

Игры под деревьями кончились. Зато когда шел дождь, папа оставался дома и снова играл на скрипке после ужина.

Потом дожди прекратились. На дворе похолодало. Ранним утром все кругом блестело от инея. Дни становились короче, и в печке с утра до вечера горел огонь. Приближалась зима. Чердак и погреб ломились от вкусных вещей. Мэри и Лора начали шить лоскутные одеяла. В доме опять стало тепло и уютно.

Как-то вечером папа сказал, что собирается на соленую лужайку подстеречь оленя. С весны в доме не было свежего мяса, а теперь, когда оленята подросли, можно поохотиться.

Летом папа отыскал в лесу прогалину, по краям которой росли высокие деревья, и устроил там соленую лужайку. Соленой лужайкой называется место, куда олени приходят лизать соль. Папа развел соль в воде и опрыскал землю на прогалине Теперь он может залезть на дерево и ждать оленей.

После ужина он взял ружье и ушел в лес. Мэри с Лорой пришлось лечь спать без папиных рассказов и без музыки.

Утром, едва успев проснуться, девочки подбежали к окну, но оленьих туш на деревьях не было. Папа еще ни разу не возвращался с охоты на оленя без добычи. Лора с Мэри не знали что и подумать.

Папа весь день обкладывал домик и хлев сухими листьями и соломой и прижимал их к стенам камнями, чтобы сохранить тепло. Теперь с каждым днем становилось холоднее. Этой ночью в печи снова горел огонь, а окна были плотно закрыты и законопачены на зиму.

После ужина папа посадил Лору себе на колени, а Мэри уселась на скамеечке рядом.

— Сейчас я расскажу вам, почему сегодня у нас не было на обед свежего мяса, — начал папа. — Я пришел на соленую лужайку, залез на высокий дуб, выбрал толстый сук, сел на него, устроился поудобнее и стал наблюдать за соленой лужайкой. С дерева можно застрелить любого зверя, откуда бы он ни подошел. Заряженное ружье лежало у меня на коленях.

Я сидел и ждал, когда луна взойдет и осветит лужайку. Вчера я целый день рубил дрова, очень устал и, должно быть, задремал.

Вдруг я открыл глаза. За деревьями всходила большая круглая луна. Между голыми ветвями было видно, что она еще очень низко. И тут на лужайке появился олень. Он стоял, подняв голову, и прислушивался. У него были огромные ветвистые рога Луна освещала его сзади, и поэтому он казался черным.

Лучше мишени не придумаешь. Но этот дикий зверь был такой красивый, такой сильный, свободный и гордый, что я не мог его убить. Я сидел и любовался им до тех пор, пока он не скрылся во тьме.

Тут я вспомнил, что Каролина и мои маленькие дочурки ждут меня домой со свежей олениной, и решил, что следующего зверя я уж непременно застрелю.

Вскоре из лесу вышел вразвалку огромный медведь Он все лето лакомился ягодами, корнями и личинками и так разжирел, что казалось, будто это не один медведь, а целых два. Он плелся по открытой лужайке, залитой лунным светом, и мотал головой из стороны в сторону. Подойдя к гнилой колоде, он ее обнюхал, разломал на две части, снова принюхался и принялся поедать жирных белых червяков.

Потом он поднялся на задние лапы, тихонько постоял на месте, осмотрелся вокруг. Видно, почуял что-то неладное и хотел узнать, что бы это могло быть.

Застрелить его было легче легкого, но мне было так интересно за ним наблюдать, а лес, освещенный луной, был такой тихий и мирный, что я совсем забыл про ружье и мне даже в голову не пришло выстрелить в этого медведя, а он повернулся и заковылял обратно в лес.

«Нет, так дело не пойдет, — подумал я.— Так мне никогда мяса не добыть».

Я устроился поудобнее и снова стал ждать. На этот раз я решил стрелять в первого же зверя, какой мне попадется.

Луна стояла высоко в небе, маленькая лужайка была залита ярким светом, а за деревьями сгустились темные тени.

Прошло много времени, и наконец из темноты осторожно вышла олениха с годовалым детенышем. Они смело подошли к тому месту, которое я опрыскал соленой водой, и принялись слизывать соль. Потом подняли головы и посмотрели друг на друга. Олененок подошел поближе к матери и остановился рядом с ней. Так они оба стояли и глядели на лес и на лунный свет. Их большие глаза мягко блестели во тьме.

Я сидел и не шевелясь смотрел на них до тех пор, пока они не скрылись среди теней, а потом слез с дерева и пошел домой.

— Как я рада, что ты их не застрелил! — прошептала Лора на ухо папе, а Мэри сказала:

— Мы можем поесть хлеба с маслом.

Папа поднял Мэри со скамейки и крепко обнял обеих дочек.

— Славные вы мои девочки. — сказал он. — А теперь пора спать Пока вы будете ложиться, я достану скрипку.

Когда Лора и Мэри прочитали молитву и улеглись и постель, а мама потеплее укрыла их одеялами, папа уселся у очага со скрипкой. Мама задула лампу, потому что от горящих дров было и так светло, села по другую сторону очага и. тихонько раскачиваясь в качалке, принялась довязывать носок. В руках у нее мелькали и поблескивали спицы.

Снова наступали долгие зимние вечера у горящего очага.

Все стихи в книге, кроме специально оговоренных случаев, перевел И. Голь

Перевод 3. Журавской.