К югу от хижины, там, где на месте старого бизоньего лежбища густо разрослась высокая трава бородачевник, весело жужжала папина косилка.

Под высоким мерцающим небом трепетала раскалённая зноем прерия. Солнце уже клонилось к закату, но горячий ветер и яркое солнце палили как в полдень, а дотемна, когда папа сможет закончить работу, оставалось еще много часов.

В колодце на краю Большого Болота Лора зачерпнула ведро воды, прополоскала коричневый глиняный кувшин, наполнила его свежей холодной водой, плотно заткнула и понесла на покос.

Над тропинкой кружились стайки белых бабочек. Стрекозы с прозрачными крыльями гонялись за мошками. По скошенной траве скакали полосатые суслики.

Завидев Лору с кувшином, папа обрадовался, слез с косилки и напился.

— Вот это кстати!

Ещё раз отхлебнув из кувшина, он заткнул его пробкой, поставил на землю, прикрыл скошенной травой и шутливо добавил:

— Тут человек готов хоть веник в землю воткнуть, лишь бы от солнца укрыться.

На самом деле папа был очень доволен, что тут не росли деревья. Ведь в Больших Лесах ему каждую весну приходилось расчищать свою вырубку от молодых побегов. А здесь, в прериях Дакоты, хоть нигде и нет тени, зато днём с огнём ни кустика, ни деревца не сыщешь.

— Ну что ж, отдохнул и снова за дело!

Папа прикрикнул на лошадей, и Сэм с Дэвидом поплелись вперёд, волоча за собой косилку. Длинное зубастое лезвие тянулось по земле, укладывая длинные стебли бородачевника. Папа ехал на открытом высоком сиденье и, держа руку на рычаге, оглядывал стерню.

Лора села на траву, уткнулась подбородком в колени и стала смотреть, как он заворачивает косилку на краю участка. От горячей земли поднимался сладкий запах свежеиспечённого хлеба. Вокруг по-прежнему носились суслики. Крошечные пичужки перепархивали со стебля на стебель, лёгонько раскачивая траву.

Из густых травянистых зарослей, извиваясь, выполз маленький полосатый уж. Когда он поднял голову и посмотрел на преградившую ему путь ситцевую юбку, Лора почувствовала себя высоченной горой.

Круглые глазки змеи блестели бусинками, язычок трепетал, словно струйка горячего пара. Лора знала, что ужи никому не вредят, а фермерам от них только польза — ведь они поедают насекомых, которые портят посевы.

Убедившись, что через Лору ему не переползти, уж вытянул шею, повернул под прямым углом и скрылся в траве.

Косилка тем временем зажужжала громче, и лошади, кивая головами в такт собственным ногам, поравнялись с Лорой. Услышав её голос из зарослей, Дэвид от неожиданности подскочил.

— Стой! — испуганно воскликнул папа. — Я думал, ты давно ушла. Зачем ты прячешься в траве, как куропатка?

— Можно я буду тебе помогать? — спросила Лора.

Сняв шляпу и подставив ветру растрепавшиеся, влажные от пота волосы, которые, как всегда, стояли у него торчком на макушке, папа сказал:

— Ты ведь ещё маленькая и слабенькая, Бочоночек!

— Мне уже четырнадцатый год, — возразила Лора. — Я уверена, что смогу тебе помочь.

Косилка стоила очень дорого, и нанимать работников папе было уже не на что. Соседи тоже не могли ему помочь. Их было ещё слишком мало, и все они работали на своих участках. Но, чтобы сложить сено в стога, папе требовалась помощь.

— Ладно, — согласился он. — Давай попробуем. Если ты мне поможешь, мы уберём всё сено сами.

Лора почувствовала, что у папы словно гора свалилась с плеч. Она побежала в хижину рассказать всё маме.

— Пожалуй, ты могла бы помочь, — неуверенно проговорила мама.

Правда, в поле работают только иностранки, а она и её девочки — американки, и занимать мужским делом им не пристало, но зато если Лора поможет папе убрать сено, они выйдут из затруднительного положения. И мама разрешила ей попробовать.

— А я буду носить вам воду! Я уже большая! — воскликнула Кэрри. На самом деле для своих девяти лет она выглядела совсем маленькой.

— А я буду за тебя работать по дому! — обрадовалась Мери. Она гордилась тем, что хоть она и слепая, но может сама мыть посуду и убирать постель не хуже Лоры.

Солнце и горячий ветер так быстро высушили траву, что назавтра папа смог уже собрать сено в копны, а ранним утром следующего дня, когда было ещё прохладно и в небе пели жаворонки, они с Лорой выехали в поле.

Папа шёл рядом с лошадьми, останавливал их у каждой копны, вилами забрасывал в фургон большие охапки сена, а Лора утаптывала их ногами.

Солнце палило все сильнее, от сена поднимался густой сладкий запах. Гора сена на фургоне всё росла и росла, и если б Лоре удалось хоть на минутку остановиться, она могла бы оглядеть сверху всю прерию. Но папа, не переставая, подбрасывал ей сено.

Лора вспотела, капор болтался на тесёмках у неё за спиной, коса расплелась, волосы растрепал ветер.

Папа поставил одну ногу на дышло, другой упёрся в широкий зад Дэвида и забрался на фургон.

— Ты славно поработала, Лора, — сказал он наконец.

По дороге домой Лора отдыхала на тёплом колючем сене, а потом уселась в тени фургона. Папа вилами сбросил на землю охапку сена, разровнял её, залез обратно в фургон, сбросил вниз ещё сена и стал его утрамбовывать.

— Давай я буду топтать сено, и тебе не придётся лазать вверх и вниз, — предложила Лора.

— Давай, — согласился папа. — Вдвоём оно сподручней. Но ты ведь и так устала, Бочоночек.

Однако папа дал ей вилы и разрешил попробовать. Вилы были очень большие, а Лора не умела с ними управляться, и хотя она изо всех сил старалась, папе пришлось самому разравнивать сено.

Солнце и ветер стали обжигать всё сильнее. У Лоры от усталости дрожали ноги, и пока фургон ехал за новой порцией сена, она радовалась, что может отдохнуть. Ей так хотелось пить, что, кроме воды, она ни о чём не могла думать и едва дождалась десяти часов, когда появилась Кэрри с кувшином.

Папа велел Лоре не пить сразу много воды, поэтому она отпила только маленький глоток, но вдруг с удивлением остановилась, а Кэрри захлопала в ладоши и радостно воскликнула:

— Не говори папе! Пусть он сам попробует!

Вместо воды мама прислала им имбирного лимонада. Она добавила в холодную воду сахара, уксуса и имбиря. Имбирный лимонад согревает желудок, и в жаркий день от него не тошнит, как от холодной воды. Это лакомство превратило первый день Лориной работы на сенокосе в настоящий праздник.

К полудню стог был закончен. Папа разровнял верхушку, чтобы с неё стекала дождевая вода. Эта работа требует большого умения.

Когда они пришли домой обедать, мама внимательно посмотрела на Лору и спросила папу:

— Может, ей было слишком тяжело, Чарльз?

— Нет, нет! Лора у нас крепкая, как хорошая французская лошадка. Она мне отлично помогла. Без неё у меня на этот стог ушёл бы целый день, а теперь я успею до вечера накосить ещё травы.

Лора очень гордилась своей работой. Руки у неё болели, спина болела, ноги тоже болели, а когда она легла спать, всё заболело так сильно, что на глаза навернулись слёзы, но она никому ничего не сказала.

На следующий день они с папой сложили ещё один стог. Руки и ноги у Лоры стали привыкать к работе и уже не так сильно болели. Ей нравилось смотреть на стога, которые она помогла папе сложить. Два стога они поставили по обеим сторонам хлева, ещё один, длинный, на крыше землянки, а под конец поставили ещё целых три.

— Теперь я начну косить на болоте, — сказал папа. — Мы запасём побольше сена, а весной, когда приедут новые поселенцы, постараемся его продать.

Болотная трава была выше и толще бородачевника, и у Лоры не хватало сил управляться с вилами, но утаптывать сено она могла.

Когда всё было собрано, папа забрался на фургон с сеном, но Лора заметила:

— Ты забыл одну копну.

— Где? — удивился папа.

— Вон там, в высокой траве.

Папа поглядел в ту сторону, куда показывала Лора.

— Это не копна, Бочоночек. Это домик, где живут ондатры. Давай подойдём поближе и посмотрим. Лошади подождут, — сказал он и, раздвигая жёсткие стебли, двинулся вперёд.

Трава была намного выше Лоры, и она не видела ничего, кроме папиной спины. Земля под ногами была мягкая, у корней травы стояла вода.

Вдруг впереди показалась большая блестящая лужа, а на краю лужи — домик ондатры. Домик был выше Лоры и такой широкий, что она не смогла бы охватить его руками. Твёрдые закруглённые стенки и верхушка были тёмно-серые. Ондатры разгрызли сухую траву, хорошенько перемешали её с глиной и обмазали свой домик, чтобы укрываться в нём от дождя и ветра.

Входа в домик видно не было. Никакая тропинка к нему не вела. На обгрызанной траве и на глинистых краях лужи не было никаких следов. Лора не могла понять, как ондатры входят к себе в домик и как они оттуда выходят.

Папа сказал, что за этими толстыми стенами ондатры спят. Каждая семья, сбившись в клубочек, лежит в отдельной комнатке, окружённой травой. Из комнат можно выйти в длинный покатый коридор. Этот коридор проходит через весь домик сверху донизу и ведёт прямо под воду. Это и есть вход в домик.

После захода солнца ондатры просыпаются, сбегают вниз по гладкому глиняному полу коридора, ныряют в чёрную воду и глухой тёмной ночью выходят на поверхность. Всю ночь напролёт они плавают и играют в воде под звёздами и луной, лакомятся корнями, стеблями и листьями водяных растений и трав, а когда на тёмном небе забрезжит серая призрачная заря, опять погружаются в воду и входят в дом через подводный выход. Мокрые с ног до головы, они пробираются вверх по коридору, каждая в свою комнатку, опять сворачиваются клубочком и спокойно замирают.

Лора пощупала стену домика. Грубая глиняная обмазка была горячей от жаркого ветра и солнца, но внутри, за толстыми глиняными стенами, было, наверное, прохладно и уютно.

— Похоже, зима нынче будет холодная, — озабоченно покачал головой папа. Это ему совсем не нравилось.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Лора.

— Чем холоднее будет зима, тем толще ондатры делают стены своих домов. Такого большого дома с такими толстыми стенами я ещё не видел.

Лора снова взглянула на домик. Он действительно был большой и прочный. Но солнце нещадно палило, обжигая ей плечи сквозь тонкий выцветший ситец; дул горячий ветер, запах прокалённой жаром травы заглушал даже запах сырого глинистого болота, и Лора никак не могла представить себе снег, лёд и лютый мороз.

— Папа, а как ондатры про зиму узнают?

— Понятия не имею. Но они узнают. Господь, наверно, их как-то об этом предупреждает.

— А почему же он не предупреждает нас?

— Потому что мы не животные. Мы люди, и, как сказано в Декларации Независимости, Господь создал нас свободными. Это значит, что мы должны заботиться о себе сами.

— А я думала, что о нас заботится Господь, — задумчиво проговорила Лора.

— Он и заботится — но только до тех пор, пока мы поступаем правильно. И он даёт нам совесть и ум, чтобы мы знали, как поступать правильно. Но Он позволяет нам поступать так, как мы хотим. В этом и заключается разница между нами и всеми прочими существами, которые живут на земле.

— А ондатры не могут поступать так, как им хочется?

— Нет, — отвечал папа. — Почему — не знаю, но ты и сама видишь, что не могут. Посмотри на их дом. Ондатры должны строить именно такой дом. Так всегда было и так всегда будет. Совершенно ясно, что никаких других домов они построить не могут. А люди строят всевозможные дома. Каждый человек может построить себе любой дом, какой ему вздумается. И если этот дом не защитит его от непогоды, значит, он сам виноват, потому что он свободен и независим, и никто не мешал ему выбирать.

С минуту папа задумчиво постоял на месте, а потом тряхнул головой и сказал:

— Ладно, пошли, Бочоночек, пора. Говорят: коси, пока солнце светит!

Он весело подмигнул, и Лора засмеялась — солнце палило ещё во всю мочь.

Однако всё оставшееся до вечера время им было не до смеха. Оба думали о своём доме. Ондатры построили себе на зиму тёплый толстостенный дом, он сможет защитить их от холода и снега. А хижина Инглзов сложена из тонких досок. Доски от жары растрескались, и прибитые поверх них узкие планки уже не закрывают широкие щели на стенах. Доски, покрытые толем — не очень надёжное укрытие от суровой зимы.

Однажды сентябрьским утром трава оказалась белой от инея. Мороз был слабый, и на солнце иней сразу растаял. Но за завтраком папа сказал, что такие ранние заморозки его удивляют.

— А сену они не повредят? — спросила Лора.

— Наоборот, на лёгком морозце оно скорее высохнет. Но надо торопиться, а то будет поздно.

В этот день папа так спешил, что когда Лора принесла ему воды, он напился, не слезая с косилки, велел ей самой заткнуть кувшин, прикрикнул на Сэма с Дэвидом, и косилка двинулась дальше по Большому Болоту. Вдруг жужжание умолкло и что-то громко лязгнуло.

— Стой! — крикнул папа, остановился и посмотрел на лезвие косилки. На блестящей стальной полосе зияла дыра: косилка потеряла один свой зуб. Папа поднял обломки и увидел, что починить их нельзя.

— Ничего не поделаешь, придётся покупать новый. Беги домой, возьми у мамы пять центов и сходи в скобяную лавку Фуллера. Скажешь: нужен палец для косилки. Поняла? Мне нельзя терять время. Постараюсь как-нибудь косить дальше. А ты поскорее возвращайся.

— Хорошо, папа, — быстро ответила Лора.

Она не любила ходить в город. Там было слишком много людей. Не то что бы она их боялась, но от чужих взглядов ей становилось как-то не по себе.

На Лоре было чистое ситцевое платье и башмаки. Хорошо бы мама позволила ей взять бант и свежевыглаженный капор Мэри!

— Мне надо в город! — запыхавшись, воскликнула она, вбегая в хижину.

Мэри и Кэрри внимательно выслушали её объяснения, и даже Грейс подняла на неё серьёзные глаза.

— Хочешь, я пойду с тобой, чтобы ты одна не скучала? — предложила Кэрри.

— Можно мне взять её с собой, мама? — спросила Лора.

— Можно. Если она успеет переодеться.

Обе девочки быстро надели чистые платья, чулки и башмаки.

— Банты в будний день ни к чему, а свой капор ты сама измяла, потому что он вечно болтается у тебя за спиной. Надень его как следует, и тебе не будет жарко, — строго сказала мама, вручила Лоре пять центов, и они с Кэрри отправились в город.

По дороге, проложенной колёсами папиного фургона, они прошли мимо колодца, по сухому травянистому склону спустились в болото и, пройдя между высокими зарослями болотных трав, поднялись на гребень. На другой стороне трепетавшая от зноя прерия была совсем другой. Даже ветер, казалось, дико завывал, шелестя травой. Лоре это очень нравилось, и ей совсем не хотелось тащиться в город, где фальшивые прямоугольные фасады домов притворялись, будто скрывавшиеся за ними лавки больше, чем на самом деле.

Подойдя к главной улице, Лора и Кэрри умолкли. У коновязей стояли лошади, запряжённые в фургоны, возле некоторых лавок толпились люди. На другой стороне Главной улицы одиноко высилась папина лавка. Папа сдал её в аренду, и на крыльце сидели и разговаривали какие-то незнакомые люди.

Девочки зашли в скобяную лавку. Двое мужчин сидели на бочках с гвоздями, а третий на плуге. При виде девочек они умолкли и с любопытством на них уставились. На стене за прилавком блестели жестяные кастрюли, вёдра и лампы.

— Папе нужен палец для косилки, — запыхавшись, сказала Лора.

Человек, сидевший на плуге, спросил:

— Что он, сломался?

— Да, сэр, — ответила Лора.

Человек (это, наверное, и был мистер Фуллер) встал и завернул в бумагу блестящий треугольный зуб. Лора протянула ему пять центов, взяла пакет, поблагодарила, и они с Кэрри вышли из лавки.

С этим делом было покончено, но пока девочки не вышли из города, они не проронили ни слова. Наконец Кэрри сказала:

— Как ты хорошо всё сделала, Лора.

— Ничего особенного я не сделала. Я только купила то, что велел папа.

— Да, но когда чужие люди на меня смотрят, я... я не знаю, как это сказать... я не боюсь, только я... — запнулась Кэрри.

— Бояться тут нечего. И вообще никогда не надо ничего бояться, — сказала Лора и неожиданно добавила: — Мне тоже было страшно.

— Да что ты? А я и не знала, — пролепетала Кэрри. — По тебе это совсем не было видно. Когда ты рядом, я знаю, что со мной ничего не случится.

— Конечно! Я всегда о тебе позабочусь. Во всяком случае, постараюсь.

— Конечно позаботишься, — сказала Кэрри. — Я знаю.

Было очень весело вместе шагать по дороге. Стараясь не запачкать башмаки, девочки шли между пыльными колеями, там, где копыта лошадей только чуть-чуть примяли чистую траву. За руки они не держались, но им казалось, что они шагают рука об руку.

С тех пор как Лора себя помнила, Кэрри всегда была её младшей сестрёнкой — сначала грудным младенцем, потом Крошкой Кэрри, а потом превратилась в страшную надоеду и вечно приставала ко всем со своими вечными «зачем?» и «почему?». А теперь ей уже десять лет — вполне достаточно, чтобы стать настоящей сестрой. И вот они самостоятельно, без мамы и без папы, вышли из дому, выполнили поручение и, не заботясь ни о чём, шагают по бескрайней прерии под ярким солнцем и горячим ветром, чувствуя себя свободными и независимыми, и им очень хорошо вдвоём.

— Дорога идёт кругом; если идти по ней, то до папы будет очень далеко. Почему бы нам не пойти напрямик? — предложила Кэрри, показывая в ту сторону, где вдали был виден папа с лошадьми и косилкой.

— Но тогда придётся идти по болоту, — возразила Лора.

— Ну и что? Оно же теперь высохло.

— Ладно, — согласилась Лора. — Папа ведь не говорил, чтобы мы обязательно шли по дороге, он велел поскорее возвращаться.

Девочки свернули с дороги и двинулись прямо по высокой болотной траве.

Сначала им было очень весело. Казалось, будто они пробираются сквозь джунгли — точь-в-точь как на картинке в папиной зелёной книге. Лора шла впереди, раздвигая густые заросли трав, и они, шурша, снова смыкались за Кэрри. В тени жесткие травяные стебли и длинные узкие листья отливали золотисто-зеленоватыми и зеленовато-коричневыми тонами. Раскалённая земля пересохла и растрескалась, но снизу, от корней, тянуло сыростью. Прямо над головой у Лоры шелестели на ветру верхушки трав, а внизу всё словно застыло в неподвижности, и только шум шагов Лоры и Кэрри нарушал тишину.

— Где папа? — неожиданно спросила Кэрри.

Лора оглянулась. Тонкое худое личико Кэрри в тени казалось бледным. Глаза испуганно смотрели на Лору.

— Отсюда просто его не видно, — ответила Лора как можно спокойней.

Вокруг колыхались травяные стебли, а над головой сияло жаркое небо.

— Он там, впереди. Сейчас мы к нему подойдём.

Голос Лоры звучал уверенно, но откуда ей было знать, где папа? Ведь она даже не знала, куда направляется и куда ведёт Кэрри.

От удушливого зноя пот стекал у неё по затылку и по спине, но внутри она вся похолодела. Она вспомнила про детей, которые заблудились в прерии неподалёку от Брукингса. А ведь болото ещё хуже прерии. Мама всегда боялась, как бы Грейс не потерялась в болоте.

Лора прислушалась, не жужжит ли где-нибудь косилка, но шелест трав заглушал все звуки. Над головой дрожали и колыхались тонкие листья, и в их мелькающих тенях нельзя было разобрать, где солнце. Стебли трав сгибались и разгибались, но Лора не могла понять, с какой стороны дует ветер. На траву не залезешь, а ни единого деревца нигде нет.

— Пошли, — бодро сказала Лора. Она не хотела пугать Кэрри.

Кэрри доверчиво шла следом, но Лора сама не знала, куда она идёт, и даже не была уверена, что идёт по прямой. Заросли на каждом шагу преграждали им путь, и Лоре приходилось сворачивать то вправо, то влево. Даже если обходить один куст справа, а другой слева, всё равно не поймёшь, идёшь куда надо или нет. Обычно заблудившиеся так и ходят кругами и поэтому не находят дороги домой. Если Лора не сможет идти прямо, им из этого болота никогда не выбраться.

— Мы уже так далеко зашли, — тяжело дыша, проговорила Кэрри. — Почему не видно папы?

— Он должен быть где-то тут поблизости, — отозвалась Лора.

Им даже не выбраться обратно на дорогу, потому что на прокалённой жаром глине не остаётся никаких следов, а стебли травы, бесконечно колышащиеся стебли, с которых свисают пересохшие обломанные листья, ничем не отличаются друг от друга.

Рот Кэрри был слегка приоткрыт. Её большие глаза смотрели на Лору, словно говоря: «Я знаю. Мы заблудились».

Но Кэрри закрыла рот и ничего не сказала. Заблудились — так заблудились. Говорить тут не о чем.

— Лучше идти вперёд и не останавливаться, — решила Лора.

— Да, я тоже так думаю. Будем идти, пока сможем...

И девочки снова двинулись вперёд. Они, наверное, уже миновали место, которое косил папа. Но Лора ничего не могла сказать наверняка. Может, когда им показалось, что они повернули обратно, на самом деле они ушли ещё дальше от папы. Им оставалось только идти вперёд. То и дело девочки останавливались и вытирали пот. Им страшно хотелось пить, но воды нигде не было. Они устали оттого, что им приходилось всё время пробираться через заросли. Раздвигать стебли не трудно, но продвигаться вперёд тяжелее, чем топтать сено. Худенькое личико Кэрри посерело от усталости.

Наконец Лора заметила, что заросли поредели. Тени стали прозрачнее, верхушки трав уже не заслоняли всё небо. И вдруг за тёмными стеблями стало светлеть. Может, там какой-нибудь пруд? А может быть, скошенный луг и папа со своей косилкой!

Лора увидела освещённую солнцем стерню, а на ней копны сена. Но голос, который она услышала, был чужой.

Это был громкий весёлый мужской голос. Он произнёс:

— Поехали, Манзо. Скоро стемнеет.

— Ла-а-а-а-адно, Рой! — лениво протянул другой голос.

Тесно прижавшись друг к другу, девочки остановились на краю высокой нескошенной травы и выглянули. Это был чужой, не папин луг. На лугу стоял чужой фургон, доверху нагруженный сеном. На самой верхушке огромной копны на фоне ослепительно яркого неба лежал мальчик. Он лежал на животе и, положив голову на руки, болтал ногами в воздухе.

Незнакомый молодой мужчина набрал на вилы огромную кучу сена и бросил её на мальчика, накрыв его с головой. Мальчик засмеялся, вылез из-под сена и отряхнулся. Волосы у него были чёрные, глаза голубые, а лицо и руки коричневые от загара.

Потом он встал, его фигура чётко обозначилась на фоне неба. Увидев Лору, он крикнул:

— Здорово! — И оба незнакомца стали смотреть, как Лора с Кэрри выбираются из густых зарослей.

«Мы словно зайчата», — подумала Лора, и ей захотелось повернуть назад и спрятаться в высокой траве.

— Я думала, тут наш папа, — сказала она.

Маленькая Кэрри молча стояла у неё за спиной.

— Мы тут никого не видели. А кто ваш папа? — спросил мужчина.

— Ваш папа, наверное, мистер Инглз? — спросил мальчик, не спуская с Лоры глаз.

— Да-да, — ответила Лора и посмотрела на лошадей, запряжённых в фургон. Она уже видела этих красивых гнедых «морганов» с блестящими чёрными гривами. Они принадлежали молодым Уайлдерам. Мужчина и мальчик, наверное, и есть братья Уайлдеры.

— Вон он, я его отсюда вижу, — улыбнулся мальчик с голубыми глазами и весело подмигнул Лоре, словно давным-давно её знал.

— Благодарю вас, — вежливо отвечала Лора и, взяв за руку Кэрри, пошла в ту сторону, куда показал мальчик, по колее, которую лошади и фургон проложили в болотных травах.

Увидев девочек, папа остановил лошадей, снял шляпу и вытер со лба пот.

Лора протянула ему покупку, и они с Кэрри стали смотреть, как он открывает ящик с инструментом, снимает с косилки лезвие и забивает в него новый зуб.

— Вот и всё! Скажите маме, что я опоздаю к ужину. Я должен выкосить этот участок.

Косилка снова зажужжала, а Лора и Кэрри зашагали к дому.

— Ты очень испугалась, Лора? — спросила Кэрри.

— Немножко. Но всё хорошо, что хорошо кончается, — ответила Лора.

— Это я виновата, — вздохнула Кэрри. — Мне захотелось пойти короткой дорогой.

— нет, виновата я, потому что я старше. Но мы получили хороший урок. Правда? Теперь мы больше ни за что не сойдём с дороги, — сказала Лора.

— А папе и маме ты расскажешь? — робко поинтересовалась Кэрри.

— Придётся, если спросят, — ответила Лора.

Жарким сентябрьским днём папа с Лорой сложили последний стог болотного сена. Папа хотел выкосить ещё один участок, но утром пошёл дождь. Он лил, не переставая, три дня и три ночи. Дождевые капли медленно и грустно стекали с оконных стёкол и стучали по крыше.

— Такая погода бывает во время осеннего солнцестояния, — заметила мама.

— Да, — невесело согласился папа. — Погода меняется. У меня все кости ноют.

На следующее утро стало так холодно, что в хижине окна замёрзли, а на дворе всё побелело.

— Какой ужас! А ведь сегодня только первое октября! — дрожа от холода, воскликнула мама.

Она принялась растапливать печку, а Лора, надев башмаки и укутавшись в платок, пола за водой.

Холод обжигал ей нос и щёки. Холодное небо было голубым, а весь мир белым. Каждая травинка покрылось мохнатой изморозью, дорожка промёрзла, дощатая обшивка колодца покрылась толстым слоем льда, а по стенам хижины, вдоль тонких планок, которыми был прибит чёрный толь, серебрился иней.

Потом над краем прерии проглянуло солнце, и в его лучах весь мир заискрился розовым и бледно-голубым сиянием, а над каждой травинкой засверкала радуга.

Лора залюбовалась прекрасным миром. Она знала, что лютый мороз убил траву и всё, что росло на огороде. Запутанные ветки, на которых висели красные и зелёные помидоры, длинные лозы с широкими листьями, под которыми прятались молодые зелёные тыквы, ярко сверкали над заиндевелым дёрном. Высокие стебли и длинные листья кукурузы побелели и застыли от мороза. Мороз погубил всю живую зелень, но всё равно он прекрасен.

За завтраком папа сказал:

— Ну, с сенокосом мы покончили. Теперь надо снять урожай. Правда, в первый год у нас мало что выросло, но за зиму дерн перегниёт, и в будущем году дело пойдёт на лад.

За перевёрнутые плугом куски дёрна всё ещё цеплялись корни трав, но папа вырыл из-под дерна мелкие картофелины, и Лора с Кэрри собрали их в жестяные ведра. От сухой холодной земли по спине у Лоры поползли мурашки, но ничего не поделаешь — кто-то же должен убрать картошку. Они с Кэрри шагали взад-вперед со своими ведрами и в конце концов наполнили пять мешков. Больше картошки не было.

— Вот сколько пришлось копаться из-за нескольких картофелин, — покачал головой папа. — Но пять бушелей лучше, чем ничего, а к ним ещё добавятся бобы.

Он вырвал мёртвые бобовые лозы и уложил их сушиться. Солнце уже поднялось высоко, весь лёд растаял, и над жёлтовато-коричневой и лиловой прерией дул прохладный ветер.

Мама с Лорой пошли собирать помидоры. Стебли увяли и почернели, но они собрали все, даже самые мелкие зелёные плоды, а спелых хватит почти на целый галлон консервов.

— А что ты будешь делать с зелёными? — спросила Лора.

— Увидишь, — отвечала мама.

Она тщательно вымыла зелёные помидоры, нарезала их и сварила с солью, перцем, уксусом и пряностями.

— Получилось почти две кварты маринованных томатов! Зимой у нас будет хорошая приправа к печеным бобам, — радовалась мама.

— И почти галлон сладких консервированных томатов, — провозгласила Мэри.

— И пять бушелей картошки! — добавила Лора, вытирая о фартук руки, покрытые противной земляной пылью, а Кэрри, которая очень любила грызть сырую репу, радовалась, что репы уродилось нынче очень много.

— Когда я обмолочу и провею эти бобы, их получится не меньше мешка. А ведь у нас ещё есть кукуруза. В общем, славный урожай, — засмеялся папа.

Но Лора знала, что на самом деле урожай очень маленький. Правда, сена и кукурузы лошадям и коровам на зиму хватит, а пять мешков картошки и почти целый мешок бобов вместе с дичью, которую из леса принесёт папа, позволят лишь кое-как перезимовать.

— Завтра я пойду срезать кукурузу, — сказал папа.

— По-моему, это совсем не к спеху. Дождь кончился, а такой прекрасной осенней погоды я даже не упомню.

— Да, пожалуй, ты права, — согласился папа. Ночью и рано утром было прохладно, но дни стояли солнечные и теплые.

— Для разнообразия не мешало бы поесть свежего мяса, — заметила мама.

— Вот уберу кукурузу и схожу на охоту, — сказал папа.

Назавтра он срезал и сложил в скирды выросшую на дерне кукурузу. Десять скирд, словно индейские вигвамы, выстроились в ряд возле стогов сена. Покончив с кукурузой, папа принес с поля шесть золотисто-желтых тыкв.

— На дерне они не очень хорошо выросли, — пояснил он, — а зеленые побило морозом. Но на будущий год мы заготовим побольше семян.

— Не пойму, зачем было так торопиться с тыквами? — обеспокоенно заметила мама. — Ты же устал.

— Сдается мне, что надо поторапливаться, — оправдывался папа.

— А по-моему, тебе надо как следует выспаться, — возразила мама.

С утра моросило. Папа управился со скотиной, позавтракал, надел куртку и широкополую шляпу, сказал маме, что ночью слышал, как на болоте кричат гуси, спрятал под куртку ружье и отправился на охоту.

— Девочки, я придумала для папы хороший сюрприз, — сообщила мама тоном заговорщика.

Лора с Кэрри перестали мыть посуду, а Мэри — стелить постель.

— Какой? — спросили они хором.

— Поскорее кончайте работу, а ты, Лора, сбегай на кукурузное поле и принеси мне зеленую тыкву. Я испеку тыквенный пирог!

— Пирог! Но как... — удивилась Мэри, а Лора воскликнула:

— Разве бывают пироги с зелёной тыквой? Я про такие ни разу не слыхала!

— Я тоже, — призналась мама. — Но если делать только то, что всем известно, далеко не уедешь.

Лора с Кэрри быстро вымыли посуду, а потом Лора сбегала на кукурузное поле и притащила самую большую зелёную тыкву.

— Постой у печки и обсушись, — велела ей мама. — Ты уже большая и сама должна понимать, что под дождём нельзя бегать без платка.

— Я так быстро бежала, что не успела промокнуть. Правда-правда, мама! А теперь что мне делать?

— Можешь нарезать тыкву на ломтики и снять с них кожуру. Я пока приготовлю тесто, а дальше видно будет.

Мама разложила слой теста в форме, посыпала коричневым сахаром и пряностями, потом уложила тонкие кусочки тыквы, полила уксусом, добавила кусочек масла, накрыла начинку слоем теста и защипала края.

— Неужели что-нибудь получится? — спросила Кэрри, глядя на пирог широко раскрытыми глазами.

— Я пока ещё сама не знаю, — отвечала мама. Она поставила пирог в духовку и закрыла дверцу. — Но если не попробуешь, то ничего и не узнаешь. В обед увидим.

В ожидании папы все уселись в чисто прибранной хижине. Мэри торопилась к зиме связать для Кэрри тёплые носки. Лора сшивала простыню из двух длинных полотнищ миткаля. Она аккуратно сколола оба полотнища по краям, булавкой прикрепила их к своему платью на колене и принялась сшивать их ровными мелкими стежками, стараясь, чтобы получился сплошной шов, как её учила мама.

Мэри раньше любила такую работу, но теперь она ослепла и шить больше не могла. А Лора терпеть не могла шить и каждую минуту готова была завопить от ярости. От шитья у неё болел затылок, нитка скручивалась и завязывалась узелками. Она не столько шила, сколько порола.

— Одеяло закрывает всю кровать, — ворчала она. — Почему простыни нельзя тоже сразу делать широкими?

— Потому что их шьют из миткаля, а миткаль слишком узкий, — отвечала Мэри.

Ушко иголки прошло сквозь дырочку в напёрстке Лоры и больно впилось ей в палец. Но Лора стиснула зубы и вытерпела.

Через некоторое время мама отложила рубашку, которую шила папе, открыла духовку, и оттуда вкусно запахло свежим пирогом. Кэрри и Грейс внимательно наблюдали, как мама поворачивает пирог другой стороной.

— Он прекрасно поднялся, — радовалась мама.

— Вот папа удивится! — воскликнула Кэрри.

Незадолго до обеда мама вынула пирог. Он получился просто замечательный.

Они прождали до часу дня, но папы всё не было. На охоте он всегда забывал про еду. Поэтому они в конце концов пообедали без него. Пирог подождёт до ужина, когда папа принесёт жирных гусей для завтрашнего жаркого.

Дождь лил не переставая. Когда Лора вышла за водой, небо было затянуто низкими серыми тучами. В прерии вся трава пропиталась водой, а высокие болотные травы даже согнулись под дождем. От колодца Лора бежала бегом — она не любила смотреть, как плачет трава.

К ужину папа вернулся с пустыми руками. Он ничего не сказал, не улыбнулся и только посмотрел на всех грустными глазами.

— Что случилось, Чарльз? — спросила мама.

Он снял мокрую куртку и шляпу, с которой ручьями текла вода, повесил на крючок и только после этого заговорил.

— Я и сам хотел бы это знать. В прерии творится что-то странное. На озере нет ни гусей, ни уток. На болоте тоже. Все куда-то пропали. Они летят над облаками и притом очень быстро. Я слышал их крики. Понимаешь, Каролина, птицы устремились на юг, и летят они как только могут быстро и как только могут высоко. А все прочие живые существа, которые могут бегать или плавать, куда-то попрятались. Я никогда не видел, чтобы кругом было так пусто и тихо.

— Ладно, не будем грустить, — сказала мама. — Ужин готов. Сядь поближе к огню и обсушись, стол я подвину к печке. Становится прохладно.

В хижине и в самом деле стало зябко. Холод выползал из-под стола, поднимался от Лориных босых ног к голым коленкам, накрытым юбкой. Но ужин был горячий, вкусный, и в свете лампы все лица сияли, с нетерпением ожидая минуты, когда папа увидит, какой его ждет сюрприз.

Папа ни на кого не смотрел. Он ел с жадностью, не замечая, что ест.

— Странно это, ни одна утка, ни один гусь — никто не спустился отдохнуть!

— Может, бедняжки спешат поскорее согреться на солнышке, — предположила мама. — Хорошо, что мы сидим тут в тепле под крепкой надежной крышей, и дождь на нас не капает.

Папа отодвинул пустую тарелку, мама взглянула на Лору. Глаза её говорили: «пора!». Все, кроме папы, заулыбались, Кэрри начала ерзать на стуле, Грейс запрыгала у мамы на коленях. И тут Лора водрузила на стол пирог.

Папа сначала его не заметил, а потом удивленно воскликнул:

— Пирог?!

Он удивился даже больше, чем они ожидали. Грейс, Кэрри и даже Лора громко засмеялись.

— Каролина, как ты ухитрилась испечь пирог? С чем он? — воскликнул папа.

— Попробую, и сам увидишь!

Мама отрезала кусок пирога и положила папе на тарелку.

Он поддел кусочек пирога вилкой, засунул в рот и радостно сказал:

— Яблочный пирог! Откуда ты взяла яблоки?

Кэрри не выдержала и воскликнула:

— Это же тыква! Мама начинила его зеленой тыквой!

Папа медленно разжевал ещё один кусочек.

— Я бы в жизни не догадался, — произнес он наконец. — Ваша мама — лучшая повариха во всей Америке.

Мама ничего не сказала, но щеки у нее зарумянились, а в глазах блеснула улыбка. Все медленно, с наслаждением ели восхитительный пирог, нарезая его на маленькие кусочки, чтоб надольше хватило. Лоре хотелось только одного — чтобы этот чудесный ужин никогда не кончился.

В постели сегодня тоже было тепло и уютно. Сквозь сон даже стук дождевых капель по крыше казался приятным.

Вдруг на лицо ей плюхнулось что-то холодное и мокрое. Это не дождь, подумала Лора, ведь над головой у нее крыша. Она покрепче прижалась к Мэри и погрузилась в теплую тьму.

Внезапно проснувшись, Лора услышала папино пение и какие-то странные хлопки.

Как счастливый подсолнух я к солнцу тянусь (Хлоп! Хлоп!), Поворачиваясь на ветру (Хлоп! Хлоп!). Мое сердце свободно (Хлоп!), как ласковый бриз (Хлоп! Хлоп!), Шелестящий в листве поутру (Хлоп! Хлоп!).

Нос Лоры, торчавший из-под одеяла, сильно замерз, а когда она высунула наружу всю голову, то увидела, что папа в такт песне хлопает себя по груди, чтобы согреться.

Он уже растопил печку. Огонь ревел вовсю, но в комнате стояла такая стужа, что дождевые капли, которые вечером и ночью падали сквозь щели в крыше, превратились в льдинки и потрескивали, перекатываясь по одеялу. Ветер, завывая, лупил по крыше и по стенам.

— Что это? — сонным голосом спросила Кэрри.

— Это вьюга. Вы с Мэри оставайтесь под одеялом, — отвечала Лора.

Стараясь, чтобы под одеяло не прокрался холод, она осторожно вылезла из теплой постели. Пока она натягивала на себя платье, зубы у нее стучали от холода. Мама за занавеской тоже одевалась. Обе так замерзли, что не могли вымолвить ни слова.

Они встретились возле печки. Огонь бешено ревел, но не давал ни капли тепла. За окном вихрем кружила метель. Из-под двери в комнаты намело снега. А шляпки всех гвоздей, вбитых в стены, заиндевели от мороза.

Папа пошел в конюшню. Хорошо, что между конюшней и домом стоит длинный ряд стогов — папа будет переходить от одного к другому и не заблудится.

— В-в-в-вью-г-га! — стуча зубами, проговорила мама. — В-в-в ок-к-тя-б-б-бре! Я е-щ-ще т-т-та-к-к-о-г-г-о н-не в-в-и-д-ды-в-в-ала!

Она бросила в печку дров и разбила в ведре лед, чтобы налить воды в чайник.

Воды было меньше половины ведра. Воду придется беречь, потому что в такую метель до колодца никому не добраться. Хорошо, что снег на полу был чистый. Лора собрала его в таз для мытья посуды и поставила таять на плиту.

Наконец горящие дрова немного согрели воздух. Лора закутала Грейс в одеяла и принесла её к печке одевать. Мэри и Кэрри, дрожа от холода, одевались сами. Все надели чулки и башмаки.

Завывающий ветер и вихри снега буквально внесли папу в хижину. К его приходу завтрак был уже на столе.

— Вот видишь, Лора, ондатры знали, что их ждет впереди, — сказал папа, как только согрелся и смог говорить. — И гуси тоже.

— Неудивительно, что птицы не захотели останавливаться на озере, — заметила мама.

— Озеро замерзло. Сейчас уже больше десяти градусов ниже нуля и с каждой минутой холодает.

С этими словами папа глянул на дровяной ящик. Вечером Лора его наполнила, но дров в нем уже почти не осталось. Покончив с завтраком, папа оделся потеплее и принес с поленницы несколько больших охапок.

В хижине становилось все холоднее. Тонкие стены не держали тепло. Пришлось всем надеть пальто, закутаться в платки и сесть поближе к печке.

— Хорошо, что я вчера замочила бобы, — заметила мама. Открыв крышку кастрюли, она всыпала туда ложку соды. Кипящие бобы заурчали, но вода не перелилась через край. — У нас еще остался кусочек солонины, сейчас мы его туда добавим.

Время от времени она зачерпывала ложкой бобы, дула на них, а когда у них полопались шкурки, слила из кастрюли содовый раствор, налила туда горячей воды и положила кусочек жирной солонины.

— Нет ничего лучше горячей бобовой похлебки в холодный день, — сказал папа. — Ну а ты чего хочешь, Голубоглазка? — спросил он у Грейс, которая дергала его за руку.

— Сказку! — отвечала Грейс.

— Расскажи, как дедушка катался на санках с дикой свиньей, — попросила Кэрри.

Папа посадил Грейс и Кэрри себе на колени и стал снова повторять те истории, которые рассказывал Мэри и Лоре, когда они были маленькие и жили в Больших Лесах. Мама и Мэри усердно вязали, сидя у печки на покрытых одеялами качалках, а Лора, закутавшись в платок, стояла между печкой и стеной.

Из всех углов к печке все ближе и ближе подползал холод. Ледяной сквозняк раскачивал занавески вокруг кроватей. Маленькую хижину сотрясала буря. Но от вкусного густого запаха бобов в комнате, казалось, стало теплее.

В полдень мама нарезала хлеба и налила всем по миске горячего бобового отвара. Не отходя от печки, они пообедали и напились крепкого горячего чая. Грейс была еще маленькая и поэтому пила горячую воду с молоком, а чтобы ей не было обидно, мама добавила ей в чашку капельку чаю.

От горячей похлебки и чая все согрелись. Бобы мама пересыпала в кастрюлю, положила посередине кусок жирной солонины, побрызгала патокой и поставила в духовку. На ужин будут печеные бобы.

После обеда папа снова пошел за дровами. Хорошо, что поленницу сложили у самой задней двери. Папа, задыхаясь, ввалился в хижину с охапкой дров и даже не сразу смог заговорить.

— От этого ветра дух захватывает. Если б я знал, что будет такая буря, я б еще с вечера запас побольше дров. А теперь приносишь больше снега, чем топлива.

И правда, стоило Лоре открыть ему дверь, как в хижину тотчас намело кучу снега. Снег сыпался с папы и с поленьев. Снег был твердый, как лед, и мелкий, как песок. Когда открывалась дверь, в хижине становилось так холодно, что снег даже не таял.

— Пока хватит, — решил папа. — Я только напущу в дом стужу, и никакими дровами не согреешься. Вымети снег, Лора. И принеси мне скрипку. Как только у меня отойдут пальцы, я сыграю вам такую песенку, которая заглушит вой ветра.

Вскоре папа согрелся и смог настроить скрипку и натереть канифолью смычок. Приложив скрипку к плечу, он запел:

О, если бы снова стать молодым - я зажил бы жизнью иной: деньжонок скопил, земли прикупил и Дину назвал бы женой. Но стар я и сед, и сил уже нет, и медленней движется кровь. О, как я хочу, о, как я хочу увидеть Вирджинию вновь! Я стремлюсь туда и стремлюсь туда, я стремлюсь, покуда живой...

