Александр Васильевич Суворов, как он сам не раз повторял, был незнатен родом. Не только в глубине веков, но и в его столетии сведения о роде и деяниях Суворовых не блещут полнотой и достоверностью. Даже после двухсот лет изучения биографии полководца о его происхождении и первых трех десятилетиях жизни мы знаем немногое. Вот что на сегодняшний день удалось выяснить более-менее точно.

Александр родился 13 ноября 1730 г. в Москве, видимо, в доме своего отца Василия Ивановича Суворова на Арбате. Отец его был по тем временам немолод — ему уже исполнилось 25 лет, но учеба за границей и суматошная служба денщиком при Петре I долго не давали жениться и завести детей. Впрочем, близость к царю позволила выходцу из незнатного рода московских подьячих завести важные для последующей карьеры связи при дворе.

Александр Васильевич при возведении в графское достоинство в 1791 г. утверждал, что его род «происходит из древней благородной шведской фамилии, из которой именуемый Сувор, выехав в Россию в 1622 г. при царе Михаиле Феодоровиче, принят в российское подданство, предки же его за крымские и другие походы жалованы были поместьями». Эта семейная легенда не выдержала исторической проверки. Даже дядя Александра Васильевича по отцу, Сергей Иванович, при определении в службу сына в 1756 г., не смог доказать дворянское происхождение своих предков и предъявить жалованные грамоты на вотчины, якобы приобретенные в XVII в.

Дворяне по фамилии Суворов (от распространенного прозвища «Сувор» — суровый, угрюмый) на Руси известны с XVI в., но их родство с будущим генералиссимусом не прослеживается. Зато историкам известен его дед, московский подьячий (чиновник средней руки) Григорий Суворов, служивший в приказе Большого дворца (тот ведал продовольствием царского Двора). Он имел в 1665 г. денежный оклад в 23 рубля и поместный оклад в 200 четвертей (50 га пахотной земли). Поместный оклад означал право на владение землей с крестьянами, а не обязательно наделение ими. Но Григорий Суворов умело использовал это право, «кормясь от дел» и покупая себе во владение то села, то деревеньки, то отдельные крестьянские дворы.

Суворовых в числе подьячих значилось несколько. Из них дед Александра Суворова владел купленными и выменянными вотчинами во Владимирском, Нижегородском, Пензенском, Переяславль-Залесском, Суздальском и Ярославском уездах. Его старший сын Иван женился на дочери московского гостя (богатого купца) Сырейщикова. Отец полководца Василий женился на дочери подьячего (затем дьяка Поместного приказа, позже — Санкт-Петербургского воеводы) Федосея Манукова. Третий сын Александр женился на графине Зотовой, из известной семьи дьяка, ставшего учителем царя Петра. Московская административная среда, вместе с аристократией, стала опорой преобразований, начатых старшим братом Петра царем Федором (1676–1682)^{5} и продолженных самим Петром.

Иван Григорьевич Суворов был определен подьячим в штаб формируемых Петром «потешных», затем гвардейских полков.

Заняв не видную на первый взгляд должность ротного писаря Преображенского полка, он стал подьячим Преображенского приказа (ведавшего, помимо прочего, политическим розыском) и дослужился до звания генерального писаря лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков. Его сын Василий, родившийся в 1705 г. от второй жены, Марфы Ивановны (видимо, урожденной Кайсаровой), был послан своим крестным отцом — царем Петром — для обучения за границей на государственном коште. В инструкции Зотову, в то время агенту Адмиралтейства по найму иностранных специалистов, Петр написал о Василии Ивановиче: «Суворова отправить в Мардан, где новый канал делают, также и на тот канал, который из океана в Медитеранское (Средиземное. — Авт.) море приведен, и в прочие места, где делают каналы, доки, гавани и старые починяют и чистят, чтобы он мог присмотреться к машинам и прочему, и мог бы у тех фабрик учиться».

Учился Василий Иванович военно-инженерному делу. В 1724 г., вскоре по возвращении в Россию, он опубликовал перевод классической книги по новейшим тогда способам фортификации: «Истинный способ укрепления городов, издание славного инженера Вобана»[3]. По ней он впоследствии учил сына. «Покойный батюшка, — вспоминал Александр Васильевич, — перевел способ Вобана с французского на русский язык и при ежедневном чтении и сравнении с оригиналом сего перевода изволил сам меня руководствовать к познанию сей столь нужной и полезной науки». Разбираясь в науке о фортификации досконально, Суворов-сын впоследствии прославился строительством укреплений и еще больше — реализацией творческих идей по их взятию.

С полученными за границей знаниями Василий Иванович устроился (по словам сына) денщиком и переводчиком к царю Петру. Тот вскоре умер, а на престол вступила его вдова Екатерина I. При ней Василий Иванович был «выпущен лейб-гвардии от бомбардиров сержантом», произведен в первый офицерский чин прапорщика и назначен в Преображенский полк, в котором дослужился до капитана гвардии.

В начале этой службы он женился на Авдотье, дочери бывшего подьячего и дьяка, а ныне офицера Преображенского полка Федосея Манукова. По звучанию его фамилии, близкой к армянской фамилии Манукян, предполагают, что по материнской линии Александр Васильевич получил часть армянской крови. Это возможно: в Москве XVII в. проживало немало армян, прекрасно адаптировавшихся в русской православной среде. Дед генералиссимуса Семен Мануков, кем бы он ни был по роду, служил подьячим в Монастырском приказе, то есть принадлежал к той же среде, что и предки Суворова со стороны отца.

Наиболее вероятным местом рождения Александра Васильевича считают дом на Арбате, неподалеку от Серебряного переулка, возле церкви Николы Явленного. Он был получен Василием Суворовым в качестве приданого от отца невесты, Федосея Семеновича Манукова. В Никольском храме, вероятно, младенец Суворов и был крещен в честь св. Александра Невского, память которого празднуется 23 ноября. Интересно, что аналогия с еще более знаменитым Александром Македонским Суворову-полководцу не льстила, а завоевательная его слава не привлекала. Девизом его жизни стали слова святого князя Александра перед Невской битвой: «Не в силе Бог, но в правде».

Мальчику было 10 лет, когда семья переехала за город, в дом на берегу Яузы, в Покровской слободе, в приходе церкви Николая Чудотворца. Лишь после того как Александр начал действительную службу в гвардии, в 1752 г., село Покровское было включено в пределы г. Москвы.

Свежий воздух и просторы слободы были избраны родителями не зря. Ребенком Александр был слабым и болезненным, но, с детства мечтая защищать Отечество, закалял себя с редкостным упорством. Он обливался холодной водой, спал на жесткой постели. В любую погоду, хоть под проливным дождем, скакал на коне. Всю жизнь ел простую и здоровую пищу и ходил в одном мундире, не одевая ни плаща, ни шубы, ни перчаток. В результате о его выносливости ходили легенды. Хотя личные письма свидетельствуют, что видимая неутомимость полководца была связана с постоянным преодолением им тяжких недугов и последствий множества ранений.

К физической слабости, которую не могли изменить никакие тренировки, надо прибавить тот факт, что Суворов поздно поступил в службу и почти всегда был намного старше своих соратников. Что он воистину хорошо в себе воспитал, так это умение, стиснув зубы и не подавая вида, переносить чрезмерные для него нагрузки и преодолевать лишения. Временами болезни и раны буквально валили его с ног. Но, едва поднявшись с постели, он реализовал свои планы, которые Фортуна хотела сорвать, с удвоенной энергией.

Стремительные марши, которые совершали по бездорожью, по грязи и мокрому снегу его войска, давались полководцу тяжелее, чем его солдатам и офицерам. Лишь силой духа Суворов заставлял себя не отставать, но быть впереди, да еще ободрять уставших товарищей. В Швейцарском походе через вершины Альп, потребовавшем от русской армии сверхчеловеческого напряжения сил, когда сильные солдаты падали и замерзали от усталости и холода, 79-летний Александр Васильевич уже умирал — и только поэтому позволил везти себя на коне, а не месил грязный снег вместе со всеми.

Умерщвление плоти, которым на протяжении тысячелетий гордились иноки, было для полководца обычным бытовым правилом. Не давая никаких обетов, Суворов всю жизнь не позволял себе вкусно есть и мягко спать. Постелью его была в лучшем случае жесткая походная кровать, которая стояла и в палатке, и во дворцах, где ему частенько случалось жить. В пищу он употреблял в основном каши, иногда добавляя в рацион рыбу и мясо. Он строго соблюдал посты, предлагая всем для здоровья поститься и в неурочное время. Питьем ему служили квас и ягодные напитки. Солдатам тогда был предписан алкоголь, но Суворов и здесь ограничивал себя от «роскошеств»: принимал в лекарственных дозах лишь анисовую настойку.

Александр Васильевич был дворянином, причем богатым (хотя тратил на свой быт мало). Он не выглядел чужеродным за пышным столом Потемкина Таврического, императрицы и австрийского императора. Его временами веселили дворянские пиры и балы; он умел танцевать. Но Суворов всегда помнил, что истинная его жизнь — это жизнь солдата. Спать, завернувшись в плащ, есть кашу из солдатского котла и путешествовать в седле для него было естественным состоянием. Ездить в карете и вкушать на серебре без серьезной причины он почитал «роскошеством».

Под мундиром будущий генералиссимус носил простое солдатское белье. В нем, — а не в шикарных батистовых рубашках с жабо, как обыкновенно изображают, — он нередко скакал в бой, сняв сковывающий его тщедушное тело мундир. Скакать полководцу приходилось на неприхотливых и низкорослых казачьих лошадках: крупную лошадь его коротенькие ноги не могли крепко охватить. Конечно, Александр Васильевич в зрелые годы мог завести и роскошные одеяния, и породистых (при этом небольших) арабских коней, и иные «лакомства». Но, каждодневно борясь с физической немощью за право переносить тяготы наравне с вверенными ему солдатами и офицерами, он не давал себе в быту никаких поблажек.

В глазах людей XVIII в., когда мода на роскошь у состоятельных мужчин достигла наивысшей точки, а идеалы святых подвижников были отодвинуты салонными идеями Просвещения, сибаритства и вседозволенности, такое поведение выглядело чудачеством. Зачем месить грязь с солдатами, если штаб-офицер и тем более генерал мог добраться до места в карете или просто не участвовать в учебном походе? Зачем Суворову вообще понадобилось учить солдат совершать изнурявшие и перенапрягавшие его самого марш-броски?! Зачем самому идти в атаку на самом опасном участке, если можно командовать боем с предписанного генералу места в тылу?!!

Прямого ответа на эти вопросы Суворов никогда и никому не давал. Все его слабости, с которыми полководцу приходилось каждодневно бороться, были надежно скрыты даже от ближнего окружения, кроме денщика, взятого Суворовым в услужение из крепостных крестьян. Именно на него падала обязанность лечить отбитый зад и стертые о седло ноги полководца, унимать кровь из открывшихся старых ран и вообще приводить измученного Суворова в состояние, годное к «действительной службе».

Однако, начав подвиг борьбы с плотью стремлением «стать, как все», настоящим солдатом, Александр Васильевич достиг в преодолении своей немощи невиданных высот. Сделав этот подвиг повседневным, он устремился к пределу самоотвержения, равно в труде и в бою. Ровняясь на простого солдата, он постоянно, день за днем, поднимал «планку» физических и моральных нагрузок, равно на подчиненных и самого себя. Это делалось не с конкретной целью научиться тому и сему, это было постоянным процессом самоусовершенствования. Прежде всего усовершенствования духа Александра Васильевича, привыкавшего повелевать материей.

В постоянных тренировках рождались и всемирно известные суворовские «чудо-богатыри», для которых не было ни природных преград, ни слишком сильного противника. Слова «тяжело в ученье — легко в бою» звучат в этом контексте не столь уж хрестоматийно. Появляясь там, где по физическим законам и испытанным правилам войны он никак не мог быть, бросая своих солдат в бой на многократно превосходящего неприятеля, требуя от них: «Делайте на войне то, что противник почитает за невозможное», — Суворов всего лишь пользовался плодами того, как он воспитал самого себя, а вместе с собой — и своих богатырей.

К тому, что Суворов стал солдатом и генералиссимусом вопреки своим физическим данным, но исключительно благодаря силе духа, следует добавить, что он отнюдь не был «золотым мальчиком», начавшим военную карьеру благодаря влиятельным родителям. Его семья делала, что могла, но сравнительно с аристократией могли Суворовы и Мануковы не так уж много.

Его более-менее влиятельный дед Иван Григорьевич умер в 1715 г., еще до отправки отца на учебу за границу. Из всей семьи важные должности занимал дед Александра по матери. Он служил в 1711–1719 гг. вице-губернатором Санкт-Петербурга, а с 1722 г. — президентом Вотчинной коллегии (ведомства по земельным владениям дворян). Но к моменту записи Александра в службу умер и Федосей Семенович Мануков (1742).

В отношении якобы мешавшего Суворову «засилья иноземцев» легенда о юности полководца тоже полна заблуждений. Считают, что отец Александра не хотел записывать его в военную службу по слабости здоровья, а также в связи с всевластием иностранцев при дворе и в армии императрицы Анны Иоанновны. Только после прихода к власти Елизаветы Петровны (и то не сразу) он был в числе других дворянских недорослей зачислен сверх штата в лейб-гвардии Семеновский полк. Это произошло 22 октября 1742 г.

При чем здесь иноземцы, особенно армейские, неясно. Полководец, не раз говоривший: «Горжусь, что я русский», — всю жизнь высоко ценил офицеров и генералов разных национальностей, верно служивших России. В его глазах Багратион и Кутузов, Дерфельден и Милорадович, Розенберг и Ермолов были одинаково русскими. Возмущение Суворова вызывали лишь попытки принизить славу России, русского оружия, слепо подражать порядкам битых этим оружием противников. Вслед за Петром I он с законной гордостью писал: «Природа произвела Россию только одну — она соперниц не имеет».

В отличие от «ура-патриотических» историков, Суворов никогда не уничижал своих иностранных союзников. Даже после Швейцарского похода, когда австрийское правительство предало Россию и поставило ее армию на край гибели, генералиссимус писал старому боевому товарищу принцу Кобургу: «Мы обязаны всеми подвигами соединению двух первых армий в Европе в непобедимую Российско-Австрийскую армию. И если снова начинать кампанию, то необходимо сблизиться в системах. Иначе не может быть ни спасения для человечества, ни восстановления угнетенных государей и религии» (П 665).

Мало того — полководец всегда воздавал должное доблестному противнику, независимо от подданства и национальности. Обычно его уважение к иноземцам не было взаимным. Объективность встречается в мире столь же редко, как талант и великодушие. А истинное человеколюбие — уникальное свойство великой души. Суворов полагал его залогом побед русского оружия и упорно воспитывал в офицерах и солдатах. Именно потому, что окружающий мир великодушием не отличался. Русские и иностранные недоброжелатели, равно как и недалекие хвалители, распространяли о полководце бесчисленные сплетни еще при жизни Суворова. На выпад одного их них лично ответила императрица Екатерина Великая:

«В 123 номере геттингентской газеты напечатана величайшая нелепость, какую только возможно сказать. В ней говорится, что генерал граф Суворов — сын гильдесгеймского мясника. Я не знаю автора этого вымысла, но не подлежит сомнению, что фамилия Суворовых давным-давно дворянская, спокон века русская и живет в России. Его отец служил при Петре I… это был человек неподкупной честности, весьма образованный, он говорил, понимал или мог говорить на семи или восьми мертвых или живых языках. Я питала к нему огромное доверие и никогда не произносила его имя без особого уважения»^{6}.

Того факта, что честнейший Василий Иванович Суворов (дослужившийся позже до чина генерал-аншефа и звания сенатора) успешно нес службу при Анне Иоанновне, было бы историкам довольно, чтобы отмести «засилье иноземцев» как причину «задержки» зачисления Александра в полк. Тем более что на самом деле «засилья» не было. Помимо фаворита Анны Бирона, державшегося в тени, на политической сцене были заметны иностранные специалисты, призванные еще Петром I (Миних, Левенвольде, Ласси и др.). Однако виднейшими министрами были Остерман, Головкин, Черкасский, Волынский и Бестужев-Рюмин, которых трудно обвинить в симпатиях к Западу. Сама Анна Иоанновна опиралась на мощную поддержку патриотически настроенной гвардии и московского дворянского общества.

Эта поддержка позволила новой императрице 25 февраля 1730 г., почти ровно за 9 месяцев до рождения Александра, разорвать составленные властолюбивыми аристократами «Кондиции» и восстановить в России самодержавие. Именно гвардия и московские служилые люди были в первых рядах сторонников Анны Иоанновны. Как заметил про аристократическую камарилью французский наблюдатель: «Счастье их, что они тогда не двинулись с места; если б они показали хоть малейшее неодобрение приговору шляхетства (дворянства. — Авт.), гвардейцы побросали бы их за окно». Те же самые люди, гвардейцы и московские дворяне, горячо приветствовали нововведения Анны Иоанновны: отмену в России смертной казни[4] и закона о единонаследии, ограничение срока дворянской службы 25 годами и учреждение Шляхетского корпуса для обучения дворянских детей.

Отец Александра стал одним из ревностных сторонников новой императрицы. В 1738 г. Василий Иванович, состоя «в полевых войсках прокурором», был послан в Тобольск для расследования «важнейшего дела». Следственная комиссия во главе с начальником Канцелярии тайных и розыскных дел, сенатором и гвардии капитаном Андреем Ивановичем Ушаковым жестоко пытала на дыбе одного из всесильных прежде временщиков, князя И.А. Долгорукова. Гвардии поручик Суворов активно участвовал в получении сведений о придворном заговоре с целью захвата власти группой аристократов.

Неясно, зачем историки голословно «отмазывали» отца Суворова от жестокостей этого процесса, завершившегося четвертованием обвиняемого в ноябре 1739 г. Заговор аристократов, едва не увенчавшийся успехом[5], был с точки зрения искреннего и пылкого сторонника самодержавия ужасным преступлением против основ русской государственности. Как раз участие в розыске честнейшего Суворова, не имевшего, в отличие от Ушакова, личных счетов с обвиняемым, делало результаты следствия достоверными в глазах дворянства, а приговор — справедливым. Соответствовала репутации Василия Ивановича и должность военного прокурора, призванного защищать законность и порядок, бороться со злоупотреблениями: всем было известно, что взяток он не брал.

Лишь после кончины Анны Иоанновны, в царствование Иоанна Антоновича отец Суворова был 2 февраля 1741 г. уволен от должности войскового прокурора и определен к «гражданским делам» с невысоким чином коллежского советника. Но в том же году дочь Петра I Елизавета с воинами Преображенского полка, среди которых, видимо, был и Василий Иванович, арестовала малолетнего императора и низвергла захватившую при нем власть камарилью. Суворов-старший получил чин полковника и был назначен прокурором Берг-коллегии: горного ведомства, где царили взяточничество и произвол.

Уже в 1742 г., едва записав сына в службу, Василий Иванович просил Сенат запретить президенту Берг-коллегии единолично и бесконтрольно подписывать важные документы и назначать чиновников. Тем самым Суворов пытался сломать систему коррупции, пронизывавшую горное ведомство до самых верхов. Невзирая на давление владельцев железных заводов и солепромышленников, прокурор пресекал их попытки обмануть казну, одобряемые (очевидно, не безвозмездно) коллегией. Ситуация в горном ведомстве мало отличалась от современной. Довольно вспомнить случай, когда один из первых русских нефтепромышленников Прядунов с одобрения Берг-коллегии продавал нефтепродукты беспошлинно, как… лекарственные средства. Эту аферу по докладу Суворова-отца пресек Правительствующий Сенат. Из всего, что дал Александру Васильевичу отец, кристальная честность и непримиримость к неправде была, пожалуй, главным и наиболее ценимым полководцем качеством.

В своей видной, хотя хлопотной не почитаемой среди военных «штатской» должности полковник Суворов, используя дружеские связи в гвардии, записал сына в группу из 20 дворянских детей, числящихся в Семеновском полку. Первый документ, с которого началась военная биография будущего генералиссимуса, гласил:

«1742 году октября 22-го дня по указу ее императорского величества, лейб-гвардии Семеновского полка господа полковые штабы (штаб-офицеры. — Авт.) приказали: явившихся с прошениями нижеозначенных недорослей, а именно… Александра Суворова… написать лейб-гвардии в Семеновский полк в солдаты сверх комплекта без жалованья, и для обучения указных наук, по силе состоявшегося… в прошлом (1) 736 году декабря 16-го дня именного указу (императрицы Анны Иоанновны. — Авт.), с взятием обязательств от отцов или от сродников их… отпустить в дома их на два года…» Любопытно, что первым из трех штаб-офицеров этот документ подписал Андрей Ушаков, сослуживец Суворова по розыскному делу Долгоруковых^{7}.

25 октября недоросль Александр предстал перед офицерами созданного и прославленного при Петре I полка, дав в московской полковой канцелярии ответ на обязательные вопросы: «От роду ему 12 лет; в верности ее императорского величества службы у присяги был; отец его ныне обретается в Берг-коллегии при штатских делах прокурором; а он, Александр, доныне живет в доме помянутого отца своего и обучается на своем коште французскому языку и арифметики; а в службу никуда не определен, также и для обучения наукам в Академиях записан не был. А во владении за означенным отцом его крестьян мужского пола в разных уездах… триста девятнадцать душ». Под документом мы видим автограф юного солдата, написанный четким и твердым почерком: «К сей скаске недоросль Александр Суворов руку приложил»^{8}.[6]

26 октября В.И. Суворов дал письменное обязательство обучать сына-солдата «указным наукам, а именно: арифметике, геометрии, тригонометрии, артиллерии и частью инженерии и фортификации, а также из иностранных языков и военной экзерциции». Об успехах учебы прокурор обязался сообщать в полковую канцелярию каждые полгода. 8 декабря будущий полководец получил первый в своей жизни военный документ: «Подлинный паспорт я, солдат Александр Суворов, взял и расписался»^{9}.

Почему отец стал хлопотать о службе сына именно в 1742 г., понятно. Александру Суворову исполнилось 12 лет, время обязательной записи дворянских сыновей в службу, от которой по закону нельзя было уклониться (тогда как аристократы могли записывать своих детей в службу чуть ли не сразу после рождения). На жизнь полководца сильно повлияло сравнительно позднее поступление на действительную службу и еще более позднее получение первого офицерского чина. Ведь с этого момента начинался отсчет «старшинства», бывшего обязательным условием при производстве в более высокий чин. Получая очередное звание, офицер в буквальном смысле занимал «очередь» за последним человеком, произведенным в этот чин до него, и не мог получить следующий чин раньше, чем его пожалуют всем «старшим» товарищам. Чем более высоким был следующий чин, тем это правило соблюдалось строже. Александр Суворов на несколько лет отстал от сверстников, не говоря уже о детях аристократов, записанных в службу с малолетства и получавших офицерские чины раньше других дворян.

Насколько Суворов отстал в порядке чинопроизводства, видно по тому, что фельдмаршал Румянцев-Задунайский, который обычно представляется нам человеком другого поколения, был старше его всего на 5 лет. Сама Екатерина Великая, в 1794 г. вне очереди произведя Суворова из генерал-аншефов в фельдмаршалы, остро сознавала, что нарушила строгий порядок. По воспоминаниям адмирала Чичагова, самодержица сочла необходимым лично извиниться перед «обойденными» генералами, попытавшись обратить дело в шутку: «Что делать, господа, звание фельдмаршала не всегда дается, иной раз у вас его и насильно берут».

Суворов еще более серьезно отстал от сверстников, свыше 5 лет после записи в полк (вместо 2-х) находясь в отпуске (для изучения «указных» наук), который несколько раз продлевался по просьбе его отца[7]. Видимо, все же Василий Иванович, оттягивая начало действительной службы Александра, опасался за здоровье сына. Но это время не было потеряно. Помимо обязательных (по требованиям офицерского совета Семеновского полка) предметов: математики, геометрии, картографии, инженерного дела, артиллерии и воинского обучения, — он блестяще изучил в доме отца древние (латынь и греческий) и новые языки, историю, литературу, философию, стратегию и тактику. Он научился наблюдать и осмыслять действительность, думать, сравнивать, делать точные и справедливые выводы.

Данные о круге чтения Александра Суворова показывают, что он интересовался разными течениями человеческой мысли, умея подходить к прочитанному критически. Священное Писание и труды отцов церкви соседствовали среди его книг с «Илиадой» Гомера и трактатами Аристотеля, военные уставы с сочинениями выдающихся полководцев, от «Записок» Юлия Цезаря до мемуаров полководцев Нового времени: Евгения Савойского, маршала Тюренна и Морица Саксонского. Цезарь, не только достижения, но и военные ошибки которого Суворов помнил всю жизнь, был его главным героем, примером и в полевых баталиях, и в фортификации. Александр мечтал его превзойти — и после Швейцарского похода с удовлетворением признал, что превзошел: «Орлы российские облетели орлов римских!»

Суворова интересовали научные труды Ломоносова, Локка и Лейбница. Социально-политические суждения отца научного либерализма Монтескье он, оставаясь истинным монархистом, сопоставлял с рассуждениями демократа Руссо. Изучение взглядов Вольтера и французских материалистов не поколебало православных убеждений Суворова. А легкомысленные современные пьесы и журналистика (всерьез увлекавшие и Екатерину Великую), басни Лафонтена и популярные романы (включая новомодного, хотя и не вполне цензурного Фильдинга) развлекали Александра, не увлекая его на стезю порока.

Самообразованием Александр Васильевич упорно занимался всю жизнь, поражая собеседников глубиной знаний в самых различных областях. В этом весьма помогло изучение восьми языков, в особенности французского и немецкого, на которых он не только свободно говорил, но и писал, в том числе стихи. Полководец владел итальянским, польским и турецким языками, осваивая новые наречия с изумлявшей его окружение легкостью.

Помимо учебы дома Суворов, «непрестанно совершенствуя себя науками», посещал в 1750–1751 гг. старшие классы кадетского корпуса и собрания «Общества любителей российской словесности». «Я всегда был бережлив и трудолюбив, с драгоценнейшим на земле сокровищем, с временем, — как на обширном поле деятельности, так и в жизни уединения, — которым всегда умел пользоваться».

Действительная служба Суворова, продолжавшаяся более 50 лет, началась с 1 января 1748 г., когда «явившийся из отпуска 8-й роты капрал Суворов» получил должность в 3-й роте и прибыл в Санкт-Петербург. Он поселился в казармах, а с сентября (8 месяцев спустя) — в доме своего дяди, лейб-гвардии поручика Преображенского полка А.И. Суворова. Как раз в канун нового, 1748 г. дядя был пожалован в капитан-поручики: в гвардии немалый чин, — сама императрица однажды избрала такой мундир для выхода на один из маскарадов. Впрочем, у всех чинов Семеновского полка мундиры были завидные: белые кюлоты и гетры, длинный ярко-красный камзол и надетый поверх него зеленый кафтан создавали яркую и праздничную композицию.

Сведения о жизни Александра Суворова в Семеновском полку скудны и смутны, ибо относятся к источникам весьма поздним. Интересен лишь их лейтмотив: что молодой капрал чистил оружие и нес службу сам, не передоверяя никому воинских обязанностей. Это считалось необычным. В Семеновском полку более половины солдат было дворянского сословия. Дворяне держали при себе от двух (как у капрала Суворова) до 20 с лишним слуг мужского и женского пола. На них хозяева возлагали все работы, а в очередные караулы и на регулярные экзерциции (учения, проводившиеся, впрочем, лишь в хорошую погоду) нанимали вместо себя солдат из крестьян.

Существенной обязанностью дворян-семеновцев было участие в придворных праздниках и развлечениях, следовавших одно за другим. Устраиваемые с чрезвычайной роскошью, увеселения 29-летней красавицы-императрицы и ее фаворитов считались делом государственным и для гвардии служебным. Пока одни гвардейцы красиво стояли на карауле в общественных местах, другие должны были заполнять веселыми разодетыми толпами места развлечений императрицы и сопровождающих ее дам.

Суворов, с дамами еще в те времена неловкий, предпочитал общению с ними чистку мушкета. Он высоко ценил привилегию караульного молчать на посту, избавляющую от необходимости говорить комплименты шустрым девицам двора «прекрасной Елисавет» и оказывать внимание сонмам юных петербургских дам, ищущих модных приключений с молодыми военными.

При этом нет оснований считать, что капрал Суворов не участвовал в общественной жизни гвардии: трех полков пехоты (Преображенского, Семеновского и Измайловского) и конногвардейцев, чьи полковые слободы, разделенные на проспекты-«перспективы» и улицы-«роты», занимали большие районы в центре северной столицы, застроенные не столько казармами, сколько частными особняками.

Гвардия была прекрасным местом для увеселений и великолепным трамплином для придворной карьеры. Она предоставляла все удобства для удачной женитьбы и позволяла выйти в отставку с довольно высоким чином (при переводе в армию гвардейские чины повышались на две ступени). Наконец, гвардия служила школой для армейских офицеров — причем весьма плохой, поскольку гвардейцы не воевали с петровских времен. Впрочем, и русская полевая армия из 50 пехотных и 32 кавалерийских полков, не говоря о 49 с лишним пехотных и 7 драгунских полках сонной гарнизонной службы, наслаждалась милой императрице «возлюбленной тишиной» целых 17 лет.

Любовь Суворова к службе и нелюбовь к придворным увеселениям не способствовали его карьере. Номинально командовавший Семеновским полком (ибо посещал службу редко) генерал-аншеф С.Ф. Апраксин выдвинулся благодаря дружбе с правившими при Елизавете Петровне канцлером А.П. Бестужевым-Рюминым и братьями Шуваловыми. Чины и высокие награды жаловались даже малолетним детям лиц, заработавших хорошие связи «на паркете». А уж ловкость в обращении с дамами награждалась сверх меры!

Перед глазами Суворова был пример простого украинского казака Алексея Григорьевича Разумовского, заслужившего в спальне императрицы чин генерал-фельдмаршала, и его брата Кирилла, ровесника нашего капрала, ставшего в 20 лет подполковником гвардии (1748), а вскоре и гетманом Малороссии (1751). Он видел, как достигли высших военных чинов никогда не воевавший Н.Ю. Трубецкой и называвший себя «фельдмаршалом мира» А.Б. Бутурлин. Вероятно, Суворов понимал, что своим поведением лишает себя возможностей сделать быструю военную карьеру. И все же упорно учился воинскому делу и терпеливо ждал, когда его труд понадобится Отечеству.

В чине капрала, подпрапорщика, затем сержанта Семеновского полка Александр исправно нес караульную службу, сопровождал императрицу в Петербурге и Москве, побывал дипломатическим курьером в Дрездене и Вене, укрепляясь во мнении, что «дисциплина — мать победы». Довольно долго он был ординарцем майора Н.Ф. Соковнина. Шесть с половиной лет, проведенных в нижних чинах, полководец впоследствии оценил словами: «Научись повиноваться, прежде чем будешь повелевать другими». Но как военная школа гвардия дала ему очень мало. «Я сам, с той поры как в армии, долго нес честную службу (в гвардии), но все равно… ничего не стоил», — признал много позже сам Суворов (П 181).

Лишь на 24-м году жизни получил он долгожданный офицерский чин поручика с назначением в Ингерманландский пехотный полк[8]. Похоже, однако, что это была отставка, вернее — обычное для гвардейцев преддверие ее. Действительно, Александр был выпущен поручиком в полевую армию 25 апреля 1754 г., 10 мая получил назначение в полк, а уже 14 мая взял в Военной коллегии, где служил отец, отпуск домой на один год. За этим обыкновенно следовали увольнение дворянина со службы и мирная жизнь в помещичьей усадьбе или городском доме. Для Суворова это было закономерным крушением мечты. Он получал повышения быстрее многих сверстников, по 10 и 15 лет остававшихся гвардии рядовыми, но, в общем-то, огромными стараниями к 26 годам ничего значительного не выслужил.

Мог ли отец способствовать ускорению его карьерного роста? — Разве что отчасти. Больших денег и влияния у Василия Ивановича не было, а карьера слишком честного по тем временам прокурора хромала. В 1751 г. Суворов в качестве прокурора Сената пытался унять незаконные действия чиновников сенатского аппарата. В 1753 г. Сенат представил его на должность обер-прокурора Святейшего синода, но утверждения в этой должности Василий Иванович не получил. Вместо этого он был пожалован в бригадиры, а к концу 1753 г. получил чин генерал-майора и должность члена Военной коллегии: ведомства, занимавшегося вопросами обеспечения армии. Легко заметить, что вскоре сын его получил долгожданный офицерский чин, назначение в Ингерманландский полк и, наконец, отпуск домой.

На этом военная карьера великого полководца могла застыть навсегда. Производство в чины, особенно для армейских офицеров, было крайне медленным, а военных побед, о которых с малолетства мечтал Александр Васильевич, одерживать было негде: красавица императрица Елисавет любила гвардию, но не любила воевать. Укрепивший свое положение отец мог способствовать продвижению сына, но только по интендантскому ведомству. Так что после годового отпуска Александр в назначенный ему полк не вернулся. С начала 1756 г. Суворов-младший служил в Новгороде в качестве обер-провиантмейстера, усвоив тонкости и значение правильной организации снабжения армии.

Тщательная ревизия провиантских и фуражных магазинов позволила ему осенью занять пост генерал-аудитор лейтенанта Военной коллегии. Это была должность первого помощника генерал-аудитора, представлявшего военно-судебную власть над армейскими чинами до полковника. Как генерал-аудитор-лейтенант, Суворов с несколькими подчинявшимися ему обер-аудиторами рассматривал дела и утверждал приговоры военных судов, вплоть до разжалования в солдаты. Нестроевая служба была недолгой, но открыла будущему полководцу бездну безобразий и несправедливостей, царящих в армии. Александр Суворов и из этого печального опыта извлек пользу для будущего управления войсками. Но главное — получил наконец-то трамплин для продвижения в армии.

Когда началась Семилетняя война (1756–1763), Суворов был «выпущен в премьер-майоры» для определения в пехотные полки команды генерал-фельдмаршала А.Б. Бутурлина. В армии это был высокий чин, позволяющий командовать батальоном или эскадроном. Увы, надежда Александра Васильевича попасть на театр военных действий не сбывалась. Русские войска выступили на запад под командой фельдмаршала Апраксина. Бутурлин же, в подчинение коему попал Суворов, был одним из пяти членов Конференции министров, силившейся управлять боевыми действиями из Петербурга.

Правительство Елизаветы Петровны недооценило противника и имело преувеличенное представление о собственных силах. Россия располагала тогда самой большой в Европе армией, содержание которой ежегодно поглощало более ⁴/₅ бюджета. Однако из четверти миллиона солдат, имевшихся на бумаге, в полевых войсках служило менее 200 тысяч, а с учетом значительного некомплекта — около 150 тысяч.

Не давала поводов для восторга и боеспособность войск. Их рядовой состав пополнялся за счет денежной рекрутской повинности: в рекруты нанимались на деньги, собранные с определенного числа «ревизских душ», охочие люди, которые «в большем числе заключали в себе худшую, безнравственную и нередко преступную часть населения» (по оценке военного историка). Служба их была бессрочной, дисциплина поддерживалась жестокими избиениями. Офицерами становились неопытные дворянские юноши и иностранные наемники, часто не лучшего разбора. Качество вооружения и обучения оставляло желать лучшего (за исключением артиллерии и военных инженеров). В кавалерии не хватало защитного вооружения и даже холодного оружия. Пехота вступила в войну в разгар переформирования полков и перехода на мушкеты нового образца. Инициатива солдат и даже офицеров не приветствовалась: решения должны были принимать генералы. При этом из четырех генерал-фельдмаршалов двое получили звания при дворе…

Располагая такими силами, петербургские политики думали запугать военной демонстрацией прусского короля Фридриха II Великого — талантливого государственного деятеля и лучшего западного полководца XVIII в. (до Французской революции). Его 155-тысячная армия была тщательно подобрана, вооружена и образцово вымуштрована по господствовавшей тогда в Европе системе, неслучайно названной современниками прусской (подобно существовавшей ранее испанской, а затем шведской). При этом Фридрих, доведя линейную тактику боя до совершенства, относился к ней творчески. Так же, как он приказывал печатать неверные топографические карты, многие из его объявленных «правил» были рассчитаны на обман и разгром слепых подражателей. Даже при подготовке войск он сделал ставку не на пехоту (которая по канону должна была образовывать главные огневые линии), а на высокоманевренную кавалерию.

К весне 1757 г., когда 128-тысячная русская армия с огромным обозом выступила в поход на запад, Фридрих успел отвоевать Саксонию у союзной России Австрии. С присущей ему энергией нанося удары то австрийцам, то французам, то (с помощью своих генералов) шведам, король счел достаточным выставить против русских 30-тысячную армию фельдмаршала Левальда. Фельдмаршал Апраксин, как и предполагал Фридрих, в соответствии с военными канонами распылил значительную часть сил, а оставшиеся не умел использовать.

В генеральном сражении при Гросс-Егерсдорфе смогли принять участие лишь 15 полков растянувшейся в походе русской армии. Но атакованные на марше колонны генерал-аншефа Фермора нежданно для врага перешли в наступление; генерал-майор Румянцев провел полки через лес и ударил в штыки. Левальд потерпел поражение, но не был разгромлен, поскольку Апраксин не организовал преследование. Затем Апраксин вообще убрался из Пруссии, потеряв (в основном от болезней) более 10 тысяч солдат.

Больше года Александр Суворов латал в армии дыры, формируя маршевые батальоны для отправки в Пруссию, и служил комендантом г. Мемеля, показав начальству отменную распорядительность. В полках тогда катастрофически не хватало не только солдат, но и офицеров. Тем не менее получить командование щупленький, невзрачный с виду офицер никакими силами не мог. Начальство просто не представляло себе, как посылать такого маленького человечка в бой против могучих пруссаков Фридриха Великого.

Отец Александра занимался снабжением армии и благодаря своей «неподкупной честности» заслужил в январе 1758 г. чин генерал-поручика. Однако и он видел перспективы службы сына в интендантском ведомстве, а не на полях сражений. Тем не менее Василий Иванович должен был способствовать стремлению сына оказаться наконец в действующей армии.

Получив 9 октября 1758 г.чин подполковника Куринского пехотного полка, к которому был заранее приписан, Александр Васильевич достиг вожделенного театра военных действий, но… без личного состава под своей командой. Суворов отметил в своей автобиографии, что участвовал во взятии прусского городка Кроссена, надо полагать, волонтером в составе бригады генерал-майора князя Михаила Никитича Волконского, отличившейся затем при Пальциге и Кунерсдорфе^{10}. Впоследствии Суворов всегда приветствовал волонтеров и часто держал офицерами при полках сверх штата, находя им применение при себе, т.е. на самых ответственных участках, и щедро представляя к наградам наряду со строевыми.

В последнем, величайшем сражении войны Александр Васильевич участвовал в должности дежурного офицера при командующем 1-й дивизией генерал-аншефе Ферморе. Родившийся в России сына англичанина, благодаря личным военным заслугам за 36 лет прошедший путь от бомбардира полевой артиллерии до генерал-аншефа, Вилим Христофорович Фермор был образцовым русским офицером: отважным, распорядительным, всегда подтянутым и даже — что странно по тем временам — не слишком честолюбивым.

Не его вина, что русская армия, которой Фермор командовал более полугода, не смогла одолеть войска Фридриха Великого при Цорндорфе 14 (25) августа 1758 г. Сражение, на которое Суворов не успел, превратилось в колоссальную резню. Русские понесли большие потери, чем пруссаки (16 тысяч убитых против 11-ти), и вынуждены были отступить. Обвиняя в этом Фермора, офицеры помнили, что, разгромив пруссаков у Гросс-Егерсдорфа, Вилим Христофорович отступил лишь по приказу свыше, и подозревали, что летнее отступление 1758 г. тоже санкционировано из Санкт-Петербурга.

У Фермора — единственного из тогдашних военачальников, смевшего сражаться с пруссаками на равных и даже побеждать признанного военного гения, короля Фридриха II, молодому офицеру было чему поучиться. «У меня два отца, — говорил позже Александр Васильевич, — Суворов и Фермор». Чему же мог он научиться у Вилима Христофоровича, учитывая, что многие годы в гвардии не дали Суворову как командиру практически ничего?

Именно Фермор сумел выполнить приказ из Петербурга, повелевающий находящейся в плачевном состоянии армии перейти, в решительное наступление зимой 1757/58 г. Тогда полки шли в сильный мороз, нередко без ночевок, оставляя больных в городах и деревнях, но сохраняя порядок в своих рядах. Скорость наступления Фермора — 20 км в сутки — вдвое превышала принятую в европейских армиях (и продемонстрированную в текущей войне). Не ожидавший зимнего наступления Фридрих не успел перебросить против русских отозванные им на запад войска.

Заняв Восточную Пруссию и ее столицу — Кенигсберг, армия Фермора продолжила наступление. Был открыт путь к р. Варте, правому притоку Одера, и крепости Кюстрин, через которую русские (как и позже, в 1945 г.) были намерены двинуться на Берлин. Наступление в Померании затруднялось весенними паводками и плохими дорогами, но Фермор, уточняя маршруты колонн, вывел 42 тысяч солдат при 134 орудиях к окруженному болотами Кюстри-ну. Фридрих, спешно собирая войска со всех фронтов, устремился на спасение сосредоточенных в Кюстрине запасов провианта, запретив гарнизону под страхом смерти «заикаться о сдаче».

Фермор с помощью артиллерии успел уничтожить кюстринские склады, а замечательный полководец Румянцев сжег мост через Одер. Фридрих под покровом ночи навел понтонный мост и внезапно появился между главной русской армией и корпусом Румянцева. Союзники-австрийцы, которым полагалось преследовать Фридриха, не пытались этого сделать. Численностью пруссаки уступали русским (их было чуть более 32 тысяч), но это были отборные, испытанные во многих сражениях полки. В то время как у Фермора целый Обсервационный корпус состоял из необстрелянных солдат, новоприбывших на поля сражений, которые к тому же исхитрились употребить перед боем «потаенно сверх одной чарки, которую для ободрения выдать велено».

Фермор успел отступить от Кюстрина и стянуть силы на пересеченной местности у деревни Цорндорф. Утром 25 августа 1758 г. развернулось кровопролитнейшее сражение Семилетней войны. Поле боя было иссечено оврагами и сплошь окружено лесами, а с трех сторон — еще реками и болотами. Поражение означало гибель. Понимая это, Фридрих велел объявить офицерам при переправе через Одер: «Мой девиз победить или умереть, и тот, кто так не думает, может оставаться на этой стороне и лететь к черту!»

Вполне осознавали свое положение и русские войска. Отчаянная ситуация показала, что масса офицеров готова проявлять личную инициативу. О феноменальную стойкость русского солдата, занявшего оборону, разбилось превосходное военное искусство Фридриха, который переиграл Фермора по всем статьям. В огненном аду главнокомандующий был контужен и выбыл из боя, многие офицеры погибли, генералы получили тяжкие раны, но войска держались. Неистовые атаки пруссаков отбивались еще более отчаянными контратаками. Весь ход битвы при Цорндорфе не укладывался в военные каноны. Ни знакомые тактические схемы, ни разработанные Фридрихом для их опровержения приемы не сработали. Русская армия устояла.

Никто в армии не знал, отчего Фермор, после торжеств и пролившихся на него наград в Санкт-Петербурге, был снят с поста командующего. Прибывший в его штаб Суворов смог поучиться и смирению, с которым Вилим Христофорович принял отставку, оставшись в армии во главе дивизии. Но самое сильное впечатление на Александра Васильевича, ощущавшееся всю его долгую полководческую жизнь, произвел новый командующий: 61-летний генерал-аншеф Петр Семенович Салтыков. Этот мудрый старик, тщательно изучавший тактику Фридриха и боевые свойства русских войск под началом Фермора, разительно отличался от военачальников, с которыми был уже знаком молодой Суворов.

Прибытие Петра Семеновича к войскам прошло без всяких торжеств. В отличие от Апраксина и Фермора, он не признавал внешних признаков высокой должности. Офицер (впоследствии видный ученый) Болотов с изумлением описывал вступление Салтыкова в Кенигсберг: «Старичок седенький, маленький, простенький, в белом ландмилицком кафтане[9], без всяких дальних украшений и без всех пышностей, ходил он по улицам и не имел за собою более двух или трех человек впоследствии. Привыкшим к пышностям и великолепиям в командирах, чудно нам сие и удивительно казалось, и мы не понимали, как такому простенькому и, по всему видимому, ничего незначащему старичку можно быть главным командиром столь великой армии и предводительствовать ею против такого короля, который удивлял всю Европу своим мужеством, проворством и знанием военного искусства. Он казался нам сущей курочкой, и никто и мыслить того не отваживался, чтоб он мог учинить что-нибудь важное. Генерал наш (губернатор Восточной Пруссии Корф. — Авт.) хотел было, по обыкновению своему, угостить его великолепным пиром, но он именно истребовал, чтоб ничего особенного для него предпринимаемо не было, и хотел доволен быть наипростейшим угощением и обедом. А сие и было причиною, что проезд его через наш город был нимало не знаменит и столь негромок, что, хотя он пробыл у нас два дня и исходил пешком почти все улицы, но большая половина города и не знала о том, что он находился в стенах его. Он и поехал от нас столь же просто, как и приехал».

Штабные офицеры Фермора, к которому Салтыков, прибыв в полки, отнесся с подчеркнутым уважением, были в курсе хитроумных планов петербургской Конференции министров, которые поручалось выполнить Петру Семеновичу. Летом 1759 г. союзники намеревались двинуться на Фридриха со всех сторон и задавить его превосходящими силами. На Рейне и Майне собиралась 125-тысячная армия маршала Франции Контада; 150-тысячная австрийская армия фельдмаршала Дауна концентрировалась в Богемии и 45-тысячная — во Франконии. 16 тысяч шведов стояли у Штральзунда. 60-тысячная русская армия на Нижней Висле, по замыслу петербургских кабинетных стратегов, должна была действовать в составе этих почти 400-тысячных сил: маневрировать вдоль Одера во взаимосвязи с австрийцами, захватывать предписанные города, совершать диверсии.

Понимали офицеры и то, что прусский орел не даст себя задушить. До сей поры Фридрих Великий бил все войска, кроме русских. Но в армии (возможно, поначалу и у Суворова) не сложилось впечатления, что «курочка» может клевать прусского орла. Прибыв в Познань 18 мая, командующий одобрил состояние готовых к походу полков, насчитывавших (за вычетом гарнизонов и отдельно действующих частей) около 39 тысяч. За сим, наладив тщательную разведку, повел войско от Варты к Одеру столь благоразумно, что «прекрасная и подвижная армия Дона», как сообщили Фридриху, была принуждена к «позорному отступлению перед преследующим врагом».

На смену Дона король прислал своего любимца Веделя. Позиции его 27-тысячного войска в Цюллихау, как Салтыков убедился на рекогносцировке, были очень хороши. В ночь на 12 июля русская армия обошла пруссаков и к середине дня заняла удобную для обороны местность у деревни Пальциг. Русские построились в две линии, с резервами и артиллерией между ними. Особенно хорошо защищен был правый фланг русской армии, но Салтыков именно за ним поставил в резерве основную часть кавалерии. На дальних подходах к левому флангу командующий приказал разрушить переправу и зажечь деревню, так что наступавший там неприятель попросту не успел на поле боя. Суворов, имевший возможность осмотреть поле боя, координируя действия стоявшей в первой линии дивизии Фермора, получил важные уроки использования местности и стратегии упреждения действий противника.

С 16 до 18 часов прусская пехота и кавалерия под командой Веделя отчаянно атаковали правый фланг Салтыкова, каждый раз откатываясь назад под мощным огнем и короткими фланговыми атаками казаков и кирасир. Командующий по мере надобности перебрасывал к правому флангу подкрепления, а как только пруссаки начали общее отступление — ударил всей конницей. Полки Веделя спаслись от преследования только за Одером. Они потеряли более 4 тысяч человек убитыми и 1 тысячи ранеными (не считая тысячи пленных и еще большего числа дезертиров), а русские — в обратной пропорции (900 убитых и 4 тысячи раненых). В победной реляции Салтыков, помимо стойкости и доблести своих солдат, отметил их милосердие к побежденным. — И этот урок Суворов запомнил крепко.

Отбросив Веделя, русские в согласии с первоначальной кабинетной диспозиции двинулись к Франкфурту-на-Одере: важному городу в 80 км от Берлина, с большими военными складами. Туда же направлялся 18,5-тысячный австрийский корпус Лаудона. Салтыков поспешил выслать авангард под командой генерал-поручика Вильбуа, чтобы заранее занять город и оприходовать в казну прусские запасы. Объединение сил с подходившим Лаудоном требовало от командующего изрядного дипломатического искусства вследствие неясных предписаний на сей счет из Петербурга и скрытых, но серьезных противоречий между союзниками. Остановимся на них, поскольку и Суворову предстоит впоследствии решать подобные ребусы.

Салтыков вроде бы не мог принять австрийцев под свою команду. В то же время предписание принимать советы и предложения от Лаудона было дано вместе с рекомендацией во всем советоваться с Фермером и согласовывать с ним свои действия. Генерал-аншеф граф Римской империи Фермор был по чину старше Лаудона, а в этой кампании служил подчиненным генерал-аншефа графа Салтыкова. Опытный царедворец Петр Семенович учел трепетное отношение современников к внешним признакам общественного положения и соответствующим правилам обращения. Он организовал торжественную встречу с австрийцами в точном соответствии с чинами и титулами ее участников. 24 июля 1759 г. был устроен смотр войск генерал-поручика барона Лаудона с отданием Салтыкову воинских почестей, преклонением знамен и пушечной пальбой.

На военном совете командующий отклонил предложение Лаудона оставить во Франкфурте обоз с 10-тысячным отрядом для охраны и поспешить в Силезию на соединение с фельдмаршалом Дауном, на которого якобы идет Фридрих. Вместо разделения и без того небольших русских сил Салтыков предложил ожидать подхода Дауна, который по договоренности между Веной и Петербургом должен был следовать за Фридрихом, пока русские мешают королю объединить его армии. Все эти бумажные планы, разумеется, ничего не стоили, поскольку смелых наступательных действий от Дауна Салтыков не ждал, а сам помешать маневрам Фридриха и его генералов не мог.

Именно спасительное понятие о неспособности наличной русской армии настигать и победно атаковать пруссаков оказалось залогом победы в сражении, которого Петр Семенович предпочел бы избежать. Он проведал, что король объединил армию с войсками своего брата принца Генриха, генералов Веделя и Финка к юго-западу от Франкфурта. Затем с северо-запада пришло сообщение о поражении 54-тысячной армии маршала Франции маркиза де Контада, угрожавшей Ганноверу. В битве под Минденом ганноверцы, англичане и пруссаки истребили, ранили и взяли в плен 7 тысяч французов (столько же, сколько Салтыков — пруссаков при Пальциге). Нетрудно было догадаться, по кому из двух оставшихся крупных противников ударит теперь Фридрих. На военном совете Салтыков предложил отступать, но вести о приближении короля озаботили его выбором позиции для сражения.

В августе 1759 г. Суворов участвовал в решающем сражении Семилетней войны. На восточном берегу Одера напротив Франкфурта, примерно перпендикулярно реке тянулась с запада на восток цепь холмов, к которым приткнулась деревня Кунерсдорф. На них Петр Семенович устроил редут и батареи 248 орудий, а также окопы и за ними укрепления — ретраншемент — вдоль всего расположения 59-тысячной армии, обеспечивающий сообщение между флангами. Он ждал Фридриха с северо-запада, со стороны Франкфурта, но знал, что король может ударить с любой стороны и обязательно по флангу. Что касается силы натиска, то Салтыков готовился к худшему, предпочитая тактическим выгодам надежность.

На наиболее защищенном и высоком западном холме Юденберг он поставил дивизию Фермора и корпус Лаудона (всего 20 полков) с пятью батареями. Отсюда Суворову было отлично видно все поле сражения, в ходе которого он смог оценить замысел Салтыкова. У подножия холма, прикрытые со стороны реки усиленной редутом возвышенностью, сосредоточились у большой дороги ударные силы союзной кавалерии. Вести ее в бой ей должен был Лаудон, в то время как артиллерист Фермор был озабочен управлением огнем новейшей русской артиллерии: шуваловских гаубиц и скорострельных единорогов, только что освоенных в войсках. Граф и его офицеры были обязаны любой ценой удержать господствующую над полем боя позицию.

На центральном холме Гросс-Щпицберг под общей командой Румянцева стояло 17 полков с сильной артиллерией. Передовыми частями у подножия командовал генерал-поручик Вильбоа. Восточнее, на самом низком и пологом холме Мюльберг располагались 5 полков набранного из едва обученных рекрут Обсервационного корпуса и всего 4 батареи под командой генерал-поручика (будущего фельдмаршала) князя Голицына. С северо-востока, востока и юго-востока Мюльберг обступали высоты, удобные для устройства батарей противника. Невооруженным глазом можно было видеть, что позиция Голицына является слабейшим местом в построении союзной армии.

Внятное объяснение этого факта в военно-исторической литературе отсутствует. Нельзя сослаться на неопытность Салтыкова, имевшего в высшей степени компетентный военный совет. Ни Фермор, ни Румянцев, ни сам Голицын, ученик принца Евгения Савойского, не оспаривали правильность расстановки сил при Кунерсдорфе. Голицын, сын знаменитого полководца и дочери видного дипломата Петра I князя Б.И. Куракина (бывшей при Елизавете Петровне обер-гофмейстриной двора), никак не подходил для принесения в жертву. Правда, союзники ожидали появления Фридриха со стороны Юденберга, но когда король нагрянул с северо-востока и атаковал Мюльберг, Салтыков еще раз передвинул войска, продолжая укреплять позиции Фермера и Румянцева!

Суворов, наблюдая с Юденберга перемещения войск, прекрасно понимал, что «курочка» ломает стереотипы военной науки, откровенно подставляясь под излюбленную Фридрихом «косую атаку». Бросая превосходящие силы по касательной на один из флангов противника, окружая его и добивая натиском вдоль фронта, король выиграл уже не одно сражение. Он должен был клюнуть на столь лакомую приманку, как слабый фланг под командой Голицына, в полной мере использовав превосходство прусских войск в выучке, маневренности и управляемости на поле боя. Лишь стойкость русских солдат могла сделать их непобедимыми при выборе хорошей оборонительной позиции с возможностью гибко пользоваться резервами для ответного массирования сил и контратаки. Иная тактика была гибельна для русской армии, пока она не прошла школу Румянцева и Суворова.

Первая атака Фридриха утром 1 августа 1759 г. была произведена на позицию Голицына с севера. Она имела демонстративный характер и была легко отбита. К полудню главные силы пруссаков дугой охватили Мюльберг, выдвинули на высоты батареи и после яростного обстрела пошли в атаку. Русские пушки ответили неприятелю, а Салтыков предпринял меры, чтобы помешать королевским войскам обтекать его позицию в западном направлении. Разгром сил Голицына был неизбежным. Князь получил тяжелую рану, его поредевшие полки в беспорядке отступили к северному подножию Гросс-Шпицберга, 70 пушек было потеряно. Только атака свежих русских и австрийских полков, переброшенных вдоль фронта, задержала пруссаков на Мюльберге, пока Салтыков и Румянцев устраивали из полков центра и подкреплений новый фронт на восточном склоне Гросс-Шпицберга.

На этом этапе Фридрих счел битву выигранной и, двинув войска на Гросс-Шпицберг, послал в Берлин сообщение о своей победе. В отправленной императрице после сражения реляции Салтыкова говорилось, что неприятель, «сделав из всей своей армии колонну, устремился всею силою сквозь армию Вашего величества до самой реки продраться». Наступавшую с востока колонну под командой короля сдерживал генерал-поручик Панин: построившись в несколько линий, его солдаты вели ураганный огонь по лезущим на холм пруссакам, которые из-за тесноты не могли эффективно стрелять. Картечью, ружейным огнем и гранатами русские сбили волны неприятеля, хлынувшие с севера и юга на Гросс-Шпицберг. Салтыков непрерывно усиливал оборону своего центра, перебрасывая войска и артиллерию с Юденберга. Вероятно, в этой операции участвовал, среди дежурных офицеров Фермора, и Суворов.

Фридрих, под которым убили двух лошадей и прострелили мундир, расширил фронт атаки и ввел в дело кавалерию. Он приказал Зейдлицу обойти горящий Кунерсдорф и сокрушительно ударить по центру русских с юга. Заслуженный генерал доказывал, что атака через узкие проходы между прудами под дулами мощных батарей Гросс-Шпицберга невозможна. Но — выполнил повеление короля и понес тяжелейшие потери на подступах к холму. Во фланги прорвавшейся сквозь огненный ад прусской кавалерии ударила русская и австрийская конница. Жалкие остатки некогда лучших в Европе эскадронов обратились в бегство.

Удачнее атаковали с севера, со стороны болот драгуны и гусары принца Вюртембергского. Части их удалось прорваться сквозь ретраншемент и достичь вершины Гросс-Шпицберга. Но Румянцев, только что руководивший разгромом Зейдлица, подоспел с кавалерией. При поддержке Лаудона русские выбили пруссаков с холма и расстреляли отступающих из пушек. Принц получил рану и едва спасся, командир гусар генерал Путткаммер был убит.

В это время пехота Фридриха, атакующая с удивительным упорством, добралась до центральной батареи и захватила несколько пушек. Казалось, еще усилие — и русские будут сброшены с Гросс-Шпицберга. Главнокомандующий сохранял полное хладнокровие и даже шутил, отмахиваясь хлыстиком от вражеских ядер, которые пролетали совсем близко. Несмотря на отчаянные усилия короля, союзные войска продолжали удерживать центральные позиции. Пруссаки почти исчерпали резервы, а Салтыков, перебросив войска от Одера, вытянул боевые линии на флангах, по склонам и обеим сторонам холма. Около 5 часов вечера он начал контрнаступление.

Первой пошла в атаку кавалерия под командой Лаудона. За ней двинулась в штыки русская и австрийская пехота. Последние батальоны Фридриха, брошенные им в тыл наступающих, сами были охвачены с флангов и бежали. Теснимая повсюду, прусская пехота сгрудилась на Мюльберге и подверглась страшному удару русской артиллерии. Фридрих, оставаясь под свирепым огнем, кричал: «Неужели ни одно ядро не поразит меня!» Между тем на холме уже сверкали штыки пехоты Салтыкова, к королю прорубались русские кавалеристы. Верные гусары окружили Фридриха, а капитан Притвиц, схватив поводья его лошади, увлек короля с поля битвы. Два эскадрона лейб-кирасир полегли, пытаясь прикрыть беспорядочное бегство прусской армии. Конница Лаудона и Тотлебена преследовала неприятеля до Одера.

Под Кунерсдорфом пруссаки потеряли убитыми, ранеными и пленными около 20 тысяч, потери русских и австрийцев простирались до 15 тысяч. Фридрих оставил на поле боя 172 орудия, 26 знамен и 2 штандарта, огромное количество оружия, снаряжения и припасов. Остатки его армии разбежались. «Я несчастлив, что еще жив, — диктовал король. — …Из армии в 48 тысяч человек у меня не остается и 3 тысяч. Когда я говорю это, все бежит, и у меня больше нет власти над этими людьми… Жестокое несчастье! Я его не переживу… я считаю все потерянным». Фридрих покинул армию, Берлин готовился сдаться на милость победителей. Война на континенте была выиграна.

«Это не я, матушка! — отвечал Салтыков императрице, пожелавшей чествовать победителя непобедимого Фридриха чином фельдмаршала. — Все это сделали наши солдатики!» Суворов, как и каждый участник битвы, получил медаль с портретом императрицы Елизаветы Петровны и надписью «Победителю над пруссаками». Более важно, что он получил опыт предвидения действий неприятеля, исходя из его свойств, и правильного использования свойств русской армии. Вероятно, с этого момента Суворов научился наблюдать и самостоятельно оценивать происходящее на поле боя, понимать происходящее. Это понимание, вместе с оригинальными выводами, мы увидим в первых его опытах самостоятельного командования, до которых было уже недалеко.

Однако в то время, летом и осенью 1759 г., радость от одоления Фридриха Великого вскоре сменилась недоумением по поводу бездействия командующего. Историки убедились, что полководческая карьера Салтыкова завершилась бесславно благодаря близоруко-корыстолюбивой политике Венского кабинета. Австрийцы задерживали наступление своей свежей и многочисленной армии, стремясь переложить тяготы завершения войны на русское воинство (потерявшее убитыми и ранеными 480 одних старших офицеров) и даже не поддерживая его снабжением. Салтыков знал, что угрозы австрийского двора сменить его более покладистым военачальником опираются на сильную поддержку в Петербурге, но отвечал твердо: «Если граф Даун не станет действовать наступательно, то российская армия непременно пойдет обратно в Познань».

При известии об окончательном отходе австрийцев Салтыков увел армию в Польшу. Этот пример предательства австрийцами общих интересов Суворову пришлось вспоминать неоднократно. Как и отрицательный пример остановки после победы. Такие случаи будут в жизни Александра Васильевича неоднократно. Его требования «Пользоваться победой!», не останавливаться до полного разгрома неприятеля и завершения войны всегда будут правильными, но не всегда успешными.

Зимой Петр Семенович тщательно готовил кампанию 1760 г. Но летом совместные действия с союзниками не сложились. Салтыков опасно заболел и 1 сентября сдал командование Фермору. Тот занял Померанию, а подчиненный ему корпус Чернышева вскоре взял Берлин, но отступление союзников вновь заставило русских уйти восвояси.

Александр Васильевич участвовал в этих операциях как дежурный офицер при штабе главнокомандующего. Даже это ему далось нелегко. После Кунерсдорфа он был назначен обер-кригс-комиссаром, проще говоря, интендантом. Назначение явно прошло по воле отца, весной 1760 г. направленного в действующую армию главным снабженцем: «генерал-губерпровиантмейстером». Естественно, что честный и распорядительный отец хотел иметь помощника, которому мог безраздельно доверять.

Поприще, на котором трудились отец и сын Суворовы, было стратегически важным: без провианта, который они собирали по разоренному войной краю, армия бы погибла. Василий Иванович не раз заслужил благодарности командования. 25 июля он стал кавалером ордена Александра Невского, а 16 августа 1760 г. был пожалован в сенаторы. Но его сын, сознавая важность своей миссии, все равно рвался на передний край, мечтая о полях сражений.

Лишь после настойчивых просьб младший Суворов был рескриптом императрицы освобожден от ненавистной тыловой должности «и определен по-прежнему в полк при заграничной армии». «В полк» он был назначен условно, т.к. команды вновь не получил, и лишь по знакомству состоял при Ферморе во время операций 1761 г. в Силезии, Померании и взятии Берлина.

В кампании 1761 г. русское воинство под командой Бутурлина совместно с австрийцами окружило, а затем благополучно упустило армию Фридриха. Лишь корпус Румянцева поддержал славу русского оружия, овладев к концу года сильной крепостью Кольберг. Суворов успел поучаствовать и здесь, неведомо какими путями попав в офицеры при новом командующем легким кавалерийским корпусом генерал-поручике Густаве Густавовиче Берге.

Именно Бергу довелось первым оценить боевые качества 30-летнего «молодого» офицера Суворова. 44-летний прибалтийский немец, участвовавший в своей первой войне и выдвинувшийся отважной атакой во главе драгунского полка под Кунерсдорфом, решился дать Александру Васильевичу команду над сводным отрядом легкой конницы — гусар и казаков, — с которым Суворов совершил первые подвиги.

Корпус Берга успешно наступал в Силезии. Суворов участвовал во многих битвах (под Бригом, Бреслау, Штригау, при Гросс- и Клейн-Вандриссе), а в сражении под Вальштадтом два дня возглавлял наступление 2-тысячного отряда, на четыре мили отбросившего королевские войска.

В боях под крепостью Швейдниц Александр Васильевич с отрядом казаков трижды ходил в атаку на ключевую высоту, взял ее и несколько часов удерживал против многократно превосходящего неприятеля. Донские казаки, имевшие на вооружении пики, сабли и карабины, были иррегулярным войском. Они смело атаковали рассыпного противника на конях и сами сражались пешими в рассыпном строю. Метко стреляя, используя для укрытия от ответного огня рельеф местности, они предвосхитили появление в европейских армиях егерей.

Отбив атаки противника, Суворов получил подкрепление из двух казачьих полков и сам атаковал прусскую кавалерию, маневрировавшую у подножия высоты. Четыре полка прусских гусар и драгун были опрокинуты, разбиты и загнаны в королевский лагерь. Господствующая высота осталась в руках казаков. «Отсюда, — вспоминал Александр Васильевич в автобиографии, — весь прусский лагерь был вскрыт, и тут утверждена легкого корпуса главная квартира».

Установив соединение форпостами с бездействующими русской и австрийской армиями, Берг с занятой Суворовым высоты атаковал то и дело выходившую из лагеря Фридриха кавалерию. В одной из таких стычек, в которых участвовал Суворов, русские кавалеристы гнали четыре прусских полка до самого королевского шатра! «Сверх разных примечательных (дел), — с удовольствием вспоминал много лет спустя Александр Васильевич, — единожды под королевскими шатрами разбиты были драгунские полки, при моем нахождении, Финкенштейнов и Голштейн, (и) гусарские — Лоссов и Малаховский, с великим для них уроном».

В отличие от всей европейской кавалерии того времени, ведомые Суворовым гусары с саблями и казаки с пиками атаковали на полном галопе. Даже вымуштрованные прусские кавалеристы, приученные своими командирами не только стрелять с шага, но и атаковать холодным оружием на замедленном манежном галопе (позволяющем сохранять стройные ряды), были поражены молниеносными атаками и сокрушительным натиском суворовских конников. Впервые пруссаки встретили противника, который не только бился с ними на равных, но и побеждал их в открытом кавалерийском бою.

Для многих командиров конная сшибка на «белом» оружии была хорошо забытым прошлым. Кавалерия как элитный род войск тогда вооружалась до зубов. Даже легкие конники-гусары имели, помимо сабли, по два седельных пистолета, нередко дополненные еще и висевшим на перевязи карабином, обязательным в тяжелой кавалерии, одетой в стальные кирасы и шлемы. Линейная тактика, которую ниспровергал в боях Фридрих Великий и никогда не принимал Суворов, подразумевала максимальное повышение огневой мощи выстроенной в четкие порядки и медленно, чтобы не сбивать прицел, надвигающейся на противника конницы.

Вера в силу залпового огня была столь велика, что его максимальное использование стало основой военных теорий и инструкций. Лишь немногие, в их числе наблюдательный Суворов, усомнились в его губительности. Действительно, залп из весьма неточных мушкетов и еще менее способных попасть в цель пистолетов мог нанести сильный урон только большой по площади и малоподвижной мишени. Можно сказать, что он был смертелен, только если обе стороны «играли по правилам», сметая залпами линию противника и подставляя свою линию под столь же губительные залпы.

На деле огневой залп из пистолетов, мушкетов и даже пушек по стремительно движущейся цели был, как обнаружил Суворов, крайне неэффективен. Кавалерия Зейдлица была расстреляна на его глазах при Кунерсдорфе лишь потому, что атаковала под прицельным огнем русских пушек медленно и крайне скученно, по узким и топким проходам между озерами.

При этом ускоренное, относительно практики и военных руководств, движение вперед, на врага, способное принести победу, оказалось менее опасным, чем бессмысленные в глазах Суворова перестроения и «шатания» вдоль фронта, не говоря о губительной и впоследствии строго запрещенной Александром Васильевичем «ретираде» — отступлении.

Вы спросите, как можно говорить о «смысле» в человекоубийстве?! Суворов тоже всю жизнь задавал себе этот вопрос и отвечал на него делом: стремительная и победоносная атака, ставшая в его глазах залогом победы, сберегала огромное число жизней. Причем не только своих бойцов, но и солдат противника. Ошеломленного и разгромленного врага следовало щадить и брать в плен. Неслучайно Суворов с этих дней на германской земле и на всю жизнь запомнил (рассказав в автобиографии), сколь малые потери он нес сам и сколько пруссаков спас, забрав в плен.

Русские и австрийские войска под командой Бутурлина и Лаудона бесславно отступили от Швейдница, предоставив Фридриху Великому полную свободу. Пока русская и австрийская армии совершали сложные и бесполезные маневры, корпус Берга был брошен наперерез 12-тысячному отряду генерала Платена, пытавшегося деблокировать обложенный Румянцевым Кольберг. Генерал был достойнейшим противником. Получив приказ помешать русским операциям в Померании, он стремительным рейдом разгромил русские магазины в Польше, прорвался в Познань и через Бреслау устремился Румянцеву в тыл. Фридрих Великий надеялся, что остановить или задержать его неповоротливые русские войска не смогут.

Берг мог выполнить приказ, лишь противопоставив прусской инициативе офицеров, которые не станут ждать дополнительных приказов и инструкций. Выступая в поход, он специально просил командование оставить Суворова в его корпусе. Приказ по заграничной армии свидетельствует, что Густав Густавович высоко оценил военный талант Александра Васильевича: «Так как генерал-майор Берг выхваляет особливую способность подполковника Казанского полка Суворова, то явиться ему в команду означенного корпуса».

Подполковник полетел в штаб Берга, как на крыльях. Много позже, будучи генерал-аншефом и одержав великие победы под Кинбурном, при Фокшанах и Рымнике, Александр Васильевич с особым удовольствием вспоминал свои действия во главе небольших кавалерийских отрядов, которые ему доверял Берг. Еще бы: впервые начинающий полководец мог в полной мере проявить инициативу, не будучи связанным вышестоящим начальством.

Берг сделал Суворова своей правой рукой, позволяя ему брать под команду отряды, находившиеся ближе всех к противнику. Задачей было постоянно связывать противника боем, сковать его маневры и нанести максимальный урон. Разгромить корпус Платена Суворов с имеющимися силами не мог, но сделать его бесполезным в стратегических планах Фридриха Великого был способен.

Русские нагнали пруссаков ночью, при местечке Костяны в Польше. Суворов вышел на лагерь Платена с тыла, сквозь густой лес, и, вопреки всем уставам и традициям, повел кавалерию в атаку по неизвестной пересеченной местности в темноте. Понеся «знатный урон», противник спешно снялся с лагеря и постарался оторваться от русских. Через два дня Суворов нагнал его и нанес новый удар.

12 сентября 1761 г. Бергу стало известно, что корпус Платена приближается к Ландсбергу, собираясь форсировать Варту по ведущему в город мосту. Перехватить противника основными силами Берг не успевал. Помешать переправе мог только Суворов. «Взял я с собою слабый, во ста конях, Туроверова казачий полк», вспоминал Александр Васильевич о том, как рождалась его «Наука побеждать». Ночью сотня донцов Туроверова с Суворовым во главе переплыла на конях речку Нетце и проскакала по противоположному берегу Варты до Ландсберга. Внезапным броском через ров казаки захватили городские ворота. Предусмотрительно посланные сюда Платеном две прусские команды были взяты в плен[10].

Суворов сжег «Ландсбергский большой мост» как раз к моменту, когда на противоположном берегу показались основные силы Платена. К сожалению Александра Васильевича, пруссаки все равно сумели переправиться на понтонах, «за нескорым прибытием нашего легкого корпуса». Не в силах ускорить его марш, Берг дал Суворову все свои мобильные силы: семь казачьих (неполного состава) полков под командой полковника Попова и три гусарских полка под началом полковника Зорина. С этими силами Александр Васильевич 15 сентября настиг пруссаков при выходе из Фридебергского леса, уже на самой границе Померании.

Крепкий профессионал Платен был вполне готов к отпору. Его основные силы совершали марш по высотам, с которых вся прусская артиллерия открыла по русским огонь. Но казаки и гусары атаковали стремительнее, чем меняли прицел пушкари. Проскочив «под огнем», русские порубили фланговые эскадроны Платена, положив на месте сотню драгун и взяв 71 пленного, в том числе офицера штаба корпуса^{11}. Суворов навсегда запомнил, что, несмотря на ужасающую канонаду «всей» (это им подчеркнуто) прусской артиллерии и знаменитую выучку прусских драгун, стремительно атаковавшие силы почти не понесли потерь: пять раненых было у казаков и несколько среди гусар.

«Останавливал я Платена на марше сколько возможно», — констатировал Суворов, до тех пор, пока прусский корпус не вошел в зону ответственности командира 3-й дивизии генерала Василия Михайловича Долгорукова. Корпус Берга был остановлен под Старгардом на кратковременный отдых. Платен все же сумел прорваться под Кольберг, где соединился с войсками принца Вюртембергского. Однако Долгоруков прибыл к Кольбергу раньше, усилив осаждающие крепость войска Румянцева, а кавалерия Берга, выступив на Регенвальде, парализовала коммуникации противника.

В начале октября Берг атаковал и пленил отряд майора Подчарли в деревне Вейсентин. Суворов участвовал в атаке во главе отряда легкой кавалерии, а при отходе прикрывал тыл русских войск. Отважный подполковник де Корбьер (будущий фельдмаршал) преследовал Берга во главе пяти прусских эскадронов с конной артиллерией. Имея меньше ста донских казаков и «желтых» сербских гусар[11], Суворов стремительной контратакой отбросил противника и взял много пленных.

Вскоре ему повезло, наконец, получить под команду собственный регимент. Командир Тверского драгунского полка заболел, а на его заместителя, «по недавнему вступлению из итальянцев в нашу службу», по мнению генерал-майора Берга, было «положиться невозможно». По просьбе Берга командование полком было возложено на Суворова, чья «способность ему, генерал-майору, весьма известна». Ордер о назначении подполковника Суворова командиром полка был записан в журнал боевых действий 17 ноября^{12}.

20 ноября под Наугардом Александр Васильевич в составе одной колонны корпуса Берга атаковал деревню, занятую батальоном прусских гренадеров (помимо мушкета, вооруженных ручными гранатами) и двумя батальонами знаменитого впоследствии полководца принца Фердинанда, с приданым им «слабым» (по оценке Суворова) полком драгун из Голштейна[12]. Суворов лично повел Тверской полк в атаку с правого фланга, а полковник Зорич с гусарами Венгерского и Хорватского полков — с левого; казаки бригадира Краснощекова маневрировали по фронту.

Драгуны имели, кроме сабель, карабины, и теоретически были обучены сражаться и в конном, и в пешем строю. На деле они в том и другом уступали по выучке пруссакам и уж точно не могли на равных драться с отборными гренадерами короля Фридриха. Но местность была пересеченная, непригодная для наступления ровным строем, удобным для вымуштрованных пруссаков. Суворов бросил полк в стремительную атаку на саблях: «Тверской полк, около двухсот пятидесяти человек, врубился в пехоту на неровном месте и сбил драгун. Урон прусской в убитых и пленных был велик, и взята часть артиллерии».

Вновь быстрота и смелость атаки позволили одолеть многократно превосходящие силы противника. Прусский батальон полного состава насчитывал 810 солдат и офицеров. Суворову противостояло если не 2,5, то, с учетом обычного на войне некомплекта, не менее 1,5 пехотинцев и шесть эскадронов драгун, плюс артиллеристы: около 3 обороняющихся пруссаков на одного наступающего русского, даже если гусар у Зорича было вдвое больше, чем у Суворова драгун! «Подо мною расстреляна лошадь и другая ранена» — так Александр Васильевич обозначил ярость схватки[13]. И все-таки русские, вопреки европейской военной науке и практике, победили! Значит, что-то неладно было с военной наукой, и был какой-то неведомый миру источник победы, позволявший Суворову бить врага при любом соотношении сил.

Русское и прусское командование о начавшейся революции в военном деле не ведали и продолжали воевать по старинке, дополняя линейную тактику кордонной. Обе стороны боролись за пути сообщения между Кольбергом и Штеттином, маневрируя вокруг стоявшей на этой операционной линии крепости Трептов. С прусской стороны действовал хорошо знакомый Суворову корпус Платена. С русской — корпус Берга, соединившийся с отрядом тяжелой кавалерии князя Михаила Никитича Волконского. Князь, заслуживший чин генерал-поручика смелыми атаками при Пальциге и Кунерсдорфе и уже проведший полки своих конных гренадер и кирасир парадом по Берлину, действовал в наступательном духе.

Русский и прусский авангарды сошлись у Ренегвальда. Волконский немедля повел конных гренадер в атаку «на палашах» (тяжелая кавалерия была вооружена длинными и тяжелыми прямыми палашами вместо сабель). Прусская пехота авангарда де Корбиера была смята. Тем временем «гусары сразились с гусарами». «Весь сильный авангард под полковником Курбьером взят был в плен, — вспоминал Суворов, — и его артиллерия досталась в наши руки». В рапорте императрице Елизавете Петровне Румянцев отметил, что корпус Берга, не потеряв ни единого человека, «до тысячи рядовых и с предводителем подполковником Корбиером в плен взял».

Особенно Александр Васильевич вспоминал на первый взгляд беспорядочную, но с его точки зрения весьма поучительную баталию у Ренегвальда, когда «осенью, в мокрое время», корпус Берга разделился. «Регулярная конница его просила идти окружной, гладкой дорогой. Он (Берг. — Авт.) взял при себе эскадрона три гусар и два полка казаков и закрывал корпус поодаль справа». Суворов был в отряде, максимально близком к неприятелю. «Выходя из лесу, — вспоминал он, — вдруг увидели мы на нескольких шагах весь прусской корпус, стоящий в его линиях». Силы были неравны даже для Суворова. Решение надо было принимать мгновенно.

Пока противник не опомнился, русская кавалерия поскакала вдоль его фронта влево. Этот выбор оказался правильным. Посланный в разведку офицер донес, «что впереди, в большой версте, незанятая болотная переправа мелка. Мы устремились на нее. Погнались за нами вначале прусские драгуны на палашах, за ними — гусары. Достигнув переправы, приятель и неприятель, смешавшись, погрузли в ней почти по луку (седла. — Авт.). Нашим надлежало прежде насухо выйти. За ними вмиг — несколько прусских эскадронов, которые вмиг построились. Генерал (Берг. — Авт.) — приказал их сломить. Ближний эскадрон был слабый желтый Сватченков; я его пустил. Он опроверг все прусские эскадроны обратно в болото.

Через него, между тем, нашли они слева от нас суше переправу. Первый их полк перешел драгунский Финкенштейнов, весьма комплектный (около 1500 всадников. — Авт.). При ближних тут высотах было отверстие на эскадрон, против которого один (полк. — Авт.) Финкенштейнов встал».

Атаковать противника, пока он сам не приготовился к атаке, мог сквозь узкое дефиле между холмами лишь один эскадрон. Но что он мог сделать против комплектного полка в 10 эскадронов, даже если переправу из них (как пишет дальше Суворов) перешла лишь половина? «Невозможно было время тратить; я велел ударить стремглав на полк одному нашему сербскому эскадрону. Его капитан Жадр бросился в отверстие (между холмов. — Авт.) на саблях. Финкенштейновы дали залп из карабинов. Ни один человек из наших не упал, но Финкенштейновы пять эскадронов в мгновенье были опрокинуты, вырублены, потоптаны и перебежали через переправу назад».

Не встретив храбрых сербов контратакой и пытаясь, по уставу, дружно стрелять, прусские кавалеристы проиграли схватку, а вместе с нею весь бой. С нашей стороны «сербский эскадрон был подкрепляем одним венгерским, который в деле не был. Финкенштейновы же были подкрепляемы, кроме конницы, батальонами десятью пехоты. Вся эта пехота — прекрасное зрелище с противной черты — на полувыстреле давала в нас ружейные залпы», — с удовольствием вспоминал Александр Васильевич.

Несмотря на идеальное расстояние для залпового огня лучшей в Европе линейной пехоты, гарцующие на нашем берегу заболоченной речушки сербы и венгры оставались неуязвимыми. И многократно более сильный по численности противник, потеряв лишь мгновение при принятии решения об атаке в карьер, не мог сделать больше ничего!

«Мы почти ничего не потеряли, — констатировал Суворов, — от них же, сверх убитых, получили знатное число пленников». А ведь пруссаками командовали не новички: «при сих действиях находились их лучшие партизаны, и Финкенштейновым полком командовал подполковник и кавалер Рейценштейн — весьма храбрый и отличный офицер. Потом оставили они нас в покое».

Торжество идеи, что кто быстрей и энергичней атакует, тот побеждает, было полным. Однако годится ли эта мысль для пехоты? Суворов проверил это на себе в самых жестких условиях, при первой же возможности возглавив атаку пехоты на укрепленный по средневековому образцу городок Гольнау (Голнов). Штурм вышел кровавым, но успешным, а потери оказались не столь велики, как при «правильной» осаде. Но предоставим слово самому полководцу, вспоминавшему в автобиографии о событиях осени 1761 г.:

«В ночи прусский корпус стал за Голновым, оставив в городе гарнизон. Генерал граф Петр Иванович Панин прибыл к нам с некоторой пехотой. Я с одним гренадерским батальоном атаковал ворота, и, после сильного сопротивления, вломились мы в калитку, гнали прусский отряд штыками через весь город за противные ворота и мост, до их лагеря, где побито и взято много в плен. Я поврежден был контузией, в ногу и грудь картечинами; одна лошадь убита подо мной». Оказалось, что и в пехоте быстрота и натиск решают исход боя. Русские победили с минимальными потерями. Наибольшей опасности при штурме подвергались офицеры, на которых осажденные сосредотачивали огонь.

Тем временем война продолжалась. Корпус Платена и армия принца Вюртембергского не смогли помочь гарнизону Кольберга, вокруг которого Румянцев методично сжимал кольцо осады. 5 декабря крепость капитулировала. Была открыта дорога в Пруссию, которая, по словам Фридриха Великого, уже «лежала в агонии, ожидая последнего обряда». Ее хваленые войска и прославленные генералы были биты. Русская армия, вступив в войну неподготовленной, имела уже опытных бойцов, в ней выдвинулись талантливые командиры.

Покрыл себя славой Петр Румянцев. Александр Суворов, приучивший солдат атаковать холодным оружием, по отзыву Берга «против неприятеля поступал с весьма отличной храбростью», был «быстр при рекогносцировке (в разведке), отважен в бою и хладнокровен в опасности». Генерал-фельдмаршал Бутурлин писал Василию Ивановичу Суворову, что его сын «у всех командиров особую приобрел любовь и похвалу… себя перед прочими гораздо отличил».

Фридрих Великий писал, что «только судьба может меня спасти». И судьба вмешалась в события. 25 декабря 1761 г., через 20 дней после взятия Кольберга, умерла императрица Елизавета Петровна. На престол вступил ярый поклонник прусского короля и прусской военщины Петр III. Семилетняя война закончилась предательством: Петр III заключил с Пруссией союз. В январе 1762 г. Салтыков был вновь назначен главнокомандующим, став невольным участником позорного мира и сговора с пруссаками против бывших союзников.

Фельдмаршал старался от помощи Фридриху уклоняться, но смог покинуть армию только в августе 1762 г., после воцарения Екатерины II, когда император был свергнут разъяренной гвардией. Отец Суворова, снятый с поста генерал-губернатора завоеванной части Пруссии и высланный губернатором в Тобольск, прибыл в Петербург. Он активно выступил на стороне императрицы. В ходе дворцового переворота, когда гвардейцы с омерзением сбрасывали с себя узенькие многоцветные мундиры прусского образца и надевали старые темно-зеленые, введенные еще Петром I, Василий Иванович был пожалован высокой честью: получил от «матушки-императрицы» чин премьер-майора лейб-гвардии Преображенского полка.

Честь эту В.И. Суворов тут же оправдал. С отрядом гусар он нагрянул в Ораниенбаум, где квартировали верные Петру III войска, без боя разоружил голштинских солдат, арестовал их офицеров и генералов, а заодно пресек возможность грабежей. В первый же день Суворов-старший составил опись дворцовых сумм и имуществ. На следующий сделал разбор арестованных, из которых российских подданных привел к присяге императрице Екатерине, а голштинцев посадил на суда и перевез в Кронштадт для высылки из страны в немецкий порт Киль. Из выданных ему на расходы 7 тысяч руб. В.И. Суворов представил более 3 тысячи экономии: потрясенная его честностью Екатерина II вынуждена была лично ему эти деньги подарить.

Честнейший и «без лести преданный» Василий Иванович стал не слишком заметным со стороны, но важным для нового правления человеком. Он занимался, в частности, делами Тайной канцелярии, прежде всего — борьбой с заговорами. Его строгость и распорядительность позволяла молодой Екатерине чувствовать себя в безопасности. В то же время она могла при желании отмежеваться от строгости мер охраны порядка, которые Суворов по необходимости принимал. Вот как, по обыкновению чуть жеманно, выражалась императрица: «Суворов очень мне предан и в высокой степени неподкупен: без труда понимает, когда возникает какое-либо важное дело в Тайной канцелярии; я бы желала довериться только ему, но должно держать в узде его суровость, чтобы она не перешла границ, которые я себе предписала»^{13}.

Суворов-младший оставался в действующей армии. Политика его не касалась, но он уповал получить командование кавалерийским полком. Генерал Румянцев поддержал это стремление в реляции императору Петру III от 8 июня 1762 г. о производстве Суворова в полковники кавалерии^{14}. Однако на дворе уже стояло лето 1762 г. Военной необходимости, заставлявшей употреблять офицеров там, где они могли больше всего принести пользы, при дворе не ощущалось.

В Петербурге на первый план вышла тема личной преданности императрице Екатерине. Сын Василия Ивановича, в августе 1762 г. присланный в северную столицу с депешами от генерала графа Панина, был по определению ей предан. В.И. Суворов с Сенатом и гвардией готовился к путешествию на коронацию Екатерины в Москву. В Петербурге оставался для поддержания порядка Астраханский пехотный полк. Александр Васильевич был «ее императорским величеством произведен в полковники следующим собственноручным указом: Подполковника Александр Суворова жалуем мы в наши полковники в Астраханский пехотный полк»[14].

Получив под команду полк, Суворов на 33-м году жизни мог показать, какой он себе представляет образцовую воинскую часть. Обучение военному искусству велось именно по полкам. Полковники создавали в дополнение к войсковым уставам свои инструкции. Различались в полках даже молитвы. Переведенных в полк из другой части переучивали. «Семьей» солдата было капральство, основной учебной, караульной и боевой единицей — рота. Но могучим «телом», состоящим из многих «частей», являлся полк. Душой полка, «просвещающей» его «матерое тело», являлось, по убеждению Суворова, «наблюдение нужных военных правил».

Александр Васильевич не успел провести реорганизацию в Астраханском полку. Через 7 месяцев после назначения в него, 6 апреля 1763 г., он был переведен в квартировавший в Петербурге Суздальский мушкетерский полк. Один из старейших полков, прошедший сражения от Полтавы до Кунерсдорфа, должен был в его руках стать за 7 мирных лет лучшим по организации и боевой выучке в Европе. Суворов не мыслил военной организации вне европейской традиции, идущей в России, как он считал, от Великого Петра.

В 1763–1764 гг., командуя полком в Петербурге и Новой Ладоге, он разработал методику обучения солдат всему, что им было необходимо в мирное и военное время. Опираясь на новый, изданный в 1763 г. «Строевой устав пехотной экзерциции (обучения)», полковник написал подробное наставление об организации воинской службы, правилах обучения и воспитания солдат, прежде всего в ротах^{15}. Ту же задачу на уровне полковника и полка в целом решали в те годы Военная коллегия, где работал отец Суворова, и его единомышленник генерал-аншеф Петр Александрович Румянцев[15].

Новейшие историки не вдавались в анализ суворовского «Полкового учреждения», поскольку большая часть задач, которые Александр Васильевич ставил перед войсками, сегодня выглядят как нелепая муштра. Авторы ограничивались тем, что «выгрызали» из текста «положительные», с их точки зрения, цитаты, не передавая читателю полной картины того, что будущий великий полководец считал фундаментом военной науки, на чем он строил свои преобразования и победы.

Суворов в «Полковом учреждении» не выступает революционером, отметающим нелепость современных ему европейских армий, в которых солдатики должны были выглядеть как игрушечные. Напротив, он требует от подчиненных соблюдать во всех деталях бесчисленные ритуалы и смешные сегодня особенности внешнего вида (требовавшие, например, таскать с собой пудру и кисточку для ее нанесения на волосы).

Перечитывая «Полковое учреждение» перед тем, как писать эти строки, я сам ужаснулся мелочности и видимой бессмысленности множества требовании, необходимых, с точки зрения Суворова, для исправного функционирования полка как единого целого. И лишь в результате больших усилий осознал, зачем Александр Васильевич все так подробно расписывал, причем не обычным стремительным, перескакивающим через обрывки фраз языком, а четко, детально и подробно. Именно детальное обучение солдат и офицеров в полках давало ему возможность впоследствии, перестраивая армию и внушая ей «Науку побеждать», сосредоточиваться на новом, опираясь на прочный фундамент уже созданного полкового организма, отбрасывая из обучения полков все излишнее.

Первая глава «Учреждения» посвящена караульной службе: главной функции полка в мирное время. Суздальцы ежедневно выставляли посты при царских дворцах, в местах высочайших увеселений и прогулок, у государственных учреждений, при различном начальстве и императорских фаворитах, на городских заставах. Для этой службы были отведены караульные помещения, заменяемые палатками, когда полк сопровождал императрицу за город или выводился в летние лагеря. Командированные где на день, а где на месяц караульные команды являли лицо полка, выстраиваясь «фронтом» для отдания чести высоким особам и штаб-офицерам, в то время как полковник не мог за ними одновременно уследить.

Суворов, наводя свои порядки в полку, первым делом четко расписал, как строятся разного состава караулы, где и в каких случаях должны находиться в строю офицеры, унтер-офицеры, капралы и барабанщики. Он подробно указал, как караулам маршировать, какими командами производить смену караулов, а также «каким образом поступать старшему на карауле офицеру, сержанту, капралу и ефрейтору» в различных случаях.

Случаи могли быть всякие. Караулы были для особ столь высоких, что устав и правила им были не писаны. При первом выставлении караула к знатной особе, писал Суворов, его начальник должен точно узнать у адъютанта высокой особы или его самого, в каких случаях и перед кем выстраивать солдат во фронт для оказания почестей.

Как и сегодня, высокое начальство считало солдат своими рабами и употребляло как вздумается. «Бунт» Суворова против этой общераспространенной системы был необыкновенно для его вспыльчивого характера тихим. «Если рядовые, — писал он командирам, — в непристойные их должности работы употреблены будут, об этом той особе, у кого на карауле стоят, учтивым образом представлять и по возвращении з полк о том рапортовать».

Это была не просто покорность господствующей ситуации, а жизненная позиция, раскрытая полковником в главе «О воинском послушании». Желание высокой особы, пусть это будет царедворец или императорский фаворит, было для Суворова равносильно приказу, а дурной приказ он полагал меньшим злом, чем непослушание.

«Вся твердость воинского правления, — гласит «Полковое учреждение», — основана на послушании, которое должно быть содержано свято. Того ради никакой подчиненный пред своим вышним на отдаваемой какой приказ да не дерзает не только спорить или прекословить, но и рассуждать (выделено мной. — Авт.), а особенно его порочить после в каком бы то ни было месте, но только повеленное неукоснительно исполнять».

Итак, «рассуждать» перед командиром Александр Васильевич запрещал. А как же всем известное своеволие Суворова и его хрестоматийная любовь к воинскому «рассуждению» всех чинов, начиная с рядовых солдат? Право на собственное мнение он признавал именно в рамках послушания. Противоречить приказу или обсуждать его запрещалось. Но мнение каждого подчиненного могло быть представлено начальству: «Иное есть представление, которое всюду в пристойное время, какого бы чину кто ни был, пред своим начальником к лучшему и кратко чинить похвально, однако и то чинить с великим рассмотрением, дабы не имело вида какого непослушания». Это первыми должны были иметь в виду караульные, представляющие воинскую часть перед начальством выше полкового.

Вестовые, расставленные на должном расстоянии от караула, должны были возгласом «к ружью!» предупредить часового у фронта и товарищей в караульне о приближении высокой особы. По возгласу часового «караул выходит и становится к ружью поспешно, однако без замешательства». На практике Суворов знал, что особа может «скоро проехать или из переулка выйти», так что всех ружейных приемов караул выполнить не успеет. Это было им учтено в совете «не торопиться и командовать порядочно: “ступай в ружье, к ноге, на плечо, на караул”, — сколько командир поспеет». «Особа» должна видеть готовность к отдаче чести и порядок, а не неприличную суету, за которую Суворов требует наказывать.

Александр Васильевич повелевал «караул содержать весьма строго… недреманно и осторожно, дабы из добрых солдат не сделать худых и за какую оплошность не подвергнуть себя… взысканию». От командиров требовалось, чтобы в любой момент, когда придется строить «фронт», солдаты были молодцеваты и подтянуты. Они должны были выглядеть как те игрушечные солдатики, которыми любили забавляться высокие особы по всей Европе: с белыми пудреными головками, косичками, бантиками, галстуками и прочей дребеденью, не имевшей для военного дела никакого смысла.

Бессмысленность украшательств, отнимавших у солдат много времени и мешавших на войне, была осознана позже. В 1760-х гг. Суворов полагал эту мишуру существенной частью солдатской службы. Чтобы солдат в любую погоду был готов выскочить из караульни и стать во фронт, полковник требовал от офицеров, сержантов, капралов и ефрейторов заботиться о его внешнем виде, особенно о прическе: «бело напудренных» буклях и косичке днем, пока охраняемая особа не пойдет спать, «не напудренных буклях» ночью. Букли и косы солдаты носили даже в деревне, в любую погоду.

Парик солдату (в отличие от знатных особ) был не положен. Вид парика должны были иметь собственные волосы, с приплетенной к ним на лентах косичкой на проволочной основе. Суворов делился своим опытом ношения форменной прически в главе «О убранстве и чистоте». Букли заботили Александра Васильевича в первую очередь, потому что были видны всегда и, в отличие от привязной косы, нуждались в постоянном уходе, — как и усы, положенные отборным солдатам-гренадерам. Во второй части главы, где полковник раскрывает содержимое солдатского подсумка и карманов, средства по уходу за прической названы сразу после необходимого для работы с ружьем.

Головные уборы: гренадерские шапки и колпаки, мушкетерские шляпы, — предписывалось носить с лихостью, набекрень, скошенными направо. Сшитая из плотного зеленого сукна на красной подкладке форма носилась слоями, в зависимости от времен года. Слои по погоде расстегивались (они были на крючках), и отворачивались (для крепления отворотов на форме были пуговицы). Летом с относительно легким нижним камзолом полагалось надевать и легкие белые штаны. А осенью и зимой, когда поверх камзола носили плотный кафтан, штаны полагались зимние — толстые красные. Зимний наряд при необходимости утеплялся длинной, до пят, епанчой: широким василькового цвета суконным плащом на крашеной полотняной подкладке.

По погоде солдаты носили и обувь: башмаки со шнурками и штиблетами или сапоги выше колена. Они утеплялись соломой или ватой. Сапог солдаты имели по одной паре, башмаков — по две. «В сухую погоду надевать штиблеты и башмаки, а сапоги в одну грязь, в походе же — как приказано будет», — предписывал Суворов. Как и башмаки, солдаты «сапоги переменяли с одной ноги на другую, чтоб они не сносились и в ходьбе ног не потерли». «Для чищенья обуви» в сумке каждого солдата всегда должны была иметься «щеточка и ступочка ваксы».

Только в карауле, большом полковом строю и в церкви следовало носить красный шерстяной галстук «с тонкою белою полотняного обшивкою». Повседневно полагался «галстук шириною в вершок (4,4 см. — Авт.) волосяной черной с тонкою кожаною черною обшивкою на 4-ю долю вершка; оба застегивались сзади, на пряжку под косой. Ворот рубашки или манишки, в отличие от манжет из “тонкого полотна в вершок”, не должен был виднеться из-под галстука. Но все равно “во всяком карауле, большом полковом и церковном строях” Суворов предписывал “быть всегда в белой рубашке или манишке, в прочее время, хотя не в белой, однако чистой. Сверх того иметь белую рубашку или манишку в запасе”».

Масса трудов была связана с уходом за белыми ремнями: портупеей, на которой висел на левом бедре тесак, и перевязью от подсумка для боеприпасов. Тщательно белить и лощить требовалось также ремни, крепившие за плечом пехотинца туго свернутый «изнанкою внутрь» плащ.

Особых забот требовали короткие (чуть ниже колен) штаны-кюлоты, хлопчатобумажные чулки, которые следовало «вытягивать крепко и подвязывать за коленом», к башмакам штиблеты (голенища на пуговицах, надеваемые с башмаками) с выступавшими из-под их верхнего края штибель-манжетами, кафтаны и камзолы (которые следовало латать тканью того же цвета), плащи, пристраивание которых на ремнях за спиной было целой наукой, наконец, начищенные до блеска тесаки и ружья.

Вопреки мнению, что ружья в русской пехоте уродовали, начищая канал ствола битым кирпичом, спрямляя приклад (для более удобного взятия «на караул») и выдалбливая деревянные части, чтобы поместить в них брякающие предметы, Суворов требовал заботиться о ружье как о боевом оружии. Для «блистания» на караулах и парадах железо начищалось снаружи, а греметь — следовательно, болтаться — ничто было не должно. Аналогичную картину мы наблюдаем и в «Инструкции полковничьей пехотному полку», составленной в 1764 г. шефом Черниговского мушкетерского полка генерал-майором А.И. Бибиковым^{16}.

Иначе быть и не могло. Опыт Семилетней войны, обобщенный в Уставе пехотного строя 1763 г.^{17}, в создании которого принимал участие Василий Иванович Суворов, пожалованный чином генерал-аншефа[16], требовал от пехоты быстрого, точного и эффективного огня. Для этого в 1763 г., с немалыми казенными расходами, для армии была создана нового образца фузея (род мушкета), поступившая в войска, когда Суворов обучал Суздальский полк.

То, что пехота все равно стреляла недалеко и неточно, было связано со свойствами гладкоствольного оружия, а не нравами командиров русской армии, якобы заставлявших это оружие портить. При этом выбор в пользу быстро заряжаемых и простых гладкоствольных конструкций всюду в Европе делался сознательно: нарезные ио диагонали стволы были известны давным-давно[17]. Но массовым это оружие смогло стать, когда был изобретен новый способ воспламенения пороха (взрывом капсюля вместо поджигания искрами от кремня) и соответствующий ему унитарный патрон.

Непринятие на вооружение винтовок, эксперименты с которыми проводились с XVI в. по всей Европе (включая Турцию), не было связано с привнесенным историками представлением о «примитивности» солдат того времени. Да, Суворов получал в полк рекрутов, набранных из крестьян, которые в большинстве были неграмотными и даже не знали слов молитвы. «Например, немецкий, французский мужик, — писал он несколькими годами позже своему командующему генералу фон Веймарну, — знает церковь, знает веру, молитвы. У русского — едва знает ли то его деревенский поп. Поэтому мужиков учили у нас (в Суздальском полку) молитвам.

Так догадывались и познавали они, что во всех делах Бог с ними, устремлялись к честности, познавали грех и наказание».

Задачей полкового командира было не сетовать на худой состав рекрутов, а учить их. Все знали, что в рекруты сдают несознательных и трудолюбивых крестьян. Рекрутами становились те, кто был меньше всего полезен. Их можно было поставить в строй, запугав жестокостью или воспитав. По первому, «палочному», пути, пошел Фридрих Великий, чьи зазывалы набирали солдат по всей Европе (своих пруссаков и силезцев просто хватали без разбора). В Суздальском полку был избран другой путь: воспитания новых людей путем пробуждения в них нравственного чувства.