Грейс, сидя на коленях у мамы, всхлипывала и вырывалась у нее из рук. В конце концов ее пришлось спустить на пол.

— Побегай, если тебе так хочется, — разрешила мама. — Через минуту запросишься обратно.

— А вы, Лора и Кэрри, попрыгайте под музыку вместе с Грейс. Мигом согреетесь! — скомандовал папа.

Было страшно вылезать из теплых платков, но девочки его послушались. Скрипка снова заиграла, а папа громко запел:

Яростный вихрь знамен Веет со всех сторон, Шлемы героев справа и слева. Дети гор и долин, Все на коней, как один, В бой за Шотландию, за королеву!

Лора, Грейс и Кэрри взялись за руки, тоже запели и, что было силы топая ногами в такт музыке, замаршировали по кругу: топ-топ-топ! Девочкам казалось, будто над ними гордо реют знамена, а сами они шествуют к победе. Им стало тепло и весело.

Когда музыка умолкла, папа стал укладывать скрипку в футляр.

— Ну а теперь, девочки, я назло всем ветрам отправлюсь в хлеб и позабочусь о том, чтобы скотина ночью не замерзла. С этой старой шотландской песней мне никакой ураган не страшен!

Пока папа укладывал скрипку, мама согрела ему возле печки шубу и шарф. На дворе бешено выл ветер.

— Горячие бобы и горячий чай будут готовы к твоему приходу, — пообещала мама. — А потом мы все ляжем спать, согреемся под одеялами, и глядишь, к утру буря утихнет.

Но утром папе снова пришлось распевать свою бодрую песню. За окном по-прежнему мело, ветер по-прежнему захлестывал колючим снегом дрожащие стены маленькой хижины.

Вьюга, не стихая, выла еще два долгих дня и две ночи напролет.

На четвертое утро Лора почувствовала себя как-то странно. Выглянув из-под одеял, она увидела, что кровать опять припорошило снегом, но явственно услышала стук печной дверцы и даже треск первых поленьев! И тут она поняла, почему у неё в ушах стоит такая тишина. Вьюга утихла!

— Проснись, Мэри! — крикнула она, толкая сестру локтем. — вьюга кончилась!

Она выскочила из теплой постели в ледяную комнату и стала одеваться. Раскаленная печка, казалось, ни капельки не грела. Ведро с водой промерзло чуть ли не до самого дна. Но в замерзших окнах сияло солнце.

— На дворе все такой же холод, — сообщил папа, входя в дом.

Он наклонился над печкой, чтобы растопить сосульки на усах. Сосульки зашипели и превратились в пар.

Папа вытер усы и продолжал:

— Ветром сорвало с крыши большой кусок толя. А ведь я его так крепко прибил! Поэтому теперь наша крыша и стала пропускать снег и дождь.

— Зато все кончилось, — порадовалась Лора. Было очень приятно, сидя за завтраком, смотреть на отливавшие золотом окна.

— Подожди, еще потеплеет, — уверяла мама. — Вьюга началась слишком рано. Не может быть, чтобы уже настала зима.

— Такой ранней зимы я не видел, — согласился папа. — И то, что творится кругом, мне не нравится.

— Что тебе не нравится, Чарльз?

Папа и сам толком не знал.

— Возле стогов стоят какие-то чужие волы, — сказал он.

— Они объедают наше сено? — быстро откликнулась мама.

— Нет. Не в этом дело...

— Раз от них нет никакого вреда, то нечего и беспокоиться, — успокоила его мама.

— Они, наверное, устали от бури и спрятались за стогами. Я хотел позволить им немножко поесть, а потом прогнать, но они ничего не едят.

— В чем же тогда дело?

— Ни в чем. Они просто стоят, и все.

Папа надел шубу, шапку, рукавицы и снова вышел из хижины.

Лора торопливо закутала голову маминым шерстяным платком и застегнула его булавкой под подбородком. Большущий платок покрывал ее всю с головы до ног, даже рук из-под него не было видно, и только лицо оставалось открытым.

На дворе так ярко светило солнце, что стало больно глазам. Лора глубоко вдохнула ледяной воздух и осмотрелась. Под огромным голубым небом расстилалась снежно-белая прерия. Сильный ветер не раздувал снег, а гнал его волнами по земле.

Мороз обжигал Лоре щеки, в носу и в груди закололо, дыхание клубами пара вырывалось изо рта. Она закрыла рот платком, и края платка сразу заиндевели.

Обогнув конюшню, Лора увидела папу и чужих волов и в изумлении застыла.

На солнце возле стогов сена стояли три вола — рыжий, пятнистый и еще один, очень тощий и черный. Они не шевелились, а их огромные, жутко распухшие белые головы словно приросли к земле.

— Папа! — воскликнула Лора. — Что это?!

Он знаком показал ей, чтобы она не сходила с места, а сам по глубокому снегу направился к несчастным животным.

Они были совсем не похожи на настоящих волов. Они стояли так неподвижно, что на них было страшно смотреть. На их спинах и бедрах торчали угловатые кости. Окаменевшие ноги упирались в землю. А там, где полагалось быть головам, в глубокий снег словно вросли какие-то огромные распухшие комья.

Волосы у Лоры встали дыбом, по спине пробежала дрожь, на широко раскрытые глаза от яркого солнца и ветра навернулись слезы и холодными струйками потекли по щекам. Папа, медленно двигаясь навстречу ветру, подошел к волам. Ни один из них не шевельнулся.

Папа постоял, поглядел на животных, потом нагнулся и что-то с ними сделал. Лора услышала рев и увидела, как спина рыжего вола дернулась, вол подпрыгнул и, мыча, неуклюже отбежал в сторону. Голова у него была самая что ни на есть обыкновенная — с глазами и с носом, а из разинутой пасти с ревом вырывались клубы пара.

Папа по очереди сделал то же самое с двумя другими волами, и они, дико мыча, ринулись вслед за первым.

Вскоре все трое перестали реветь и ушли, увязая в глубоком пушистом снегу.

Папа велел Лоре идти домой, а сам остался проверить, в порядке ли стога.

— Почему так долго, Лора? Волы развалили сено? — спросила мама.

— Нет, — отвечала Лора. — Они... у них головы примерзли к земле...

— Быть этого не может! — воскликнула мама.

— Опять тебе что-то примерещилось, — сказала Мэри, сидя возле печки и продолжая вязать. — Как это воловьи головы могли примерзнуть к земле? От твоей бессмысленной болтовни иногда просто страшно делается.

— Не веришь — спроси у папы! — отрезала Лора и принялась подметать комнату. Она не могла объяснить ни маме, ни Мэри, что она чувствует. Ей казалось, будто глухой ветреной ночью тишина, объявшая всю прерию, каким-то образом захватила в плен этих волов.

— Что случилось с волами, Чарльз? — поинтересовалась мама, когда папа вернулся в хижину.

— У них примерзли к земле морды, — сказал папа. — Их дыхание превращалось в пар, стало намерзать над глазами, нос постепенно покрывался ледяной коркой, и в конце концов они перестали видеть и почти не могли дышать.

Лора застыла с метлой в руках.

— Папа! Их собственное дыхание? Оно их могло задушить? — в ужасе вскричала она.

— С ними теперь все в порядке, Лора, — успокоил ее папа. — Я снял у них с голов лед. Они теперь могут дышать, и, наверное, уже где-нибудь укрылись от холода.

Кэрри широко раскрыла глаза. Мама тоже испуганно посмотрела на папу.

— Ладно, Лора, подметай спокойно. А ты, Чарльз, поскорее раздевайся. Тебе надо согреться.

— Сейчас я вам что-то покажу, — сказал папа, осторожно вынимая руку из кармана. — Посмотрите, девочки, что я нашел в одном стогу.

Он медленно раскрыл руку. На ладони у него сидела маленькая птичка. Папа осторожно посадил ее в руки Мэри.

— Ой! Она стоит на лапках! — воскликнула Мэри и легонько прикоснулась к птичке кончиками пальцев.

— Ой, папа, что это такое? — в восторге вскричала Кэрри и едва успела схватить за руки Грейс. — Не трогай!

Птичка была очень маленькая, но точь-в-точь такая же, как большая гагарка в папиной зеленой книжке «Чудеса животного мира». С такой же белой грудкой, черной спинкой, с такими же черными крыльями, короткими ножками и большими перепончатыми лапками. На этих коротких ножках она стояла прямо, словно крошечный человечек в черном сюртуке, в черных брюках и в белой манишке, а ее маленькие черные крылья спускались по бокам словно руки.

— Я такого еще никогда не видел. Она, наверно, устала от ветра, упала на стог, а потом от холода спряталась в сено.

— Это большая гагарка, только она еще маленькая, — объявила Лора.

— Нет, это не птенчик, а взрослая птица, — возразила мама. — Посмотри, какие у нее перья.

— Не знаю, что это за птица, но она наверняка взрослая, — согласился папа.

Птичка стояла на мягкой ладони Мэри и ясными черными глазенками смотрела на всех.

— Она никогда не видела людей, — сказал папа.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мэри.

— Потому что она нас не боится, — отвечал он.

— Папа, можно мы оставим ее себе? Можно, мама? — взмолилась Кэрри.

— Там видно будет, — отозвался папа.

Мэри ощупывала птичку кончиками пальцев, а Лора рассказывала, какая у нее белая грудка, черная спинка, черный хвостик и черные-пречерные крылышки. Потом птичку разрешили потрогать Грейс.

Маленькая гагарка сидела тихо, не сводя с людей черных глаз. Папа поставил ее на пол. Она прошла несколько шагов, потом проехалась перепончатыми лапками по доскам и слегка похлопала крылышками.

— Она далеко не уйдет, — успокоил девочек папа. — Это водяная птица. Она взлетает с воды и перепончатыми лапками набирает скорость.

Наконец птичку посадили в ящик, стоящий в углу. Она продолжала поглядывать на людей ясными черными глазками, а девочки сидели и гадали, чем бы ее накормить.

— Не нравится мне эта буря, — заметил папа, прислушиваясь.

— Да что ты, Чарльз, это же обыкновенная метель. Скоро настанет теплая погода. Уже немножко потеплело, — успокоила его мама.

Мэри снова взялась за вязание, а Лора продолжала подметать. Папа стоял у окна. Вскоре Кэрри увела Грейс от птички, и они тоже выглянули в окно.

— Ой, смотрите! Зайцы! — воскликнула Кэрри.

Вокруг конюшни скакало множество зайцев.

— Эти негодники во время вьюги пожирали наше сено! Надо бы взять ружье и раздобыть зайчатины на обед, — сказал папа. Однако от окна он не отошел и к ружью не прикоснулся.

— Не трогай их, папа! — взмолилась Лора. — Им, наверно, некуда было спрятаться.

Папа посмотрел на маму, а мама улыбнулась:

— Мы ведь не голодны, Чарльз, а буря уже кончилась, и теперь все будет хорошо.

— Ну ладно, сена и на зайцев хватит!

Папа взял ведро и пошел за водой. Из открывшейся двери пахнуло холодом, но у южной стены дома снег уже начал подтаивать.

Утром на поверхности воды в ведре плавали только тонкие льдинки. День выдался солнечный и теплый. Папа отправился на Большое Болото ставить капканы на ондатр, а Кэрри с Грейс вышли поиграть во двор.

Маленькая гагарка ничего не ела. Она не издавала ни звука, но Лоре и Кэрри казалось, будто она жалобно на них смотрит. Ведь она могла умереть с голоду, потому что просто не умела есть то, что они ей дают.

За обедом папа сказал, что лед на Серебряном озере тает, а на открытой воде эта странная птичка сможет позаботиться о себе сама. Поэтому после обеда Лора и Мэри оделись и пошли вместе с папой выпускать гагарку на свободу.

Под теплым бледным небом голубое озеро отливало серебром. По краям лежал снег, а на волнах колыхались плоские серые льдинки. Папа аккуратно извлек из кармана птичку. Она стояла у него на ладони в своем черном сюртучке и белой манишке. Увидев землю, воду и небо, она радостно поднялась на цыпочки и распростерла маленькие крылья.

Но ни ходить, ни летать она не могла. Крылышки были слишком слабыми, чтобы поднять ее в воздух.

— На земле ей нечего делать, это водяная птица. Вот, смотрите!

Папа присел на корточки у покрытого снегом и льдом берега и опустил птичку на воду. На какое-то мгновение она задержалась возле них на воде, но не успели они оглянуться, как ее не стало, и только тонкая черная полоска замелькала среди льдинок.

— Своими перепончатыми лапками она набирает скорость в воде, — пояснил папа. — А сейчас она взлетит. Смотрите!

Лора едва успела заметить, как крошечная точка взмыла в сияющее голубое небо и тут же исчезла. Яркое солнце слепило Лоре глаза, и она больше ничего не смогла разглядеть, а папа стоял и смотрел, как птичка улетает к югу.

Они так никогда и не узнали, что стало с той, которую снежная буря принесла им с далекого севера, а яркое солнце унесло на юг. Им больше никогда не встречались такие птички, и не у кого было узнать, как они называются.

Папа все еще стоял и смотрел на бескрайнюю прерию. Пологие склоны отливали светло-коричневыми, желтовато-серыми, бледно-зелеными, а вдали — сиреневыми и голубовато-серыми тонами. Все небо затянуло прозрачною дымкой. На солнце было тепло, и только с берега озера, от тонких сухих льдинок веяло холодком.

Кругом не слышалось ни звука. В безветренном воздухе неподвижно застыли бледно-серые травы. Ни на воде, ни в небе не было ни единой птицы. И лишь озеро еле слышно плескалось на краю этой бесконечной тишины.

Лора посмотрела на папу и поняла, что он тоже прислушивается. Тишина была такой же страшной, как и холод. Она звучала оглушительней любого звука. Она могла поглотить даже плеск воды и тонкий слабый звон в ушах у Лоры. Тишина — это когда нет ни малейшего звука, ни малейшего движения, когда не совсем ничего! Оттого она и кажется такой страшной. Сердце у Лоры бешено стучало, словно хотело вырваться из этой жуткой тишины.

— Не нравится мне это, — медленно покачал головой папа. — Не люблю я такую погоду. В ней есть что-то... — Он не мог найти слов, и только повторял: — Не нравится мне все это. Совсем не нравится.

И никто не мог бы точно сказать, что плохого в такой погоде. Эту прекрасную пору в Америке называют индейским летом. По ночам подмораживало, иногда дул легкий ветерок, но дни стояли солнечные. После обеда Лора и Мэри подолгу гуляли под теплым солнцем, а Кэрри с Грейс играли во дворе.

— Старайтесь больше времени проводить на солнце, — говорила мама. — Скоро начнется зима, и вам придется целыми днями сидеть дома.

И девочки набирались свежего воздуха и солнца.

Гуляя по залитой солнцем прерии, Лора, сама не зная почему, то и дело поглядывала на север. Там ничего не было. Но иногда она останавливалась, прислушивалась, и ей вдруг становилось не по себе. Просто так — без всякой причины.

— Зима нынче будет такая суровая, какой мы еще не видали, — сказал папа.

— Да почему же, Чарльз? — возразила мама. — Стоит такая прекрасная погода. Одна ранняя метель еще не говорит о том, что вся зима будет холодная.

— Я много лет ловлю ондатр, но еще ни разу не видел, чтобы они строили себе дома с такими толстыми стенами.

— При чем тут ондатры? — поинтересовалась мама.

— Видишь ли, Каролина, дикие животные каким-то образом заранее узнают о суровой зиме. Каждая дикая тварь может подготовиться к холодам еще с осени, — отвечал ей папа.

— Может, они готовились только к этой вьюге, — предположила мама.

Но переубедить папу ей не удалось.

— Не нравится мне все это, — твердил он. — У этой погоды наверняка припасена какая-то скверная штука, и она готова в любую минуту выпустить ее на волю. Будь я диким зверем, я бы выкопал себе берлогу поглубже. Будь я диким гусем, я бы распростер крылья и поскорее отсюда убрался.

— Что за чушь, Чарльз! — засмеялась мама. — Такого прекрасного индейского лета я еще в жизни не видывала!

Однажды в лавке мистера Хартхорна собралось несколько окрестных поселенцев. Вьюга остановила все поезда, а теперь, когда те снова пошли, люди отправились в город купить съестных припасов и узнать последние новости.

Рой и Альманзо Уайлдеры приехали со своих участков на санях, запряженных парой «морганов» — лучшей упряжке во всей округе. Среди мужчин стоял и мистер Боуст. Он смеялся сам и своими рассказами смешил собравшихся. Папа вошел в лавку с ружьем на плече. Он ходил на охоту, но не встретил ни одного зайца и теперь ждал, пока мистер Хартхорн взвесит ему кусок солонины, которую пришлось покупать за неимением зайчатины.

За разговорами никто не услышал шагов, и только папа, почувствовав, что кто-то стоит у него за спиной, обернулся посмотреть. Мистер Боуст вдруг умолк. Мужчины, сидевшие на ящиках с сухарями и на рукоятках плуга, посмотрели в ту сторону, куда смотрел мистер Боуст, и быстро вскочили. Альманзо соскользнул с прилавка. И никто при этом не сказал ни слова.

Вошедший был всего лишь индейцем, но при виде его все почему-то притихли. Он остановился и посмотрел на собравшихся — на папу, на мистера Боуста, на Роя Уайлдера, на всех остальных и, наконец, на Альманзо.

Индеец выглядел очень старым. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, коричневая кожа, казалось, присохла к черепу, но он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост, и смотрел на них острым ясным взглядом. Скрещенные на груди руки поддерживали одеяло, покрывавшее его. Голова была чисто выбрита, и только на макушке остался клок волос, в который было воткнуто орлиное перо. За его спиной, на освещенной солнцем пыльной улице, стояла маленькая индейская лошадка-пони.

— Большой снег приходит, — сказал индеец. Он выпростал из-под одеяла голую коричневую руку, показал на север, на запад и на восток, словно собрал их всех воедино. — Большой снег, большой ветер.

— Долго? — спросил папа.

— Много лун. — Индеец поднял четыре пальца, потом еще три.

Семь пальцев — семь месяцев. Семь месяцев вьюги.

Все молча смотрели на индейца.

— Вы, белые люди. Я вам говорю. — И он снова показал семь пальцев. — Большой снег. — Он снова поднял кверху семь пальцев. — Куча большой снег. Много-много лун.

Потом он постучал указательным пальцем по груди и гордо произнес:

— Старый! Я видел! — вышел из лавки, сел на свою лошадку и уехал на запад.

— Провалиться мне на этом месте! — изумленно воскликнул мистер Боуст.

— Что значит «большой снег семь раз»? — спросил Альманзо.

Папа объяснил: индеец хотел сказать, что каждые семь лет зима бывает очень суровой, а самая холодная зима наступает после того, как семь лет повторится три раза. Индеец пришел сказать белым людям, что эта зима — двадцать первая и что семь месяцев подряд будет метель и вьюга.

— Вы думаете, старый осел понимает, о чем говорит? — поинтересовался Рой, но никто ему не ответил.

— На всякий случай надо перебираться в город, — рассудил Рой. — Перезимуем в моей фуражной лавке — все лучше, чем в дырявой лачуге на участке. Ты как, Манзо?

— Я согласен, — отвечал Альманзо.

— А вы, Боуст, собираетесь переезжать в город, — спросил папа.

— Навряд ли, — медленно покачал головой мистер Боуст. — Нам это не осилить. У нас слишком много живности — коров, лошадей, кур. Если б у меня даже хватило денег, чтобы снять какой-нибудь дом, их негде будет держать. Мы с Элли неплохо подготовились к зиме, и нам лучше сидеть на месте.

Все примолкли и задумались. Папа заплатил за свои покупки и быстро пошел к дому, то и дело оглядываясь на северо-запад. Однако на ясном небе по-прежнему светило солнце.

Когда он вошел, мама как раз вынимала из духовки свежеиспеченный хлеб. Кэрри и Грейс выбежали навстречу папе. Мэри спокойно продолжала шить, а Лора вскочила.

— Что-нибудь случилось, Чарльз? — спросила мама, перекладывая пахучие караваи на чистую белую салфетку. — Ты очень уж рано вернулся.

— Ничего не случилось, — отозвался папа. — Вот тебе сахар, чай и кусок солонины. Зайца я не раздобыл. Ничего не случилось, но надо поскорей перебираться в город. Я начну с сена на корм скоту. Если поторопиться, можно дотемна перевезти один фургон.

— Да что ты, Чарльз! — воскликнула мама, но папа уже побежал к конюшне. Кэрри и маленькая Грейс изумленно подняли глаза на маму, потом на Лору, а потом снова посмотрели на маму. Лора тоже взглянула на маму.

— Ваш папа еще никогда так не поступал, — в недоумении сказала мама.

— Но ведь он говорил, что ничего плохого не случилось. Я побегу ему помочь.

Мама тоже вышла к конюшне.

— Зима будет суровая, — сказал папа, запрягая лошадей. — Если хочешь знать правду, я ее очень боюсь. Хижина не спасет нас от холода. Посмотри, во что превратилась толевая крыша после первой же вьюги. Наша лавка в городе обшита досками внутри и снаружи, стены оклеены обоями, потолок оштукатурен. Он прочная и теплая, и конюшня там тоже теплая.

— Но к чему такая спешка, — спросила мама.

— Я чувствую, что пора переезжать. Я как ондатра — что-то велит мне поскорее упрятать тебя с девочками за толстые стены. Мне уже давно не по себе, а тут еще этот индеец... — Папа вдруг умолк и остановился на полуслове.

— Какой индеец?

У мамы был такой вид, как будто от одного этого слова в хижине сразу запахло индейцами. Мама не любила и боялась индейцев, но папа всегда говорил, что бывают хорошие индейцы. Теперь он всего лишь добавил:

— Они знают много такого, о чем мы не догадываемся. За ужином я тебе все расскажу, Каролина.

Разговаривать, укладывая сено, было невозможно. Папа быстро перебрасывал сено из стога в фургон, а Лора его утаптывала. Наконец гора сена поднялась высоко над спинами лошадей.

— Дальше я управлюсь сам, сказал папа. — В городе девочке не пристало делать мужскую работу.

Лора соскользнула с фургона на оставшееся сено, и папа сразу уехал.

Неподвижный воздух был напоен теплым осенним ароматом индейского лета. На окрашенную в блеклые тона бесконечную волнистую землю ласково опускалось небо. Но за этой ласковой и мягкой тишиной словно что-то затаилось, ожидая своего часа. Лора поняла, что хотел сказать папа.

«О, кто дал бы мне крылья, как у птицы!» — вспомнила она слова из библейского гимна. Будь у нее крылья, она бы улетела далеко-далеко отсюда.

Однако пора идти домой помогать маме. Ни у кого из них нет крыльев, они всего только переезжают на зиму в город. Маму и Мэри это не огорчало, но Лоре не хотелось в город, где живет так много людей.

Папина лавка была одним из лучших строений в городе. Она стояла на восточной стороне Главной улицы особняком от других домов. Одно окно было на высоком квадратно фальшивом фасаде, а два других — внизу, по обе стороны парадной двери.

Здесь папа не остановился. Он обогнул лавку, выехал на Вторую улицу, которая представляла собой попросту проезжую дорогу, и поставил фургон у задней двери, ведущей в пристройку. Рядом с крепкой деревянной конюшней уже стоял один стог, а дальше Лора увидела новый дом, сложенный из свежих досок. Папина лавка и конюшня, как и остальные лавки на Главной улице, уже стали серыми.

— Вот мы и дома! Скоро устроимся, — сказал папа.

Он отвязал от фургона корову Эллен с большим теленком, и Лора отвела их в хлев, где для них было приготовлено стойло, а папа тем временем принялся разгружать фургон. Потом подогнал его к конюшне и распряг лошадей.

Внутренняя дверь пристройки открывалась под лестницей, которая вела из задней комнаты наверх. В этой узкой комнатке, конечно, будет кухня. Окно на другом ее конце выходило на Вторую улицу, на свободные участки и на маленькую, еще пустую лавку. Дальше к северо-востоку виднелись прерия и двухэтажное здание железнодорожной станции.

Мама стояла посреди пустой передней комнаты и осматривалась, прикидывая, как разложить вещи.

В большой комнате уже стояли угольная печка, полированная покупная конторка и покупной стул.

— Откуда все это взялось? — удивленно воскликнула Лора.

— Судья Кэррол отдал папе свою старую конторку, стул и печку в счет арендной платы. У нового партнера судьи Кэррола есть своя конторка, так что эта ему не нужна.

У конторки были большие ящики и маленькие отделения для бумаг. Все они закрывались шторкой из узеньких деревянных планок. Шторку можно было двигать вверх и вниз. Когда ее поднимали, она исчезала.

— Качалку мы поставим у второго окна, — продолжала мама. — Мэри весь день будет сидеть на солнце, а я смогу до самого заката читать вам вслух. С качалки и начнем. Ты, Мэри, первым делом сядешь и возьмешь на руки Грейс, чтобы она не путалась у нас под ногами.

С помощью Лора мама поставила к окну обе качалки. Потом они втащили в комнату стол и поместили его между печкой и дверью на кухню.

— Здесь будет теплое место, — сказала мама.

— Можно, мы сразу повесим занавески? — спросила Лора.

Два окна смотрели в комнату словно два чужих глаза. Мимо дома ходили чужие люди, а с другой стороны улицы в дом заглядывали широко открытые окна лавок — скобяной лавки Фуллера, аптеки, портняжной мастерской Пауэра и универсальной торговли Лофтуса.

— Да, чем скорее, тем лучше, — согласилась мама и достала миткалевые занавески.

Когда они с Лорой их вешали, мимо проехал фургон, а потом по улице прошло пятеро или шестеро мальчиков и столько же девочек.

— У них только что кончились уроки. Завтра и вы с Кэрри пойдете в школу, — радостно сказала мама.

Лора промолчала. Никто не догадывается, как она боится незнакомых людей. Никто не знает, как у нее трепещет сердце и трясутся все поджилки, когда ей приходится с ними встречаться. Ей не нравится город, ей совсем не хочется идти в школу.

До чего же все несправедливо! Мэри так хотела стать учительницей, но никогда ею не станет, потому что она слепая. А Лора не хочет никого учить, но ей придется, потому что так хочет мама. Лоре, наверное, всю жизнь придется жить среди чужих людей и учить чужих детей. Неужели ей всегда будет страшно, но придется делать вид, будто она их не боится?

Ну уж нет! Папа велел ей никогда ничего не бояться, и она не будет. Надо быть храброй даже под страхом смерти. Но если она и сможет преодолеть страх, ей все же никогда не удастся полюбить чужих людей. Она знает, на что способны животные, и понимает, о чем они думают. Но чего можно ожидать от людей — этого не узнать никогда.

Как бы там ни было, занавески мешали чужим людям заглядывать в окна. Кэрри расставила вокруг стола стулья. Пол в комнате был сделан из чистых светлых сосновых досок, и, когда мама с Лорой постелили у дверей плетеный коврик, в большой комнате сразу стало красиво и уютно.

Папа установил на кухне печку, присоединил к ней крепкую прямую трубу, внес буфет, сбитый из деревянных ящиков от галантерейных товаров, и поместил его у стены по другую сторону двери.

— Ну вот! Теперь печка и буфет стоят недалеко от обеденного стола, и у тебя будет все под рукой, — сказал папа.

— Да, Чарльз, ты это хорошо придумал, — похвалила его мама. — Теперь осталось только занести наверх кровати.

Папа снизу подавал маме и Лоре разобранные на части кровати, а они через люк наверху лестницы втаскивали их на чердак. Он просунул туда толстые перины, одеяла и подушки, а потом пошел с Кэрри набивать тюфяки сеном. Соломы на этой новой, необжитой земле еще не было, потому что никто еще не успел вырастить здесь хлеб.

Чердак был разделен перегородкой из толя на две комнаты. Окно одной комнаты выходило на запад, другой — на восток. Из восточного окна мама и Лора видели прерию, уходящую к далекому горизонту, новый дом и конюшню, возле которой папа с Кэрри набивали тюфяки сеном.

— Мы с папой возьмем себе комнату возле лестницы, а вы, девочки, будете спать в передней комнате, — распорядилась мама.

Лора помогла ей поставить на место кровати, и папа подал им наверх туго набитые, хрустящие тюфяки. Потом мама спустилась вниз готовить ужин, а девочки принялись стелить постели.

Лучи заходящего солнца заливали комнату золотистым светом. Лора с Кэрри уложили пахучие хрустящие тюфяки, накрыли их перинами, постелили поверх простыни и одеяла, выровняли постели, подоткнули на углах покрывала и положили на место подушки.

Когда все три постели были готовы, делать больше было нечего. Лора с Кэрри остановились посреди освещенной мягким вечерним светом прохладной комнаты. Снизу из кухни доносились голоса папы и мамы, а под окном на улице разговаривали двое незнакомых мужчин. Неподалеку кто-то насвистывал, и эти звуки вместе с другими тихими звуками сливались в непривычный шум города. Из труб, скрытых за фасадами лавок, поднимался дым.

Вторая улица, минуя скобяную лавку Фуллера, тянулась на запад к прерии, туда, где среди увядших трав высилось какое-то одинокое строение. Сквозь его четыре окна светило заходящее солнце; наверное, с другой стороны у него тоже было несколько окон. Со стороны фасада, словно нос, торчало обитое досками крыльцо, печная труба не дымилась.

— Это, должно быть, и есть школа, — тихо сказала Лора.

— Как мне не хочется туда идти, — прошептала Кэрри.

— Хочешь не хочешь — все равно надо, — возразила ей Лора.

— А разве ты... разве ты не боишься? — удивленно посмотрела на нее Кэрри.

— Бояться нам нечего, — храбро ответила Лора. — А если б даже и было, мы все равно не испугаемся.

Внизу было очень тепло, и мама сказала, что такой добротный дом очень легко натопить. Она собирала ужин, а Мэри накрывала на стол.

Мэри была очень довольна.

— Мне никакой помощи не требуется. Буфет, правда, стоит по-другому, но посуду мама поставила на старое место, и я все легко нахожу.

Мама водрузила на стол лампу, и в ее мягком свете комната со своими кремовыми занавесками, с желтой полированной конторкой и новым стулом, с подушками на качалках, с ковриками и красной скатертью, со светлыми сосновыми стенами, полом и потолком, выглядела просторной и веселой. Прочные стены не пропускали ни малейшего дуновения.

— Жаль, что у нас нет такого дома на участке, — вздохнула Лора.

— А я рада, что он у нас есть в городе, где вы сможете зимой ходить в школу, — возразила мама. — В плохую погоду с участка сюда не доберешься.

— А я доволен тем, что тут всегда легко будет достать уголь и съестные припасы, — объявил папа. — Уголь ни с какими дровами не сравнишь. Мы запасем в пристройке столько угля, сколько на любую вьюгу хватит, а в случае надобности я всегда смогу привезти еще со склада. В городе без припасов не останешься.

— А сколько народу здесь уже живет? — спросила мама.

Папа принялся подсчитывать.

— Четырнадцать контор и лавок, железнодорожная станция. Потом дома Шервудов, Гарлендов и Оуэнов — итого восемнадцать семей, не считая трех или четырех хижин на окраинах. Дальше — два холостяка — братья Уайлдеры в фуражной лавке и еще один человек по имени Фостер, который приехал на волах и живет у Шервудов. В городе сейчас человек семьдесят пять или восемьдесят.

— Подумать только, что еще прошлой осенью здесь не было ни души, — улыбнулась мама. — Я рада, что ты наконец понял, как хорошо устроиться в цивилизованном месте.

Папа с ней согласился, однако заметил:

— Но с другой стороны, все это стоит денег, а их-то у нас в обрез. Железная дорога — единственное место, где можно работать по доллару в день, но там никого не нанимают. А из дичи здесь только зайцы остались. Орегон — вот куда нынче надо ехать. Там тоже скоро все заселят.

— Все это так, но девочкам пора учиться в школе, — твердо сказала мама.

В ту ночь Лора плохо спала. Ей казалось, будто ее со всех сторон обступает город, а утром надо идти в школу. Когда она проснулась, ей стало страшно оттого, что внизу на улице ходят и разговаривают чужие люди. Город тоже просыпался; лавочники открывали лавки.

Стены отгораживали Лору и Кэрри от чужих людей, но при мысли, что надо выйти из дому и встречаться с ними на улицах, девочкам становилось не по себе.

— Не беспокойтесь, — напутствовала их мама. — Я уверена, что вы не отстали от других учеников.

Лора и Кэрри удивленно посмотрели на маму. Они так старательно с ней занимались, что никак не могли ни от кого отстать. Об этом-то они ничуть не беспокоились.

Вдвоем они быстро вымыли посуду, застелили постель, а Лора подмела в комнате. Закончив работу, они надели шерстяные зимние платья, дрожащими руками причесались, вплели в косы воскресные ленты и стальными крючками застегнули ботинки.

— Поспешите, девочки! Уже девятый час, — торопила их мама.

И в эту самую минуту у Кэрри оторвалась пуговица от ботинка. Она упала, покатилась по полу и провалилась в щель между досками.

— Ой! Она пропала! — в отчаянии воскликнула Кэрри. Теперь в школе все увидят, что у нее на ботинке не хватает пуговицы.

— Можно взять одну пуговку с ботинка Мэри, — предложила Лора.

Но мама услышала, как пуговка упала на пол, нашла ее, пришила на место и застегнула Кэрри ботинок.

Наконец все было готово.

— Вы чудесно выглядите, — улыбнулась мама.

Все лавки были уже открыты. Мистер Фуллер и мистер Брэдли подмели улицу возле своих дверей и стояли с метлами в руках, любуясь прекрасным утром.

Кэрри взяла Лору за руку, и Лора почувствовала, что сестренка боится еще больше, чем она. От этого ей сразу стало не так страшно.

Девочки храбро перешли Главную улицу и уверенно зашагали по Второй. На небе ярко светило солнце. Спутанные сухие сорняки отбрасывали тени на колеи от колес, а длинные тени Кэрри и Лоры бежали перед ними по дороге. До школы, одиноко стоявшей посреди пустой прерии, казалось, еще очень-очень далеко.

Перед школой играли в мяч незнакомые мальчики, а на ступеньках крыльца стояли две незнакомые девочки.

Лора и Кэрри подходили все ближе и ближе. В горле у Лоры стоял такой большой комок, что ей стало трудно дышать. Одна из незнакомых девочек была высокая, ее гладкие черные волосы были завязаны толстым узлом на затылке, а синее шерстяное платье было длиннее, чем Лорино коричневое.

Вдруг Лора увидела, как один из мальчиков подпрыгнул и поймал мяч. Он был высокий, ловкий и двигался быстро и красиво, словно кошка. Его светлые волосы почти совсем выцвели от солнца. Увидев Лору, он широко раскрыл голубые глаза, улыбнулся и бросил ей мячик.

Мячик перевернулся в воздухе, и Лора, не успев ни о чем подумать, подбежала и поймала его на лету.

— Эй, Кэп! — хором завопили остальные мальчики. — Девчонки в мяч не играют.

— А я и не думал, что она его поймает, — отвечал Кэп.

— Я вовсе не собираюсь играть, — и Лора бросила ему мячик.

— Она ничуть не хуже нас! — крикнул Кэп. — Пойдем, поиграй с нами, — предложил он Лоре и, обращаясь к другим девочкам, добавил: — И вы тоже, Минни и Мэри Пауэр!

Но Лора подняла с земли свои книжки, снова взяла за руку Кэрри, и они подошли к девочкам, стоявшим у дверей школы. Эти девочки, конечно, не станут играть с мальчиками. Она и сама не могла понять, зачем она так поступила, и ей стало стыдно и страшно оттого, что эти чужие девочки могут плохо о ней подумать.

— Меня зовут Мэри Пауэр, — представилась темноволосая девочка, — а ее Минни.

Светловолосая Минни Джонсон была худенькая, бледная и вся в веснушках.

— А меня зовут Лора Инглз, — сообщила Лора. — А это — моя младшая сестренка Кэрри.

Мэри Пауэр улыбнулась. У нее были синие глаза с длинными черными ресницами. Лора улыбнулась ей в ответ и решила, что завтра тоже закрутит волосы узлом и попросит маму сшить ей такое же длинное платье, как у Мэри.

— Мальчика, который бросил тебе мяч, зовут Кэп Гарленд, — сказала Мэри Пауэр.

Больше разговаривать было некогда, потому что у дверей появилась учительница с колокольчиком в руках, и все вошли в школу.

Они повесили свои пальто и капюшоны на гвозди в прихожей. В углу стояла метла, а на скамейке — ведро с водой. Потом Лора и Кэрри вместе со всеми вошли в классную комнату.

Комната была совсем новая, чистая и такая светлая, что Лора опять оробела, а Кэрри не отходила от нее ни на шаг. Покупные парты, покрытые лаком, блестели как стекло. Они стояли на черных железных ножках, а сиденья и спинки были слегка изогнуты. На партах были вырезаны канавки для карандашей, а под партами прибиты полочки для книг и грифельных досок.

По обеим сторонам просторной классной комнаты стояло по двенадцать парт. Посередине помещалась большая печка, а перед ней и за ней стояло по четыре парты. Эти парты почти все были пусты. Мэри Пауэр и Минни Джонсон сидели вместе на одной из задних парт на стороне для девочек, Кэп Гарленд еще с тремя большими мальчиками — на задних партах на стороне для мальчиков, а несколько маленьких мальчиков и девочек занимали передние парты. Все ученики уже целую неделю ходили в школу и знали свои места.

— Вы новенькие? — улыбнувшись, спросила молодая учительница. У нее была вьющаяся челка. На корсаже ее черного платья поблескивали янтарные пуговки.

Узнав от Лоры, как их зовут, учительница сказала:

— Я — Флоренс Гарленд. Наш дом как раз за домом вашего отца, на следующей улице.

«Значит, Кэп Гарленд — брат учительницы, и они живут в том новом доме, что стоит за конюшней на краю прерии», — догадалась Лора.

-Ты проходила Четвертую книгу для чтения? — спросила учительница.

— Да, конечно, мэм! — ответила Лора. Она выучила эту книгу от начала до конца.

— Тогда посмотрим, как ты справишься с Пятой.

Учительница велела Лоре сесть в заднем ряду, через проход от Мэри Пауэр. Кэрри она посадила вперед, возле младших девочек, а потом подошла к своему столу и постучала по нему линейкой.

— Прошу внимания, — сказала она, открывая Библию. — Сегодня я прочитаю вам двадцать третий псалом[1].

Лора, конечно, знала Псалтырь наизусть, но все равно с удовольствием прослушала ее от слов «Господь — пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться» до «так благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Потом учительница закрыла Библию, все ученики открыли свои учебники, и начался урок.

С каждым днем школа нравилась Лоре все больше и больше. Рядом с ней за партой никто не сидел, но в перемену и в полдень она проводила время с Мэри Пауэр и Минни Джонсон. После уроков они вместе выходили на Главную улицу, а уже к концу первой недели начали встречаться по утрам и вместе шли в школу. Кэп Гарленд дважды уговаривал их на перемене поиграть в мяч, но они оставались в классе и смотрели на игру мальчиков из окна.

Темноволосого темноглазого мальчика звали Бен Вудворд. Он жил возле железнодорожной станции. Отец его был тем самым больным человеком, которого папа в прошлом году отправил сюда со стройки с последним извозчиком. Воздух прерии пошел ему на пользу — он почти совсем вылечился от чахотки, снова приехал на Запад и теперь служил на станции кассиром.

Второй мальчик, Артур, брат Минни Джонсон, был такой же светловолосый и худощавый, как она. Самым сильным и ловким из них был Кэп. Лора, Мэри и Минни смотрели через окно, как он бросает мячик и прыгает, чтобы поймать его на лету. Кэп был не такой красивый, как Бен, но он чем-то отличался от всех остальных. Он никогда не злился, а его улыбка, сверкнув словно луч восходящего солнца, мгновенно освещала и изменяла все вокруг.

Мэри Пауэр и Минни Джонсон раньше ходили в школу на Востоке, но Лора нисколько от них не отстала. Кэп Гарленд тоже приехал с Востока, но Лора опережала его даже по арифметике.

Каждый вечер после ужина она раскладывала на красной клетчатой скатерти учебники и грифельную доску и готовила уроки на завтра вместе с Мэри. Лора читала вслух арифметические задачи, и пока она их записывала на доске, Мэри решала их в уме. Уроки истории и географии Лора читала вслух по нескольку раз, чтобы обе могли легко ответить на каждый вопрос. Если папа когда-нибудь раздобудет денег и отправит Мэри в колледж для слепых, она должна быть подготовлена к занятиям.

— Может быть, я никогда не смогу поступить в колледж, но все равно буду учиться дальше, — говорила Мэри.

Лора и Кэрри так полюбили школу, что по субботам и воскресеньям, когда не было уроков, скучали и с нетерпением ждали понедельника.

Как-то раз в понедельник Лора вдруг раскапризничалась, потому что в красном фланелевом белье ей стало жарко и вдобавок от него чесались руки, ноги и шея.

В полдень, придя домой, она почувствовала, что больше не может терпеть.

— В этой красной фланели слишком жарко! Позволь мне переодеть во что-нибудь полегче, мама! — взмолилась она.

— Да, стало тепло, — мягко сказала мама. — Но в это время года полагается носить фланелевое белье. Иначе можно простудиться.

Лора, сердитая, вернулась в школу. Чесаться при всех было нельзя, и поэтому она все время корчилась и ерзала за партой. Перед ней лежал раскрытый учебник географии, но читать она не могла. Она старалась не обращать внимания на кусачую фланель, но думала только о том, как бы поскорее вернуться домой, где можно будет вволю чесаться. Солнце, светившее в западное окно, никогда еще не ползло к горизонту так медленно и лениво.

И вдруг солнечного света не стало. Солнце погасло, словно его задули, как керосиновую лампу. На улице стемнело, небо стало серым, и в ту же минуту на школу обрушился такой порыв ветра, от которого задрожали окна, двери и даже стены.

Мисс Гарленд вскочила со стула. Одна из младших девочек заплакала, а Кэрри побледнела.

«Так же было на Тенистом Ручье, когда папа заблудился», — подумала Лора. Она всей душой надеялась, что папа сейчас дома и никакая опасность ему не угрожает.

Учительница и ученики посмотрели в окна, но ничего, кроме серого неба, там не увидели. Все были напуганы. Наконец мисс Гарленд сказала:

— Это всего лишь буря, дети. Продолжаем заниматься.

Метель хлестала по стенам, а в печной трубе стонал и завывал ветер.

Все головы послушно склонились над учебниками, но Лора думала только о том, как они доберутся до дому. Школа стояла далеко от Главной улицы, и между ними не было ничего, что могло бы указать им дорогу.

Другие ученики только этим летом приехали с Востока. Они никогда не видели снежной бури в прериях. Но Лора и Кэрри хорошо знали, что это такое. Голова Кэрри бессильно склонилась над книгой, и ее затылок с белой полоской пробора между мягкими косичками казался испуганным и беззащитным.