Первым его основанием было православие. Офицеры в русской армии служили всякие: немало было иноземцев, которых не неволили менять веру (хотя многие принимали православие). Много донских и украинских казаков, венгров, сербов, молдаван и др. служило в иррегулярных частях. Но рекрутская повинность, на основе которой формировались регулярные войска и в особенности линейная пехота, никогда не распространялась на иные народы, кроме русского.

Все солдаты пехотных полков Российской империи были русскими, с детства крещенными в православие. Рекрутская система, введенная Петром I, предназначалась для того, чтобы превратить новую армию в «наднациональную» силу, способную держать русский народ в военно-полицейской узде. Но выяснилось, что именно национальная армия, воодушевленная чувствами народного единства, способна побеждать врага на поле боя. Разгром под Нарвой, где иноземные офицеры предали его, и победа над сильнейшей армией Европы под Полтавой убеждали в этом Петра I. Победы над Фридрихом Великим и вымуштрованной его генералами общеевропейской сволочью еще больше усилили это сознание среди русских офицеров.

Для Суворова, родившегося и воспитанного в православной Москве, чувство единства со своим народом было очень важно. Русским был каждый его солдат, — а Александр Васильевич хорошо помнил слова самого Петра, что все военные — суть солдаты: «Имя “солдат” просто содержит в себе всех людей, которые в войске суть, от высшего генерала даже до последнего мушкетера, конного и пешего» (из «Артикула воинского» 1716 г.).

Ощущение: «я — солдат», значит, «я — русский», — впоследствии было характерно для всех суворовских офицеров, независимо от национального происхождения. «Мы русские! Клянемся в том пред всесильным Богом!» — единодушно восклицали генералы Дерфельден и Багратион, один — прибалтийский немец, другой — чистокровный грузин. Это было вовсе не отрицание личных национальных корней, но создание единства русской армии, уверенность, что, как русские солдаты, они обязаны, с помощью Бога, побеждать там, где больше никто не может победить.

Вступив в командование полком, Суворов не сомневался, что армия, состоящая из русских солдат, будет побеждать именно как армия национальная. Ее сплочение начиналось с единого языка и веры. Воспитание нового солдата, по «Полковому учреждению», венчалось изучением общих молитв: когда «рекрут свое экзерцирование (воинское обучение. — Авт.) окончит и войдет в ротной строй со старыми рядовыми, в капральстве своем обучаем он бывает учрежденным при полку молитвам».

«Учрежденные при полку молитвы суть: 1-е — “Господи Иисусе Христе Боже Спаситель мой”; 2-е — “Символ веры”, “верую во единаго Бога Отца”; 3-е — “Отче наш”; 4-е — “Богородице дево радуйся”. Оные, — повелевал Суворов, — всем нижним чинам твердо знать и ежедневно поутру и ввечеру по оным Господу Богу молиться, читая из каждой вслух и наизусть».

Приобщение к церкви требовало ее обязательного посещения по воскресеньям и церковным праздникам. Это важное событие военной жизни Суворов именует «церковным парадом», приравнивая его к караулам у самых высоких особ и полковому параду, хотя бы храм посещали одним капральством (30 рядовых) или даже меньшей командой.

Уже для такого торжественного посещения храма солдат, по убеждению Суворова, должен быть выучен. А это была целая наука, которую он создал и преподал вначале для одного Суздальского полка.

«Кто боится Бога, неприятеля не боится», — не раз говорил Суворов. Но бесстрашия для воспитания хорошего солдата было мало. «Четвертого гренадерского полка люди бодры, мужественны, да не храбры, что тому причиной?» — риторически спрашивал он в 1771 г. в письме генералу Вейсману. И сам отвечал: «Они на себя ненадежны, полковник сам ленится учить, а только верит другим». А в Суздальском полку, вспоминал он в том же письме, «каждый шел через мои руки, и сказано ему было, что более ему знать ничего не оставалось, только чтоб выученное не забывал. Так был он на себя и надежен — основание храбрости!».

Задачей обучения, в терминах Александра Васильевича — экзерциции, было воспитание уверенности солдата в себе и его гордости тем, что он «в тонкость» проник в воинскую науку. Эта особенность выделяет «Полковое учреждение» среди воинских инструкций того времени и делает воспитательный метод Суворова современным по сей день.

Все указания Александра Васильевича в «Полковом учреждении» совершенно прозрачны и характеризуют предмет исчерпывающе. Даже современный нам человек, взяв в руки этот текст, сможет привести себя в соответствующий суворовскому солдату вид и, после некоторой тренировки, выполнить все предписанные полковником действия.

Суворов вместил в инструкцию все, что требовала от солдата армия, от заботы о внешнем виде и изучения строевой подготовки до победной молитвы. Кроме того, он расписал обязанности должностных лиц полка, начиная с обер-офицеров. Их первой задачей было военную науку «весьма знать и уметь показать, дабы, убегая праздности, подчиненных своих в надлежащее время и часы, чтобы ее не забывали, в ней свидетельствовать и без изнурения подробно обучать могли, так, чтобы оное упражнение вообще всем забавою служило» (выделено мной. — Авт.).

Обер-офицеры — это старшие офицеры, командиры рот в чине капитана и их заместители: поручики, подпоручики и прапорщики. Они должны были сами принимать новобранцев и прежде, чем поставить их в строй, «в тонкость» обучить всему, что должен уметь в строю рядовой и более того, мелд-ефрейтор (солдат, исполнявший обязанности старшего по команде, в знак этого носящий ружье без штыка). Суворов допускал, что учения с рекрутами может проводить унтер-офицер (сержант, капрал) и даже ефрейтор (старший солдат). Но ответственность за качество обучения целиком возлагал на ротного капитана, подчеркивая, что этой важной работы нельзя стыдиться, и недурно бы выполнять ее самому командиру полка.

В самом деле: хотя мушкетерский полк представлял собой крупное хозяйство с изрядным имуществом и большим штатом (1890 человек), «под ружьем» в нем было всего 1540 бойцов, служивших целых 25 лет. Даже с учетом значительной смертности от болезней (против которых должен был бороться полковой лазарет во главе с лекарем — обер-офицером), восполнение потерь в мирное время не было таким большим, чтобы с новобранцами не могли заниматься капитаны, а то и сам полковник до распределения рекрут по 12 ротам.

От качества начального обучения солдат зависел успех полка на караулах и парадах, не говоря о победах на войне. Что бы ни писали позднейшие историки, считавшие русских солдат второй половины XVIII в. «пушечным мясом», солдат был дорог не только человеколюбивому Суворову, но и любому командиру, заботившемуся о своей репутации и продвижении по службе.

Но ведь, воскликнет читатель, все эти полковники и капитаны были помещиками-крепостниками, воспринимавшими своих «рабов», как скот, — почему они солдат-то должны были жалеть?! — Это заблуждение. Не надо судить о крепостниках того времени по немногим императорским фаворитам, нежданно получавшим в дар десятки тысяч крестьян и относившимся к своему «имуществу» легкомысленно.

Обычные помещики, даже владевшие значительным числом крепостных «душ» мужского пола (свыше сотни, но таких среди офицеров было подавляющее меньшинство, многие владели лишь несколькими «душами»), рачительно их берегли. Говоря цинично, в крепостных состояло их главное богатство. Но распространенным было мнение, что помещик не столько хозяин, сколько «отец» крестьян, призванный заботиться об их процветании (то, что они его при этом обеспечивали, оставалось «за кадром»).

И в армии хороший командир был, по меткому выражению М.Ю. Лермонтова, «слуга царю, отец солдатам». По «Полковому учреждению», капитан отвечал за любое «неустройство» в роте лично. «Без его дозволения, кроме узаконенного», ничего в роте не должно было предприниматься. Капитан, как отец, знает всех солдат по именам и «сведущ о способностях каждого»; он «к своим подчиненным имеет истинную любовь, печется о их успокоении и удовольствии, содержит их в строгом воинском послушании и научает их во всем». Ротный изучает нужды солдат, лично проверяет их быт и следит за качеством питания. Он «ослабевшего (спивающегося или впадающего в буйство. — Авт.) рядового берет под собственной свой присмотр и препоручает исправлять старшему сержанту».

Человек из низов, сданный общиной в рекруты, становился (как ни странно звучит) лично свободным от крепостной зависимости, причем навсегда, и входил в другое, почетное воинское сословие. Да, он был обязан 25 лет прослужить в армии, которая, по убеждению Суворова, должна была стать его семьей. Но русский солдат служил за веру, царя и Отечество на тех же основаниях, что и офицер; а офицер, в свою очередь, должен был начинать службу солдатом и с гордостью носить это звание, даже став фельдмаршалом.

То, что нам (а по прошествии лет и самому Суворову) представлялось ненужными «заморочками», вроде пудры и буклей, на деле использовалось для обозначения солдатской «семьи», служило признаками нового «родства». Именно с обретения внешнего вида солдата начиналось вхождение рекрута в избранный, отделенный от всего «подлого» (простонародного), круг, в котором он должен был пребывать с гордостью. Новой семьей новобранца становилось капральство, а в нем артель, имевшая общее хозяйство; старшим братом — приставленный к рекруту опытный солдат-наставник.

«Ротной командир по получении рекрут в свою роту, — читаем в «Полковом учреждении», — прикажет того ж числа их каптенармусу обмундировать и надлежащими вещами удовольствовать. Потом приказывает старшему сержанту их распределить по капральствам, назначив, в которое именно, и в которую артель. Капрал определяет к каждому одного старого рядового, ради обучения его в экзерциции, должности, соблюдении в целости и чистоте вещей и содержании самого себя. В будни ежедневно рано по утрам и пополудни с их учителями собираются они для экзерцирования к старшему сержанту, которой имеет в том себе помощника — ротного экзерцирмейстера. Старший сержант им несколько часов в день дает для отдохновения и приучения описанного сей главы 5 отделения в 9-м пункте в должности капрала. Ротной командир ежедневно, когда при роте, сам по сему пункту надзирает».

Упомянутый 9-й пункт § V содержателен чрезвычайно. «Когда капрал от старшего сержанта получит (в) свое капральство рекрут и поместит в которую он прикажет артель, то определяет к каждому в учителя одного старого рядового, которой с ним для экзерцирования ходит к старшему сержанту. А по отпущении его ученика от экзерциции (капрал) приказывает ему, надзирая по случаю, сам его обучить, одно за другим показывать и затверживать в следующем: 1-е — развертыванию и чищению ружья, чтоб от ствола, замка, штыка и оправы был блеск, (как) чернить ложу, винты и шурупы отвертывать, завертывать и смазывать, ввертывать добрый кремень, как привязывать ремень и вообще как разобрать и опять собрать ружье; 2-е — рассказывать ему, в чем чистота состоит, и обучать, как обуваться, одеваться, подвязывать крепко галстук, как содержать в бережении, чистить и чинить кафтан, камзол и штаны, плащ как складывать, свертывать, связывать, и как приноравливать к нему ремни; как связывать, чистить и выправлять шляпу, нашивать на нее обшивку и накладывать бант, а гренадеру как чистить и выправлять колпак; как чистить, смазывать и чинить обувь; 3-е — (каким образом) содержать в бережении амуницию и как чистить пуговицы, эфес с крючком и наконечником у тесака, на шапке гренадеру герб и медные обручи, герб на суме (подсумке. — Авт.), пряжки — галстучную, портупейную, раструбные (на штиблетах и сапогах. — Авт.), гренадеру — фитильную трубку, чтоб от всей меди был блеск; (как) натирать воском и лощить зубком крышку на суме и чистить тесачный клинок; 4-е — как мыть, чистить, белить и натирать зубком лоск у перевязи портупеи и плащевых ремней, как их и пристяжные ремешки на суме и большем плащевом ремне пришивать, застегивать и надевать, и как застегивать и содержать кафтанный погон; 5-е — как волосы чесать, завивать в бумажки, делать букли, тонко напрыскать водою и пудриться, завивать косы, ленточную и волосяную тройную, и зашпиливать бант; 6-е — чтоб чисто умели мыть рубашку, манишки, штибель-манжеты, обшивку на красном галстуке, шляпную обшивку и бант, содержать кисточки в исправности; 7-е — обучать учрежденным при полку молитвам, и на первой случай “Отче наш” и “Богородице дево радуйся”. При этом в сем обучении говорить с рекрутом громко и смело, тоже и самому ему тихо говорить не дозволять, и поступать с ним весьма ласково и неторопливо (выделено мной. — Авт.)».

Ротный командир, при помощи сержанта и солдата-наставника, «имеет времени для совершенного обучения рекрут целый месяц». «В обучении зкзерциции и прочего наблюдать, — приказывал Суворов, — чтоб поступаемо было без жестокости и торопливости, с подробным растолкованием всех частей особо и показанием одного за другим (выделено мной. — Авт.)». «Когда во всем, что до его должности, рекрут будет исправно обучен, ротный командир, не ожидая приказа, к сроку или прежде срока представит его полковому командиру». В этот момент Суворов, по его энергичному характеру вмешивавшийся и в более раннее обучение, мог должным образом проверить уровень подготовки каждого солдата и преподать ему свои уроки.

Обучение караульной службе велось уже практически. «После (капитан) употребляет его в ротный караул три недели не меньше шести суточных смен; а потом и в полковой караул три недели не меньше трех смен. После чего очередует со старыми (солдатами) в караулы и иногда в ближнюю ротную и полковую отлучку, только при старых (солдатах), от причисления его в роту до полугода. Напоследок и в дальнюю отлучку, только в первой раз не одного, но вместе со старыми рядовыми».

Первым делом капралу, старшему сержанту и ротному следовало позаботиться, чтобы новобранцы «имели на себе смелый и военный вид: головы вниз не опускали, стояли станом прямо и всегда грудь вон, брюхо в себя, колени вытягивали и носки розно, а каблуки сомкнутыми в прямоугольник держали». Суворов желал, чтобы его солдаты «глядели бодро и осанисто, говорили со всякой особой, и с вышним и нижним начальником смело. И когда он (начальник) о чем спросит, чтобы (солдат) громко отзывался, прямо голову держал, глядел в глаза, станом не шевелился, ногами не переступал, коленей не сгибал. И отучать весьма от подлого вида и речей крестьянских»!. (Выделено мной. — Авт.)

Обучив рекрутов правильно стоять «во фронте», можно было начать учить их «поворотам», вначале по одиночке, затем шестерками, шеренгами «и всей командой в три шеренги» (построение в три шеренги — основной боевой порядок пехоты в те времена).

«После приступить к хождению». Эта сложнейшая наука, пренебрежительно именуемая историками «шагистикой», была условием единства любой боевой единицы пехоты. Без нее не только корпус (в Семилетнюю войну Румянцев водил солдат в бой корпусными построениями), но полк, рота и даже взвод не могли держать строй. Сбившись в кучу или рассеявшись, регулярные солдаты теряли свои преимущества, основанные на плотном огне и правильном маневре.

Нельзя было учить рекрутов шагать вместе со старослужащими: новобранцы сбивали бы строй, сердя ветеранов и ощущая себя людьми «второго сорта». Лишь по недостатку рекрут в шестерках и при изучении сложных захождений Суворов разрешал «примешивать старых» солдат в строй новобранцев, где ветераны ощущали бы себя наставниками, не ожидая от рекрутов мгновенных успехов.

Отдавая дань шагистике, Александр Васильевич еще не проявлял себя сторонником особо стремительных маневров. Он действовал в рамках строевого устава: «Полный военный шаг аршин, большой шаг полтора аршина». Это был весьма широкий по тем временам военный шаг. Но учить будущих «чудо-богатырей» призывал «сначала весьма тихим гусиным шагом, наблюдая прямизну стана в голове, груди, брюхе, коленях, носках и каблуках», — тем способом, которому так досталось от историков в критике «пруссаческой» военной доктрины Фридриха Великого.

Лишь когда солдаты научатся правильно и красиво держать строй, маршируя «гусиным шагом», указывал Суворов, следовало «делать шаг скорее; и, наконец, обучать сперва тихо, потом скорому шагу в полтора аршина». Переход от короткого к длинному шагу преподавался рекруту индивидуально. Он должен был довести до автоматизма хождение «гусиным», аршинным и 1,5-аршинным шагом вперед, затем «косым аршинным шагом; в принимании в бок на линии вправо и влево; в принимании в бок вперед, вправо и влево; к отступанию назад».

После этого индивидуального обучения новобранцы начинали маршировать шестерками и учиться сложному взаимодействию в строю, который должен был двигаться в любую сторону и разворачиваться, не теряя равнения. Третьей стадией сложной науки шагистики было выполнение тех же команд большой шеренгой, четвертой — строем в три шеренги. Наконец, хорошо подготовленные солдаты учились «сдваиванию рядов, взводов и шеренг» для крайне важного в бою уплотнения строя.

Если сейчас читатель думает, что дальше Суворов перейдет к своим излюбленным приемам стремительных маршей и «таинствам» штыкового боя, то он будет глубоко разочарован. «После сего обучать» требовалось… сниманию шляпы перед начальством. Этому отведен целый параграф в главе об экзерциции, и полковник возвращается к этому вопросу далее.

В особом параграфе, завершив описание основных пунктов экзерциции, Александр Васильевич подробно разъяснил все варианты отдания чести, которые солдат должен был понимать. Между прочим, солдат при ружье и подсумке «идет своею дорогою бодро», не снимая шляпы ни перед кем!

Ясно, что столь развернутая инструкция приведена в «Полковом учреждении» не напрасно. Здесь дело не в чинопочитании: сам Суворов чрезмерного «выслуживания» не любил. Четкое и правильное выполнение воинских приветствий защищало солдата, как броня, когда он оказывался вне строя, без поддержки товарищей и спасительных команд начальства.

Защитив таким способом молодого солдата, Суворов считал возможным дать новобранцам «ружье в руки и 1-е — научить, как оное держать и с ним во фронте стоять, 2-е — подтвердить с ним повороты, 3-е — все хождения», описанные выше.

«Таким образом новоопределенных рекрут обучив сполна движению ног, — продолжает полковник, — надлежит обучать действию рук (с ружьем), прежде приемов поодиночке, по шестеркам, большой шеренгой и целой командой в три шеренги. Счет между темпами сперва одиннадцать, потом девять, напоследок семь».

Как видим, Суворов не делает ошибки, которую с великим упорством продолжают повторять горе-педагоги не только в армии, но и, например, в обучении танцам. Человек легче запоминает вначале движения ног, и лишь когда они доведены до автоматизма, усваивает соответствующие им движения рук.

Но Александр Васильевич и здесь не остановился на достигнутом. Удовлетворение новобранцев успешным освоением воинских приемов следовало закрепить поощрением их честолюбия: «Когда одиночкой обучится, приказывать каждому по окончанию приемов отдать честь и громко спросить: “господин капитан, сержант, капрал, ефрейтор, — то есть тот, кто обучает, — что прикажете”, дабы заблаговременно к мелд-ефрейторству привыкали».

Когда солдат научится действовать в строю, в том числе выполнять все эволюции с фузеей в руках, его можно было учить заряжать и стрелять. Увы, никакой «редкости» и «меткости» стрельбы, как и молодецких ударов штыком, позже воспетых Александром Васильевичем в «Науке побеждать», в «Полковом учреждении» не наблюдается. Здесь в обучении царит старая система частого залпового огня «в сторону противника».

Заряжание было по уставу разбито на несколько приемов, которые выполнялись по командам. Прежде всего, рекрут учился выполнять их без настоящего заряда в одиночку. Затем — с обозначением выстрела, шестерками и большой шеренгой, добиваясь единства действий в группе. Только после этого Суворов советовал переходить к обучению «скорому четверократному заряжанию с примерной пальбой, то есть: стоя, сидя на колене, — причем особливо садиться на колено твердо обучать, — встав, и с заряжанием на левой стороне поодиночке, и с знаками (обозначением выстрела), по шестеркам и большой шеренгой».

Затем все эти эволюции повторялись при наступлении шеренги на неприятельский фронт. Потом — в три шеренги, с припаданием на колено первого ряда или двух первых рядов (тогда стрелки становились наискось). Особо солдаты учились стрельбе при отступлении строем и батальонной пальбе рядами на марше. Все сначала разучивалось медленно, затем имитация стрельбы доводилась до темпа «скорострелков».

Если солдаты выучились единым духом выполнять команды по заряжанию и условной («знаками») стрельбе из любого уставного положения, можно было «приступать к пальбе». Новобранцы выполняли все те же манипуляции с фузеей, но только «здесь уже все действия с патроном». «При сем, — требовал Суворов, — весьма наблюдать, чтоб оный (бумажный патрон) из сумы скоро вынут был, исправно скушен, тряхнув один раз (порох из патрона) на полку, скоро опущен в дуло одним разом и крепко шомполом прибит».

На этом обучение рекрута боевому искусству было завершено. Далее Суворов инструктирует по обучению караульной службе и дает специальные указания по дополнительным приемам гренадер (они учились бросать гранаты).

А где же та «цельность» (прицельность, меткость) стрельбы, на которой Александр Васильевич так настаивал впоследствии? — Обучения прицельной стрельбе в «Полковом учреждении» нет. Нет в нем и упоминания приемов штыкового боя, и тренировок в ускоренных маршах, и учений по штурму укрепленных пунктов, которые полковнику Суворову упорно приписывала молва и историки. Чего стоит хотя бы байка об учебном штурме солдатами Суздальского полка монастыря в Ладоге, где полк долгое время квартировал!

В исторических источниках следов таких деяний полковника не обнаруживается, хотя некоторые основания для молвы были. Например, официально штыковому бою Суворов в 1760-х гг. не учил и в публичных текстах об этом не писал[18]. Но 1771 г., в уже упомянутом письме Веймарну, характеризовал свои отступления от норм при обучении полка так: «По данному в полк моему учреждению, экзерцирование мое было не “на караул”, “на плечо”, но прежде повороты, потом различное марширование, и потом уже приемы, скорый заряд и конец — удар штыком». Т.е. штык, если даже мушкетеры палили не прицельно, уже в 1760-х гг. был «молодец»!

То же можно сказать и о маршах, следов обучению которым в «Полковом учреждении» нет, разве что в разделе об обуви, которую Суворов советовал беречь, и объяснял, как лучше носить и чинить. Однако когда Суздальскому полку было приказано явиться 15 июня 1765 г. в лагерь у Красного Села, Суворов привел солдат из Новой Ладоги форсированными маршами, без отсталых, что свидетельствует о тренированности его бойцов в походах^{18}.

Суздальцы были включены в «армию» Екатерины II, которая собиралась, в духе Петра I, «потешно» воевать против войска генерал-аншефа Панина. Это неудивительно: полк был на хорошем счету, а гвардия, в рядах которой выступал отец Александра Васильевича, была с Екатериной. Василий Иванович командовал лейб-гвардии Измайловским полком, в котором с 11 июля 1763 г. был подполковником (полковником считалась императрица). Один батальон Суздальского полка оставался на семь дней учений для охраны «Главной квартиры». Другой, с двумя гренадерскими ротами, был включен в «особливый легкий корпус», которым Екатерина Великая собиралась «рекогносцировать» позиции Панина.

Догадайтесь: с какой из частей своего полка находился А.В. Суворов? При ставке, поближе к «матушке-императрице», источнику благ и чинов, или «впереди, на лихом коне»? — Вопрос риторический. Разумеется, Александр Васильевич был там, где предстояли хоть и учебные, но бои. Предсказуемость Суворова иногда даже угнетает. Дал 99 сражений — всюду побеждал. Хоть бы раз оставил итог боя спорным, так нет же — громил врага наголову. В бою и походе всегда был в гуще солдат. Один раз отступил — через Альпы, — но так, что даже противники сочли это величайшей из побед…

В изданной по итогам императорских учений 1765 г. книжке Александр Васильевич отмечен единственным из обер-офицеров: «Суворов с пехотой и артиллерией произвел наступательное движение, занимая высоты одну за другой и очищая путь Государыне для осмотра неприятельских позиций»^{19}.

Мало кто из современников знал, что несколько месяцев назад, в разгар обучения полка, завершая работу над «Полковым учреждением», бодрый на людях Суворов чувствовал себя так плохо, что боролся со смертью. «Прекрасная невская вода так мне желудок расстроила, — жаловался молодой даме Луизе Ивановне Кульневой в 1764 г. в своем первом дошедшем до нас письме[19], — что оный супротив меня беспрестанно бунтует, а от здешнего воздуха развелась в нем бездна паразитов, кои меня вконец измучили. Головные и грудные боли не оставляют.

Смерть чуть не перед глазами у меня. Она медленно сживает меня со свету, — но я презираю ее, не желаю умирать позорно, а хочу встретить ее только на поле сражения» (П 1). Этого недомогания Суворова, как и большинства других, его сослуживцы не заметили…

На людях Суворов не мог болеть: это не соответствовало его представлению об идеальном офицере, примере для подражания со стороны подчиненных. Именно честолюбие, стремление быть образцовым солдатом, по его мнению, было основным чувством, побуждающим военного человека исправно нести службу.

Ну а как же наказания, ведь солдат, подобно крепостным, били! — воскликнет неугомонный в своих сомнениях читатель. Вообще-то говоря, бивали в военных учебных заведениях и будущих офицеров. Телесные наказания распространялись в России не только на крепостных, но и на лично свободных крестьян, горожан и небогатых купцов. Били и солдат в армии.

Побои палкой были основной формой наказания рядовых. Именно их полковник имел в виду, когда писал о нарушителях порядка караульной службы: «А кто от торопливости, дабы поспеть честь отдать, за ружье для делания еще не повеленного хвататься будет и произведет во фронте замешательство, того неослабно наказывать. То же самое в отдании чести наблюдает всякой часовой, а за свою торопливость, в каком ни есть темпе, как только усмотрен будет, наказан должен быть без упущения».

Суворов против бития, не только бывших крестьян, но и дворян, не возражал. Дворянина он приказывал бить плашмя по спине клинком (этот прием назывался «фухтелем»), а не палкой, как простых солдат. «Безграмотный дворянин, — писал полковник, — отличность в полку имеет против прочих разночинцев только в том, что его за вину штрафуют фухтелем, как и всех в полку в нижних чинах дворян, а не палкой. Ни в чин никакой не производится, пока по-российски читать и писать довольно (не) обучится».

Однако Суворов рекомендует и более педагогичные меры. Грамотного и примерного поведения дворянина полковой командир определял в роту, где капитан его «с помощью старшего сержанта обучает ласково и исподволь», как солдаты-наставники — молодых рекрут.

Задачей «Полкового учреждения» было избежать ситуаций, когда побои были не праведным наказанием и средством исправления дурного нрава, а признаком отчаяния командира, запустившего работу с личным составом. В главе об обучении рекрут ни слова о наказаниях нет: за что наказывать, коли люди еще «в тонкость» не обучены?! В письме Веймарну Суворов говорит о новобранцах Суздальского полка (выделено мной): «Их не били, а учили каждого, как чиститься, обшиваться и мыться, и что к тому потребно, и был человек здоров и бодр. Знают офицеры, что я сам делать то не стыдился».

За обученным личным составом необходим был неослабный контроль командиров, «дабы чрез послабление того из добрых солдат не сделать ленивых, нечестолюбивых к их должности, нерадетельных и напоследок распутное их состояние от отчаяния бешеною дракою не поправлять» (выделено мной. — Авт.).

Побои были не единственной мерой наказания провинившихся. В «Полковом учреждении» неоднократно упоминаются словесные увещевания, выговоры, угрозы доложить о неисправности военнослужащего выше и доклады (с последующим понижением в чине или даже разжалованием), гауптвахта[21] и наряды вне очереди. Капитан должен был иметь под рукой ротные списки с отметками, «кто куда командирован, дабы полковому командиру без дальних справок о каждом отвечать мог; (он же) наблюдает, чтоб один перед другим в лишнюю очередь командирован не был, разве за доброе состояние кого облегчит, а другого за наказание в лишнюю очередь командировать старшему сержанту прикажет».

Ротный напоминает в «Полковом учреждении» отца, педагога и священника в одном лице. Капитан «знает именно всех в своей роте нижних чинов, дабы о каждом пред своим командиром ответствовать мог, и, будучи сведущ о способностях каждого, исправнейшего от других отличает. Ежели кто из новоопределенных в роту имеет какой порок, как то: склонен к пьянству или иному злому обращению, неприличному честному солдату, то (капитан) старается его увещеваниями, потом умеренными наказаниями от того отвращать. Умеренное военное наказание, смешанное с ясным и кратким истолкованием погрешности, более тронет честолюбивого солдата, нежели жестокость, приводящая оного в отчаяние».

«По расположении (полка) в квартиры ротной командир, — говорится в главе IV «О непременных квартирах», — спустя одну неделю, объезжает всю роту по ее квартирам. Каждого квартиру и в ней квартирующего (он) посещает и осматривает, все ли оружейные, мундирные, амуничные и годовые вещи в целости и чистоте, и все ли есть… Как и где их хранит, и свой провиант, в чистоте ли (солдаты) себя содержат. Для благочестия (капитан) прослушивает (солдат) в повеленных при полку молитвах, утверждает доброе согласие с обывателями, и с каждым рядовым, что ни есть, говорит, дабы усмотреть, не привыкают ли они к крестьянским речам, виду, рассуждению и ухваткам и не отвыкают ли от военной смелости. Кто в чем попортился, обленился, опустился и оробел, берет его под собственной свой присмотр на время, и не самого его, но его начальника строго за то наказывает (выделено мной. — Авт.). Эти осмотры ротной командир чинит еще дважды, то есть: второй среди зимы и третий не меньше месяца перед выступлением в лагерь», а в его отсутствие все названное контролирует старший сержант.

Серьезной виной полковник считал проникновение в армию «подлых» черт крепостных крестьян. «Хотя рядовому с крестьянами, кроме тех, которые из них в пьяных и иных мотовских подлых, грубых и беспокойных поступках обращаются, на квартирах сообщение иметь не воспрещается, но совсем военным правилам противно, что к их виду, образу, ухваткам, рассуждению и речам хотя мало солдату привыкать. Однако при том обходится с ними (крестьянами) ласково и ни в чем их ни словом, ни делом не обижать, за что по вине не допуская до штаба (солдат) наказывать, а буде какие жалобы в штаб произойдут, за те ротной командир сам ответствовать должен».

«Бешеная драка» временами была необходима для исправления запущенных солдат, но указывала на виновность их командиров. «Если из унтер-офицеров или капралов кто в поступках испортится, так что трудно будет его поправить, — наставлял Суворов, — о таком (ротный) представляет полковому командиру: оный по обстоятельству лишен будет своего начальнического чина. Старшего сержанта… если провинится, то капитан его ставит под ружье. А если старший сержант испортится и ослабеет, то по представлению капитанскому, что его должности править не может, от полкового командира лишен будет сего чина».

Полковник понимал, что «ослабленный» пьянством мог быть или приведен в чувство увещеваниями, угрозами и побоями, или остаться пропащим для своей должности человеком. Тут от командиров требовалось терпение. До полковника и даже до капитана, по буквальному смыслу «Полкового учреждения», должны были доходить рапорты только о том, что нижестоящие чины сами не смогли исправить: ведь упоминание о плохом поведении в рапорте было позором и формой наказания. Старший сержант «исправлял» поведение командовавших капральствами унтер-офицеров, капралов и ефрейторов, «не допуская до ротного командира», но лично делая им выговор.

В наказаниях солдат Суворов приказывал учитывать мотив проступка и разбираться, следует ли вообще взыскивать на рядовом. Сломал солдат оружие так, что самому починить невозможно, и «если это учинено от небрежения, то капрал рядового неослабно наказывает». А сломанную фузею или тесак немедля заменяет у каптенармуса.

В обучении солдат о наказаниях вообще речи не шло и правильная работа полковой машины бития не требовала: наказания и взыскания всех форм свидетельствовали о том, что что-то идет наперекосяк. Между тем в процветании одушевленного тела, каким Суворову представлялся полк, был заинтересован каждый военный, желающий получать от своей почетной службы истинное наслаждение. Эту нравственную награду Александр Васильевич считал главным, что человек может найти в армии.

«Всякой служащей в полку в военном чине рассудить может: только благоустроенное согласие всех частей полка содержит его твердость непоколебимой, и неослабное наблюдение нужных военных правил как душа это матерое тело просвещает»(выделено мной. — Авт.). Начальник, по Суворову, должен был побуждать подчиненных к выполнению приказов и почтению к своему положению не принуждением, а личным авторитетом.

Плохое исполнение обязанностей командиром — беда, а сбой в подразделении — угроза целостности полка: «Твердость полка разрушится, и будет оно как грубое тело без души. От чего в службе при таком полку в военном звании столь почтенном можно ли вкушать истинную сладость? Не надлежит мыслить, что слепая храбрость дает над неприятелем победу, но единственно смешанное с ней военное искусство. Чего ради не должно ли печься единожды в нем полученное знание не только содержать в незабвенной памяти, но к тому ежедневными опытами нечто присовокуплять?!»

Суздальский мушкетерский полк под командой Суворова стал образцовым источником «истинной сладости». «Не можно, — восклицал полковник по поводу отличия, учиненного полку императрицей, — забыть высочайшую монаршую милость, которой сей полк недавно удостоен был! Отличность, какою не один полк по прошествии многих лет славиться не может: всем прочим в образец! Но всегда о том вспоминая, содержать себя во всегдашней исправности, наблюдать свою должность в тонкость, жертвовать мнимым леностным успокоением истинному успокоению духа, состоящем в трудолюбивой охоте к военной службе, и заслужить тем себе бессмертную славу».

Что представляло собой «матерое тело» полка русской пехоты, которая вскоре победит всех врагов России, включая самые передовые войска революционной Франции? Западные современники и все историки были в растерянности перед феноменом русской армии. Как «варварская» страна, погрязшая в крепостничестве, неожиданно разгромила величайшего военного гения Фридриха Великого?! Непревзойденного реформатора армии и создателя новейшей тактики, опирающегося на индустриальную и интеллектуальную мощь Западной Европы!!

С западной точки зрения, русские «варвары» били пруссаков в Семилетней войне благодаря своей примитивности, выраженной в особых свойствах русского солдата. На них с большой злобой ссылался Фридрих II, не желавший признать, что его перехитрил и грамотно побил под Кунерсдорфом старик Салтыков: генерал в ландмилицком мундире, даже не профессионал! Разумеется, Петр Семенович действовал не голыми руками. Побили и продолжали бить пруссаков не толпы особо стойких «варваров», а стройные русские полки, над улучшением организации и повышением боевой мощи которых лучшие военные умы России задумались сразу по воцарении Екатерины Великой. Но признать этот факт Западная Европа не могла.

Хороший военный историк Фридрих Энгельс нашел удовлетворительное для Запада решение этой проблемы в построениях социологии. «Пока тактическая задача, — писал он, — решалась наступлением пехотных масс, действовавших сомкнутым строем, русский солдат был в своей стихии. Весь его жизненный опыт приучил его крепко держаться своих товарищей. В деревне — еще полукоммунистическая община, в городе — кооперированный труд артели, повсюду — krugovaja poruka, то есть взаимная ответственность товарищей друг за друга; словом, сам общественный уклад наглядно показывает, с одной стороны, что обособленный, предоставленный своей собственной инициативе индивидуум обречен на полную беспомощность. Эта черта сохраняется у русского и в военном деле; объединенные в батальоны массы русских почти невозможно разорвать; чем серьезнее опасность, тем плотнее смыкаются они в единое компактное целое». Словом, «население России поставляло превосходный солдатский материал для войн того времени, когда сомкнутые массы решали исход боя»^{20}.

Советские историки с воодушевлением приняли такое объяснение силы русской пехоты, позволяющее прославлять героизм простого солдата, обличая при этом «проклятый царизм». В силу идеологической «зашоренности» они обошли вниманием факт, что Энгельс характеризовал военную реформу Фридриха как «переход от глубокого построения к линейному», при котором «сомкнутые массы» лишь массово гибли в столкновении с хорошо обученной пехотой, растянутой по полям сражений в три шеренги (как и учил своих солдат Суворов). Бойцы, теряя строй, позволяющий им максимально использовать свое число и оружие, и «плотнее смыкаясь… в единое компактное целое», неизбежно проигрывали. Это классика военной истории. Можно вспомнить янычар, которые с детства воспитывались в военном сообществе, буквально у одного котла. У них «взаимная ответственность товарищей друг за друга» была гораздо выше, чем у русских крестьян. Но янычары не смогли противостоять полкам Румянцева и Суворова.

Александр Васильевич недаром подчеркивал необходимость оторвать солдат от крестьянской среды и народного быта, истребить в них все следы «подлых» крестьянских нравов. Его не прельщали нравы деревенской общины и городской артели, на которые молились революционеры-народники и на которые с их подачи ссылался Энгельс. Русский полк был совершенно особой организацией, реализовавшей представления об идеальном обществе таких офицеров, как Румянцев, Суворов, Бибиков (с которым Александр Васильевич переписывался) и др.

Эта организация была лучше и справедливее современного ей общества, где в «верхах» царило кумовство и коррупция, а фаворитизм был чуть ли не официальной системой продвижения и обогащения. Екатерина Великая просто не понимала, что могут существовать иные нравы и обычаи. «Он сам виноват, что беден, — ответила она чиновнику, просившему за нищего штаб-офицера, — ведь он долго командовал полком».

Для Западной Европы, где она выросла, «кормиться от полка» было нормой, раз в армии служили наемники. В России казнокрадство в армии имело место и до, и после Суворова. Однако в полку никто не мог украсть так, чтобы это не стало известно офицерам, а нечистые дела самого полковника не дошли бы до бригадира и генерала. Но, скажете вы, ведь крали и брали «посулы» даже генералы! — Верно, поэтому нечистые на руку полковники, неспособные навести порядок среди нижестоящих офицеров, имели некоторые шансы удержаться в армии и даже получать продвижение.

Однако среди боевых офицеров и генералов, выдвинувшихся в Семилетнюю войну и обеспечивших «матушке-императрице» дальнейшие громкие победы, честолюбие было развито выше естественного стремления к корысти. Императрица подкрепила эту тенденцию, щедро награждая победителей землями, крестьянами, деньгами и драгоценностями. Строгая распорядительность и чистота совести полковника, делавшие его полк боеспособным и дававшие командиру шансы для продвижения по службе, окупались больше, чем воровство и кумовство!

При наличии честного полковника, мечтающего блеснуть своими солдатами на параде и завоевать победу на поле брани, полковая организация становилась идеалом, недостижимым для остального русского общества. Ведь главным в ней была не солдатская артель, многократно воспетая советскими историками, а четкая структура командования, справедливая и продуманная система распределения обязанностей, подготовки и продвижения кадров. Не будет преувеличением сказать, что такой идеальный полк, как Суздальский, организацию которого сам Суворов считал образцовой и насаждал затем во всей армии, под командой Александра Васильевича совершенствовал и воспроизводил себя сам.

Это соответствовало представлениям народа о правде и Суворова — о высокой миссии солдата. Солдат не просто освобождался от крепостной зависимости — он относился к привилегированному воинскому сословию. Как утверждала в 1764 г. Военная коллегия: «Солдат… именем и чином от всех его прочих званий преимуществен»[22]. Он был всегда сыт и одет, получал небольшое денежное жалование (плюс чуть больше рационных и амуничных денег)[23], на которое мог, при случае, даже выпить, только не в кабаке[24]. Солдат имел право, с разрешения начальства, жениться — как и офицер[25]. Четко выполняя свои обязанности, он был вполне защищен от несправедливостей и наказаний. Всякий человек, изучивший и делающий в полку больше своих обязанностей, имел шанс на продвижение. Наконец, чем выше был чин — тем больше забот и серьезнее ответственность.

Дворянин в таком полку, как Суздальский, не мог выдвинуться лишь благодаря дворянству. Он обязан был лично пройти все ступени солдатской службы, делом доказав свое право командовать. Выходец из крепостных мог подняться на уровень власти обер-офицера, став старшим сержантом роты и даже штаб-офицера, сделавшись адъютантом полка. Сын солдата имел привилегию ускоренного производства в офицеры. Наконец, система полка была чрезвычайно прочна, так что каждый добрый солдат, от рядового до полковника, мог наслаждаться чувством защищенности, устойчивости и предсказуемости бытия.

Идеальная организация русского пехотного полка выражалась прежде всего в продуманной структуре командования. На первый взгляд она была проста, но система обязанностей многократно перекрывалась, обеспечивая высочайшую устойчивость управления в мирное время и в бою, где офицеры гибли первыми. В идеале убитого полковника, подобно Суворову, ведущего полк в атаку «впереди, на лихом коне», должен был сменить подполковник, того — возглавлявший штаб премьер-майор, а его, в свою очередь, четвертый штаб-офицер — секунд-майор.

Но на деле или полковник с подполковником, или подполковник и майор сами наступали на вышеозначенных «лихих конях» во главе батальонов: построений, как хозяйственные организации не существовавших и в «Полковом учреждении» упоминаемых только при описании церемоний в летних лагерях. На учениях в Красном селе Суворов командовал батальоном сам. Поскольку штаб-офицеры были целью весьма заметной, гибель в бою всех четверых не была такой уж невозможной.

Однако ранения или смерть всех штаб-офицеров не разрушали военной машины, поскольку обязанности полковника по управлению полком и его хозяйству дублировал полковой адъютант. Он выслуживался во времена Суворова из старших сержантов, а старший сержант — из рядовых. Т.е. в армии крепостнического государства, каким была Россия во второй половине XVIII в., рекрут из крепостных мог дослужиться до управления целым полком! — Открытие, даже для меня, профессионального историка, неожиданное.

То, что в старшие сержанты и адъютанты выслуживались также рядовые из дворян, только подчеркивает особую социальную ситуацию, сложившуюся в полку суворовских времен: она в корне отличалась от организации остального российского общества, основанного на четком сословном разделении. Очевидно, что полк сам был обществом со своими внутренними законами, по которым личные способности и усердие в службе играли необычно большую роль в социальном продвижении. Самое интересное, что это укладывалось в представления сословного общества, если весь «воинский чин» рассматривать, вслед за Суворовым, как особое сословие.

Кроме адъютанта, видную роль в штабе играл квартирмейстер, ведавший перемещениями и расквартированием полка, казначей, отвечавший за деньги и все полковое имущество, начиная с формы и вооружения, провиантмейстер, комиссар и аудитор (также выраставшие из нижних чинов), наконец, лекарь (невоенный человек в должности обер-офицера) с двумя подлекарями. При штабе состояли писари, барабанщик, капельмейстер и 4 музыканта, священник с двумя помощниками[26], двое обозных с 15-ю погонщиками, мастеровые (кузнец, слесарь, изготовитель ложек), 4 профоса (палача и надзирателя), а также 21 денщик.

Полковая артиллерия (как и лазарет, в котором для перевозки медикаментов, больных и раненых имелись 8 подвод) была приписана к штабу. При небольшом штате в 32 человека, — сержант, капрал, канониры, возницы-фурлейты и для защиты орудий фузелеры, — она могла быстро перемещаться (для чего, помимо колесных пушечных лафетов, имела 8 колесных ящиков, а также 30 лошадей) и весьма эффективно использоваться в бою. Две 3-фунтовые полевые пушки довольно точно били прямой наводкой, а два 8-фунтовых единорога одновременно служили гаубицами и палили картечью. К ним полк имел по 240 ядер и разрывных гранат, плюс 120 зарядов картечи. Всего полковой унтер-штаб насчитывал 113 человек, из которых больше трети могли сражаться.

Солидный запас прочности имела и рота: в Суздальском полку их было 2 гренадерских и 10 мушкетерских. Согласно приложенной к «Полковому учреждению» «Табели, сколько в роте и полку каких чинов по штату содержать определено», в гренадерской было 165, в мушкетерской — 145 человек, из них 136 рядовых гренадер и 116 мушкетеров.

Каждую роту возглавлял капитан: единоначальник, отвечающий за все. Этот «слуга царю, отец солдатам», обязанный помнить всех подчиненных по именам и свойствам, проводил учения и вел роту в бой со шпагой (символом своего статуса) на боку и фузеей (солидным оружием) в руках. В случае гибели или при отлучке капитана его мог мгновенно заменить один из субалтерн-офицеров в чине поручика, а его — подпоручик (в роте гренадер их было два, в мушкетерской — подпоручик и прапорщик). Это было тем легче сделать, что каждый суворовский субалтерн должен был командовать капральством, причем один из них — капральством самого ротного[27].

Суворов — удивительный случай — не нашел субалтернам специальных занятий, чтобы их детально прописать. По его словам, субалтерн-офицер «примером благородного своего поведения, полным знанием службы и попечительным исполнением оных ободряет и поощряет всякого из своих подчиненных к наблюдению своей должности, содержанию себя в непорочных поступках и делает вообще всех на себя надежными» — как на возможного заместителя ротного, «чего ради ему о должности ротного командира на всякий час весьма сведущим быть должно». Для этого субалтерн должен всегда иметь при себе (в копиях) ротные документы, какие были у командира.

Однако если вражеский снайпер вдруг выкосит, целясь по нагрудным бляхам-горжетам, всех ротных обер-офицеров (от капитана до прапорщиков), для полка и даже пострадавшей роты это не станет катастрофой: всеми вопросами управления, предписанными «Полковым учреждением» капитану, включая командование в строю, ведал и старший сержант. Он имел в точности тот же круг текущих обязанностей и ту же документацию, что у командира, только зачастую более свежую, ибо получал сведения первым и передавал распоряжения в войска сам (лично или через вестовых). Именно он «ведает ротные письменные дела и правит ими один», «наряды делает поспешно во все места, куда повелено, а именно кого куда нарядить — рапортует своего капитана».

Старший сержант, заботящийся в роте обо всех, включая больных в лазарете, помнит местоположение и занятие каждого «наизусть», и контролирует все, включая сферы деятельности ротных обер-офицеров. В отличие от них, старший сержант, «по его многоделию, капральством не правит». Он является авторитетом во всех экзерцициях, идет на парад и в бой с фузеей, повесив трость — знак своей власти — за специальную петельку на пуговицу мундира. Но настоящее место старшего сержанта — в ротной квартире, где недельными сменами сидят, прислонив к стене фузеи без штыков, вестовые от каждого капральства. Компанию им составляют два ротных барабанщика, флейтист, цирюльник, мастеровой, плотник и 4 извозчика с лошадьми, готовые везти, куда нужно, колесный ящик с ротными палатками и ящик с 6-дневным запасом продовольствия.

Можно быть уверенным, что где старший сержант — там центр роты, хотя бы ее капитан скакал по своим делам туда и сюда. Даже когда полк расположен на квартирах в сельской местности, да так широко, что между капральствами одной роты 10 и больше верст, старший сержант не теряет управления. Просто в этом случае вестовой, прошедший от него со своей фузеей до родного капральства, неся за лацканом левого рукава письменное распоряжение, должен получить смену: в обратный путь капрал пошлет другого вестового. (Картина, невероятная для других европейских армий, где к такому вестовому нужно было приставить двух охранников, чтоб не сбежал, и унтер-офицера, чтобы следить за охранниками.)

Не будет преувеличением сказать, что в старшем сержанте Суворов видел прочный фундамент порядка в роте, даже когда капитана нет или — о, ужас! — в нее прислан капитан извне, аж из другой роты. «Когда капитан будет куда командирован и роту примет у него другой офицер, то хотя бы тот офицер не первый случай и его роты был, однако как также и тот потом откомандирован быть может, и ротой напоследок по недостатку в ней офицеров будет командовать офицер другой роты, того ради старший сержант, как он при роте всегда безотлучен, с отсутствия своего капитана должен наблюдать весь порядок правления роты и хозяйства, как было при капитане, дабы когда тот в роту возвратится, во всем на нем не только за какое ослабление порядка, но и за различие в правлении роты (разве по обстоятельству времени та перемена учинена будет полковым командиром) строго не взыскал».

Тоже мне открытие, — скажете вы, вспомнив роль старшего сержанта в современной нам армии. Да, особых отличий нет, но полезно помнить, что за эту роль мы в немалой мере обязаны Суворову. Он указал, чтобы «старшему сержанту быть о правлении роты весьма знающему, в поступках благонравному, в исправлении своей должности повелений полковых и его ротного командира неутомленному, и от оного содержанным быть в отличности против прочих нижних начальников». Что же, «отличность» сохраняется…

Кандидатом в старшие сержанты был младший сержант. Это — унтер-офицер на все руки, и в командовании капральством, и в караулах, и «за офицера командируется во всякую отсутственную команду и в отлучки». Но главное — он «о должности старшего сержанта весьма сведущ, дабы по произведении того в офицеры или по какой чрезвычайной отлучке он тотчас в его должность вступить мог».

Ротное хозяйство старшему сержанту помогали содержать в порядке каптенармус, ведавший имуществом, в том числе оружейным, и фурьер, занимавшийся продовольствием. «Каптенармус и фурьер всегда при роте при их должностях, разве чрезвычайно куда от полка наряжены будут, и в строю не при плутонгах (стрелковых шеренгах. — Авт.)[28]. Ибо в недостатке сержантов и капралов во взводах и плутонгах место их (занимают) экзерцирмейстеры (инструкторы по строевой подготовке из рядовых. — Авт.), а когда их в строю довольно, то экзерцирмейстеры как рядовые».

Каптенармус «помощника при роте, кроме правящего должность фурьера, не имеет. И когда ему какие вещи починить, исправить и вычистить следует, требует людей в помощь от старшего сержанта. В случае его болезни или чрезвычайной отлучки старший сержант, ведая по его табели сам все, может на время определить вместо него правящего должность фурьера, которой на его убылое место, если того достоин, повышается».

В свою очередь фурьер, готовясь к повышению в каптенармусы и вникая в его дела, получал в помощники солдата, «грамотного из старых рядовых, не из дворян». Этот ветеран освобождался от обязанностей, кроме строевых и караульных, прежде всего от учений. Поэтому от фурьера, повышенного из старых солдат, «кроме его места в строю ротный командир и старший сержант довольного строевого знания на нем не взыскивают. Плутонгом и взводом (он) не командует. Но всегда опрятен и приборен, смел и поворотлив».

Фурьер «имеет при себе краткую о провианте ведомость… знает, как занимать полковой лагерь, разделять и располагать по квартирам… и имеет при себе квартирную ведомость по капральствам, если (полк стоит) в квартирах. Принимает и раздает провиант, ведомость к его требованию исправную сочинить умеет и ведет неошибочную о его расходе записку. Ежедневно по утрам рапортует по своей должности старшего сержанта и ротного командира и получает от них приказы… Еженедельно подает старшему сержанту о провианте краткий рапорт, который он в подлиннике отсылает к полковому квартирмейстеру при семидневном к полку рапорте».

Каптенармус, к повышению в должность коего готовился фурьер, «с убылых и отлучных (солдат) вещи содержит в крайнем бережении, целости и чистоте. В квартирах оные в ротном цейхгаузе разобраны по званиям с ярлыками — чья всякая вещь. Ружья и тесаки на приделанных подполках разложены, при них привешены портупеи, перевязи с сумами, мундирные вещи, чтоб особливо сии последние моль не поела, и шляпы хранит от сырости, остерегаясь взыскания от ротного командира и старшего сержанта при посещении от них цейхгауза и вещей. По получении от старшего сержанта, попорченное ружье или тесак, буде оное ему исправить при роте невозможно, отправляет для починки к полковому казначею. А вместо той вещи отдает на время в капральство другую такую вещь с убылых и отлучных». Выдача амуниции и замена неисправного оружия упоминаются Суворовым как обычные события в жизни роты.

В своей важной должности каптенармус «при роте всегда безотлучен, разве особливо зачем в штаб позван будет. Когда позван будет к полковому казначею, то с дозволения ротного командира и старшего сержанта немедленно к нему явится». Дело в том, что хозяйственные дела полка, при единоначалии полковника, ведал именно полковой казначей.

Суворов, используя свой хозяйственный опыт, тщательно контролировал еженедельную отчетность по полку. Он составил «Форму семидневным рапортам», «Форму табели о вещах», «Форму ротным ведомостям о провианте» и «Форму арматурному списку в роте, какой каптенармусу всегда иметь должно». Бесценны суворовские таблицы и ведомости: «Сколько каким чинам по штатам обыкновенного годового жалованья офицерам рационных, а нижним чинам амуничных денег в год иметь положено»; «Табель, сколько в роте и полку каких чинов по штату содержать определено»; «Сколько в гренадерской и мушкетерской роте и во всем полку вещей по штату содержать определено и на какие сроки»; «Оружейным вещам»; «По штату на артиллерийских чинах вещей иметь велено» и «Сколько состоит полковой артиллерии». В помощь составителям отчетности Суворов приложил к «Полковому учреждению» таблицу умножения.

Вооружение, амуниция и продовольствие (которым занимался в штабе полка квартирмейстер и провиантмейстер) контролировались по двум вертикалям: полковник (с помощниками) — капитаны (адъютант — старшие сержанты) и казначей с квартирмейстером и др. — каптенармус с фурьером. Но если бы даже все эти вертикали вдруг поломались, полк не вполне потерял бы боеспособность, потому что со многими из вопросов продовольствия и ремонта снаряжения и вооружения могли справиться в капральствах.

Капральство — еще один краеугольный камень русского пехотного полка. Для Суворова и в реальной жизни это была самостоятельная и сильная учебная, боевая и хозяйственная единица. 30 мушкетеров или 35 гренадер составляли автономный отряд, с помощью которого Суворов вскоре будет громить изрядные толпы бунтовщиков и держать в повиновении большие районы Польши. Да и в последующих войнах количество противников будет неизменно разбиваться о качество организации русского капральства.

Параграф «О должности капрала и командира в капральстве» — едва ли не самый большой в «Полковом учреждении». С точки зрения Суворова, командование капральством — это мечта всякого настоящего солдата. «Посему можно ли в сие звание определять людей по прихотям и не имеющих сих дарованией?! — риторически вопрошал полковник. — А дабы те достойные люди по их охоте к повелению для незабвения состояния его всегда им довольствовались, то по произведении кого из них в унтер-офицерской чин не отнимать у него капральства, но оставить при нем командиром, или по изволению ротного командира поручить ему в команду оное капральство».

Из ротных офицеров, с сочувствием к бедолаге пишет Суворов, «один старший сержант, по многодельной его должности, сравниваемой с полковым адъютантством, командовать особо капральством времени иметь не может». Тогда как ротный командир имеет капральство под своим «смотрение», да и его субалтерн берет себе под команду капральство. Получить «свое» капральство может сержант и (как помощник ротного) даже воспитываемый капитаном подпрапорщик из дворян! Помилуй Бог! — хочется воскликнуть словами самого Суворова, — ведь капральств в роте всего четыре!! Как же в них «умещался» весь этот сонм обер- и унтер-офицеров?

Элементарно: унтер-офицеры могли быть субалтернами обер-офицера; все они красиво рапортовали друг другу и отдавали команды в строю, а в остальном — лишь присматривали за правильным исполнением устава и инструкций в жизни капральства. Суворов так и отмечал: командование «без хозяйства», т.к. истинным хозяином этой лакомой военной единицы был капрал из рядовых, обыкновенно — из бывших крепостных крестьян.

«Капрал был почтен в капральстве, как капитан в роте, — с гордостью писал Суворов Веймарну о порядках в Суздальском полку. — Имел своего ефрейтора и экзерцирмейстера, производим был с возможнейшим соблюдением старшинства, по достоинству, без рекомендации… Всякий имел честолюбие!» Капрал, должность которого была завидной даже для обер-офицеров, был в своей боевой единице полновластным хозяином.

Суворов подчеркивает это, объясняя условность командования капральством со стороны офицеров и унтер-офицеров. «Командующей капральством унтер-офицер, — пишет он, — ежедневно поутру и ввечеру о всем происходящем в капральстве получает рапорты от самого капрала, а в небытность его — от ефрейтора без ружья, и отдает ему приказ, какой за благо рассудит».

Однако вертикаль власти нормально работает и без офицеров: «получаемые (из роты) через старшего сержанта наряды и приказы для поспешности капрал или ефрейтор исправляет без доклада, только унтер-офицеру о исполнении рапортует»! В этой ситуации Суворов сам задался вопросом: что же делают при капральстве офицер и унтер-офицер? И ответил так: «Главное дело командующих капральством обер-офицера и унтер-офицера состоит в том, чтоб иметь смотрение в капральстве, дабы в нем недреманно, рачительно и подробно наблюдаемо было все поведенное в главах сего Учреждения».

Наличие наблюдателей не меняло того факта, что именно капрал, который «от капральства своего безотлучен», был ответственен за обучение рекрутов, внешний вид и подготовленность солдат, амуниции и вооружения, за наряды и караулы, обеспечение жизни в лагере и на квартирах. На нем лежали заботы о постоянных тренировках в боевой подготовке и о сохранении бравого вида солдат, даже если об этом уже позаботился старший сержант.

«Самое сие, что сказано о рекруте, — пишет Суворов, — (капрал) весьма наблюдает и на старом рядовом, дабы оный не обленился и старший сержант на нем бы того строго не взыскал. Больше в том надзирает над прибывшим из отлучки, особливо если в ней долго состоял, и хотя таковой от старшего сержанта как должно свидетельствован, однако должен сам его еще свидетельствовать».

В ведении капрала находились все детали жизни солдат. «Без его дозволения ни один рядовой от капральства отлучиться не может». Он «наблюдает за рядовыми, чтоб они ежедневно мыли водой лицо и руки, чесали волосы, оправляли косу, переделывали на висках (букли)… башмаки или сапоги переменяли с одной ноги на другую, чтоб они не сносились и в ходьбе ног не потерли, и Богу поутру одевшись и спать ложась молились по учрежденным при полку молитвам».

Капрал «для знака начальства ходит с тростью, а когда с ружьем, то есть в карауле и строю, имеет оную на пуговице», как унтер-офицер. О замещении его должности Суворов заботится особо, имея для этого у себя в полку неофициальные чины, в штатном расписании и денежных ведомостях отсутствующие: ефрейтора и экзерцирмейстера (заместителя капрала и солдата-инструктора). «Ефрейтор у капрала всегда его капральства экзерцирмейстер, — пишет полковник. — Того ради экзерцирмейстеру, дабы, особливо когда он грамоте умеет, по его достоинству получал освободившийся в полку капральской чин, о всей капральской должности, ее правилах и правлении надлежит быть заблаговременно знающему и искусному».

«Сколь же вредно порядку, — подчеркивает полковник важность этой должности, — если ротный командир слабым каким смотрением попустит экзерцирмейстера впасть в какую распутность!» Этот опытный и надежный солдат, хотя и имеет нештатные звания ефрейтора и экзерцирмейстера, ходит «всегда с тростью», на караулах и в командировках «всюду очередует с капралами, только не в отлучку свыше недели, а в караул свыше месяца. Старший сержант наблюдает, чтоб при командированиях всегда при капральстве один из них, то есть капрал или его ефрейтор, при капральстве оставался». Здесь мы вновь видим запас прочности, еще не отраженный в «Табели о рангах», но уже внедренный в Суздальском полку (и, судя по последовавшему признанию ефрейторского чина, не только в нем).

Экзерцирмейстеров в роте было не четыре (по числу капральств), а пять: один солдат-инструктор был «ротным», помогающим старшему сержанту, т.е. своего рода старшим ефрейтором. Суворов обязан был дать ему преимущество в производстве над остальными, причем не только в капралы, но и в старшие сержанты: «Ротный экзерцирмейстер, коли грамотен и исправно себя поведет, имеет линию к произведению перед экзерцирмейстерами в капральствах, и по классам (чинам «Табели о рангах». — Авт.) достигнуть может в старшие сержанты. Он всегда при старшем сержанте, а в отлучки, кроме маловременного в очередь с капралами караула, от роты не командируется, и то когда в нем дела нет, ибо по всегдашней почти в нем нужде он и в капральстве не правит».

При таком способе производства капрал, при необходимости, мог грамотно командовать строем не только капральства, но и роты. Не остановившись на этом, Суворов требует, чтобы каждый солдат мог выполнить, при отсутствии в команде старших по званию, функции мелд-ефрейтора, то есть ситуативного и.о. капрала. «Для употребления ж в мелд-ефрейтеры надлежит, чтоб каждый при капральстве рядовой к тому званию искусен был, в чем старшему сержанту и ротному командиру капрал ответствовать должен».

Капрал отвечал и за набожность солдат, обучая их молиться, и за нравственность, отучая пить в кабаках, а главное — за немалое хозяйство капральства. Часть его, впрочем, принадлежала самим солдатам, объединявшимся (свободно, но по совету капрала) в артели, чтобы вскладчину вести быт и готовить пищу из отпущенных фурьером через капрала продуктов. Покупали солдаты продукты и сами, имея право расходовать свои деньги свободно.

Артель была не боевой, неформальной, но важной единицей полка, а ее староста — нижним звеном командной системы. Хотя за артелью надзирал капрал, Суворов счел необходимым поручить контроль за ее правильным функционированием еще ротному командиру (что значило — и старшему сержанту). Он не забывал лично контролировать этот важный институт в своем полку, потом — в своей бригаде, дивизии, корпусе и армии. Хрестоматийные сценки, когда великий полководец угощается варевом из солдатского котла или когда солдаты потчуют Александра Васильевича кусочком сыра, как раз характеризуют его неформальный способ инспектирования артелей.

«В лагере, — гласит «Полковое учреждение, — также и в квартирах где случится, ротному командиру в артелях наблюдать добрый порядок и крайне надзирать, чтоб рядовым в провианте, никогда по неумеренному или порочному употреблению оного не случилось недостатка; хлеб гораздо бы выпекали, сколько им их содержание дозволит, всякой день ели теплое варение; если что в медном котле варено, то варить столько, чтоб на один завтрак стать могло, дабы не омеденело, а на ужин варить свежее, а когда выедят, того же часа котел чисто песком вычистить; каша бы доварена и не сыра была; это весьма служит для соблюдения здоровья. Староста артельной должен быть честный и благочестивый человек, довольно признанной таким от ротного командира, и от всей артели содержан быть в почтении».

Инициатива солдат, начиная с их забот о благосостоянии артели, командованием приветствовалась. То, чем впоследствии прославится Суворов — требованием, чтобы «каждый воин понимал свой маневр» и в любой ситуации сам знал, что ему делать, — было заложено еще в Суздальском полку, где каждый нижестоящий должен был проявлять инициативу (например, отвечая за отсутствующего командира в качестве мелд-ефрейтора), учиться выполнять функции вышестоящего и стремиться к повышению в чине.

Минимальной мерой поощрения пестуемого Суворовым военного честолюбия было производство из мушкетеров в гренадеры, две роты которых считались в полку элитными. «В гренадеры, — вспоминал он в 1771 г., — брали из мушкетер заслуженных, беспорочных, с аттестатом от ротного командира, несмотря на рост… Следственно и тут честолюбие для обоих званий! С весьма малым прибавлением из разумных рекрутов». По правилам, в гренадеры следовало определять рекрутов самого высокого роста, но Суворова это не устраивало. Он предпочитал, чтобы мушкетеры, ревнуя к гренадерам, старались показать себя лучше этой элиты или попасть в нее, а гренадеры желали бы удержать свое превосходство.

Итак, по убеждению Суворова, хороший полк воспроизводил себя сам. При этом продвижение по службе способных, честных и трудолюбивых вело к непрерывному совершенствованию полка. Бедой, которую Суворов всеми силами старался предотвратить, было появление в полку не обученных «в тонкость» офицеров из других частей и скорое, без должной выучки, производство в чины дворянских детей. Этой опасности полковник поставил заслон, повелев таких «нестроевых» переучивать с нуля: капралов 6 недель, унтер-офицеров 8, а дворянских детей — полгода и больше. Неспособных к командованию дворян, как показывают данные по другим полкам, командиры могли держать в нижних чинах десятилетиями.

«Определенного в роту унтер-офицера или капрала из других полков и корпусов, — пишет он, — ротный командир свидетельствует и в незнании каком исправляет. Но как случается, что такой определен бывает из писарей и других нестроевых и невоенных чинов, так хотя бы он был сержант и старше прочих, поступает с ним как с рекрутом» (т.е. отдает в солдатскую учебу от «А» до «Я». — Авт.).

Пройдя обучение рядового, а затем унтер-офицера, чужак мог быть определен в капральство ефрейтором. «Когда по свидетельству ротного командира он правление капральством довольно знать будет, обучает его при роте всей капральской должности в карауле. А как уже во всем принадлежащем до должности капрала искусен будет, обучает его содержанию караула как унтер-офицера и определяет его командиром в капральстве как унтер-офицера». Затем переведенный в полк унтер-офицер три недели учился командовать караулами в полку, потом направлялся подчиненным в дальние караулы. Только через полгода он мог употребляться наравне со старыми полковыми унтер-офицерами.

Раздел «Полкового учреждения» о подпрапорщике посвящен вопросу военного воспитания дворян, поступавших в Суздальский полк молодыми, даже в «нежном» возрасте, хуже того — безграмотными. Такого дворянина следовало в первую очередь научить читать и писать. Затем его должен взять под опеку сам ротный: «и при себе с помощью старшего сержанта обучает ласково и исподволь во всем принадлежащем до частей экзерциции, убранства и чистоты, содержанию в целости, исправности и чищению вещей, точно как рекрута, дабы после, будучи начальником, сам тому других без дальных справок обучать мог».

«Как рядового» дворянского юнца учили строевой подготовке, «стоянию на карауле и на часах». После этого капитан «определяет его в капральство, коим сам командует, и отдает своему ефрейтору на руки для приучения к той должности. И когда по его свидетельству найдется он до правления капральством знающим, то поручает ему капральство за капрала. После наряжает его в ротный караул за капрала при том же ефрейторе, причем он от него должен обучаем быть всем правилам должности при всех случаях караульного капрала. При том же ефрейторе (юноша) обучается содержанию караула как унтер-офицер».

На следующем этапе капитан «поручает ему командовать своим капральством как унтер-офицеру, ефрейтор будет при нем за капрала, а капралу, если будет при капральстве, поручает пока иное какое при роте дело или определяет капрала на время в другое капральство».

По выучке на должность младшего сержанта, командующего капральством, капитан «посылает его сперва субалтерном, потом главным командиром в ближние при роте отлучки». Затем, «не отлучая его от командования капральством, приучает его к правлению должности каптенармусской, сочинению табели и знанию по ней вещей и их сроков, так же что и до арматурного списка и ротного цейхгауза». Наконец, капитан «приучает его к знанию и правлению фурьерскои должности, сочинению ведомостей о провианте и удовольствию им нижних чинов».

Когда дворянин «попечением своего ротного командира всему предписанному обучен будет, тогда оный его под надзором того ж ефрейтора командирует в полковой караул несколько раз, вторично за рядового, причем он стоит на часах как рядовой и отправляет мелд-ефрейтерство, потом за капрала, напоследок за унтер-офицера». Полностью обученный таким образом на должность унтер-офицера юноша, сдав экзамен полковнику, мог получить должность подпрапорщика.

Целью не менее чем годового обучения и воспитания подпрапорщика было, во-первых, определить его место в строю, во-вторых — научить командовать самостоятельно в дальних и длительных отлучках от полка. Однако Суворов находил и это недостаточным. Юноша должен был послужить субалтерном у старшего сержанта, изучив и его «многодельную должность», и роль ротного обер-офицера. Это касалось именно учебы: производство подпрапорщика из унтер-офицеров капитанского капральства в младшие сержанты (через должность каптенармуса или без нее), в сержанты и обер-офицеры (начиная с прапорщика) производилось по его заслугам.

Но как поступить, «ежели дворянин по особому случаю, недовольно еще обучась этим должностям, произведен будет в подпрапорщики или и в сержанты, или тем чином в роту прислан, малознающий или вовсе незнающий, как то случается из невоенной службы?» На этот вопрос у Суворова ответ был один: любой дворянин, даже с офицерским чином, «всю сию школу пройти и служить за рядового и капрала должен, пока попечением ротного командира он во всех тех званиях усмотрен будет искусным, и до тех пор он от полка и роты не командируется».

То есть внутри роты и полка, где все знают, что он еще не настоящий офицер, хоть и носит офицерскую форму, дворянин — если учится — терпим; но позорить мундир, выступая недоучкой вовне, он не должен!

Борьба с неграмотностью в армии была в то время серьезной проблемой. Суворов знавал неграмотных капралов и даже младших сержантов — это при том, что значительная часть приказов, в т.ч. распоряжений старшего сержанта, отдавалась письменно, и письменной была почти вся отчетность.

Маловероятно, пишет Суворов о младшем сержанте, чтобы он получил чин, если «он российской грамоте не обучен», однако такое случается. Тогда его должен обучить ротный командир, и сам сержант должен стремиться «к сему просвещению», иначе «будет сам себе препятствием к производству его впредь в офицеры». «Если он неграмотный, — констатирует «Полковое учреждение», — то на вакансию старшего сержанта (производится) грамотный из капралов, которой ту должность исправить может».

Поскольку честолюбие должно было пронизывать весь полк и побуждать каждого рядового мечтать о повышении в ефрейторы, капралы и сержанты, то учиться грамоте должен был каждый солдат. Поэтому в своем полку Суворов обязан был устроить солдатские школы. По обычному сценарию в них учили закону Божию и молитвам, читать, писать, считать и петь по нотам. Для начального обучения служила обыкновенно Псалтирь. Сам полковник, как всякий грамотный солдат, знал молитвы и псалмы, умел петь и при случае сам пел в церковном хоре, неожиданно для его комплекции — басом.

Школы в то время были заботой не только Суворова. Их учреждением и развитием в Новгородской губернии, в которую входила Старая Ладога, занимался губернатор Яков Ефимович Сивере (1764–1781), знакомый с Суворовым по Семилетней войне. Получив в ведение целый край, Яков Ефимович энергично взялся за его улучшение: строительство каналов и путей сообщения, разведку и добычу полезных ископаемых, развитие промыслов и ремесел, защиту крестьян от произвола. Его идеи, изложенные в отчетах и проектах, как и идеи Суворова, получали распространение: они вошли в новые губернские инструкции и Полное собрание законов Российской империи.

Посетив Ладогу в 1766 г., через два с небольшим года после назначения Суворова в Суздальский полк и через год с лишним после перебазирования полка на постоянные квартиры в Старой Ладоге (в октябре 1764 г.), Сивере нашел там образцовое полковое хозяйство. Полк стоял по обывательским квартирам, но полковые плотники[29] с помощью солдат уже возвели церковь, школы (при одной из которых был устроен театр, где играли полковые кадеты, видимо, из дворян), конюшни на 183 лошади, сараи для 50 полковых повозок и 4 пушек. Наносив и насыпав земли, солдаты разбили на бесплодной прежде почве сад. В стремлении к усовершенствованиям Суворов не уступал Сиверсу и другим современным ему российским преобразователям^{21}.

Если в американских колониях Британии Век Просвещения вел к бунту против короны, а во Франции — к революции, то в России быть просвещенным означало — стремиться к улучшению жизни на посту, который человек занимал. Со временем Сивере займется постройкой каналов в масштабе страны, а Суворов будет обустраивать дорогами, храмами и школами земли Крыма и Кубани, Финляндии и Новороссии.

Этот преобразовательный порыв, стремление использовать любую возможность для усовершенствования действительности напрасно связывают с деятельностью масонов. Да, строительство совершенного общества было в программе различных псевдо «тайных» обществ, как было оно и у иезуитов, пытавшихся строить «идеальные» государства (например, в Парагвае). Но связывать общественное стремление к строительству и социальным преобразованиям с подобными организациями нельзя потому, что они никогда не были созидательной силой.

Можно ли сказать, что там, где преобразовательская деятельность, скажем, масонов, встречала непреодолимые препятствия, она выливалась в революции, а там, где они могли работать свободно — в строительство и созидание? Нет, все обстояло наоборот. Джордж Вашингтон и его офицеры, сплошь масоны, не имели в колониях препятствий в своей тайной и явной деятельности. Не существовало их в XVIII в. и во Франции, где работа масонов приближала бунт и социальную катастрофу.

Школы, дороги и больницы строились в странах, где деятельность «тайных» обществ была запрещена: в Голландии (1735), Швеции (1738), даже Швейцарии (1745). Созидательная работа просвещенных преобразователей, в том числе по снижению остроты социальных противоречий, была характерна для Австрийской империи, в которой Мария Терезия распорядилась закрыть все масонские ложи, включая ту, где Великим магистром был ее супруг. Екатерина Великая, долго снисходительно смотревшая на деятельность масонов, в конце концов была оскорблена их ограниченностью и упекла наиболее активных в Шлиссельбург, а масонство запретила так, что и Павел I не осмелился его восстановить.

Дело в том, что масонство — нетерпимо и негибко: это охранительная, а не управляющая система. Достаточно вспомнить, как отшатнулись масоны в конце XVIII в. от небольшого «Ордена иллюминатов» (просветителей), стремившегося, среди прочих благих побуждений, «преодолеть барьеры, воздвигнутые между классами, религиями и нациями». Джордж Вашингтон, стоявший за равенство исключительно для белых, владеющих собственностью мужчин-протестантов, назвал доктрину иллюминатов «подлыми и опасными замыслами». Если в то время в Европе негр мог стать Великим магистром Венской ложи, то в США и сто лет спустя чернокожим дозволялось вступать только в черную ложу, а реального гражданского равенства они с трудом добились лишь во второй половине XX в.

Движущим мотивом людей, которые при Екатерине II превращали Россию в великую державу, было строительство общества на тех же идеалистических основаниях, которые Суворов выразил в инструкциях для своего полка. Недаром М.Е. Салтыков-Щедрин, посмеиваясь над революционными идеями XIX в., писал, что в старину «каждый эскадронный командир был коммунистом». Действительно, полковое имущество и вооружение («орудия труда») было общим; все, чего мог достичь полк, делалось сообща. Свобода, в лучших либеральных традициях, понималась как свобода самосовершенствования и инициативы в интересах общества (полка). Равенство было равенством перед законом и в звании солдата. А братства такого, как солдатская семья, из которой не выключались и высшие офицеры, не смогли достичь ни французские революционные «комарады» и «ситуайены», ни позже русские «товарищи» и «граждане».

Кстати, выражение «товарищи офицеры», равно как и «товарищи солдаты», было обычным в суворовские времена. Товарищами в России именовали помощников руководителя в любом деле: «такой-то со товарищи» отправлялся, согласно документам, бить врага, открывать новые земли или строить храмы и в XVI, и в XVII, и в XVIII вв. Офицеры были товарищами полковника, товарищами в одной категории чинов (например, обер-офицеры), рядовые были товарищами в артели.

Свойством просвещения «по-суворовски» (назовем его так условно, поскольку явление характерно для российской армии тех времен) была полная терпимость. Ее не следует путать с изобретенной в США и Западной Европе «толерантностью» к иным языкам, национальностям, верам и культурам. Последняя учит при появлении иноземца и иноверца не скрипеть зубами и «не хвататься за пистолет», то есть не подразумевает глубокого чувства исконного, природного равенства всех людей, независимо от их происхождения и веры, взглядов и убеждений, присущего Суворову и его солдатам.

Полк был настолько «вещью в себе», что различия в национальном происхождении и вере (характерные, в силу особенностей рекрутской системы, только для офицеров) не имели значения. Недаром Суворов именует всех без исключения солдат и офицеров русскими: немец, поляк (которых в русской армии служило много), украинец или грузин, католик, протестант или человек другого вероисповедания, став членом полковой семьи, равно со всеми служил Богу, «матушке-императрице» и России.

По полковому образцу для солдата не могло быть различий в верах и национальностях российских подданных, которые по законам, опиравшимся на древние традиции, входили в государство на равных с русскими правах (имея меньше обязанностей). Но отчего же, как мы вскоре убедимся, для Суворова не существовало идеи ненависти к иным, «чуждым» России народам, не входящим в пределы империи?!

Идея равенства всех (а не только «своих») людей перед Богом издревле принадлежала русской культуре и православию, к временам Суворова составлявшему ее неотъемлемую часть уже 8 веков. Если для западного христианства была в высшей мере присуща идея, что «всяк не эллин — варвар», что все народы должны быть рабами того, кто их поработил и «просвещает» католической верой (с XVI в. также протестанством и баптизмом), то на Руси ничего подобного никогда не было.

Руководящая идея русского православия (провозглашенная на Руси еще митрополитом Иларионом в XI в.) гласила, что для Бога «нет ни эллина, ни иудея», что все народы исконно равны. Более того, русская культура не ограничивала свободу воли: ни «божественным» руководством «непогрешимого» римского папы, ни возлюбленным протестантами Божественным предопределением. Даже те народы, которые образовали с восточными славянами Русское государство, имея собственные языки (финно-угорской группы) и культуры, не подвергались в Древней Руси насильственной христианизации; среди них не устанавливалась русская администрация и не вводилась «Русская правда»^{22}. И в XVII в., когда Российская держава протянулась до Тихого океана, царь мог призвать знать новых подданных креститься, обещая за это награды, но не заставить это сделать. Если все народы, писал в этой связи русский публицист, воюют, чтобы другие народы ограбить и поработить, то россияне — чтобы спасти и просветить^{23}.

В знаменитом указе 1702 г., говоря: «Совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому на его ответственность печься о спасении души своей», — Петр I следовал древней русской традиции, одной из аксиом православия.

Следовало ли распространять это естественное для русских ощущение несомненности свободы совести (при явном и очевидном превосходстве идеалов православия) на иные земли, входившие в сферу ответственности России? В XVII в. у многих россиян были на сей счет сомнения, но бодрый Век Просвещения их отбросил. По убеждению просвещенных людей того времени, светлые идеалы следовало нести всюду!

На востоке препятствий к тому не было, но на западе одно слово о свободе совести и правах человека означало войну. В 1768 г., когда русский посол в Польше князь Николай Васильевич Репнин мягко попросил лояльного Екатерине Великой короля Станислава Августа предоставить православным и протестантам равные права с католиками, шляхта реализовала законное право на восстание в защиту собственных привилегий, для подавления самой мысли других людей о равенстве и свободе веры.

Полк Суворова к лету 1769 г., когда он получил приказ выступить на помощь королю для восстановления порядка в Польше, был полностью, морально и материально, готов воевать. Каждый солдат «в тонкость» знал и умел все, «в чем ему для побеждения неприятеля необходимая нужда». Офицеры заботились, чтобы солдат был «бодр, смел, мужествен и на себя надежен», ибо уверенность в себе есть «основание храбрости». Каждая пуговица была крепко пришита, каждый заряд бережно уложен в патронный ящик, солдаты и офицеры точно знали, что и как делать в любой военной ситуации.

Как же так, скажет критично настроенный читатель: ведь полк, как и вся русская армия, уже девятый год не воевал, многие солдаты и офицеры в нем вообще «не нюхали пороха» в бою! Суворов же, судя по всему, обучал солдат одной шагистике с хитроумными перестроениями и быстрой, но неприцельной пальбе залпами…

Действительно, кроме «экзерциции» и караулов, «церковных парадов», обучения грамоте и строительства, полк ничем особенным не занимался. Зато эта учеба была интенсивной и непрерывной. Каждый понедельник, вторник и четверг, с утра и после обеда, в свободных от караулов подразделениях проводились «краткие свидетельства в экзерциции»: индивидуальные занятия с солдатами в строевой подготовке, уходе за оружием, включая умение его разбирать и собирать, в стрельбе. Инструкторами выступали старослужащие солдаты-эзерцмейстеры, капралы и офицеры до капитанов.

Пятница была днем «полного свидетельства» подготовки всего подразделения. Проверялся автоматизм выполнения команд по «темпам», задаваемым флейтами и барабанами, читались вслух отрывки из строевого устава и «Полкового учреждения», чтобы «каждый воин понимал свой маневр». «В морозы и всякой дождь, — требовал Суворов, — приемам обучать в избах и крытых строениях, а хождению — (под открытым небом) в плащах и в морозы в рукавицах, однако дождь пережидать». Излишняя суровость, по мнению строгого к себе полковника, не должна была отвращать солдат от учений. Не требовал он без нужды и соблюдения формы: «По прибытии от экзерцирования, если никуда не послан и (в увольнение) не отпущен, всякий волен раздеться, как кто хочет».

Среда и суббота были разстахами — выходными (два выходных дня в неделю — такого мир не будет знать еще 200 лет!). В воскресенье и праздничные дни (а церковных праздников на Руси немало)[30]солдаты, помимо «церковного парада», слушали чтение одной или двух глав военных артикулов, одной главы из Устава, и одной — из «Полкового учреждения», а также выписок из приказов. Оглашение в полку всех приказов, которые могут касаться солдат и младших офицеров, было важной практикой Суворова. Он требовал, чтобы ни с кого не было спрошено за то, чего он не знает; значит, все, что могло касаться солдата, ему следовало вовремя объяснять.

Наконец, в полку по воскресеньям читались списки командного состава. Если капрал, старший сержант и ротный капитан должны были знать каждого своего солдата, то и солдаты обязаны были помнить всех офицеров полка, а не только своего подразделения. Опознавательных знаков большинства чинов тогда не носили. По внешнему виду формы и ее обвеса можно было сказать, что перед тобой унтер-, обер- или штаб-офицер. Сами офицеры запоминали, кто из их товарищей поручик, а кто — капитан, т.к. «по погонам» этого нельзя было прочесть. Чтобы правильно обращаться и должным образом оценивать команду офицера, его следовало лично знать. Тем более важно было помнить своих полковых офицеров, ведь в боевых условиях осведомляться о них будет некогда!

Раз в месяц, но не более двух дней кряду, с каждым капральством проводил учение ротный капитан (т.е. сам он делал это каждую неделю). Для этого каждый солдат капральства, расквартированного по обширной округе, накануне шел в ту деревню, «где квартира командующих им, где, расположась по квартирам, на другой день поутру рано выходит на его парад-плац, на котором начинается и производится свидетельство в экзерциции и обучение во всех ее частях», со стрельбой плутонгами и «с искошением рядов» (когда первые два ряда становятся на одно колено не друг за другом, а вкось, чтобы второй ряд стрелял между солдатами первого). Эти учения, которые Суворов рекомендовал проводить в пятницу и субботу, венчал особо торжественный «церковный парад» всего капральства.

«Полковое учреждение» не говорит нам ничего о батальонных и полковых учениях, и это понятно: их проводил сам Суворов, не нуждавшийся в письменной инструкции. Скорее всего, они проводились не периодично и для всех, кроме штаб-офицеров, неожиданно. При очень широком расположении полка, сбор войск на полковые учения требовал энергичных и длительных маршей, которые полковник усугублял маневрами всех подразделений вместе. По поздним свидетельствам, суздальцы совершали переходы при любой погоде, в любое время суток, форсировали реки и штурмовали укрепленные пункты. Здесь-то и осуществлялись, очевидно, упоминаемые Суворовым в письме Веймарну штыковые атаки пехоты на пехоту.

Обучение простому удару штыком практиковалось тогда во всех регулярных армиях мира. Иначе штык просто не стали бы носить! Задачей Суворова было сделать штыковую атаку большого строя нормальным, привычным солдату средством боя. Для этого два строя его полка маршировали друг на друга с фузеями наперевес, проходя сквозь ряды «гребенкой», а затем повторяли это движение бегом, с грозным криком «ура!», наставив штыки и поднимая их лишь в самый последний момент.

Тренировки делали штыковую атаку не произведением отчаянной храбрости, а отработанным до автоматизма выполнением одной из множества строевых команд. Важно было добиться, чтобы, даже бросаясь в штыковую атаку бегом, бойцы не теряли чувства локтя, ощущали силу своего строя, не превращались в дико орущую толпу. Одновременно солдаты, множество которых еще не бывало в бою, учились преодолевать естественный человеческий страх, летя на «вражеские» штыки: не всегда их успевали отдернуть и ранения, конечно же, случались…

Итак, учения проводились и на квартирах, но для четкой отработки единых действий всего полка он выходил в летний лагерь. Здесь все было, как на реальной войне. На рассвете перед знаменами обоих батальонов начинали бить барабаны — все 25 барабанщиков полка разом, постепенно расходясь от центра лагеря к флангам. С первыми их ударами часовые кричали «К заре!», солдаты выбегали из палаток при тесаках, только надев головные уборы и плащи, и становились в строй на палаточных «улицах».

Как только побудка была пробита, барабанщики с 12-ю флейтистами начинали играть военный марш. Роты ровными шеренгами выходили и строились на ротных плацдармах. На последней «музыкальной штуке» весь полк совершал захождение на полковой плацдарм, где роты смыкались «косыми большими шагами так поспешно, что при окончании последней музыкальной штуки были бы все в своих местах, делая в батальонах пушечные промежутки, в которых становятся вдруг с ротами канониры и фузелеры»[31]. К окончанию музыки полк должен был стоять фронтом к полю в полной готовности, но без фузей, мимо пирамид[32] которых солдаты прошли, и пушек; пикеты, караулы и часовые уже все были на своих местах.

«Полковое учреждение» рисует «мирное» развитие событий, т.к. о внезапных тревогах и построениях Суворов заранее не предупреждал. Полковник считал, что только многократно отработанные в спокойной обстановке движения солдатам будет легко повторить по внезапной тревоге, в темноте и даже в бурю. Едва полк был построен, барабаны били на молитву, после которой били отбой и воины накрывали головы. Развернувшись «направо кругом», роты расходились по своим местам и капральствам на перекличку, за которой следовали рапорты.

Пока командиры рапортовали, «все нижние чины по роспуске должны того ж часу волосы перечесать, волосяную тройную косу и бумажки на висках переправить, если нехорошо успели прежде обуться — переобуться, одеться, умыться и прибрать себя по лагерному», т.е. без искусственной косы и пудры. Только теперь, построившись на «улицах» при оружии и подсумках, роты выходили на свои плацдармы для тренировок солдат поодиночке, без торопливости, под присмотром старшего сержанта. Когда потом рота разойдется, чтобы начать уход за оружием, «он так же в день один раз должен себя в экзерциции кратко свидетельствовать, где хочет».

После тренировок, которых Суворов придумал целую систему[33], в 9 утра барабаны били сбор полкового караула, при разводе которого присутствовали все офицеры, капралы и ефрейторы, «те, которых капральств рядовые». При разводе «нижние начальники все с тростями, первого батальона на правом, второго на левом крыле; майор во всякой надлежащей подробности строго каждого осматривает и за нечистоту, не бодрость или в чем неисправность взыскивает неослабно на ротном командире, и ни до кого больше дела нет». Капитан был полновластен, значит — нес всю полноту ответственности.

Суздальский полк выставлял караулы в самом лагере, на построенные вокруг лагеря полевые укрепления, а перед ними ставил в поле пикеты во главе с офицерами. Караульные были полностью вооружены. Кроме них в каждой роте «безотлучно» дежурил днем и ночью субалтерн-офицер, его легко было узнать: «он в шарфе и напудрен». При полном параде по полку суточно дежурил один из капитанов, который при отсутствии майора и полковника выступал полноправным командиром полка. Главной заботой дежурных офицеров, которые в любой момент могут скомандовать полку «в ружье!», являлась… чистота, опрятность солдат, правильность приготовления пищи и гигиена лагеря.

Гигиене Суворов уделял огромное внимание. Лагерь Суздальского полка вечно мели, кое-где (например, в ротах гренадер) посыпали «улицы» песком. Командиры смотрели за чистотой в обозах и при кухнях, а также у маркитантов. Полковой дежурный, требовал Суворов, каждый день «в нужниках осматривает, чтоб за каждым батальоном вырыто было по три ямы в назначенной размер, — переменять оные чрез три дня и вырывать другие на свежих местах, — … и который день те ямы не переменять, в тот рано поутру посыпать оные сверху землей; где нечисто — (дежурный) прикажет немедленно исправить».

Подробно описана в «Полковом учреждении» церемония отдачи приказов, а также паролей и лозунгов (отзывов). Это легко понять, учитывая предписания полковника, как караульные должны встречать рунд (обход караулов офицером) и дозор из солдат с унтер-офицером или капралом. Рунды и дозоры развлекали бойцов роты дежурного капитана всю короткую летнюю ночь. Они должны были ходить по лагерю и охраняемому периметру, а то и красться, чтобы проверять бдительность караулов и пикетов. Судя по тому, как представил эту систему Суворов, мышь не должна была в расположение полка проскользнуть и птица незамеченной пролететь.

Суворовские часовые относились к делу серьезно, — и это им здорово пригодилось в Польше, куда Суздальский полк в 1769 г. направился воевать. «Коли правящей рундом едет верхом на лошади, то хотя бы он генерал был, — требовал Александр Васильевич, еще не зная, что ему придется столкнуться именно с кавалерией, в которой полно генералов, — но для принятия пароля спешиться должен, а иначе караульной офицер пароля ему отдавать или от него принимать не должен». Любого офицера, давшего неверный отзыв, следовало брать под арест.

«Если же унтер-офицер стоит на посту за офицера, так и поступать ему точно, как надлежит офицеру», — приказал Суворов. Такое распоряжение, распространявшееся на разные сферы жизни полка, оказалось важным в Польше в связи с убылью офицеров и действиями полка малыми командами.

Построения по команде «к ружью» целых отрядов для отдачи чести рыскающим в нощи офицерам кажутся нелепой игрой лишь на первый взгляд. Солдат в те времена воевал строем, а строй различных караулов, описанный Суворовым еще в 1-й главе «Полкового учреждения», не отличался от строя, готового дать залп по врагу. Или во тьме ночной броситься на него в штыки.

Отдельно стоящий на посту солдат никого к себе не должен был подпускать, ни дозорных, ни даже офицера. Знакомый доселе оклик: «Кто идет, говори, убью!», — производился с наведенным ружьем, которое, при верном отзыве, дозволялось положить на плечо, сказав проверяющим: «Ступай мимо!».

Тренируя полк в рамках устава и добавив от себя более строгие требования по подготовке солдат и офицеров, Суворов не перегружал бойцов, зная, что рано или поздно им предстоят чрезвычайные испытания. Суздальский полк между учениями наслаждался в Старой Ладоге мирной жизнью. Сам полковник занимался бытом с интересом и даже преподавал в школе для солдатских детей. Для маленьких учеников он составил молитвенник и краткий катехизис с основными положениями православного вероучения.

Между тем шел уже 1768 г. В Польше взбунтовалась часть шляхты, а с грозной Османской империей началась решительная война. Суздальский полк выступил в поход, в котором идеи полковника предстояло проверить делом. Суворов, по словам выдающегося историка и военного деятеля XIX в. Д.А. Милютина, «создавал совершенно новый образ войны». Верность его идей подтвердила борьба с польскими конфедератами (1769–1772), которая потому и вошла в военную историю, и Русско-турецкая война (1768–1774).

Сомнительной и даже невозможной казалась сама война, вспыхнувшая на просторах Речи Посполитой, угасавшая и разгоравшаяся, ведущаяся невесть по какому поводу образованными и добропорядочными, казалось бы, людьми, с которыми Александру Васильевичу приятнее было не рубиться по лесам и болотам, а мирно беседовать за чашкой кофе.

Война эта породила и странную легенду о непобедимом генерале «Вперед!», без раздумий бросающего солдат в сечу, и сохранившийся в Польше образ Суворова как кровожадного чудовища. Оба этих взгляда не имеют с характером и поведением полководца ничего общего. В польской литературе против этого «дьявола» выступают сонмы патриотов, преисполненных доблестями до такой степени, что остается загадкой, почему они Суворова не одолели. В русской литературе действуют такие «чудо-богатыри», поднимающие на штык по нескольку противников, что неясно, зачем для победы нужен был еще и гений Суворова.

Самому Александру Васильевичу было обидно, что он болтается с ничтожным войском вдалеке от великих событий, настоящей войны — с Оттоманской Портой. Суворов как в воду смотрел: историки до сих пор затрудняются назвать то, с чем он столкнулся в Польше, войной. Точнее назвать это подавлением бунта — ведь генерал «Вперед!» сам рассматривал действия повстанцев Барской конфедерации как бунт.

Русские войска помогали польскому королю. При этом они сражались с магнатами и шляхтой, составившими конфедерацию и объявившими против России войну по своему праву. Часть поляков была в союзе с Россией, часть — столь же официально воевала с ней, и обе эти части составляли ничтожное меньшинство населения Польши.

Спорных вопросов этой войны много. Первый из них: как можно было думать, что небольшие силы регулярной армии смогут умиротворить большую страну, охваченную партизанским движением шляхты — всадников, с детства приученных к оружию?! Просто ни Суворов, ни русское командование в Варшаве не имели представления о масштабе задач, которые придется решать в Польше.

Прежде всего надо понять, против кого и зачем сражался Суворов. В 1764 г., когда он написал «Полковое учреждение», Екатерина II добилась избрания на польский престол своего фаворита Станислава Августа Понятовского. Избираемые польские короли сажались на престол по воле великих держав и оставались на тронах с их поддержкой. Понятовский со своими родичами по матери князьями Чарторыйскими мог наслаждаться властью, опираясь на полномочного министра при варшавском дворе князя Николая Васильевича Репнина и русские войска.

Репнин находил удовольствие в доходах от должности и в пылкой любви княгини Изабеллы Чарторыйской — богатой английской землевладелицы (в девичестве Флеминг), жены князя Адама Казимира Чарторыйского (сын Репнина от княгини Адам Юрий позже стал в России министром иностранных дел). Предлагать влиятельным иностранцам своих жен было стилем польских политиков: особо знаменита жена графа Валевского, с одобрения польского «света» предложенная в любовницы Наполеону I.

Княгиня Чарторыйская, как и графиня Валевская, была пламенной патриоткой «независимой» Речи Посполитой. У магнатов и шляхты, выдвигавших лозунг «независимости», всегда шла речь о зависимости Польши от их прихотей и интересов той державы, которая помогала их обеспечивать. Однако усердие графини в постели, способствовавшее обогащению и возвышению рода Чарторыйских, не могло отвратить русского министра от большой проблемы. Население белорусских и украинских земель, отошедшее к Польше в 1569 г. из Великого княжества Литовского по условиям Люблинской унии, было исконно русским и православным.

Эксплуатация белорусских и украинских крестьян (которых по закону, сохранявшемуся с XVI в., мог убивать любой шляхтич) не очень волновала Репнина. Но гонения на веру этих крестьян были возмутительны. Императрица Екатерина II, как урожденная немка, должна была особо почитать православие, чтобы усидеть на престоле. Прусскому королю Фридриху II возмутительными представлялись гонения на веру немцев-протестантов, издавна населявших Западную Пруссию, Померанию, Поморское, Мальборкское и Хелминское воеводства.

В Речи Посполитой православных и протестантов именовали диссидентами, инакомыслящими, лишая их прав, закрепленных за католиками. Правда, католики-крестьяне все равно считались «говорящим скотом» — быдлом, а горожане — людьми третьего сорта; но им, по крайней мере, не препятствовали ходить в храмы и следовать своему вероучению. Католическое духовенство и шляхта Речи Посполитой пытались задавить диссидентов силой, разрушая храмы, сдавая церкви в аренду евреям и творя множество зверств.

Ни Фридрих Великий, ни Екатерина Великая, полагая себя монархами просвещенными, средневековой дикости в зоне своего влияния не могли терпеть. Надежд на безвольного короля Станислава Августа было мало. Однако усилиями русских и прусских дипломатов вопрос о диссидентах был поставлен на рассмотрение. В1768 г. польский сейм под давлением Репнина принял закон о диссидентах, объявив свободу вероисповеданий. Обычно сейм никаких важных законов принимать не мог, ведь каждый шляхтич в нем имел право «вето» на все, что ему не нравится. Но Репнин арестовал четырех главных смутьянов, отправил их в Россию — и закон прошел.

Лишенные любимого права «liberum veto», позволявшего сохранять старые порядки, католические прелаты и шляхта возмутились. 29 февраля 1768 г. в местечке Бар на Подолии (в современной Винницкой области Украины) епископ Михаил Красиньский и адвокат Иосиф Пулавский с тремя сыновьями составили конфедерацию: законный союз против решений сейма, — и объявили Станислава Августа низложенным.

Это давало любому шляхтичу право воевать с королем и поддерживающими его русскими, не считаясь бунтовщиком. Пока шляхта формировала отряды, чтобы играть в войну, кормясь за счет реквизиций у населения и наживаясь грабежом диссидентов, конфендераты из Бара послали посольства в Турцию, Францию и Саксонию за помощью против России. А вдохновленная ими шляхта бросилась резать православных на Украине.

Казаки с благословения православного духовенства взялись за оружие. Колиивщина (укр. колiй — «свинобойца») воспламенила Подолье. Послушник обители в Мотронинском лесу Максим Железняк, получив благословение игумена, вынул из ларя саблю, с которой казачествовал в Запорожской Сечи. В апреле 1768 г. он двинулся с увеличивающимся по дороге отрядом на Умань. Восставшие взяли Смелу, Черкассы, Корсунь и Богуслав. Высланный против них отряд надворных казаков пана Потоцкого во главе с сотником Иваном Гонтой перешел на сторону единоверцев. Перепуганные паны толпами сбегались в Лисянку и Умань. Оба городка в начале июня были взяты казаками, а набившиеся в них тысячи поляков и евреев истреблены.

Железняк был провозглашен гетманом, Гонта — полковником Войска Запорожского, в которое стекались разгневанные казаки. Вскоре от барских конфедератов не осталось бы следа. Но Екатерине II народное восстание казалось более опасным, чем бунт шляхты. Русский бригадир М.Н. Кречетников двинул для подавления восстания войска, посланные под его командой на Подолье для борьбы с конфедератами.

Железняк говорил товарищам, что имеет грамоту Екатерины II, одобряющую его действия. Гонта верил в помощь православной России. Оба приветствовали командира донского казачьего полка Гурьева и хотели вместе с ним идти на конфедератов. На пиру у Гурьева 16 июня 1768 г. предводители восстания были схвачены. Их казаки, не верившие во враждебность россиян, сдались донцам в плен. Железняк с несколькими сподвижниками, как и он, российскими подданными, были сосланы в Сибирь. Гонту и 845 его товарищей с правобережной Украины русское командование выдало полякам. С Гонты в течение трех дней сдирали кожу, затем четвертовали. Его товарищи были замучены. Части разрубленного тела Гонты были прибиты к виселицам в 14-ти городах Украины, которую шляхта залила кровью.

Воспользовавшись услугами российских казаков и «успокоив» своих крепостных, конфедераты, которых Кречетников изгнал из Бара, ловко русских подставили. Отряд шляхты, уходя от преследования, заманил казаков в городок Балта (ныне райцентр Одесской области). Неведомо, кто устроил там резню, в которой пострадал местный гарнизон, и была ли сама резня (русская сторона обвинения в ней опровергала). Но городок, куда вслед за поляками влетели казаки, стоял на территории Османской империи, и находившиеся в нем солдаты были турецкими!

В это время конфедераты, а главное — Франция, подбивали турецкое правительство — Оттоманскую Порту — к войне против России. После обмена резкими нотами о событиях в Балте султан Мустафа 25 сентября 1678 г. начал против России войну. Он в европейском духе объявил, что заботится о независимости Польши. Но рассуждения историков, будто «турки заключили союз с польскими повстанцами», смехотворны. Действия России в Речи Посполитой, где кучка конфедератов бегала от войск Екатерины II, были для Оттоманской Порты поводом для завоевания украинских земель.

Конфедераты, силы которых в лучшие времена насчитывали до 5 тысяч человек, могли лишь беспокоить часть русских коммуникаций, проходивших через земли Речи Посполитой. И — дать султану повод «оказать им покровительство», объявив районы их действия турецким протекторатом. По предложению французского агента в Стамбуле Толея конфедераты, не преуспев в подкупе турок собранными в Польше драгоценностями, «уступили» Турции Волынь и Подолье в обмен на помощь против России.