Топлива в школе оставалось очень мало. Школьный совет закупил уголь, но его еще не успели привезти. Лора подумала, что можно переждать метель в школе, но тогда им придется сжечь все дорогие покупные парты.

Не поднимая головы, Лора украдкой взглянула на учительницу. Мисс Гарленд задумалась и молча кусала губы. Она не могла решиться отпустить учеников в такую страшную бурю.

«Наверно, надо подсказать ей, что делать», — подумала Лора. Но она и сама не знала, как быть. Выйти на улицу опасно, оставаться в школе тоже опасно. Даже двенадцати парт не хватит, чтобы сохранить тепло в доме, пока пройдет метель. Лора вспомнила о своем и Кэррином пальто, которые висели в прихожей. Что бы ни случилось, Кэрри не должна замерзнуть. В классную комнату уже заползал холод.

Неожиданно в прихожей раздался громкий топот. Дверь отворилась, и в комнату ввалился человек. Его шерстяное пальто, капюшон и шарф были покрыты толстым слоем снега. Покуда он не стащил с себя заиндевелый шарф, никто даже не смог его узнать.

— Я пришел за вами, — сказал он учительнице. — Собирайтесь.

Это был мистер Фостер, владелец воловьей упряжки, который на зиму переехал в город со своего участка и жил у Шервудов, через улицу от дома учительницы.

Поблагодарив его, мисс Гарленд постучала линейкой по столу, сказала, что уроки окончены, велела всем принести из прихожей свои пальто и одеться возле печки.

— Оставайся здесь, Кэрри, я принесу, — быстро сказала Лора.

В прихожей стояла лютая стужа, в щели между неоструганными досками залетал снег. Еще не успев снять с гвоздя свое пальто, Лора закоченела. Схватив в охапку вещи Кэрри, она бегом вернулась в классную комнату.

Столпившись вокруг печки, ученики старались закутаться поплотнее. Кэп Гарленд больше не улыбался. Прищурив голубые глаза и сжав губы, он внимательно слушал мистера Фостера.

Лора обмотала шарфом голову Кэрри и, посмотрев на побелевшее лицо сестренки, крепко взяла ее за руку:

— Не бойся, все будет хорошо.

— А теперь идите за мной, — велел мистер Фостер, взяв за руку учительницу. — И держитесь вместе.

Он открыл дверь и вместе с мисс Гарленд все вышли из школы навстречу слепящему снегу. Мэри Пауэр и Минни Джонсон взяли за руки маленьких девочек Бердсли. Следом вышли Бен с Артуром и Лора с Кэрри. Дверь школы за всеми закрыл Кэп.

Дети с трудом продвигались навстречу порывам ураганного ветра. Школа исчезла. Впереди ничего не было видно. В снежной круговерти то появлялись, то исчезали смутные тени.

Лора почувствовала, что задыхается. Острые обледенелые снежинки хлестали по глазам, ветер не давал вдохнуть. Юбки то обвивались вокруг ног, то задирались выше колен, то снова хлопали по ногам, мешая двигаться. Она крепко держала за руку сестру, и Кэрри, шатаясь, тащилась вслед за ней. Порывы ветра временами оттаскивали ее от Лоры, а потом с силой бросали обратно.

«Так мы не скоро дойдем», — подумала Лора. Но идти все равно надо.

Вдруг Лора заметила, что они остались совсем одни. В бешеном метельном круговороте не было никого, кроме Кэрри, которую она изо всех сил держала за руку. Ветер бил в лицо, хлестал со всех сторон. Она ничего не видела, задыхалась, спотыкалась, падала в снег, и Кэрри валилась на нее.

Лора попыталась собраться с мыслями. Остальные, наверное, ушли вперед. Надо во что бы то ни стало их догнать, иначе они с Кэрри погибнут. Если они заблудятся в прерии, они замерзнут насмерть.

А может, они все заблудились? Главная улица совсем короткая — в ней всего два квартала. Стоит отойти хоть немножко к северу или к югу, квартал с лавками останется позади, а за ним на много миль простирается пустая прерия.

Они прошли уже столько, что давно должны были добраться до Главной улицы, подумала Лора. Но в густом снегу нельзя было ничего разглядеть.

Вдруг снег немного поредел. Впереди показались какие-то смутные фигуры. В серо-белых вихрях они казались очень темными. Лора и Кэрри из последних сил прибавили шагу и наконец наткнулись на мисс Гарленд.

Все ученики сбились в кучу и стояли словно толстые тюки среди бушующих вихрей. Учительница и мистер Фостер пытались что-то сказать друг другу, но ветер заглушал их крики, и никто ничего не мог расслышать.

Лора вдруг почувствовала, что замерзает. Ее рука в варежке так онемела, что почти не чувствовала руки Кэрри. Лору охватила дрожь, которую она никак не могла остановить. Где-то внутри живота застрял твердый комок, он болел и от дрожи становился все плотнее, а боль внутри все усиливалась.

Но больше всего Лора боялась за сестру. Кэрри не выдержит такого холода. Она слишком маленькая, худенькая и слабенькая. Надо как можно скорее где-то укрыться!

Мистер Фостер с учительницей снова двинулись вперед и повернули чуть левее. Остальные встрепенулись и заковыляли следом. Лора взяла Кэрри за руку другой рукой, которая была в кармане и еще не успела сильно онеметь. Вдруг мимо них промелькнула какая-то тень. Она узнала Кэпа Гарленда.

Он оторвался от остальных и, засунув руки в карманы и наклонив голову, шел прямо навстречу ветру. Метель усилилась, и он мгновенно исчез в снежных вихрях.

Идти за ним Лора не посмела. Она должна заботиться о Кэрри, а учительница велела всем следовать за ней. Лора была уверена, что Кэп идет в сторону Главной улицы. А вдруг она ошибается? Нельзя уводить Кэрри от остальных.

Крепко держа Кэрри за руку, Лора потащила ее за мистером Фостером и учительницей. Снежинки, острые, словно песчинки, кололи глаза. Лишь изредка, когда метель утихала, перед ними на мгновение появлялись движущиеся тени.

Лоре казалось, что они идут не в ту сторону. Она сама не знала, почему ей так кажется. Ничего не было видно. Ничто не указывало, куда надо идти, — не было ни солнца, ни неба, а ветер свирепствовал со всех сторон. Кругом не было ничего, кроме бешеной пурги и лютого мороза.

Казалось, что этому морозу, дикому вою ветра, слепящему, обжигающему снегу, страшному напряжению всех сил и невыносимой боли не будет конца. Папа в такую бурю три дня просидел под крутым берегом Тенистого Ручья. Но здесь нет берегов ручья. Здесь нет ничего, кроме пустой, голой прерии. Папа рассказывал, что овцы, застигнутые бурей, сбиваются в кучу и под снегом некоторые остаются в живых. Может, люди тоже уцелеют, если смогут поступить так же?

Кэрри так устала, что не может идти дальше, но она слишком тяжелая, и Лоре ее не унести. Они должны идти вперед, пока у них хватит сил, а потом...

Вдруг что-то со страшной силой ударило Лору в плечо. Ноги у нее подкосились, и она, падая, наткнулась на что-то твердое. Это был угол, где сходились две высокие стены. Она ощупала их руками, увидела глазами. Это было какое-то строение!

— Сюда! Идите сюда! — завопила Лора. — Здесь какой-то дом!

Вокруг дома ветер завывал с такой силой, что вначале ее криков никто не услышал. Освободив рот от обледенелого шарфа, она закричала еще громче. Наконец перед ней появилась одна тень, потом две высокие тени, еще более смутные, чем темная стена, к которой она прижималась. Это были мистер Фостер и учительница. Потом вокруг них сгрудились другие тени.

Никто даже не пытался говорить. Здесь были все — Мэри Пауэр и Минни Джонсон с обеими сестричками Бердсли, Артур Джонсон и Бен Вудворт с маленькими Уилмартами. Не было только Кэпа Гарленда.

Медленно продвигаясь вдоль стены, они добрались до дверей и поняли, что это гостиница Мэда, стоявшая на северном конце Главной улицы.

За гостиницей не было ничего, кроме занесенных снегом рельсов, одинокой железнодорожной станции и голой прерии. Окажись Лора на несколько шагов ближе к остальным, все они заблудились бы в бесконечной прерии, простиравшейся к северу от города.

С минуту они постояли у освещенных окон гостиницы. Внутри было тепло и тихо, но метель крепчала, и надо было торопиться по домам.

По Главной улице все смогут добраться до их домов. Одному только Бену Вудворту пришлось остаться там переждать бурю, потому что между гостиницей и станцией, где он жил, не было больше никаких строений. Впрочем, Бен мог позволить себе заночевать в гостинице, ведь его отец имел постоянную работу на железной дороге.

Минни и Артуру Джонсонам, чтобы отвести домой маленьких Уилмартов, надо было только перейти Главную улицу. Там стояла бакалейная лавка Уилмарта, а рядом — их собственный дом. Остальные, держась поближе к домам, двинулись дальше по Главной улице. Они миновали пивную, фуражную лавку Роя Уайлдера и бакалею Баркера. Рядом с ней была гостиница Бердсли, куда они отвели девочек Бердсли.

Теперь путешествие почти закончилось. За скобяной лавкой Кауза дети перешли Вторую улицу, где находилась скобяная лавка Фуллера. Дальше была аптека, а за ней портняжная мастерская отца Мэри Пауэр.

Теперь Лоре, Кэрри, учительнице и мистеру Фостеру оставалось только перейти Главную улицу. Она была очень широкая, но если даже они пропустят папин дом, то между ними и прерией останутся еще стога сена и хлев.

Однако мистер Фостер заменил пятно света в окне папиного дома, обошел его кругом, и, держась за бельевую веревку, мимо стогов сена и хлева, проводил учительницу до дома Гарлендов.

Лора и Кэрри наконец оказались в безопасности — у дверей своего дома. Лора нащупала ручку двери, но не смогла повернуть ее онемевшей рукой. Открыл им дверь папа. Он был в пальто и шапке. Поставив на пол горящий фонарь, он бросил сложенную кольцами веревку и сказал, помогая девочкам войти:

— Я как раз собирался за вами.

Стоя посреди комнаты, Лора и Кэрри старались отдышаться. В доме было очень тихо, никакой ветер уже не мог сбить их с ног, и ледяные снежинки больше не слепили им глаза, но они никак не могли привыкнуть к свету.

Когда мамины руки наконец сорвали с нее обледеневший шарф, Лора спросила:

— Как Кэрри?

— Ничего, с ней все хорошо, — отвечал папа.

Мама сняла с Лоры капюшон, расстегнула ей пальто и помогла вытащить руки из рукавов.

— На тебе все обледенело, — сказала она, отряхивая Лорину одежду. Ледышки с треском падали на пол, оставляя белые следы. — Ну, ничего страшного. Все хорошо, что хорошо кончается. Ты ничего не отморозила? Сядь поближе к огню и грейся.

Лора с трудом нагнулась, пальцами вытащила комья снега, набившиеся в ботинки, и заковыляла к печке.

— Садись на мое место, — предложила Мэри, вставая с качалки. — Здесь теплее всего.

Лора неловко уселась. Ей казалось, что она совсем одеревенела и отупела. На исцарапанных снегом веках проступили капельки крови. От раскаленной докрасна угольной печки кожа у Лоры согрелась, но внутри все застыло от холода. Жар не смог туда добраться.

Папа сидел рядом с печкой, посадив к себе на колени Кэрри. Сняв с нее башмаки и убедившись, что ноги не отморожены, он укутал ее шалью. Кэрри дрожала всем телом.

— Я никак не могу согреться, папа, — с трудом проговорила она.

— Вы обе промерзли насквозь. Сейчас я приготовлю вам горячее питье, — сказала мама, побежала на кухню и принесла девочкам по чашке дымящегося имбирного чая.

— Как вкусно пахнет! — воскликнула Мэри, а Грейс прислонилась к Лориным коленям и не сводила глаз с ее чашки, пока Лора не дала ей выпить глоток.

— Разве чая на всех не хватит? — спросил папа.

— Пойду посмотрю. — И мама снова ушла на кухню.

Как чудесно снова очутиться дома, куда не могут пробраться ни ветер, ни стужа. Так, наверно, бывает на небесах, где все усталые находят покой. Ей не верилось, что на небесах может быть лучше, чем здесь. Она потихоньку согревается, пьет горячий чай и видит, как Мэри, мама, Грейс, папа и Кэрри тоже с удовольствием пьют из своих чашек и слушают рев бури, которая не может до них добраться.

— Как хорошо, что тебе не пришлось за нами ходить, — сонным голосом пробормотала Лора. — Я надеялась, что ты в безопасности.

— Я тоже, — сказала Кэрри, прижимаясь к папе. — Я вспомнила то Рождество на Тенистом Ручье, когда ты заблудился.

— Я и сам про это вспомнил, — мрачно заметил папа. — Когда Кэп Гарленд явился в лавку Фуллера и сказал, что вы все пошли в сторону прерии, я сразу приготовил фонарь и веревку.

— Хорошо, что с нами ничего не случилось, — сквозь сон пробормотала Лора.

— Мы собрали спасательный отряд и намеревались идти вас разыскивать, хотя это все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал папа.

— Лучше всего об этом забыть, — вздохнула мама.

— Мы сделали все, что могли, — продолжал папа. — Кэп Гарленд — смышленый мальчик.

— А теперь, Лора и Кэрри, ложитесь спать, — сказала мама. — Вам надо хорошенько выспаться.

Утром, открыв глаза, Лора увидела, что шляпка гвоздя, вбитого в крышу, покрылась мохнатой белой изморозью. Свет еле брезжил сквозь замерзшие стекла. В доме, защищенном от воющей бури толстыми стенами, было тихо.

Кэрри тоже проснулась и с тревогой глянула на Лору из-под одеяла, под которым они с Грейс спали на кровати, стоявшей возле дымовой трубы. Было так холодно, что даже там, в самом теплом месте комнаты, ее дыхание превращалось в пар. Однако стены и крыша были сложены крепко, и в дом не попадало ни единой снежинки.

Руки и ноги у Лоры и Кэрри одеревенели и болели. Но настало утро и, значит, надо вставать. Выскользнув из постели на лютый холод, от которого у нее перехватило дыхание, Лора взяла платье и башмаки и побежала к лестнице.

— Мама, можно мы оденемся внизу? — спросила она и подумала: как хорошо, что на ней теплые панталоны и длинная ночная рубашка из красной фланели.

— Да, одевайтесь, папа пошел в хлев, — ответила ей мама.

Печка согревала кухню, а от света лампы там казалось еще теплее. Лора надела нижнюю юбку, платье и башмаки, потом захватила сверху одежду сестер, чтобы согреть ее у печки, завернула Грейс в одеяла и отнесла ее вниз. Когда папа вернулся из хлева с ведром полузамерзшего молока, все уже оделись и умылись.

Отдышавшись, папа подождал, оттают усы, и сказал:

— Ну вот и наступила суровая зима.

— Да что ты, Чарльз, на тебя совсем не похоже жаловаться на непогоду, — заметила мама.

— Я и не жалуюсь, но зима будет суровой.

— Зато мы теперь в городе и можем достать все необходимое в лавках даже во время бури.

Пока не кончится вьюга, занятий в школе не будет. Поэтому, закончив домашние дела, Лора вместе с Кэрри и Мэри сели за уроки, потом принялись за шитье, а мама стала читать им вслух. Через некоторое время она подняла голову, прислушалась и сказала:

— Да, похоже, что это и впрямь трехдневная вьюга.

— Значит, на этой неделе в школу мы больше не пойдем, — вздохнула Лора. «Интересно, что сейчас делают Мэри Пауэр и Минни», — подумала она.

В комнате было так тепло, что окна немножко оттаяли. Лора подула на стекло, во льду образовалась дырочка, но ничего, кроме снежной круговерти, она не увидела. Даже стоявшую напротив скобяную лавку Фуллера, куда папа пошел посидеть у печки и поговорить с соседями, и ту нельзя было разглядеть.

Дальше к северу, за скобяной лавкой гостиницей Бердсли и бакалеей Баркера, стояла холодная и темная фуражная лавка Роя Уайлдера. В такую бурю за фуражом никто не приходил, и поэтому Рой не топил печку в лавке. Но в задней комнате, где жили братья, было тепло и уютно. Альманзо пек оладьи.

Рой признавал, что в искусстве печь оладьи Альманзо мог даже мать за пояс заткнуть. В детстве, когда они жили в штате Нью-Йорк, а потом на большой отцовской ферме в штате Миннесота, мальчики никогда и не помышляли о стряпне — это была женская работа. Но с тех пор как они приехали на запад и взяли себе участки, надо было либо стряпать самим, либо умереть с голоду. Стряпать пришлось Альманзо, потому что он все умел делать и еще потому, что он был моложе Роя, а тот все еще воображал себя хозяином.

Дело в том, что Альманзо исполнилось девятнадцать лет. Но они это скрывали, потому что он взял участок, а по закону участки разрешалось брать только с двадцати одного года. Альманзо вовсе не считал, что обманывает правительство. Однако всякий, кто узнает, что ему всего девятнадцать, может отнять у него участок.

Альманзо рассуждал так: правительство хочет заселить эти земли. Дядя Сэм готов дать ферму любому, у кого хватит сил и выдержки приехать сюда, распахать девственную землю и довести дело до конца. Однако политики в далеком Вашингтоне не знают поселенцев и поэтому принимают законы, лишь бы покомандовать. А согласно одному из этих законов владелец участка должен быть не моложе двадцати одного года.

Ни один из этих законов не действовал так, как они задумали. Альманзо знал, что люди получали участки, регистрировали их по закону, а потом за большие деньги продавали их богачам. Везде и всюду люди крали землю, ухитряясь не нарушать при этом никаких законов. Но из всех этих законов закон о возрасте поселенцев Альманзо считал самым глупым.

Всем известно, что двух одинаковых людей на свете не бывает. Можно ткань измерить ярдами, расстояние — милями, но нельзя свалить в кучу всех людей и измерить их одной меркой. Ум и характер у каждого человека свой. Одни и в шестьдесят лет не знают того, что знают другие в шестнадцать. И поэтому Альманзо считал, что он ничем не хуже любого, кому уже двадцать один год.

Точно так же считал и отец Альманзо. Человек имеет право держать дома своих сыновей и заставлять их работать, пока им не исполнится двадцать один год. Но отец Альманзо с ранних лет приучил своих мальчиков к работе. Альманзо начал копить деньги, когда ему еще и десяти лет не было, а с девяти он работал на ферме, как взрослый. Когда ему исполнилось семнадцать, отец решил, что он уже взрослый и может работать на себя. Альманзо работал за 50 центов в день и скопил денег на покупку семян и инструмента. Он посеял пшеницу на западе штата Миннесота и собрал хороший урожай.

Он решил, что для правительства такой поселенец, как он, ничуть не хуже любого другого, а его возраст тут вовсе ни при чем. Поэтому он сказал земельному агенту:

— Можете записать, что мне двадцать один год. — На что агент только подмигнул и все так и записал.

Теперь у Альманзо был свой собственный участок и семенная пшеница, которую он привез из Миннесоты. А если ему удастся еще четыре года продержаться в этих прериях и собрать здесь урожай, у него будет своя ферма.

Альманзо пек оладьи не потому, что Рой им командовал, а потому, что Рой не умел печь хорошие оладьи и еще потому, что просто любил легкие, пышные гречневые оладьи с патокой.

— Ничего себе! Ты только послушай, что творится! — воскликнул Рой. Они еще никогда не видели такой вьюги.

— Тот старый индеец знал, о чем говорит, — отозвался Альманзо. — Если нас ожидают такие семь месяцев...

На сковородке пеклись три оладьи. Вдоль их хрустящих краев лопались пузырьки, оставляя в тесте маленькие ямки. Альманзо аккуратно перевернул оладьи и стал смотреть, как поднимаются их пухлые коричневые спинки.

Вкусный запах оладий смешивался с соблазнительными запахами жареной солонины и кипящего кофе. В комнате было тепло. Висящая на стене лампа с жестяным отражателем освещала ее ярким светом. На дощатых стенах висели седла и сбруя. Кровать стояла в углу, а стол был придвинут к печке, чтобы Альманзо мог, не сходя с места, класть готовые оладьи на белые фаянсовые тарелки.

— Такая вьюга не может длиться семь месяцев подряд. Это просто смешно, — заявил Рой. — Еще будет хорошая погода.

— На свете все может случиться и большей частью случается, — беспечно отвечал Альманзо.

Он поддел готовые оладьи ножом, бросил их на тарелку Роя и смазал сковородку шкуркой от сала.

Рой полил оладьи патокой и сказал:

— Случиться может все. Но если перестанут ходить поезда, до весны нам тут не продержаться.

Альманзо налил на шипящую сковородку еще три ложки теста из глиняного кувшина и в ожидании, пока оладьи поднимутся, прислонился к дощатой перегородке возле печной трубы.

— Надо привезти еще сена, чтобы хватило на корм лошадям, — озабочено сказал он.

— Надеюсь, железнодорожники позаботятся о том, чтобы поезда исправно ходили. Иначе нам здесь туго придется, — рассуждал Рой, уплетая оладьи. — Нам может не хватить угля, керосина, муки и сахара. И насколько хватит моих запасов фуража, если весь город явится сюда его покупать?

— Еще чего! — встрепенулся Альманзо. — Я свою семенную пшеницу никому продавать не собираюсь! Что бы ни случилось!

— Да ничего не случится, — возразил Рой. — Никто еще не слышал, чтобы метель длилась семь месяцев подряд. Железнодорожники скоро снова пустят поезда.

— Да уж, не мешает им об это позаботиться, — проворчал Альманзо, переворачивая оладьи.

Он подумал о старом индейце и поглядел на мешки со своей семенной пшеницей. Часть мешков стояла вдоль стены в конце комнаты, а остальные лежали под кроватью. Семенная пшеница принадлежала ему, а не Рою. Он сам вырастил ее в Миннесоте. Он вспахивал, бороновал землю и засевал ее зерном. Он косил, складывал пшеницу в стога, молотил, насыпал в мешки и вез за тысячу миль в своем фургоне.

Если бури вроде этой прервут движение поездов и до весеннего сева с Востока не привезут семян, его урожай в следующем году и судьба его участка будут зависеть от этой семенной пшеницы. Он не продаст ее ни за какие деньги. Урожай приносят семена. Серебряные доллары не посеешь.

— Я не продам ни единого зернышка, — объявил он.

— Ладно, ладно, никто не собирается отнимать у тебя твою пшеницу, — сказал Рой. — Есть еще оладьи?

— Это двадцать первая, — отметил Альманзо и положил ее на тарелку рою.

— А ты сколько съел, пока я работал в хлеву? — спросил Рой.

— Я не считал, — засмеялся Альманзо. — Пока тебя накормишь, сам с голоду помрешь.

— Зато пока мы едим, не надо мыть посуду, — отозвался Рой.

Во вторник к полудню метель закончилась. Ветер утих, и на чистом небе засияло солнце.

— Ну вот, все позади. Может, теперь установится хорошая погода, — весело сказал папа.

— Как хорошо снова увидеть солнце, — с улыбкой заметила мама.

— И услышать тишину, — добавила Мэри.

Теперь до них снова доносились негромкие городские звуки. То тут, то там хлопала дверь какой-нибудь лавки. Болтая друг с другом, мимо дома прошли Бен с Артуром. По Второй улице, насвистывая, пробежал Кэп Гарленд. Из всех привычных звуков не было слышно только паровозных гудков.

За ужином папа сообщил, что поезд застрял в заваленной снегом глубокой ложбине недалеко от Трейси.

— Но скоро снег уберут, — прибавил он. — При такой погоде беспокоиться насчет поездов нечего.

Назавтра он рано утром пошел в лавку Фостера, но вскоре прибежал обратно и сказал маме, что несколько человек на ручной дрезине поедут навстречу поезду станции Волга и по дороге будут расчищать путь. Папа решил присоединиться, а мистер Фостер согласился помочь маме.

— Я так долго сидел на месте, что мне хочется немножко попутешествовать, — улыбнулся папа.

— Конечно, поезжай, Чарльз, — сказала мама. — Но разве вы за один день сможете расчистить такой длинный участок пути?

— Думаю, что сможем. Ложбины по пути отсюда к Волге неглубокие, и тут всего миль пятьдесят. Самый тяжелый участок находится восточнее Волги, и там работают железнодорожники. Если мы поможем им расчистить остальную часть пути, то послезавтра вернемся сюда на поезде.

Он надел вторую пару шерстяных носков, закутал шею широким шарфом, завязал его на груди и плотно застегнул пальто. Потом приладил к шапке уши, надел самые теплые рукавицы, положил на плечо лопату и пошел на станцию.

Скоро должны были начаться занятия, но Лора и Кэрри, вместо того чтобы торопиться в школу, стояли на Второй улице и смотрели, как папа отправляется в путешествие.

Когда папа подошел к станции, мужчины уже забирались на дрезину, которая стояла на путях.

— Здорово, Инглз! Все на борт! — крикнули они.

Северный ветер раздувал блестевший на солнце снег, донося до Лоры и Кэрри каждое слово.

Папа мигом залез на дрезину, ухватился за рычаг и скомандовал:

— Поехали!

Мистер Фуллер, мистер Мэд и мистер Гинц встали в ряд против папы, мистера Уилмарта и Роя Уайлдера. Все взялись руками за два длинных деревянных рычага, которые были приделаны поперек дрезины по обе стороны от насоса.

— Готово, ребята! Двинули! — воскликнул мистер Фуллер и вместе с мистером Мэдом и мистером Гинцем нагнулся и толкнул свой рычаг вниз. А как только их головы вместе с рычагом поднялись кверху, папа и другие двое толкнули вниз свой рычаг. Вверх-вниз, вверх-вниз — оба ряда нагибались и поднимались, словно по очереди кланяясь друг другу. Колеса дрезины начали медленно поворачиваться, а потом быстро покатились по рельсам в сторону Волги. Папа затянул гимн, и все хором запели:

Правим нашей колесницей Правим нашей колесницей Правим нашей колесницей - И глядим вперед.

Вверх-вниз, вверх-вниз двигались спины в такт песне, и все быстрее и быстрее катились колеса.

Встретив грешника в дороге, В колесницу к нам посадим - И вперед, вперед! Правим нашей колесницей Правим нашей колесницей…

Бух! Дрезина натолкнулась на сугроб и застряла.

— Всем за борт! — скомандовал мистер Фуллер. — Хорошо еще, что не опрокинулись!

Мужчины слезли с дрезины и, вооружившись лопатами, принялись отбрасывать снег в стороны. Ветер сдувал со снежных комьев блестящую снежную пыль.

— Нам пора в школу! – вспомнила Лора.

— Пожалуйста, постоим еще минутку и посмотрим, — взмолилась Кэрри, глядя на папу, который быстро разбрасывал блестящий снег перед дрезиной.

Не прошло и двух минут, как вся шестерка залезла наверх, сложила лопаты и снова взялась за рычаги.

Встретив дьявола в дороге, Колесницею раздавим - И вперед, вперед!

Черная дрезина и два ряда мужчин, попеременно кланявшихся друг другу, становились все меньше и меньше, и из блестевшей на солнце заснеженной прерии все слабее доносились звуки их песни:

Правим нашей колесницей Правим нашей колесницей Правим нашей колесницей - И глядим вперед!

Папа и его спутники, разгребая лопатами снег на путях, пробивались на дрезине к Волге.

Весь этот и весь следующий день дом казался пустым. Утром и вечером мистер Фостер приходил работать в хлеву.

В четверг вечером мама сказала, что утром папа, наверное, вернется.

Назавтра в полдень над заснеженной прерией раздался долгий пронзительный гудок паровоза, и из окна кухни Лора и Кэрри увидели в небе столп черного дыма, а под ним грохочущий по рельсам поезд. Это был рабочий поезд, битком набитый веселыми поющими мужчинами.

— Помоги мне собрать обед, Лора, — попросила мама. — Папа, наверное, проголодался.

Когда Лора вынимала из печки печенье, в дверях раздался голос папы:

— Посмотри, кто со мной приехал, Каролина!

Грейс, которая уже мчалась навстречу папе, остановилась на бегу, попятилась и, засунув пальцы в рот, уставилась на гостя. Мама подошла к двери с блюдом картофельного пюре, бережно отодвинула Грейс в сторону и воскликнула:

— О, мистер Эдвардс!

— Я же тебе говорил, что мы с ним непременно еще встретимся, — сказал папа.

Лора сразу узнала мистера Эдвардса. Это был все тот же длинный и тощий кот из Теннеси. Морщины на его улыбчивом, выдубленном солнцем и ветром загорелом лице стали глубже, на щеке появился шрам от ножа, которого раньше не было, но его острые глаза по-прежнему смеялись.

— О, мистер Эдвардс! — обрадовалась Лора.

— Я так хотела поблагодарить вам за то, что вы тогда помогли мистеру Инглзу зарегистрировать участок! — обратилась мама к мистеру Эдвардсу, водружая на стол картофель.

— Я помню, как вы привезли нам подарки от Санта Клауса, — улыбнулась Мэри.

— Вы переплыли ручей, а потом вы уехали вниз по реке Вердигрис, — добавила Лора.

Мистер Эдвардс вытер ноги и отвесил всем низкий поклон.

— Мистер Инглз и девочки, я очень рад повидать вас всех снова, — проговорил он и, посмотрев в глаза Мэри, которые его не видели, ласково добавил: — Неужели эти две очаровательные леди — те самые маленькие девчушки, которых я качал у себя на коленях!

— А это Кэрри, которая тогда была еще совсем малюткой. Теперь у нас есть еще одна Крошка — Грейс, — сказала мама, но Грейс упорно отказывалась подходить к мистеру Эдвардсу и только смотрела на него, цепляясь за мамину юбку.

Мама с папой пригласили мистера Эдвардса к столу, и он, любуясь красивым крепким домом, с удовольствием пообедал, и хотя папа уговаривал его остаться подольше, сказал, что уедет, как только поезд отправится на Запад.

— Хочу к весне забраться как можно дальше на Запад, — сказал он. — Здесь слишком много народа. Сюда уже едет целая свора политиков, а для меня, мэм, политики хуже саранчи. Они готовы обложить налогом подкладку от пустых карманов, лишь бы построить столицы всех своих новых графств. А по мне, так графства эти и вовсе ни к чему. Мы и без них хорошо жили и были всем довольны. Прошлым летом явился ко мне ихний сборщик налогов. Велел мне оценить все мое имущество, все до последней нитки. Ну, я и оценил лошадей Тома и Джерри по полсотни за голову, пару волов тоже по полсотни, а корову в тридцать пять долларов.

«Это все, что у вас имеется?» — спрашивает он. «Нет, — говорю, — не все. Могу еще представить пятерых ребятишек — по доллару за штуку».

«Неужто это все? — говорит. — А как насчет жены?»

«Провалиться мне на этом месте! — отвечаю я ему. — Она твердит, что я ей не хозяин, и поэтому я за нее платить не стану!» И не стал.

— Как, мистер Эдвардс! А мы и не знали, что вы обзавелись семейством. Мистер Инглз нам про это ничего не говорил, — удивилась мама.

— Я этого и сам не знал, — отозвался папа. — Но вы же вовсе не обязаны платить налоги за жену и детей.

— Он велел мне составить длинную налоговую декларацию, — объяснил мистер Эдвардс. — Политикам только и радости, что совать свой нос в чужие дела, вот я и решил их порадовать. Я все равно не буду платить налоги. Я продал права на свой участок, и весной, когда сборщик ко мне опять заявится, меня там уже не будет. А ни жены, ни детей у меня отродясь не бывало.

Не успели папа с мамой что-нибудь на это ответить, как раздался долгий и громкий гудок.

— Вот он уже зовет, — мистер Эдвардс встал из-за стола.

— Может, вы все-таки передумаете и поживете у нас, Эдвардс? — уговаривал его папа. — Вы всегда приносили нам удачу.

Но мистер Эдвардс уже пожимал всем руки. Последней была Мэри, которая сидела рядом с ним.

— До свидания! — воскликнул он, быстро вышел из дома и побежал на станцию.

Грейс все это время молча слушала мистера Эдвардса и широко раскрытыми глазами на него смотрела. Когда он так скоропалительно исчез, она глубоко вздохнула и спросила:

— Мэри, это тот самый дядя, который видел Санта Клауса?

— Да. Он под дождем прошел сорок миль до Индепенденса, встретил там Санта Клауса и принес нам с Лорой подарки к Рождеству, — пояснила Мэри. — Мы тогда были еще маленькие.

— У него золотое сердце, — сказала мама.

— Он принес нам по жестяной кружке и по леденцу, — вспомнила Лора.

Медленно поднявшись из-за стола, она принялась вместе с мамой и Кэрри убирать посуду. Папа уселся в кресло возле печки.

Вставая из-за стола, Мэри подняла с колен носовой платок и уронила что-то на пол. Мама нагнулась и, онемев от изумления, застыла на месте.

— Мэри! Это двадцать долларов! Ты уронила двадцать долларов! — вскричала Лора.

— Не может быть! — воскликнула Мэри.

— Ох уж этот Эдвардс! — покачал головой папа.

— Мы не можем взять эти деньги, — решительно произнесла мама, но в эту минуту раздался прощальный гудок уходящего поезда.

— Не знаю, как тут и быть, — сказал папа. Эдвардс уехал и пройдет много лет, пока мы его увидим снова. А может, и вовсе никогда не увидим. Весной он уедет в Орегон.

— Но Чарльз... Зачем он это сделал? — в недоумении пролепетала мама.

— Он подарил эти деньги Мэри, — ответил папа. — Пусть они у нее останутся, они помогут ей поступить в колледж.

Подумав с минуту, мама с ним согласилась и вручила двадцатидолларовую ассигнацию Мэри.

Мэри осторожно коснулась ее кончиками пальцев.

— О, как я благодарна мистеру Эдвардсу, — проговорила она, сияя от счастья.

— Надеюсь, что там, куда он поедет, они ему никогда не понадобятся, — задумчиво проговорила мама.

— Не беспокойся, — уверил ее папа, — Эдвардс нигде не пропадет.

На лице Мэри появилось мечтательное выражение, с которым она всегда думала о колледже для слепых.

— Мама, — сказала она, — если к ним добавить те деньги, которые ты получила в прошлом году от жильцов, у нас будет тридцать пять долларов и двадцать пять центов.

В субботу светило солнце и дул легкий южный ветерок. Папа возил сено с участка. Лошади и корова должны съедать много сена, чтобы не замерзнуть.

Мэри качалась на своей качалке в солнечных лучах, лившихся из окна. В руках у Лоры поблескивали стальные спицы — Лора плела кружева из тонких белых ниток для отделки нижней юбки. Сидя у самого окна, она то и дело выглядывала на улицу в ожидании Минни и Мэри Пауэр, которые должны были прийти к ним в гости со своими вышивками.

Мэри говорила о колледже, куда надеялась когда-нибудь поступить.

— Я стараюсь не отставать от тебя в занятиях, Лора. Хорошо, если бы и ты могла вместе со мной поехать учиться в колледж.

— Я, наверно, стану учительницей, — вздохнула Лора, — и поэтому не смогу никуда поехать. И потом, мне не хочется никуда уезжать.

— А мне больше всего на свете хочется поступить в колледж. Я всегда мечтала учиться. Ведь на свете столько всего интересного! Подумать только — я смогу все это узнать даже теперь, когда я ослепла! Конечно, если нам удастся скопить денег на колледж. Это просто чудесно, правда? — тихо сказала Мэри.

— Да, конечно, — согласилась Лора. Она тоже надеялась, что Мэри сможет поехать учиться. — Ой! Я все перепутала! — вдруг воскликнула она, распустила ряд и снова принялась набирать на тонкую спицу мелкие петли. — Господь помогает тому, кто помогает себе сам, и ты обязательно поедешь учиться в колледж, если только...

Лора забыла, что она хотела сказать. Петли расплылись у нее перед глазами, словно она стала слепнуть. Кругом ничего не было видно. Лора вскочила, катушка упала с колен и покатилась по полу.

— Что случилось? — забеспокоилась Мэри.

— Свет померк! — растерянно ответила Лора.

Солнце вдруг исчезло, все вокруг затянуло серой пеленой, на улице громко завыл ветер. Из кухни выбежала мама.

— Начинается буря! — воскликнула она, и в ту же минуту от сильного порыва ветра задрожал весь дом. Фасады лавок на другой стороне улице потемнели и растворились в снежных вихрях. — О, только бы Чарльз поскорее вернулся домой!

Лора отошла от окна, придвинула кресло Мэри поближе к печке и подбросила в огонь угля из ведерка. Вдруг в дом ворвался порыв ветра. Задняя дверь с грохотом хлопнула, и в комнату вошел папа. Он был весь в снегу.

— Я обогнал метель! — смеясь, воскликнул он. — Сэм и Дэвид галопом мчались домой и дали ей сто очков вперед!

Мама взяла у папы пальто и пошла в пристройку стряхивать снег.

— Ты вовремя приехал, Чарльз, — радовалась она.

Папа сел, протянул руки к печке и стал с тревогой прислушиваться к вою ветра.

— Надо накормить скотину, пока не стало еще хуже. — Папа поднялся со стула. — Если я немного задержусь, не беспокойся, Каролина. Твоя бельевая веревка отлично приведет меня домой.

Он вернулся, когда уже совсем стемнело, стряхнул с себя снег и растер замерзшие уши.

— Просто ужас, что творится! С каждой минутой холодает. Снег сечет словно дробь! Ты только послушай, как ревет этот ветер! — воскликнул он.

— Поезда, наверное, опять остановятся, — вздохнула мама.

— Ничего страшного, мы ведь жили и без железной дороги, — бодро отозвался папа, но поглядел на маму так, чтобы она поняла: при детях лучше об этом не говорить. — Нам здесь тепло и уютно, и мы уже не раз жили без всяких соседей и без лавок. Давайте лучше ужинать!

— А после ужина ты поиграешь нам на скрипке, хорошо? Пожалуйста, поиграй, папа, — попросила Лора.

после ужина она принесла папе скрипку, но, настроив струны и натерев канифолью смычок, он заиграл что-то странное. Глухой жалобный стон скрипки перебили высокие дикие звуки. Они звучали все пронзительней и выше и наконец растворились в пустоте, а потом с рыданием возникли снова. Но это были уже другие звуки — похожие на прежние и все же не совсем такие, словно там, в безмолвной пустоте, что-то изменилось.

Странная дрожь пробежала у Лоры по спине, мелкими иголками закололо в затылке, а из-под папиного смычка, поминутно меняясь, все лилась и лилась эта дикая неслыханная мелодия. Лоре стало совсем не по себе.

— Что это, папа? Что это за мелодия? — воскликнула она.

— Слушай. — Папа перестал играть и поднял смычок над струнами. — Так поет буря. Я всего лишь старался ей вторить.

Все стали молча слушать мелодию ветра. Наконец мама проговорила:

— Боюсь, нам и без твоей скрипки придется еще долго слушать эту песню.

— Ну раз так, сыграем что-нибудь другое, — отозвался папа. — Что бы вы хотели?

— Что-нибудь такое, чтоб согреться, — попросила Лора, и скрипка вместе с папой весело запела: «Малютка Анни Руни — вот кто моя любовь», а потом «Старая серая кобыла давно уже не та, что прежде».

Все развеселились, и даже мама принялась в такт песне притоптывать носками башмаков. А когда папа заиграл шотландский танец и ирландскую джигу, Лора с Кэрри дружно пустились в пляс и кружились до тех пор, пока совсем не обессилели.

Наконец папа убрал скрипку в футляр и велел девочкам ложиться спать.

Лоре ужасно не хотелось выходить из теплой комнаты и лезть наверх, где от стужи шляпки гвоздей покрыты мохнатой изморозью. Внизу все окна тоже замерзли, но при виде заиндевелых гвоздей Лоре почему-то всегда становилось еще холоднее.

Завернув в толстую фланель раскаленные утюги, она полезла по лестнице на чердак. Мэри и Кэрри следовали за ней. Воздух наверху был такой холодный, что пока они, дрожа, расстегивали и снимали башмаки и платья, у них даже носы замерзли.

— Господь услышит наши молитвы, даже если мы прочтем их под одеялом, — стуча зубами, пролепетала Мэри, залезая в холодную постель, которую горячие утюги еще не успели согреть.

В холодной тишине под прибитой замороженными гвоздями крышей Лора чувствовала, как от дрожи Мэри и Кэрри подрагивают кровати. Крошечный островок тишины со всех сторон окружал пронзительно ревущий ветер.

— Что ты там возишься, Лора? — окликнула ее Мэри. — Поскорее помоги нам согреть постель!

Лора плотно сжимала зубы, стараясь, чтобы они не стучали, и поэтому не могла ничего ответить. Стоя у окна в чулках и в ночной рубашке, она протерла во льду дырочку и попыталась выглянуть наружу. Потом прикрыла руками глаза от света лампы, мерцавшей внизу у лестницы, но все равно ничего не увидела. В ревущей ночи не теплилось ни единой искорки света.

Наконец Лора забралась в постель, крепко прижалась к Мэри, а ногами уперлась в горячий утюг.

— Я хотела увидеть свет, — пояснила она. — Должен же хоть в одном доме гореть свет.

— Ну и что ты увидела?

— Ничего, — ответила Лора. — даже света лампы из окна на первом этаже и то не было видно.

Кэрри тихо лежала в своей кровати возле трубы, которая поднималась снизу от печки и немножко ее согревала. У нее в постели тоже был утюг. Когда мама пришла, чтобы уложить с ней рядом Грейс, Кэрри уже уснула.

— Вы не замерзли, девочки? — шепотом спросила мама, наклоняясь над кроватью Мэри и Лоры и плотнее укутывая их одеялами.

— Мы постепенно согреваемся, — отвечала Лора.

— Тогда спокойной ночи и приятных снов.

Но даже согревшись, Лора не сразу уснула. Прислушиваясь к диким руладам ветра, она думала о том, что каждый домик в городе одинок посреди бушующих снежных вихрей, сквозь которые не видно даже света из окон ближайших соседей, и весь их городок тоже стоит один посреди бесконечной прерии. А город и прерия затерялись в дикой метели, в которой не различить ни земли, ни неба — ничего, кроме свирепого ветра и бесконечной белой пустыни.

Потому что буран был белым. Среди ночи, когда давно уже зашло солнце и погас последний луч света, вокруг беспрестанно кружились белые вихри.

Луч лампы может пробиться сквозь самую черную ночь, крик человека можно услышать издалека, но ни свету, ни звуку не преодолеть свирепый буран, который вопит дикими голосами и светит неестественным светом.

Одеяла уже согрелись, Лоре стало тепло, но ее все равно била дрожь.

К диким завываниям ветра примешался стук печной дверцы и пение папы: «Как счастливый подсолнух, я к солнцу тянусь, поворачиваясь на ветру!»

— Каролина! — крикнул он снизу, подойдя к лестнице. — Когда ты спустишься вниз, печка разгорится. Я пошел в хлев.

Лора услышала, что мама встает.

— Лежите спокойно, девочки, — сказала мама. — Встанете, когда согреется дом.

В комнате была лютая стужа, к тому же рев и вой бури мешали Лоре уснуть. Заиндевелые гвозди торчали из крыши слов белые зубы. Полежав еще несколько минут, она вслед за мамой спустилась вниз.