Турецкие войска, численностью до 600 тысяч, развертывались к началу кампании 1769 г. на широком фронте. 50 тысяч было сосредоточено на Кавказе, 80 тысяч в Крыму, 400 тысяч в районе крепости Хотин (на современной Западной Украине). Россия, со всеми гарнизонами, имела 400 тысяч солдат, из которых могла использовать меньше половины. Полки спешно маршировали в Киев, в 1-ю армию князя Голицына (65 тысяч), для удара на Хотин; на р. Самару, во 2-ю армию Румянцева (до 43 тысяч), для прикрытия со стороны Крыма и устья Днепра; во вспомогательное войско генерала Олица (до 13 тысяч). Три отдельных корпуса посылались в Крым, на Северный Кавказ и в Грузию.

Информация о том, что турки собираются нанести удар на Варшаву, заставила Екатерину II направить дополнительные силы в Польшу. Под эту раздачу и угодил Суворов, мечтавший применить силы на настоящей войне и упорно просившийся если не в 1-ю, то хотя бы во 2-ю армию против турок.

Менее 10 тысяч человек — 4 пехотных и 2 кавалерийских полка — собирались под командой генерал-поручика Нумерса в районе Смоленска, чтобы весной 1769 г. двинуться в Речь Посполитую. Суворов, получив в ноябре 1768 г. приказ двинуть Суздальский полк в Смоленск, выступил 15 ноября. Пройти предстояло 927 километров. 15 декабря Александр Васильевич с гордостью написал своему другу Набокову из Смоленска: «Я с полком здесь, пришел сюда ровно в месяц. 896 верст» (П 3). Суворов до конца жизни гордился этим славным маршем и нередко приводил его в пример. Почему?

«Историки, — констатировал историк Анатоль Франс, — ленивы и нелюбопытны». Они ограничиваются рассуждениями об огромном переходе, совершенном с темпом более 30 км в день (если полк шел без остановок), прибавляя к ним сведения о распутице и поразительно малых потерях в людях.

«Дорога большей частью была худа, — писал Суворов, — так же, как и переправы через реки дурны и опасны. Убытка в людях мне стоит: трое оставленных на пути по госпиталям, один умер, один бежал. Ныне всего по полку больных и слабых одиннадцать человек. Впрочем, в полку люди и лошади здоровы и крепки настолько, что полк готов сей же час выступить в дальнейший и поспешнейший поход».

Предложите совершить пеший переход в 900 км по проселочным дорогам России элитным войскам — и вам наверняка ответят, что таких чудо-богатырей, как суворовские солдаты, уже не родит родная земля! Исторические реконструкторы, повторяющие походы предков, знают, что в «родной» липкой грязи кожаная обувь разваливается за неделю.

Непонятно, как Суворов сумел провести полк почти без потерь. И зачем он так гнал: в Смоленске суздальцы отстаивались целых 8 месяцев! Если не приводить цитату целиком (выделено мной): «896 верст, на колесах, дорога большей частью…» Т.е. полковник просто посадил солдат на подводы, и не без трудностей, связанных с распутицей и починкой переправ, привез к месту назначения. На подводах, даже вытаскивая их из грязи, можно делать и по 40 км в день, так что почти 7 дней из 30 суздальцы могли отдыхать на временных квартирах в населенных пунктах. Иными словами, это был невероятный по скорости и протяженности марш, совершенный, благодаря благоразумию командира, без переутомления войск!

Правда намного более лестна для командира полка, чем выдумка о сверхдальнем скоростном марше, для которого не было необходимости. Какое счастье, что Суворов сам все объяснил! Хотя писал он Набокову не для этого: он просил приятеля помочь с назначением на настоящую войну, хотя бы и без полка. «Пожалуй, — просил Александр Васильевич, — сделай мне эту милость, поскольку в твоей власти, и если не с полком, то вырви отсюда меня одного туда, где будет построже и поотличнее война!» (П 4). Но ни Набоков, служивший при Коллегии иностранных дел, ни отец — генерал-аншеф и сенатор, командир гвардейского полка, не могли помочь Суворову попасть в 1-ю или 2-ю армии, куда устремились, уповая на легкие победы над турками, массы офицеров, имеющих личные связи при дворе.

Вскоре всем, кто не имел представления о силах Османской империи, пришлось разочароваться. В марте 1769 г. Суворов радовался известию, что его старый начальник генерал Берг взял Азов; позже он провел экспедицию в Крым. Но 1-я армия князя Голицына дважды ходила к Хотину и отступала, неся потери от плохого питания, дурной воды и болезней. «Жалеть только остается, — сетовал в этой связи командующий 2-й армией П.А. Румянцев, — что время и труды всей нынешней кампании тратятся тщетно по устремлению на один объект, т.е. Хотин, всех сил, которые другим образом употребив, можно бы произвести было лучшие успехи»^{24}.

Турецкая армия тоже совершала множество бессмысленных маневров и перенапрягла силы больше российской. В ней начался бунт, и турки сами оставили Хотин. В сентябре, совершив поход в третий раз, генерал-аншеф Голицын его занял, чтобы тут же вновь отступить! Екатерина II отозвала героя Кунерсдорфа в Петербург, пожаловала чином фельдмаршала и наградила, но в армию не вернула. На его место она назначила сторонника решительных действий Румянцева, поручив 2-ю армию графу Панину. Петр Александрович Румянцев организовал преследование отходящего на зимние квартиры противника. Русские заняли Бухарест, выдвинув передовые отряды до Дуная. Однако кампания была уже завершена, и полководцы могли строить планы лишь на следующий, 1770 год.

Все это время строил планы и Суворов, мечтавший попасть на настоящую войну. 9 января 1769 г. он писал Набокову (П 4), что на свои письма графу Чернышеву (вице-президенту Военной коллегии) и князю Волконскому (назначенному полномочным министром в Польшу вместо Репнина) получил ответы «высокопарные». Хотя «превознесен я до небес, и только за скорый поход», писал Александр Васильевич, просьбы о командировании на турецкий фронт не удовлетворялись. Упорствуя, полковник просил Набокова передать Чернышеву и Волконскому новые письма (отсюда мы узнаем, какую роль играл невеликий посольский чиновник Набоков, способный передавать высоким адресатам письма, минуя военные инстанции).

Суворов в своих мечтах уже воевал с турками:

Для совершения подвигов надо было попасть на турецкую войну. «Сработай, сколько можешь, — просил Суворов друга, — чтоб меня отсюда поскорее и туда — чтоб уж хотя перепрыгнуть с одного света на другой (т.е. погибнуть. — Авт.), да уж не по пустому».

О своих занятиях в Смоленске Александр Васильевич сообщал игриво: «Здесь жить весьма весело. Нежный пол очень хорош, ласков — еще дадут пряслице в руки!» Самомнение генерала достойно уважения — не всякий мужчина его пропорций в 38-летнем возрасте уподобит себя Гераклу, которого посадила за прялку царица Омфала. Но смоленские девушки были сравнительно хороши. В письме 1768 г. из Старой Ладоги Александр Васильевич жаловался на беспокойство от «девиц престарелых», уверяя, что «сим светящимся невестам на выкуп их морщин» не дал бы и 10 тысяч руб. (П 2).

Риск для военной славы России был велик: преуспей одна из смоленских девиц в своих планах на Суворова, он мог воспользоваться указом 1762 г. «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» и выйти в отставку, не дослужив обязательных прежде 25 лет. На женитьбе Александра настаивал его отец. Последние годы жизни, оставаясь в звании сенатора, Василий Иванович провел на покое в Москве, где умер в 1775 г. Даже в отставке он сохранял авторитет, друзей и влияние в Петербурге. Возможно, именно из-за разногласий с отцом по поводу женитьбы Александр Васильевич не получил от него поддержки мольбам о переводе на турецкий фронт. Там могли убить, а смерть видного дворянина, не оставившего потомства, представлялась властям неприемлемой.

Но Суворову вовсе не требовалось выходить в отставку в связи со свадьбой. Женитьба для офицера в чине полковника была в то время почти обязательной. «Полковница» была «матерью полка», помогавшей мужу в его непростой службе. Суворов был знаком со многими военными семьями и должен был понимать, что воспитанная девушка не помешает его увлечению армией. Приходится признать, что застенчивому с дамами Суворову в серьезных отношениях (а других он не признавал) просто не везло.

Общение с девицами в Смоленске не могло его отвлечь от обучения Суздальского полка. Командующий сведенными в Смоленской губернии войсками генерал-поручик Нумере был им настолько доволен, что 15 мая 1769 г., через полгода после прибытия Суворова, поручил ему, помимо суздальцев, Смоленский и Нижегородский пехотные полки (Д 1.28). Став бригадиром, Александр Васильевич занимался их подготовкой меньше двух месяцев. В июле войска Нумерса сосредоточились в Минске. В начале августа 1769 г., по слухам о приближении конфедератов к Варшаве, они получили приказ на марш в Польшу.

Суворов возглавил авангард в составе Суздальского полка и двух эскадронов драгун Воронежского и Владимирского полков. Бригадир понимал, что его надежды принять участие в настоящей войне удаляются, но не терял надежды заслужить эту честь энергичными действиями в Польше. Он прекрасно организовал марш. Отряд двигался двумя колоннами: маршрут одной составил 600, другой — 650 км. «Марш был кончен ровно в две недели, — рапортовал бригадир, — без умерших и больных, с подмогой обывательских подвод» (ДI. 2. С. 167), — т.е. наемных телег, на которые он посадил солдат.

В августе 1769 г. положение конфедератов, стремившихся заслужить расположение турок бесчинствами в Польше, изменилось: явился Суворов.

В ночь с 20 на 21 августа 1769 г. Суворов явился в варшавскую штаб-квартиру командующего русскими войсками в Речи Посполитой. Генерал-поручик Ганс фон Веймарн (из лифляндских немцев) приказал ему проверить сведения, что к Варшаве по суше и по р. Висле приближается 8 тысяч конфедератов. Поставив 2 роты суздальцев на караул при русском посольском дворе, и две — на охране предместья Варшавы Праги, Александр Васильевич устремился на поиск неприятеля.

Для «дела» с бунтовщиками он взял гренадерскую и мушкетерскую роты Суздальского полка (с одним орудием при каждой), эскадрон драгун и казачью сотню. Двигаясь «без отдыха», русские спугнули на р. Западный Буг отряд, занимавшийся грабежом населения и вербовкой конфедератов. Паны бежали «стремглав», так что на Висле Суворов застиг лишь несколько человек, пытавшихся уничтожить паромы. Бригадир переправился на левый берег и обследовал его прежде, чем вернуться в Варшаву 23 августа (ДI. 31).

Противник испарился. Суворов скучал. Но вскоре в штаб Веймарна поступили рапорты о появлении крупных сил конфедератов далеко на востоке, под Брестом. В их войске под командой братьев Пулавских (сыновей основателя конфедерации) объединились 7 маршалков (командиров земельных ополчений, в числе которых бригадир считал и полковников). Войско довольно профессионально отбирало у населения деньги и продовольствие под руководством кригс-комиссара Лопатинского. Тем временем русские отряды шли на Пулавских со всех сторон.

Замечательные силачи и наездники, ловко управлявшиеся с саблей и пистолетом, Казимир и Франц Ксаверий Пулавские были кумирами шляхты. Где бы они ни появлялись: в Львове, Замостье или окрестностях Бреста, — горели дворы обывателей, не поспешивших отдать все, что «причиталось» конфедерации, а шляхта «гуляла». Местные паны давали в честь братьев пиры, на которых хвастались изрубить русских; часть таких «храбрецов» вступала в конницу Пулавских, скакавшую на новое место грабежей и разгула.

В бой с регулярной армией «отважные витязи» старались не вступать. Из Львова, где Пулавские успели сжечь несколько улиц, их выгнал слабый русский гарнизон. От Замостья до Люблина и Бреста 8-тысячное воинство панов бежало от одного Каргопольского карабинерского полка. Конные карабинеры, с 1763 г. сменявшие в русской армии драгун и конных гренадер, не имели защитного вооружения. Вместо шлема и кирасы они носили синие суконные кафтаны с красными отворотами и лацканами. Они сражались длинным тяжелым палашом, эффективным при атаке сомкнутым строем, имели при седле пистолет и на перевязи укороченную конную фузею — карабин. Угнаться за шляхтой кавалеристам на крупных строевых конях было трудно.

Карл Август фон Ренне, лишь 3 июня 1769 г. произведенный в полковники и получивший под команду славный Каргопольский полк[35], упорно шел по следам Пулавских, отмеченных пожарищами. При всем уважении к родовитому дворянству, фон Ренне не считал, что для разгона 8 тысяч шляхты необходим целый полк (1,5 тысячи всадников). Эскадрон каргопольцев под командой ротмистра Миллера гнал от Каменца-Подольского через Буг воинство Каэтана Сапеги. Ренне с частью полка двигался к Влодаве. Лишь 50 карабинер графа Кастели вцепились в хвост пулавчиков, используя для разведки 30 казаков.

31 августа Суворов с семью сотнями солдат ускоренным маршем прибыл из Варшавы в Брест. На последнем переходе его бойцы одолели за 35 часов 75 верст (как мы теперь понимаем — на колесах). Александр Васильевич беспокоился за город, остававшийся без защиты. Поставив в Бресте сильный гарнизон, бригадир устремился на поиск неприятеля с ротой суздальских гренадер — штатно 165, реально 125 человек (Д I. 36), — 36-ю драгунами (капральством), примерно капральством суздальских егерей и двумя пушками (при них состоял сержант с 15 канонирами и фузелерами). По дороге на Кобрин, куда, по данным разведки, двигались Пулавские, Суворов встретил ротмистра Кастели. Граф, накануне порубивший панский арьергард и взявший 20 пленных, присоединился к поисковой партии.

В полдень 2 сентября главные силы Пулавских были обнаружены в лесах у деревни Орехово. Конфедераты укрылись на обширной поляне среди болот. «Вообразите деревню Орехов — своего рода цитадель, — писал Суворов Набокову, — фланги прикрыты болотистыми лесами, тыл большим прудом, а фронт длинным дефиле (здесь — препятствием в виде промоины в болоте. — Авт.), через которое перекинуты три моста. Последний, длиннее прочих, шел через болото и защищался пушкой на огневой позиции на холме. Этот проход защищали пять маршалков. Сей мост сделался для нас Рубиконом» (П 5).

Бригадир не сомневался в превосходстве своих сил. По его оценке, конной шляхты было 2000–2500 (остальные, видимо, разбежались) — не много против 320 русских. Правда, 30 казаков можно было не считать; по словам Суворова, их «не было» на поле боя: «казаки плохи, едва видел ли их одного» (Д I. 35. Ср. 34). Но 290 солдат было довольно для разгона бунтовской шайки с кучей маршалков, полковников, региментарей, комендантов, кавалеров самостийно возложенных на себя орденов и прочих «панцирных товарищей».

Пулавские надеялись лишь не подпустить к себе русских, обороняя дефиле. Шляхта, особенно местная литовская, хотя и присоединялась к конфедератам, не горела желанием воевать. Полковника Пинского полка Лерзака и его подполковника Орешка Казимир Пулавский даже «велел задержать», т.к. они «колебались в обороне». Однако сражаться полякам пришлось, ведь они сами загнали себя в «выгодное место», с которого нелегко было убежать: их «позиция на поле была заперта болотом на правом крыле, спина — озером, на левом крыле были густейшие леса и также болотисто».

Надежда Пулавских была не пропустить русских через идущую по болоту гать. Здесь «они защищались храбро в трехчасовой перестрелке». Стрельба была неэффективной. Суворов решил прорваться через гать, двинув вперед гренадер. Две его пушки под командой квартирмейстера Васильева пушкари катили в боевых порядках роты. «Скорость нашей атаки, — рапортовал бригадир, — была чрезвычайная», что спасло множество жизней. «Пулавских ядра брали у меня целые ряды; однако, помощью Божией, я с ранеными убытка считаю человек до десяти». По точному подсчету убито было 5 человек и 9 лошадей, ранено 11 человек (ДI. 36).

Особенно доставалось от прицельной стрельбы офицерам: «У моих пехотных офицеров, — рапортовал Суворов, — много перестреляно лошадей». «Гренадеры, под их храбрым предводителем господином поручиком Сахаровым, шли колонной впереди и, перейдя третий длинный, лежащий через болото мост, защищаемы были егерями с обоих крыльев, и вкупе с карабинерами весьма достойного и храброго господина Кастели, очистя леса… бросились на штыках, как и карабинеры подлинно на палашах, на всю Пулавских силу и все сшибли Пулавских».

Ворвавшись на поляну, гренадеры развернули колонну и образовали центр фронта, построившись в обычные три линии. Новым видом пехоты были учрежденные в русской армии в 1765 г. егеря: самые меткие стрелки, способные сражаться на пересеченной местности в рассыпном строе и в предписанных им двух линиях. Егеря прикрыли фланги строя гренадер. На фланги пристроились и 50 карабинер.

Обозрев, как перед ними образуется небольшой строй русских, паны осмелели «и даже вознамерились сами двинуться вперед, дабы меня атаковать и окружить… В этом-то месте, — рассказывал Суворов Набокову, — стремительно атаковал я их тремя небольшими отрядами с флангов и в центр, штыком и саблей. Они худо сопротивлялись, не поев и оставаясь в деле более 4 часов. Тут-то и пришел бы им конец: либо всех их поубивали бы, либо они сдались бы, либо в пруду потонули, но малая часть моих войск, все сплошь пехота, их спасла. Я кончил дело».

Из того, как Суворов пишет, что паны оставались голодными и утомились, можно заключить, что русские в ходе трехчасовой перестрелки сменялись и успели поесть. В любом случае кавалерийская атака, которой шляхта на протяжении веков сметала с поля боя всех противников, не удалась. Доблесть неустрашимой шляхты осталась в глубоком прошлом. Русские атаковали холодным оружием сами, причем главный удар по кавалерии наносила пехота! Суворов еще в 1771 г. в письме Веймарну вспоминал, как суздальские гренадеры «рвали штыками конницу под Ореховом»(Д I.243). «Суздальского (полка) сержант Климов в атаке убил один трех человек; хотя все прочее войско с храбростью, достойной российского имени, поступало» (Д I. 35).

Полководец жалел, что пехоты было мало для полного разгрома противника, в мечущихся толпах которого солдаты рисковали застрять. В ходе боя бригадир даже не мог брать пленных — их некому было охранять. «В сражении, поскольку людей у меня весьма мало, не велел никому давать пардону (пощады. — Авт.). Таким образом, не знаю двести, не знаю триста, перерублено, переколото и перестреляно… Их столько против меня было много, что я, наконец, принужден был гранатою деревню зажечь. Тут-то они и побежали».

Пушкари, хотя у «пушечного ящика одно колесо подбито было», задержались на переправе ненадолго и вскоре смогли поддержать атаку огнем. Они зажгли деревню, но на этом не успокоились: «артиллерия ускакала наперед», чтобы достреливать бегущих поляков. Тем временем «драгуны отрезали их хвост», захватив до сорока пленных, включая несколько командиров, «и смелый молодой Пулавский был от смерти у господина Кастели на четырех шагах». Когда Суворов писал рапорт, он еще не знал, что кто-то из карабинер на скаку достал Франца Ксаверия Пулавского метким выстрелом. Получив смертельную рану, 23-летний юноша на другой день умер, став жертвой политиканства своего отца…

Суворов «гнался еще за ними с человеками десятью кавалеристов с полмили, встретил Пулавских на поле, где они было опять построились». Но психологически противник был сломлен. При виде маленького бригадира с десятком всадников отряд из нескольких сот сабель бросился наутек.

Остановив бой, Суворов приказал похоронить убитых и собрать раненых: «Здесь пропасть раненых, и я сам с умирающими». Он жалел, что «много неприятельских смертельно раненных оставлено на месте сражения… собрать их было тяжело», ибо поле боя занимало до 1,6 км[36]. Пулавские уходили, и обследовать заросшее высокой травой пространство русские не могли. Оставив поле, на котором грудами валялись трупы панов и их прекрасных лошадей, бригадир организовал погоню.

Но его опередил полковник Ренне, до этого неспешно бивший «с карабинерами, казаками, четырьмя пушками и дввумястами человек пехоты» арьергарды конфедератов и взявший «около восьмидесят человек в полон». Казимир Пулавский в бегстве забыл о разведке и вывел войско, к которому присоединились силы, стоявшие в других деревнях, прямо на Ренне. 3 сентября Суворов рапортовал Веймарну, что «разбитые пулавцы упали отсюда на Владаву, где их в те же 24 часа господин полковник Ренне встретил и еще разбил, отнял всю их артиллерию, три пушки и довольно обозов. Здесь они почти столько же людей потеряли, сколько под Ореховом» (ДI. 32, 33).

Попытка конфедератов взорвать Литву провалилась. Район Бреста был очищен от поляков. Примкнувшие к ним литовские паны разбежались по домам. 12 сентября Суворов доложил: «По разбитии пулавцов под Ореховом вся провинция чиста» (Д I. 38). И до этого весь вред, который наносили России шайки конфедератов, сводился к нападениям на курьеров. Но Суворов и к таким потерям относился отрицательно. Когда у него были изрублены, оставшись едва живыми, сержант и мушкетер, а другой мушкетер, посланный к Нумерсу, «разграблен», он стал посылать донесения через «шпионов». По делу о грабеже было назначено следствие над четырьмя панами, так что повторять их «подвиг» в Литве стало неповадно.

В отличие от поляков, подчиненные Суворову войска реквизициями не занимались. Грабежи преследовались как уголовные преступления. Русские за все платили деньгами из полковой рационной казны, в крайнем случае брали в долг с выплатой наличных по квитанциям. На выдачу квитанций (как государственных обязательств) требовалось разрешение командующего. «Ваше высокопревосходительство, — писал Суворов Веймарну из Бреста 6 сентября, — не изволите ли приказать с городков: Бредулина, Потоцкого, отсюда три мили, под квитанции брать провиант и фураж… ибо три тысячи (рублей), что взяты в феврале в Смоленске, у пехоты все изошли» (Д I. 34).

Щепетильность русских в отношении чужого имущества настолько контрастировала с поведением конфедератов, что набег Пулавских принес обратный их намерениям результат. Вместо того, чтобы «поджечь Литву», он способствовал тому, что конфедерация здесь не получала поддержки.

Командование оценило действия Суворова под Брестом. Его представления на отличившихся офицеров были утверждены, причем сержант Климов был «преимущественно перед прочими» произведен в прапорщики. «Отменная храбрость, расторопность и хорошая резолюция господина бригадира Суворова» была отмечена в благодарности от Государственной военной коллегии 21 октября 1769 г. (ДI. 50), а также при производстве Александра Васильевича в генерал-майоры 1 января 1770 г. К этому времени его бригада занималась хлопотным, но благодарным делом: защищала от панов-разбойников обширный район Польши с центром в Люблине.

14 сентября 1769 г. в Бресте, получив приказ на передислокацию, Суворов подтвердил: «Мне здесь делать нечего… Здешняя провинция вовсе очищена», — и ночью выступил в поход. 17 сентября его отряд вошел в г. Люблин — центр обширного Люблинского воеводства, лежавшего на рубежах польских, белорусских, западно-украинских и австрийских земель. К северу от Люблина, примерно на равном расстоянии от него, находились г. Брест (восточнее) и Варшава (западнее); к югу — Львов на востоке и Краков на западе.

Спокойствие района было особо желательно ввиду того, что по его восточным рубежам проходила важнейшая операционная линия Главной русской армии в предстоящей кампании против турок, которую уже начал планировать П.А. Румянцев со своими единомышленниками. В Варшаве таким был полномочный министр России князь Михаил Никитич Волконский: боевой генерал, хорошо знакомый с Польшей и сложностями ее умиротворения. Именно он, помня Суворова по Семилетней войне, приказал Веймарну направить Александра Васильевича в Люблин.

Задача, поставленная перед Суворовым, казалась невыполнимой. Протянувшиеся на сотни верст леса и болота, непроезжие дороги, замки шляхты и укрепленные католические монастыри создавали идеальные условия для действий конфедератов. Австрийская граница, непроницаемая для русских войск, скрывала за собой места сосредоточения и обеспечения повстанческих отрядов. Венский кабинет делал все, чтобы усложнить положение «союзной» России в турецкой войне.

Местная администрация и значительная часть шляхты была лояльна королю, но, как принято в Польше, не упускала случая навредить русским, своей победоносностью и добротой вызывавшим раздражение, переходящее в черную зависть, от которой недалеко до ненависти. Пан или ксендз, угощавший русских кофе, мог быть шпионом или просто из вредности передать конфедератам подслушанный за столом разговор. А мог, проводив гостей, вооружиться и ускакать к партизанам, чтобы совершить диверсию.

Ситуация была похожа на Афганистан второй половины XX — начала XXI в., с той разницей, что религиозные фанатики из польской шляхты говорили по-французски, а вдохновлявшие их ксендзы вместо арабского использовали латынь. Единственным — и стратегически важным — отличием было отсутствие у движения конфедератов народной поддержки. Паны и ксендзы разумно отказались от мысли вооружать простонародье, понимая, что оружие обернется на них самих.

«Салонная» партизанщина, главной движущей силой которой выступали истеричные шляхтянки, за танцами и бокалом вина подбивавшие панов совершать «подвиги» за веру и «шляхетные вольности», казалась неискоренимой ввиду отсутствия у русских серьезных военных сил и присутствия у них сословной солидарности с повстанцами: в сущности милыми, культурными людьми, с которыми приятно было танцевать и говорить по-французски.

Только такие «звери», как полковник сербских гусар Древиц, немец, не удосужившийся за годы службы выучить русский язык, могли всерьез гневаться на конфедерата, который, будучи раз пойманным и разоруженным, в нарушение «честного слова» не воевать попадался с оружием вновь. Неизвестно, правдив ли записанный позже, в середине 1790-х гг. слух о том, что Древиц даже рубил таким клятвопреступникам кисти рук[37]. Однако Суворов писал о Древице в большом раздражении, считая его варварское поведение позором для русской армии (Д I. 106).

Александр Васильевич ограничивался тем, что, отобрав у конфедератов огнестрельное оружие, отпускал их по домам на конях и с саблями, взяв подписку больше не грабить и не выступать против русских; при этом после наступления мира оружие и амуницию обещал вернуть (Д I. 83). Утомившись разоружать одних и тех же панов, он потребовал брать у них не только личную подписку, но и письменное поручительство из ближайшего монастыря, грозя наказать поручителя штрафом, если его духовный сын вновь нарушит слово (Д I. 117). Удар «по карману» был, по мнению Суворова, высшей мерой наказания для этих милых людей, коли шляхта мало ценила свою честь.

Для контроля огромной территории Александр Васильевич имел 3–3,5 тысячи солдат разных полков: линейный батальон и команду егерей Суздальского, две роты Нашебургского и роту Казанского, 5 эскадронов 5-го кирасирского, по 2 — Владимирского и Воронежского, 1 — Санкт-Петербургского карабинерского, плюс 170 недисциплинированных казаков, постоянно создававших ему головную боль. В приданной Суворову артиллерии было 2 единорога и 16 пушек (Д I.107).

Умиротворить этими силами воеводство, используя систему постов, как планировалось в Варшаве, было нельзя (Д I.42). Конечно, Суворов не думал, что шляхта, даже в значительном числе, способна нападать на солдат. Реляции отдельных командиров о якобы бывших сражениях с конфедератами возмущали Александра Васильевича до глубины души. «Какая такая важная диспозиция с бунтовщиками? — писал он Веймарну. — Только поспешность, устремление и обретение их… должно не поражать их, но топтать и раздавлять… с праведным желанием окончания здешних беспокойств!» (Д I.106).

Его собственные офицеры готовы были атаковать обнаруженного неприятеля с ничтожными силами. Суворов, с одной стороны, предостерегал от этого: «ибо по должности моей я, как за храбрые совокупленные воинским искусством дела похвалять и высшему генералитету рекомендовать не примину, так и за неосторожности, от которых бывает неудачливый конец, впредь взыскивать буду». С другой — в том же приказе командирам отрядов и постов о «надлежащей воинской осторожности» от 7 февраля 1770 г. намекал, что это не его тактика: «Господин генерал-порутчик фон Веймарн мне прописывает, чтоб малых партий не посылать, о чем и я напоминаю» (ДI. 73).

Когда командир поста в Пулавах капитан Суздальского полка Набоков, выступив 15 января 1770 г. в поиск за Вислу, с 30 бойцами атаковали отряд в 150 сабель в местечке Коженицы, а после разогнал еще 60 конфедератов и взял их обоз, Александр Васильевич грудью защищал своих орлов от выговора. «Они рекогносцировали, — писал Суворов начальству, т.е. были в разведке, — а что так дерзновенны — я один тому виновен. Как в Ладоге, так уже и под Смоленском, зимой и летом, я их приучал смелой нападотельной тактике» (выделено мной. — Авт.). «Покорно прошу простить мою вольность! — заключает Суворов. — А в награждение того, изволите прочесть Набокова рапорт, вместо сказочки из 10(0) 1 ночи» (А 1.66).

Отчет Набокова о бое против конфедератов, окопавшихся вокруг корчмы, способен был развлечь отягощенного заботами командующего. Суворов в новом рапорте рассказал в другом «правильном» бое пулавского отряда, когда 80 солдат с легкой пушкой устроили сражение с настигнутой ими в лесу конницей пана Неведомского. «Офицеры, построив пехоту, егерей и конницу поставив на крыльях, выстрелив из пушки картечью, пошли на штыках… грудь на грудь, Неведомского партию сломили и при том случае его самого штыком, во фронте на лошади сидящего, и около его несколько шляхтичей и других возмутителей закололи. Мятежники начали ретироваться, наша конница и егери их крылья сжимали; побежали они в такой густой лес, что и пехотою пройти трудно. Гренадеры за ними шли на штыках, мушкетеры закрьиись в резерве с пушкою, казаки и драгуны поступали с совершенно отличной неустрашимостию и отдохнуть им не дали. Офицеры, со своей командой преследуя, гнали их более мили и били наповал, раздробляя сию партию в мелкие части, доколе оных никого видеть не стало». Солдаты вернулись на свой пост благополучно (Д I.65).

Благодаря «смелой нападательной тактике» система постов Суворова решала две задачи: охрану населения Люблинского воеводства от грабежей и «рассеяние» шаек конфедератов. Правилом было ни на мгновение не оставлять без солдат ни одного поста, «потому что как земля чрез них в беспечности, так и они в междоусобной обороне состоят». Систему взаимной поддержки постов Суворов описал в Наставлении постовым командирам в июле 1770 г. (Д I.132). Впрочем, поддержка была необходимой «иногда в случае», т.к. каждый пост имел достаточно сил для поражения неприятеля.

В Наставлении изложена концепция действий армии в условиях антитеррористической операции на чужой, но дружественной территории. Осторожность, дисциплина, укрепление поста окопами сочетались с требованием «иметь частые о возмутителях разведывания», в т.ч. через агентуру среди местных жителей. Разведке Суворов уделял огромное внимание, привлекая к ней местных должностных лиц, которые обязаны были докладывать о любой угрозе мирной жизни в их владениях. Отсутствие ежедневного сообщения от чиновника само было информацией. Для передачи сообщений на посты генерал приказал иметь наготове лошадей, а в донесениях указывать время отправки и время обнаружения конфедератов.

Силам порядка были равно полезны платные шпионы и бесплатные болтуны. Первых экономный Александр Васильевич не любил, особенно лиц из католического духовенства, интриговавших на обе стороны по своим соображениям. Он «ни иезуитов, ниже иных монахов в вестовщики не принимал, о чем, однако тайно, на посты… подтвердил. Но и иных того рода, — добавил генерал, — не жалую». Готовая за деньги на все шляхта, разъезжая из замка в замок, распивая кофе и играя в азартные игры, собирала не информацию, а непроверенные слухи. «Сверх того они дороговаты, чего ради и на постах нынешней моей команды их также не весьма любят».

В то же время шпионы и слухи, благодаря которым Суворов знал состав отрядов и планы конфедератов по всей речи Посполитой, были «несказанно и беспрестанно нужны». Из слухов острый ум генерала мог составлять четкую картину событий. Докладывать Суворов приказывал все новости, «сколько бы такие шпионские повести невероятны не были» (Д I.176).

Особенностью Польши являлась небрежность с секретами, которые выбалтывались, чтобы показать собственную значительность. Первоклассную информацию было просто собрать в корчме: «Проезжих людей везде пропасть, бывают люди разумные», знающие много, так «как по вольности польской… ничего тайного нет». Бесплатный информатор бывает «лучше пьяного шпиона, которой для денег и веревки возвещает что угодно». Больше всего помогают русским «сами усердные нам обыватели, обремененные их (конфедератов) грабежами, разоренные шляхтичи, сидящие спокойно дома» (Д I, 245).

Веревка плакала по шпионам, но человеколюбивый Суворов отступал от правила их вешать. Вот пример из его письма от 16 июня 1770 г.: «Рапорт г(осподина) капитана Голешева, где он упоминает, что при его деле в Соли запретил пехоте раненых убивать, которые потом ушли, и о шпионе иудее с его допросом также извольте отправить в рапортах генералу-порутчику (Веймарну. — Авт.). Отправленного же шпиона содержать в Люблине впредь до резолюции от генерала-порутчика, или лучше, избегая затруднения, прикажите при публикации в Люблине городскому кату (палачу. — Авт.) ошельмовать, положить клейма, отрезать уши; буде же таких клейм нет, то довольно, что и уши отрезать и выгнать из города метлами. А лутче всего прикажите его только высечь как-нибудь кнутом, ибо сие почеловечнее» (Д I.123).

По польскому закону, если дать делу ход, шпиона пришлось бы повесить, а благодаря Суворову ему выпал шанс унести ноги, отделавшись высеченной для острастки спиной. К весне 1771 г. Александр Васильевич стал еще мягче. «У бунтовщиков шпионы только на том основании, что просто доносят, где мы обращаемся, — писал он Веймарну в контексте мыслей о начале наступательной войны против конфедератов. — Их столько много, что когда их изловят, я их, выспрося, отпускаю домой» (Д I.245).

Бороться со шпионами, учитывая, что смертная казнь русским законом была запрещена, а шляхта не могла подвергаться телесным наказаниям, оказалось трудно. Но «информационный шум», который они создавали, снижал значение добытой шпионами информации о русских войсках. Иное дело — прямые данные, которые конфедераты могли получить из перехватываемых военных депеш и частных писем.

15 июля 1770 г., вспомнив уроки отца (специалиста по перлюстрации), Александр Васильевич приказал «люблинскому коменданту… при приходе и отправлении почты быть на почтовом дворе всегда самому, и для просматривания писем определить себе нарочный час, и все сомнительные распечатывать, читать и приносить старшему командующему в Люблине (Суворову. — Авт.), которому с ними поступать по его благоусмотрению. Это делать и всем прочим на постах комендантам благопорядочно».

Раз «возмутители часто схватывают почтальонов и тем в наши таинства проникают, то с сего времени весьма запрещаю: господам офицерам и прочим в их письмах ни о малейших обстоятельствах нынешних мятежей не упоминать; в предосторожность же сию все такие честные письма представлять прежде открытыми главным на постах или комендантам, в коих власти уже состоять будет, отправлять их или нет» (Д I.121).

Контрразведка была делом важным, однако для русской стороны главным было осмысление данных о конфедератах. Генерал требовал от офицеров инициативы в сборе и истолковании информации, которую они докладывают в Люблин. «Командиры, — писан он, — должны сами видеть вдалеке, без зрительной трубки», и «перед вашим вышним (начальником) быть остроумнее не только в сведениях, но и в догадках». Александр Васильевич сердился за представление неверных данных и выводов, но не наказывал за них, а требовал от офицеров впредь быть умнее.

Догадки и оценки сведений на постах помогали Суворову верно понимать информацию. Впоследствии он развил эту концепцию в приказе по войскам Крымского и Кубанского корпусов от 16 мая 1778 г.: «Корпусному командиру и между собой господам бригадным и прочим начальникам, при сообщении известий… описывать в них возможное предвидение: и по последствиям настоящего, и в будущем приличную прозрачность, с военными (и) с политическими краткими рассуждениями, для предпобеждения оных, — как способнейшим к тому местным пребыванием, нежели тем, кому сообщает… Иначе от того рождаются замешательства лишними предосторожностями и беспокойства, иногда напрасные, передвижением… войск. Лучше поэтому объяснять всякое известие, вообразительно его назнача справедливым, сомнительным или ложным, невзирая на то, что дальнейшим проницанием кажущееся ложным превратится в истинное, а и справедливое — в ложное или сомнительное. Поэтому каждому… подавать свои мысли с рассуждениями смело, означая по случаю примерное число противников и их вооружения. Получающий их берет с того свои исправные меры» (Д 11.42. С. 63).

На самостоятельной оценке офицерами информации, необходимой для «предпобеждения» — упреждения неприятеля, Суворов строил систему действий против конфедератов, от постов до Люблинского отряда, бросавшегося за самыми крупными партиями неприятелей, и до командования русской армией в Речи Посполитой. Веймарну догадки, оценки и предложения, которыми засыпал его командующий округом, были не по душе. Но Александр Васильевич уже сформировал свое отношение к обдуманной информации «снизу» как основе правильных военных действий и не отступал от него.

Осторожность, которую культивировал Веймарн, и информированность были в глазах Суворова почти синонимами. Во втором пункте Наставления постовым командирам 1770 г. он требует посылать для удара по возмутителям сильные партии, не дальше суточного перехода от поста, «и то с весьма добрым о неприятельских предприятиях и силах известием, давая о своих намерениях ближайшим постам и сюда знать», чтобы при необходимости вовремя получить поддержку.

От точности данных зависело решение об ударе на противника себе «подсилу», чтобы избежать потерь. А «если в случае, от чего Боже сохрани, несчастием в ударении урон людям последует, то с таковым постовым командиром за неосторожность и безрассудный удар на неприятеля поступлено будет по силе воинских законов».

Третьим пунктом Наставления было требование «на постах и в проходах чрез деревни и местечки обывателям ни малейших обид не чинить и безденежно ничего не брать», а подчиненных «содержать в дисциплине, однако, чтоб положенным всем, так и лошади фуражом, довольствованы были, (и) без крайней нужды не изнурять и не отягощать».

Наконец, Суворов четко определял, что является для солдат законной добычей. «Лошадей, в добычу от возмутителей получаемых, годных — определять в службу, давая тем, кто их возьмет, некоторую плату (на их содержание), ружейные же и амуничные вещи стараться в пользу службы употреблять. Что же касается того, что когда возмутителей разобьют и у них в добычу деньги или вещи взяты будут, то нет нужды рассматривать, откуда те деньги получены, но следует с теми вещами и деньгами, поступая по содержанию 111-го и 112-го воинского артикулов, разделять оные по всей команде; разве бы отнятые деньги принадлежали их казне, в таком случае поступать по толкованию 112-го артикула. Сие исполнять, как и указом Государственной Военной коллегии повелевается»[38].

Мысль, что Суворов в Наставлении постовым командирам разрешает грабеж, уподобляя солдат «возмутителям», следует отбросить. Русским было разрешено пользоваться имуществом противников, побежденных с оружием в руках, в то время как конфедераты грабили население. Мирным людям не было легче от того, что грабеж мятежники осуществляли под видом «реквизиций», которые генерал запрещал, предписывая «безденежно ничего не брать, опасаясь строго по силе законов взыскания».

Суворова возмущало, что шляхтичи продолжали грабить, даже покинув конфедерацию, «совсем разоряя диссидентские деревни… (и) не только деревни, но их церкви, не оставляя ни окон, ни лавок, также сбирая с них самовластно деньги, провиант и фураж» (Д I.178. Ср. 51). Не только диссиденты, но и католики, в том числе шляхтичи, не были защищены от произвола и даже убийства ничем, кроме русского штыка.

По случаям грабежей, которые случались в русских войсках, командование возбуждало уголовные дела. Особенно грешили казаки, которые довели Александра Васильевича до угрозы самого сурового в русской армии наказания шпицрутенами: толстыми прутьями, которые еще и вымачивались в соленой воде. Прогон сквозь строй, где товарищи наносили виновному от 100 до нескольких тысяч ударов шпицрутеном, как минимум отправлял несчастного в лазарет.

Обычно Суворов этого наказания даже не упоминал, но 24 июня 1770 г. сорвался и написал на все посты: «Доходят до меня жалобы, что казаки новоприбывшие чинят обывателям обиды и грабежи. Для чего им строго запрещается, чтоб отнюдь никто обывателям обид не чинил, что им на всех постах постовым командирам подтвердить. Если впредь услышаны будут какие жалобы, то виновные жестоко будут штрафованы шпицрутеном. А будучи в сражении, с лошадей для грабежа отнюдь не слезать» (Д I.127).

С возможным «лихоимством» был связан запрет поисковым командам останавливаться на панских дворах, откуда информация об отряде могла дойти до мятежников. «Вообще от шляхтичей, так и от протчих, никаких приманок не принимать… и бунтовщикам похлебства не чинить, под взысканием на господах постовых командирах. Сие строгое напоминание чиня, рекомендую трудолюбие, неутомленность и покорность всюду, ибо и Веденяпин не от чего иного сокрушение претерпел, как от его роскошных нравов» (Д I.120).

Разложение оккупационных войск (хорошо знакомое моим современникам по Афганистану) затронуло силы Суворова в упомянутом им поразительном случае с отрядом поручика Владимирского драгунского полка Веденяпина. Этот офицер, пишет Александр Васильевич, «к несчастью мне из Главной армии попался», — т.е. был прикомандирован из войск Румянцева, в которые пламенно мечтали попасть все храбрые офицеры! Уже это должно было Суворова насторожить. Но Александр Васильевич, располагая малыми силами, 28 сентября 1769 г. поставил Веденяпина с командой из 67 драгун на пост в местечке Красностав. Хотя формально Веденяпин подчинялся полковнику Траубенбергу, а не Суворову (Д I.45), тот усилил его пост солдатами Суздальского полка и взял на себя ответственность за него.

Поручик неплохо показал себя в деле, но 4 июня 1770 г. совершил самое страшное в глазах Суворова преступление: опозорил русское оружие поражением. Он «безрассудно и беспорядочно вступил в дело с мятежниками, разорил малолюдный эскадрон, погубил наших около пятидесяти человек и потерял одну чугунную пушку». Дело было так.

Узнав о вторжении в Люблинский район отряда мятежников, поручик с отрядом в 70 драгун, мушкетер и артиллеристов с пушкой бросился ему наперерез и занял местечко Фрамполь. «В это местечко, — с гневом пишет Суворов, — вступил он того 4-го числа около полудня столь нерадиво, что возмутители, шедшие другой дорогой, близко от него, его усмотрели. Они были под командой их полковника Новицкого в числе меньше 300 коней, и можно ли поверить, чтоб Веденяпин с семидесятью человеками и пушкой их не разбил в мгновение ока! — Тем, которые от капитана Голяшева бежали и также почти капитана Дитмарна испугались!»

Капитан Голяшев уже заставил полковника Новицкого изменить маршрут и гнался за ним. Поразив конфедератов в деревне Старые Соли, он послал к Фрамполю в помощь Веденяпину капитана Китаева. Капитан Суздальского полка Дитмарн, по словам Суворова, стал портиться с момента, как полком (с 5 января 1770 г.) начал командовать полковник Штакельберг. Он не только «забыл» посылать отчеты об обстановке Суворову, но и сам не знал, в каких силах противник и что делают отряды с соседних постов. Он вообще полагал, что ловит восьмерых мятежников! «Удивительно, — писал Суворов, — что наш бывший исправный Дитмарн с десятью казаками вместо восьми мятежников наезжает на всю их большую шайку и… что о их множестве не уведомлен, не знает, откуда возмутители зашли, как с ними Голяшев… от него… миль от восьми до девяти дерется». Дитмарн получил от Суворова выговор, хотя он с десятью конниками прогнал всю шайку мятежников.

Всюду поражаемый Новицкий с 300 всадниками вылетел прямо на Фрамполь, где ему должен был прийти конец, «если бы недоведомым нам Божиим определением Веденяпин разума не потерял под Франполем». Поручик действительно явил миру чудо. Получив известие о приближении конфедератов от пикета казаков, он, «подхватя несколько драгун, которые ему первые в руки попались, бросился на них на палашах. Подскакав, опустил палаши и, выстреля из пистолета, поскакал назад. Следственно бунтовщики за ним и погнались, и наскакали на выбежавшую его, мало что в поле, расстроенную оставшуюся команду. Драгуны не успели сесть на лошадей, и их окружили. Так плоха их позиция была, что возмутители ссадили своих карабинер в ближний огород и из-за забора им стреляли в спину наповал. Они же, пребывая без движения и только отстреливаясь, отрезаны были спереди их гусарами, по крыльям их были сараи, которые, наконец, бунтовщики зажгли. Не предпринимая ни малого прорыва сквозь мятежников, так долго они беспутно стреляли, что были сами перестреляны, остальные с Веденяпиным сдались в плен. Этих считают около двадцати, сколько спаслось — верного рапорта еще не имею. Суздальского полка подпорутчик Лаптев сдаваться не хотел и убит с товарищами, Воронежского эскадрона порутчик Кузьмин спасся, израненный смертельно».

В этом невероятном трехчасовом бою, где русские солдаты вели себя, как неорганизованная шляхта, а драгуны и гусары Новицкого действовали четко, напрасно погиб герой Орехова граф Кастели. Оплошали даже суздальцы: молодой подпоручик Лаптев слишком поздно повел 15 солдат в штыки; перераненные бойцы не смогли прорваться, Лаптев и 8 солдат погибли, а остальные попали в плен. Суворов просто кричал «о распутности Веденяпина»; 2 июля 1770 г. он за нераспорядительность и трусость был отдан под суд вместе с бежавшим с поля боя поручиком Кузьминым (Д I.118).

Веденяпин был виновен, но Суворов признал в рапорте Веймарну, что его система предупреждения и взаимной поддержки постов, до того эффективная, не сработала. Генерал до последнего момента «почитал, что все тихо и в порядке». Офицеры Главной армии, ответственные за коммуникационную линию от Львова до Сандомира, не просто «пропустили», но, по словам Суворова, «почти напустили» бунтовщиков на его район. Командиры постов не имели связи и не знали, что происходит у них под носом; Дитмарн «не заметил» боя во Фрамполе в 6 верстах от себя! Бойцы капитана Голяшева подоспели к Фрамполю, когда конфедераты оттуда ушли, позаботившись о раненых и даже похоронив всех убитых!

Хладнокровное мужество противника заставило Суворова воздать похвалу Новицкому. Хотя прорыв в Литву не удался (русские уже надвигались со всех сторон), конфедераты с честью вернулись назад к Пулавскому. «Они потеряли под Франполем только от двадцати до тридцати человек, — писал Суворов, — раненых они своих имели с собою не больше». Во всей экспедиции русские отняли у Новицкого не более 150 человек, в т.ч. 7 пленными, «из которых велел я отдать одного их раненого гусара на волю в монастырь в Колбушеве», — констатировал Александр Васильевич.

Историю с Веденяпиным, которую многие командиры постарались бы замолчать, Суворов широко использовал как пример для воспитания войск. Он указал, что на посту Веденяпина было «больше обид» местному населению, чем обычно (П 9). Гонясь за противником, этот человек «роскошных ндравов» в деревне Старые Соли остановился в доме у шляхтича, у которого «в благодарность» за сведения о неприятеле отобрал коня. Во Фрамполе, вместо того, чтобы сразу расставить караулы, Веденяпин приказал бить кнутом евреев (явно вымогая взятку). Жадный и бессовестный человек, внушал подчиненным Суворов, должен был потерпеть поражение.

Подчеркнув глубину нравственного падения Веденяпина, Суворов противопоставил ему благородное поведение противника. После боя «возмутительский командир Новицкий похоронил убитых в своем присутствии человеколюбиво, также содержал пленных ласково, а раненых велел отвести в Люблин, еще им дал на дорогу два червонца; их было тринадцать и уже человека три умерло. Я велел отписать… к Пулавскому, чтобы если хочет, наших пленных отпустил, и что я ему столько же людей пришлю».

Нравственное превосходство давало победу. Путь к поражению лежал через «роскошества». В письме Веймарну «Примечания для экзерцирования» от 3 марта 1771 г. Суворов рисует картину повреждения нравов солдат в условиях, когда «есть кошелек — кофе у пана готов». «Командир в замке, на панском дворе, — иронизирует Александр Васильевич, — спрашивает шпионов, рассылает их, пишет рапорты, отдает приказы (не заботясь о секретности); рядовые по дворам пьют вино, пиво, едят готовое хорошее кушанье, за то еще им давай провиантские деньги. Нужное солдату полезно, а излишнее вводит в роскошь — мать своевольства[39]. (Выделено мной. — Авт.) Кажется, что на это только одно правило: когда их где потчевали, отрядным командирам тот день записывать и не выдавать им провиантских денег, чтоб не богатели или после не мотали. Лучше, когда заслужат, дать им царскую милость. А за пьяного — больно бить его унтер-офицера. У меня под Ландскороном таких пропало и убито трое» (Д I.243).

В бою за Ландскрону было переранено немало офицеров, которые в погоне за роскошью надели яркое шляхетское платье. Много офицеров перестреляли у Древица, впадавшего с полком в роскошества в Кракове. — «Чего лучше, как по сему гербу целить? Пример берут с них и рядовые, уже им и государева шляпа лоб жмет, уже подмышками и кафтан тесен!»

Рождение в войсках склонности к лихоимству и утрата армейской идентичности при общении с местными жителями, переходе на местную пищу и одежду, были, конечно, опасны. Но Суворов не был бы собой, если бы предлагал командующему русскими войсками в Речи Посполитой лишь меры охранительные. Напротив, случай с Веденяпиным он использовал для экстренного доведения до войск новых требований по атакующим действиям, основанных на опыте и убеждениях полководца, подкрепленных переменами в Главной армии, победоносно сражавшейся с турками.

Польские конфедераты оживились неслучайно. В 1770 г. основные военные действия сместились от Хотина, стоявшего у границы Речи Посполитой и Османской империи, далеко на юг, вглубь турецкой территории. Там, где прежде находились русские войска, остались гарнизоны и тыловые команды. В войне наступил перелом. Сама военная стратегия и тактика изменились.

За короткое время между кампаниями 1769 и 1770 гг. П.А. Румянцев сумел переподготовить войска. Обнаружив, что «каждый полк имел свой образ, отличествующий от другаго» настолько, что являл собой «как бы иное войско», гениальный полководец создал и в марте 1770 г. разослал в полки свой «Обряд службы для равенственного отправления в армии»[40]. В отличие от «Полкового учреждения», он был обязателен для всей пехоты 1-й армии.

Требуя, чтобы солдат обучали «со всякими подробностями, но притом с кротостью и каждого особо», полагаясь, как и Суворов, не на наказания, а на моральные стимулы, Румянцев пошел дальше: он отменил «все лишние приемы», как в учении, так и в бою. Петр Александрович упростил солдатский шаг, отказавшись от прусского «гусиного». Вместо строя в три шеренги он ввел более простой в перестроениях двухшереножный, каким с 1765 г. учили маршировать егерей, уповая, что русская пехота и в таком построении способна отразить неприятеля огнем. Упрощено было все, вплоть до караульной службы и устройства лагеря; даже побудку в походе заменил генерал-марш, под который армия должна была немедля готовиться к выступлению.

Отчасти это были вынужденные меры, ведь привести полки к единому образцу по полной программе в короткое время между кампаниями было невозможно. А упростить обучение вымуштрованных солдат было легко. Суворов вспоминал в письме Веймарну от 3 марта 1771 г. о бесконечном числе команд, принятых при нем в Суздальском полку, которые в бою оказались бесполезны. Заучивать приходилось «тысячу таких слов».

Оставив из этих строевых команд сотню, Румянцев через несколько месяцев получил гораздо более мобильную пехоту. Новое двухшереножное построение компенсировало малое число его ударных войск (35 тысяч), противостоявших 150-тысячной армии турок при поддержке 80 тысяч татар. Даже вместе со 2-й армией, корпусом в Молдавии и отрядом Штофельна, отозванного на соединение с Румянцевым из Бухареста, силы были малы по сравнению с неприятельскими.

Но на этот раз кампания планировалась группой единомышленников в разных военных ведомствах и была строго наступательной. Пехота и кавалерия, моряки флота графа Алексея Орлова, совершившие бросок с Балтики в Средиземное море, морской десант — все получили негласную установку решительно атаковать неприятеля, невзирая на обычные расчеты соотношения сил. Это объясняет разительный контраст между официальными оборонительными военными планами и реальными действиями.

Счет блистательным победам 1770 г. открыла армия: 4 января войска генерал-майора Г.А. Потемкина разгромили турок под Фокшанами. 10 апреля десант под командой бригадира морской артиллерии генерал-фельдцейхмейстера И.А. Ганнибала, после 6-дневной бомбардировки с моря, взял крепость Наварин в Греции. Но десантные операции в союзе с греческими повстанцами, на который делал ставку Алексей Орлов, оказались неэффективными из-за малой боеспособности «союзников».

7 июня армия Панина успешно переправилась через Буг. Румянцев, преодолевая моря грязи, 17 июня настиг и разгромил войска Абазы-паши и хана Каплан-Гирея при Рябой Могиле. 24-го русский флот из 9 линкоров и 3 фрегатов одолел турецкую эскадру у о. Хиос и отбросил ее в Чесменскую гавань; линкор «Святой Евстафий» под командой адмирала Г.А. Спиридова взял турецкий флагман «Реал-Мустафа» на абордаж и взорвался вместе с ним. 26-го 15 линкоров и 6 фрегатов Гасан-Эдина-паши были атакованы и сожжены в гавани эскадрой С.К. Грейга, состоявшей всего из 4 линкоров, 2 фрегатов, бомбардирского корабля «Гром» и 4 брандеров. Турки потеряли свыше 10 тысяч, русские — всего 11 человек. Захватив господство на море, русский флот до конца войны блокировал Дарданеллы, перекрыв подвоз продовольствия к Стамбулу. Еще более громкие победы одержал Румянцев. 7 июля он разгромил соединенные османские силы при р. Ларга, а 21-го уничтожил турецкую армию у реки Кагул, где 27 тысяч русских противостояли 150 тысячам турок.

Мир содрогнулся. Ни русская армия, ни флот никогда не одерживали столь мощных побед. Никто не бил турок так сильно, в такие короткие сроки, не имея на пути следования баз и магазинов. Русские войска вышли к Дунаю, крепости Измаил и Килия сдались генералу Репнину. 16 сентября граф Панин со 2-й армией взял Бендеры; 28-го пал Аккерман. Молдавия и Валахия были освобождены. Верный слуга Стамбула крымский хан Каплан-Гирей был свергнут Селим-Гиреем; кочевавшие в низовьях Днестра и Буга Буджакская и Едисанская орды вышли из-под власти турок. В Закавказье русские освободили Имеретию, взяли Кутаис и др. крепости на Черном море.

«Слава и достоинство наше не терпят, чтобы сносить присутствие неприятеля, стоящего в виду нас, не наступая на него», — эти слова Румянцева, сказанные перед битвой, передавались по всем полкам русской армии. Командиры понимали, что наступила новая эпоха. Если раньше они учились у военных гениев других народов, то теперь сам Фридрих Великий будет проводить в Пруссии маневры, разыгрывая перед посетившим его Румянцевым сражение при Кагуле. Суворов будет изучать опыт Румянцева, но пойдет в своих преобразованиях еще дальше.

15 июня, отдавая на посты приказ о предписанных им формах боя, необходимый после поражения Веденяпина, Александр Васильевич не ведал, как обернется кампания 1770 г. в Главной армии и на флоте. Румянцев еще не дошел до Рябой Могилы, Орлов — до Хиоса, а Суворов писал так, как будто знал об успехе их «смелой нападательной тактики», и… делал следующий шаг в ее развитии, объявив атаку холодным оружием главным средством боя.

Суворов был внятен и объяснял все на простых примерах. «Господин капитан Голешев с малой, но храброй его командой, особливо Воронежских драгун, побил возмутителей несказанно себя сильнее, — писал генерал. — С другой стороны, порутчик Веденяпин с большой командой, по его безумию, оплошности и неосторожности, от тех же самых разбит». В чем дело?

Для победы отряд должен передвигаться скрытно от неприятеля, «в великой воинской осторожности и в лесах по-партизанскому». Отряду, «сделав удар, на том месте ни минуты не останавливаться, а идти на свой пост назад и лучше другой дорогой». Командир обязан «иметь наиточнейшее разведывание, если паче чаяния услышано будет, что противная партия сильнее поведанного, — пойти просто назад, а на пост наипоспешнейше дать знать».

Веденяпин этого не соблюдал. Хуже того, встретив неприятеля расстроенными рядами, он «опешил; но глупее еще, что отстреливаться начал скорострельно, особенно из своей пушки, вместо того, что доселе во всех… командах моей бригады едино только атаковали на палашах и штыках, кроме что стреляют егеря. И этой формой обороны, которой одно название уже доказывает слабость, следственно и наводит робость, допустил себя окружить, но на храбрый прорыв с жестоким нападением не пошел».

Командиры отрядов должны были сделать из этого выводы. Слово «оборона», которое «доказывает слабость» и «наводит робость», не должно употребляться! Но как следует атаковать? Раньше Суворов лишь рекомендовал, ныне — предписал наносить главный удар холодным оружием. Для этого раньше предназначались гренадеры: самые рослые и опытные солдаты, которые шли на пехоту и кавалерию в штыки. Теперь в каждом мушкетерском капральстве следовало выделить «за гренадер от 4 до 6 (солдат) и при них по ефрейтору, которые только рвут на штыках, опустя ружье, и отнюдь без повеления не стреляют, — ибо единожды навсегда вообразить себе должно, что больше потребно времени зарядить, нежели выстрелить, — но стрелять есть егерское дело». Остальные мушкетеры стреляют мало, «почти как гренадеры», а в атаке служат передовым штыковым бойцам «резервом».

Итак, стрельба замедляет атаку. Даже в кавалерии перестрелка губительна, «ибо мятежники сами до того охотники». «Кавалерии надлежит только смело врубаться не испорченным фронтом», забыв наставления о строевой стрельбе. Драгуны, которым предписано выступать за конных егерей, «стреляют из карабинов и того ради их имеют на крюке», остальные атакуют на палашах. Лишь «фланкировкой», проскакивая мимо ряда противника, драгуны «могут стрелять из пистолетов».

Конница и пехота может стрелять в погоне, «но и тут напрасно весьма пули не терять, лучше и тут холодное оружие». Главное — не останавливаться, гнать стремительно. Казаки «лучшие люди для погони», если им под угрозой шпицрутенов запретить слезать с коней, чтобы «оторвать какой-нибудь лоскуток». В погоне «и пехоте отнюдь не остановляться» (Д I.119).

Два дня спустя, 17 июня 1770 г., Суворов издал развернутый приказ бригаде о новой тактике боевых действий и обучению войск. «Господам штаб-офицерам, комендантам на постах и прочим офицерам» было предписано «в праздное время обучать на постах их команды… большим конным и пехотным и в несколько линий и частей маневрам, эволюциям и атакам с жестоким и поспешным нападением».

Солдатам следовало объяснять, как применять строй на разной — ровной, низкой и высокой, изрезанной, лесистой и болотистой — местности, показывая «преимущества в силе ударения холодным оружием коннице и пехоте, особо и совокупно… полагая за единственное правило, что хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, если не будут истекать от искусства (выделено мной. — Авт.), которое возрастает от испытаний при внушениях и затверждении каждому должности его».

Возмутители, писал Суворов, не выдерживают атаки, зато искусны в перестрелках и быстро перемещаются, «чего ради по их легким разбегам и пушечная стрельба мало действия имеет, тем меньше ружейная», разрешенная отныне только егерям и прицельно. (Напомню, что главным средством борьбы русской линейной пехоты до этого был неприцельный залповый огонь.) Мушкетерам, как и гренадерам, лучше «ломать возмутителей штыками. Кавалерии же стрелять вовсе не годится, а несравненно лучше палаш и копье, разве паче чаяния случилось бы достреливать в погоне, но и при сем лучше холодное оружие», ибо «время кратко и драгоценно», нельзя тратить его на заряжание.

Фактор времени «генерал Вперед» выдвинул как важное условие победы русских войск, в которых мгновенное решение принимал по ходу боя каждый офицер, унтер-офицер и даже солдат. От солдата не зря требовалось «понимать свой маневр», уметь заменить капрала, день за днем учить инструкции и приказы, что и как делать в той или иной ситуации. Русский отряд хоть в 8 человек мог наилучшим образом использовать фактор времени. А другие войска, например, прекрасно вымуштрованные австрийские — нет. Одни, получив приказ «В атаку!», выполняли его, быстро и умело применяясь к обстоятельствам, в стиле написанной Суворовым позже «Науки побеждать»: «В атаке не задерживай!» Другие регулярные армии все делали по приказам, значит — ждали их и тратили драгоценное время.

Предписания Суворова с 1770 г. помогали войскам наилучшим образом использовать фактор времени. Он приказал «пехоту, хотя скорому заряжению весьма приучать, также и скорой пальбе плутонгами, но весьма ей в памяти затверживать, что это делается для одной проворности… В деле, когда бы до того дошло, то хотя бы весьма скоро заряжать, но скоро стрелять отнюдь не надлежит, а верно целить, в лучших стрелять, что называется в утку, и пули напрасно не терять, особенно егерям, коим должность только в том и состоит. Что же говорится по неискусству подлого и большею частью робкого духа: “Пуля виноватого найдет”, — то это могло быть в нашем прежнем нерегулярстве, когда мы по-татарскому сражались куча против кучи и задние не имели места целить, (а поднимая) дула вверх, пускали беглой огонь. Рассудить можно, что какой неприятель бы то ни был, усмотри он хоть самый по виду жестокий, но малодейственный огонь, не чувствуя себе вреда, тем больше ободряется — из робкого становится смелым и в мгновение ока в опасность ввергает» самих горе-стрелков.

«Пушки в деле действуют сами по себе, и хотя артиллеристов скорому заряжанию и пальбе примером весьма приучать, но больше того знанию батарейного места», то есть выбору выгодной позиции, а также прицеливанию, «чтоб в истинном действии стреляли редко, но прицельно, знали бы качество их орудий и зарядов напрасно не расстреляли. Известно, по роду сражений с возмутителями, что пушечная пальба долго продолжаться не может, ибо когда они с самого начала вдруг ударом сломлены бывают, то хотя пехота в погоню по обстоятельствам следовать должна, но по их скорому бегству остается тогда почти только их доканчивать одной кавалерии. Следственно, артиллерия остается позади при пехоте или резерве».

«Когда же возмутители сами артиллерию имеют, — продолжает Суворов, — то главнокомандующим в атаках надлежит пехотой или кавалерией ее от них немедленно отнять и избавиться от ее вреда, отчего, как доказано при всех случаях, она (шайка конфедератов) в робость впадает и предается несказанному бегству». Это нетривиальное решение — немедленная атака на вражескую артиллерию с целью снижения потерь в своих рядах — стало постоянным требованием во всех диспозициях Суворова.

«Их пехота, когда бывает, — пишет генерал о конфедератах, — и малолюдна, и ничего не стоит; кавалерия какая бы то ни была ее должна изрубить или пригнать» в плен. «Их драгуны или карабинеры… только по платью и вооружению, в прочем — один сброд». «Их надлежит немедленно фронтом ломать и сильно рубить, а казакам, если случится, то с тыла и крыльев их колоть или разбирать в полон и отдавать в резерв. Затвердить нашей кавалерии весьма, что гусары их еще слабее иных, ибо сброд… пьянее прочих»; в основном «беглые венгерские крестьяне, которые… к одежде гусарской привыкли, ибо и крестьянская их такая же».

В шляхетских хоругвях и в гусарах есть хорошие стрелки-наездники, прозванные «охотниками», — завершает характеристику противника Суворов. Но их искусство тщетно, потому что войскам ныне приказано в перестрелки «с мятежниками не вступать и как людей, так и время напрасно не терять, но делать скорый и сильный удар». А «тех наездников могут стрелять егеря, (хотя) и без того они всегда жертвой палаша и пик бывают» (Д I.128).

Палашом действовали тяжелые кавалеристы — карабинеры, пикой — казаки. Конницу, особенно стоявших с ним в Люблине карабинер, Александр Васильевич тренировал сам, хотя и понимал, что со своей щуплой фигурой, на маленькой лошадке выглядит среди рослых всадников на их крупных конях смешно, «по-арлекински».

Главной проблемой обучения регулярной кавалерии была езда строем. Атакуя четкой линией, по старому уставу в три, по румянцевскому «Обряду службы» — в две шеренги, карабинеры и более легкие драгуны сметали с поля боя любых иррегулярных наездников. Потеряв строй, они должны были собираться в полминуты, а не за несколько минут, как Суворову сличалось наблюдать. Пришлось генералу самому экзерцировать конников, особенно заездам в построение эскадрона из взводов, из эскадрона — во взводные порядки, в прямую, длинную и плотную линию, колено к колену.

«Атаке, рубке палашами я учил, хотя то арлекинская позитура, драгун — стоя, шагом, рысью, а потом вскачь делать карьер (самый быстрый аллюр лошади. — Авт.). Став на стремена, нагнувшись на конскую шею, (всадник) каждого рубит чрез его конскую голову[41]. Лошадь не боится блеска, он рубит низко пехоту, выше конницу. Прежде подлинной рубки привыкнет к отвесу палаша. Прошлый раз из всех тех, кого карабинеры рубили, большая часть ускакала раненые, а малосильных драгуны рубили наповал. Пистолет не бьет, а доканчивает. В погоне бунтовщики стреляют хорошо, и дай Бог! Недосуг им долго тем забавлятца, сверкает палаш! Карабин не на крюке, а в бушмете крепко к седлу привязан — он карабинеру» нужен, когда тот спешивается. Положение устава, что карабинера (как и драгуна) можно использовать в пешем строю, казалось Суворову упадническим: «Карабинер без лошади, как бочка без вина». Лошади, правда, часто были не обучены, состав их был в Польше ужасен: «посади лопаря на такую лошадь, как такого кавалериста на его оленя или на холмогорскую корову».

Столкнувшись с проблемами конницы, Суворов (в посланном Веймарну «Примечании для экзерцирования») пожалел даже нелюбимого им немца, гусарского полковника Древица: «Ему еще, как чужестранцу, выправлять моего тяжелее». Гусары и драгуны представлялись генералу лучшим видом войск в Польше: «Карабинеры всегда будут тяжелы против бунтовников».

Учебных проблем не было у Александра Васильевича с казаками: этих иррегулярных всадников он в атаке использовать запретил: «Казакам же, в каком бы то ни было генеральном деле, никогда не атаковать, но карабинерам — в поле, пехоте — в лесу и местах суровых и тесных; но пика их, по легкости лошади, служит только бегущему в крестец. Иное есть схватить малую партию»: нелепо тяжелой кавалерии гоняться за бегающей шляхтой …

Постскриптумом к этим мыслям, заложившим фундамент «Науки побеждать», стало письмо Александра Васильевича от 25 февраля 1771 г. на Пулавский пост, ротмистру 3-го кирасирского полка Вагнеру, который прислал эмоциональный рапорт о якобы огромных силах мятежников. «Как не стыдно, — укоряет генерал, — и на некоторое мое отсутствие голову потерять! Неужли… вы начинаете пить кофе и играть в тавлеи?»

Суворов предлагает ротмистру прогнать из его района отряды «грабителя бесчестного Пулавского, даже до его святотатственного места, где истинное на него наказание от Матери Божией последовать может»(т.е. до Ченстоховского монастыря, где засели мятежники). А не просить о «сикурсе» и «замучить моих карабинер, готовящихся на иные важнейшие предприятия». Генерал показывает, как важны на войне правильные слова, выражающие суть наступательной тактики:

«Сикурс есть слово ненадежной слабости, а резерв — склонности к мужественному нападению; опасность есть слово робкое и никогда, как и сикурс, слово чужестранное, да на русском языке… никогда не употребляемое и от меня заказанное, а на то служит — осторожность. А кто в воинском искусстве мудр, то над этим — предосторожность, а не торопливость. Свыше же резерва называется — усиление, то есть что и без него начальник войска по размеру его искусства и храбрости сильным быть себя почитает. Сикурс, опасность и протчие вообразительные во мнениях слова служат бабам, которые боятся с печи слезть, чтоб ноги не переломать, а ленивым, раскошным и тупозрячим для подлой обороны, которая, по конце, худая ли, добрая ли, рассказчиками также храброй называется» (понятия выделены мной. — Авт.).

Суворов советует Вагнеру обучать пехоту по образцу «моего известного Суздальского учреждения». С кавалерией у него достаточно сил для защиты Пулавского района от происков конфедератов. «Однако же, как бунтовников подлыми ни считайте, но никакого злодея уничтожать не должно, а оружие низложив, оказывать всякое благоволение. Мужайтесь и успокойтесь» (Д I.237).

В Польше, в глубоком тылу, вдалеке от полей славы, действовало немало инициативных штаб-офицеров. Суворов не выделился бы из их числа, если бы его мысли о военном искусстве остались на бумаге. Но рапорты о боевых действиях его войск составляют подробный учебник новой тактики.

В январе 1770 г., когда Суворов «здоровьем поослаб», конфедераты расшалились в Сандомирском воеводстве. «Дабы их силу силой отвратить… и здешную сторону привести в некоторую безопасность, — рапортовал Суворов, — за благо рассудили с Крашниковского поста порутчики: Воронежского драгунского Китаев, Суздальского пехотного полков Шипулин, прапорщики Арцыбашев и Волков, — на них выступить, что они и учинили с человеками близко ста и единорогом». 20 февраля под Опатовом они разбили отряд полковника Мощинского из 800 конфедератов с пушкой. Противник потерял около 100 человек; «помощью Божией с нашей стороны убитых нет, ранено: мушкетер 1, казак 1, под господином Арцыбашевым убита лошадь. Взято при сем случае в добычу: сукон 50 половинок, также несколько шитого платья, — поделят на всю команду» (Д I.79).

В апреле Суворов с отрядом в 250 человек и двумя пушками гонялся за конфедератами по жуткой распутице. Разбив несколько отрядов, пишет Александр Васильевич, «пришли мы в Сандомир и, хотя жестоко устали, но, отдохнув там часов десять, выступили снова… по мятежничьим следам, которые шли сами для нападения на Сендомир… (и) напали на них, закрытых в густом лесу. По положению места нашей кавалерии, почти всей, кроме резерва, что за пехотою, досталось быть справа, а пехоте слева, егеря по крыльям. Мятежники же построились по-шахматному», — это был отряд полковника Мощинского в 1 тысячу сабель при 6 пушках.

Едва развернувшись из походной колонны в линии, Суворов атаковал. Прапорщик Шипулин с 24 егерями Суздальского полка прорвал строй поляков и вышел им в тыл. За ним в атаку с 18 гренадерами устремился подпоручик Грабленов. Польская артиллерия открыла огонь, «но поручик Сахаров ударил на штыках на их батарею и сорвал оную вмиг». С правого фланга подпоручик Катаев с драгунами Воронежского полка и адъютант Суздальского полка Парфентьев с конными егерями из драгун и казаками атаковали вражеский эскадрон «и с подкреплением карабинер все переломали».

Однако полковник Мощинский, благородство которого Суворов хвалил, раз за разом собирал разбитые войска. «Они, после первой атаки будучи выбиты, в поле строились против нашей кавалерии еще три раза, особливо под покровительством одной оставшей у них пушки. Только когда последний раз наша кавалерия бросилась на них чрез болотистый ручей на гору, снова их сшибла на излом, под предводительством адъютанта Парфентьева пушку отбила, то более они уже держаться не стали и ударились в совершенное бегство. Сражение продолжалось только часа два-три. Уповательно, что их погибла половина, в том числе лучшая часть их офицеров».

«Пленных, — грустил Суворов, — почти нет, то есть только нижних чинов человек десять… Гусары их и казаки очень хорошо стояли и все почти пропали, а как в плен брать? С одной стороны, не сдаются, а с другой, сами изволите знать число наше и их. Другая же половина рассеялась, изранена довольно. Гнали их по мягкому грунту больше мили. Так они разбиты в клочки… Пушек взято пять, ящиков — два, их хоругвь и иной добычи довольно… Это кровавое сражение стало мне с ранеными человек меньше десяти» (Д I.95).

При явном превосходстве русских сил (1 наш солдат на 4-х поляков, тогда как нормой было 1:5) победа была сокрушительной: до 500 убитых панов и 10 раненых русских. В памяти шляхты остались подобные события, заставляющие изображать Суворова чудовищем. Но как он мог этих жертв избежать? В бою русские не могли оставлять у себя за спиной недобитых раненых (которые хорошо, если убегут, а могут и в спину ударить). Во время боя у них не было людей на охрану пленных, так что врага просто убивали. Случаи, когда командиры ухитрялись сохранить жизнь раненым и взять много пленных, Суворов отмечал как удачные. Иное дело — после боя в преследовании, но тут панов на их отличных конях трудно было догнать…

Поведение суворовских солдат в Польше считалось в высшей мере гуманным, а противники, как правило, относились друг к другу с уважением. Тот же полковник Мощинский не только по-доброму содержал в своем замке русских пленных, но, начав переговоры о сдаче замка, спускал оголодавшим русским войскам со стен продовольствие. В свою очередь капитан Дитмарн, отразив яростные атаки полковника Миочинского на Сандомир 15 ноября 1770 г., (в которых на стороне поляков были даже янычары) снабдил его провизией из своих запасов, т.к. поляки уже сутки ничего не ели.

У Дитмарна было 200 человек, у графа Иосифа Миончинского — 1400 конных и 300 пеших при 6 пушках (Д I.189–190). Суворов не успел его перехватить, т.к. 5 ноября при переправе через Вислу так расшиб себе грудь, что «тяжко занемог»: «на лошади сидеть не мог и к живственным операциям боЛее не годился»; даже в декабре едва мог работать с документами (Д I.185,196). До этого за сутки перед сражением у Раковца 23 июля 1770 г. он уже сильно повредил себе ногу, но все же командовал верхом. Тогда 150 карабинер, кирасир и драгун капитана Голяшева и Китаева атаковали до 500 конфедератов через мост: «дрались с час, без пушек, ломали их раз 6. Гнали с милю. Милостью Божией у нас убитых нет. Ранены: Китаев (прострелен в брюхо), кирасир 1, карабинер 1». Поляки потеряли 10 человек пленными и до 100 убитыми (Д I.139).

После рождественских «каникул», когда стороны не беспокоили друг друга, граф Миончинский попытался захватить Краков, заставив едва пришедшего в себя от контузии Суворова совершить в феврале 1771 г. дальний «поиск» в соседнее воеводство. Рассеянные им отряды конфедератов бежали к австрийской границе, а часть пыталась зацепиться в городке Ландскрона, над которым высился на горе маленький замок. Суворов, имевший под рукой 800 человек, бросил на штурм городка половину войска, построив его двумя колоннами, капитана Дитмарна и поручика Сахарова.

«Пехотные колонны, — доложил он, — перелезли все ланскоронские рогатки с великой храбростью, выгнали из местечка всю мятежничью конницу, взлезли на всю крутизну горы замка», захватили польские пушки, выбили ворота и ворвались в замковый двор. Суворовская идея взятия крепостей «на штык» торжествовала. Но командир передового отряда прапорщик Подладчиков был тяжело ранен; в тот же момент получили раны Дитмарн и подпоручик Арцыбашев. Их колонна отступила, увлекая за собой вторую колонну, где раны получили Сахаров и поручик Суворов (племянник генерала). Взбежала на гору часть резерва, но командовавший им порутчик Мордвинов был ранен. «Офицеров у меня почти не осталось, — писал Суворов, — лошадь ранена, сам оцарапан. Осталось мне только привести пред вечером людей в военный порядок, оставить все невыигранное дело и тихо отступить» (Д I.224).

Неудача обернулась тяжелыми потерями: 19 убитых, 7 раненых и 2 пропавших без вести. Суворова не утешило, что конфедераты потеряли в городе и в поле гораздо больше, в т.ч. офицеров. Он постоянно вспоминал о Ландскроне в военных документах и письмах, горько сожалея о своих офицерах, но еще больше — об исчезнувшей инициативе солдат.

Как же так, рассуждал Суворов, все было сделано правильно, «шли на одних штыках», победа была рядом. «Все то зависит от судьбы Божией!» Земных причин неудачи было две. Во-первых, «офицеров били как уток по их щегольской, роскошной, принятой от побежденных одежде». Во-вторых, постоянно находящаяся на посылках «пехота совсем экзерцирование, эволюции для атак и маневры забыла». Раньше «ефрейтор предводил капральство и роту. Все под Ландскороном исчезло!» «Как лучшие офицеры переранены были, овцы остались без пастырей». Что хуже всего, «Ланскоронское происшествие зависело от суздальцов, которые ныне совсем не те, как при мне были. Сих героев можно ныне уподобить стаду овец… Не упрекайте меня, милостивый государь! Я думал с суздальцами победить весь свет».

«Чего найти достойнее, праводушнее, умнее Штакельберга? — риторически вопрошал Александр Васильевич, сетуя на потерю при новом полковнике выучки Суздальского полка. — Только у него на морозе, на дожде, на ветре, на жаре болит грудь… Майор у Штакельберга канцелярист». Они не могут, как делал Суворов, лично обучать солдат (Д I.227, 239, 243)!

Письменно Суворов не задавал вопрос, не следует ли учить солдат особому, отличному от полевого боя способу штурма укреплений. Он смог познать «таинство» крепостного взятия лишь к Измаилу. Не озвучивал он и более важный для солдат вопрос, что они вообще делают в Польше? И настанет ли конец странной войне, на которой морально слабеет даже лучший полк? — Хотя жестоко мучался этим, стараясь любой ценой покинуть столь симпатичную ему страну.

В августе 1770 г., получая сведения о победах графа Румянцева, Суворов писал бригадиру Кречетникову, поздравляя его с откомандированием в Главную армию: «Сколько вы счастливы, что вы у графа Петра Александровича! Дела ваши будут видны, лишены невероятных хлопот, способные случаи имеете отлично блистать, я же в моих наитруднейших и едва преодолеваемых обстоятельствах такого освобождения из них не предвижу» (Д I.158).

Суворов просил Веймарна ходатайствовать за него перед графом Чернышевым о переводе в Главную армию (Д I.166). Сообщая о хлопотах Веймарна в письме Булгакову — советнику русского министра в Варшаве князя Волконского, — он добивался, чтобы со стороны всесильного князя к его переводу не было препятствий (П 12). 14 октября 1770 г. он написал Веймарну: «Я еду, наконец, в Главную армию», — но это были пустые мечтания. В приписке он умолял: «Если не сжалитесь Вы надо мной и на сей раз, постарайтесь как можно скорее отправить меня в армию курьером… Я и это счел бы милостью!» Письмо наполнено недовольством делами в Польше, где бездарные военные, персонифицированные Суворовым в полковнике Древице, не столько берегли вверенные им земли, сколько сами плодили бунтовщиков.

«После честно нанесенного удара в Литве, — вспоминает Суворов о деле под Ореховом, — где я доказал, что с немногочисленным отрядом умею разбивать столько же бунтовщиков, сколько заманил их в Великую Польшу вышеупомянутый Древиц, — я превращаюсь в почтового комиссара! Говорю откровенно: если бы Ваше высокопревосходительство не обещали мне тогда назначить меня в Великую Польшу, где было жарко, я уже тогда выпросился бы в Главную армию. Но мысленно полный надежд, я бездельничаю целый год, как какой-нибудь чугуевский ротмистр… Это правда, так как я лишь гарнизонный командир… я же становлюсь генерал-доктором! В своем плачевном положении я должен еще и смеяться!.. Месье Древиц хвастает, что служил у пруссаков, а я хвастаю, что всегда колотил их».

Свои действия в Люблинском районе Суворов оценивал как административные, на уровне командира полка, расположенного на квартирах. «Мне не найдется здесь дела, приличного моему званию, как военного, — писал он, — поэтому мне нечего надеяться на награды, а мое доблестное честолюбие не в силах терпеть над собой никаких Древицев. Зато в Главной армии много мне равных… Я здесь совершенно лишний».

В приписке мысль Александра Васильевича делает внезапный скачок, показывающий, что генерал недоволен именно тем, что не может повлиять на ход событий: «Меня же переведите в Познань, — мое место там, клянусь честью!» Познань — центр Великой Польши, гнездилища конфедератов, очищением которого Суворов надеялся прекратить разорительный для польского народа шляхетский мятеж (П 13).

Убедившись, что вялотекущая партизанщина устраивает многих русских офицеров (особенно наемных, наполнявших мошну) и солдат (законно деливших добычу и не желавших совершать подвиги, как показало их отступление от замка Ландскроны), Суворов в 1771 г. выходит за рамки своих полномочий, стараясь переломить аморальный, с его точки зрения, ход событий.

Именно в 1771 г. он формулирует цель вооруженных сил: «Основательные правила есть то, что мы (здесь) не столько к поражению просто мятежников — что есть только пустое партизанство, — но для успокоения земли»(Д I.298. Выделено мной. — Авт.). Главной задачей армии, согласно русской православной традиции, Суворов видел защиту мирного населения, которое неизменно разорялось войной. Чем дольше шла война, тем больше страдала от нее «земля».

Могли человек добродетельный спокойно смотреть на разорение «чужой» земли, «чужих» обывателей? Суворов — не мог, т.к., по той же традиции, считал всех людей, без различия наций и религий, равными перед Богом. Отсюда неизбежно должен был следовать вывод, вознесший принципы суворовской тактики до высот новой стратегии: задачей армии является молниеносное уничтожение главных сил неприятеля и лишение его средств и способов продолжать войну. Все гениальное просто, однако даже Александр Васильевич шел к этому открытию непростым путем.

1 марта 1771 г. Суворов подал Веймарну записку, требуя прекратить практику преувеличения сил конфедератов командирами, ищущими чинов и наград: «Иные уже и так их хотят считать всех в Польше сорок тысяч, а их только четыре!» Это позволяло оправдывать бездействие русских войск, пропускающих мимо себя бунтовские шайки, и изображать мнимые опасности. «Литва угрожаема огнем и мечом, да от кого, от тысячной толпы бунтовщиков», — издевался Суворов, будто не понимая, что целит в самого Веймарна. В этом контексте ссылка Александра Васильевича на свою честность выглядела предупреждением: «Отирайте Ваше высокопревосходительство мои слезы, однако хотя мало, да спокойно сплю. L'aspect de la vertu detruit l'indigne fronde!», т.е. «вид добродетели разрушает подлую смуту» (Д I.241).

Вскоре Суворов объяснил Веймарну, что «действия на оборонительной образ» не помогут справиться с бунтовшиками, которые, при их «легкости», «во все стороны вольные дороги иметь могут». Он подчеркнул, что его соображения в знакомом нам письме от 1 марта имеют в виду придать борьбе с конфедератами «образ наступательной». Необходимые силы у русских в Польше имелись: «Войска невозможно чтоб не было довольно!» — Если, конечно, «им пользоваться благоразумно, с праведным желанием окончания здешних беспокойств» (выделено мной. — Авт.).

Конкретизируя свои соображения тактически, Александр Васильевич изобразил погоню русского отряда за конфедератами, которых невозможно захватить, «отрезав вперед, как то бывает в регулярных и в тяжело движущихся армиях», но приходится всегда быть у них в тылу, гнаться по пятам. Во-первых, уверил Суворов, «они, как бегущие, ходят без отдыха». Во-вторых, «довольно изнурясь, для куражу упиваются в корчмах, за лошадью не смотрят и не проспавшись бегут опять», так что через три-четыре дневных перехода падают в изнеможении. В-третьих, «содержат они многолюдные выше меры пикеты», в которых люди и лошади утомляются еще быстрее.

Если русский отряд ставит цель разгромить бунтовщиков, а не отписаться (дескать, «прогнали»), то его победа неизбежна. Главное, не спешить, давать людям и лошадям отдых. Далеко конфедераты, рассылающие вокруг партии для сбора фуража и «особливо для денежных поборов», не убегут. Не следует гнаться за их командирами: «тех не догнать, разве за ними отделить особенно разумного партизана, которой их в лицо знает. Они же потом опять к той своей, что побольше, части явятся». Держа направление на главный отряд, русские могут спокойно «подбирать пленных: их раненых, здоровых, которые за ранеными остаются, и гултяев». Через двое или трое суток конфедераты уже не смогут бежать. Они «накопятся» в одном месте, где русские, сохранив в спокойном движении силы, могут их разгромить. Пусть к преследуемому отряду присоединится другой — не беда, ведь и за ним должны следовать русские из другого подразделения. А гоняться за бегущими врозь бессмысленно и бесполезно. Они либо присоединятся к какой-то партии и будут побиты, или по малолюдству перестанут быть опасными.

Помешать победе может лишь неверный счет противников, против которого генерал-майор резко возражал в предыдущем письме: «Тут постовой командир… обманывать не должен». Преувеличенные сведения о силах отряда конфедератов заставляют командование бросать против них лишние отряды, которые тоже заняты делом — гонят и бьют «свою» партию. Лживый командир «возьмет восемь в полон, десяток повалит, напишет сто, двести, а их было восемьдесят, осталось десятков пять, а по лживому счету триста. Ему лживая слава, но большие потом напрасные труды. Он же, зная правду про себя, кончит кофем; шайка разрастается и родится Заремба (знаменитый польский партизан. — Авт.). Для побиения его нужно будет много войск.

Необходимо, заключает Суворов, чтобы каждый «командир справедливо писал: бунтовщиков было числом около того-то, столько-то пропало, столько-то осталось, ибо становится бездна темнее, чем такие победы блистательнее!» Если учесть, что русские отряды действуют в границах районов (а поляки — нет) и не успевают тренироваться, то получается, что бунту «нет конца». На место разбитой партии приходит новая, силы которой преувеличиваются молвой, шпионами и… русскими офицерами, желающими показать начальству мнимые опасности, которым они противостоят: «Давай чин, деньги»!

«Но не легче ли полагать законом, — риторически вопрошает Суворов, — что надлежит начинать солидным, а кончить блистательным»? И попросту ударить на все хорошо разведанные отряды бунтовщиков «вдруг, во всех местах и почти в одни сутки»?! Самые крепкие базы конфедератов, «Ландскорона и Ченстохов, им для (австрийской) границы потребны, — да обратится же болезнь их на главу их! Чего лучше? Обратить то им в тюрьму… Грабящие их отечество под предлогом веры, защищаемой от неверных, хоронящиеся под жертвенниками Матери Божией, долго ли там укрыться могут от праведного гнева Господня? Да послужит это в ответ всем фанатическим протекторам бунтовщиков!».

Александр Васильевич без обиняков писал, что разгромить конфедератов, в общем-то, легко, но… Мы все знаем, почему бесконечно длятся «антитеррористические операции». «Все это не стоило бы ничего, если бы из года в год не предусматриваны были (командованием) все большие неудобства окончания (военных действий). Всякое продолжение войны, особенно победы, просвящают побежденных (выделено мной. — Авт.). Консулы (римские) старались окончить войну в их год, а (если) было худо, то древние римляне оружие не слагали. По падении бунтовщиков может ли войско оставаться для робушей (разбойников. — Авт.)? Закон усмирителя мятежей, с силой соединенный, не заставит ли и кур возить на Дунай?» — Т.е. не останутся ли русские войска в Польше как оккупанты и после усмирения конфедератов, например, под предлогом снабжения отсюда Главной армии?! (Д I.245)

Неизвестно, до чего вскоре договорился бы Суворов, уже сообщавший начальству, что «родник моих рассуждений есть не только по службе, но и в партикулярности», т.е. гражданственности, если бы ему на помощь не пришли храбрые французы. Они на время извлекли генерала из безделья и скуки, в которую повергала его бурная деятельность конфедератов и совмещенные с нею ленивые шевеления царских военачальников.

Потрясающие воображение поражения союзника, Османской империи, побудили правительство Франции в конце 1770 — начале 1771 г. пойти на чрезвычайные расходы. Большая партия французских военных и инженеров устремилась на помощь султану в Стамбул, меньшая — в Австрийскую империю, на территории которой базировались конфедераты. Глава французского военного контингента полковник Дюмурье нашел в лидерах конфедерации «вельмож с азиатскими нравами», не способными за картами, вином и флиртом ни о чем договориться. Но не уныл, а, галантно прибегнув к услугам графини Мнишек, временно объединил буйных панов и стал проводить в жизнь масштабный план по превращению шляхты в подобие армии.

Когда создать войско из своевольных поляков не удалось, неунывающий Дюмурье выписал офицеров из Франции. На немалые деньги своего короля он нанял в формируемые батальоны дезертиров из прусской и австрийской армий. (Складывается впечатление, что это были солдаты, откомандированные к французам австрийцами и пруссаками, вредившими России совершенно неофициально.) По его плану, Барская конфедерация должна была получить к весне 1771 г. 60-тысячное войско, чтобы скоординированными ударами на Варшаву, Краков, в Литву и Подолье заставить русских очистить Речь Посполитую, Молдавию и Валахию. Само собой, отпущенные конфедератам средства пошли в основном на вино и карточные игры, но все равно их силы к заданному сроку достигли 4 тысяч человек, не считая тысячи с лишним наемников Дюмурье, экзерцирующихся за границей.

«По моему разумению, — писал Суворов Веймарну о численности конфедератов в начале марта 1771 г., — я их еще не свыше тысяч четырех считаю во всей Польше, однако и то против прошлогоднего если не вдвое, то в полтора (раза больше), как бы их ни били». Их следовало разгромить, пока они «в разброде», не позволяя соединиться, разбить надежно и без потерь (Д I.246). Веймарну и многим другим на русской стороне было невыгодно такое окончание войны. Суворову пришлось взять инициативу в свои руки.

Когда конфедераты, после препирательств, 31 марта 1771 г. приняли план кампании, он был в наиболее опасной части уже сорван Суворовым. Ни в грош ни ставя вельможных болтунов, храбрые полковники Савва Цалинский и Казимир Пулавский в середине февраля ринулись на прорыв в Литву. «Намерение их было, — рапортовал Суворов Веймарну, — одно из наиопаснейших: сорвать Красник, потом Пулаву, впасть в Люблин и потом в Литву» (Д I.233). Ошибка состояла в том, что это была зона ответственности Суворова.

Александр Васильевич был под Ландскроной, когда получил известие о походе Цалинского к Люблину. Конечно, его мог поразить и полковник Штакельберг, но Суворов после Ландскроны не доверял даже суздальцам. В ночь на 18 февраля он сам настиг Савву в местечке Рахове. Противник имел 400 драгун (из которых половина, как полагал Суворов, принадлежала Пулавскому), сидевших в момент атаки в корчмах. «Воронежские драгуны, — наутро сообщил Суворов Веймарну, — действовали штыками. Конницы и с казаками было у нас человек с двести, пехота пришла после и окончила дело. Убитых нет, а ранены драгун Воронежских два, казак один. Я принужден здесь остановиться, за отправлением пленных, которых всех ныне с двумя офицерами восемьдесят один человек, в Люблин».

«Пехота поступала с великою субординацией, — добавил он в рапорте 19 февраля, — и за то я с нею помирился… В Рахове мне удалось самому, так сказать, взять корчму драгун. Саввинской обоз взят весь… Большая часть пехоты выехала из Рахова на (отбитых у неприятеля) конях… вся моя конница ими поправилась. Обоз и пленные меня весьма обременяли». Из отряда Саввы, «может быть, пропала половина, потому что пехота отыскивала укрывшихся в строениях и обороняющихся скалывала, а всего ушло к пулавцам и Краснику человек 50, да за Вислу нечто убралось». Савва Цалин-ский бежал, но погиб от смертельной раны в бою 13 апреля.

Суворов воздал особые почести капитану Суздальского полка Панкратьеву, который в день боя в Рахове подвергся атаке главных сил Казимира Пулавского на своем посту в Краснике. 100 суздальцев в 9-часовом бою за двое ворот и пролом, сделанный поляками в стене, отстояли Красник и заставили войско Пулавского бежать. Тем самым пулавцы спаслись от Суворова, мчавшегося на помощь Краснику, посадив пехоту на коней. «Сомневаюсь, — рапортовал Суворов о силах обоих полков конфедератов, — чтоб их всех более 1000 было… Если пенять на меня, что я зашел в горы (к Ландскроне), то как мне не пенять, что (другие командиры) их подпустили из Ченстохова и Великой Польши»?! (Д I.228–230)

Александр Васильевич сочувствовал хорошему офицеру Панкретьеву, который «недавно, по так называемой у офицеров безкуражице, что множество младше его выходили в майоры», подал прошение об отставке. Он сам был хорошо знаком с «бескуражицей». Лишь к сороковому дню рождения, 13 ноября 1771 г., генерал-майор получил, с сопроводительной запиской Веймарна, свой первый орден святой Анны (высланный ему с запиской графом Паниным еще в сентябре). Очень красивый (красный эмалевый крест на золотой вязи) орден был возложен на полководца «по воле всемилостивейшей государыни, награждающей особливую к службе Отечества ревность» (Д I.168; П 14). И — ни слова о победах, ни отклика на планы умиротворения Польской земли…

Напрасно Суворов с начала 1771 г. твердил о наращивании сил конфедератов и губительности политики командиров воинских частей, превратившихся в магнатов и в соперничестве между собой блещущих ложной отчетностью. Он прямо писал Веймарну: «Ныне же бунтовщики просто сказать подерзновеннее и избалованы, а сильнее против прошлогоднего почти вдвое, то есть прошлого года около сего времени было их везде всех на все тысячи две-три, а ныне тысячи четыре или пять». Разгромить их с малыми силами русских «уже мудренее» (Д I.249).

Веймарн не откликался на призывы Суворова активизировать борьбу с конфедератами. Командующего в Варшаве вполне удовлетворяла оборонительная тактика, в которой он не хотел ничего менять даже под угрозой усиления конфедератов. Разрозненность русских бригад и полков, командиры которых не стремились координировать свои действия, устраивала Веймарна в высшей степени. Война шла, русская военная администрация управляла поместьями конфедератов, войска брали законную добычу, львиная «государева» доля которой стекалась в Варшаву; государыня время от времени награждала за легкие победы над бунтовщиками; лояльные паны были щедры, а польки — как всегда прекрасны: чего было еще желать? На судьбу разоряемого войной народа Веймарну, как и панам, было наплевать.

Конфедератам тоже было неплохо: они были окружены героическим ореолом борцов за веру и отечество, купались в пламенной любви патриотических женщин и забирали себе все, что хотели, а от набегов отдыхали в укрепленных монастырях и на своих всем известных базах, которые русские войска отчего-то не трогали… Не все мечтали принять героическую смерть, но ведь никто не ждал, что паны будут искать ее в бою. Лихой конь всегда готов был унести польского витязя подальше от страшных русских штыков. Утомившись бежать, можно было тихо и мирно сдаться в плен, уехать в свое поместье, укрепить здоровье, а там, глядишь, собраться на новые «подвиги».

Словом, все были довольны, кроме простонародья, до которого никому не было дела. Оно привычно страдало, т.к. видало и не такое. Никто не хотел «раскачивать лодку», кроме Суворова, полагавшего, что армия, призванная защищать «обывателей», своей функции в Польше не исполняет. Помочь Александру Васильевичу могли только пылкие французы — и они помогали воистину «от души». Всю страну будоражили слухи о грандиозных планах Дюмурье, способных нарушить удобное всем течение полувоенной жизни.

Обеспокоенный Веймарн ордером № 275 от 10 февраля известил Суворова о намерениях противника захватить Краков для проведения сейма и выбора нового короля. Якобы для этой операции в Ландскроне изготовлялись петарды, а в Ченстохове делались запасы. Александр Васильевич, основным занятием которого, судя по рапортам, была военная разведка, пытался объяснить начальству, что все это ерунда, все шевеления противника ему известны. Вот если бы «полковник Древиц с его войском подвинулся к Кракову, все дело было бы легче, и мы были бы сильны, чтоб и Ченстохов, и Ланскорону держать в узде», т.е. блокировать эти два бунтовских гнезда и вывести их из игры. «На это общие отговорки непотребны, а только постоянная ревность к службе Отечества» (Д I.232, 248, 251).

Лишь 22 февраля Суворов понял, что из страхов Веймарна относительно нападения на Краков можно извлечь пользу. Он направил рапорт, что (раз уж русские войска не планируют упреждающих действий) Краков может быть захвачен Пулавским. Прийти на помощь Кракову, писал Александр Васильеивч, «мне тяжело, хотя и поспею, буду драться… Правда, что ныне, дабы и меня в опасность не ввергнуть, надлежит войскам команды господина полковника и кавалера Древица поспешить к краковской стороне для сближения со мною». Напугав начальство, раз оно желало пугаться, как следует, Суворов поставил Веймарну ультиматум: «Новые эти движения выйдут пустыми, ежели он, господин полковник, в моей точной команде состоять не будет… Два хозяина в одном дому быть не могут… В противном случае я от ответственности свободен» (Д I.233).

Ультиматум был отвергнут — Веймарн нарушать удобное ему соперничество командиров не захотел. Но Дюмурье не отставал и так кричал о своих планах, что вести о грядущем захвате Кракова дошли до Вены, оттуда до Петербурга и, наконец, до русского посла в Варшаве. В этих условиях Веймарн не решился дать коменданту Кракова и Древицу приказы действовать независимо от Суворова, получившего 21 апреля предписание готовиться к выступлению в Малую Польшу. Это было все, что нужно Александру Васильевичу, чтобы, как старшему по чину, принять власть над войсками Краковского района и навести там порядок. Древиц не мог даже сказать «нихт фирштейн»: Суворов знал этот его трюк и отдавал приказы письменно, на чистейшем немецком языке…

Александр Васильевич понимал, что если он появится под Краковом заранее, подчинит себе местные войска и разрушит планы противника до начала их реализации, то будет выглядеть скандалистом, желающим командовать там, где никакой опасности нет. Он двинулся в Краковское воеводство лишь в начале мая, когда там уже хозяйничали солдаты Дюмурье.

18 апреля лихой француз с наемниками и шляхтой отбросил Древица за Вислу и занял Краков, в замке которого укрылся русский гарнизон во главе с подполковником Эбшелвицем. Укрепляясь в окрестностях, Дюмурье вызвал все свои войска из-за австрийской границы. 8 мая Суворов решил, что пора браться за дело. «С хорошей дракой переправились мы за Дунаец вброд, — рапортовал он. — Опровергнув все, собираемся итти к Бохне. Я тем сыт. Все у них по французскому вихрю» (т.е. образцу). 9 мая доложил: «Мы в Кракове… Первую стражу разломали». Разгромив в полутора верстах от города «возмутительскую первую стражу под командой их полковников: Ленартовича, Рогалинского, Вержбовского и маршалка Лосоцкого, — …соединились мы под Краковом с г. полковником и ордена Святого Георгия кавалером Древицем. Маршируя в ночи, на рассвете (10 мая) напали мы в трех местах на шанцы под Тынцом», — укрепленным городком с замком и огражденным стенами монастырем.