Огонь весело горел в печке, и хотя ее стенка, выходившая в переднюю комнату, раскалилась докрасна, в комнатах по-прежнему было холодно и так темно, что утро, казалось, еще не наступило.

Вода в ведре покрылась слоем льда. Лора разбила лед, налила воды в таз и поставила его на печку. Потом они с мамой, дрожа, стали ждать, пока вода согреется настолько, чтобы можно было умыться. Лоре уже начинало нравиться жить в городе, но зима и здесь зима.

Когда папа вернулся, усы у него заиндевели, а нос и уши покраснели как вишни.

— Ну и буран! — воскликнул он. — Хорошо, что у нас такой прочный хлев. Мне пришлось раскапывать снег, чтобы туда войти. Снегу намело чуть ли не до самой крыши. Я ходил в чулан за лопатой, и если б не твоя бельевая веревка, Каролина, я бы заблудился. Горячие оладьи и жареная свинина — вот, что мне надо. Я голоден как волк!

Пока папа умывался теплой водой из таза и причесывался, Лора расставила вокруг стола стулья, а мама разлила по чашкам душистый чай.

На столе папу ждали горячие оладьи и хрустящие ломтики свинины, политые янтарным жиром со сковородки и соусом из сушеных яблок и сахарного сиропа. Масла не было, потому что Эллен почти не доилась, а остатки вчерашнего молока мама поделила между Грейс и Кэрри.

— Спасибо, что есть хоть немножко молока. Дальше будет еще меньше, — вздохнула она.

За столом тоже было холодно. После завтрака все собрались вокруг печки и молча слушали, как воет ветер и бьются о стены и окна снежные вихри.

— Пойдем, Лора, надо закончить все дела. И тогда можно будет с чистой совестью сидеть возле печки, — сказала мама, вставая со стула.

Казалось странным, что в этом добротном крепком доме огонь не согревает кухню. Пока мама ставила на печку бобы, а Лора мыла посуду, обе думали о том, как теперь должно быть холодно в хижине на участке. Мама подбросила в печку угля и взялась за метлу, а Лора, дрожа, остановилась под лестницей. Надо подняться и постелить постели, но сверху несло таким холодом, что, несмотря на шерстяное платье, нижние юбки и красное фланелевое белье, Лоре казалось, будто она стоит совсем голая.

— Пускай постели проветрятся, Лора, снизу беспорядка не видно. Ты уберешь их, когда в доме станет теплее, — сказала мама.

Она подмела кухню и вместе с Лорой села у печки погреть замерзшие ноги на решетке. Папа вышел из кухни и вернулся в шубе, шарфе и с шапкой в руках.

— Схожу к Фуллеру узнать, что нового, — сообщил он.

— Может, тебе лучше остаться дома? — спросила мама.

— А вдруг кто-нибудь заблудился? — Надев шапку, папа остановился в дверях и добавил: — Ты обо мне не беспокойся! Я знаю, сколько шагов до другой стороны улицы, и если сразу не наткнусь на какой-нибудь дом, то не сделаю ни шагу вперед.

С этими словами он вышел и закрыл за собою дверь. Лора протерла дырочку на обледеневшем стекле, но как папа вышел из дому и в какую сторону пошел, она не увидела. Ничего, кроме белой пустоты, за окном не было видно, и она медленно вернулась к печке. Мэри молча качала на коленях Грейс. Лора и Кэрри просто сидели и ничего не делали.

— Если на дворе буря, это еще не значит, что в доме должно царить уныние, — сказала мама бодрым тоном.

— Какой толк от того, что мы сидим в городе? — вслух подумала Лора. — Мы все равно тут одни.

— Человек не должен ни от кого зависеть, Лора, — возразила мама.

— Если бы мы не переехали в город, папе не пришлось бы ходить на улицу в такой буран узнавать, не заблудился ли кто-то из соседей.

— Что бы там ни было, нам пора учить уроки для воскресной школы, — твердо прервала Лорины сетования мама. — Каждая из нас прочитает по стихотворению, которое мы выучили на этой неделе, а потом мы вспомним старые уроки.

Грейс, Кэрри, Лора, Мэри и мама по очереди прочитали стихи.

— А теперь Мэри прочитает нам самое длинное стихотворение, какое она помнит. Потом Лора, а потом Кэрри. Посмотрим, кто из вас запомнил больше.

— За Мэри нам все равно не угнаться, — вздохнула Кэрри, заранее примирившись с тем, что знает меньше других.

— Не бойся! Я тебе помогу, — подбодрила ее Лора.

— Вас двое против меня одной. Это несправедливо, — возразила Мэри.

— Еще как справедливо! Правда, мама? Ведь Мэри начала учить стихи из Библии намного раньше Кэрри, — вступилась за сестренку Лора.

— Да, пожалуй, — решила мама, — так будет справедливо. Ты, Лора, можешь подсказывать Кэрри.

Они начали читать и читали до тех пор, пока Кэрри даже с помощью Лоры уже не могла больше ничего вспомнить. Мэри с Лорой остались состязаться один на один.

В конце концов Лоре пришлось сдаться. Ей ужасно не хотелось признать, что Мэри знает больше, но деваться было некуда.

— Ладно, Мэри. Я больше ни строчки не помню, — нехотя сообщила она.

— Мэри победила! Мэри победила! — радостно захлопала в ладоши Кэрри, а мама, улыбаясь, сказала:

— Ты у меня умница, Мэри.

Все посмотрели на Мэри, а она смотрела в пустоту своими большими прекрасными голубыми глазами, которые ничего не видели. Когда мама ее похвалила, она улыбнулась от радости. А потом лицо ее померкло, как меркнет свет перед приближением бури. Оно вдруг стало таким, каким бывало прежде, когда она, еще зрячая, ссорилась с Лорой. Она никогда ни в чем не хотела уступать Лоре — ведь она старшая и, значит, самая главная.

Потом лицо ее залилось краской, и она тихо призналась:

— Я тебя не победила, Лора. Я тоже больше ни строчки не помню.

Лоре стало стыдно. Она изо всех сил старалась опередить Мэри, но, как бы она ни старалась, до Мэри ей далеко. Мэри и вправду лучше всех. И Лоре в первый раз захотелось стать учительницей, чтобы заработать денег и отправить Мэри учиться в колледж. «Как бы мне трудно ни пришлось, я буду стараться, и Мэри все равно поступит в колледж», — подумала она.

В эту минуту часы пробили одиннадцать.

— Ой, я же совсем забыла про обед! — И мама помчалась на кухню поворошить в плите дрова и посолить бобовую похлебку.

— Подбрось угля в печку, Лора! — крикнула она. — Она еле-еле греет.

В полдень папа вернулся. Подойдя к печке, он снял шубу, шапку и протянул их Лоре.

— Повесь на место, пожалуйста, а то я очень замерз, — сказал он.

— Извини, Чарльз, но я никак не могу согреть дом, — крикнула мама из кухни.

— Ничего удивительного. Сейчас 20 градусов ниже нуля и сильный ветер. Такой страшной бури здесь еще не бывало. К счастью, все на месте, никто не потерялся.

После обеда папа стал играть на скрипке гимны, и весь день семья пела хором

Буран продолжался два дня подряд. Во вторник утром Лора внезапно проснулась и, широко раскрыв глаза, прислушалась, стараясь понять, что ее разбудило. Не было слышно ни звука. И тут она поняла, в чем дело: ее разбудила тишина! Ветер больше не выл, обледенелый снег не стучал по крыше, по стенам и окнам.

В комнате наверху сквозь замерзшие стекла пробивался яркий солнечный свет, а внизу, словно солнце, сияла мамина улыбка.

— Буря кончилась, — радостно сообщила она. — Солнце светит вовсю, скоро пойдут поезда. И сегодня наверняка начнутся занятия в школе. Одевайтесь, а я пока приготовлю завтрак.

Лора разбудила Кэрри, надела школьное платье, спустилась в натопленную кухню, умылась и подколола косы. Папа пришел из хлева, весело улыбаясь:

— Солнышко нынче так сверкает, словно его хорошенько начистили снегом, — сказал он.

На столе красовалась миска коричневой жареной картошки и стеклянный кувшин с золотистым компотом из физалиса. Мама вынула из духовки ломтики подсушенного хлеба и блюдечко растопленного масла.

— Масло на морозе затвердело, как камень. Я не смогла его разрезать, пришлось растопить. Надеюсь, мистер Боуст скоро привезет нам свежего. А таким маслом можно гвозди в стену забивать.

— Я думала, что масло у нас совсем кончилось — вчера его не было, — сказала Лора.

— Вчера были оладьи, а они хороши и с солониной, я сберегла остатки масла, чтобы хоть чуть-чуть намазать поджаренный хлеб, — отозвалась мама.

В теплой, тихой, залитой солнцем кухне было так уютно, что завтрак закончился только тогда, когда часы пробили половину девятого.

— Бегите в школу, девочки! Так и быть, сегодня я сделаю за вас домашнюю работу, — сказала мама.

На дворе все блестело и сверкало в ярких лучах солнца. Вдоль Главной улицы намело огромный длинный сугроб. Лоре с Кэрри пришлось залезть на него и осторожно спуститься с другой стороны. Снег был такой плотный, что башмаки не оставляли на нем никаких следов, а каблукам не за что было зацепиться, и ноги скользили как по льду.

Возле школы тоже возвышался огромный белый обледенелый сугроб. Кэп Гарленд, Бен, Артур и маленькие братья Уилмарты скатывались с него, как Лора когда-то скатывалась с берега Серебряного озера. Мэри Пауэр и Минни стояли в лучах холодного солнца и смотрели, как мальчики веселятся.

— Хэлло, Лора! — обрадовалась Мэри Пауэр и взяла Лору под руку. Они ведь целых три дня не виделись. Однако болтать было некогда, потому что учительница подошла к двери и позвала всех на урок.

В переменку девочки стояли у окна и смотрели, как мальчики катаются со снежной горки. Лоре тоже хотелось покататься.

— Жаль, что мы уже такие большие, — вздохнула она. — Очень скучно быть молодой леди.

— Ничего не поделаешь, не можем же мы не расти, — заметила Мэри Пауэр.

— Что бы ты сделала, если бы тебя застигла метель, Мэри? — спросила Минни Джонсон.

— Наверно, просто шла бы вперед. Ведь если остановишься, то сразу замерзнешь, — отвечала Мэри.

— Но очень скоро ты бы устала до смерти, — возразила Минни.

— А ты бы что сделала? — в свою очередь спросила Мэри Пауэр.

— Я бы зарылась в сугроб. В снегу не замерзнешь. Правда, Лора?

— Не знаю, — ответила Лора.

— Ну а ты бы что сделала? — не унималась Минни.

— Я бы не попала в бурю, вот и все.

Лоре не хотелось об этом думать. Она бы с удовольствием поговорила с Мэри Пауэр о чем-нибудь другом, но мисс Гарленд зазвонила в колокольчик, и мальчики, румяные от мороза, смеясь, вернулись в школу.

Целый день все от радости сияли, словно солнце. В полдень Лора, Мэри Пауэр, Кэрри и маленькие Бердсли, с криками перелезая через сугробы, побежали домой обедать. На гребне самой высокой снежной горы, в которую превратилась Главная улица, шумная толпа учеников разделилась, одни пошли на север, другие на юг, а Лора и Кэрри скатились по восточной стороне сугроба прямо к дверям своего дома.

Папа уже сидел за столом. Мэри поднимала Грейс, усаживая ее на стопку книг, сложенных на стуле, а мама ставила перед папой блюдо дымящейся печеной картошки.

— Жаль, что у нас нет масла, — посетовала она.

— Ничего, с солью еще вкуснее, — утешил ее папа.

В эту минуту раздался громкий стук в дверь, и на пороге кухни появился мистер Боуст. В своей бизоньей шубе он казался огромным и косматым как медведь.

Все очень обрадовались гостю.

— Заходите, Боуст! Садитесь за стол. Вы как раз вовремя!

— А где миссис Боуст? — спросила Мэри.

— Разве она с вами не приехала? — огорчилась мама.

— Нет, — ответил мистер Боуст, снимая шубу. — Видите ли, пока стоит солнечная погода, она решила постирать. Я сказал, что будут и другие солнечные дни. Вот я тогда и приеду, говорит. Она прислала вам масла. Это уже последнее. Коровы перестали доиться. В такую погоду я не мог за ними как следует ухаживать.

Он сел за стол, и все дружно принялись за горячую печеную картошку — наконец-то с маслом.

— Хорошо, что вы благополучно пережили буран, — сказал папа.

— Да, нам повезло. Когда появилась туча, я как раз поил животных у колодца. Я быстро отвел их в хлев и, пока не началась метель, успел пройти полдороги до дома, — рассказал мистер Боуст.

Печеная картошка и горячие лепешки с маслом были просто изумительны, а под конец мама подала к лепешкам маринованные томаты.

— В городе кончилась солонина, — сказал папа. — Все припасы привозят сюда с востока, и когда поезда перестают ходить, взять их неоткуда.

— А что слышно насчет поездов? — спросил мистер Боуст.

— Вудворт говорит, что в сторону Трейси на расчистку путей отправили еще несколько команд со снеговыми плугами. Первый поезд может прибыть к концу недели, — ответил папа.

— Элли рассчитывает, что я привезу чая, сахара и муки. Лавочники еще не повысили цены?

— Я ничего такого не слыхал, — ответил папа. — Пока кончилось только мясо.

После обеда мистер Боуст сказал, что должен торопиться — иначе ему не успеть засветло добраться домой. Он обещал в скором времени приехать к ним вместе с миссис Боуст. После этого они с папой отправились в бакалейную лавку Хартхорна, а Лора с Кэрри весело побежали в школу, перебираясь вверх и вниз через сугробы.

Весь этот счастливый день они, надышавшись чистого холодного воздуха, просто сияли от радости. Они отлично выучили уроки и с удовольствием их отвечали. Все ученики улыбались, но ничья улыбка не могла сравниться с сияющей улыбкой Кэпа Гарленда.

Город снова ожил, и было приятно знать, что теперь каждый день опять будут уроки.

однажды ночью Лоре приснилось, что папина скрипка снова завела дикую песню бурана. Она крикнула, чтобы папа перестал играть, но оказалось, что это вовсе не скрипка, а слепящая вьюга, которая мигом заморозила ее в ледышку.

Лора еще долго всматривалась в темноту, но никак не могла отогнать этот страшный сон. Сжавшись от холода в комочек, она неподвижно лежала, слушая, как воет и бьется о стены буря. Ледяная стужа мешала ей отличить сон от яви, и прошло очень много времени, прежде чем она смогла наконец пошевелиться. Потеснее прижавшись к Мэри, она натянула голову на одеяло.

— Что там такое? — сквозь сон пробормотала Мэри.

— Буран, — отозвалась Лора.

Утром не хотелось вставать. Тусклый свет едва пробивался сквозь замерзшие стекла, а шляпки гвоздей в крыше снова побелели. Вокруг дома опять ревела и выла снежная буря. Уроков в школе не будет.

Лора никак не могла проснуться. В такой день лучше спать и спать. Но мама крикнула:

— С добрым утром, девочки! Пора вставать!

Дрожа от холода, Лора быстро надела платье и башмаки и спустилась вниз.

— Что с тобой, Лора? — спросила мама, подняв взгляд от плиты.

— Ах, мама! Разве я смогу когда-нибудь стать учительницей и помочь отправить Мэри в колледж? разве я смогу чего-нибудь добиться в жизни, если в школе все время нет уроков? — Лора чуть не плакала.

— Нельзя так сразу приходить в отчаяние, Лора, — ласково возразила ей мама. — Одной метелью больше или меньше — ничего страшного в этом нет. Мы постараемся поскорее закончить работу по дому, и ты сможешь сесть за уроки. Арифметических задач тебе хватит на несколько дней — решай сколько захочешь. Ничто не помешает тебе учиться.

— Почему стол стоит на кухне? — спросила Лора. Стол занимал так много места, что на кухне было не повернуться.

— Папа сегодня не затопил печку в комнате, — отозвалась мама.

вскоре они услышали, как папа стряхивает снег с сапог в пристройке. Лора открыла ему дверь. Вид у папы был озабоченный. Молоко на дне ведерка совсем промерзло.

— такой сильной метели еще не было. — Папа вытянул заледеневшие руки над плитой. — Я не затопил печку в комнате, Каролина. У нас кончается уголь, а из-за этой метели поездов некоторое время не будет.

— Я так и подумала, когда увидела, что печка не горит. Поэтому я перенесла стол сюда. Мы закроем дверь в комнату, и от плиты нам будет тепло, — успокоила его мама.

— Сразу после завтрака я схожу к Фуллеру.

Быстро поев, папа встал из-за стола. Пока он одевался, мама сходила наверх и принесла отделанный блестящим перламутром красный сафьяновый кошелек со стальной застежкой, в котором она хранила деньги, отложенные на колледж Мэри.

Папа медленно протянул руку за кошельком.

— Мэри, — начал он, — в городе может не хватить припасов. Если на лесном складе и в бакалейных лавках очень сильно повысятся цены...

не успел он договорить, как Мэри быстро сказала:

— Возьми у мамы деньги, которые она копит мне на колледж.

— Если мне придется их взять, я тебе потом все верну, — пообещал папа.

Когда он ушел, Лора принесла из холодной комнаты качалку Мэри и поставила ее возле открытой плиты. Как только Мэри уселась, Грейс забралась к ней на колени:

— Я тоже хочу погреться.

— Ты уже большая, Мэри будет тяжело, — сказала мама, но Мэри быстро возразила:

— Ничего, Грейс, хоть тебе уже три года, мне нравится, когда ты сидишь у меня на коленях.

На кухне стало так тесно, что пока Лора мыла посуду, ей с трудом удавалось не наткнуться на какой-нибудь острый угол. Потом мама пошла наверх стелить постели, а Лора начистила плиту, вытерла стекло лампы, отвинтила медную горелку и осторожно налила в лампу остатки керосина.

— Ой! Мы забыли сказать папе, чтобы он принес керосина! — не подумав, воскликнула Лора.

— Как? Разве у нас кончился керосин? — испуганно проговорила Кэрри, быстро обернувшись от буфета, куда она убирала посуду.

— Да нет же, я наполнила лампу до краев, — быстро отозвалась Лора. — Теперь я подмету, а ты вытрешь пыль.

Когда мама спустилась вниз, все было сделано.

— Дом прямо весь дрожит от ветра. — Мама подошла к плите погреться. Как хорошо вы все убрали, Лора и Кэрри.

Папа еще не вернулся, но беспокоиться было не о чем — не мог же он заблудиться в городе.

Лора принесла учебники, грифельную доску и уселась за стол поближе к Мэри. Было не очень светло, но лампу мама пока не зажигала. Лора читала вслух арифметические задачи и записывала все на доске, а Мэри решала их в уме. Потом они проделывали все действия с конца, чтобы проверить, правильный ли получился ответ. Так они постепенно учили урок за уроком, а впереди, как сказала мама, уроков оставалось еще очень много.

Наконец вернулся папа. Шуба и шапка у него обледенели, а в руках он держал покрытый снегом пакет. Он так замерз, что даже не сразу смог заговорить.

— Я не потратил твои деньги, Мэри, — первым делом сообщил он, отогреваясь возле плиты. — Представь, Каролина, за время метели люди сожгли столько угля, что на складе его больше не осталось. И теперь Элай распродает на дрова строевой лес, но мы не можем позволить себе жечь бревна по цене 50 долларов за тысячу.

— Глупо тратить такие деньги на дрова, — заметила мама. — Скоро опять пойдут поезда.

— Керосина в городе нет. Мяса тоже, — продолжал папа. — В лавках почти все распродано. Я купил два фунта чаю, а то и он кончится. Чай у нас во всяком случае будет.

— В холодную погоду нет ничего лучше горячего чая, — поддержала его мама. — И в лампе полно керосина. Его хватит надолго, если пораньше ложиться спать. Хорошо, что ты догадался купить чай, Чарльз. Без него нам было бы совсем неуютно.

Согревшись, папа сел у окна и принялся читать чикагскую газету, которая пришла с последней почтой.

— Между прочим, девочки, пока не привезут уголь, школа будет закрыта, — сообщил папа.

— Мы можем учиться сами, — уверенно заявила Лора.

Они с Мэри, шепотом переговариваясь, продолжали решать арифметические задачи, Кэрри зубрила правила правописания, мама чинила белье, а папа молча читал газету.

Буран крепчал. В кухне становилось зябко. Печка в комнате не топилась, поэтому из-за дверей комнаты и со стороны пристройки сильно дуло. Мама принесла из комнаты плетеные лоскутные коврики, сложила из и плотно заткнула щели под обеими дверьми.

В полдень папа пошел в хлев. Животных в полдень не кормят, но он решил проверить, не мерзнут ли лошади и корова с теленком.

— В такую стужу животным надо больше корма, — сказал он, возвратившись из хлева. — Метель стала еще сильнее, и на таком ветру я с трудом притащил в хлев сено. Хорошо, что мы поставили стог у самых дверей. И к тому же, на наше счастье, сдуло весь снег, осталась голая земля.

Буран усилился. И днем папа еще раз отправился проведать животных. Когда он выходил, в кухню ворвался порыв ветра из пристройки. Мама поплотнее заткнула щель сложенным ковриком.

Мэри плела новый коврик. Она разрезала на полосы старую шерстяную одежду, а мама разложила их по цветам в отдельные коробки на столе. Мэри расставила коробки по порядку и запомнила, где какого цвета полосы лежат. Сначала Мэри сплетала из них длинную косу, а когда одна из полосок кончалась, выбирала полосу нужного цвета и пришивала к косе.

— Наверное, уже хватит плести, посмотри, Лора. Завтра ты сможешь сшить их них коврик, — сказала Мэри.

— Я хотела сначала закончить кружево, — возразила Лора. — Из-за этой метели так темно, что я даже не могу сосчитать петли.

— а мне темнота не мешает, — весело отвечала Мэри. — Я вижу не глазами, а пальцами.

Лоре стало стыдно.

— Как только ты закончишь, Мэри, я сошью твой коврик, — заверила она.

Папы долго не было. Чтобы не остыл ужин, мама поставила его на плиту. Лампы она не зажигала. Все сидели и ждали папу, надеясь, что в темноте папа найдет дорогу по бельевой веревки.

— Не унывайте, девочки! — воскликнула вдруг мама, поднимаясь со стула. — Ты, Мэри, запевай песню. Будем петь, пока папа не вернется.

Когда папа наконец пришел домой, мама зажгла лампу, но сразу после ужина велела Лоре оставить грязную посуду до утра и отправила всех спать, чтобы не тратить зря керосин и уголь.

На следующее утро мама позволила девочкам оставаться в постели, пока они с папой не закончат работу в доме и в хлеву. Лора встала только в девять часов. Стужа захватывала дом, заползала во все щели, поднимаясь все выше и выше, а нескончаемый шум ветра и тусклый сумеречный свет, казалось, заставили время остановиться.

Мэри, Лора и Кэрри учили свои уроки. Потом Лора сшила из лоскутной косы круглый коврик и положила его на колени к Мэри, чтобы та могла «увидеть» его пальцами. Благодаря коврику, этот день был не такой, как предыдущий, но под вечер, когда в ожидании папы они с мамой снова запели хором в темноте, Лоре показалось, что сегодня тот же день, что и вчера. Когда пришел папа, они опять съели на ужин все ту же картошку, хлеб с пюре из сушеных яблок, запили чаем, оставили на завтра немытую посуду и сразу легли спать, чтобы сберечь керосин и уголь.

И следующий день ничем не отличался от предыдущих. Ледяной ветер все так же выл, ревел и плакал, снежные вихри все так же бились о стены и окна, а тьме и стуже, казалось, не будет конца.

И вдруг все кончилось. На третий день после обеда вьюга утихла. Лора подула на замерзшее стекло, процарапала во льду дырочку и увидела, как по Главной улице метет легкая поземка, а заходящее солнце освещает снег красноватым снегом. Небо было холодное и ясное. Потом розовый свет угас, посыпался сероватый снег и усилился ветер.

Вернувшись из хлева, папа сказал, что завтра ему придется притащить побольше сена, а сейчас он идет к Фуллеру узнать, остался ли в этом дрянном городишке еще хоть кто-нибудь из живых людей.

— Ведь мы уже целых три дня не видели ни света, ни дыма, и вообще никаких признаков жизни. Что толку от города, если в нем никого нет?

— Ужин почти готов, Чарльз, — предупредила мама.

— Я мигом вернусь!

Через несколько минут он и вправду вернулся. Мама уже раскладывала еду по тарелкам, а Лора придвигала к столу стулья.

— В городе все в порядке. На станции сказали, что завтра начнут разгребать снег на путях по эту сторону Трейси.

— Сколько надо времени, чтобы пошли поезда? — спросила мама.

— Не знаю. За тот ясный день рабочие успели убрать столько снега, что назавтра можно было пускать поезда. Но снег бросали по обеим сторонам пути, а теперь он снова свалился на рельсы и замерз. Там горы снега высотой футов в тридцать, и его надо раскапывать снова.

— В хорошую погоду на это много времени не потребуется, — сказала мама, — а теперь наверняка распогодится.

Утро было светлое и ясное, однако в школу девочки не пошли. Пока поезда не привезут уголь, занятий не будет.

На дворе сияло солнце, но свет, проникавший сквозь замерзшие стекла, казался тусклым, и воздух в кухне был спертый. Лора уныло полоскала посуду в тазу, а Кэрри вытирала тарелки и чашки, то и дело выглядывая во двор сквозь дырочку в замерзшем окне.

— Я хочу выйти погулять! — капризно сказала она. — Мне надоело сидеть в этой противной кухне!

— Вчера мы радовались, что сидим в тепле, а сегодня можем радоваться тому, что вьюга кончилась, — мягко возразила ей Мэри.

— Хорошо тебе говорить! Ты же все равно в школу не ходишь, — проворчала Лора. Не успела она это произнести, как ей стало стыдно.

Но тут мама с упреком в голосе сказала:

— Лора! — И она разозлилась еще больше. — Когда вы кончите работу, можете одеться и вместе с Мэри выйти на улицу подышать свежим воздухом, — разрешила мама.

Она накрыла миску с тестом для хлеба и поставила его всходить в теплое место возле плиты.

Девочки немножко приободрились, работа пошла скорее, и через несколько минут они уже надевали пальто, капюшоны, варежки и укутывали шеи платками и шарфами. Лора провела Мэри через пристройку, и все трое радостно выскочили на покрытый искрящийся снегом двор. Солнце слепило им глаза, а от мороза прямо дух захватывало.

— Закиньте руки за спину и дышите как можно глубже! — скомандовала Лора. Она знала, что холод не страшен, если его не бояться.

Девочки закинули руки за спину, полной грудью вдохнули холодный воздух и сразу согрелись. Даже Мэри, и та громко засмеялась.

— Свежий воздух так вкусно пахнет! — воскликнула она.

— Небо ярко-голубое, а все кругом белое и сверкает на солнце, рассказывала ей Лора. — Только дома торчат из снега и весь вид портят. Лучше бы тут никаких домов не было.

— Какой ужас! Мы бы тут насмерть замерзли, — возразила Мэри.

Снег хрустел, трещал у них под ногами. Он так сильно промерз, что Лора даже не могла наскрести ни горсточки на снежок. Она рассказывала Кэрри, какой мягкий снег был в Больших Лесах Висконсина. Вдруг Мэри объявила:

— Кто-то едет. Это, наверно, наши лошади.

К хлеву подъезжал папа. Он стоял на каких-то диковинных санях, сколоченных из новых досок и похожих на низкую платформу, длинную, как фургон, но вдвое шире фургона. Дышла у саней не было. К широко расставленным полозьям была прикреплена петлей длинная цепь, а к ней — ваги.

— Где ты взял такие смешные сани? — спросила Лора.

— Я их сделал на лесном складе, — ответил папа, взял из конюшни вилы и добавил: — У них и вправду смешной вид. Но зато я могу нагрузить на них целый стог сена — столько, сколько смогут тащить лошади. Надо, не теряя времени, привезти побольше сена на корм скоту.

Лора хотела было спросить папу, что слышно насчет поездов, но передумала. Этот вопрос напомнит Кэрри, что до прихода поезда не будет ни мяса, ни угля, ни керосина, и она огорчится. А огорчать сестру Лора не хотела. Им было так весело на солнце. И если хорошая погода продлится подольше, поезда пойдут, и беспокоиться будет не о чем.

Пока она все это обдумывала, папа взобрался на длинные низкие сани и сказал:

— Скажи маме, что с востока пришел снеговой плуг и поезд с рабочими. Они уже расчищают снег в низине у Трейси. Еще несколько солнечных дней, и поезда начнут ходить.

С этими словами он завернул за угол и поехал на участок.

— Ой, какие вы румяные! — воскликнула мама, когда девочки вошли в тускло освещенную теплую кухню.

От их пальто пахнуло холодной свежестью. В тепле замерзшие руки приятно закололо. Мама очень обрадовалась, узнав про рабочий поезд и снеговой плуг.

— Теперь, наверно, будет несколько ясных дней. Уж очень долго длился этот буран, — сказала она.

Лед на окнах начал таять. Лора без труда стерла его со стекол, подсела к ярко освещенному окну и принялась за свое кружево, временами любуясь искрящимся на солнце снегом. На небе не было ни облачка, и хотя папа задержался, никто о нем пока не беспокоился.

В десять часов, однако, он еще не приехал. Пробило одиннадцать, его все не было. До участка было всего две мили, а на погрузку сена требовалось не больше получаса.

— Не понимаю, почему он не едет, — встревожилась Мэри.

— Наверное, ему пришлось что-нибудь делать на участке, — успокоила ее мама, подходя к окну и глядя на ясное, безоблачное небо. — Я не вижу причин для беспокойства. Может, буря повредила хижину, и папа ее чинит.

В полдень мама вынула из духовки три горячих золотистых каравая с поджаристой корочкой. На плите дымилась горячая картошка, чай заварился, а папы все не было.

Теперь никто не сомневался: с ним что-то случилось, но вслух никто об этом не говорил. Все ломали голову, не понимая, что могло произойти. Ведь не удрали же в самом деле смирные старые лошади. Лора подумала про грабителей, которые захватывают чужие участки. Если они засели в пустой хижине, то без ружья папе с ним не справиться. Но как они могли добраться до туда в такую метель? Ни медведей, ни пум, ни волков, ни индейцев здесь нет. Реки и брода тоже нет.

Что может случиться с человеком, который в ясную погоду должен проехать на смирных лошадях всего какую-то милю по ровной снежной дороге до своего участка, взять там сена и по той же дороге вернуться обратно?

Наконец Лора увидела, как папа, весь в снегу, появился из-за угла Второй улицы и проехал мимо окна, в которое она смотрела. Огромная куча сена, покрытая сеном, свешивалась до самой земли, так что саней совсем не было видно. Папа остановился возле хлева, распряг лошадей, отвел их в стойла и, топая сапогами, вошел в пристройку. Мама и Лора поставили на стол обед.

— Вот это обед так обед! — воскликнул папа. — Я готов съесть целого сырого медведя без крупинки соли!

Лора налила из чайника горячей воды в таз, а мама спросила:

— Что тебя там задержало, Чарльз?

— Трава, — отвечал папа, намыливая себе лицо.

Мама с Лорой изумленно переглянулись. Что это значит? Тем временем папа смыл мыло, протянул руку за полотенцем и принялся вытираться.

— Эта дурацкая трава под снегом. Дороги совсем не видно, — пояснил он. — Нигде нет ни изгородей, ни деревьев. За городом все утонуло в сугробах. Даже озеро, и то покрыто снегом. Снег замерз, затвердел, сани прекрасно скользят, и кажется, что можно спокойно проехать куда угодно по прямой. Но не успел я оглянуться, смотрю — лошади по горло ушли в снег. Оказывается, там внизу болото, и толстый слой снега, покрытый твердой коркой, держится на стеблях травы и на воздухе. Стоило только лошадям в это болото попасть, они тут же в него и провалились. Ну вот, все утро я и провозился с этим тупоголовым Сэмом...

— Чарльз, — мягко остановила его мама.

— Каролина, да тут святой сквернословить начнет, — воскликнул папа. — Дэвид — конь разумный, а Сэм словно рехнулся. Оба по горло торчат в снегу, и чем больше они барахтаются, тем глубже застревают в яме. Тут я понял, что если сани уйдут под снег, не видать мне их как своих ушей. Я тогда распряг лошадей и попытался по одному вытащить их наверх, но Сэм окончательно взбеленился — ныряет, фыркает и все глубже уходит в этот распроклятый снег.

— Да, трудно тебе пришлось, — посочувствовала мама.

— он так метался, что я стал беспокоиться, как бы он не поранил Дэвида. Поэтому я залез в сугроб и стал разгребать и утаптывать снег, чтобы помочь Сэму выбраться наверх. Но он продолжал брыкаться и барахтаться, пока я совсем не потерял терпение.

— И что же ты тогда сделал? — спросила мама.

— Я все-таки его вытащил. Дэвид двигался за мной послушно, как овечка, и, осторожно ступая по снегу, выбрался наверх. Тогда я впряг его в сани, и он вытянул их из ямы. Но мне все время приходилось следить за Сэмом, ведь привязать его было не к чему. А потом я и его впряг в сани и двинулся вперед. Но не успели мы проехать и сотни футов, как они снова провалились.

— Какой ужас! — воскликнула мама.

— И так продолжалось всю дорогу. На каких-то две мили ушло полдня. Привез я всего лишь один стог, а устал так, словно работал с утра до ночи. После обеда я впрягу только одного Дэвида. Сена он притащит вдвое меньше, но зато и сил мы оба столько не потратим.

Папа быстро пообедал, запряг Дэвида в сани и уехал. Теперь они знали, чем он занят, и поэтому не беспокоились и только жалели Дэвида, который поминутно проваливался в коварные сугробы, и папу, которому приходилось все время его распрягать, вытаскивать из сена и снова запрягать.

Весь день был солнечный, и к вечеру папа успел привезти еще две небольшие кучи сена.

— Представляешь, Каролина, Дэвид идет за мной, как собака, — рассказывал папа за ужином. — Он выбирается из снега, а потом стоит и ждет, когда я утрамбую ему дорогу. Потом осторожно вылезает наверх, словно знает, как ему себя вести. Держу пари, что он и впрямь все понимает. Завтра я привяжу к саням длинную веревку, и, когда он провалится, его не надо будет каждый раз распрягать. Я только помогу ему выбраться из снега, а сани он и сам вытащит.

После ужина папа пошел в лавку Фуллера покупать веревку и, вернувшись, рассказал, что рабочий поезд со снеговым плугом прошел за этот день полдороги до Трейси.

— Сейчас ехать стало труднее, потому что, расчищая путь, рабочие бросают снег по обе стороны рельсов, и снеговая стена становится еще выше. На станции говорят, что поезд, наверно, пустят послезавтра.

— Это хорошая новость. Надеюсь, у нас снова будет мясо, — сказала мама.

— Но это еще не все, — продолжал папа. — Будет поезд или не будет, мы все равно получим почту. Почтальон Гилберт завтра утром повезет ее на лошадях в Престон. Он уже готовит сани, так что можешь послать с ним письмо.

— Я уже давно начала письмо в Висконсин. Постараюсь сегодня его дописать, — ответила мама.

Она принесла письмо, и когда чернила в пузырьке оттаяли, все уселись под лампой вокруг стола и стали думать, о чем надо еще рассказать родственникам, а мама записывала все это маленьким красным перышком с перламутровой ручкой в виде птичьего пера. Заполнив своим аккуратным мелким почерком страницу, она перевернула ее вверх ногами и стала писать между строчек. То же самое она сделала и с оборотной стороной листа, так что ни дюйма бумаги не пропало попусту.

Когда Инглзы жили в Висконсине, Кэрри была совсем маленькой и не помнила ни дядей, ни тетей, ни их детей, а Грейс их вообще никогда не видела. Но Мэри с Лорой прекрасно помнили Алису, Эллу и Питера.

— Напиши им, что моя кукла Шарлотта все еще у меня и что я очень хочу котеночка — пра-пра-пра-правнука Черной Сьюзен, — сказала Лора.

— Слово «потомок» займет меньше места, — заметила мама. — Иначе, боюсь, что это письмо будет весить намного больше, чем полагается.

— Напиши им, что здесь кошек и днем с огнем не сыщешь, — добавил папа.

— К сожалению, — уточнила мама, — потому что здесь очень много мышей.

— Напиши, чтоб они приехали к нам на Рождество, как бывало в Больших Лесах, — сказала Мэри.

— Ой! А когда Рождество? — воскликнула Лора. — Я совсем о нем позабыла, а ведь оно вот-вот наступит.

Грейс запрыгала на коленях у Мэри и кричала:

— Когда будет Рождество? Когда придет Санта Клаус?

Мэри и Кэрри рассказывали ей про Санта Клауса, но теперь ни Мэри, ни Лора не знали, что ей ответить. Их выручила Кэрри.

— Может быть, нынешней зимой Санта Клаус из-за снегов и буранов не сможет к нам приехать. Ведь даже поезда — и те сюда не ходят.

— Санта Клаус ездит на санках, — возразила Грейс, глядя на них широко раскрытыми голубыми глазами. — Правда, папа? Он ведь сможет к нам приехать, правда, мама?

— Конечно, сможет, Грейс, — успокоила ее мама.

А Лора решительно добавила:

— Санта Клаус может приехать куда угодно.

— Может, он привезет нам в подарок поезд, — сказал папа.

Утром он отнес письмо в почтовую контору и увидел, как мистер Гилберт уложил сумку с письмами в сани, закутался в бизоньи шкуры и уехал. До Престона ему надо проехать девятнадцать миль.

— Там он встретит почту с Востока и привезет ее сюда, — пояснил папа. — Если он не застрянет в болоте, то завтра сюда возвратится.

— Ему повезло с погодой, — заметила мама.

— Мне тоже не помешает этим воспользоваться, — отозвался папа и пошел запрягать Дэвида.

С помощью длинной веревки он до обеда привез порядочный груз сена. Но в полдень, когда все сидели за столом, свет снова померк и за окном завыл ветер.

— Опять началось! — воскликнул папа. — Надеюсь, Гилберт успел благополучно добраться до Престона.

Снова наступили холодные темные дни. Шляпки гвоздей в крыше покрылись белой изморозью, окна посерели. Сквозь дырочку, процарапанную в замерзшем стекле, не видно было ничего, кроме снежной круговерти. Добротный крепкий дом дрожал и трясся, ветер ревел и выл. Мама плотно заткнула плетеными ковриками щели под всеми дверьми, но в комнаты все равно заползала стужа. В такую погоду трудно оставаться бодрым и веселым.

Днем папа, держась за бельевую веревку, отправился в хлев кормить лошадей, корову и телку.

После обеда он возвратился таким замерзшим, что с трудом смог согреться. Устроившись возле печки, он посадил себе на колени Грейс, обнял Кэрри и стал рассказывать им истории про медведей и пуму, которые прежде рассказывал Мэри и Лоре. А вечером папа взял скрипку и заиграл веселые мелодии.

Когда наступила пора ложиться в холодные постели, папа бодрым маршем проводил девочек наверх.

— Правой, левой, правой, левой, шагом марш! — командовал он.

Впереди шла Лора с завернутым горячим утюгом в руках. За ней Мэри, держась за ее плечо. Шествие замыкала Кэрри со вторым утюгом, а веселая музыка звучала им вслед:

Яростный вихрь знамен Веет со всех сторон, Шлемы героев справа и слева. Дети гор и долин, Все на коней как один, В бой за Шотландию, за королеву!

От песни девочкам стало легче. Лора подбадривала сестер, но все время думала о том, что в такую вьюгу опять не будет поездов. Она знала, что в пристройке почти совсем не осталось угля. Запасы угля в городе иссякли. Керосина в лампе осталось только на донышке, хотя мама зажигала свет только за ужином. Пока не придет поезд, у них не будет мяса. Масла тоже не было, на хлеб намазывали остатки шкварок. Осталось еще немного картошки, и только на один раз муки.

Поезд непременно должен прийти, думала Лора. Иначе они останутся совсем без хлеба, без угля и керосина. Даже шкварки — и те кончаются. Нет, поезд непременно должен прийти!

Весь день и всю ночь дом дрожал, ветер ревел и выл, снег хлестал по стенам, барабанил по крыше. В соседних домах были люди, у них, наверно, горит свет, но они были так далеко, что казалось, будто их и нет.

* * *

В комнате за фуражной лавкой возился Альманзо. Он снял висевшие на задней стене седла, сбрую и одежду и свалил все на кровать. Потом отодвинул стол к буфету, а на освободившееся место поставил стул. Получились козлы. Вдоль задней стены он приладил раму размером два на четыре фута и принялся распиливать доски и прибивать их к раме. Скрежет пилы и стук молотка не могли заглушить вой пурги.

Когда вторая стенка поднялась на половину высоты до потолка, он взял складной нож, взрезал им мешок с семенной пшеницей, поднял стодвадцатифунтовый мешок и аккуратно высыпал зерно в пространство между двумя стенами — новой и старой.

— Надеюсь, сюда войдет все, — сказал он Рою, который сидел возле печки и строгал палку. — Когда я зашью ларь досками до потолка, ничего не будет заметно.

— Поступай, как знаешь. Пшеница твоя, — отозвался Рой.

— А чья же еще? — сказал Альманзо. — Весной я посею ее в мою землю.

— Ну и сей на здоровье. Ты что думаешь — я твою пшеницу продавать собираюсь?

— Свое-то зерно ты уже почти все продал, — заметил Альманзо. — Рано или поздно эта метель кончится, и тогда весь город явится сюда покупать пшеницу. У Хартфорда с Лофтусом осталось в лавках всего-навсего мешка три. Из-за этой пурги поезда будут стоять до самого Рождества, если не дольше.

— Но это еще не значит, что я собираюсь продавать твою пшеницу, — повторил Рой.

— Может, и не собираешься, но я тебя знаю, Рой. Ты не фермер, ты лавочник. В один прекрасный день придет сюда покупатель и скажет: «Почем у вас пшеница?» А ты ему: «Я всю пшеницу распродал». — «А что в этих мешках?» — спросит он. «Это не моя пшеница. Это пшеница Манзо», — ответишь ты. «За сколько вы, ребята, хотите ее продать?» — скажет этот парень. И не пытайся мне доказывать, что наотрез откажешься ее продавать. Ты ему скажешь: «А сколько вы дадите?»

— Может, и скажу, — согласился Рой. — Ну и что тут такого?

— Как что? Пока поезда не пойдут, люди будут готовы платить баснословные цены. Я могу отлучиться за сеном или еще куда-нибудь, и ты подумаешь, что я от такой цены не откажусь. Да и вообще ты считаешь, будто лучше знаешь, что мне выгодно, а что нет. Ты моим словам еще ни разу не доверился, Рой Уайлдер.

— Да успокойся ты, Манзо, — сказал Рой. — Я намного старше тебя и уж наверно больше тебя понимаю.

— Может, понимаешь, а может, и нет. Делай, как знаешь, а я намерен поступать по-своему. Я запрячу свои семена так, что их в жизни никто не сыщет и ничего про них не спросит, и они пролежат тут спокойно до самого сева.