Штурм, при котором командовали колоннами Древиц, Эбшелвиц и полковник Шепелев, был кровопролитным. Русские, взяв полевые укрепления и остановившись под каменными стенами, потеряли 30 человек убитыми (в том числе двух офицеров) и 60 ранеными. Поляки потеряли 40–60 человек, но удержали город. Отразив атаку, Дюмурье прорвался к Ландскроне. Суворов его преследовал (Д I.260–262).

Дюмурье успел прибыть к основным силам у Ландскроны и построил их на выгодной позиции по гребню высот, уперев левый фланг в замок, а правый прикрыв обрывом. Русским, по его замыслу, предстояло атаковать через глубокую лощину, под огнем 51 пушки и фланговым обстрелом из 30 орудий Ландскроны. Город был так хорошо укреплен, рапортовал Суворов 12 мая, «что мы о его штурме и не думали. На их кавалерию левое наше крыло начало атаку с действием Санкт-Петербургских карабинеров с обыкновенной их храбростью. На моих глазах господин полковник Древиц с его карабинерами — человек полтораста, и казаками — человек двести, на нее чрез камни и буераки с искусством, мужеством и храбростью так сильно ударил», что «три раза совершенно разбил» тысячу конной шляхты «с подкреплением отборных пеших егерей» из Франции и 51-й «хорошей пушки».

Дружная атака русской тяжелой кавалерии карабинеров при поддержке казаков решила судьбу боя в полчаса. Кавалеристы атаковали по-суворовски, в карьер, выставив перед своим плотным строем палаши «на отвес». Пушки конфедератов едва успели начать стрельбу, как все их воинство уже бежало. «Дюмурье управлял делом и, не дождавшись еще карьерной атаки, откланялся по французскому и сделал антреша в Бялу, на границу».

Антраша — красивый прыжок, во время которого ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе, касаясь друг друга — «французского шпиона Дюмурье» было весьма своевременным. Воздав в рапорте хвалу недавно смертно ругаемому Древицу, Суворов продолжил рассказ подвигом полковника Шепелева. Сбив с горы правое крыло противника, он вовремя поддержал атаку Древица и отрезал панам путь к бегству.

По сведениям Суворова, князь Каэтан Сапега, отдавший французу для бегства свою лошадь, «сам пересел на аглицкого клепера, которой его не туда занес», и погиб: «не только его шпага, но и портупея с шашкой в наших руках». Князя затоптали собственные кавалеристы. Командующий конфедератами генерал Миончинский получил рубленую рану, упал с коня и очнулся в плену. Пинского маршалка Оржешко казаки в бегстве закололи пикой. «Подлинно уверяют, что (генерал) Лосоцкой от своих ран в Кракове умер». Убиты или ранены были многие маршалки и командиры партизан.

По данным Суворова, спастись удалось отряду Валевского и полку из 1,5 тысячи человек, стоявших за стенами в Ландскроне. Успешно бежали 11 французских офицеров, совершивших антраша вместе с Дюмурье, и до 2 тысяч шляхтичей, для которых маневр «умыкания» куда глаза глядят был основной формой боевых действий (Д I.263, 267).

Перед появлением Суворова конфедераты поссорились. Поэтому целым осталось ушедшее от генерала Миончинского войско Казимира Пулавского. Этот богатырь, по сведениям Александра Васильевича, двинулся на Замостье, «шкодя» по пути отрядам Главной армии. Суворов, похоронив планы французского правительства и около тысячи конфедератов, переполнив Краков пленными, число которых было для гарнизона «очень отяготительным» (Д I.264), устремился к Замостью. Там королевский комендант, польский гарнизон и чиновники уже присягали Пулавскому.

В 6 часов по полуночи 22 мая 1771 г., доложил Суворов, «прорвавшись сквозь труднейшие дифиле, с поражением мятежников обошли мы город по форштату (предместью. — Авт.): натурально! Пехота, идя напереди, взяла их и дала дорогу кавалерии. Наши три Санкт-Петербургских эскадрона на стоявшую их конницу в местечке по форштату ударили на палашах, потом на их лагеря, и так мы их потрепали и распушили… Было ли что в наш век труднее?!» Он рекомендовал к наградам все войско, особенно «предводителей его, господ майоров Санкт-Петербургского (карабинерского полка) Рылеева, которой их первый начал рубить, и Сомова, которой ему очистил пехотой, густой колонной, всю ту дорогу. Самым первым был Суздальского (мушкетерского полка) порутчик Борисов с егерями и так названными легкими фузелерами, там, где даже и казак пробраться не мог. Ротмистр Леман стрелял из пушек перекрестным огнем, но господина Рылеева храбрость и диспозиция все превзошла». Еще не выздоровевший от ран поручик Арцыбашев штурмовал укрепления Замостья во главе казаков. Генерал-майор был счастлив, что в Замостье не только регулярные войска, но и «Донского войска казаки с отменной храбростью поступали». Бой за город был выигран с минимальными потерями. Вдобавок русские освободили 15 своих пленных во главе с ротмистром.

Вскоре Суворов уточнил детали этого удивительного сражения (Д I.265–267). Когда мушкетеры, а впереди них казаки и егеря пробили путь через укрепления, поляки подожгли городское предместье. Но три эскадрона Санкт-Петербургских карабинер проскакали сквозь огонь и вступили в схватку с отборной кавалерией конфедератов: гусарами и уланами, вымуштрованными почти по-военному. Большинство их полегло на горящих улицах, лишь немногие, бросившись с лошадей в ров, «разбежаться по ржи успели».

Пулавский под прикрытием боя покинул город. Но уйти в целости ему не удалось. Казаки «докалывали» беглецов еще много верст. Разобрав трупы, офицеры доложили Суворову, что для обеспечения бегства Пулавский пожертвовал свой лейб-эскадрон. Поляки потеряли до 200 лучших кавалеристов убитыми и 60 пленными. Согласно шифровке, приложенной Суворовым к рапорту, русские потери состояли в 15 убитых и 17 раненых.

«Кажется, что важнее этого места в Польше ныне нет. Разрушены временно и, хвала Богу, скоро бунтовщицкие широкие прожекты!» — заключил Суворов рассказ о боях при Ландскроне и Замостье. Многие русские офицеры были ранены, «я же грудью насилу дышу», — писал генерал-майор. Невзирая на состояние здоровья, он упорно шел по следам Пулавского, настиг и разгромил его арьергард. Тут Александр Васильевич узнал, что сам Пулавский, обойдя преследователей, ускользнул с основными силами в противоположную сторону! Суворов в знак уважения к противнику отпустил к Пулавскому его ротмистра и передал подарок — фарфоровую табакерку…

Поставив себя de facto начальником стратегически важного для борьбы с конфедератами района, закрепив это положение разгромом мятежников, Суворов весь июнь 1771 г. пытался объяснить генералу Веймарну бесперспективность текущего хода миротворческой операции. Александр Васильевич выглядел как Дон Кихот, сражающийся с ветряными мельницами, ведь военачальников, кроме него, состояние дел устраивало.

Ирония истории в том, что Суворов, желавший прекратить кровопролитие и грабеж польского населения, изображается поляками кровожадным злодеем, в то время как русские и польские военачальники, наживавшиеся на крови, остаются «белыми и пушистыми». На самом деле снежно-белой вороной в их стае был наш герой — столь белой, что он не мог прямо писать о причинах своих проблем. В самом деле: как сказать в рапорте начальнику, что на крови нехорошо наживаться?! Для офицера подозрение в бесчестной наживе было оскорблением, несовместимым с продолжением службы! Даже острый на язык Суворов такую обиду нанести не мог. Поэтому наши источники — это сплошная фигура умолчания, контуры которой обрисованы тем, что сказано.

15 июня Суворов занял солепромышленное местечко Бохню и радостно рапортовал Веймарну: «Здесь готовой соли бочек на 1000. Эту приманку будем стараться как-нибудь у них отнять перевозом ее в Величку и Краков; поскольку потом, чем больше у них людей, тем будет голоднее, а нам спокойнее. Гиберные и поголовные (деньги) ' мало пособят, а тысяча бочек соли — здешним (конфендератам) жалованья с лишком на полмесяца». 16-го он доложил, что «возмутители беспрестанно подбираются к Бохненской соли, ибо они в великой нужде» (Д I.275–276). В Польше соль, как на Руси водка, была больше, чем деньги. А крупнейший промысел, питавший солью всю Польшу, находился в Величке. Суворов ее, естественно, занял.

Наивный читатель мог бы спросить: а почему эти промыслы не были поставлены на охрану еще в начале мятежа в 1768 г.? Неужели никто не знал, что у конфедератов рэкет соляных промыслов — важнейший источник финансирования? — Полноте! Все русские штаб-офицеры и генералы, в ведении которых находилось, между прочим, управление имуществом сбежавших в конфедерацию панов, были профессиональными хозяйственниками. Мимо их внимания не просочилось бы и 10 злотых. Просто сумма, о которой шла речь, становилась по своей огромной величине «невидимой».

19-го Александр Васильевич послал Веймарну донесение, прося «никому его не показывать и сжечь» (Д I.277) — просьба в высшей мере странная, т.к. Суворов никогда не просил сжигать свои шифровки. В чем дело? Генерал-майор доложил, что поставленная им в Величке рота пехоты была неназванным командиром отозвана. В результате конфедераты «в Величке забрали… больше 1500 бочек в натуре или за них деньгами», что равнялось сумме жалования всех их бойцов на месяц. «Тот месяц их оживляет, ибо хотя бы они все те деньги на жалованье и не роздали, следственно употребили еще на нужнейшее. А заказали было они уже в Величке 5000 бочек, каково это! И какое воровство!»[42]. Своими действиями Суворов все же нарушил поступление денег к конфедератам: «Здешним жалованья не дают, не будут ли пуще всего драгуны дезертировать, кои больше из крестьян?»

«Занятие Велички тронуло их пуще всех наших побоищ, — констатировал Александр Васильевич, — однако не отчаялись, имели надежду на Бохню и тем ободрялись. Не всегда они вывозят соль в натуре, а складывают ее у тамошних обывателей и берут от них за нее деньги, те же после продают ее с барышом… Уже… гиберные и поголовные их не прокормят, им надобно чрезвычайно для сбора их дробиться, чем больше у них людей — тем будет голоднее, причина конца мятежей!»

Казалось бы — все ясно. Употребив незначительные силы, русские уже отрезали конфедератов от важнейшего источника дохода. О чем тут еще говорить?! Однако Суворов счел необходимым меры по охране Велички и Бохни тщательно обосновать. Он пересчитал в Великой Польше всех конфедератов, охарактеризовав их по родам войск. И констатировал: «Денег и Велички у них нет, с Бохней, даст бог здоровья, будет то же». Только совсем мелкие конные отряды могут прокормиться, грабя «сукна из лавок и старую шляхетскую броню» и отбирая «поголовных несколько» (Д I.280).

Если вы не успели вздохнуть с облегчением — то лучше не торопитесь. Суворов в том же июне отправил Веймарну подробные соображения о борьбе с конфедератами, завершавшиеся словами: «А прежде всего у них Бохню и Величку отнять надлежит». Как же так? Ведь генерал-майор соляные промыслы занял и держал под личным присмотром! Очевидно, «невидимое миру» давление на Суворова было чрезвычайно сильным. Иначе он не исписал бы несколько страниц шифровки, хотя длинно писать не любил. На требования Веймарна поручить писать рапорты хоть кому-нибудь из офицеров он отвечал, что «повеления ваши… дешифрировать… времени нет».

Весь смысл соображений Суворова о войне клонился к тому, что миротворческая операция зашла в тупик. «Правда, что возмутителей нам никогда не догнать: ежели они истинно бежать захотят, карабинеры не дотянут за казаками, а за карабинерами пехота не добежит». Только их попытки завести пехоту и действовать в строю дают русским возможность бить конфедератов. Но в полевое сражение «их не скоро выжить можно… а замки им служат убежищем». Отбирать те замки стоит крови, если штурмом; если брешами — то нужно много амуниции; если блокадами — много времени. С помощью артиллерии нетрудно взять Ландскрону и Тынец, но Ченстохов, как монастырь, «расстрелян быть не может». Даже потеряв замки в Польше, конфедераты сохранят базы за австрийской границей. Зато лишением их соляных денег можно «выголодить» их повсеместно (Д I.271).

Перед требованием «отнять» Бохну и Величку Суворов информирует, что королевский генерал Браницкий призывает его преследовать мятежников в горах, но он остается в районе Кракова. Смысл этого заявления делается ясным из следующих двух рапортов Суворова о соляных промыслах, от 22 и 24 июня (Д I.283, 285). В первом сказано, что Броницкий необходим в районе Кракова, т.к. конфедератам до зарезу нужно отбить соль и на эту «приваду» они будут слетаться сами. Во втором подчеркнуто, что Браницкому «нужнее» прибыть в район Кракова, «чем гоняться за Зарембой» и пытаться «истреблять рассеянных великопольских маршалков». «Заремба, — пишет Суворов об одном из конфедератских вождей, — отводил меня отсюда, только Зарембе обманывать меня поздно, я то сказывал. Что делать, когда не слушают, лишь только стыд. Но не те есть тому причины, которые с первого виду нам воображаются, но иные, отпадающие от великодушия, всеконечно о которых подлинно сказать стыдно».

Т.е. военные соображения, заставляющие и Зарембу (со стороны конфедератов), и Браницкого (со стороны короля) «отводить» Суворова от соляных промыслов, скрывают постыдную, непроизносимую тайну. Речь, несомненно, шла о сговоре генералов и чиновников короля с конфедератами о разделе грабительских денег с соляных промыслов. Этот сговор не был бы действенным без участия русских военных и чиновников. На каком уровне, мы можем предполагать.

Суворов построил крепкую оборону вокруг Велички, о которую разбивались набеги мятежников. В Бохне он запретил добывать соль и производить бочки, а все запасы соли вывез в Краков. «По недостатку соляного грабежа все здешние возмутители не получали жалованья более месяца и терпят великую нужду», — докладывал он Веймарну. Положение их становилось безвыходным. «Ибо чем возмутительское число здесь больше, тем больше они будут чувствовать голод и жажду, которыми они страждут, по неполучению понедельно жалованья более месяца, и весьма ропщут… Ибо раз они здесь грабежных соляных денег не имеют, то не имеют денег во всей Польше и гиберными и поголовными (поборами) себя содержать не могут».

«Я подлинно известие имею, — писал Суворов, — что возмутители занятием Велички и отнятием у них Бохны, истинно с отчаяния, хотят все товары и вина, которые в Краков из Венгрии и Австрийской Силезии отправляются на тракте, так долго задерживать, пока… город не заплатит двадцать тысяч червонных контрибуции чистыми деньгами. Однако краковские купцы… тех товаров из-за границы вывозить не хотят, о чем писать буду в австрийскую камеру», — т.е. правительству Австрии.

Силами нескольких рот Суворов поставил конфедератам шах и мат. Но в рапортах он всеми аргументами сопротивляется «ложным пениям», цель которых — заставить его снять оборону промыслов. И в заключение угрожает обратиться прямо «полномочному и чрезвычайному в Польше послу, его высокопревосходительству действительному тайному советнику и разных орденов кавалеру господину фон Салдерну».

Угроза жалобы новому полномочному министру России в Варшаве, через голову Веймарна, говорит о том, что препятствия для экономического удушения мятежа устраивали русское командование (равно и королевское, о чем Суворов уже писал). Из рапорта от 24 июня ясно, что Веймарн требовал передать контроль над промыслами генералу Броницкому, не утверждая назначенную Суворовым охрану соли.

Суворов еще не бунтовал против начальства. Это ему придется сделать позже. Он, оставляя в штабе копии секретных рапортов, убеждал, что майор Рылеев, поставленный им в Бохне и Величке, удержит их — только «чтоб уже никому его оттуда не выводить». «И если майор Рылеев в Величке и Бохне останется непоколебим, то к зиме отвечаю за всех возмутителей, и уже тогда их можно истреблять… и частными командами, и с постов».

«Первое искусство военачальника, — поучал Веймарна Суворов, — есть в том, чтоб у сопротивных отнимать субсистенцию. Нет соляных денег, из чего возмутители будут вербовать чужестранных? И гултяев нечем будет кормить. Прибавлять французов? Но и генеральности в Венгрии (правительству конфедератов за границей. — Авт.) нечего будет есть. Как бы начальники наших прочих и иных войск в операциях невежественны ни были».

По этим словам мы видим, что раздражение Суворова достигло величайшего накала. А из следующих строк рапорта узнаем, что он отбывает в Люблин — т.е. все-таки удален с важнейшего места у Кракова. Как Веймарн осмелился на это? Дать приказ об удалении честного командира от источников конфедератских доходов было, учитывая угрозу жаловаться полномочному министру, неумно. Суворова сумели выжить!

В тот же день 24 июня, когда он писал цитированный рапорт, Александр Васильевич сам подал Веймарну прошение: «мне дозволить отправиться к тамошней части вверенной мне бригады на некое время для излечения» (Д I.284). Это объясняет концовку рапорта, в которой Суворов совершил страшное: озвучил реальные цифры доходов от соли и финансирования мятежников, несмотря на святое правило: «размер суммы делает ее невидимой».

«Оставить Величку и Бохню… — пишет он с отчаянием. — Возмутителям по всей Польше надо на жалованье в месяц немного больше пятнадцати тысяч червонцев, а теперь меньше. С одной Велички собрали они с Нового года меньше, чем в четыре месяца (кроме покраденых), больше шестидесяти тысяч червонцев. Бохня же против Велички пятая часть; поголовных и гиберных во всех открытых им местах они и ста тысяч червонцев не награбят; если бы шляхтичи и вовсе не мешали, откуда на Диван и христианнейшей кабинет?[43] Откуда же им ружейные и амуничные вещи? Не надобно ли им сокровище короля французского? Ведомо, его величество (Людовик XV. — Авт.) уделит и сам нечто, и из своей казны в пользу опровергаемой (русским флотом) его с Портой коммерции, если увидит, что возмутители что-нибудь уже значат. И он напрасно не расточит, но когда они неважны, то умножение для них убытков будет тщетно. Когда бунтовники бывали скуднее, дороже вдвое с них в Венгрии брали; когда деньгами разжились — то отпускали дешевле, как то чинят купцы в больших городах, где царствует изобилие!»

Надеюсь, читатель уже все понял из этой цитаты, но для порядка поясню. Величка давала конфедератам в среднем 60 000: 4 х 12 = 180 тысяч злотых в год, Бохня — примерно 36 тысяч, итого 216 тысяч злотых, тогда как пожертвованиями и грабежами по всей Польше они добывали около 100 тысяч. Две трети дохода шли от соли, треть — от «полевых работ» вооруженной шляхты. Шляхте требовалось на жалование около 15 тысяч злотых в месяц, что составляет 180 тысяч в год. Если отнять «соляные деньги», то невозможно будет ни генералам жить за границей, ни оплачивать помощь турок и австрийцев, ни содержать отряды инсургентов. Такой финансовый удар обрушивал сложившуюся систему, т.е. содержание австрийских баз мгновенно становилось дороже, а французы, при всем своем легкомыслии, не стали бы вливать деньги в заведомо проигрышное дело.

Вопрос «Кому выгодно?» получил вполне ясный ответ. Уяснил его себе и Суворов. Поэтому, получив приказ снять охрану промыслов, вместо жалоб на Веймарна полномочному министру ушел «по состоянию здоровья» со стратегического краковского поста. Заинтересовано в финансировании конфедератов было само императорское правительство в Польше, намеренное, как подозревал Суворов, держать здесь войска в любом случае, но лучше — под маской миротворцев. По причине «сохранения лица» «русское» командование в Польше — фон Салдерн, фон Веймарн, фон Рене, фон Древиц, фон Эбшелвиц и иже с ними — не могло само рэкетировать соляные доходы, зато пользовалось ими косвенно, через конфедератов. Как далеко «вверх» уходили нити коррупции, трудно сказать, но, как известно, двор Екатерины Великой отличался изрядной продажностью.

Справиться с такими силами не мог даже великий полководец. Ему самому пришлось отвечать на «хитростные пронырства», доказывая, что «солью команды моей никто и бочкой не пользовался… ибо если бы отбили и кафтан королевской, то бы и тот делить — а у других было иначе… Превеликие жалобы на казаков, что ни за провиант, ни фураж не платили, только не на тех, что у меня. А всем нам стыдно, истинно ни чести, ни чину не рад» (Д I.297).

Суворов проиграл, но твердо усвоил урок. В следующий свой визит в Польшу он не позволил никому, даже двору в Петербурге, помешать немедленному пресечнию бунта и кровопролитий.

26 июля 1771 г. Александр Васильевич написал прошение о своем переводе в Главную армию самой императрице — даже не упоминая военное командование и полномочного посла в Варшаве. Отослав его с сопроводительной запиской через Веймарна, Суворов уже 14 августа просил его «до октября месяца» не отсылать (П 18–19; Д I. 302, 309). Действительно, согласно помете на записке, «челобитная при рапорте 4 октября под № 164-м в Государственную военную коллегию представлена» (Д I.301).

Между 26 июля и 14 августа повсюду клубились слухи о готовящемся восстании против России великого гетмана Литовского Михаила Казимира Огинского. Гарнизон Ушакова в Величке еще держался. При этом прибывший наконец к Кракову генерал Браницкий идее лишить конфедератов денег порадовался; оказалось, Суворов не смог с ним объединиться потому, что граф «слушался наших пустоголовых молодцов», Древица и К° (П 20). 18 августа Суворов написал в Главную армию Кречетникову, стоявшему с войсками у польских границ, о мерах по контролю над польской таможней у границы Австрийской империи, доходы с которой шли на погашение огромных долгов конфедератской «генеральности» австрийцам (Д I.311). Понятно, почему Веймарн не унимался, энергично выпихивая Суворова в Литву.

Александр Васильевич отвечал ядовито: «Я болен… верхом ехать не могу, разве через неделю… я поеду в повозке… Как мне это не принять? Я присягал, где приятнее и смерть, как на императорской службе? Только бы эти вертопрахи в котором ином углу чем не помешали. Право, им лучше скорее дать деньги и абшид (отставку), они ни за чем иным, как за деньгами; а потом честной человек постыдится их и просить». «Вертопрахами», на которых нельзя оставлять Польшу, были немецкие любимцы Веймарна: «один развел велкопольских маршалочков, а Зарембе подарил шапку; другой развел Ченстохов, Тынец, Ландскорон, да чуть было и не другого (короля) Станислава. Правда, был бы (военным) хлеб лет на десяток». Покинуть Польшу можно, лишь «успокоив этих рыночных героев» (Д I.296).

Если приказы Веймарна основывались на слухах, то Суворов вел основательную разведку и держал связь с русскими командирами в Литве, которые подтверждали, что восстание назревает. Когда 1 сентября 1771 г. он получил рапорт полковника Герздорфа о восстании гетмана, летучий отряд Суворова был вполне готов, а пути наступления вполне разведаны. Веймарну генерал-майор доложил, что отряд «полковника Албычева, по убийстве его самого, весь полонен гетманом Огинским, который, имея от шести и до семи тысяч людей при двенадцати пушках, следует от Кобрина к Бржесцу. Уповательно, что и в Бяло будет, чего ради я соберу по возможности войска в Коцк и выступлю» (Д I, 317. Ср. 318, 320). Предлог был хорош — местечко Бяло находилось в дирекции Суворова — и необходим. Несмотря на свои суматошные приказы о выступлении в Литву, которые Александр Васильевич «отложил» исполнением, при появлении реальной опасности Веймарн ему приказа на марш не дал! Ведь Александр Василеьвич мог пресечь бунт в корне, и прощай тогда награды, долгая доходная война…

Между тем передовые отряды Суворова уже маршировали на Бяло. 5 сентября он рапортовал оттуда, что, «упреждая к недопущению помянутого гетмана Огинского к Бяле, тотчас собрав деташемент из вверенной мне бригады войск, не опоражнивая посты, прибыл в Бяло. Присоединив отряд «из находящихся в Бяле войск», Суворов «принял намерение против реченного Огинского и его войска выступить к Бржесцью, а по обстоятельствам и к Пинску, по притчине той, что оный Огинский около тех мест обращается» (Д I.321).

Суворов игнорировал Веймарна, сочинявшего в Варшаве планы сложных и длительных операций в Литве. Нельзя было упускать и часу. К Огинскому стекалась литовская шляхта, скакали отряды из Польши. Бунт магната мог превратиться в большую войну. Скорость была важнее силы. 6 сентября Суворов миновал Брест и шел на Несвиж, имея 902 бойца, 345 лошадей и 5 пушек. Он «прикрыл» этот марш необходимостью помочь стоящему под ударом «полковнику и кавалеру Дирингу» (Д I.322). Тут его настиг прямой приказ остаться в обороне в Польше. Действовать против Огинского должны были Древиц и другие любимцы Веймарна.

Суворов ответил с иронией, но не издевательски, как впоследствии приписывала ему молва: «Ордер Вашего высокопревосходительства от 1-го числа сего сентября под № 188-м в цифрах с приложениями получил и во исполнение его, раз стремления гетмана Огинского с его войсками к Варшаве и к стороне Люблина, к горам, не слышно, я с частью войск вверенной мне бригады буду стараться, не пропуская его, гетмана, с войсками в те места, с помощью Божией, упреждая все намерения и покушения, его уничтожить». Издевкой выглядит лишь констатация факта, что раз он в Литве старший по чину, то остальные обязаны подчиняться ему: «Не упущу между тем писать о нужной надобности к господину полковнику и ордена святого Георгия кавалеру Древицу и к прочим деташементным командирам», чтобы они «повеления мои исполняли» (Д I.323). При всей любви к субординации, Александр Васильевич пошел на прямое неподчинение приказу вернуться в Польшу. Оправдать его могла только победа. 12 сентября он рапортовал Веймарну о ней, приложив журнал похода в Литву, а также списки отличившихся офицеров и плененной шляхты (Д I.324).

В 8 вечера 11 сентября, рапортовал Суворов, на марше к Несвижу он получил «важнейшее известие, что гетман Огинский с своим войском в числе от трех до четырех тысяч человек выступил из местечка Мира… и пошел к местечку Столовичам, которое было расстоянием от меня в двух милях, рочему я с войском, поворотясь назад, маршировал к помянутому местечку Столовичам, причем уже наступила весьма темная ночь».

Преодолевая в темноте «многие и узкие дифиле», «маршировало войско при мне с поспешением и прибыло к этому местечку на самой темной заре, будучи устроено все в ордер дебаталии: пехота в одну линию… пушки посреди в линии… С прикрытием резерва рота пехоты, рота карабинер, казаков тридцать. А прочая вся кавалерия составляла вторую линию, которой командовал премер-майор Рылеев. Фланги закрывали казаки».

Местечко было отделено от наступающих болотом. Через него был лишь один «весьма дурной и тесный проход». По нему устремился майор Киселев с суздальцами и полковыми пушками. «С неприятельской стороны из самого местечка загорелся весьма сильный пушечный и оружейный огонь, но неустрашимая храбрость российских солдат» преодолела сопротивление, и «сильная неприятельская стрельба к удержанию препятствием служить не могла».

«И как скоро майор Киселев пушечной и оружейной стрельбой, отбив неприятеля от дифиле, понудил назад бежать внутрь жилья, чем отворил свободный путь, — в это самое время господин пример-майор Рылеев с кавалерией сделал наипресильнейшую атаку на ту самую в местечке площадь, где стояло несколько пушек. И как скоро ими завладел, то, нимало медля, гнал всех стоящих пред собой возмутителей из местечка вон».

Часть неприятелей сломя голову бежала. Но другую часть бунтовские командиры сумели построить в поле за Столовичами. Наступил «белый день». Около 300 пехотинцев с пушками и до 500 кавалеристов ждали русской атаки. Майор Рылеев, «усмотрев… тот построенный кавалерийский фронт», смог вернуть из преследования и построить 70 кирасир и карабинер. Он немедля «сделал по неустрашимой своей храбрости на тот фронт с таким малым числом наипресильнейшей удар… от которого пресильнейшего удара та возмутительская конница обратилась вся в бег». Малая часть русских кавалеристов гнала толпу в 500 шляхтичей «несколько верст».

«В предписанное ж время и в тот же самой час и секунд-майор Киселев поспешно с ротами и пушками из местечка вышел в поле и на неприятельскую пехоту пошел прямо с пушечной и оружейной стрельбой… А еще часть пехоты возмутительской до двухсот человек с пушками осталась в стороне. Для чего… и та пехота была атакована и разбита отделившимися от секунд-майора Киселева суздальскими гренадерами и легионными солдатами», пошедшими в штыки. Набранные из крестьян солдаты Огинского запросили пощады. «При том сражении в плен взято живых возмутителей до двусот человек с их штаб- и обер-офицерами, с оружием и с пушками».

Тем временем, когда конница Рылеева выбила повстанцев с городской площади, секунд-майор Фергин с гренадерской ротой, частью легионеров и пушкой двинулся по городским укреплениям. Несколько сот враждеских кавалеристов и 200 пехотинцев пытались обороняться, но были сметены, обращены в бегство и взяты в плен.

«С неприятельской стороны, — констатировал Суворов, — урон весьма знатен. В плен взято штаб- и обер-офицеров пятнадцать, лекарь один, подлекарь один, ксенз капелан один, нижних чинов двести семьдесят три человека, артиллерии со всеми снарядами десять медных пушек больших и малых… буздыган вызолоченный 1, да в плен взятых гетманом Огинским отбито легионного корпуса нижних чинов 435 человек. Побито и на месте и вдогонку возмутителей штаб- и обер-офицеров: подполковник Битов, а об иных чинах неизвестно, а нижних чинов от четырех до пяти сот человек.

С нашей стороны из сражавшихся ее императорского величества войск 822 человека — урон весьма малый. А именно: убито нижних чинов 8 человек, государевых лошадей тридцать одна, ранено господ офицеров: ротмистр один, порутчиков два, нижних чинов тридцать пять человек». Одно спасение 435 русских солдат из плена, в который они попали небрежением собственного начальства, проморгавшего бунт, стоило всех потерь. Восстание шляхты в Литве, едва начавшись, было потушено, авантюра Огинского кончилась.

«Потерял он всю свою артиллерию, обозы до последнего колеса, — добавил Суворов в другом донесении Веймарну. — Шифровал азбука малого ключа, за подписью Вашего высокопревосходительства, найдена в отбитых его письмах, которые потом к Вашему высокопревосходительству перешлю» (Д I.325). Русские шифры, как видим, были известны мятежникам.

Бой продолжался с предрассветного часа до 11 утра. Кончив дело, Суворов, «собрав все войско, маршировал к местечку Несвижу 6 миль, куда прибыл пополудни в 9-м часу». Оставшиеся от разгрома гетманские полки направились по домам, сам Огинский бежал за границу с десятью гусарами.

«Помощью Бога, — написал Суворов в Главную армию Кречетникову, — войска ее императорского величества команды моей разбили гетмана Огинского, впятеро сильнее нас… Гетман (талантливый композитор, инженер и писатель, но не полководец. — Авт.) ретировался на чужой лошади в жупане, без сапог, сказывают так! Лучшие люди убиты или взяты в плен… для эскорта пленных нас недоставало. Простительно, если Ваше превосходительство по первому слуху этому сомневаться будете, ибо я сам сомневаюсь. Только правда. Слава Богу! Наш урон очень мал» (Д I.326).

После победы под Столовичами в Литве оставалось только брать в плен разбежавшихся бунтовских офицеров, выкапывать зарытые неприятелем пушки да разыскивать подобранную кем-то из нижних чинов и ловко проданную в команду Древица гетманскую булаву (Д I.327–329). Многолетние старания поляков и иноземных эмиссаров «поджечь Литву» оказались напрасными. В Главной армии, тылы которой грозили запылать, а затем и в Петербурге вздохнули с облегчением.

Недоволен был только Веймарн (Д I.330), пытавшийся возбудить дело о неподчинении Суворова приказу. Однако на его место уже ехал в Польшу генерал-майор Бибиков — старый знакомый и единомышленник Александра Васильевича. Имя Суворова стало известным: сам Фридрих Великий рекомендовал полякам его опасаться. Вернувшись в Литву, полководец получил орден Георгия 3-й степени (пожалованный ему еще 19 августа за Ландскрону и Замостье), а 20 декабря был награжден орденом Александра Невского за «совершенное разбитие Литовского гетмана графа Огинского».

Эта победа расстроила французов, успевших вложить в конфедератов изрядные деньги. 7 октября 1771 г. свеженазначенный министр иностранных дел Франции герцог д'Эгильон писал послу в Варшаве Жерару: «Надежды на Огинского и его первые успехи усилили наши ожидания. Но поражение его и еще более упадок духа этого магната разрушили все расчеты, которые можно было основывать на Литве»^{25}.

Чуть раньше, в сентябре 1771 г., французский генерал барон де Виоменвиль с большой группой офицеров прибыл в Польшу. Найдя конфедератов «в отчаянном положении», барон понял, что крупные операции с ними планировать невозможно. «Потребен блистательный подвиг для того, чтобы снова поддержать» движение и вдохнуть в его участников мужество^{26}. Генерал мыслил верно: именно романтический подвиг способен был вдохновить шляхту на новые безумства.

Между французами и поляками началось соревнование. Уже в конце года четверо шляхтичей осуществили смелый замысел Казимира Пулавского и… похитили из Варшавы польского короля. Но шляхтичи были истинными поляками. В последний момент они перессорились, и один из них помог Станиславу Августу вернуться во дворец. Французы готовили свои козни намного дольше, с учетом как собственных, так и польских традиций. Возглавил их операцию полковник Шуази.

Базируясь в укрепленном Тынце, на Висле, совсем недалеко до Кракова, французы с командой преданных им поляков вознамерились захватить… Краковский замок. В январе 1772 г. с помощью подкупленного трактирщика их агенты тайно делали проходы в крепостной стене, подпиливая решетки сточных труб: канализация в замке была древняя и мощная. Главная роль отводилась женщине: прекрасная панна должны была обольстить коменданта Кракова и заставить его снять в замке наиболее важные посты. Увы, с ноября 1771 г. комендантом был уже не фон Эбшелвиц, а старый больной полковник Штакельберг; на охране же стояли солдаты Суздальского полка^{27}.

Сложность задачи только взбодрила героическую панну. В считанные недели Штакельберг омолодился, надел польский костюм и не отставал от своей любовницы, вовсе забросив караульную службу. За ним разленились офицеры и солдаты. Говорили, что полковник не только отменил рунды и дозоры, но даже снял в ключевых местах часовых, которые «мешали его панне почивать». Зная польских женщин, могу сказать, что старого служаку трудно винить. Его даже Суворов простил.

«Ксендзы и бабы голову ему весьма повредили, — деликатно заметил на эту смущающую тему Александр Васильевич. — …Опасаясь, чтоб ксендзов и баб никогда не тревожить, разрядил он ружья, да и по просьбам их снимал часовых, а того часового действительно свел, которой был у скважины, где французы вошли». Уважение к религии, почтение к дамскому полу, — похоже, генерал-майор сразу после разговора с Штакельбергом начал понемногу оправдывать его перед начальством.

Непонятно только, при таком успехе польского заговора зачем французам понадобился канализационный сток. «К ним все ходили, кто хотел, — пишет Суворов Бибикову, — а от утрени, когда каноники ходят в замок, с двух часов по полуночи и ворота замковые отворяемы были» (П 22). Просто галлам не романтичным казалось в них войти…

Вокруг Кракова все было спокойно. Промыслы в Величке надежно охранялись. Получив от Бибикова карт-бланш, Суворов быстро выстроил надежную систему обороны по образцу Люблинской и в Краковском, и в соседнем Сандомирском воеводствах. В охране порядка отлично проявляли себя пять королевских кавалерийских полков генерал-поручика графа Франциска Ксаверия Броницкого. Конфедераты опухли от голода и притихли.

Французы старались не нарушать этой идиллии. Лишь в ночь с 21 на 22 января 1772 г. отряд из 600 бойцов под командой Шуази тихо прокрался в Тынец. Оттуда на лодках, отталкиваясь шестами, чтобы не плескать веслами, они достигли Кракова и, накинув, чтобы сливаться со снегом, белые одежды кзендзов, подкрались к стенам замка. Два отряда из трех нашли нужные отверстия и проникли в крепость.

Лишь тучный Шуази задержал свой отряд, заткнув могучим телом канализационный сток, по которому не смог пролезть. Вытянув командира за ноги, его бойцы тихо отступили в Тынец. Один бедолага трактирщик, показывавший французам дорогу, попался в руки русского дозора (который, стало быть, не был вовсе отменен). Тем временем отряды Антуана де Виоменвиля (племянника генерала) и капитана Салиньяка сняли часовых, захватили главный караул (из него спаслось лишь 20 солдат) и открыли ворота основным силам. Всего в замок вошло 500 человек с четырьмя орудиями.

Штакельберг в это время танцевал со своей панной на балу. Он был без шпаги, когда в залу полезли перемазанные нечистотами французы и шляхта. Никто не ожидал, что старик дико оскорбится, некуртуазно сунет кулаком в лики витязей, вырвется из зала и поднимет тревогу. Между тем от мысли, что скажет ему Александр Васильевич, у Штакельберга выросли крылья. Той же ночью полковник повел на замок отряд гренадер. Попытка взломать ворота не удалась: поражаемые из бойниц и окон солдаты откатились. Через полчаса секунд-майор Сомов с гренадерами вновь атаковал ворота, а капитан Арцыбашев вскарабкался на вал к крепостной калитке. Но укрепленный ими же самими замок устоял.

Суздальцы потеряли за ночь 41 человека убитыми и ранеными (в т.ч. получили ранения Сомов и Арцыбашев), а что особенно позорно — до 60 человек пленными. Суворов прискакал из Люблина в Краков утром 24 января, ведя на подмогу русских солдат и кавалерию Браницкого. К этому времени безутешный Штакельберг укрепил периметр вокруг замка, а подоспевшая из Пинчова пехота подполковника Елагина заняла оборонительные позиции в направлениях Тынца и Бялы.

Именно оттуда ожидалась атака, ведь для развития успеха конфедераты должны были попытаться одолеть русских в Кракове. Действительно, по плану Виоменвиля конфедераты, кого удалось сыскать, были стянуты в Тынец. В то утро, когда в Кракове появился Суворов, французы и шляхта сделали вылазку из замка, а навстречу им двинулось воинство из Тынца. Те и другие были «жестокой стрельбой поражены и в бегство обращены».

Экстренные обстоятельства сами передали Суворову командование на всем театре миротворческой операции. Он по правилам инженерного искусства обложил замок, а на берегу Вислы поставил батареи. Поперек реки он навел «коммуникационный мост», благодаря которому русские могли быстро перебрасывать войска, а конфедераты были лишены возможности прислать подкрепления гарнизону замка. В Краков были стянуты дополнительные отряды; каждому командиру в Польше даны задания контролировать свои зоны и своего противника. Премьер-майор Михельсон получил в ведение партию Пулавского (опиравшегося на Ченстохов), обязавшись докладывать Суворову разведданные дважды в сутки. Полковники Лопухин и Древиц были нацелены на Зарембу и Пулавского, охраняя район Варшавы и Сандомирское воеводство от движения конфедератов со стороны Великой Польши и Ченстохова. Мобильные силы опирались на усиленную систему постов.

Противник убедился, что в умении мобилизовать силы и в предусмотрительности Суворову не было равных. Генерал-майор использовал новые возможности командования не для решения частной задачи, но чтобы парализовать движение конфедератов по всей Польше. Замок он попытался взять 18 февраля «ночным штурмованием», которое «доказало, правда, весьма храбрость, но вместе с тем и неискусство наше в тех работах». Взорвав ворота, солдаты наткнулись на завал, который устроил за ними Шуази, и после трехчасовой перестрелки отступили. «Без большой артиллерии, — констатировал Суворов, — замка взять неможно, так и прочих их укрепленных мест».

Не сбылись его надежды, что противник соберет силы для прорыва к Тынцу и Кракову. Конфедераты, вдохновить которых мечтал Виоменвиль, выдохлись. В попытках прорваться к Кракову от Тын-ца 28 февраля участвовало всего 200,2 марта — по разным берегам Вислы 800 и 400 человек. Их русские потоптали небольшими кавалерийскими отрядами, а последнюю партию дали порубить двум эскадронам Браницкого — при поддержке карабинер Михельсона.

Сложно стало находить противника даже у его традиционных мест базирования. В походе Браницкого и Михельсона в район Бялы удалось взять лишь 20 пленных с двумя французскими офицерами. Упорно искавшие врага уланы обрели и порубили отряд всего из 200 человек. Полковник Оболдуев, получив под начало полковников Древица и Лопухина, разгромил несколько отрядиков Зарембы и Пулавского, искавших пропитания, — и все.

Отличная затея с захватом Краковского замка окончилась пшиком. Конфедераты не поднялись, биться было не с кем. Суворов был разочарован. А Шуази к тому же изводил его своими требованиями. Начав переговоры о сдаче, он почему-то не хотел быть отпущенным со своими людьми на все четыре стороны. Нет, Шуази желал быть именно «военнопленным», да еще и посидеть в плену! Александр Васильевич предоставил французам самим сочинять условия их капитуляции. И Шаузи сочинил…

15 апреля 1772 г. 700 накопившихся в замке защитников (видимо, канализация продолжала у них работать в обе стороны) сдались и, после приличествующего обеда их офицеров с Суворовым, направились под конвоем в Люблин, захватив все свое имущество. Из 44-х пленных офицеров 25 оказалось французами. Александр Васильевич, по обыкновению, оставил им лошадей (еще добавив своих — путь предстоял длинный) и личное оружие. Немедленно после освобождения замка Александр Васильевич стал просить Бибикова за Штакельберга, который едва не угодил под суд: «Простите, батюшка! Бедного старика Штакельберга». — И полковник был прощен.

9 мая Суворов начал блокаду Тынца, в котором командовал француз Дюгу. Но жизнь и приключения шляхетской конфедерации уже кончились. Часть ее «генеральности», глубоко погрязшая в долгах, договорилась с австрийцами, а те сочли момент удобным для оккупации Польши. 22 мая корпус имперских войск пересек австро-польскую границу.

Суворовским войскам, выставившим на дорогах заставы, не велено было стрелять. Обходя заставы и заявляя, что «они маршируют … как наши союзники и имеют о том повеление», австрийцы заняли Тынец. Казимир Пулавский сдал Ченстоховский монастырь русским и отбыл к своим покровителям в Турцию, а затем во Францию. По счетам конфедератов пришло время платить, но не туркам, австрийцам и французам, как они рассчитывали, а австрийцам, пруссакам и русским.

В то время как героические французы и поляки брали Краков, покровители конфедератов в Вене убеждали русских и прусских представителей, что государственность Речи Посполитой себя изжила. Раз у «патриотов Польши» не стало денег на оплату покровителей, им пришло время рассчитаться землями своей страны. Зимой 1772 г. в Вене была подписана и осенью в Петербурге ратифицирована конвенция о разделе Польши. Львиную долю земель, в том числе Бохну и Величку, присвоила себе Австрия (83 тысячи км², и 2 млн. 600 тысяч человек). Она заняла южную часть Краковского и Сандомирского воеводств (без г. Кракова), часть Вельского воеводства и всю Галицию. Пруссия получила 36 тысяч км² и 580 тысяч жителей в Померании (без Данцинга), Западной и Восточной Пруссии, а также часть Великой Польши.

Россия не участвовала в разделе Польши. Отошедшие к ней земли (92 тысячи км² с населением 1 млн. 300 тысяч человек) никогда не входили в Польшу. Они принадлежали Речи Посполитой лишь по унии Польши с Великим княжеством Литовским. Большая часть русских приобретений находилась в Восточной Белоруссии — исконных землях Древнерусского государства (районы Витебска, Полоцка, Мстиславля и Могилева), населенных православными русскими людьми. Меньшая часть — Ливония и Инфлянты — была освоена прибалтийскими немцами и давно тяготела к Российской империи.

Россия не выступала захватчиком, а Пруссия являлась им лишь частично. Инициатором раздела Польши, получившим от него наибольшие выгоды с максимальным уроном для поляков, была Австрийская империя — союзница барских конфедератов.

Суворов тяжело переживал крушение Польши. В августе, после капитуляции Пулавского, он вынужден был снять посты в Величке и Бохне, отведя войска в Краков. А вскоре отбыл в Литву, в корпус Эльмпта, где провел месяц, пытаясь забыться на званых вечерах и балах в Вильно. Получив в октябре 1772 г. назначение в корпус, выдвигавшийся к границе Швеции, Суворов в письме Бибикову подвел итог своей миссии в Речи Посполитой:

«Выхожу из страны, где желал делать только добро или, по крайней мере, всегда о том старался. Сердце мое не знало в этом колебаний, а должность никогда мне не препятствовала. Поступая как честный человек, остерегался я одного нравственного зла, а телесное само собой исчезало. Безукоризненная моя добродетель услаждается одобрением моего поведения.

Здесь только отчасти известно доброе мое имя, — заключил Суворов, — ибо был я здесь недолго, да и сам чувствую, что не довольно послужил этому краю. Чистосердечная благодарность возрождает во мне любовь к этой области, где мне доброжелательствуют: оставляю ее с сожалением».

Паны уважали героя, панны и паненки ждали от него внимания, к которому привыкли в своей стране. «Не много знавал я женщин, — честно признавался Суворов, — но, забавляясь в обществе их, соблюдал всегда почтение. Мне недоставало времени быть с ними, и я их страшился. Женщины управляют здешнею страною, как и везде; я не чувствовал в себе достаточной твердости защищаться от их прелестей» (П 25).

Итогом не удовлетворившей Суворова войны в Речи Посполитой стало не только формирование его стратегии и тактики, но, что более важно, рождение новой философии войны, основанной на его представляниях о добродетели человека, гражданина и солдата.

«Служа августейшей моей Государыне, — писал он Бибикову 27 ноября, — я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди которого я находился… Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека, но я заключил доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя была суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд» (П 28).

Осознав на Прусской войне, как следует побеждать, отшлифовав во время мира «одушевленный организм» субъекта победы, сформировав в Польше новую философию войны, Суворов, как полководец и мыслитель, был остро недоволен. Это состояние души четко прослеживается во множестве его письмах и документов начала 1770-х. Недовольство собой и результатами своего труда — обычное состояние творческого человека. Но мозг его всегда находит причины недовольства в реальности. Созданная Суворовым «наука побеждать» уже была универсальной, но, на его взгляд, не полной, а прежде всего не проверенной на «строгой», «настоящей» войне.

Польская кампания не была в его глазах «настоящей» войной. Повстанцы не были в его глазах подлинными противниками. Эти «партизаны» не создавали, с его точки зрения, реальной опасности для русских войск, да и воспринимать польских шляхтичей как врагов Суворов отказывался. Война «построже», с настоящей вражеской армией — вот что ему требовалось для проверки и усовершенствования военной системы. Таким врагом была Османская империя, армии которой уже третий век оставались серьезным противником для вооруженный сил Священной Римской империи германской нации (Австрийской империи) и России.

Западные и русские историки, пренебрежительно отзывавшиеся о «дикой и азиатской» организации, «отсталой» тактике и вооружении османских войск, грозных якобы лишь из-за их численности, сильно преувеличивали и саму численность, и «безумную отвагу» якобы фанатичных турок. Ошибку эту нам легко понять, осознав, что точно так же на Западе воспринимали русских воинов, от конных дружинников Александра Невского, на деле превосходивших крестоносных рыцарей вооружением и тактикой, до «большевицких орд», с точки зрения Запада, задавивших всю подчиненную Гитлеру Европу исключительно своим числом и «презрением к смерти». То, что военная промышленность СССР превзошла — в жесточайших условиях эвакуации — весь военный потенциал Западной и Центральной Европы, а советское командование оказалось на голову выше немецкого, Запад признать не в силах. Буквально ту же картину, но с присоединением к точке зрения Запада русской историографии, мы видим в отношении к военному потенциалу турок. В XVI и XVII вв. они на равных сражались, а чаще превосходили австрийские, итальянские, польские и русские войска. Они наступали, расширяли территорию Османской империи в Европе и несколько раз чуть не взяли Вену. Их боевые корабли и артиллерия, ручное огнестрельное и холодное оружие по качеству превосходили произведенное в России и на западе Европы, даже служили образцом. Экономика Османской империи превосходила совместный потенциал России и Запада. Идя в развитии армии своими путями, турки в XVIII–XIX вв. эффективно использовали достижения соседей. Их армия в 1770-х гг., когда экономически Турция уже стала отставать, оставалась конкурентоспособной настолько; что полководцы двух империй, Австрийской и Российской, считали труднейшей задачей и величайшей честью разбить турецких полководцев на частных, с точки зрения турок, театрах военных действий. Более того, Румянцев-Задунайский, сумев, с немалыми потерями, одолеть турок на далекой окраине их империи, был признан всей Европой — и Фридрихом Великим — как военный гений. Для Суворова именно войны с турками стали решающим испытанием и полигоном для развития его военной системы. Война с турками 1768–1774 гг. была уже шестой для России. В конце XVI в. русские полки, совместно с донскими казаками, отразили нашествие турок на Дон и Волгу буквально чудом, благодаря выдающемуся уму и отваге отдельных героев^{28}. В ходе войны 1673–1681 гг. русская армия была на три четверти численности преобразована в регулярную. Она выстояла в жесточайших боях на Правобережной Украине и берегах Азовского моря, в которое — еще до Петра I, вышел построенный на Воронежских верфях новый русский флот. Война с экономически превосходящим противником России была сведена вничью, Правобережье Днепра стало нейтральной территорией. Линии русских полевых укреплений, защищавших мирное население от набегов крымского хана, сдвинулись на юг и протянулись от Днепра до Пензы на Волге^{29}. Дикое поле — полоса степей от Молдавии до современного Краснодарского края — принадлежало вассалу Османской империи, Крымскому ханству. Преодолеть его ни одна европейская армия XVII в. не могла. Вооружение, тактика и логистика Европы, в сочетании, не позволяли успешно наступать в Диком поле против татарской конницы. Ситуацию переломил канцлер и первый русский генералиссимус Василий Васильевич Голицын в новой войне против Османской империи (1681–1700), в которую Россия вступила в союзе со Священной Римской империей, Речью Посполитой (объединение Польши и великого княжества Литовского) и Венецианской республикой. После ряда неудач регулярная русская армия, вооруженная Голицыным новой полевой артиллерией в боевых порядках полков, гранатометами и даже «винтовками» (название подлинное), успешно дошла до Крыма^{30}. Свержение канцлера в 1689 г. помешало сокрушить Крым и завоевать все Дикое поле. При Петре I русские войска пошли в обход Крыма: под командованием Б.П. Шереметева и А.С. Шеина они освободили от турок устья Днепра и Дона; в Азовское море вышел вновь созданный русский флот. Но базой действительно сильного флота, как в Москве понимали уже в 1680-х, мог быть только Крым. Любые попытки России атаковать владения Турции в Европе без поддержки Черноморского флота и завоевания господства на Черном море были обречены. Это хорошо понял Петр I, когда ему пришлось капитулировать перед турецкой армией в Прутском походе и сдать завоевания третьей Русско-турецкой войны (1686–1700) в результате четвертой (1711–1712). В пятой 1735–1737 гг. Россия в союзе с Австрией с трудом свели войну против Турции вничью. Русские армии под командой Миниха и Ласси вошли в Крым и Молдавию, взяли Азов. Но Россия не смогла удержать эти завоевания, а Черное море осталось закрытым для ее кораблей и торговых судов. Шестая война, ознаменованная крупными победами Румянцева, представлялась русским генералам — и Александру Васильевичу в их числе — решающей. Просьбы Суворова о переводе в Главную армию, пока она гремела славой побед, неукоснительно отвергались. Но победы, достигнутые благодаря военным реформам Румянцева, оказались половинчатыми. Армия научилась побеждать, но еще не умела хранить саму себя. Теряя немного солдат в битвах, Румянцев нес страшные потери на маршах и в лагерях от плохого питания и болезней. В 1771 г. русские нанесли туркам сильные удары и вошли в Крым, однако сил для наступления за Дунай им уже не хватало. В 1772 г. положение обескровленных противников, как и в предшествующих войнах, стало патовым. На фронте наступило затишье. Правительство требовало наступления. Румянцев, несмотря на постоянно прибывающие пополнения, терял так много солдат, что сохранял силы только для обороны. Стремление придворных на юг за наградами резко поубавилось.