— Ладно, ладно. — Рой продолжал вырезать затычку из соснового сучка.

Альманзо, крепко упершись в пол ногами, поднимал один мешок за другим, взваливал их на плечо и высыпал пшеницу в свой тайник.

Временами сильный порыв ветра сотрясал стены, а из раскаленной докрасна печки вырывался дым. Вдруг ветер так взревел, что братья на минуту умолкли.

— Вот это да! — воскликнул Альманзо. — Рой, — попросил он через некоторое время, — ты не можешь вырезать затычку для этой дырки? Я хочу до вечера все закончить.

Рой подошел, посмотрел на дырку от выпавшего сучка, выровнял ее изнутри ножом и отыскал подходящую деревяшку.

— Если цены поднимутся так, как ты думаешь, дурак ты будешь, если не продашь свою пшеницу, — заметил он. — К весне поезда непременно пустят. Ты сможешь купить другое зерно, да еще здорово на этом заработать.

— Я про это уже слышал, — возразил Альманзо, — продать-то я ее продам, да только как бы не пришлось мне потом жалеть. Ты не знаешь, когда пойдут поезда, и привезут ли они семенную пшеницу до апреля, ты тоже не знаешь.

— Никто заранее не знает, что его ждет впереди — разве что смерть да налоги.

— Хочешь — не хочешь, а сеять весной придется, — отвечал Альманзо. — А доброе семя принесет добрый урожай.

— Отец тоже так говорит, — произнес Рой, примеряя затычку. Убедившись, что она не лезет в дырку, снова принялся ее строгать. — Если еще недели две поездов не будет, я не знаю, как этот город выдержит. В бакалейных лавках почти ничего не осталось.

— Люди всегда найдут выход, — ответил Альманзо. — Летом почти все сделали запасы. А наших запасов нам до весны хватит.

Вьюга наконец прекратилась. После трехдневного шума у Лоры в ушах зазвенела тишина.

Папа поспешно уехал за сеном, а вернувшись, поставил Дэвида в хлев. Снег сверкал на солнце, на северо-западе не было ни облачка, и Лора удивилась, почему он больше не поехал за сеном.

— Что случилось, Чарльз? — спросила мама.

— Гилберт вернулся из Престона и привез почту!

Какой неожиданный подарок к Рождеству! Мама надеялась получить церковную газету; Лора, Мэри и Кэрри надеялись получить от преподобного Олдена что-нибудь почитать. Грейс увидела, что все волнуются, и тоже заволновалась. Все с нетерпением ждали, когда же папа вернется с почты.

Его очень долго не было. Мама сказала, что беспокоиться нечего. Просто все жители города пришли на почту, и папа ждет своей очереди.

Наконец он вернулся. Мама получила церковную газету, а Лора и Кэрри схватили пакет с журналом «Друг детей». Газеты папа тоже получил.

— Тише, тише! Это еще не все! — весело отбивался папа. — Угадайте, что я еще принес?

— Письмо? Неужели письмо? — вскричала Лора.

— От кого? — спросила мама.

— Ты, Каролина, получила церковную газету, Лора и Кэрри — «Друг детей», я — «Океан» и «Газету пионеров». А письмо — для Мэри!

Мэри просияла. Она пощупала большой конверт.

— Какое толстое! Прочитай скорее, мама.

Письмо было от преподобного Олдена. Прошлой весной он не смог приехать и помочь им открыть церковь, потому что его послали дальше на север. Однако он надеется приехать к ним будущей весной. Ученики воскресной школы из Миннесоты посылают девочкам комплект журнала «Друг детей», а в будущем году пришлют еще один. Его церковь также посылает им на Рождество бочку с подарками, и он надеется, что все вещи будут им впору. А сам он в знак благодарности за гостеприимство, которое они оказали ему и преподобному Стюарту прошлой зимой на Серебряном озере, посылает им рождественскую индейку с пожеланиями веселого Рождества и счастливого Нового года.

Когда мама кончила читать, все молчали.

— Спасибо, что мы получили хотя бы это любезное письмо, — сказала мама.

— Гилберт сообщил, что в низине возле Трейси работают два снегоочистителя и две рабочих бригады. Очень может быть, что к Рождеству мы получим эту бочку, — продолжил папа.

— До Рождества осталось всего несколько дней, — заметила мама.

— За эти дни можно много сделать. Если хорошая погода продлится, ничто не помешает пустить поезда, — успокоил ее папа.

— Ах, как мне хочется, чтобы нам привезли подарки! — вздохнула Кэрри.

— Да, кстати, все гостиницы закрылись, — сообщил папа еще одну новость. — Их отапливали дровами, а теперь банкир Рут скупил весь лесной склад до последней щепки.

— У нас все равно нет денег на дрова, — вздохнула мама. — Но знаешь, Чарльз, мы сожгли почти весь уголь.

— Ничего, — весело ответил папа. — Будем топить сеном.

— Разве печки топят сеном? — удивилась Лора.

Она вспомнила, с какой бешеной скоростью пламя степного пожара пожирало пересохшую траву и уносилось дальше, прежде чем серый пепел успевал осесть на землю. Как можно согреть комнату огнем, который так быстро гаснет, если даже медленно тлеющий твердый уголь не разгоняет холод?

— Придется что-нибудь придумать. Нужда всему научит, — утешил ее папа.

— Будем надеяться, что поезд посеет вовремя, — обнадежила всех мама.

Папа снова оделся, попросил маму немного задержаться с обедом и уехал за сеном, а мама велела девочкам отложить журналы. Пока стоит хорошая погода, надо постирать и высушить белье.

Девочки с нетерпением ждали, когда можно будет взяться за журналы, но ясный день был короток. Они перемешивали белье в кипящем котле, потом вытаскивали его ручкой от метлы и бросали в лохань, где мама его намыливала и терла. Пока Лора полоскала чистое белье, Кэрри растворяла синьку, потом Лора готовила крахмал. А когда мама вышла на мороз, чтобы вывесить белье, приехал папа и все сели обедать.

После обеда Лора с Кэрри убрали посуду, подмели кухню, вычистили печку и промыли оконные стекла. Мама принесла промерзшее белье, его спрыснули водой, плотно скатали и приготовили для глажки. Спустились сумерки. Читать было уже поздно. После ужина лампу не зажигали, чтобы сберечь последний керосин.

«Делу время — потехе час», — всегда говорила мама. Ласково улыбнувшись Лоре и Кэрри, она похвалила их за то, что они помогли ей справиться с работой. Эти слова были для них самой лучшей наградой.

— Завтра почитаем какой-нибудь рассказ, — радостно сказала Кэрри.

— Завтра надо гладить белье, — напомнила ей Лора.

— Пока стоит хорошая погода, надо проветрить постели и хорошенько убрать наверху, — добавила мама.

— Завтра я поеду работать на железной дороге, — объявил папа, входя в дом.

Мистер Вудворт созвал всех мужчин на расчистку дороги. Начальник станции Трейси руководит работой в низине, а восточнее Гурона команды рабочих откапывают рельсы.

— Если у нас хватит сил и воли, то к Рождеству пойдут поезда! — пообещал папа.

Вечером он пришел с широкой улыбкой на докрасна загоревшем лице и объявил:

— Хорошие новости! Завтра придет рабочий поезд! А послезавтра поезда наверное уже пойдут по расписанию.

— Чудесно! — хором воскликнули Лора и Кэрри, а мама внимательно посмотрела на папу:

— Да, это прекрасная новость. Но что у тебя с глазами, Чарльз?

Глаза у папы покраснели, а веки распухли.

— Копать снег на солнце вредно для глаз, — беззаботно отвечал папа. — Некоторые совсем перестали видеть. Приготовь мне слабый раствор соли, Каролина. Когда я приду из хлева, я промою глаза.

Когда он ушел, мама опустилась на стул рядом с Мэри и сказала:

— Боюсь, что у нас будет не очень-то веселое Рождество, девочки. Из-за этой бури и беспрерывной топки мы не успели ничего приготовить.

— Но, может, бочка с подарками... — робко предположила Кэрри.

— На нее рассчитывать нельзя, — сказала Мэри.

— Отложим Рождество до тех пор, пока привезут подарки, — предложила Лора.

Тут она заметила, что на нее во все глаза смотрит Грейс.

— Неужели Санта Клаус не придет? — дрожащим голосом спросила она.

Лора потрепала ее по золотистой головке и глянула на маму.

— Санта Клаус всегда приезжает к хорошим девочкам, — твердо сказала мама. — Давайте отложим до Рождества чтение моих церковных газет и вашего журнала «Друг детей».

Помолчав, Мэри сказала:

— По-моему, это хорошая мысль. Это научит нас смирению.

— А я не хочу, — заявила Лора.

— Никто не хочет, — возразила Мэри. — Но нам это будет полезно.

Лоре иногда совсем не хотелось быть хорошей девочкой. Однако она немножко подумала и сказала:

— Ладно, мама, если вы с Мэри так хотите, я тоже согласна. Мы будем знать, что на Рождество нас ждет хороший подарок.

— А ты, Кэрри? — спросила мама, и та тихонько ответила, что согласна.

— Вы у меня умницы, — похвалила их мама. — Кое-что мы сможем найти в лавках для... — Тут она глянула на Грейс. — Но вы знаете, что у папы в этом году не было работы. Поэтому у нас нет денег на подарки, но можно и без них сделать веселое Рождество. Я приготовлю что-нибудь вкусное на обед, потом мы откроем журналы и почитаем, а когда стемнеет, папа поиграет нам на скрипке.

— У нас осталось очень мало муки, мама, — напомнила Лора.

— Лавочники просят по 25 центов за фунт, — поэтому папа ждет поезда, — отозвалась мама. — Для пирога все равно ничего нет, а для торта нет ни яиц, ни масла. И сахар в городе кончился. Но ради праздника мы непременно что-нибудь придумаем.

Лора задумалась. Она уже давно вышивала крестиком рамку из тонкого серебристого картона. По бокам и на верхней части рамки будет узор из голубых цветочков и зеленых листьев, а по внутренним краям пройдет голубая полоска. Аккуратно пропуская разноцветные ниточки сквозь дырочки в картонке, Лора вспомнила, с какой завистью Кэрри всегда смотрела на эту красивую вещицу, и решила, что подарит ей рамку на Рождество. А себе она когда-нибудь вышьет другую.

Как хорошо, что она кончила плести себе кружева на нижнюю юбку. Теперь можно будет подарить их Мэри. А маме она подарит картонную коробочку с таким же узором, как на рамке. Мама сможет подвесить коробочку к углу своего зеркала и собирать в нее очески волос, из которых она потом сделает себе накладку.

— Но что мы подарим папе? — спросила Лора.

— Право, не знаю, — отозвалась мама. — Не могу ничего придумать.

— У меня есть несколько центов, — сказала Кэрри.

— Можно взять их из тех денег, что приготовлены мне на колледж, — предложила Мэри, но мама возразила: их трогать нельзя.

— У меня есть десять центов, — задумчиво проговорила Лора. — А у тебя сколько, Кэрри?

— У меня пять.

— Нам надо двадцать пять. Тогда мы сможем купить папе подтяжки. Ему очень нужны новые подтяжки.

— У меня есть монетка в десять центов, — обрадовалась мама. — Значит, все в порядке, Лора. Завтра утром, когда папа пойдет на работу, вы с Кэрри сбегаете в лавку и купите ему подтяжки.

Наутро, покончив с домашними делами, Лора и Кэрри перешли покрытую снегом улицу в лавку мистера Хартхорна. Он сидел там один. На полках вдоль обеих длинных стен не было ничего, кроме нескольких пар мужских сапог, женских туфель и двух или трех рулонов ситца.

Бочонок из-под бобов был пуст. Бочонок из-под печенья был пуст. В остатках рассола на дне бочонка с мясом не было ни кусочка солонины. В длинном плоском ящике из-под трески не было ничего, кроме щепотки соли, рассыпанной по дну. Ящик из-под сушеных яблок и ящик из-под сушеной черники были пусты.

— Я распродал все припасы, и теперь до прихода поезда ничего не будет, — развел руками мистер Хартхорн. — Когда поезда застряли, я как раз ожидал новую партию товара.

В стеклянной витрине лежало несколько красивых носовых платков, гребешков, шпилек и две пары простых подтяжек тускло-серого цвета.

— Достать их вам? — спросил мистер Хартхорн.

Лоре не хотелось отказывать ему, но она глянула на Кэрри и увидела, что именно этого та и ждет.

— Нет, спасибо, мистер Хартхорн. Сейчас мы их не возьмем, — решилась Лора.

Очутившись снова на искрящейся от снега улице, она предложила Кэрри зайти в лавку Лофтуса посмотреть, нет ли там подтяжек покрасивее.

Наклонив головы навстречу холодному ветру, они пошли по обледенелой дорожке к «Галантерее и Бакалее» Лофтуса.

В лавке тоже было хоть шаром покати, и голоса отдавались в ней гулким эхом. Все ящики и бочонки были пусты, а там, где всегда красовались консервы, осталось всего две плоских банки с устрицами.

— Я ожидаю товар с завтрашним поездом, — сообщил мистер Лофтус девочкам.

В витрине лежала пара синих подтяжек с красивым вытканным узором из красных цветочков. Лора никогда еще не видела таких замечательных подтяжек. Они как раз подойдут папе.

— Сколько они стоят? — Лора была уверена, что очень дорого, но подтяжки стоили всего двадцать пять центов, и она протянула мистеру Лофтусу две своих монетки по пять центов, пять Кэрриных монеток и мамин серебряный десятицентовик, взяла изящный пакетик, и вскоре с порывом ветра их втолкнуло прямо в дверь дома.

Перед сном никто даже не заикнулся о том, чтобы развесить рождественские чулки. Грейс была еще маленькая и не знала, что в сочельник вывешивают чулки, а все остальные не рассчитывали ни на какие подарки. Но еще никогда они не ожидали Рождества с таким нетерпением, потому что рельсы были расчищены и завтра должен прийти поезд.

Наутро Лора проснулась с радостной мыслью: «Сегодня придет поезд!» Окно не замерзло, небо было чистое, и прерия розовела в лучах раннего солнца. Поезд непременно придет, и Лора с удовольствием подумала о рождественских сюрпризах, которые она всем приготовила.

Стараясь не разбудить Мэри, она тихонько выскользнула из постели и натянула одеяло. Было очень холодно. Она открыла коробку, в которой держала свои вещи, вынула клубок кружев, аккуратно завернутый в папиросную бумагу, потом нашла красивую открытку, из тех, что ей дали в воскресной школе, вышитую цветами рамку, картонную коробочку для волос и с руками, полными подарков, на цыпочках спустилась вниз по лестнице.

Мама удивленно подняла на нее глаза. Стол был накрыт, и она укладывала возле каждого прибора маленький полосатый пакетик в красную и белую полоску.

— Веселого Рождества, мама! — прошептала Лора. — Что это такое?

— Рождественские подарки, — тоже шепотом ответила мама. — А ты что принесла?

Лора молча улыбнулась и положила свои пакетики возле тарелок Мэри и маминой, а потом вставила в вышитую рамку открытку из воскресной школы.

— Это для Кэрри, — шепнула она.

Они с мамой полюбовались прекрасной рамкой, а потом мама завернула ее в папиросную бумагу.

Кэрри, Грейс и Мэри уже спускались вниз по лестнице и кричали: «Веселого Рождества!», «Веселого Рождества!».

— А-ах! — взвизгнула Кэрри. — А я думала, что мы будем ждать, когда привезут бочонок с рождественскими подарками. Ой! Вы только посмотрите! Посмотрите!

— Что это такое? — спросила Мэри.

— Возле каждой тарелки лежит подарок! — пояснила Кэрри.

— Нет, нет, Грейс! Не трогай. Подождем папу, — сказала мама, и Грейс стала бегать вокруг стола, глядя на пакетики, но не смея к ним прикоснуться.

Папа принес молоко и отдал маме, чтобы она его процедила. А потом зашел в пристройку и, широко улыбаясь, вручил ей две банки устриц из лавки Лофтуса.

— Чарльз! — воскликнула мама.

— Приготовь нам устричный суп на рождественский обед, Каролина! Я надоил немного молока, но это, наверное, последнее. Эллен больше доиться не будет. Может, на суп хватит.

— Я разбавлю его водой! — отозвалась мама.

Тут папа увидел накрытый стол.

— Веселого Рождества, папа! — смеясь, закричали Лора и Кэрри.

— Папа очень удивился, шепотом сообщила Лора Мэри.

— Да здравствует Санта Клаус! Старик нам все это привез потому, что нет поезда! Ура! — весело вскричал папа.

Все расселись по местам. Мама ласково отвела в сторону ручонки Грейс и сказала:

— Сначала посмотрим, какой подарок получил папа.

Папа взял свой пакет.

— Интересно, что тут лежит и кто мне это подарил?

С этими словами он развязал шнурок, разверзнул бумагу и поднял вытканные красными цветочками подтяжки.

— Вот это да! Как же мне теперь носить шубу? Такие красивые подтяжки невозможно прятать. Это вы все мне приготовили. Я буду с гордостью их носить! — сказал он, обводя всех взглядом.

— Подожди, Грейс. Теперь очередь Мэри, — сказала мама.

Мэри развернула длинный моток кружев, осторожно погладила их пальцами, и лицо у нее засияло от радости.

— Я отделаю ими белую нижнюю юбку и возьму ее с собой в колледж.

Кэрри внимательно рассматривала свой подарок. На открытке был изображен Добрый Пастырь в белых и голубых одеждах, со снежно-белым агнцем на руках. Серебристый картон, вышитый голубыми цветами, был для нее превосходной рамкой.

— Ой, как красиво, как красиво! — шептала Кэрри.

Мама сказала, что коробочка для волос — именно то, что ей нужно.

Наконец Грейс сорвала обертку со своего подарка и просто захлебнулась от восторга. Два плоских деревянных человечка стояли на платформе между двумя красными столбиками. Они держались руками за два шнурка, плотно скрученных у них над головами. Одеты они были в остроконечные красные шапочки и синие курточки с золотыми пуговками. На них были брюки в красную и зеленую полоску и черные сапожки с поднятыми кверху носками.

Мама осторожно нажала на столбик. Один человечек перекувыркнулся, а второй занял его место. Первый опустился вниз, второй поднялся вверх, и оба принялись плясать и кувыркаться, кивая головами и дергая руками и ногами.

В полдень мама сварила суп из устриц, Лора накрыла на стол, а Кэрри и Грейс играли с веселыми человечками.

— Устрицы готовы, — сказала мама. Попробовав суп, она поставила кастрюлю обратно на плиту и, нагнувшись, заглянула в духовку. — Хлеб поджарился. Интересно, что делает папа?

— Он носит сено, — ответила Лора.

И тут папа открыл дверь из пристройки. За спиной у него громоздилась куча сена.

— Суп готов? — спросил он.

— Я уже снимаю его с плиты. Хорошо, что скоро придет поезд. У нас кончается уголь. — Тут мама посмотрела на папу и сказала: — Что случилось, Чарльз?

— На северо-западе появилась туча, — медленно проговорил папа.

— Неужели опять пурга! — воскликнула мама.

— Боюсь, что да. Но она должна испортить нам обед. — Папа пододвинул к столу свой стул. — Я навез полный хлев сена и набил им пристройку. А теперь давайте есть устричный суп!

Солнце все еще светило. Горячий суп получился очень вкусным, хотя мама сварила его на сильно разбавленном молоке. Папа накрошил себе в тарелку поджаренного хлеба и сказал, что он вкуснее всякого печенья.

Лора с удовольствием ела вкусный суп, но все время думала о надвигающейся темной туче и прислушивалась.

Ветер налетел внезапно. Стекла в окнах зазвенели, и весь дом задрожал.

— Да уж, это вьюга так вьюга! — воскликнул папа, подходя к окну. Но в окно ничего не было видно. Снежные вихри взвились с высоких сугробов и бешено заплясали на ветру. Небо, солнце, город — все исчезло, утонуло в слепящей круговерти. Дом снова остался один в пустоте.

«Поезд теперь не сможет прийти», — подумала Лора.

— Ничего, девочки, — спокойно сказала мама. — Уберем посуду, откроем свои журналы и спокойно проведем остаток дня.

— А угля нам хватит? — спросила Лора.

— До ужина хватит. А потом будем топить сеном, — ответил папа.

Мороз пробирался вверх по оконным стеклам, от стен несло холодом. Возле печки было слишком темно для чтения. Когда посуду вымыли и убрали, мама поставила на покрытый красной клетчатой скатертью стол зажженную лампу.

Керосина осталось только на донышке, но лампа светилась веселым теплым светом.

Лора развязала пакет с «Другом детей» и вместе с Кэрри принялась перелистывать блестящие белые страницы журналов.

— Выберите рассказ, а я почитаю вам вслух, — предложила мама.

Усевшись между печкой и накрытым яркой скатертью столом, вся семья стала слушать рассказ, который чистым мягким голосом читала мама. Рассказ унес их далеко-далеко от лютой стужи и тьмы. Потом мама прочитала еще два, а остальные решила приберечь на следующий раз.

— Вот видите, как хорошо, что мы не прочли сразу эти чудесные рассказы, а оставили их на Рождество, — заметила Мэри.

Все были очень довольны. Остаток дня прошел незаметно, наступила пора кормить животных.

Вернувшись из хлева, папа на некоторое время задержался в пристройке и притащил оттуда большую охапку жгутов, скрученных из сена.

— Этого тебе хватит, чтобы сварить завтрак, Каролина. Жгуты толстые и крепкие. Они должны хорошо гореть.

— Неужели мы будем топить печку сеном? — удивилась Лора.

— Конечно, будем, — отвечал папа, согревая руки над печкой. — Хорошо, что оно уже лежит у нас в пристройке. На таком ветру столько сена мне бы ни за что не принести, разве по одной травинке в зубах.

Папа так крепко скрутил жгуты, что на вид они казались твердыми, как деревяшки.

— Палки из сена! — засмеялась мама. — Это ты замечательно придумал. С тобой не пропадешь!

— С тобой тоже, — улыбнулся папа.

На ужин была горячая вареная картошка и по куску хлеба с солью. Хлеба больше не было, но в мешке еще осталось немного бобов и несколько брюквин. Ужин запили горячим чаем с сахаром. Даже Грейс дали чая, потому что в доме не осталось ни капли молока.

Лампа начала мигать. Пламя изо всей силы старалось подняться по фитилю, пропитанному последними каплями керосина. В конце концов мама задула лампу, и кухня погрузилась во тьму. А на дворе ревела и выла метель.

— Печка гаснет, так что все равно надо ложиться, — тихонько сказала мама.

Рождество кончилось.

Лора лежала в постели и слушала, как все громче и громче ревет ветер. Он выл, как та стая волков, что окружила их маленький домик в прерии много лет назад, Лора тогда была еще совсем маленькой, и папа мог носить ее на руках. И таким же страшным голосом выл огромный волк, которого они с Кэрри встретили на берегу Серебряного озера.

Ветер ревел разными голосами. Временами Лоре казалось, будто она слышит то вой пумы у Тенистого ручья на Индейской территории, то боевой клич индейцев, которые кружились в военной пляске на реке Вердигрис ночи напролет. Потом до Лоры доносилось то глухое бормотанье множества людских голосов, то пронзительные вопли жертвы, за которой, свирепо воя, гонится стая диких зверей.

Хотя Лора и понимала, что это всего лишь вой ветра и рев бури, она, дрожа от страха, натянула на голову одеяло и заткнула уши. Но ничто не могло заглушить эти жуткие звуки.

Сено пылало жарким пламенем, но сгорало гораздо быстрее, чем дрова. Мама держала вьюшки закрытыми и следила, чтобы огонь не погас. Папа целый день скручивал жгуты из сена, и выходил только в хлев покормить животных. Ветер крепчал, становилось все холоднее и холоднее.

Папа часто приходил на кухню погреться у печки. От стужи у него так онемели руки, что ему было трудно как следует скручивать жгуты.

— Можно, я помогу тебе, папа, — попросила Лора.

Папе очень не хотелось пускать Лору в холодную пристройку.

— у тебя руки слишком малы для такой работы, — сказал он, но, подумав, согласился: — Пожалуй, без помощи мне не обойтись. Один человек не может и закручивать жгуты, и таскать для этого сено. Ладно, пойдем, я покажу тебе, как их делать.

Лора закуталась в папину старую куртку, накинула капюшон, шарф и пошла с папой в пристройку.

Стены пристройки не были обиты досками изнутри. Снег задувало в щели, и он струйками вился по полу.

Папа взял охапку сена и стряхнул с нее снег.

— Если на сене останется снег, в печке он начнет таять, и жгуты будут плохо гореть.

Лора взяла из кучи столько сена, сколько могла охватить руками, стряхнула с него снежинки и, глядя на папу, стала повторять за ним его движения. Сначала он изо всех сил скрутил стебли травы, держась руками за разные концы жгута. Затем подсунул под левый локоть «правый» конец жгута и крепко прижал его к левому боку, чтобы жгут не раскрутился. Потом взял правой рукой другой его конец — «левый», а левой рукой перехватил тот конец жгута, который был зажат под левым локтем. Папа еще раз скрутил жгут, на этот раз подсунув под левый локоть другой его конец. Наконец весь жгут был плотно скручен и согнут пополам. Каждый раз, когда папа скручивал сено и подсовывал его под левый локоть, жгут свертывался спиралью.

Когда весь жгут плотно закрутился, папа соединил его концы, еще раз сложил жгут пополам, бросил на пол твердую сенную палку и поглядел на Лору.

Она старательно повторяла все его движения, но сено скручивалось так крепко, что не складывалось пополам.

— Сложи жгут так, чтобы он немножко ослаб, а потом засунь концы в складки, и пусть он сам закрутится обратно, — пояснил папа.

Лорин жгут получился неровный и мохнатый, а не гладкий и твердый как у папы, но папа сказал, что для первого раза это неплохо, следующий будет лучше.

Лора скрутила шесть жгутов, каждый следующий был лучше предыдущего, а шестой получился совсем таким, как надо. Но она так замерзла, что руки перестали ее слушаться.

— Хватит! — сказал папа. — Собери свои жгуты и иди погрейся.

Они внесли все в кухню. У Лоры от холода совсем одеревенели ноги, а руки покраснели. Когда она поднесла их к теплой печке, те места, которые поцарапало острыми листьями травы, стало больно колоть и саднить. Но зато она помогла папе. Жгуты, которые она сделала, позволили ему согреться, прежде чем им пришлось опять идти в холодную пристройку скручивать новые.

Весь этот и весь следующий день Лора помогала папе скручивать жгуты, мама поддерживала огонь в печке, а Кэрри помогала ей по дому и присматривала за Грейс. На обед мама приготовила печеную картошку и брюквенное пюре с перцем и солью, а на ужин растолкла вареную картошку и согрела в духовке, потому что жарить ее было не на чем — жир кончился. Но ужин был горячий и вкусный, его запили горячим чаем с остатками сахара.

На второй вечер за ужином мама сказала:

— Это последний каравай хлеба. Нам обязательно нужна мука, Чарльз.

— Как только буря утихнет, я пойду в лавку и куплю муки, сколько бы она ни стоила.

— Возьми мои деньги, папа, — сказала Мэри. — Двадцать пять долларов и двадцать пять центов, этого хватит на столько муки, сколько нам надо.

— Ты добрая девочка, Мэри, — сказала мама. — Но надеюсь, что нам не придется тратить твои деньги. Цены будут зависеть от того, когда придет поезд.

— Да, конечно, — подтвердил папа.

Мама встала подбросить в печку еще один сенной жгут. Когда она открыла дверку, из печки вырвалось дымное желтовато-красное пламя, на мгновение разогнавшее темноту. Но вскоре все опять погрузилось в черную тьму, и дикий вой бури показался еще сильнее и ближе.

— Будь у меня хоть кусочек сала, я могла бы как-нибудь осветить кухню, — сказала мама. — Когда я была девочкой, мы никогда не сидели в темноте, хотя об этом новомодном керосине никто еще слыхом не слыхивал.

— Да, — согласился папа. — Времена нынче пошли не те. Все очень быстро меняется. Железные дороги, телеграф, керосин и угольные печки — это, конечно, прекрасно, но беда в том, что люди теперь очень сильно от них зависят.

Наутро за окнами, покрытыми ледяной изморозью, все еще бушевала пурга. Однако ближе к полудню подул сильный южный ветер и на небе засияло солнце. Было очень холодно, так холодно, что в пристройке под ногами у Лоры громко скрипел иней.

Папа пошел за мукой и через некоторое время вернулся с мешком зерна на плече.

— Вот тебе мука, вернее то, что должно ее заменить, Каролина, — сказал он, с шумом опуская мешок на пол. — Это последняя пшеница, какая еще оставалась у молодых Уайлдеров. В лавках муки больше нет. Сегодня утром банкир Рут купил последний мешок за пятьдесят долларов. По доллару за фунт.

— Не может быть, Чарльз! — изумленно вскричала мама.

— Может. За такие деньги мы не смогли бы купить много муки, так не все ли равно, кто ее забрал — Рут или кто-то другой. Придется нам есть эту пшеницу. Ты когда-нибудь варила ее, Каролина? Какова она на вкус?

— Не знаю, Чарльз. Понятия не имею, с чем ее едят, — отвечала мама.

— Жаль, что в городе нет мельницы, — вздохнул папа.

— Зато у нас она есть.

Мама сняла с буфета кофейную мельницу.

— Надо же! Вот и хорошо. Посмотрим, как она работает.

Мама поставила на стол коричневую деревянную коробочку, выдвинула маленький ящичек, высыпала из него последние крошки кофе и тщательно вытерла. Папа тем временем развязал мешок с пшеницей.

В черную железную воронку на верху мельницы поместилась всего чашка зерна. Мама закрыла ее крышкой, села, зажала мельницу у себя между коленями и начала поворачивать рукоятку. Мельница заскрежетала.

— Пшеница мелется, как кофе, — пояснила мама и заглянула в ящичек. Там лежали размолотые, растертые и раздавленные зерна. — Впрочем, не совсем так. Пшеница не поджарена, и в ней больше влаги, чем в кофейных зернах.

— А ты сумеешь спечь из нее хлеб? — спросил папа.

— Конечно, сумею. Но молоть придется до тех пор, пока не намелем на каравай хлеба к обеду.

— Пойду принесу побольше сена на топку, — сказала папа. Он вытащил из кармана круглую плоскую деревянную коробку и протянул ее маме. — Попробуй из этого сделать какой-нибудь светильник.

— А что, про поезд ничего не слышно? — спросила мама.

— Сейчас снова откапывают рельсы возле Трейси. Там опять завалило снегом — вровень с сугробами, которые набросали по сторонам дороги в прошлый раз.

Папа пошел запрягать Дэвида в сани. Мама открыла коробку. Она была полна желтой колесной мази. Но сейчас было не до светильника. Печка начала гаснуть, и мама бросила туда последние жгуты, а Лора побежала в пристройку скручивать новые.

— Пшеницу будет молоть Мэри. А мы должны заготовить побольше топлива к папиному приходу. Его же придется отогревать.

Папа вернулся только к концу дня. Он распряг сани возле задней двери, отвел Дэвида в хлев и набил в пристройку столько сена, что туда едва можно было пробраться. Он так замерз, что даже не мог разговаривать.

Согревшись наконец у печки, папа пояснил:

— Прости, что я так задержался, Каролина. Снег стал еще глубже. Я с трудом выгреб сено из-под сугроба.

— Я думаю, мы теперь каждый день будем обедать в это время, — отозвалась мама. — Сейчас так рано темнеет, что нам все равно не хватит светлого времени на завтрак, обед и ужин. Если соединить обед с ужином, можно сберечь тепло и свет.

Коричневый хлеб, который мама испекла из размолотой пшеницы, получился очень удачным. Приятный привкус толченых свежих орехов, казалось, вполне заменял масло.

— Я вижу, ты снова пустила в дело свою кислую закваску, — заметил папа.

— Да, хорошее тесто можно замешивать даже без молока и без дрожжей.

— Голь на выдумки хитра, — согласился папа, посыпая солью вареную картофелину. — К картошке не требуется ни подливки, ни масла. Она хороша и с солью.

— Если не класть сахар в чай, он будет ароматнее, — насмешливо добавила Лора.

— Горячий крепкий чай хорош и без сахара, — подмигнул ей папа и спросил маму: — А как ты распорядилась с колесной мазью, Каролина? Свет у нас сегодня будет?

— Я еще не успела. Закончим ужинать, и я смастерю пуговичную лампу.

— Что это такое? — удивился папа.

— Увидишь.

Когда папа ушел в хлев кормить животных, мама велела Кэрри принести мешок с лоскутками. Потом взяла немного колесной мази, положила ее на блюдечко и вырезала квадратный кусочек ситца.

— А теперь достань мне из мешка какую-нибудь пуговицу, Кэрри.

— Какую? — спросила Кэрри.

— Ну хотя бы от папиной старой куртки.

Мама положила пуговицу посередине ситцевого лоскутка, связала его концы крест-накрест и скрутила из них жгутик. Потом натерла узелок салом и положила на блюдечко в колесную мазь.

— Подождем папу, — сказала она.

В сгущавшихся сумерках Лора и Кэрри быстро вымыли посуду. Когда папа вернулся, уже совсем стемнело.

Мама взяла у папы спичку и зажгла сужавшийся кверху хвостик. Крошечное пламя мигнуло, а потом разгорелось ровным светом, втягивая в ткань растопленную колесную мазь. В темноте огонек пуговичной лампы напоминал пламя свечи.

— Ты у меня просто чудо, Каролина! — воскликнул папа. — Свет хоть и слабенький, но с ним сразу стало веселее. — Грея руки над печкой, он посмотрел на кучку сенных жгутов. — Этих жгутов на утро не хватит. Пойду накручу еще, а для этого мне света не надо.

Он ушел в пристройку, а Лора взяла у Мэри кофейную мельницу. Крутить рукоятку было очень тяжело, рука и плечи начинали так сильно болеть, молоть приходилось по очереди. Маленькая мельница молола очень медленно, и чтобы намолоть муки на завтрак и ужин, им придется крутить рукоятку целый день.

Мама взяла Грейс на руки, сняла с нее башмаки, согрела ей ноги возле печной дверки, переодела девочку в ночную рубашку и закутала шалью, которая грелась на стуле у печки.

— Пойдем, Кэрри, я уложу к тебе в постель Грейс, чтобы вам было теплее.

Оставив девочек в постели с теплой шалью и горячим утюгом, мама вернулась вниз.

— Теперь, Лора, молоть буду я, а вы с Мэри ложитесь спать. Как только вернется папа, мы тоже ляжем, чтобы не тратить понапрасну сено. Ведь его так тяжело тащить и скручивать.

Наконец наступил солнечный день. Снежинки, словно струйки дыма, раздуваемые ветром, носились над замерзшей белой прерией.

— К западу от города появилось стадо антилоп! — крикнул папа, вбегая в дом. Он снял со стены висевшее на крючках ружье и набил карманы патронами.

Лора накинула мамину шаль и бросилась в холодную переднюю комнату. Процарапав дырочку на замерзшем стекле, она увидела, что на улице собралась толпа мужчин. Многие были верхом на лошадях. Мистер Фостер и Альманзо Уайлдер сидели на великолепных породистых «морганах». Кэп Гарленд подбежал к группе мужчин, стоявших вокруг папы. У всех были ружья. Все были очень взволнованы и переговаривались громкими голосами.

— выйди из неотопленной комнаты, Лора, простудишься, — велела мама.

— Подумать только — свежее мясо! — воскликнула Лора, вешая на место шаль. — Надеюсь, папа подстрелит сразу двух антилоп!

— Да, кусок мяса был бы весьма кстати, — сказала мама. — Но не будем делить шкуру неубитого медведя.

— Да что ты, мама! Раз появились антилопы, папа непременно хоть одну да подстрелит, — возразила Лора.

Кэрри принесла чашку пшеничных зерен, чтобы насыпать в кофейную мельницу, которую крутила Мэри.

— Жаркое! С подливкой, с картофелем и с черным хлебом!

— Постой, Мэри! — воскликнула Лора. — Слушайте. Они идут!

Ветер, пронзительно завывая, бился о стены, но с Главной улицы доносились звуки голосов, топот ног и лошадиных копыт.

У последнего дома люди остановились, вглядываясь в стадо серых антилоп, которые по волнистой заснеженной прерии двигались к югу. До них оставалось не меньше мили.

— Тише едешь — дальше будешь, — сказал папа. — Сначала обойдем их с севера, а верховые пусть с юга потихоньку оттесняют их на нас. Постарайтесь их не распугать, чтобы они приблизились к нам на расстояние ружейного выстрела. Торопиться некуда — у нас весь день впереди, и если мы сделаем все как полагается, то добудем по голове на брата.

— Может, мы лучше поедем верхами на север, а вы, пешие, окружите их с юга? — предложил мистер Фостер.

— Нет уж, давайте послушаемся Инглза, — возразил мистер Хартхорн. — Вперед, ребята!

— Постройтесь в цепь! — скомандовал папа. — И двигайтесь спокойно и неспеша. Главное, их не распугать!

Альманзо и Фостер на своих «морганах» скакали впереди. Лошади весело бежали по завьюженной снежной равнине. Они прядали ушами, потряхивали головами и позвякивали сбруей, притворяясь, будто боятся собственной тени. Потом, вытянув вперед морды, закусили удила и поскакали галопом.

— Держитесь ровно, — посоветовал Альманзо мистеру Фостеру. — И не дергайте узду, а то повредите лошади губы.

Мистер Фостер совсем не умел ездить верхом. Он весь дрожал, его и без того нервная Леди разнервничалась еще больше. Альманзо пожалел, что разрешил ему на ней ехать.

— Осторожно, Фостер, — предупредил он. — Смотрите, как бы кобыла не сбросила вас с седла.

— Да что это с ней такое? Что такое? — стуча зубами от холода, бормотал Фостер. — Ой, вот они!

В прозрачном ясном воздухе антилопы казались ближе, чем на самом деле. Пешие охотники медленно обходили движущееся стадо с запада. Впереди Альманзо разглядел Чарльза Инглза. Через несколько минут стадо будет окружено.

Он обернулся к Фостеру и увидел, что в седле у Леди никого нет. В ту же секунду его оглушил выстрел, и обе лошади взвились в воздух. Пока Альманзо осаживал Принца, Леди ускакала прочь.

Фостер прыгал на месте и, размахивая ружьем, вопил во все горло. От волнения он соскочил с седла, отпустил поводья и выстрелил в стадо антилоп. Но они были слишком далеко, и он промазал.

Задрав головы и хвосты, антилопы во весь опор уносились вдаль, словно ветер поднимал их над гребнями снежных валов. Гнедая кобылка Леди поравнялась с серым стадом и, не отставая, убегала вместе с ними.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — кричал Альманзо, но ветер заглушал его крики.

Антилопы уже проносились сквозь цепочку пеших охотников, но никто не стрелял, боясь поранить Леди. Лоснящаяся гнедая кобылка, высоко подняв голову с развевающейся на ветру черной гривой и черным хвостом, вихрем промчалась над снежным перекатом и скрылась в сером облаке антилоп. Еще мгновение, и все стадо вместе с лошадью пролетело над гребнем другого снежного взгорья, потом, становясь все меньше и меньше, показалось вдали, и снова его поглотила прерия.

— Похоже, вам ее больше не видать, Уайлдер, — сказал мистер Хартхорн. — Очень жалко.

Остальные всадники подъехали к ним и остановились, молча оглядывая бескрайнюю прерию. Стадо антилоп, среди которого темным пятнышком выделялась Леди, в последний раз показалось на горизонте и словно серое облачко быстро растворилось вдали.

К всадникам вместе с другими пешими охотниками подошел мистер Инглз.

— Да, не повезло тебе, Уайлдер, — посочувствовал Кэп Гарленд. — Пожалуй, стоило все-таки рискнуть и хоть разок выстрелить.

— Ну вы поистине сильный зверолов, Фостер, — заметил Джеральд Фуллер.

— Он единственный и выстрелил. Но зато какой это был выстрел! — заметил Кэп Гарленд.

— Простите, что я упустил кобылу. Но я ужасно волновался, — признался Фостер. — Я думал, она останется на месте. Ведь я никогда не видел живой антилопы.

— В следующий раз дождитесь, когда она подойдет поближе, тогда и стреляйте, — посоветовал Джеральд Фуллер.

Остальные молчали. Альманзо сидел в седле, а Принц, закусив удила, старался вырваться, чтобы помчаться за своей подругой. Леди, видно, так испугалась, что смешалась со стадом антилоп и могла загнать себя до смерти. Преследовать ее было бесполезно, потому что стадо от страха помчится еще быстрее.

Антилопы, судя по всему, ушли уже миль на пять-шесть к западу, а потом повернули на север.

— Они движутся к озеру Спирит, — догадался папа. — Там они укроются в кустарнике, а потом вернутся в утесы на берег реки. Мы их больше не увидим.

— А что будет с лошадью Уайлера, мистер Инглз? — спросил Кэп Гарленд.

Папа посмотрел на Альманзо, а потом перевел взгляд на северо-запад. Там не было видно ни облачка, и дул сильный ледяной ветер.

— Во всей нашей округе одна только Леди может угнаться за антилопами да еще Принц. Но если вы за ними погонитесь, вы наверняка его убьете, — сказал папа. — До озера Спирит и в хорошую-то погоду за один день не добраться. И никто не знает, когда опять начнется пурга. Я бы в такую зиму рисковать не стал.

— Да я и не собираюсь. Но я сделаю круг и вернусь в город с севера. Может, она мне где-нибудь попадется. А может, она и сама найдет дорогу домой. Я поехал! Увидимся в городе.

С этими словами Альманзо пустил Принца легким галопом и поскакал на север, а все остальные вскинули ружья на плечо и двинулись прямо в город.

Альманзо ехал против ветра, опустив голову, но с каждого взгорья или высокого сугроба оглядывал прерию. Впереди не было видно ничего, кроме пологих снежных холмов да снежной пыли, которую поднимал пронзительный ветер. Альманзо с тяжелым сердцем думал о пропавшей Леди, но не собирался рисковать своей жизнью из-за лошади. Такой прекрасной пары Принцу ему больше никогда не подобрать. Только дурак мог дать свою лошадь чужому человеку.

Принц, подняв голову навстречу ветру, ровной рысью бежал вверх и вниз по склонам. Альманзо не намеревался отъезжать далеко от города, но небо на северо-западе оставалось ясным, а впереди на севере появлялись все новые и новые взгорья, с которых можно было окинуть взглядом далекие просторы прерии.

Может, Леди постепенно выбилась из сил, отстала от антилоп, заблудилась, и теперь не знает, куда бежать? Вдруг он увидит ее с гребня следующего холма.

Но с вершины каждого нового холма перед ним открывалась все та же белая пустыня.

Альманзо оглянулся на город, но города уже не было видно. Кучка фальшивых высоких фасадом и тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из печных труб, исчезли. Под бескрайним небом не было ничего, кроме белой земли, ледяной поземки, стужи и ветра.

Альманзо не испугался. Он знал, где находится город. И пока на небе будет солнце, луна или звезды, он не заблудится. Но охватившее его чувство было холоднее ветра. Ему показалось, что на всей холодной земле, под холодным небом он — единственное живое существо, только он и его лошадь, один в этой огромной холодной пустыне.

— Эй, Принц! — воскликнул он, но вой ветра заглушил его голос. Потом ему стало страшно, что он сам может испугаться. «Бояться нечего, назад я сейчас не поверну. Я поверну назад с гребня следующего склона», — подумал он и слегка натянул поводья, чтобы не мешать Принцу идти ровным галопом.

С гребня этого склона он посмотрел на северо-запад и заметил на горизонте узкий край облака. И вдруг вся огромная прерия показалась ему ловушкой, которая знает, что он в нее попался.

И в эту самую минуту он увидел Леди.

Маленькая гнедая лошадка стояла на гребне далекого холма и смотрела на восток. Альманзо сорвал с руки варежку, сунул в рот два пальца и издал пронзительный свист — так он звал Леди с отцовского пастбища в Миннесоте, когда она была еще совсем маленьким жеребенком. Но прерия сорвала с его губ этот резкий звук и, заглушив, унесла далеко в сторону. Унесла она и долгое пронзительное ржание, которое вырвалось у Принца.

Леди стояла неподвижно и смотрела совсем в другую сторону.

Потом она повернулась к югу и увидела Альманзо с Принцем. Ветер донес до них ее далекое слабое ржание. Выгнув шею и задрав хвост, Леди галопом поскакала к ним.

Альманзо подождал, пока она добежала до ближнего к ней холма и взобралась на следующий холм. Ветер снова принес к нему ее зов. Тогда он повернул Принца и двинулся к дому. По мере того как он приближался к городу, низкая туча уходила за горизонт, а Леди то исчезала из виду за холмами, то снова появлялась.

Добравшись до своей конюшни за фуражной лавкой, Альманзо завел Принца в стойло, обтер его ветошью, наполнил кормушку и дал ему немного напиться.

За стеной послышался топот. Альманзо отворил дверь и впустил в конюшню Леди. Она была покрыта белой пеной, с раздувавшихся от тяжелого дыхания боков струями катился пот.

Альманзо закрыл за ней дверь, стер с боков пену и укрыл теплой попоной. Потом сунул ей в пасть сырую тряпку, чтобы смочить язык, и вытер стройные ноги, с которых все еще капал пот.

— Молодчина, Леди! Выходит, ты у нас можешь обогнать антилопу. Зачем же ты, глупышка, от нас убежала? Не бойся, я больше никакому дурню не позволю на тебе ездить. А теперь грейся и отдыхай. Скоро я тебя напою и накормлю, — ласково приговаривал он.

Следующее утро снова выдалось солнечным. Ветер утих. От яркого солнца день казался теплее, чем был на самом деле.

— Какое прекрасное утро, — порадовалась мама за завтраком, но папа покачал головой:

— Солнце слишком уж ярко светит, надо запасти побольше сена на случай новой пурги, — сказал он и уехал.

Время от времени мама, Лора и Кэрри озабоченно выглядывали в замерзшее окно посмотреть, что творится на северо-западе. Когда папа благополучно вернулся домой с сеном, солнце все еще светило. Второй раз за этот день перекусив картошкой с черным хлебом, он пошел в лавку узнать новости.

Вскоре он, весело насвистывая, ворвался в кухню и крикнул:

— Угадайте, что я принес!

Грейс и Кэрри подбежали к нему и принялись ощупывать сверток, который он держал в руках.

— Кажется, это... это... — робко произнесла Кэрри, боясь ошибиться.

— Это говядина! Четыре фунта говядины! — объявил папа, протягивая маме сверток. — Неплохая добавка к хлебу с картошкой.

Мама просто глазам своим не поверила:

— Откуда ты взял говядину, Чарльз?

— Фостер зарезал своих волов, — отвечал папа. — Я пришел как раз вовремя. Все до последней косточки пошло по двадцать пять центов за фунт. Но я купил четыре фунта. Теперь мы заживем по-царски!

Мама быстро развернула мясо и сказала:

— Я его хорошенько обжарю и поставлю тушить.

У Лоры прямо слюнки потекли.

— Ты можешь сделать к нему мучную подливку? — спросила она.

— Конечно, могу. Этого мяса нам хватит на неделю, а там, глядишь, и поезд придет, — улыбнулась мама, но, взглянув на папу, перестала улыбаться и озабоченно спросила: — Что случилось, Чарльз?

— Я не хотел тебе говорить, — помедлив, отозвался папа. — Поезд не придет.

Все молча уставились на папу, а он откашлялся и продолжал:

— Железная дорога остановлена до весны.

Мама всплеснула руками и опустилась в кресло.

— Не может этого быть, Чарльз! Не может быть! До весны? Сегодня ведь только 1 января.

— Рабочие никак не могут расчистить дорогу. Рельсы в низине уже несколько раз откапывали, но начиналась пурга, и все опять заносило снегом. Между нашей станцией и Трейси застряло два поезда. Потом сугробы вырастали снова. Начальник станции Трейси в конце концов потерял терпение.

— Терпение! — вскричала мама. — Не понимаю, при чем тут его терпение! Он же знает, что мы сидим без припасов. Он подумал о том, как мы будем жить до весны? Не его дело терять или не терять терпение. Его дело — пустить поезда.

— Полно тебе, Каролина. — Папа погладил маму по плечу. Она перестала качаться в кресле и нервно перебирать руками фартук. — Поездов уже больше месяца не было, а у нас пока все в порядке.

— Да, это правда, — тихо сказала мама.

— Остается только январь, потом короткий февраль, а в марте уже начнется весна, — подбадривал ее папа.

Лора посмотрела на четыре фунта говядины и подумала о том, что у них осталось всего несколько картофелин да полмешка пшеницы в углу.

— А пшеница в городе еще есть? — шепотом спросила она.

— Не знаю, Лора, — каким-то странным голосом отвечал папа. — Но ты не беспокойся. Я ведь купил целый бушель пшеницы и она еще не кончилась.

— А ты не сможешь подстрелить зайца? — не удержавшись, спросила Лора.

Папа сел возле открытой духовки, посадил себе на колени Грейс.

— Поди сюда, Бочоночек. И ты тоже, Кэрри. Я расскажу вам одну историю.

Папа не ответил на Лорин вопрос. Но она и сама знала ответ. Во всей округе не осталось ни единого зайца. Они наверняка ушли на юг вслед за птицами. Отправляясь за сеном, папа ни разу не захватил с собой ружья. Значит, он не видел ни одного заячьего следа.

Грейс тесно прижалась к папе и засмеялась, когда он пощекотал ее бородой, как Лору, когда та была еще совсем маленькой. Он обнял ее и Кэрри, и всем сразу стало тепло и уютно. Из открытой плиты веяло жаром.

— А теперь послушайте, что я вам расскажу, Грейс, Кэрри и Лора. И мама с Мэри тоже. Это очень забавная история.

И папа рассказал им историю про начальника дороги.

Начальник дороги сидит в своей конторе на Востоке и отдает приказы диспетчерам, которые отвечают за движение поездов. Но машинисты доложили ему, что из-за снежных бурь поезда остановились.

«У нас на Востоке снежные бури не мешают движению поездов, — заявил начальник дороги. — Поддерживайте движение на западной дистанции пути. Это приказ».

Но на Западе поезда все время останавливались. Начальнику дороги доложили, что все низины завалены снегом.

«Расчищайте! — приказал он. — Соберите побольше людей. Поезда должны ходить. Не жалейте денег!»

На расчистку снега отправили дополнительные бригады рабочих. Это стоило огромных денег. Но поезда все равно не пошли.

Тогда начальник сказал: «Я сам туда поеду и расчищу пути. Этим людям давно пора показать, как работают у нас на Востоке!»

Он приехал в Трейси в своем личном вагоне, вышел из поезда в своей городской одежде, в перчатках, в пальто, отороченном мехом, и сказал: «Я буду здесь командовать сам. Я покажу вам, как должны ходить поезда».

Вообще-то он был неплохой парень. Он поехал на рабочем поезде в большую низину, что западнее Трейси. Он раскапывал снег вместе с рабочими и командовал, как заправский десятник. Благодаря ему снег убрали в два раза скорее, и через несколько дней путь был расчищен.

«Теперь вы видите, как это делается, — сказал он. — Завтра пускайте поезд и следите, чтобы он не останавливался».

Но вечером на Трейси опять налетела ужасная пурга, и поезд начальника застрял в низине: она опять наполнилась снегом до верхушек валов, которые начальник сам же и велел набросать по обеим сторонам дороги.

Он снова поехал туда с рабочими, и они снова расчистили пути в низине. Теперь на это ушло больше времени, потому что пришлось убирать еще больше снега, чем раньше. Но едва успев двинуться, рабочий поезд опять застрял в снегу, который намела новая метель.

Однако начальник дороги отличался невероятным упорством. Он снова заставил рабочих расчистить пути. Потом на Трейси обрушилась новая пурга. На этот раз он отправил в низину две новые рабочие бригады и два паровоза со снеговыми плугами.

На первом из этих паровозов он поехал сам. Теперь низина превратилась в настоящий холм. Между снежными валами, которые он набросал по обе стороны дороги, буря намела земли со снегом. Над путями намерзла огромная глыба толщиной в сотню футов и длиной в целую четверть мили.

«Ничего, ребята! — твердил он. — Мы раздолбим ее лопатами и кирками, а потом пустим снеговые плуги».

Два дня они работали с двойной скоростью и за двойную плату, но и после этого на путях все еще оставался слой снега толщиной не менее десятка футов. Однако к этому времени начальник дороги кое-чему научился.

Он приказал машинистам соединить вместе оба паровоза, поставить впереди снеговой плуг и погнать рабочий поезд в низину. Обе бригады вылезли из вагонов и часа за два убрали еще несколько футов снега. После этого начальник дороги велел прекратить работу.

«А теперь, ребята, — приказал он машинистам, — пройдите задним ходом две мили, остановитесь и на всех парах мчитесь обратно. За эти две мили вы разгоните поезд до сорока миль в час и пройдете снег легко, как нож через масло».

Машинисты залезли в свои паровозы. Но потом машинист первого паровоза спустился на землю. Рабочие стояли на снегу, топая ногами и хлопая руками, чтобы согреться. Они столпились вокруг машиниста послушать, что он скажет, но он пошел прямо к начальнику и заявил: «Я никуда не поеду. Я пятнадцать лет вожу поезда, и никто не назовет меня трусом. Но выполнить такой приказ все равно что кончить жизнь самоубийством. Если вы, господин начальник дороги, хотите, чтобы паровоз на скорости сорок миль в час пробил десять футов мерзлого снега, то ищите себе другого машиниста. Я прошу немедленно меня уволить».

Тут папа остановился, а Кэрри сказала:

— Я его не осуждаю.

— А я осуждаю — возразила Лора. — Он не должен был отказываться. Он должен был придумать какой-то другой способ, если считал, что этот не годится.

— Даже если он испугался, он должен был поступать так, как ему велят, — возразила Мэри. — Начальник дороги лучше знает, что надо делать, а иначе он не был бы начальником.

— Ничего он не знает, — отрезала Лора. — Если б он знал, то поезда бы ходили.

— Рассказывай дальше, папа! — взмолилась Грейс.

— Надо сказать «пожалуйста», Грейс, — заметила мама.

— Пожалуйста, папа! Расскажи, что было дальше!

— Да, папа. Что сделал начальник? — спросила Мэри.

— Он, конечно, его уволил, — сказала Лора. — Ведь правда, папа?

— Начальник дороги посмотрел на этого машиниста, — продолжал свой рассказ папа, — посмотрел на собравшихся вокруг рабочих и сказал: «Я в свое время сам водил паровозы. И никогда не приказывал человеку делать то, чего я не могу сделать сам. Я сам поеду на этом паровозе».

Он забрался в паровоз, пустил его задним ходом, и оба паровоза двинулись назад.

Когда паровозы отошли на добрых две мили, они показались рабочим издали малюсенькими, как твой мизинчик, Грейс. Потом он дал свисток второму машинисту и оба поддали пару.

Два паровоза на всех парах неслись вперед, с каждой секундой увеличивая скорость. Черные клубы угольного дыма уносило назад ветром, головные огни ослепительно сияли на солнце, колеса стучали все громче и громче, и на скорости пятьдесят миль в час они с ревом врезались в замерзший снег.

— И что... что было дальше? — задыхаясь от волнения, спросила Кэрри.

— В воздух фонтаном взлетели комья снега. Их разметало на сорок ярдов во все стороны. С минуту никто ничего не мог разобрать, и никто не понял, что произошло. Но когда рабочие подбежали посмотреть, они увидели, что второй паровоз стоит наполовину в снегу, а сзади из него выбирается машинист. Его сильно растрясло, но он не пострадал.

«Где начальник? Что с ним случилось?» — спросили у него рабочие.

«А я почем знаю? — только и мог он ответить. — Я знаю только, что меня не убило. Я в жизни такого больше делать не стану. Даже за миллион долларов золотом!»

Десятники велели рабочим взяться за кирки и лопаты. Они откопали второй паровоз и расчистили снег. Машинист отогнал его назад, чтобы он не мешал, а рабочие принялись судорожно раскапывать снег впереди, пытаясь добраться до первого паровоза с начальником дороги. Вскоре они наткнулись на твердый лед.

Первый паровоз на полной скорости весь полностью врезался в снег. Он был горячий от пара. Пар растопил снег вокруг него, а потом вода замерзла и обледенела. Начальник дороги, задыхаясь от ярости, сидел в кабине паровоза, который вмерз в ледяную глыбу!

Грейс, Кэрри и Лора расхохотались. Даже мама — и та улыбнулась.

— Бедняжка, — сказала Мэри. — Не вижу тут ничего смешного.

— А я вижу, — возразила Лора. — Пусть не воображает, что он умнее всех.

— Гордыня до добра не доводит, — заметила мама.

— Пожалуйста, расскажи, что было дальше, папа! — взмолилась Кэрри. — Его откопали?

— Конечно, откопали. Рабочие разрыли снег, разбили лед, проделали в нем дыру, пробрались к паровозу и вытащили оттуда начальника. Он остался цел и невредим, и паровоз тоже. Весь удар пришелся на снеговой плуг. Начальник дороги пошел назад ко второму паровозу и спросил машиниста: «Вы можете осадить назад?» Машинист ответил, что уже и сам об этом подумал.

«В таком случае действуйте! — распорядился начальник, а когда рабочие освободили из-под снега его паровоз, объявил: — По вагонам! Едем обратно в Трейси. До весны все работы прекращаются».

— Вот видите, девочки, вся беда в том, что у него не хватило терпения, — закончил свой рассказ папа.

— И настойчивости, — добавила мама.

— Вот именно, — согласился папа. — Убедившись, что с помощью лопат и снегового плуга пробиться невозможно, он решил, что это невозможно вообще, и оставил все попытки. Беда в том, что он — человек с Востока. Здесь, на Западе, без терпения и настойчивости ничего не сделаешь.

— И он уехал? — спросила Лора.

— Сегодня утром. Об этом сообщили по телеграфу, а телеграфист в Трейси рассказал все Вудворту, — отвечал папа. — Ну ладно, теперь мне пора идти кормить животных, пока еще окончательно не стемнело.

Потрепав по плечу Лору, он спустил с колен Грейс и Кэрри. Лора поняла, что папа хотел ей сказать: она уже большая и в тяжелые времена должна поддерживать папу и маму. Ей нельзя впадать в уныние — она должна держаться стойко и подбадривать остальных.

Поэтому, когда мама стала укладывать Грейс в постель, она запела:

Метель, казалось, никогда не кончится. Временами она ненадолго стихала, но вскоре яростные порывы северо-западного ветра с новой силой обрушивались на темный замерзший дом, осыпая его сухим колючим снегом. Потом появлялось солнце, но к полудню злобный ветер снова заметал всю округу ледяным песком.

По ночам Лора никак не могла согреться. В полусне ей привиделось, будто ужасная вьюга, бесконечная, как небо, наклонилась над тонкой, словно бумажной, крышей, огромной невидимой тряпкой протерла в ней дыру и с хриплым хохотом врывается в дом, а Лора едва успевает проснуться, чтобы спастись.

После этого Лора от страха не могла уснуть. Сжавшись в крохотный комочек, она неподвижно лежала во тьме, а черная ночь, которая прежде была ей надежной и доброй защитой, теперь наводила ужас.

«Я не боюсь темноты, я не боюсь темноты», — без конца твердила Лора, опасаясь, что стоит ей хоть чуточку шевельнуться или вздохнуть, как непроглядная тьма обнаружит ее и тотчас же вцепится своими острыми зубами и когтями.

Днем было не так страшно, как ночью. Темно-серый рассвет заполнял кухню и пристройку, и можно было разглядеть привычные вещи. Мэри и Кэрри по очереди крутили ручку кофемолки. Мама пекла хлеб, подметала, убирала и топила печку. Папа с Лорой, сидя в пристройке, скручивали сухие стебли, пока онемевшие руки еще могли удержать жгуты.

Трава, конечно, не уголь. Огонь почти не согревал кухню, но возле печки было немного теплее. Мэри сидела перед духовкой, держа на коленях Грейс. Кэрри стояла возле трубы, а мамин стул находился по другую сторону печки. Папа с Лорой, наклонясь над плитой, грели застывшие руки горячим воздухом, поднимавшимся кверху.

Руки у них покраснели и распухли от холода, кожа покрылась царапинами от жесткой болотной травы. Сено протирала левую сторону их суконных курток и нижнюю часть левых рукавов. Мама пыталась залатать прохудившуюся ткань, но сено протерло и заплаты.

На завтрак ели только черны хлеб. Мама подсушила его в духовке и велела макать хрустящие кусочки в чай.

— Как хорошо, что ты догадался запасти побольше чая, Чарльз, — сказала она. — У нас достаточно чая и даже осталось немного сахара.

На обед мама сварила дюжину картофелин в мундире. Маленькой Грейс хватило одной штуки, остальные получили по две, а папу мама заставила взять одну лишнюю картофелину.

— Они совсем маленькие, Чарльз, — убеждала его она, — а тебе надо поддерживать силы. Съешь ее, она все равно лишняя. Мы больше не хотим, правда, девочки?

— Конечно, мама. Папа, это тебе, мы больше не хотим, — сказали они.

— Они совсем маленькие, Чарльз, — убеждала его она, — а тебе надо поддерживать силы. Съешь ее, она все равно лишняя. Мы больше не хотим, правда, девочки?

— Конечно, мама. Папа, это тебе, мы больше не хотим, — сказали они.

Папа и впрямь был голоден. Когда он, изо всех сил цепляясь за бельевую веревку, сквозь метель добрался до дому и вошел на кухню, взгляд его сразу остановился на черном хлебе и дымящейся картошке. А всем остальным и вправду не хотелось есть, они просто устали. Устали от ветра, тьмы и стужи, устали от черного хлеба и картошки, и им ничего не хотелось.

Каждый день Лора старалась выкроить время для занятий. Когда они с папой успевали скрутить столько жгутов, сколько хватало на час топки, она подсаживалась к Мэри между столом и печкой и открывала учебники. Но она не могла запомнить ничего по истории, а когда надо было решать арифметическую задачу, сидела, подперев рукой голову, уставившись на грифельную доску, и не знала, с чего начать.

— Не вешайте нос, девочки! Скорее учите уроки, а потом мы с вами повеселимся, — сказала мама.

— Как мы будем веселиться? — спросила Кэрри.

— Сначала выучите уроки.

Когда время уроков кончилось, мама взяла Пятую книгу для чтения и сказала:

— А теперь посмотрим, что вы сумели выучить наизусть. Начнем с Мэри. Что ты хочешь нам почитать?

— Речь Регула, — отвечала Мэри.

Мама полистала учебник, нашла речь, и Мэри начала читать наизусть.

— «Вы несомненно думали — ибо мерите римскую добродетель своей мерой, — что я скорее нарушу свою клятву, нежели вернусь и стану жертвой вашей мести! — Мэри слово в слово знала эту блестящую обличительную речь. — Здесь, в вашей столице, я бросаю вам вызов! Разве с той поры, как мои юношеские руки научились владеть копьем, я не побеждал ваши армии, не сжигал ваши города, не привязывал ваших военачальников к колесам моей колесницы?»

— Ты прекрасно прочитала эту речь, Мэри, — похвалила мама. — Ну а ты, Лора, что нам прочитаешь?

— «Старый Тьюбал Кейн»[2]! — объявила Лора.

Чеканный стих заставил ее встать, а голос зазвенел, как удары молота Тьюбала Кейна.

Старый Тьюбан Кейн был исполнен сил, Божий мир был и юн, и мал. Яркий горн светил, тяжкий молот бил, - Крепкий плуг Тьюбал Кейн ковал.

— Чудесно, Лора! — сказал папа, входя в дом. — Эти стихи согревают меня не хуже печки. Продолжай!

Лора читала дальше, а папа снял побелевшую и задубевшую от снега шубу и нагнулся к огню, чтобы растопить снег, налипший на брови и ресницы.

Да здравствует наш Тьюбал Кейн! Его рука крепка. Спасибо, друг, за прочный плуг - И славься на века! А если вздумает тиран На рабство нас обречь, - Спасибо, друг, за прочный плуг, Но не забудь про меч!

— Ты запомнила все слово в слово, — отметила мама, закрывая книгу. — А Кэрри и Грейс почитают нам завтра.

Тем временем сгорели все приготовленные жгуты. Дрожа от холода и скручивая острые стебли, Лора вспоминала другие стихи. В Пятой книге для чтения много прекрасных речей и стихотворений, и она хотела выучить столько же, сколько Мэри.

Буря иногда стихала, ветер переставал выть, небо над сыпучими снегами прояснялось. И тогда папа уезжал за сеном. А Лора с мамой быстро стирали и развешивали во дворе белье, чтобы его высушило морозом. Никто не знал, когда опять начнется метель. В любую минуту по небу могли снова помчаться тучи, которых ни на каких лошадях не обгонишь. Папа мог заблудиться в прерии вдали от города.

Иногда полдня было тихо, а иногда от зари до зари даже сияло солнце. В такие дни удавалось три раза съездить за сеном. Пока он не возвращался и не ставил Дэвида в хлев, мама с Лорой молча и не покладая рук работали, временами поглядывая на небо и прислушиваясь к ветру. Кэрри тоже молча смотрела на северо-запад через дырочку, протертую в обледеневшем стекле.

Папа не раз говорил, что без Дэвида ему бы ни за что не справиться.

— Я даже не предполагал, что бывают такие спокойные и терпеливые лошади, — удивлялся он.

Если Дэвид проваливался в снег, он всегда тихо стоял и ждал, пока папа его откопает. Потом медленно объезжал яму и шел дальше, пока снова не проваливался сквозь ледяную корку.

— Жаль, что у меня нет для него ни кукурузы, ни овса, — сокрушался папа.

Во время бури в хлев и обратно он ходил, держась за бельевую веревку. В пристройке лежало сено, в доме оставалось немного пшеницы и картошки, так что сильную бурю папа мог спокойно пережидать дома, никуда не отлучаясь.

После обеда Мэри, Лора и Кэрри обычно читали вслух. Даже Грейс знала наизусть «Жил-был у бабушки серенький козлик» и «У тетушки За убежала коза».

Лоре очень нравилось, как у Грейс и Кэрри от волнения сияют глазенки, когда она читала им:

Про Пола Ревира споем мы сейчас, Который однажды товарищей спас. В апреле, на склоне ненастного дня, Скакал он во тьме, погоняя коня. Шел семьдесят пятый прославленный год... Те годы промчались, а слава живет.

А еще они с Кэрри любили вдвоем читали «Лебединое гнездо»:

У ручья — малютка Элли В пышных травах по колени. С темных буковых ветвей Листья легкие слетели И ложатся, словно тени, На лицо и кудри ей.

Там, на лугу, было тепло и тихо, мягкая травка зеленела на солнце, прозрачный ручеек пел свою песенку, листья еле слышно перешептывались, а кругом сонно гудели насекомые. Читая стихи о малютке Элли, Лора и Кэрри забывали о холоде, они даже не слышали, как ревет ветер и как бьются о стены снежные вихри.

* * *

Как-то тихим безветренным утром Лора спустилась вниз и увидела, что мама с изумлением смотрит на папу, а он громко хохочет.

— Выгляни в заднюю дверь! — велел папа.

Пробежав через пристройку, Лора открыла заднюю дверь: прямо от крыльца куда-то в серо-белую тьму уходил вырытый в снегу низкий туннель.

— Сегодня утром я, словно суслик, прорыл себе ход к хлеву, — пояснил папа.

— А куда ты девал снег? — удивилась Лора.

— Я сделал туннель очень низким и лез по нему на четвереньках, а снег отталкивал назад, чтобы он закрывал меня от ветра, — отвечал папа. — Пока эти сугробы не растают, я могу спокойно пробираться в хлев.

— А снег очень глубокий? — спросила мама.

— Точно не знаю, но намного выше, чем крыша пристройки.

— Неужели весь дом утонул в снегу? — воскликнула мама.

— И хорошо, если утонул. Ты заметила, что в кухне стало гораздо теплее?

Лора помчалась наверх и проскребла в наледи дырочку. Выглянув наружу, она глазам своим не поверила. Главная улица проходила почти на уровне окна, а на другой стороне, над искрящимся снегом, торчал, словно дощатый забор, фальшивый фасад дома Хартхорнов.

Потом она услышала веселый возглас, и прямо у нее перед глазами быстро промелькнули лошадиные копыта. Восемь серых копыт, восемь стройных гнедых ног. Ноги, сгибаясь и разгибаясь, быстро промчались мимо, а за ними показались длинные сани, на которых стояли две пары сапог. Лора попыталась заглянуть через дырочку вверх, но сани уже исчезли. Яркие лучи солнца больно резанули ей глаза. Лора быстро спустилась в кухню рассказать, что она увидела.

— Это молодые Уайлдеры, — сказал папа. — Они поехали за сеном.

— Откуда ты знаешь, что это они, папа? Я видела только лошадиные ноги и сапоги.

— Кроме них, никто не отваживается выехать из города, люди боятся метели. А Уайлдеры свозят с Большого Болота все свое сено и продают его на топливо по три доллара за сани.

— По три доллара! — воскликнула мама.

— Да, и это справедливая цена, если принять во внимание, что они сильно рискуют. Я бы тоже с удовольствием на сене заработал. Но все дело в том, что у них есть уголь. А я был бы рад, если бы у нас на обогрев хватило сена. Я ведь не рассчитывал топить им печку.

— Они проехали по сугробам почти над крышами домов!

Лора никак не могла успокоиться — ведь не каждый день увидишь на уровне своих глаз лошадиные копыта, сани и сапоги, словно ты какой-нибудь маленький зверек в норе, вроде суслика.

— Удивительно, что они не проваливаются в снег, — заметила мама.

— Ничего удивительного в этом нет, — возразил папа, с жадностью запивая чаем ломтик поджаренного хлеба. — Никуда они не провалятся. От ветра снег стал твердым как камень. Подковы Дэвида даже не оставляют на нем следов. Лишь бы только не попасть на такое место, где под снегом осталась спутанная трава.

Он быстро надел шубу и шапку.

— Сегодня эти ребята меня опередили — я все утро рыл туннель. А теперь надо выкопать из хлева Дэвида. Буду возить сено, пока светит солнце.

С этими словами папа закрыл за собой дверь.

В этот день никто не смотрел на небо из окна кухни. Лора привела Мэри в пристройку и научила ее скручивать жгуты. Мэри уже давно хотела помогать, но раньше в пристройке было слишком холодно, а теперь толстый слой снега вокруг дома сохранял тепло. Вначале у Мэри ничего не получалось — ведь она не видела, что делает Лора. Но постепенно дело пошло, и девочки, лишь несколько раз прервав работу, чтобы погреться, скрутили запас жгутов на целый день.

Вскоре в кухне стало так тепло, что им всем уже не нужно было подсаживаться поближе к печке. В окутавшей дом тишине слышались только их собственные голоса, постукивание качалки, царапанье грифеля по доске да веселое жужжанье чайника.

— Этот глубокий снег — поистине благословение, — заметила мама.

Теперь следить за небом в ожидании папы они не могли. Впрочем, это и хорошо. Ведь если и набежит серая снежная туча, они все равно ничем не смогут ему помочь.

Лора частенько об этом думала, но все равно бегала на холодный чердак поглядеть в окно. Когда она возвращалась, мама и Кэрри поднимали на нее вопросительный взгляд, и она всякий раз им отвечала громко, чтобы Мэри тоже могла все узнать:

— Небо ясное, снег сверкает и искрится миллионами огоньков. Ветер как будто совсем утих.

В этот день папа втащил сено в пристройку по туннелю. Утром он раскопал снег у дверей хлева, чтобы Дэвид смог оттуда выйти, а за хлевом прорыл еще один туннель под углом к первому, чтобы туда не задувал ветер.

— Я такой погоды еще в жизни не видывал, — удивлялся папа. — Сейчас, наверно, градусов двадцать ниже нуля и ни малейшего ветерка. Словно весь свет застыл от мороза. Хорошо бы, так продержалось подольше. Ходить по туннелю в хлев — одно удовольствие.

Назавтра выдалась точно такая же погода. Тишина, сумерки и тепло казались сном, неизменным, как тиканье часов. Когда часы откашливались перед тем, как пробить, Лора подскакивала на стуле.

— Не надо так нервничать, Лора, — словно в полусне пробормотала мама.

В этот день они ничего не читали друг другу наизусть. Они ничего не делали. Они просто сидели.

Ночью тоже было тихо. Но утром их разбудил бешеный рев пурги: снова выл ветер и снова шел снег.

— Мой туннель начинает проваливаться, — сообщил папа, вернувшись из хлева к завтраку. Брови у него заиндевели, а одежда задубела от мороза. Стужа снова начала подступать вплотную к печке. — Я надеялся, что он хоть чуть-чуть еще продержится. Черт бы побрал эту проклятую пургу!

— Перестань сквернословить, Чарльз! — воскликнула мама, но тотчас в ужасе закрыла себе рот рукой. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Но эта бесконечная буря...

— Ничего, Каролина, я понимаю, что ты до смерти устала, — успокоил ее папа. — Знаете что? Давайте после завтрака почитаем о путешествии Ливингстона по Африке.

— К сожалению, сегодня мне пришлось сжечь слишком много сена. Было очень холодно, — пожаловалась мама.

— Ничего страшного, накрутим еще жгутов, — сказал папа.

— Я помогу тебе, — предложила Лора.

— У нас целый день впереди. В хлев до вечера ходить не надо. Сначала наготовим жгутов, а потом почитаем.

— У меня ноги замерзли! — захныкала Грейс.

— Как тебе не стыдно, Грейс! Ты уже большая. Можешь и сама согреть ноги, — укоризненно сказала Лора.

— Садись ко мне на колени и погрейся, — предложила Мэри, ощупью пробираясь к своей качалке возле печки.

После того как папа с Лорой накрутили большую кучу жгутов и сложили их у плиты, Кэрри принесла папе его большую зеленую книгу.

— Пожалуйста, почитай нам про львов, папа, — попросила она. — Мы притворимся, будто на дворе ревут львы, а не ветер.

— Боюсь, что мне понадобится свет, Каролина, — сказал папа. — Тут очень мелкий шрифт.

Мама зажгла пуговичную лампу и пододвинула ее к папе.

— Итак, — начал папа, — представьте себе ночь в джунглях. Этот мерцающий свет — отблеск нашего костра. Вокруг нас ревут и воют дикие звери — львы, тигры, гиены, а может, даже парочка бегемотов. К нам они не приближаются, потому что боятся огня. Вы слышите, как шелестят большие листья и пронзительно кричат птицы. Стоит глухая, темная, душная ночь. Над головой сияют большие звезды. А теперь я почитаю вам, что будет дальше.

Лора изо всех сил старалась слушать, но в голове у нее стоял туман, и она ничего не понимала. Папин голос смешивался с бесконечным шумом бури. Она чувствовала, что больше не сможет ничего делать, не сможет даже просто слушать или думать, пока не утихнет пурга. А пурга не утихала.

Лора устала. Устала от холода и тьмы, от черного хлеба и картошки, устала скручивать жгуты, молоть пшеницу, топить печку, мыть посуду, убирать постели, устала ложиться спать и просыпаться. Она устала от ураганного ветра. В нем не звучало никаких мелодий, только беспорядочный шум бил ей в уши.

— Папа, — прерывая чтение, вдруг сказала Лора, — ты не мог бы поиграть нам на скрипке?

— Конечно, могу. — Папа удивленно отложил в сторону книгу. — Если тебе хочется послушать скрипку, я с удовольствием сыграю.

Пока он растирал онемевшие пальцы, Лора достала футляр из теплого уголка за печкой.

Папа натер канифолью смычок, положил на плечо скрипку, потрогал струны и взглянул на Лору.

— Сыграй «Красавец Дун», — попросила Лора, и папа заиграл и запел:

Как смеет берег чудный Дун Цвести со щедростью такой...

Но замерзшие пальцы не слушались папу, и скрипка слегка фальшивила. Потом музыка стихла, потому что лопнула одна струна.

— У меня от мороза распухли пальцы, я не могу играть, — смущенно произнес папа, укладывая скрипку в футляр. — Убери ее до лучших времен, Лора.

— Я как раз хотела попросить тебя, Чарльз, чтобы ты мне помог, — сказала мама. Взяв у Мэри кофейную мельницу, она высыпала из ящичка муку, наполнила воронку зерном и вручила мельницу папе. — Надо намолоть еще муки, чтобы испечь хлеб к обеду.

Она достала из теплого места под печкой накрытую салфеткой миску с закваской, размешала, влила две чашки в кастрюлю, добавила соли, соды и муки, которую намололи Мэри и Кэрри. Потом взяла у папы мельницу и досыпала в кастрюлю все, что намолол папа.

— Теперь как раз хватит. Спасибо, Чарльз.

— Я, пожалуй, схожу к животным, пока еще не совсем стемнело, — отозвался папа.

— К твоему приходу обед будет готов.

Папа оделся и вышел из дома.

Лора прислушивалась к вою ветра, тупо уставившись в пустое окно. Хуже всего то, что папа не может играть на скрипке. Но если б она не попросила его поиграть, он бы, наверное, об этом не узнал.

Мама сидела в качалке у печки. К ней пристроилась Кэрри. Мэри, держа на руках Грейс, сидела напротив и, тихонько покачиваясь, пела:

Я спою тебе песню о крае, где нам Обещали приют для души. Волны вечности катят к его берегам, Возле них замирая в тиши.

Грустные протяжные звуки песни сливались с жалобным воем ветра, а в сгущавшихся вечерних сумерках вихрем кружился снег.

Утром метель прекратилась. Лора протерла в заледеневшем чердачном окне дырочку и сквозь нее увидела, что поземка низким облачком метет по голой коричневой улице.

— Мама! Мама! — крикнула она. — Я вижу землю!

— Да. Ночью ветром смело весь снег.

— Который час? То есть, я хотела сказать, какой теперь месяц? — сонно спросила Лора.

— Середина февраля, — отвечала мама.

Значит, весна ближе, чем Лора думала. Февраль — короткий месяц, а в марте зима кончится. Снова придет поезд, и у них будут белый хлеб и мясо.

— Мне так надоел черный хлеб, на который ничего не намазано, — сказала она.

— Не жалуйся, Лора, — быстро прервала ее мама. — Никогда не жалуйся, человек всегда должен быть доволен тем, что у него есть.

Лоре вовсе не хотелось жаловаться, она просто не знала, как объяснить, о чем она думает.

— Да, мама, — кротко пробормотала она и испуганно оглядела мешок с пшеницей в углу. В нем осталось так мало зерна, что он напоминал сложенную тряпку.

— Мама! — воскликнула она. — Ты хотела сказать... — Папа всегда говорил ей, что не надо ничего бояться. — Сколько у нас пшеницы?

— Я думаю, на сегодня хватит, — отвечала мама.

— А папа не может купить еще?

— Нет, Лора. В городе нет ни зернышка.

С этими словами мама аккуратно уложила на решетку духовки ломтики черного хлеба подсушиваться к завтраку.

Лора взяла себя в руки, подбодрилась и спросила:

— Значит, мы умрем с голоду?

— Конечно, нет, — сказала мама. — Если нам нечего будет есть, папа зарежет Эллен и телку.

— Нет! Нет! Не надо! — вскричала Лора.

— Успокойся, Лора, — сказала мама и пошла наверх за Грейс, а Мэри и Кэрри тем временем уже спускались вниз одеваться у печки.

Папа весь день возил сено и пришел домой только сказать, что перед ужином забежит на минутку к Фуллеру. Вернулся он с новостями.

— В городе ходят слухи, что где-то на юге или юго-востоке милях в двадцати отсюда один поселенец вырастил летом пшеницу. Говорят, он зимует в своей хижине на участке.

— Откуда это известно? — спросила мама.

— Это слух, но все так говорят. Кажется, этот слух пустил Фостер. Он говорит, что узнал об этом от одного человека, который работал на железной дороге. Прошлой осенью кто-то из пассажиров рассказал ему про поселенца, который засеял пшеницей десять акров и собрал по тридцать или сорок бушелей с акра. Триста бушелей пшеницы — и всего в каких-нибудь двадцати милях отсюда!

— Надеюсь, ты не собираешься участвовать в этой сумасбродной затее, Чарльз, — мягко ответила мама.

— Если ясная погода продержится несколько дней и выпадет достаточно снега, чтобы проехать на санях, то ничего особенного я в этом не вижу.

— Нет! — отрезала мама.

Папа удивленно на нее посмотрел. Девочки тоже посмотрели на маму. Они никогда не видели ее такой. Вид у нее был спокойный, но страшный.

— Говорю тебе — нет. Я не допущу, чтобы ты так рисковал, — тихо выговорила она.

— Но почему, Каролина?

— Хватит с тебя того, что ты все время возишь сено. Ты не поедешь разыскивать эту пшеницу.

— Если ты так настаиваешь, — миролюбиво отвечал ей папа. — Но...

— Никаких «но», — страшным голосом проговорила мама. — Я этого не допущу.

— Ну что ж, значит, не будем больше об этом говорить, — согласился папа.

Лора с Кэрри поглядели друг на друга. Они чувствовали себя так, словно у них над головами внезапно сверкнула молния, загремел гром, а потом так же внезапно гроза утихла. Мама дрожащими руками разливала чай.

— Прости, Чарльз, я нечаянно пролила.

— Ничего, отозвался папа. Он слил пролитый чай из блюдечка обратно в чашку. — Давненько я не наливал в блюдечко чай, чтобы его остудить.

— Боюсь, что печка гаснет, — сказала мама.

— Печка тут ни при чем. Просто становится холоднее.

— Ты все равно не можешь никуда уехать. Ведь некому будет кормить животных и возить сено.

— Ты права, Каролина, как всегда права, — успокоил ее папа. — Обойдемся тем, что у нас есть.

Папа глянул в тот угол, где лежал мешок с пшеницей, и молча пошел скручивать сено и кормить животных. Возвратившись на кухню, он сложил возле печки охапку сенных жгутов и, протянув к огню руки, чтобы погреться, спросил:

— Пшеница кончилась, Каролина?

— Да, Чарльз. У нас есть еще хлеб на завтрак.

— Картошка тоже кончается?

— Как-то сразу подошло все к концу, — отвечает мама. — Но у меня осталось еще шесть картофелин.

— Где молочное ведро? — спросил папа.

— Молочное ведро? — удивилась мама.

— Я на минутку схожу к соседям, и мне нужно молочное ведро.

Лора принесла ему молочное ведро и, не удержавшись, спросила:

— Разве в городе осталась хот одна дойная корова?

— Нет, Лора.

С этими словами папа вышел из кухни, и за ним захлопнулась передняя дверь.

* * *

Альманзо и Рой ужинали. Альманзо напек оладий и пересыпал их сахаром. Рой съел уже половину стопки оладий, а Альманзо приближался к концу своей. На столе стояла еще одна нетронутая высокая стопка из двух десятков оладий, с которых струйками стекал растопившийся сахар. В эту минуту в дверь постучали. Рой открыл дверь.

— Заходите, мистер Инглз! Садитесь к столу, отведайте наших оладий, — пригласил он.

— Спасибо, — отвечал папа. — Вы не продадите мне немного пшеницы?

— Мне очень жаль, но у нас больше ничего нет.

— Все продали?

— Да, все продали.

— Я бы вам хорошо заплатил.

— Зря я не привез еще вагон, — отозвался Рой. — Но все равно, поужинайте с нами. Манзо очень гордится своими оладьями.

Папа ничего не ответил. Он подошел к задней стене и приподнял висевшее на деревянной шпильке седло.

— Что вы делаете? — воскликнул Альманзо.

Папа прижал к стене край молочного ведра и вытащил из дырки шпильку. В ведро со стуком посыпалась струйка пшеницы.

— Я покупаю у вас пшеницу, ребята, — сказал папа.

— Послушайте! Это семенная пшеница. Я ее не продаю! — возмутился Альманзо.

— У нас в доме не осталось ни зернышка, и я решил купить немного пшеницы, пояснил папа.

Зерна продолжали сыпаться в ведро и, соскальзывая выраставшей в нем горки, тихонько позвякивали, ударяясь в жестяное ведро. Альманзо стоял и смотрел на папу, а Рой придвинул свой стул к стене, сел, засунул руки в карманы и с насмешливой улыбкой уставился на брата.

Когда ведро наполнилось, папа засунул шпильку обратно в дырку, плотно забил ее кулаком, а затем легонько простучал стену сверху вниз, слева направо и справа налево.

— У вас тут очень много пшеницы, — заметил он. — А теперь поговорим о цене. Сколько я вам должен?

— Откуда вы узнали, что там пшеница? — поинтересовался Альманзо.

— Эта комната внутри меньше, чем снаружи, — отвечал папа. — Она на добрый фут короче, и если прибавить еще два на четыре за счет косяков, получается пространство в шестнадцать дюймов. Каждый, у кого есть глазомер, сразу это увидит.

— Провалиться мне на этом месте! — воскликнул Альманзо.

— Я заметил, что в эту дырку вставлен сучок, когда вы сняли со стены седло в день охоты на антилоп, — сказал папа. — Вот я и решил, что у вас там зерно. Больше ничего из дырки высыпаться не может.

— Кто-нибудь еще про это знает?

— Насколько мне известно, никто, — отвечал папа.

— Послушайте, — сказал Рой. — Мы не знали, что у вас закончилась пшеница. Она принадлежит не мне, а Альманзо, но он не стал бы ее жалеть, видя, что кто-то умирал с голоду.

— Это семенная пшеница, — пояснил Альманзо. — И к тому же отборная. И никто не знает, привезут сюда зерно к весеннему севу или нет. Конечно, я не хочу смотреть, как люди голодают, но ведь можно съездить за пшеницей, которую вырастил тот поселенец, что живет к югу от города.

— К юго-востоку, как я слышал, — уточнил папа. — Я и сам подумывал о том, чтобы туда съездить, но...

— Вам нельзя ехать, — вмешался Рой. — Кто будет заботиться о вашей семье, если вас застигнет буря или... или вы задержитесь, или с вами еще что-нибудь случится?

— Но это не значит, что я не должен заплатить вам за эту пшеницу, — напомнил папа.

— Стоит ли соседям считаться из-за какого-то ведра пшеницы? — отмахнулся Альманзо. — Пожалуйста, берите её, мистер Инглз. А теперь садитесь и отведайте наших оладий, пока они еще не совсем остыли.

Однако папа настаивал. Наконец Альманзо сказал, что четверти доллара будет достаточно. Папа отдал ему деньги, после чего сел за стол и положил себе на тарелку несколько горячих, пропитанных сиропом оладий. Рой подцепил со сковородки поджаристый ломоть ветчины, положил его на папину тарелку, а Альманзо налил ему чашку кофе.

— Вы, ребята, и впрямь как сыр в масле катаетесь, — заметил папа.

Оладьи Альманзо были совсем не такие, как обыкновенные гречневые оладьи. Приготовленные по материнскому рецепту, он были легки, как пух, и насквозь пропитаны растопленным коричневым сахаром. А ветчину, приправленную сахаром, оказывается, коптили в дыму гикори на ферме Уайлдеров, в Миннесоте.

— Я уж и не припомню, когда мне доводилось так вкусно поесть, — закончил он. — Спасибо.

Они поговорили о погоде, об охоте и политике, о железной дороге и о сельском хозяйстве, а когда папа собрался домой, братья пригласили его заходить почаще. В шашки они не играли и потому не проводили время в лавках. Да и в доме у них было теплее.

— Теперь вы знаете дорогу, мистер Инглз. Приходите ещё, — гостеприимно заметил Рой. — Мы всегда будем рады вас видеть. Мы с Манзо уже надоели друг другу. Заходите в любое время, ремешок от задвижки у нас всегда висит снаружи!

— С удовольствием! — Папа хотел ещё что-то добавить, но остановился и прислушался.

Альманзо вышел вместе с ним на пронизывающий ветер. Над головой мерцали звезды, но с северо-запада на них быстро наступала густая темная туча.

— Опять начинается! — воскликнул папа. — Теперь долго никто по гостям ходить не станет. Двинусь-ка я поскорее к дому.

Когда он открывал дверь дома, в стену хлестнул порыв бури, поэтому никто не услышал, как он вошёл. Все спокойно сидели в темноте возле печки, только Лору начала бить дрожь. Услышав, как снова заревел ветер, она с тревогой подумала о папе.

— Я принес немного пшеницы, Каролина, — сказал папа, внезапно появляясь и ставя возле неё ведро.

Мама опустила руку и пощупала зерна.

— Ах, Чарльз, Чарльз! Я знала, что ты о нас позаботишься, но откуда ты её взял? Я думала, что в городе пшеницы больше не осталось.

— Я не знал наверняка, есть ли она, иначе бы тебе сказал. Я не хотел, чтобы ты на что-то надеялась, а потом разочаровалась в своих ожиданиях, — объяснил папа. — Я обещал никому не говорить, откуда взялась эта пшеница. Но ты не беспокойся, Каролина. Там есть ещё.

— Пойдемте, Кэрри и Грейс, я уложу вас в постель, — приободрившись, велела мама.

Вернувшись в кухню, она зажгла пуговичную лампу и наполнила зерном кофейную мельницу. Скрежет мельницы проводил Лору и Мэри по лестнице на холодный чердак. Он слышался до тех пор, пока его не заглушил вой снежной бури.

— Просто удивительно, что картофелин как раз хватило на всех, — порадовался папа.

Все медленно доедали последние картофелины вместе с кожурой. Пурга с ревом билась о стены дома. В окно едва пробивался бледный сумеречный свет, а печка с трудом разгоняла стужу.

— Я не хочу есть, папа. Правда, не хочу. — Лора отодвинула тарелку. — Доешь мою картофелину.

— Ты должна сама ее съесть, Лора, — мягко, но настойчиво сказал папа.

Лора давилась картошкой, которая остыла на холодной тарелке. Она отломила кусочек хлеба от своего ломтика, а остаток отложила в сторону. Только сладкий чай был по-настоящему вкусным. Лора вся закоченела и сидела, словно в полусне.

Папа снова надел шубу и шапку и пошел в пристройку скручивать жгуты.

— Девочки! Я постелю постели, а вы помойте посуду, оботрите печку, подметите и садитесь за уроки, — встрепенулась мама. — Когда вы всё выучите, я послушаю, как вы читаете, а на ужин я приготовила вам сюрприз!

Девочки отрешенно молчали, и только Лора пробормотала:

— Да, мама. Это будет чудесно.

Она вымыла посуду, подмела кухню, надела своё старое залатанное пальто и пошла в пристройку помогать папе. Всё казалось каким-то ненастоящим — всё, кроме бесконечной бури.

Вечером Лора начала читать наизусть стихи:

Пока продолжалась буря, Альманзо целыми днями думал. Он перестал шутить, а лошадей чистил и обтирал совершенно машинально. Он даже предоставил Рою печь оладьи, а сам сидел и задумчиво строгал палку.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он наконец.

— Наверно, о чём-то очень важном, судя по тому, сколько времени у тебя на это ушло, — отозвался Рой.

— Я думаю, что в этом городе есть люди, которые умирают с голоду, — заявил Альманзо.

— Да, пожалуй. Некоторые голодают, — согласился Рой, переворачивая оладьи.

— Я сказал: умирают с голоду! Взять хотя бы Инглзов, ведь их шестеро. Ты заметил, как он исхудал и какие у него глаза? Говорил, что у них кончилась пшеница. Ты подсчитывал, на сколько дней шестерым может хватить той малости, что он у нас купил?

— У него должны быть другие припасы.

— Они поселились здесь позапрошлым летом и не уехали дальше на Запад с продолжением железной дороги. Он взял здесь участок. А ты сам знаешь, что можно вырастить на дёрне за первое лето. И заработать тут негде.

— К чему ты клонишь? Собираешься продать свою семенную пшеницу?

— Ни за какие деньги! Если только найдётся способ её сохранить, — заявил Альманзо.

— Так что же ты хочешь сказать? — спросил Рой.

Альманзо пропустил его вопрос мимо ушей.

— Я думаю, Инглз не один попал в такую переделку, — продолжал он.

Потом медленно и аккуратно подсчитал съестные припасы, оставшиеся в городе к тому времени, когда остановились поезда, и назвал семьи, у которых, по его подсчётам, кончалось продовольствие. Потом вычислил, сколько времени потребуется для расчистки дороги после того, как прекратится пурга.

— Допустим, это будет в марте, — заключил он. — Надеюсь, я тебе ясно доказал, что людям придётся либо съесть всю мою пшеницу, либо умереть с голоду до того, как привезут продовольствие.

— Пожалуй, — согласился Рой.

— А вдруг вьюга продержится до апреля? Не забывай, что старик-индеец предсказал семь месяцев непогоды. Если до начала апреля поезда не пойдут и если сюда вовремя не доставят семенную пшеницу, мне придётся сохранить своё зерно, чтобы не лишиться будущего урожая.

— Похоже, что так оно и есть, — подтверди Рой.

— И в довершение всего, если к началу апреля поездов не будет, люди всё равно помрут с голоду. Даже если они съедят всю мою пшеницу.

— Так к чему ты клонишь?

— К тому, что кто-то должен привезти пшеницу, которая лежит на том участке южнее города.

Рой медленно покачал головой.

— Никто туда не поедет. Никто не станет рисковать своей жизнью.

Альманзо вдруг повеселел. Он пододвинул стул к столу, положил себе на тарелку дымящуюся стопку оладий и полил её патокой.

— А почему бы не попытать счастья? Чем чёрт не шутит!

— Сорок миль! Поехать в эти прерии искать иголку в стоге сена? Двадцать миль туда и двадцать обратно? Ты же сам знаешь — никто не может сказать, когда эта буря настигнет человека. С тех пор как она началась, ещё ни разу не было двух ясных дней подряд. Самое большее, что было — это полдня ясной погоды. Ничего из этого не выйдет, Манзо. С таки же успехом можно поиграть в снежки с преисподней.

— Кто-то должен это сделать, — рассудительно возразил ему Альманзо. — Я же тебе ясно доказал.

— Так-то оно так, да что толку?

— Убедись, что ты прав, и действуй, — повторил Альманзо слова отца.

— Поспешишь — людей насмешишь, — парировал Рой любимой поговоркой матери.

— Послушай, Рой, ты же лавочник. А фермер рискует. Он иначе не может, — отвечал Альманзо.

— Альманзо, — торжественно произнёс Рой. — Если я позволю тебе, дураку этакому, пропасть в этих прериях, что я скажу отцу и матери?

— Ты им скажешь, что ты тут ни при чём. Я свободный белый человек, и мне двадцать один год... или почти двадцать один. У нас свободная страна, и я свободен и независим. Я поступаю так, как считаю нужным.

— Не действуй сломя голову, — убеждал его Рой. — Сперва хорошенько подумай.

— Я уже подумал, — сказал Альманзо.

Рой замолчал. Братья спокойно сидели в комнате, согретой ровным теплом угольной свечки, под ярким светом лампы с жестяным рефлектором. Стены слегка подрагивали под ударами ветра, который завывал под стрехой, натыкался на углы дома и, ни на минуту не умолкая, ревел как водопад. Альманзо взял себе вторую стопку оладий.

Внезапно Рой положил нож и отодвинул тарелку.

— Одно мне ясно, — объявил он. — Ты не можешь пускаться в такую безумную поездку один. Если ты твёрдо решил ехать, я поеду с тобой.

— Да ты что! — воскликнул Альманзо. — Нам нельзя уезжать вдвоём!

Следующее утро выдалось тихим. Ярко светило холодное солнце, и в пристройке, где работали Мэри с Лорой, слышался только скрежет кофейной мельницы, ровный шум ветра и хруст сена. Девочки быстро замерзали. Скрутив два или три жгута, они мчались в кухню погреть руки над плитой.

Поддерживать огонь в печке удавалось с трудом — накрутить сразу столько жгутов, чтобы осталось время для стирки, у девочек не хватало сил. Поэтому мама решила отложить стирку, надеясь, что на следующий день потеплеет. Она стала помогать Мэри и Лоре, чтобы они могли по очереди сменять Кэрри у кофейной мельницы.

Папа вернулся только к концу дня и сел за стол, где его ждал кусок хлеба с чаем.

— Да, денёк выдался холодный, — заметил он.

В этот день он смог привезти только одни сани с сеном. Стога утонули в сугробах, и папе пришлось выкапывать сено из-под огромных снежных завалов. Свежий снег засыпал старую колею и до неузнаваемости изменил всё болото. Дэвид поминутно проваливался в скрытые под снегом ямы.

— Ты не отморозил себе нос, папа? — с тревогой спросила Грейс.

Чтобы отогреть нос и уши, папе пришлось натирать их снегом. Папа притворялся, будто от мороза нос у него становится всё длиннее и длиннее, а Грейс притворялась, будто она этому верит. Это у них была такая игра.

— Сегодня он у меня замерзал раз пять или шесть, — говорил папа, осторожно ощупывая свой распухший красный нос. — Если весна не скоро наступит, у меня вырастет такой же длинный нос, как у слона. И уши тоже.

Грейс весело засмеялась.

После еды папа накрутил побольше жгутов, чтобы хватило до позднего вечера. Животных он сегодня накормил пораньше, когда ставил Дэвида в хлев. Ещё не совсем стемнело, и он сказал, что сходит в лавку Бредли поглядеть, как играют в шашки.

— Конечно, сходи, Чарльз. А почему бы тебе и самому не поиграть?

— Понимаешь, эти холостяки всю зиму только и делают, что играют в шашки и в карты, — отвечал папа. — Я с ними тягаться не могу. Поэтому я только наблюдаю, и по правде говоря, нет ничего занимательнее, как следить за хорошими игроками.

Вскоре папа вернулся и сказал, что из-за холода в шашки сегодня никто не играет. Но зато есть новости.

— Альманзо Уайлдер и Кэп Гарленд едут за той пшеницей, что находится к югу от города.

Лицо у мамы застыло, а глаза так широко раскрылись, словно она увидела что-то очень страшное.

— А это далеко? — спросила она.

— Никто точно не знает, — отвечал папа. — И никто точно не знает, где этот участок находится. Есть только слух, что какой-то поселенец где-то там в прошлом году вырастил пшеницу. Никто никакой пшеницы в городе не продавал. Если он жив и если у него была пшеница, значит, она ещё там. Фостер говорит, что кто-то рассказывал ему, будто этот поселенец зимует на своём участке. Ребята хотят попытаться его найти. Лофтус дал им денег, чтобы они купили столько, сколько смогут увезти.

Грейс возилась у папы на коленях, стараясь залезть повыше, чтобы пальчиком измерить его нос. Папа рассеянно поднял её, но даже маленькая Грейс поняла, что сейчас не время для шуток. Она испуганно посмотрела на папу, потом на маму и притихла.

— Когда они выезжают? — спросила мама.

— Завтра утром. Сегодня они сделали сани для Кэпа Гарленда. Уайлдеры хотели ехать вдвоём, но потом решили, что одному надо остаться на случай, если второй попадёт в пургу.

Некоторое время все молчали.

— Надеюсь, всё будет в порядке, — сказал папа. — Если ясная погода продержится, ничто не помешает им ехать. А такая погода вполне может продержаться дня два или три. Впрочем, никто точно не знает.

— В том-то и беда, что никто не знает, — заметила мама.

— Если всё пойдёт хорошо, до весны нам пшеницы хватит. Конечно, если она там есть и если они её найдут.

Ночью Лора почувствовала какой-то толчок, потом завыла пурга. Передышка длилась всего один короткий день. Завтра никто не сможет поехать на поиски пшеницы.

На третью ночь Альманзо разбудила тишина. Буря прекратилась. Он протянул руку за жилетом, висевшим на стуле, достал часы, зажёг спичку и увидел, что уже почти три часа.

Холодными и тёмными зимними утрами ему всё ещё недоставало отца, который дома приходил его будить. Теперь он должен сам вылезать на холод из-под тёплых одеял. Должен сам зажигать фонарь, размешивать в печке уголь, разбивать лёд на поверхности ведра с водой, и сам решать — позавтракать или оставаться голодным. Зимой в три часа утра его ничуть не радовала мысль о том, что он свободен и независим.

Впрочем, стоило ему встать и одеться, как раннее утро начинало нравиться ему больше, чем любое другое время суток. Воздух был свежий, на востоке низко над горизонтом сияла утренняя звезда. Температура была двадцать три градуса ниже нуля, дул ровный ветер. День обещал быть ясным.

Когда он проезжал на санях по Главной улице, солнце ещё не взошло, но утренняя звезда померкла в поднимавшейся кверху волне света. На фоне бесконечной заснеженной прерии чернел дом Инглзов. За ним, на Второй улице стояли два хлева с сеном. Рядом с домами они казались совсем маленькими. Ещё дальше теплился огонёк в кухонном окне домика Гарлендов. На санях, запряжённых Гнедым мерином, выезжал со двора Кэп Гарленд.

Кэп помахал Альманзо, и тот в ответ с трудом поднял руки в толстых шерстяных рукавах. Лица у обоих были закутаны шарфами. Разговаривать было не о чем. План они составили ещё три дня назад, до начала последней пурги. Альманзо, не останавливаясь, поехал вперёд, и Кэп на своём Гнедом свернул на Главную улицу вслед за ним.

В конце короткой улицы Альманзо повернул к юго-востоку, чтобы пересечь горловину Большого Болота в самом узком месте. На холодном бледно-голубом небе вставало солнце. Земля до самого края далёкого горизонта была покрыта снегом. Сугробы с одной стороны отливали розовым, а на другой их стороне лежали голубоватые тени. Дыхание лошади окутывало ей голову облачком белого пара.

Слышались лишь топот подков Принца по твёрдому снегу и скрип саней. На волнистом снегу не было ни единой санной колеи, ни единого отпечатка кроличьей или птичьей лапки. Не было никаких следов дороги; никаких признаков того, что хоть одно живое существо когда-нибудь проходило по этим обледенелым снежным полям, которые казались чужими и незнакомыми. Ветер избороздил снег крошечными волнами. На склоне каждой волны синела тонкая бледная тень, а над каждым твёрдым гладким гребнем роились лёгкие облачка снежной пыли.

Было что-то коварное в блеске этого бесконечного моря, где дрожала каждая тень, а снежная пыль обманывала глаз, тщетно пытавшийся отыскать затерянные вехи. Альманзо силился понять, в какую сторону направиться, но всё казалось таким неверным и зыбким, что он подумал: «Да, придётся нам ехать куда глаза глядят и как Бог на душу положит!»

Он догадался, что приближается к горловине болота где-то возле того места, откуда они с Роем летом возили сено. Если он не ошибся, то под санями будет плотно утрамбованный снег и минут через пять, а то и раньше, он снова очутится на надёжной твёрдой земле. Он оглянулся. Кэп придержал своего Гнедого и на безопасном расстоянии осторожно следовал за ним. И вдруг Принц ни с того ни с сего провалился в яму.

— Стой! — через толстый шарф заорал Альманзо, стараясь, чтобы его голос при этом звучал спокойно и ровно. Из воздушного кармана, образовавшегося под переплетённым клубком травы, торчала только голова лошади. Сани катились вперёд — их ведь не затормозить, — но чудом вовремя остановились.

— Тихо, Принц, тихо. Стой спокойно, — приговаривал Альманзо, крепко натягивая вожжи.

Он соскочил с саней и отсоединил оглоблю от цепи, прикреплённой к полозьям. Кэп Гарленд подъехал к нему. Альманзо подобрался к торчавшей из снега голове Принца и, проваливаясь в снег и спутанную мёртвую траву, взял в руки поводья.

— Спокойно, Принц, спокойно, старина, — повторял он, потому что возня в снегу испугала лошадь.

Потом он утрамбовал снег так плотно, чтобы Принц согласился на него ступить. Держа Принца под уздцы, он тащил его вперёд, пока лошадь сильным рывком не выбралась из ямы. После этого Альманзо удалось вывести Принца на твёрдый снег. Он довёл лошадь до саней Кэпа и отдал ему вожжи.

По светлым глазам Кэпа было видно, что он смеётся под своим шарфом.

— Здорово ты с этим справился, — одобрительно заметил Кэп.

— Подумаешь, ничего особенного, — отозвался Альманзо.

— Славный денёк для прогулки! — иронически заметил Кэп.

— Да, — согласился Альманзо, — утро что надо!

Альманзо оттащил свои сани от огромной дыры, которую они с Принцем проделали в снегу. Ему очень нравился Кэп Гарленд. Весёлый и добродушный, Кэп был, однако, из тех, кому палец в рот не клади. Когда у Кэпа были причины выйти из себя, глаза у него сужались и блестели таким зловещим блеском, что мало кто отваживался ему перечить. Альманзо однажды видел, как перед ним отступил самый задиристый грубиян-железнодорожник.

Альманзо достал свёрнутую кольцом верёвку и привязал её к цепи саней. Второй конец он привязал к оглобле Принца и вывел сани на твёрдый снег. Потом он запряг Принца, свернул верёвку и поехал дальше.

Кэп Гарленд двинулся вслед за ним. Он был всего на месяц моложе Альманзо. Обоим было по девятнадцать лет. Но Альманзо уже зарегистрировал свой участок, поэтому Кэп думал, что ему больше двадцати одного года, и относился к нему с должным уважением. А Альманзо принимал это как должное.

Он всё время держался направления к солнцу, пока не убедился, что пересёк Большое Болото. Тогда он повернул на юг в сторону озёр-близнецов Генри и Томпсон.

Теперь снежные равнины были окрашены только одной краской — бледным отражением голубого неба. Всё кругом сверкало и искрилось. Этот блеск, проникая сквозь узкую щель между шапкой и шарфом, больно слепил прищуренные глаза Альманзо. С каждым вдохом и выдохом из носа вырывалась и снова втягивалась в него колючая ледяная изморозь.

Руки у него так окоченели, что он уже не чувствовал поводьев, и ему приходилось перекладывать их из одной руки в другую, а свободной рукой колотить себя по груди, чтобы разогнать кровь.

Когда у него застывали ноги, он соскакивал с саней и бежал рядом с ними. Сердце бешено билось, гоня тёплую кровь в ноги, пока они не согревались и не начинали гореть и чесаться. Тогда он снова забирался в сани.

— Гимнастика здорово греет! — крикнул он Кэпу.

— Пусти к печке погреться! — отвечал тот, в свою очередь соскакивая с саней, чтобы пробежаться.

Так они продвигались вперёд то на санях, то бегом, колотя руками по груди, то снова вскакивали в сани, а их лошади быстро бежали по снегу.

— И долго мы будем так бегать? — шутливо осведомился Кэп.

— Пока не найдём пшеницу или пока не замёрзнет сам ад! — отвечал Альманзо.

Время шло. Поднялось солнце, но солнечный свет, казалось, обжигал сильнее ветра. На небе не было ни облачка, а мороз всё крепчал.

Принц снова провалился в какое-то незнакомое болотце. Кэп догнал Альманзо и остановился. Альманзо распряг Принца, вывел его на твёрдый снег, обвёл сани вокруг ямы и снова впряг в них лошадь.

— Ты не видишь где-нибудь Одинокий Тополь? — спросил он Кэпа.

— Нет. Но я на свои глаза не полагаюсь, — отвечал Кэп. От яркого солнца у него перед глазами беспрестанно мелькали чёрные точки.

Они размотали шарфы и стёрли с покрасневших лиц ледяную корку. Кругом до самого горизонта не было ничего, кроме сверкающего снега и пронизывающего ледяного ветра.

— Пока нам везло. Всего два раза провалились, — сказал Альманзо.

Он влез в сани, тронул с места и услышал крики Кэпа. Гнедой провалился в снег.

Кэп его откопал, обвёл сани вокруг ямы и снова впряг их в лошадь.

— Гимнастика здорово греет! — напомнил он Альманзо.

С гребня ближайшего низкого пригорка они увидели голый чёрный Одинокий Тополь. Близнецы-озёра и заросли низких кустов на перешейке между ними были покрыты снегом, и только голая верхушка одинокого дерева возвышалась среди белой пустыни.

Разглядев его, Альманзо быстро повернул на запад, чтобы держаться подальше от болот. На высоких берегах снег был твёрдый и плотный.

Вскоре Одинокий Тополь скрылся из виду, и кругом опять не осталось ничего, кроме бесконечной белой пустоты. Никто не знал, где живёт поселенец, который вырастил пшеницу. Никто даже не был уверен, что он всё ещё здесь. Может, на зиму куда-нибудь перебрался. А может, такого человека и вовсе никогда не было. Просто пустили слух, будто кто-то, кто жил где-то в округе, вырастил пшеницу.

Одна волна замёрзшего снежного моря была как две капли воды похожа на другую. Одинаковые низкие степные холмы, с гребней которых мела поземка, уходили в бесконечную даль. Солнце медленно поднималось, а мороз усиливался.

Не было слышно ничего, кроме стука копыт и скрипа полозьев, не оставлявших следа на твёрдом обледенелом снегу, да тихого посвиста ветра, бившего в борта саней.

Временами Альманзо оглядывался на Кэпа, и тот качал головой в ответ. На холодном небе не было видно ни малейшего дымка. Маленькое холодное солнце, казалось, неподвижно застыло на месте. Однако оно всё её поднималось. Тени укорачивались, снежные волны и степные холмы становились более плоскими. Унылая белая пустыня, казалось, постепенно выравнивалась.

— До каких пор мы будем ехать? — крикнул Кэп.

— До тех пор, пока не найдём эту пшеницу! — отозвался Альманзо. Но и он тоже спрашивал себя: есть ли на самом деле пшеница в этой бесконечной пустыне?

Солнце теперь стояло в зените, прошло полдня. На северо-западе ничто не сулило угрозы, но затишье между двумя снежными бурями навряд ли продлится больше одного дня.

Альманзо понимал, что надо поворачивать обратно. Он совсем закоченел и, соскочив с саней, побежал рядом. Ему не хотелось возвращаться в голодный город с пустыми санями.

— Сколько мы, по-твоему, проехали? — поинтересовался Кэп.

— Миль двадцать — не меньше, — предположил Альманзо. — Может, лучше повернуть назад?

— Держись до последнего! — подбодрил его Кэп.

Путники огляделись. Они стояли на высоком плато, и если бы внизу воздух не был окутан дымкой от переливающейся на солнце поземки, перед ними открылся бы вид на двадцать миль вокруг. Но степные холмы, которые под высоким солнцем казались равниной, скрывали оставшийся на северо-западе город. Небо на северо-западе всё ещё было ясным.

Продолжая топать ногами и колотить себя руками по груди, Кэп и Альманзо окинули взглядом белую пустыню с запада на восток, потом на юг, но сколько видел глаз, нигде не было ни струйки дыма.

— В какую сторону поедем? — спросил Кэп.

— Не всё ли равно, — отозвался Альманзо.

Они снова сняли заиндевевшие от дыхания шарфы. Замёрзшую кожу саднило, а на шарфах не осталось чистого места, чтобы оттереть лицо.

— Как твои ноги? — спросил Альманзо.

— Пока молчат. Вроде ничего. Надо бегать, — отозвался Кэп.

— Да, — согласился Альманзо. — Если они не согреются, придётся остановиться и растереть их снегом. Давай поедем по этой возвышенности на запад. Если там ничего не найдём, вернёмся на юг.

— Ладно.

Послушные лошади перешли на рысь, а Кэп и Альманзо побежали рядом с санями.

Возвышенность кончилась раньше, чем они ожидали. Снежное поле спустилось вниз и перешло в плоскую впадину, которая была скрыта за холмом. Похоже, здесь было болото. Альманзо велел Принцу идти помедленнее, сел на сани и внимательно осмотрел местность. Плоская впадина уходила на запад, и чтобы её объехать, надо было повернуть назад вдоль возвышенности. Вдруг над сугробами по ту сторону болота он увидел серо-коричневое пятнышко. Остановив Принца, он крикнул:

— Эй, Кэп! Погляди, похоже, что это дым!

Кэп смотрел в ту же сторону.

— Ясно, дым! Он из сугроба поднимается! — крикнул он в ответ.

— Так и есть — дым! Там какая-то хижина!

Чтобы добраться до этой хижины, пришлось пересечь болото. Они так торопились, что Кэп поехал рядом с Альманзо, и его Гнедой провалился в снег. Такой глубокой ямы им ещё не попадалось. Вокруг были сплошные воздушные карманы, скрытые под снегом. Сколько Альманзо с Кэпом ни старались вызволить оттуда Гнедого, он всё время проваливался в яму. Когда им наконец удалось вытащить его на твёрдый уступ и осторожно двинуться вперёд, тени уже ползли на восток.

Тонкий дымок и в самом деле поднимался из длинного сугроба, а на снегу не было видно никаких следов. Однако, вернувшись на южный склон, они увидели, что к отверстию в снежной стене прорыта тропинка. Они подъехали к ней, остановились и принялись кричать.

В ответ на крики дверь отворилась, и перед ними появился человек. От изумления он застыл на месте. У него были длинные волосы, а всё лицо заросло густой бородой.

— Хелло! Хелло! — воскликнул он. — Заходите! Заходите! Откуда вы приехали? Куда вы едете? Да заходите же! Сколько времени вы можете тут оставаться? Идите сюда! — в страшном волнении выкрикивал он, не дожидаясь ответа.

— Мы должны сперва позаботиться о лошадях, — предупредил Альманзо.

Человек накинул куртку и вышел к ним.

— Сюда, поезжайте за мной. Откуда вы, ребята?

— Мы только что из города, — отвечал Кэп.

Человек подошёл к отверстию в другом сугробе. Распрягая лошадей, они представились, а он сказал, что его фамилия Андерсон. Они завели лошадей в тёплую дерновую конюшню, уютно устроенную под сугробом.

Заднюю часть конюшни отделяла загородка. На столбах висела дощатая дверь, а из щелей между досками сыпалось зерно. Альманзо и Кэп с улыбкой переглянулись.

Они напоили Принца и Гнедого водой из колодца, накормили их овсом и оставили возле кормушки с сеном рядом с вороными конями Андерсена. Потом Андерсон привёл их в свой дом под сугробом.

Потолок единственной низкой комнаты был сложен из шестов, покрытых сеном и сгибавшихся под тяжестью снега. Стены были выложены дёрном. Чтобы в доме стало светлее, Андерсон оставил дверь приоткрытой.

— С прошлой пурги я ещё не успел откопать окно, — пояснил он. — Снег валится с северо-западного склона и накрывает дом. Зато у меня так тепло, что много топлива мне не требуется. Дерновые дома — самые тёплые.

В комнате и впрямь было тепло. Из чайника, стоявшего на печке, шёл пар. Обед Андерсона стоял на грубом столе, прибитом к стене. Он пригласил их пообедать вместе с ним. Он не видел ни одной живой души с самого октября, когда в последний раз ездил в город за припасами на зиму.

Альманзо с Кэпом сели за стол и до отвала наелись вареных бобов, лепёшек и повидла из сушёных яблок. От горячей еды и кофе они согрелись, а ноги у них оттаяли и начали гореть. Значит, они не успели их отморозить. Альманзо намекнул Андерсону, что им хотелось бы купить у него пшеницы.

— Я её не продаю, — решительно заявил Андерсон. — Весь урожай я храню на семена. Зачем вам пшеница в такое время года?

Пришлось рассказать ему, что поезда не ходят и люди в городе голодают.

— Там есть женщины и дети, которые с самого Рождества ни разу досыта не поели, — сказал ему Альманзо. — Им надо доставить хоть немного припасов, чтобы до весны они не померли с голоду.

— Это не моё дело, — возразил Андерсон. — Никто не может отвечать за людей, у которых не хватило ума позаботиться о самих себе.

— Никто не думает, что это ваше дело, — ответил Альманзо. — И никто не просит вас давать им что-то даром. Мы заплатим вам столько, сколько платят на элеваторе — восемьдесят два цента за бушель, и избавим вас от необходимости везти её на продажу в город.

— У меня нет пшеницы на продажу, — повторил Андерсон, и Альманзо понял, что он от своих слов не отступится.

В эту минуту в дом вошёл Кэп Гарленд с сияющей улыбкой на покрасневшем от ледяного ветра лице.

— Мы были с вами откровенны, мистер Андерсон. Мы выложили свои карты на стол. Люди в городе должны получить часть вашей пшеницы или умереть с голоду. Конечно, они готовы вам заплатить. Сколько вы хотите?

— Я не хочу наживаться на чужом несчастье, ребята, — отвечал Андерсон. — Я не хочу продавать эту пшеницу. Это семена на будущий год. Если б я хотел продать эту пшеницу, я бы ещё осенью её продал.

— Мы дадим вам по доллару за бушель, — быстро решил Альманзо. — На восемнадцать центов выше рыночной цены. И не забывайте, что мы сами отвезём её на место.

— Я не продам семенную пшеницу, — повторил Андерсон. — Я должен будущим летом собрать урожай.

Альманзо задумчиво произнёс:

— При желании человек всегда может купить семена. Все местные жители так и сделают. Вы просто выбрасываете чистую прибыль в восемнадцать центов за бушель сверх рыночной цены, мистер Андерсон.

— Почём я знаю, что железная дорога доставит зерно вовремя? — спросил Андерсон.

— Уж если на то пошло, мистер Андерсон, почём вы знаете, что вам удастся собрать урожай? Допустим, вы откажетесь продать нам эту пшеницу и посеете её. Её с таким же успехом может побить градом или сожрать саранча.

— Да, это верно, — согласился тот.

— Единственная надёжная вещь — это деньги у вас в кармане, — заметил Альманзо.

Андерсон медленно покачал головой.

— Нет, я её не продам. Я чуть не сломал себе хребет, распахивая эти сорок акров. Я сохраню своё зерно для посева.

Альманзо с Кэпом переглянулись. Альманзо вынул из кармана бумажник.

— Мы заплатим вам по доллару с четвертью за бушель. Наличными. — Он выложил деньги на стол.

Андерсон заколебался, но отвёл глаза от стопки с деньгами.

— Не сули журавля в небе, а отдай синицу в руки, — заметил Кэп.

Андерсон невольно ещё раз взглянул на ассигнации. Потом откинулся на спинку стула и задумался. Потом почесал себе затылок.

— Ладно, — проговорил он наконец. — Вместо пшеницы я, пожалуй, посею немного овса.

Альманзо и Кэп молчали. Они понимали, что он колеблется, и если он сейчас решит, что продавать не надо, то уже не переменит своего решения. Наконец он всё-таки решился.

— Пожалуй, я продам вам по этой цене шестьдесят бушелей.

Альманзо с Кэпом быстро встали из-за стола.

— Пошли грузить! — воскликнул Кэп. — Нам далеко ехать.

Андерсон стал уговаривать их заночевать, но Альманзо согласился с Кэпом.

— Спасибо за приглашение. Нам пора, завтра навряд ли будет хорошая погода, а сейчас уже больше двенадцати. Мы едва успеем добраться засветло.

— Но пшеница у меня не в мешках, — заметил Андерсон.

Альманзо сказал, что мешки они принесли с собой. Они быстро прошли в хлев, и Андерсон помог им пересыпать пшеницу из закромов в мешки по два бушеля каждый и уложить их в сани. Они спросили Андерсона, где лучше пересечь в болото, но он этой зимой ни разу не ездил в город и не мог точно указать им дорогу.

— Лучше вам всё же заночевать здесь, — повторил он, но они попрощались и двинулись в путь.

Выбравшись из-под защиты высоких снежных валов, они очутились на пронизывающем ледяном ветру. Не успели они сделать и шагу, как Принц сразу же провалился в воздушную яму. Гнедой, стараясь обойти опасное место, тоже внезапно с громким ржанием ушёл под снег.

Он так страшно ржал, что Альманзо с трудом успокоил Принца. Тут он увидел, как Кэп, вцепившись в уздечку, из всех сил старается удержать Гнедого, который так бешено дёргается, что вот-вот затащит сани в яму. В конце концов сани опрокинулись на самом краю ямы и часть мешков соскользнула в снег.

— Ну как? — спросил Альманзо, когда Гнедой немного успокоился.

— Ничего! — отвечал Кэп.

Некоторое время оба распрягали своих лошадей, провалившихся в снег и запутавшихся в прошлогодней траве. Барахтаясь и стараясь утрамбовать сыпучий грунт, они в конце концов выбрались на поверхность, успев промёрзнуть до костей и покрывшись толстым слоем снега.

Потом они впрягли обеих лошадей в сани Альманзо, разгрузили сани Кэпа, оттащили их от ямы и снова взвалили на них тяжёлые стодвадцатипятифунтовые мешки. Затем, кое-как управляясь окоченевшими пальцами с затвердевшей от холода сбруей, они запрягли каждую лошадь в свои сани, и Альманзо опять осторожно двинулся через предательское болото.

Принц провалился снова, но Гнедой, к счастью, остался на поверхности. С помощью Кэпа Принца удалось быстро вытащить, и оба без особых хлопот добрались до возвышенности. Там Альманзо остановился и спросил Кэпа:

— Как ты думаешь, поедем назад по той же дороге?

— Нет! — возразил Кэп. — Двигай прямо к городу. Нельзя терять время.

Копыта лошадей и полозья не оставили никаких следов на твёрдой снежной корке. Виднелись только ямы, в которых они проваливались.

Альманзо повернул на северо-запад и поехал по широкой покрытой снегом прерии. Единственным проводником была его собственная тень. Один холм как две капли воды походил на другой, одно болото отличалось от другого только размерами. Если спуститься в низину, можно провалиться, застрять в снегу и потерять время. Если ехать по гребням возвышенностей, путь удлинится на несколько миль.

Лошади начали уставать. Они боялись снова провалиться в незаметные ямы и от страха уставали ещё больше. Временами они всё-таки проваливались под тонкий снежный наст, и тогда Альманзо с Кэпом распрягали их, выкапывали из снега и снова запрягали.

Сани медленно тащились навстречу ледяному ветру, с трудом волоча за собой тяжёлый груз, лошади плелись шагом, и Альманзо с Кэпом могли без труда бежать рядом с санями. Стараясь согреться, они изо всех сил топали ногами и колотили себя по груди.

Стало холоднее. Топая по снегу, Альманзо уже не чувствовал под собой ног. Рука, державшая вожжи, так застыла, что пальцы не разжимались. Он набросил вожжи на плечи, чтобы освободить себе руки и в такт шагам бил себя по груди, чтобы разогнать кровь.

— Эй, Уайлдер! Тебе не кажется, что ты держишь слишком прямо на север?

— Почём я знаю? — крикнул ему в ответ Альманзо.

Они медленно плелись дальше. Принц снова провалился и, опустив голову, ждал, пока Альманзо выпряжет его из саней, утрамбует снег, вытащит его наверх и снова запряжёт в сани. Они поднялись на возвышенность, объехали одно болото, спустились вниз, чтобы объехать другое, и Принц опять провалился в яму.

— Хочешь, я поеду впереди? — предложил Кэп, когда Альманзо снова запряг Принца. — Тебе с Принцем будет полегче.

— Ладно, — согласился Альманзо.

После этого они сменяли друг друга всякий раз, как передняя лошадь проваливалась в снег. Солнце стояло уже низко, и на северо-западе сгущалась дымка.

— Вон с того холма мы должны увидеть Одинокий Тополь. — Альманзо указал вперёд.

— Да, наверно, — отвечал Кэп.

Однако когда они взобрались на склон, впереди по-прежнему не было видно ничего, кроме всё той же бесконечной снежной равнины и густой дымки на северо-западе. Поглядев на эту дымку, Альманзо с Кэпом подбодрили лошадей и двинулись дальше. Но теперь они держались поближе друг к другу.

Когда на северо-востоке показалась голая верхушка Одинокого Тополя, на холодном небе разгорался алый закат. А на северо-западе у самого края горизонта была ясно видна тёмная туча — вестник новой пурги.

— Похоже, она висит на месте. Я уже давно за ней наблюдаю, — сказал Кэп. — Но нам теперь надо забыть про холод и сесть в сани.

— Да, пожалуй, мне тоже не мешает отдохнуть, — согласился Альманзо.

Забравшись в сани, они поехали дальше, прерывая молчание лишь для того, чтобы подбодрить усталых лошадей. Кэп ехал впереди, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в ложбины, держась прямо против ветра, не останавливаясь до тех пор, пока Гнедой снова не проваливался под снежный наст.

Альманзо ехал так близко от Кэпа, что не успел обойти скрытую воздушную яму. Он быстро отвернул в сторону, но Принц провалился рядом с Гнедым. Вся снежная корка треснула, и сани Альманзо со всем грузом перевернулись и рухнули на рыхлый снег в сухую траву.

Пока Кэп помогал ему выкапывать сани и вытаскивать мешки, постепенно стемнело. Снег светился снежным сиянием. Ветер утих, и в темнеющей тишине не было ни малейшего дуновения. Над головой, на востоке и на юге засверкали звёзды, но у западного и северного краёв горизонта стояла чёрная туча. Она разрасталась, постепенно поглощая звёзды.

— Сейчас начнётся, — произнёс Кэп.

— Мы уже почти дома, — отвечал Альманзо, погоняя Принца.

Кэп не отставая следовал за ним. На тускло мерцающем снегу он со своими санями казался бесформенной движущейся тенью.

Позади поднималась чёрная туча, и одна за другой гасли звёзды.

Альманзо и Кэп тихонько подбадривали измученных лошадей. Им надо было ещё пересечь горловину Большого Болота. Теперь они больше не видели ни возвышенностей, ни ложбин. Путь им освещал только бледный снег да слабое сияние звёзд.

Весь день, что бы Лора ни делала — молола в мельнице пшеничные зёрна или скручивала жгуты из сена, — все её мысли были о том, как Кэп Гарленд и младший Уайлдер едут по пустым снежным полям в поисках пшеницы для города.

После обеда, когда они с Мэри вышли на задний двор подышать свежим воздухом, Лора с тревогой посмотрела на северо-запад, страшась увидеть на горизонте узкую полоску тьмы — верный признак надвигающейся бури. На небе не было ни облачка, но всё равно солнце не внушало ей доверия. Оно было каким-то уж очень ярким, а тихая бескрайняя прерия, покрытая сверкающим снегом, казалось, затаило угрозу. Лору охватил озноб.

— Пойдём домой, Лора, — позвала Мэри. — Это солнце слишком холодное. Ты видишь тучу?

— Никакой тучи нет, — Успокоила её Лора. — Но эта погода мне не нравится. Воздух кажется каким-то свирепым.

— Воздух — это всего лишь воздух. Ты, наверно, хочешь сказать, что он холодный, — возразила Мэри.

— Никакой он не холодный. Он свирепый! — отрезала Лора.

Они вернулись в кухню через дверь пристройки. Мама штопала папин носок. Подняв глаза на девочек, она заметила:

— Вы слишком скоро вернулись. Вам надо бы как следует надышаться свежим воздухом, покуда снова не начнётся метель.

В дверях показался папа. Мама отложила работу и вынула из духовки каравай чёрного хлеба, а Лора налила в миску жидкую рыбную подливку.

— Сегодня у нас опять подливка. Хорошо! — произнёс папа, садясь за стол. Перетаскивая сено на морозе, он сильно проголодался, и при виде еды у него заблестели. — Никто, кроме мамы, не умеет печь такой прекрасный хлеб, — добавил он, — и нет ничего вкуснее подливки из трески. — От его слов грубый хлеб и каша из пшеничной муки с кусочками солёной рыбы превратились в праздничное угощение.

— Ребятам повезло с погодой, — заметил он. — Я видел то место, где одна лошадь провалилась в Большое Болото, но они её запросто вытащили.

— Ты думаешь, они благополучно вернутся, папа? — робко спросила Кэрри.

— Почему же нет? Лишь бы погода продержалась.

После еды папа отправился в хлев. Когда он вернулся, солнце уже скрылось и стало темнеть. Он вошёл в дом через переднюю дверь. Значит, он успел зайти в лавку узнать новости. По его виду все поняли, что ничего хорошего он не узнал.

— Опять будет буря, — сообщил папа, вешая на крючок шубу и шапку. — На нас быстро надвигается туча.

— Они всё ещё не вернулись? — спросила мама.

— Нет.

Мама молчала, покачиваясь в качалке. Все молча сидели в сгущавшихся сумерках. На коленях у мамы уснула Грейс. Остальные придвинули стулья поближе к печке. Внезапно задрожал дом и раздался рёв и вой ветра.

Папа со вздохом встал.

— Ну вот, снова началось!

Потом он вдруг вскочил и заходил по комнате, размахивая сжатым кулаком, словно грозил надвигавшемуся урагану.

— Вой! Реви! Чёрт бы тебя побрал! тебе до нас не добраться! Ты всю зиму старался, но мы тебе не поддались. Скоро придёт весна, а мы по-прежнему будем здесь!

— Чарльз, Чарльз, успокойся, — тихо сказала мама. — Это всего лишь пурга. Мы к ней почти привыкли.

Папа снова опустился на стул.

— Это, конечно, глупо с моей стороны, Каролина, — спустя некоторое время произнёс он. — Мне вдруг показалось, что это не ветер, а живое существо, которое хочет нас погубить.

— Да, иногда и впрямь так кажется, — согласилась мама.

— Всё было б ничего, если б я только смог поиграть на скрипке, — пробормотал папа, глядя на свои потрескавшиеся, одеревеневшие от работы руки, смутно видневшиеся в свете огня, который пробивался сквозь щели в печной дверке.

Раньше папа в тяжёлую минуту всегда играл на скрипке, а теперь никто не мог играть для него. Лора пыталась подбодрить себя словами папы: они все вместе, и им ничто не угрожает. Но ей хотелось что-нибудь для него сделать. И вдруг она вспомнила: «Мы здесь собрались»! Это же припев к «Песне освобождённых людей»!

— Мы можем спеть! — воскликнула она и начала напевать мелодию.

Папа встрепенулся.

— Правильно, Лора! Только ты слишком высоко взяла. Попробуй на полтона ниже.

Лора начала снова. Ей стал подпевать папа, а за ним и все остальные:

Альманзо показалось, что они уже пересекли горловину Большого Болота. Он не мог точно определить, где они находятся, и видел перед собой только Принца и медленно движущиеся нагруженные сани. А впереди — темнота, словно густым туманом окутавшая плоскую белую равнину. Далеко-далеко на самом краю этой равнины мерцали звёзды. Чёрная туча, быстро поднимаясь вверх по небу, беззвучно поглощала звёзды.

— Как ты думаешь, мы уже переехали Большое Болото? — крикнул он Кэпу, совсем забыв, что нет нужды кричать, потому что ветер утих.

— Не знаю. Почему ты думаешь, что мы его переехали?

— Мы не проваливаемся, — сказал Альманзо.

— Она идёт очень быстро, — сказал Кэп, имея в виду надвигающуюся бурю.

Обсуждать это было бесполезно. Альманзо снова подбодрил Принца и поплёлся дальше, топая на ходу ногами, но почти не чувствуя толчков, потому что ноги ниже колен совсем одеревенели. Каждый мускул его тела сжался от холода, и от этого сводило челюсти и всё внутри болело. Он хлопал себя онемевшими руками.

Принц тянул изо всех сил. Поверхность казалась ровной, но на самом деле они взбирались вверх по склону. Ямы, в которую Принц провалился на Большом Болоте утром, они так и не увидели, но болото, наверное, всё же пересекли.

Однако всё кругом казалось чужим и незнакомым. В темноте даже при бледном свете звёзд, отражавшемся от снега, различить дорогу было невозможно. А впереди сгущалась тьма и вовсе без единой звёздочки.

Мы наверняка переехали болото! — снова крикнул Альманзо, обернувшись назад.

— Пожалуй, да, — ответил Кэп.

Но Принц двигался как-то неуверенно, дрожа не столько от холода и усталости, сколько от страха, что может снова провалиться.

— Переехали! — крикнул Альманзо. Теперь он больше не сомневался. — Мы вышли на высокое место!

— А где город? — спросил Кэп.

— Где-то совсем близко, — отвечал Альманзо.

— Надо прибавить шагу, — заметил Кэп.

Альманзо и сам это знал. Он похлопал Принца по спине и сказал ему:

— Давай-ка побыстрее!

Но Принц по-прежнему едва передвигал ноги. Он устал и не хотел идти навстречу буре, а буря теперь приближалась ещё быстрее, полнеба уже затянуло чёрной тучей.

— Поторапливайся, а то нам до дому не добраться! — сказал Кэп.

Альманзо очень не хотелось бить Принца, но он забрался на сани, взял в руки вожжи и принялся стегать лошадь их узловатыми концами.

— Давай, Принц! Вперёд! — крикнул он.

Принц перепугался, потому что Альманзо никогда его не бил. Он дёрнул сани и побежал вниз по склону. Кэп тоже стегал своего Гнедого. Однако никто из них не знал, в какой стороне город.

Альманзо двигался наугад. Город должен быть где-то впереди в этой густой тьме.

— Ты что-нибудь видишь? — крикнул он.

— Ничего, но, по-моему, мы едем правильно, — отвечал Кэп.

— Уже совсем близко, — уверял Альманзо.

Где-то впереди мелькнул огонёк. Альманзо прищурился, но в темноте ничего не смог разглядеть. Потом он снова увидел свет — огонёк ярко разгорелся и тотчас же угас. Альманзо понял, что это открылась и быстро захлопнулась дверь какого-то дома. Ему показалось, что рядом с этим местом он видит слабый свет из замёрзшего окна.

— Видишь свет? — завопил он. — Давай скорей!

Они отклонились слишком далеко к западу. Теперь они ехали прямо на север, и Альманзо убедился, что они приближаются к дому.

Принц ускорил шаг, а Гнедой не отставая шёл следом. Альманзо снова увидел мелькнувший на мгновение свет и ясно разглядел тускло освещённое окно. Это было окно лавки Лофтуса.

Когда они подъехали к дверям, сильный порыв ветра обдал их вихрем снега.

— Распрягай и беги в хлев, — распорядился Альманзо, — а я займусь пшеницей.

Кэп распустил гужи и стал распрягать Гнедого.

— Можешь один справиться? — спросил Альманзо, стараясь перекричать бурю.

— Что значит «можешь»? Должен справиться и справлюсь, — крикнул Кэп, подгоняя Гнедого через пустой участок к конюшне.

Альманзо ввалился в тепло натопленную лавку. Лофтус встал со стула у печки. В лавке больше никого не было. Он сказал:

— Вернулись, значит. А мы уже думали, что из этого дела ничего не получится.

— Мы с Кэпом знали, за что берёмся, — отвечал Альманзо.

— Вы нашли того парня, который вырастил пшеницу?

— Да, и купили у него шестьдесят бушелей. Вы мне поможете занести их в лавку?

Вдвоём они притащили мешки и поставили их вдоль стены. Буря ревела вовсю. Когда последний мешок был водворён на место, Альманзо протянул Лофтусу квитанцию с подписью Андерсона и сдачу.

— Вы дали мне восемьдесят долларов. Осталось ровно пять.

— Доллар с четвертью за бушель? Ничего лучше вы сделать не могли? — спросил Лофтус, глядя на квитанцию.

— В любое время я готов купить их у вас по той же цене, — отвечал Альманзо.

— Я никогда не отказываюсь от сделки, — тотчас спохватился лавочник. — Сколько я вам должен за доставку?

— Ни единого цента, — сказал Альманзо, выходя из лавки.

— Эй! Подождите! Сначала согрейтесь! — крикнул ему вслед Лофтус.

— А лошадь оставьте на морозе, — отозвался Альманзо, захлопнув за собою дверь.

Взяв Принца под уздцы, он повёл его по улице мимо ряда коновязей и ступенек, ведущих в лавки. Пройдя вдоль длинной стены своей фуражной лавки, они добрались до конюшни. Альманзо выпряг Принца из саней и завёл его в тихую конюшню, где его радостным ржанием приветствовала Леди. Он закрыл дверь, стащил рукавицу, засунул руку под мышки и грел её до тех пор, пока онемевшие пальцы смогли зажечь фонарь.

Потом он поставил Принца в стойло, напоил его, накормил и хорошенько вычистил скребницей и щёткой и лишь тогда постелил усталой лошади мягкую постель из чистого сена.

— Ты спас нашу семенную пшеницу, старина. — Он ласково похлопал Принца по спине.

Потом Альманзо взял ведро, с трудом вышел на мороз и наполнил ведро снегом прямо у дверей перед тем, как войти в заднюю комнату. Когда он туда ввалился, навстречу ему из пустой фуражной лавки вышел Рой.

— Ага, ты наконец вернулся, — обрадовался он. — Я всё выглядывал, не едете ли вы, но в такую пургу за фут ничего не видно. Вон она как воет! Вам повезло, что вы вовремя добрались!

— Мы привезли шестьдесят бушелей пшеницы, — сказал Альманзо.

— Здорово! А я-то думал, что это пустая затея, — отозвался Рой, подбрасывая в печку угля. — Почём заплатили?

— По доллару с четвертью, — ответил Альманзо, стаскивая сапоги.

— Ничего себе! Дешевле не могли? — присвистнул Рой.

— Нет, — коротко буркнул Альманзо, снимая один за другим носки.

Только тут Рой заметил ведро со снегом.

— На что тебе снег?

— Как зачем? Ноги оттирать! — огрызнулся Альманзо.

Ноги у него были белые-белые и, казалось, совсем одеревенели. Рой помог брату растереть замёрзшие ноги снегом в самом холодном углу комнаты. Наконец ноги так заболели, что Альманзо едва не потерял сознание.

Несмотря на смертельную усталость, он в эту ночь ни на минуту не мог уснуть от страшной боли в ногах, но радовался: раз они так болят, значит, он не успел их окончательно отморозить.

Пока длилась пурга, ноги Альманзо опухли и так сильно болели, что когда была его очередь кормить и убирать скотину, ему приходилось надевать сапоги Роя. Но к вечеру четвёртого дня, когда метель наконец утихла, он уже смог натянуть свои собственные сапоги и выйти на улицу.

Было приятно пройтись по морозу, поглядеть на солнце и вместо рёва бури услышать только посвист ветра. Ветер, однако, был сильный, и, не успев добраться до конца квартала, Альманзо так устал и замёрз, что очень обрадовался, когда его буквально вдуло в двери скобяной лавки Фуллера.

В лавке было полно народу. Там собрался чуть ли не весь город. Мужчины сердито и раздражённо спорили.

— Здорово! Что случилось? — спросил Альманзо.

— Послушай, ты просил Лофтуса заплатить тебе за доставку пшеницы? Кэп Гарленд говорит, что он у него ничего не просил, — обернулся к нему мистер Хартхорн.

Кэп широко улыбнулся.

— Здорово, Уайлдер! Надеюсь, ты содрал деньги с этого скряги? А я-то, дурак, сказал ему, что мы ездили за этой пшеницей просто так, забавы ради. А теперь жалею, что не запросил с него все деньги, какие у него были.

— Не понимаю, о чём вы тут толкуете. Я с него ни цента не брал. Кто говорит, что мы поехали ради денег?

— Лофтус требует с нас по три доллара за бушель, — пояснил Джеральд Фуллер.

Тут все заговорили снова, но Инглз, высокий и тощий, поднялся с ящика у печки, на котором сидел. Щёки у него ввалились, над чёрной бородой торчали скулы, а голубые глаза ярко сверкали.

— Нечего нем тут обсуждать, — сказал он. — Пошли, поговорим с Лофтусом.

— Ещё чего, поговорим! — возразил кто-то. — Возьмём эту пшеницу, и дело с концом! Пошли, ребята!

— Я думаю, надо с ним поговорить. Надо ему доказать, что так поступать несправедливо.

— Можете доказывать ему, что хотите! — заорал другой. — Говорю вам, что мне нечего есть! Я не могу вернуться к своим детям с пустыми руками! А вы как, ребята?

— У нас тоже дети голодные! — раздался хор голосов.

— Мы с Уайлдером тоже имеем что сказать, — вмешался Кэп. — Мы привезли эту пшеницу не для того, чтоб из-за неё начались беспорядки.

— Правильно, — согласился Джеральд Фуллер. — Слышите, ребята? Мы не хотим, чтобы в городе начались беспорядки.

— Не вижу толку в том, чтобы выходить из себя. — Альманзо хотел ещё что-то добавить, но один из собравшихся его перебил:

— Ясное дело, у вас в доме полно еды! И у вас, и у Фуллера тоже. Я не вернусь домой без...

— Сколько еды осталось у вас в доме, мистер Инглз? — перебил его Кэп.

— Ни крошки, — отвечал Инглз. — Вчера мы смололи последнюю пшеницу, а сегодня утром её съели.

— Вот видите! — вмешался Альманзо. — Пусть мистер Инглз с этим делом разберётся.

— Ладно, я с ним поговорю, — согласился мистер Инглз. — Пошли все со мной и послушаем, что Лофтус нам скажет.

Вся компания гуськом двинулась вслед за ним по высоким сугробам. Когда они ввалились в лавку Лофтуса, тот быстро отступил за прилавок. Пшеницы нигде не было видно. Он перетащил все мешки в заднюю комнату.

Инглз заявил Лофтусу, что он требует за пшеницу слишком высокую цену.

— Это моё дело, — сказал Лофтус. — Пшеница моя или не моя? Я заплатил за неё большие деньги.

— По доллару с четвертью, как нам известно, — сказал Инглз.

— Это моё дело, — повторил Лофтус.

— Мы вам покажем, чьё это дело! — в ярости крикнул один из собравшихся.

— Только посмейте тронуть мою собственность и будете иметь дело с судом! — отвечал ему Лофтус.

Кто-то злобно расхохотался, но Лофтус упрямо стоял на своём. Он стукнул кулаком по прилавку и заявил:

— Эта пшеница принадлежит мне, и я имею право брать за неё столько, сколько захочу.

— Разумеется, мистер Лофтус, — согласился Инглз. — У нас свободная страна, и каждый имеет право распоряжаться своей собственностью по своему усмотрению. Мы все это знаем, не так ли, ребята? Однако не забывайте, что каждый из нас — человек свободный и независимый, Лофтус. Эта зима не будет длиться вечно, и вы, быть может, захотите продолжать вести свой бизнес и после того, как она закончится.

— Вы что, мне угрожаете? — сердито спросил Лофтус.

— Нам незачем вам угрожать, — отвечал Инглз. — Но факт остаётся фактом. Если вы имеете право поступать так, как вам заблагорассудится, мы тоже имеем право поступать так, как заблагорассудится нам. Это палка о двух концах. Вы сейчас хотите воспользоваться нашим безвыходным положением. Вы утверждаете, что это ваш бизнес. Однако ваш бизнес зависит от нашей доброй воли. Может, сейчас вы этого не замечаете, но будущим летом вы наверняка это заметите.

— Это факт, Лофтус, — подтвердил Джеральд Фуллер. — Вам придётся обращаться с людьми по справедливости, а иначе вы не сможете долго заниматься бизнесом, во всяком случае, в наших краях.

Сердитый голос сказал:

— Мы не для того сюда пришли, чтобы вести пустые разговоры. Где эта пшеница?

— Не будьте идиотом, Лофтус, — сказал Хартхорн.

— Деньги отсутствовали в вашей кассе не более одного дня, — продолжал Инглз. — И ребята не взяли с вас ни цента за доставку. Получите справедливую прибыль, и через час все деньги вернутся в вашу кассу.

— Что вы называете справедливой прибылью? — поинтересовался Лофтус. — Я покупаю как можно дешевле, а продаю как можно дороже. Это хороший бизнес.

— Я с этим не согласен, — возразил Джеральд Фуллер. — Делать хороший бизнес — значит обращаться с людьми по справедливости.

— Мы бы не возражали против вашей цены, если бы Уайлдер и Гарленд взяли с вас за доставку столько, во сколько им обошлась поездка за этой пшеницей, — сказал Инглз.

— А почему вы с меня ничего не взяли? — спросил Лофтус Кэпа и Альманзо. — Я готов был заплатить вам за доставку любую разумную цену.

И тут наконец заговорил Кэп Гарленд. Он больше не улыбался.

— Не вздумайте предлагать нам ваши грязные деньги. Мы с Уайлдером ездили за этой пшеницей не для того, чтобы драть шкуру с голодных людей.

Альманзо тоже возмутился:

— Поймите вы наконец, если вы способны что-нибудь понять: во всей казне не хватит денег, чтобы заплатить за эту поездку. Мы ездили не ради вас, и вы не в состоянии за это заплатить.

Лофтус посмотрел на Кэпа и Альманзо, потом обвёл глазами остальных. Все лица выражали презрение. Он открыл рот, но тут же его закрыл. Вид у него был как у побитой собаки. Потом он сказал:

— Вот что я вам скажу, ребята. Вы можете купить эту пшеницу за те же деньги, какие я за неё заплатил — по доллару с четвертью за бушель.

— Мы не возражаем против того, чтобы вы извлекли из этого дела справедливую прибыль, — сказал Инглз, но Лофтус покачал головой.

— Нет, я отдам её за столько, сколько она мне стоила.

От неожиданности никто не знал, что на это ответить. Потом Инглз предложил:

— Давайте мы все разделим пшеницу так, чтобы каждой семье хватило на пропитание до весны.

Так они и сделали. Оказалось, что пшеницы хватит недель на восемь или десять. У одних ещё оставалась картошка, у других — сухое печенье, у кого-то была даже патока. Они купили пшеницы меньше. Альманзо не купил ничего. Кэп Гарленд взял полбушеля, а Инглз заплатил за мешок в два бушеля.

Альманзо заметил, что Инглз не взвалил тут же мешок себе на плечи, как поступил бы любой другой. Альманзо охотно понёс бы мешок через улицу прямо в дом к Инглзу, но мужчине не очень приятно признаться, что он не может нести сто двадцать пять фунтов.

— Это очень тяжёлый груз, — сказал Альманзо, помогая ему поднять мешок на плечи.

Альманзо и Кэп отправились в аптеку.

— Ставлю сигару, что я выиграю у тебя партию в шашки, — сказал Альманзо.

Когда они проходили по улице, то сквозь густой снегопад увидели Инглза, направлявшегося к себе в лавку.

Лора услышала, как открылась и закрылась передняя дверь. Они тихо сидели в темноте и словно во сне услышали, как папа тяжёлым шагом идёт по передней комнате и как открывается дверь на кухню. От тяжёлого мешка, который папа опустил на пол, дрогнул весь дом. Потом папа закрыл дверь, из которой несло лютым холодом.

— Ребята вернулись, — проговорил он, тяжело дыша. — Вот пшеница, которую они привезли, Каролина!

Зима длилась так долго, что казалось, она никогда не кончится. Казалось, они уже никогда по-настоящему не проснутся.

Утром Лора вылезала из постели на холод. Одевалась она внизу возле печки, которую папа растапливал перед уходом в хлев. На завтрак они ели вчерашний чёрный хлеб. Потом Лора с мамой и Мэри мололи пшеницу и целый день скручивали жгуты из сена. Огонь не должен гаснуть, потому что в кухне очень холодно. Потом они снова ели чёрствый хлеб. Потом Лора залезала в холодную постель и дрожала, пока ей не удавалось согреться, чтобы уснуть.

На следующее утро она снова вылезала из постели на холод. Она одевалась на холодной кухне возле печки. Она ела чёрствый чёрный хлеб. Когда подходила её очередь, она молола пшеницу и скручивала сено. Но она ни на минуту по-настоящему не просыпалась. Она чувствовала, что холод и буря окончательно её доконали. Она чувствовала себя тупой, вялой и никак не могла проснуться.

Уроков больше не было. На свете не было ничего кроме холода, тьмы, работы, чёрствого чёрного хлеба и воя ветра. Буря всё время была рядом, за стенами. Иногда она затихала, словно чего-то ждала, но потом с новой силой набрасывалась на дом, трясла его, выла и яростно ревела.

Зима длилась очень долго. Ей не было конца.

По утрам папа больше не пел свою печальную песню. В ясные дни он таскал сено. Иногда метель длилась всего два дня, а потом выдавались три или четыре ясных морозных дня, и пурга начиналась снова.

— Мы её переживём, — уверенно говорил папа. — У неё тоже уже осталось мало времени. Март близится к концу. Мы продержимся дольше, чем она.

— Пшеницы, слава Богу, нам хватит, — подхватывала мама. — Мы должны быть за это благодарны.

Кончился март. Начался апрель. Буря всё ещё не утихала. Теперь передышки продолжались дольше, но потом буря бушевала ещё сильнее. Всё ещё держался лютый мороз, было темно, и с утра до вечера надо было молоть пшеницу и скручивать сено.

Лора, казалось, совсем позабыла, что бывает лето, ей не верилось, что оно когда-нибудь снова настанет. Апрель подходил к концу.

— Нам хватит сена, Чарльз? — спросила мама.

— Да, благодаря Лоре, — ответил пап. — Если бы ты не помогла мне, Бочоночек, я бы не смог запасти столько сена. Оно бы давно уже кончилось.

Как давно они были — эти жаркие дни сенокоса! Похвала папы тоже казалась Лоре какой-то ненастоящей и далёкой. Настоящими были только вой пурги, скрип кофейной мельницы, лютый холод и сумерки, переходившие в новую ночь.

Папа и Лора держали над печкой застывшие и опухшие красные руки, а мама нарезала на ужин чёрный хлеб. Буря яростно ревела.

— Выше нос, Бочоночек, ей нас не одолеть! — бодро сказал папа.

— Ты и вправду так думаешь, папа? — вяло спросила Лора.

— Да, правда, — отвечал папа. — Когда-нибудь ей должен прийти конец, а нам нет. Мы ей не поддадимся!

Лора ощутила внутри какое-то тепло. Тепло было очень маленькое, но крепкое и ровное, как огонёк во тьме. Он едва теплился, но никакие ветры не могли его задуть, потому что он им не поддавался.

Девочки поели чёрствого хлеба, сквозь холодную тьму поднялись наверх и легли спать. Дрожа в холодной постели, Мэри и Лора молча прочитали молитву, постепенно согрелись и уснули.

Временами Лора просыпалась и прислушивалась. Ветер всё ещё яростно дул, но вместо воя появился какой-то странный новый звук. Звук был слабый, неуверенный, и вначале она не могла понять, что это такое.

Она напрягла слух, высунула из-под одеяла ухо и вдруг почувствовала, что холод уже не щиплет ей щёку — тьма потеплела! Лора высунула наружу руку, и рука не замёрзла, а только ощутила прохладу. Слабый звук, который она услышала, был лёгкий стук водяных капель. С крыши капало!

Соскочив с кровати, Лора во весь голос закричала:

— Папа! Папа! Чинук дует!

— Я слышу, Лора, — ответил ей из соседней комнаты папа. — Весна пришла. Спи спокойно.

Подул Чинук. Пришла весна! Пурга утихла, её унесли обратно на север. Лора блаженно растянулась на постели, положила обе руки поверх одеяла, и они не замёрзли. Он слушала шум ветра, стук капель и знала, что в соседней комнате папа тоже не спит, слушает и радуется. Подул Чинук, ветер весны. Зима кончилась!

К утру снега почти не осталось. Замёрзшие окна оттаяли, на дворе потеплело.

Возвращаясь из хлева, папа весело насвистывал.

— Ну вот, девочки, мы наконец победили старуху зиму! — ликовал он. — И никто из нас не заблудился, не умер с голоду и не замёрз. А если даже и замёрз, то не очень. — Осторожно ощупав свой нос, он озабоченно сказал Грейс: — По-моему, он вырос. — Потом поглядел на себя в зеркало, подмигнул и добавил: — Он удлинился и покраснел.

— Довольно заботиться о своей внешности, Чарльз, — заметила мама. — Не в красоте счастье. Садись лучше завтракать.

Она улыбнулась, и папа, садясь за стол, ласково потрепал её по подбородку. Грейс, смеясь, подбежала к столу и залезла на свой стульчик.

Мэри отодвинулась от печки и сказала:

— Тут слишком жарко. Нельзя сидеть так близко к огню.

Просто замечательно, что наконец-то кому-то стало слишком жарко.

Кэрри не отходила от окна.

— Мне нравится смотреть, как течёт вода, — объяснила она.

Лора ничего не говорила. Она была слишком счастлива. Ей просто не верилось, что зима кончилась и наступила весна. Когда папа поинтересовался, почему она молчит, Лора задумчиво ответила:

— Я всё уже сказала ночью.

— Да уж, что правда, то правда! — поддразнил её папа. — Разбудила весь дом и сообщила, что дует ветер! Словно у нас давно уже не было ветра.

— Но ведь я сказала, что дует Чинук. Это совсем другое дело, — возразила Лора.

— Придётся дожидаться поезда, — сказал папа — Мы не можем переехать на участок, пока он не придет.

Осенью он крепко прибил толь к крыше хижины планками, но метель и ветра сорвали его с крыши, разодрали в клочья, и в хижину намело снега. А теперь в щели лил весенний дождь.

Прежде чем в хижине можно будет поселиться, её надо починить, но до прихода поезда сделать это невозможно, потому что на дровяном складе не осталось ни кусочка толя.

Снег растаял, и прерия зазеленела нежной молодой травкой. Все болота до краёв наполнились талой водой. Большое Болото так разлилось, что соединилось с Серебряным озером, и, чтобы попасть на участок, папе пришлось объезжать озеро с юга, делая круг в несколько миль.

Однажды в город пришёл мистер Боуст. Приехать на лошадях было невозможно, потому что большая часть дороги оказалась под водой, и он шёл пешком по железнодорожной насыпи, которая пересекает болото.

Он сообщил, что миссис Боуст здорова, но из-за разлива не смогла с ним пойти, а можно ли добраться до города по шпалам, он не знал. Но теперь он обещал, что через несколько дней миссис Боуст тоже с ним приедет.

Как-то вечером к Лоре зашла Мэри Пауэр, и они взяли Мэри погулять по прерии. Лора так долго не виделась с Мэри Пауэр, что они показались друг другу совсем чужими и им пришлось чуть ли не заново знакомиться.

По всей бледно-зелёной прерии блестели лужи, и в них отражалось тёплое голубое небо. Высоко над головой пролетали дикие утки и гуси, и их крики едва доносились до земли. На Серебряном озере они не останавливались, потому что и так запоздали и теперь спешили на свои северные гнездовья.

Весь день с безобидного серого неба лился мягкий весенний дождик, и от этого болота разлились ещё больше. Солнечные дни сменялись дождливыми. Пустая фуражная лавка была заперта. Братья Уайлдеры, обогнув болото севернее города, отвезли на свои участки семенную пшеницу. Папа сказал, что они засевают ею свои большие поля.

А поезда всё ещё не было. Лора, Мэри и Кэрри по-прежнему с утра до вечера сменяли друг друга у кофейной мельницы. На завтрак и ужин все ели грубый чёрный хлеб. Пшеница в мешке подходила к концу.

А поезда всё не было. Зимние ветры смели землю с полей, где был распахан дёрн, и так плотно смешали со снегом, что в низинах снежные плуги не смогли сдвинуть эти завалы с места. Обледенелый снег, смешанный с землёй, не таял, и люди дюйм за дюймом расчищали пути кирками. Работа шла медленно, потому что в глубоких ложбинах стальные рельсы завалило слоем снега не меньше двадцати футов толщиной.

Апрель медленно близился к концу. В городе не было никаких съестных припасов, кроме остатков пшеницы, той самой, которой в последнюю неделю февраля привезли младший Уайлдер с Кэпом. С каждым днём каравай хлеба, который пекла мама, становился всё меньше и меньше, а поезда всё не было.

— Нельзя ли что-нибудь привезти на лошадях, Чарльз? — спросила мама.

— Мы об этом уже думали, Каролина, но никто не знает, как это сделать, — отвечал папа.

Он устал каждый день работать киркой. Мужчины откапывали рельсы в низине в сторону запада, потому что застрявший рабочий поезд должен отойти в Гурон, и только тогда по одноколейному пути сможет проследовать товарный состав.

— Проехать на фургоне на восток невозможно, продолжал папа. — Все дороги залиты водой, болота превратились в озёра, и даже на возвышенностях лошади застрянут в грязи. На худой конец, можно было бы пойти пешком по шпалам, но ведь до Брукингса и обратно больше ста миль. А человеку много не унести, и часть припасов ему придётся съесть по дороге.

— Я подумала о зелени, но во дворе ещё ничего не выросло.

— Разве можно есть траву? — удивилась Кэрри.

— Не бойся, — засмеялся папа. — Траву тебе есть не придётся. Рабочие команды в Трейси расчистили уже почти половину большой низины. На этой неделе поезд придёт наверняка.

— Ну, до этих-то пор пшеницы нам хватит, — успокоила всех мама. — Но мне бы не хотелось, чтобы ты столько работал, Чарльз.

У папы дрожали руки. Он страшно устал, с утра до вечера орудуя киркой и лопатой, но главное — расчистить эту низину. Ему нужно только как следует выспаться.

В последний день апреля рабочий поезд прошёл в сторону Гурона. Казалось, весь город очнулся, чтобы снова услышать свисток паровоза и увидеть дым из паровозной трубы. Пыхтя, выпуская пар и звоня в колокол, паровоз остановился на станции, а потом пошёл дальше, опять оглашая воздух ясным и чистым свистом. Это был всего лишь проходящий поезд, он ничего не привёз, но завтра придёт товарный состав.

Утром Лора проснулась с мыслью: «Скоро придёт поезд!» Светило яркое солнце. Она проспала, а мама её не разбудила. Соскочив с кровати, Лора торопливо оделась.

— Подожди меня, Лора! Куда ты так торопишься? Я не могу найти чулки, — взмолилась Мэри.

— Вот они! Прости, я сдвинула их с места, когда вставала с кровати. А теперь поторопись! Пошли, Грейс!

— Когда он будет здесь? — задыхаясь от волнения, спросила Кэрри.

— Он может прийти в любую минуту. Никто точно не знает, — отвечала Лора. Она побежала вниз, напевая:

На следующий день пришёл второй поезд. Когда его прощальный свисток замер вдали, на улице показались папа и мистер Боуст с большим бочонком. Они втащили его в дом и поставили посреди передней комнаты.

— А вот наш рождественский бочонок! — крикнул папа, взял молоток с клещами и принялся вытаскивать гвозди, которыми была прибита крышка.

Все молча ждали. Папа снял крышку и вынул толстую коричневую бумагу, которой было накрыто содержимое бочонка.

Сверху лежала одежда. Сначала папа достал платье из тонкой тёмно-синей фланели. Юбка была плиссированная, а выложенный китовым усом корсаж застёгивался стальными пуговками.

— Это как раз твой размер, Каролина, — обрадовался папа. — Возьми.

Потом он вытащил тонкую, как паутинка, голубую кружевную накидку для Мэри, тёплое фланелевое бельё, чёрные кожаные туфли как раз по ноге Лоры и пять пар белых шерстяных носков машинной вязки. Они были гораздо тоньше и красивее, чем домашние ручной вязки.

Следующим появилось тёплое коричневое пальто. Кэрри он было немножко велико, но к зиме будет в самый раз. К нему были приложены красные рукавички и капюшон.

Под пальто лежала шёлковая шаль.

— Ах, Мэри! Какая замечательная вещь! — воскликнула Лора. — Она светло-серая с чёрными, зелёными и розовыми полосками и с толстой бахромой, сплетённой из ниток всех этих цветов, и все они мерцают и переливаются. Пощупай, какой это мягкий, плотный шёлк, — добавила она, вложив в руку Мэри уголок ткани.

— Какая прелесть! — прошептала Мэри.

— Кому эта шаль? — спросил папа, и все в один голос ответили: — Маме!

Такая прекрасная вещь, конечно, предназначалась маме. Папа накинул подарок ей на плечи. Шаль была под стать маме — мягкая, но прочная и красивая: вся она сверкала яркими красками.

— Мы будем носить её по очереди, — предложила мама. — А когда Мэри поедет в колледж, она возьмёт её с собой.

— А тебе что прислали, папа? — взволнованно спросила Лора.

Папа получил две тонкие белые рубашки и тёмно-коричневую плюшевую шапку.

— Это ещё не всё. — И папа вынул из бочонка два платьица. Одно было из голубой фланели, а второе из шотландки в розовую и зелёную клетку. Кэрри они были малы, а Грейс — велики, но она скоро вырастет и сможет их носить. Кроме того, в бочонке лежал букварь, напечатанный на ткани, и «Сказки Матушки Гусыни» с цветной картинкой на глянцевой обложке.

В бочонке были также картонная коробка с разноцветными яркими нитками и ещё одна коробка с шёлком для вышивания и тонкими листами серебристого и золотистого картона с дырочками. Мама отдала обе коробки Лоре и сказала:

— Ты раздарила все красивые вещички, которые сделала. А теперь ты снова сможешь заняться рукоделием.

От счастья Лора не могла вымолвить ни слова. Великолепные краски пели и переливались. Но тонкие шёлковые нитки цеплялись за её пальцы, огрубевшие и израненные за зиму, пока она скручивала жгуты из сена. Ничего, пальцы у неё скоро снова станут гладкими, и она сможет вышивать по этой тонкой золотой и серебряной канве.

— Интересно, а это что такое? — сказал папа, вынимая со дна бочонка какой-то большой бесформенный предмет, тщательно обёрнутый в несколько слоёв толстой коричневой бумаги. — Вот это да! — воскликнул он. — Это же наша рождественская индейка! Она до сих пор не растаяла!

Он поднял индейку повыше, чтобы все могли ею полюбоваться.

— А до чего ж она жирная! Держу пари, что фунтов на пятнадцать потянет!

Папа сбросил бумагу на пол, и из неё выкатилось несколько клюквин.

— Оказывается, к индейке приложен ещё и пакет с клюквой, — изумился папа.

Кэрри завизжала от восторга, Мэри всплеснула руками, а мама спросила:

— А съестные припасы в лавки привезли, Чарльз?

— Да. Сахар, муку, сушёные фрукты и мясо. Всё, чего душе угодно, — объявил папа.

— В таком случае, мистер Боуст, мы послезавтра ждём вас к нам с миссис Боуст, — сказала мама. — Приходите пораньше, и мы отпразднуем наступление весны рождественским обедом.

— Прекрасная мысль! — обрадовался папа.

И комната наполнилась звенящим смехом мистера Боуста. Остальные к нему присоединились — когда мистер Боуст смеялся, никто не мог удержаться от смеха.

— Мы придём! Придём непременно! — воскликнул мистер Боуст. — Рождественский обед в мае! То-то будет здорово — настоящий пир после долгого зимнего поста. Пойду скорей домой, расскажу Элли.

В этот день папа накупил съестных припасов. Это было просто чудесное зрелище: множество свёртков, целый мешок белой муки, сахар, сушёные яблоки, печень и сыр. Жестянка снова наполнилась керосином. Лора с удовольствием налила его в лампу, вычистила стекло и подрезала фитиль. За ужином яркий свет лился через чистое стекло на красную клетчатую скатерть, на белое печенье, вареную картошку и блюдо жареной солонины.

Вечером мама заквасила дрожжевое тесто для белого хлеба и замочила в воде сушёные яблоки для пирога.

На следующее утро Лору будить не пришлось. Она встала с рассветом и весь день помогала маме варить, жарить и печь вкусные блюда к «рождественскому» обеду.

Рано утром мама добавила в закваску воды и муки и снова поставила тесто подниматься. Лора и Кэрри вымыли клюкву, а мама сварила из неё прозрачное красное желе.

Потом девочки аккуратно вынули из каждой изюминки стебелёк и косточки, а мама смешала изюм с яблочным пюре — получилась начинка для пирогов.

— Даже как-то странно: в доме есть всё необходимое для стряпни, — удивлённо сказала мама. — Теперь я даже торт могу испечь.

Весь день в кухне пахло вкусными вещами, а к вечеру в буфете красовались покрытые золотистой корочкой караваи белого хлеба, украшенный глазурью торт, три хрустящих поджаристых пирога и клюквенное желе.

— Хорошо бы попробовать всё это сейчас, — размечталась Мэри. — Неужели надо ждать до завтра?

— А я жду, когда будет готова индейка, — отозвалась Лора. — И специально для тебя в начинку добавлен шалфей.

Её великодушие рассмешило Мэри.

— Ну конечно, тем более что нет твоего любимого лука!

— Запаситесь терпением, девочки, — взмолилась мама. — На ужин у нас будет белый хлеб с клюквенным желе.

Итак, «рождественский» пир начался накануне вечером.

Просто обидно тратить такое счастливое время на сон. Однако если лечь спать, то утро настанет скорее. Лоре показалось, что не успела она закрыть глаза, как мама уже пришла её будить, и завтра превратилось в сегодня.

Поднялась страшная суета. Быстро позавтракав, Лора и Кэрри убрали со стола, вымыли посуду, а мама подготовила индейку и хлебную начинку.

Майское утро было очень тёплым, ветер приносил с прерии запах весны. Двери были открыты, и опять можно было пользоваться обеими комнатами. Когда Лора смогла свободно ходить из одной комнаты в другую, ей стало легко и покойно на душе, и она решила, что больше никогда не будет ни на кого злиться.

Мама перенесла в переднюю комнату обе качалки, чтобы они не мешали ей на кухне. Индейка уже стояла в духовке, и Мэри помогла Лоре выдвинуть обеденный стол на середину комнаты. Она подняла откидные доски и застелила стол белой скатертью, которую принесла Лора. Потом Лора достала из буфета тарелки, а Мэри расставила их на столе.

Пока Кэрри чистила картошку, Грейс наперегонки сама с собой носилась по комнатам.

Мама принесла стеклянную чашку с прозрачным клюквенным желе, водрузила её на середину белой скатерти, и все залюбовались этой прекрасной картиной.

— К белому хлебу не помешало бы и немного масла, — заметила мама.

— Не горюй, Каролина, всё будет, — сказал папа. — Теперь на дровяном складе есть толь, я скоро починю хижину, и через несколько дней мы переберёмся на наш участок.

Жареная индейка так вкусно пахла, что у всех прямо слюнки текли. На плите кипела картошка, а мама заваривала кофе, когда в дом вошли мистер и миссис Боуст.

— Я всю последнюю милю шёл на запах вашей индейки, — объявил мистер Боуст.

— А я всю дорогу думала не о еде, а о том, как бы поскорее со всеми повидаться, — с упрёком в голосе возразила миссис Боуст.

Её розовые щёки побледнели, она осунулась, но осталась всё той же славной миссис Боуст. Её окаймлённые чёрными ресницами голубые глаза по-прежнему смеялись, а тёмные локоны по-прежнему выбивались из-под капюшона. Она пожала руки маме, Мэри и Лоре и, наклонившись, обняла Кэрри и Грейс.

— Раздевайтесь и заходите в переднюю комнату, миссис Боуст, — пригласила её мама. — Как приятно снова вас видеть. Отдохните в качалке и поговорите с Мэри, а я пока всё приготовлю.

— Позвольте вам помочь, — попросите миссис Боуст, но мама сказала, что она, наверное, устала после дальней дороги, а обед уже почти готов.

— Мы с Лорой сейчас поставим всё на стол. — Мама побежала на кухню и в дверях столкнулась с папой.

— Нам тут пока делать нечего, Боуст. Пойдёмте, я покажу вам последний номер «Пайонир Пресс», который я сегодня утром получил, — предложил папа.

— Да, давненько я не видел газет, — с нетерпением откликнулся мистер Боуст. И кухня была предоставлена хозяйкам.

— Достань большое блюдо для индейки, Лора, — попросила мама, вынимая из духовки тяжёлый противень с жарким.

Подойдя к буфету, Лора увидела на полке свёрток, которого там раньше не было.

— Что это, мама? — спросила она.

— Не знаю. Разверни и посмотри.

В пакете лежало блюдечко с шариком масла.

— Масло! Это масло! — вскричала Лора.

— Всего лишь скромный подарок к Рождеству, — засмеялась миссис Боуст.

Папа, Мэри и Кэрри радостными криками приветствовали Лору, которая под весёлый визг Грейс торжественно водрузила масло на стол. Потом Лора побежала помочь маме переложить индейку на большое блюдо.

Пока мама готовила подливку, Лора мяла картошку для пюре. Молока в доме не было, и мама велела Лоре оставить в кастрюле немного горячей воды, в которой варилась картошка, а потом хорошенько взбить всё большой ложкой.

Пюре получилось белое и пышное, хотя, конечно, в нём не было того вкуса и аромата, которое придали бы ему горячее молоко и масло.

Когда все стулья были расставлены вокруг накрытого стола, мама поглядела на папу, и все склонили головы.

— Благодарим Тебя за щедроты Твои, Господи. — Папа замолчал, но этим было сказано всё. — Да, стол немного отличается от того, каким он был ещё несколько дней назад, — спустя немного времени заметил папа, накладывая в тарелку миссис Боуст индейку с начинкой, картофельное пюре и большую ложку клюквенного желе. И помолчав, добавил: — А зима нынче выдалась долгая.

— И суровая, — дополнил мистер Боуст.

— Просто чудо, что все мы благополучно её пережили, — вздохнула миссис Боуст.

Пока гости рассказывали о том, как они ухитрились продержаться всю эту долгую зиму одни в занесённой снегом хижине на своём участке, мама налила всем кофе, а папе чай. Потом она раздала хлеб, масло, подливку и напомнила папе, что пора снова наполнять тарелки.

Все тарелки опустели, и Лора принесла пироги, а мама ещё раз разлила всем чай и кое.

Хозяева и гости долго сидели за столом, беседуя о прошедшей зиме и о наступающем лете. Мама сказала, что ждёт не дождётся переезда на участок. Дороги были ещё покрыты мокрой грязью, но папа и мистер Боуст были уверены, что они скоро высохнут. Боусты были очень довольны, что смогли перезимовать на своём участке и теперь им не надо было туда переселяться.

Наконец все встали из-за стола. Лора и Кэрри накрыли пустые тарелки и остатки еды белой салфеткой с красным кантиком, а потом присоединились к остальным возле освещённого солнцем окна.

Папа поднял руки, растопырил пальцы, взлохматил себе волосы, так что они встали дыбом, и произнёс:

— Ну что ж, пальцы у меня отогрелись, снова стали гибкими, и я мог бы попробовать поиграть на скрипке.

Лора принесла ему футляр и, стоя рядом, внимательно смотрела, как он вынул из гнезда скрипку, провёл пальцами по струнам, подтянул их, прислушался, натёр канифолью смычок и заиграл.

Раздались мягкие чистые звуки. Комок подступил у Лоры к горлу, и она чуть не задохнулась.

Папа сыграл несколько тактов.

— Это новая песня. Я выучил её прошлой осенью, когда мы ездили на станцию Волга расчищать пути. Подтягивайте тенором, Боуст, когда я буду петь её в первый раз. А потом вы постепенно запомните слова.

Все собрались вокруг папы и стали слушать. Потом мистера Боуста подстроился к скрипке и голосу папы:

Людскую судьбу без ошибки совсем не легко разгадать: Есть лица как грустные скрипки - А им бы от счастья сиять. Жизнь всех одарила богато, В ней столько прекрасных сторон, И всё-таки каждый двадцатый Считает, что он обделён. К чему недовольство и ропот? Вольны выбирать мы пути, А солнце, как учит нас опыт, Не может с утра не взойти. Навряд ли я, праздно вздыхая, Хоть чем-то себе помогу. Лишь трусы одни да лентяи Бормочут весь век: «Не могу!» Плыви же по бурным разливам, По кручам карабкайся ввысь, И если стать хочешь счастливым - Всё в воле твоей — становись!

Вначале все вторили только скрипке, напевая про себя мелодию. Когда же пришёл черёд хора, альт миссис Боуст, мамино контральто и чистое сопрано Мэри слились с тенором мистера Боуста и глубоким басом папы, затем к ним присоединилось сопрано Лоры:

К чему недовольство и ропот? Вольны выбирать мы пути, А солнце, как учит нас опыт, Не может с утра не взойти.

И под их дружное пение страхи и тяготы долгой зимы, подобно чёрной туче, поднялись и улетели на волнах музыки. Пришла весна. Светило тёплое солнце, ветер стих, и в прерии зазеленели травы.

В русской Псалтыри это псалом 22.

Библейский персонаж Тьюбал Кейн (в книге Бытия IV по-русски именуется Тувалкаин), потомок Каина, считался первым на Земле кузнецом — «ковачом всех орудий из меди и железа». Здесь Лора читает стихи шотландского поэта XIX века Charles MacKay.