И вожделенный для нашего героя миг настал. Зимой 1772/73 г. Суворов прибыл в Петербург, благополучно избежал военного суда за нарушение приказа Веймарна не покидать Польшу и самоуправную победу в Литве, секретно осмотрел шведскую границу и установил, что опасности войны не севере нет (Д I.2. С. 41). Он был даже рад, что числился при Санкт-Петербургской дивизии A.M. Голицына без должности. 4 апреля 1773 г. на имя командира дивизии поступил приказ Военной коллегии: «Генерал-майор и кавалер Суворов определен по желанию его в Первую армию» (Д I.475). Александр Васильевич без промедления выехал в столицу Молдавского княжества городишко Яссы и в начале мая попал наконец-то на «настоящую войну». Угодив при этом на самый незначительный участок, с малым отрядом и задачей отвлечь турок от действий главных сил Румянцева под крепостью Силистрией.

В ставке Румянцева Александр Васильевич ознакомился с состоянием Первой армии, намного более печальном, чем виделось из Петербурга. После громких побед 1769–1771 г. войска год простояли без дела. С турками было заключено перемирие, шли бесплодные переговоры. Целый год османская армия наращивала силы к западу от Дуная, а русская армия на восточном берегу, получая подкрепления, таяла с гораздо большей интенсивностью, чем Суворов допускал в самых жестоких боях. Александр Васильевич и ранее заботился о здоровье солдат. Но после страшной картины «мирных» потерь, казавшихся русскому командованию того времени неизбежными и допустимыми, полагал вопросы качественного продовольствия, санитарии и военной медицины фундаментальными для его военной стратегии^{31}.

Организация стратегической обороны, которой занимался в Молдавии П.А. Румянцев, с точки зрения военной мысли Суворова, была давно прошедшим днем. Главное, что для наступления за Дунай на решающем направлении: болгарский город Шумла, затем крепость Силистрия, вокруг которой группировались основные силы неприятеля, — Румянцев имел всего 15 тысяч солдат. Наступать планировалось из оборонительных порядков, без сосредоточения сил, т.е. демонстративно, а не результативно. Демонстрацию на левом фланге, ниже по течению Дуная, у Измаила, осуществлял 4-тысячный отряд генерал-майора О.А. Вейсмана. На правом фланге — 4-тысячный отряд генерал-поручика П.А. Потемкина, будущего фаворита императрицы Екатерины II. Еще правее, выше по течению Дуная располагалась 12-тысячная дивизия генерал-поручика И.П. Салтыкова. К этому слабому сыну великого отца, победителя Фридриха Великого, фельдмаршала П.С. Салтыкова, и попал генерал-майор Суворов. Все отряды получили приказ Румянцева атаковать, отвлекая турок от направления главного удара армии.

Суворов, вопреки легенде об атаке на Туртукай без приказа, действовал по распоряжению Салтыкова, в рамках общей диспозиции Румянцева и во взаимодействии с Потемкиным^{32}. Собственно, он и был послан в местечко Негоешти, чтобы повести свой отряд в «поведенную экспедицию» (Д I.476), о подготовке которой регулярно докладывал Салтыкову.

Негоештский отряд Суворова состоял из Астраханского пехотного полка, донского казачьего полка и трех эскадронов Астраханского карабинерского полка. На бумаге — серьезная сила. Но в Молдавии, в результате потерь от болезней, Астраханский пехотный полк имел в строю едва половинный состав — 500 человек; с конницей у Суворова было чуть более тысячи воинов. Малочисленность ударных сил десанта он хотел компенсировать внезапностью атаки. Для этого скрытно собранные в тылу лодки перебрасывались к Дунаю по суше, на волах.

За Дунаем, напротив его отряда, 4 тысячи турок основательно укрепились вокруг городка Туртукай. Крутые берега реки, высоты, глубокие овраги, вражеские батареи были тщательно разведаны.

«У них в Туртукае рытвины, дома, пушечки», — написал Суворов. А у него было 500 русских солдат! Турки еще не знали Александра Васильевича. В ночь на 9 мая они переправились через Дунай и попробовали напасть первыми, внезапно для себя встретив гораздо ближе, чем предполагали. Генерал сам участвовал в сумбурном, но победоносном бою, проведенном силами конницы. Некоторые турки спаслись, но командный состав попал в плен (Д I, 484). Суворов уточнил силы турок, но и его намерения были раскрыты.

В диспозиции к атаке на Туртукай, намеченной на следующую ночь (Д I.487), Александр Васильевич отказался от идеи внезапности, положившись на концентрированный удар всех сил против трех отдельных лагерей противника. Сильно изрезанная оврагами местность, на первый взгляд удобная для обороны, мешала туркам развернуться в единый боевой порядок. Их силы располагались в трех лагерях: слабейший, но прикрытый батареей на крутой высоте, был ближе к Дунаю, за ним — центральный, опирающийся на каменные укрепления города, далее, на более ровной местности — самый большой, дальше от Дуная и в трех километрах западнее.

Система управления войсками, при которой каждый командир ждал приказа «сверху», от находившегося в центральном лагере генерала (паши), при скорости русской атаки и инициативе командиров, обязанных мгновенно поддерживать друг друга, обеспечивала туркам поражение. Дополнительно Суворов дезориентировал турецкого пашу беглым артиллерийским огнем с восточного берега Дуная (4 русских пушки должны были изображать собой множество батарей) и высадкой казаков на остров посреди реки. Паша не должен был понять направление атаки и перебросить войска на острие русского удара.

Дополнительное недоумение паши мог вызвать метод форсирования реки: по диагонали, на линии огня турецких пушек, с выходом на берег под главной турецкой батареей. Суворов выбрал его, приняв во внимание скорость течения Дуная: его лодки отчаливали выше по течению реки, проходили мимо главных турецких позиций и причаливали к противоположному берегу ниже. Он понимал неэффективность пушечной стрельбы ночью, когда лодки быстро (используя течение) идут по диагонали, а паша — нет. Турки при начале сражения должны были ожидать главного удара в лоб или на их левый лагерь, стоявший дальше от реки и не мешавший переправе. Суворов, не утрудив своих солдат греблей, атаковал турок в правый фланг.

Паша прекрасно знал, что русские, компенсируя малочисленность солдат их хорошей выучкой, будут сражаться, построившись в батальонные каре: квадрат, каждая сторона которого состояла из двух шеренг стрелков. Строй батальонных и полковых каре был настолько принят у Первой армии, что сам Суворов называл три своих атакующих отряда «каре» Астраханского пехотного полка. Первое вел командир полка полковник Петр Бутурлин, второе — раненный в предыдущем бою, но не покинувший строй подполковник того же полка Козьма Мауринов, третье, резервное, премьер-майор Борис Ребок. Полковник Астраханского карабинерного полка князь Мещерский руководил всей конницей и артиллерией, оставленной на восточном берегу Дуная, и по возможности должен был вторым эшелоном перебросить на помощь сколько сможет казаков и карабинер.

На сильно пересеченной местности, ночью, развертывание и поддержание строя каре означало большую плавность атаки, давало туркам время для принятия решений и максимального использования их прекрасного огнестрельного оружия. Но Суворов, говоря о каре, в действительности имел в виду атаку походными колоннами, которые могут быть развернуты в каре по команде, при необходимости отражать атаки кавалерии огнем. В этом мы убедимся, рассмотрев документы второй атаки на Туртукай. Возможно, и даже весьма вероятно, что, планируя операцию 9 мая 1773 г., Суворов имел в виду развертывание походных колонн в каре. Но реальные условия боя этого не потребовали, побудив полководца сказать новое слово в военном искусстве. Осмысленная практика снова победила устав. Эта победа, впрочем, была уже заложена в диспозиции. Главным в атаке отрядов, еще названных «каре», была скорость атаки и удар штыком, а не свойственная строю каре пальба. Стрелять могли только выдвинутые вперед на флангах отряды по 30 стрелков, передвигавшихся рассыпным строем бегом. Русские должны были атаковать врага быстрее мысли турецкого паши.

«Атака будет ночью, — приказал Суворов своему отряду, — с храбростью и фурией (яростью) российских солдат!» Замысел был прост. Две ударных отряда пехоты с россыпью стрелков и резерв форсируют реку под огнем, перелетают горы и овраги, «срывают» вражеские батареи и уничтожают турецкие лагеря один за другим, по частям. «Резерв без нужды не подкрепляет, а действует сам собой… Турецкие обыкновенные набеги отбивать по обыкновенному наступательно!» А подробности зависят от «обстоятельств, разума и искусства, храбрости и твердости господ командующих». «Возвращение по эту сторону (Дуная) быть надлежит по окончании действия и разбития турок во всех местах».

Ставка на инициативу офицеров была бы понятной, если бы Суворов знал их очень хорошо и сам учил войска. Но он прибыл к своему отряду 6 мая, за 4 дня до атаки! И развернул такую кипучую деятельность, что не только успел тщательно разведать противника, но и убедился в надежности русских офицеров. Вместе с тем он оказал им огромное доверие. Если бы они, как было принято, ждали в суматохе ночного боя приказов, не атаковали «с фурией» и не приходили немедленно на помощь друг другу, полководческая карьера Александра Васильевича могла оборваться в самом начале…

Приказывая атаковать с яростью, Суворов призвал «весьма щадить жен, детей и обывателей, хотя бы то турки были, но не вооруженные». Повелевая в Туртукае все «сжечь и разрушить палаты так, чтобы более тут неприятелю пристанища не было», генерал велел не трогать «мечети и духовной их чин для взаимного пощажения наших святых храмов». Такое человечное отношение к иноземцам и иноверцам с трудом утвердилось в европейских армиях к концу XX в., и то часто на словах. Суворов насаждал его железной рукой. Нравственное превосходство было в его глазах залогом победы. Особенно при крайнем неравенстве сил, которое беспокоило даже его.

Турецких солдат было по восемь на одного суворовского. Согласно легенде, утром командующий Первой армией П.А. Румянцев получил донесение: «Слава Богу, слава Вам; Туртукай взят, Суворов там». Такого документа не найдено. Вместо него мы имеем рапорт Суворова его командиру И.П. Салтыкову: «Ваше сиятельство! Мы победили. Слава Богу, слава вам» (Д I.488; П 31). Над горами и оврагами, разбитыми турецкими батареями и лагерями стоял еще чад догорающих строений и взорванных складов. Турецкой рати более не существовало.

Русские отдали воинские почести 26 своим «чудо-богатырям», принявшим смерть «с неустрашимым духом». Отвага их, сказал Суворов, «крайне страшна была неприятелю», который «пришел в отчаяние и страх, бежал, куда только глаза путь давали». Умело отрезываемые, турки находили везде погибель. «Похвально было видеть, что ни один солдат в сражении до вещей неприятельских не касался, а стремились только поражать неприятеля».

Александр Васильевич был контужен, атакуя батарею на «превеликой крутизне», но до конца командовал сражением. Он был в восторге от победы в первой, на его взгляд, «настоящей войне», радостно цитировал Г.Ю. Цезаря и надеялся получить орден Св. Георгия II класса. «Подлинно мы были вчера veni, vedi, vince, — писал он Салтыкову, — а мне так первоучинка» (Д I.489; П 32). В боях против пруссаков Суворову приходилось командовать и большими силами, с не меньшим успехом, но тогда его боевая система только формировалась. Первым уроком ее применения против реального врага, а не просто «партизан», стал Туртукай.

Шесть знамен, двенадцать пушек, десятки речных судов взяли победители. Туртукай был «выжжен, обращен в пепел и вконец разорен». Его население Суворов переправил на безопасный русский берег и ходатайствовал о «протекции Ее Императорского Величества» к этим невинным жертвам войны (Д I.490–495).

Победитель тщетно ждал на западном берегу ответного удара врага: «Неприятель не только мне не делает набегов, но ниже малейшего покушения открыть не отваживается, будучи приведен в несказанную робость удачливым нашим под Туртукаем поиском». Так и не дождавшись противника, Суворов отвел отряд за Дунай (Д I.496). Успешные рейды за Дунай Вейсмана, Потемкина и Суворова оказались тщетными: главные силы в наступление не пошли. Пытаясь хоть как-то усилить свои войска подкреплениями, Румянцев перенес форсирование Дуная на месяц. В начале июня Вейсман и Потемкин снова повели войска за Дунай, за ними планировалось наступление Румянцева. Суворов, который все время вел тщательную разведку и боролся с разведкой противника^{33} позже других, но все же получил приказ наступать.

Бурной ночью 17 июня 1773 г., болея тяжелейшей лихорадкой, от которой едва не умер^{34},[44] он нанес еще более мощный удар по обновленной и усиленной Туртукайской рати. 2,5 тысячи русских солдат наступали проверенным в прошлом бою новым строем: походными колоннами, имея приказ «идти на прорыв, выигрывая… хребет горы, нимало не останавливаясь, голова хвоста не ожидает!». По опыту первого поиска на Туртукай войска шли стандартными во время выдвижения войск 6-рядными колоннами, повзводно, с минимальным расстоянием между взводами и интервалом в 50 шагов между батальонами. Этот «пунктир» оказался удобен для сохранения строя при погрузке на суда, высадке, движения по берегу и в атаке.

Гениальное осмысление нового боевого строя, колонны, изобретение которого припишут впоследствии генералам революционной Франции, уже в диспозиции к атаке на Туртукай 17 июня превзошло все то, что изобрели французы. «Колонна будет одна», — указал Суворов, но этот единый строй был четко структурирован. Вся пехота была разделена на взводы в 6 рядов, которые «так переправляются на судах и пойдут быстро и мужественно на атаку взводной колонной», причем каждый взвод подкрепляет впереди идущий. Образовавшаяся единая колонна взводов состоит из 5 частей, побатальонно, со своими командирами, причем первый батальон, с гренадерами для штыковой атаки впереди, имеет перед собой россыпь егерей, а за последним, арьергардным, у которого также рота гренадер «в хвосте», россыпью действуют иррегулярные стрелки-арнауты.

Батальоны Астраханского, Копорского и Апшеронского пехотных полков подкреплялись сзади колонной кавалерии Ингерманландского карабинерного и двух казачьих полков, составивших 6-ю часть колонны и наступающих также с интервалом в 50 шагов. Спешенная конница должна была «действовать сама собой», не оглядываясь на пехоту, завершенность колонны которой Суворов специально (по его словам) обозначил «гренадерской ротой в хвосте». Но колонну спешенной, вооруженной мушкетами со штыками кавалерии также поддерживали огнем стрелки в рассыпном строю. Этих стрелков выделял батальон Фишера, отдельно оставленный «в арьергарде и резерве» наступающих частей.

Открыв новый боевой строй 9 мая 1773 г., Суворов перед атакой 17 июня четко сформулировал способ его боевого применения, при форсировании Дуная под прикрытием береговых батарей в три рейса, с пехотой впереди и кавалерией в конце. «Идти на прорыв, выигрывая прежний хребет горы, нимало не останавливаясь, голова хвоста не ожидает, он всегда в свое время поспеет, как прежний благополучный опыт доказал. Командиры частей колонны или разделений ни о чем не докладывают, но действуют сами собой с поспешностью и благоразумием». В случае сильных фланговых атак противника или удержания ими крепких укреплений командиры батальонов могли бросить на них одну или две роты, в крайнем случае — повести на них весь отряд. Но лучше отражать нападения огнем с крыльев колонны. Практически невозможно, писал Суворов, чтобы противник вклинился в «интервал марширующей колонны», да это было бы и бесполезно: «следующее отделение их тотчас выжмет». В заключение полководец нашел место в колонне для пушек. Две пушки без зарядных ящиков должны были переправляться в конце, с кавалерией, но, имея лошадей и двойное число артиллеристов, догнать колонну пехоты и стать во второй от головы отряд. Взяв хребет горы, для атаки на последний турецкий лагерь Суворов предусматривал возможность, сохраняя интервалы, развернуть колонну фронтом к Дунаю, построив в каре «с крыльев по одной только роте, но сильной». В этой атаке тяжелая кавалерия при поддержке казаков и авангард пехоты образует первую линию, два полка пехоты и кавалерией — вторую. Противника следует смести «к переправе на наш берег» и уничтожить, «если где кучка турок будет просить их аман (пощаду), то давать», убежавших недалеко преследовать кавалерией, а пехоте вновь построить колонну на хребте горы. Неприятельские суда и «артиллерию турецкую весьма всю в целости забрать с лафетами» (Д I.545).

Суворов прекрасно понимал революционность своего открытия. Сообщая И.П. Салтыкову о победе, он старался поменьше упоминать о неуставной колонне, описывая построения отрядов как каре. Колонны он, согласно уставу, описывал как походное построение, разворачиваемое для боя в каре. Колонну, которой майор Ребок атаковал турецкий лагерь, тот «своей командой построил». Суворов, всегда избегавший лжи, вовсе не кривил душой. Ведь в реляции Салтыкову он упомянул об удачной атаке в колонне, а в ходе боя действительно использовался и строй каре. Просто информировать начальство о ставке, которую он в диспозиции, данной командирам отрядов, сделал на новый строй, было не обязательно (Д I.550).

Итак, выдвигающиеся войска Суворов описал начальству как каре. Войско, по его словам, включало авангард (2 роты гренадер стрелки), «каре из четырех мушкетерских рот при господине полковнике Батурине», «второй каре из четырех же Астраханского пехотного полку рот и двухсот нынешних рекрут Копорского пехотного полка при господине секунд-майоре графе Мелине», «третий каре Астраханского карабинерного полку спешенных триста двадцать карабинер с пехотными ружьями со штыками при… полковнике князе Мещерском», наконец, фланговый отряд казаков и арнаутов и небольшой резерв. Суворов уточняет, что «выйдя на вражеский берег, сделал колонны в шесть рядов». Войска на вражескую стрельбу «отвечали храброй молчаливостью и, тотчас пристав к берегу и построясь в колонны, вступили в поход и шли до самой крутизны горы».

Как всегда, позиции и силы врага были заранее тщательно разведаны. Авангард майора Ребока в колонне, с россыпью егерей, сбил врага с горы, но оба «каре» подошли и… построились на хребте в каре. Ребок с двумя гренадерскими, тремя мушкетерскими ротами и 49-ю стрелками в жесточайшем бою взял турецкий лагерь атакой в штыки, не названным строем. Вероятно, он действовал в колонне. Суворов пишет, что, когда лагерь был занят основными силами, «майор Ребок своей командой построил колонну в шесть рядов» и двинулся дальше. Пехотные части образовали один каре с резервом в середине, а спешенная кавалерия — второй каре.

Суворов был с этими построившимися в каре войсками, вероятно, он сам, по обстановке, дал привычную команду строиться в каре, когда единая колонна не сработала и войска завязли в противнике.

В последующих документах его понимание высоких боевых свойств колонны будет связано с необходимостью использовать сочетание всех эффективных видов построения: колонны, каре и линии, — в зависимости от ситуации (местности, характера и активности противника и т.п.). Превосходство суворовской концепции над французской системой, сделавшей колонну главной ударной силой вследствие плохой обученности революционных войск, вытекало из того факта, что его солдаты «в тонкость» понимали все боевые построения и могли по знакомым командам мгновенно менять строй на более полезный здесь и сейчас.

Каре были построены своевременно. Турки, от 3 до 4 тысяч по счету Суворова (они полагали свою численность в 6 тысяч), сражались крайне упорно, смело вступая в рукопашную. «Неприятель… столь сильно повел атаку, что я принужден был на несколько часов остаться в том месте». Лишь «расторопность… офицеров и мужество солдат, — рапортовал Суворов, — восприняли верх в побеждении горделивого неприятеля!» Каре, более эффективные в обороне, чем колонны, отражали бешеные атаки турок, пока на помощь не переправились пушками и конные казаки. Совместным ударом враг был сломлен, выбит со всех позиций и рассеян. Сражавшийся в первых рядах турецкий командующий пал вместе с 800 турками. Противник оставил 14 пушек, 35 судов и большие запасы продовольствия. Россияне потеряли шестерых «верных и храбрых сынов Отечества».

«Произведенное вами храброе и мужественное дело… при атаке на Туртукай, — лично писала Суворову императрица Екатерина Великая, — учиняет вас достойным к получению отличной чести и нашей монаршей милости» (Д I.577). Шею героя украсил орден Георгия II класса, но в душе его царило смятение. Побеждая в боях, русские отступали! Румянцев начал, но вскоре оставил блокаду Силистрии, уведя войска за Дунай. 22 июня 1773 г. славный генерал Вейсман пал, прикрывая отступление. Не утешало, что, отмщая за любимого командира, его солдаты начисто уничтожили целый корпус турок.

«Вейсмана не стало, я из Польши один бью; всех везде бьют», — вспоминал это тяжелое время Суворов в Итальянском походе, в последний год своей жизни (П 615). Генералов в Первой армии было с избытком. Но устоять перед турками они не умели и не могли.

Удержать последний на той стороне Дуная Гирсовский посте 3-тысячным отрядом против обученной французами турецкой армии Румянцев мог просить лишь Суворова: «Делами вы себя довольно в том прославили». Командующий подчеркнул, что после подробного разговора с Суворовым «не имеет нужды» предписывать ему «подробные правила»: «предоставляю собственному вашему искусству все, что вы по усмотрению своему… нужным найдете… на вящую пользу». Пост, прямо писал Румянцев, нужен для привлечения ударов на него турок, дабы они не атаковали армию в других пунктах. Командующий уповал, что Суворов сумеет удержать пост и навлечь на него удары турок, поэтому «и на искусство ваше, весьма мне известное, довольствуюсь я возложить сохранение и оборону сего нужного поста и придать делу собственного ж вашего предусмотрения воспользоваться иногда случаем к поиску каковому либо над неприятелем» (Д I.578).

«Для некоторых нужных обстоятельств Суворов переводится из резервного корпуса в главный», — объяснил Румянцев завистникам, не желавшим продвижения полководца (Д I.575, прим.). «Сей важный пост поручил я теперь генералу-майору и кавалеру Суворову, ко всякому делу готовность и способность подтверждающему», — донес командующий Екатерине Великой (Д I.579). Александру Васильевичу была предоставлена полная инициатива, в том числе — совершать «поиски» против неприятеля, буде он не будет сам достаточно активно атаковать Гирсовский пост.

Казалось бы, Суворову были развязаны руки. Но наличных сил было немного: 1-й Московский и Выборгский пехотные полки (по среднему состоянию полков в Первой армии — в сумме до тысячи штыков и десяток полевых пушек) и Запорожская команда казаков. По условиям местности — обширная бездорожная, сильно пересеченная степь — силы были оборонительные. Что ж, «генерал Вперед» сел в оборону, да так крепко, что отборные турецкие войска обломали зубы о возведенные им Гирсовские полевые укрепления.

«Сей задунайский пост надлежало соблюсти, — вспоминал Суворов 17 лет спустя в Автобиографии. — Я починил крепость, прибавил к ней земляные строения и сделал разные фельдшанцы» (Д I.2). Старая крепость, сколько ее ни укрепляй, не отвечала требованиям современной войны. Суворов не ограничился тем, что обеспечил новыми полевыми укреплениями перекрестный огонь, — он сделал ставку на контратаку наступающего противника с разных направлений. В 200 м к югу от нее Суворов возвел редут — квадратное в плане сооружение с валом и рвом для укрытия пехоты и артиллерии. В 650 м к востоку — другой редут, а еще восточнее, в 2 км — укрепил вершину горы фельдшанцем — линией окопов с земляным валом. Это отдаленное укрепление, названное «Московским ретраншементом» (по названию занимавшего его полка), прикрывало тайно наведенную понтонную переправу через речку Боруй — западный приток Дуная. За Боруем, практически на острове между речкой и Дунаем, Суворов скрытно разместил подкрепления, присланные ему Румянцевым: 2-й Московский и Севский пехотные полки с полевой артиллерией и три эскадрона Венгерского гусарского полка. Из казаков он сформировал небольшие команды, расставив их по постам в десятках км от Гирсова.

Вечером 2 сентября 1773 г. турецкое войско сбило казачий пост в 20 км от ставки Суворова. Казаки без лишней поспешности ускакали, ведя вражескую конницу к Гирсову. Выявив расположение и силы русских, турецкое войско разбило лагерь недалеко от крепости, а в 7 утра атаковало. Турки имели лучший для этой местности наступательный состав: 6 тысяч конницы, 4 тысячи пехоты и до 1 тысячи вспомогательных сил (пушкарей, извозчиков, лагерного обслуживания). Суммарное соотношение сил было 1 к 4 или 1 к 5, по отношению к русским силам в укреплениях Гирсова — 1 и 10.

Суворов не выполнил бы поставленную Румянцевым задачу, если бы не завлек турок под удар: гоняться за ними по степи он все равно не мог. Поэтому, вспоминал полководец, «велел я делать разные притворные виды нашей слабости; но, с моей стороны, особенно из крепости, начали рано стрелять, вместо картечи ядрами. Они фланкировали наши шанцы; шармицирование (несерьезные схватки со стрельбой. — А.Б.) продолжалось до полудня и не имело конца; приказал я всем своим очистить поле». Ободрившись, турецкое войско двинулось, пропустив неудачно показавшие силу огня редуты и Гирсово на большом расстоянии мимо своего левого фланга, на казавшийся слабым и отдаленным от основных войск Московский ретраншемент.

Турки, под командой 5 генералов, искренне порадовали Суворова красивым европейским строем. «Приятно было видеть, — пишет он, — варвары, при пяти пашах бунчужных, построились в три линии; в первых двух — пехота, в середине конницы (стоявшей, как положено, на флангах. — А.Б.); по флангам — пушки, в их местах, по европейскому, в третьей — что резерв — было разное войско и некоторые обозы. С довольной стройностью приблизились они к нашему Московскому ретраншементу, где мы молчали, заняли высоту, начали (стрелять) бомбами и ядрами безответно и, впрочем, весьма храбро, под предводительством их байрактаров (знаменосцев), бросились с разных стран на ретраншемент; наша стрельба открылась вблизи; ретраншемент был очень крепок» (Д I.2).

Понеся сильный урон от картечи и огня мушкетов, турки откатились к высоте, на которой благоразумно поставили батарею. Они не теряли присутствия духа и начали строиться для новой атаки. Суворовские полки опередили — загодя переправленный через Боруй резерв ударил врага во фланги. 2-й Московский полк, построившись в каре, после часового сражения преодолел отчаянное сопротивление турок и опрокинул их левое крыло. Севский полк с венгерскими гусарами и пушкарями, пройдя к турецким позициям по лощине, атаковал вверх по крутой горе их сильнейшее правое крыло[45]. Атака велась с применением охватов и штыковыми атаками в тыл неприятеля. Мужество пехоты и гусар было подкреплено удалью пушкарей, выкативших пушки на крутизну и сметавших все перед собою частой и меткой пальбой. Турецкая конница попыталась зайти русским в тыл через речку Боруй, но была остановлена и обращена в бегство егерями и отрядом артиллеристов с двумя пушками. Охваченные с флангов турки пришли в ужас, паши потеряли возможность управления боем. Турецкие артиллеристы бежали, бросив 6 пушек и мортиру, даже не взорвав зарядов; конница помчалась врассыпную; пехота, разочарованная в опыте применения западного строя, пыталась угнаться за ней.

В подробной реляции о баталии, отдавая туркам дань уважения, Суворов писал, что даже разбитый, «неприятель несколько раз искал еще остановиться, но, будучи предупреждаем всегда храбростью наших войск, не мог исправиться, а более приходил в замешательство»^{35}. Александр Васильевич лично вел преследование во главе пехотных полков, опрокидывая вражескую пехоту всюду, где она пыталась организовать строй. Главную роль в быстром преследовании сыграли гусары полковника Венгерского полка барона фон Розена, с которыми следовали стрелки и охотники с двумя пушками на конной тяге. «Сим образом, — рапортовал Суворов, — гоним был неприятель до 30 верст, пехоту свою оставляя за собою острию меча». Преследование не завершилось и ночью. В темноте Суворов с основными силами ушел к Гирсову, но казаки продолжали колоть бегущих (Д I.582). «Победа была совершенная», — с гордостью вспоминал полководец (Д I.2).

Противник потерял, кроме артиллерии и обозов, более 2 тысяч убитыми и 200 пленными (из них ³/₄ умерло от ран). «Около редутов и ретраншементов 301 человек на месте оставлено, да в погоне побито пехотой более тысячи, гусарами порублено 800, кроме тех, коих по сторонам и в бурьянах перечесть не можно», — доложил Суворов Румянцеву. У русских было 10 убитых, 67 тяжело и 100 легко раненных, погибла 31 лошадь, ранено 46.

После сокрушительного поражения турки пошли на переговоры с Румянцевым. Но командование Первой армии должно было насторожить, что, согласно реляции Суворова, противник не только сражался по-новому, но проявил поразительную стойкость: даже в бегстве турки пытались задерживать русских и бились насмерть; лишь раненые, в большинстве — тяжело, попадали в плен. Русское командование и правительство могли, но не захотели понять, что турки не сдадутся, а переговоры пройдут впустую.

В конце 1773 г. Суворов получил отпуск в Москву. Его престарелый отец хотел перед смертью женить сына и обеспечить продолжение нового, но уже славного рода. В невесты он сговорил крупную, статную и румяную красавицу — 26-летнюю княжну Варвару Ивановну Прозоровскую. Не отягощенная образованием, она знала толк в нарядах и балах, которые давала всей Москве ее семья. Княжна, по матери Голицына, была в родстве со всей высшей аристократией Первопрестольной. Для 44-летнего, морщинистого, маленького и сутулого Суворова это была блестящая партия. Генерал сразу входил в высший круг знати… Правда, он совсем не знал, что там делать.

И Варвара Ивановна, девица ветреная и увлекающаяся мужчинами, не засиделась бы в девках до 26 лет, если бы ее отец генерал-аншеф не промотал громадное фамильное состояние. Теперь честный скопидом В.И. Суворов был гораздо богаче князя Прозоровского! Приданого за невестой почти не было. Жених рвался назад на войну. Александр Васильевич понимал отца: «Богу неугодно, что не множатся люди». Но очень спешил. 18 декабря 1773 г. состоялась помолвка, а уже 16 января — венчание в церкви Федора Студита у Никитских ворот.

Наутро молодые написали письма родным и свойственникам, среди которых были оба командующих на юге фельдмаршала: Голицын и Румянцев (женатый на тетке Варвары). Суворов назвал свой брак «неожидаемым благополучием». Жена стала Александру Васильевичу «дороже жизни». А по дороге обратно на фронт он получил долгожданный чин генерал-поручика.

Переговоры с Османской империей о мире, как и предвидел Суворов, оказались тщетными. Наступление русской армии за Дунай, которое Румянцев готовил почти 10 месяцев, наконец-то началось в мае 1774 г. И в него допустили Суворова! Правда, во главе резервного корпуса. С 8-тысячным корпусом Александр Васильевич перешел Дунай у Гирсова с задачей, соединившись с дивизией генерал-поручика М.Ф. Каменского, шедшего от Измаила, наступать до Болгарии (Д I.586–588).

Почему из 55-тысячной русской армии, которой противостояло 100 тысяч турок, за Дунай отправилось всего два корпуса, тайна велика есть. Похоже, что Румянцев желал произвести военную демонстрацию и разведку боем, не очень стремясь двинуть за Дунай всю армию, которую передвигал, вслед за ушедшими далеко на юго-запад корпусами, отдельными частями (Д I.589). Суворов демонстрацию и разведку боем произвел. Так, что минимум 40-тысячный турецкий корпус — 25 тысяч пехоты и 15 тысяч всадников — из войны выбыл[46].

Историки многократно описывали сражение при Козлуджи, в котором корпус Суворова, с помощью подходивших от Каменского резервов, разгромил отборные турецкие войска во главе с рейс-эфенди (канцлером Османской империи) Хаджи-Абдул-Резаком и агой (главным начальником) янычар, — двумя наиболее влиятельными людьми при султанском дворе. Число русских войск в новейшей литературе стали преувеличивать до 25 тысяч (по штату полков), хотя комплектный полк был только один (он подошел к концу сражения), а в реальности два генерала имели в сумме не более 15 тысяч. Заслуги Суворова стало модным умалять, ссылаясь на то, что Румянцев прямо подчинил его Каменскому как старшему по времени производства в чин (Д I.587, 591, 592).

Однако все, похвальные и критические, рассуждения о битве основаны лишь на двух документах: рапорте Каменского (Д I.593) и воспоминаниях Суворова, написанных им в Автобиографии в 1790 г. (Д I.2). Они ни в чем не расходятся по существу, но различаются по позиции во время боя и взглядам на происходившее. Каменский прекрасно описал, как они с Суворовым поехали на разведку турецкого лагеря, стали свидетелями бегства врага перед казаками, «почему вся наша кавалерия нечувствительно (т.е. неуправляемо) стала поспешать для преследования» и была атакована турками в узком дефиле. Затем Каменский видел отступление и смешение русских войск, прорывы турок, которые «окружали», призывал резервы, пытался на ходу построить и удержать оборону, в то время как Суворов, «находившийся с казаками впереди», отразил нападение и скрылся впереди войск в этом жутком дефиле. «Посланные же от него, Каменского, команды к нему (Суворову) на подкрепление за ним же следовали».

Дальнейшего начальник Суворова не видел, но описал скороговоркой, судя по всему, со слов Суворова. Каменскому оставалось пожинать лавры и считать потери врага. Неприятель бежал, «потеряв пленными 53 человека, а неприятельской урон считал он, Каменской, до пятисот человек. По объявлению пленных, было в сем корпусе турецкой пехоты до 25 000 человек, а конницы до 15 000». Ни о какой нелюбви между Каменским и Суворовым, выдуманной историками, в этот момент не было и речи. Напротив, Каменский в рапорте «похвалял… его сиятечьству генерал-фельдмаршалу ревностные труды и оказанное мужество генерал-порутчика Суворова в сей победе, коим, как бывшим впереди, управляема была атака и неприятель трижды был опрокинут».

Рапорта измученного лихорадкой Суворова не сохранилось. Но его воспоминания о битве чрезвычайно точны. Они раскрывают совершенно иной взгляд на события 9 июня 1774 г. и военное искусство полководца, в которое битва при Козлуджи внесла важнейшее открытие «предпобеждения» неприятеля. Сам термин «предпобеждение» Суворов стал часто употреблять, как мы увидим, позже. Сформулировал генерал его во время боя или впоследствии — не важно. Главное, что именно в ходе битвы родился метод, позволявший быстротой и натиском не разгромить вражескую армию «стенка на стенку», массово поубивав и пленив солдат противника, а разогнать ее, не позволив противнику дать генеральное сражение и погубить его солдат.

Мое описание битвы может быть лучше иных, но вряд ли оно станет лучше, чем суворовское. Предоставлю слово Александру Васильевичу, делая комментарии в скобках: «Последнюю баталию в турецкой войне выиграл я при Козлуджи, пред заключением мира. Резервной корпус команды моей соединился с Измаильским. Турецкая армия, около пятидесяти тысяч, была под командою Резак-эфенди и главного янычарского аги, была на походе чрез лес. И встречена нашей конницей, которая захватила их квартирмейстеров, с генеральным, и принуждена была уступить силе.

От моего авангарда три батальона гренадер и егерей с их пушками, под командою гг. Трейдена, Ферзена, Река, остановили в лесу противный авангард, восемь тысяч албанцов, и сражение начали. Скоро (русские) усилены были команды генерала Озерова каре двуполковым, Суздальского и Севского… но почти уже предуспели сломить албанцев, соблюдая весьма свой огонь. Сие поражение продолжалось близ двух часов около полудня. Люди наши шли во всю ночь и не успели принять пищу, как и строевые лошади напоены не были.

Лес прочистился; мы вступили в марш вперед; на нашем тракте брошено несколько сот телег с турецким лучшим шанцевым инструментом; происходили неважные стычки в лесу; конница закрывала малосилие пехоты нашей; ее было до четырех тысяч; старший — генерал Левис, которого поступками я весьма одолжен; я оставляю прочее примечание.

Шли мы лесом девять верст, и, по выходе из него, упал сильный дождь, которой наше войско ободрил, противному ж мокротою причинил вред. При дебушировании (выходе войск из теснины) встречены мы сильными выстрелами трех батарей на высотах, от артиллерии барона Тотта (барон Тотт поставлял турецкой армии новейшие пушки) и каре. (Русские), взяв свою дистанцию, их одержали и все взяли. Хотя разные покушения от варварской армии на нас были, но без успеха; а паче препобеждены (выделено мной — Авт.) быстротою нашего марша и перекрестными пушечными выстрелами, как и ружейной пальбой, с соблюдением огня. Здесь ранен был внутри каре князь Ратиев, подполковник: ялын-кылыджи (пехота с саблями и ятаганами), по их обычаю, в оные внедряются.

Полем был наш марш, большей частью терновником, снова девять верст, и при исходе его прибыл к нам артиллерии капитан Ба-зин и с ним близ десяти больших орудий, которыми открыл пальбу в лощину, внутрь турецкого лагеря. Уже турки всюду бежали; но еще дело кончено не было, — за их лагерем усмотрел я высоту, которую одержать надлежало. Пошел я сквозь оный с подполковником Любимовым и его эскадронами, каре ж его обходили и потому замешкались. По занятию мною той высоты произошла с турецкой стороны вдруг на нас сильная стрельба из больших пушек, и, по продолжению, приметил я, что их немного, то приказал от себя майору Парфентьеву взять поспешнее и скорее три Суздальских роты, их отбить, что он с крайнею быстротою марша и учинил.

Все наше войско расположилось на этих высотах, против наступающей ночи, и прибыл к нам г. бригадир Заборовский с его каре комплектного Черниговского полка. Таким образом, окончена совершенная победа при Козлуджи, последняя прошлой турецкой войны.

Был я на лошади часто в огне и грудном (рукопашном) бою; тогдашняя моя болезнь столько умножилась, что я отбыл лечиться за Дунай, почему я за реляцию, ниже за донесение мое, в слабости моего здоровья, не отвечаю, но доволен в душе моей о известных следствиях от сего происшествия».

Для военного искусства Суворова Козлуджи стало подтверждением полезности боевого сочетания традиционного каре — и колонны с ее высокой пробивной силой (особенно в узких местах) и большой скоростью передвижения, которая не позволила туркам дать организованное сражение. Большая часть сражения, длившегося целый день, прошла в прорыве через лес и стремительном марше, через лес и терновник, с развертыванием в каре только перед лицом опешившего неприятеля.

Следствий разгрома при Козлуджи было два. Во-первых, с великим трудом собранная турками отборная армия была морально сломлена и попросту разбежалась. В панике турки убивали друг друга, сражаясь за лошадей для бегства. Стреляли даже в своего главнокомандующего. Суворовские богатыри взяли 107 знамен, 29 изготовленных французами пушек, богатый лагерь, множество пленных — ведь русские голов не резали. «С покорившимися наблюдать человеколюбие», — требовал Суворов.

Вершиной человеколюбия была сама тактика Суворова. Не позволив туркам развернуть войска для сражения, разгромив врага прежде, чем большинство его солдат смогло пустить в ход оружие, он свел к минимуму не только свои, но и турецкие потери. «Удар от пехоты и артиллерии нашей, учиненный наступательно, решил победу так, что этот неприятельский сильный корпус был разбит совершенным образом, и бегу отдавшиеся турки гонимы были… несколько верст», — рапортовал Румянцев императрице (Д I.594). При этом русские потеряли 57 человек убитыми и 134 ранеными. А турки из 40-тысячного корпуса — всего 500 человек убитыми и 100 пленными!

Славную победу совет русских генералов использовал, чтобы расположить войска на отдых и затем спокойно отступить. Но второе следствие победы при Козлуджи не заставило себя ждать.

Османский канцлер, он же министр иностранных дел, был впечатлен действиями Суворова не меньше, чем турецкие воины, бегство коих он не смог остановить, вздымая над головой Коран. Хаджи-Абдул-Резак хорошо запомнил, как спасался бегством, а турецкие солдаты стреляли в него, желая завладеть его конем. Рейс-эфенди больше не жаждал продолжать войну.

Через месяц, в июле 1774 г., с Турцией был заключен мир. Суворов нашел «войну построже», о которой мечтал в Польше, освоился с ней, создал для нее свои правила и победил. Два поиска на Туртукай и сражение при Гирсове подготовили его к порыву, позволившему, вместо затяжного кровавого сражения с неясным исходом, учинить противнику невероятный разгром минимальными силами и без серьезных потерь с обеих сторон. Суворову удалось победить буквально одной силой духа — и прекратить большую войну. «Предпобеждение» не только противника, но самой войны, стало его руководящей идеей, которая вела Россию к новым победам.

10 августа 1774 г. едва оправившийся от лихорадки Суворов был срочно отозван из Первой армии: в Петербурге до смерти перепугались восстания Емельяна Ивановича Пугачева. Боевому генералу было приказано бунтовщика пленить. «В силу именного высочайшего повеления, где прописано ехать мне в Москву, в помощь генералу князю Михаиле Никитичу Волконскому, — вспоминал Суворов, — отбыл я тотчас из Молдавии и прибыл в Москву, где усмотрел, что мне делать нечего, и поехал далее внутрь, к генералу графу Петру Ивановичу Панину» (Д I.2).

Прибыв в Москву 23 августа, Суворов понял, что дело серьезно. Первопрестольная была переполнена беженцами из Поволжья, на Ивановской площади в Кремле стояли пушки. Восстание Пугачева, усмиренное было Бибиковым[47], после его смерти полыхало с новой силой. Московский генерал-губернатор князь Волконский немедля выписал Суворову подорожную к командующему правительственными силами графу Панину. Военная коллегия считала, что без «генерала Вперед» тому восстание не подавить. Александр Васильевич с изумительной скоростью ринулся на восток и нашел Панина, не доезжая Шацка. Граф наделил Суворова чрезвычайными полномочиями: «Дал мне, — вспоминает Суворов в автобиографии, — открытый лист о послушании меня в губерниях воинским и гражданским начальникам»^{36}.

Полководец горел желанием разбить «сброд разбойника Емельки Пугачева», как он писал Гавриле Романовичу Державину — в будущем знаменитому поэту, добровольно поехавшему на борьбу с бунтом (П 55). Панин смог дать Суворову всего 50 человек. В Поволжье ему пришлось пробираться сквозь восставшие уезды, временами выдавая себя за сторонника повстанцев. «Я спешил к передовым командам и не мог иметь большого конвоя», — вспоминал Суворов. Ехать «надлежало — но известно ли, с какой опасностью бесчеловечной и бесчестной смерти? Сумасбродные толпы везде шатались; на дороге множество от них тирански умерщвленных, и не стыдно мне сказать, что я на себя принимал иногда злодейское имя».

Пока Суворов прибирался к Казани, Пугачев был разгромлен под ее стенами отрядом сослуживца Александра Васильевича в Польше И.И. Михельсона, добит им под Черным Яром и бежал в Дикую степь. Спустившись по Волге к Царицыну, Суворов нашел Михельсона, взял у него отряд кавалерии «и обратился в обширность уральской степи за разбойником». Скорость погони была чрезвычайной. За 9 дней Суворов проскакал по бездорожью 600 верст. Его отряд «провианта с собой почти не имел, но употреблял вместо того рогатую скотину, засушивая на огне мясо с солью». «Держась следов», его конники «через несколько дней догнали разбойника, шедшего в Уральск. Посему доказательно, что не так он был легок, и быстрота марша — первое искусство. Это было среди Большого Узеня. Я тотчас разделил партии, чтоб его ловить». Но уральские казаки, «усмотрев сближения наши, от страха его связали» и сдали властям в г. Уральск.

«Немедленно принял я его в мои руки, — вспоминал Суворов, — и пошел с ним через уральскую степь назад», беспрестанно отбиваясь от налетов киргизов. Один из всадников, скакавших рядом с Суворовым, был убит, его адъютант Максимович ранен. Генерал рассеял киргизов, отобрал несколько самых «доброконных» кавалеристов и поскакал с ними вперед, чтобы быстрее укрыть Пугачева от его сторонников в Симбирске.

Сдав пленника Панину, Суворов затем целый год «обеспечивал умиротворение» огромного района восстания. Как действовали иные воинские начальники — мы знаем по учебникам. А Суворов? Неужели тоже пытал и вешал? Ничего подобного! Еще в стремительном рейде за «злодеем» Александр Васильевич «сам не чинил, ниже чинить повелевал ни малейшей казни, разве гражданскую (то есть порку), и то одним безнравственным зачинщикам, но усмирял человеколюбивой ласковостью, обещанием высочайшего императорского милосердия». Став хозяином нескольких губерний, где еще тлели угли народного восстания, он проявил себя мудрым политиком, демонстрирующим силу, чтобы избегнуть ее применения. «Моими политическими распоряжениями и военными маневрами буйства башкир и иных без кровопролития прекращены, императорским милосердием», — с гордостью вспоминал Суворов в своей автобиографии.

Суворов — дипломат! На первый взгляд это звучит иронично. На деле миролюбие — важнейшая черта деятельности и характера великого полководца. Александр Васильевич жаждал военной славы, но не любил войну. Он всегда стремился попасть на войну, много воевал, жизни не мыслил без боев и учений. Даже кончину свою представлял только на поле брани. «Смерть на постели — не солдатская смерть!» — говорил он. Но солдат солдату рознь! Одни воюют, чтобы воевать. Другие — дабы прекратить войну.

Защищать не только свое Отечество, но всех мирных жителей — святой долг солдата. Война, какими бы методами она ни велась, создает для мирных людей опасность и ввергает их в тягости. Значит, цель настоящего солдата — истребить войну. Осознав еще в Польше, что он воюет с самой войной, Александр Васильевич глубоко задумался, какие для этого нужны средства.

Цель Суворова была неизменна: заставить неприятелей Отечества положить оружие. Для сего на войне: сокрушительный удар для испарения вооруженной силы врага, его источников финансирования, самого желания воевать. Никаких лишних маневров, кордонов и линий, стратегических пунктов и оперативных территорий!

«Истинное правило военного искусства, — учил полководец, — прямо напасть на противника с самой чувствительной для него стороны, а не сходиться, робко пробираясь окольными дорогами… дело может быть решено только прямым смелым наступлением». Обезоруженного врага необходимо покорить милосердием. А если есть способы побудить неприятеля за оружие вообще не браться? Надо использовать их все, в полной мере, с блеском таланта, равного гению руководства сражением!

Случилось так, что золотую шпагу, усыпанную бриллиантами — награду за смелые «поиски» на турецкой войне (П 60), — незачем было вынимать из ножен. Османская империя еще летом 1774 г. заключила с Россией Кючук-Кайнарджийский мир, ближние и дальние соседи не хотели нарываться на неприятности. В следующем году умер отец Суворова (П 59). В глубоком горе и хлопотах о большом хозяйстве, которым раньше не занимался, Александр Васильевич провел почти год в отпуске от службы. Затем принял командование московской пехотной дивизией, сделав своей ставкой г. Коломну.

Строгой войны не предвиделось. Только беспокойное пограничье — Крым и Кубань — грозило возможностью нового кровопролития. Оно чуть не началось в 1776 г., когда Турция высадила в независимом по мирному договору Крыму войско и утвердила там власть своего хана Девлет-Гирея. Екатерина Великая послала навстречу туркам армейский корпус, с наказом все же избегать «драки». «Если уже возможности не будет — то по всеобщему праву силой оружия обороняться и поступать как должно с неприятелем». На ханском престоле императрица велела утвердить Шагин-Гирея, в достаточной мере прорусского военачальника Ногайской орды.

Турки и русские благоразумно уклонились от войны^{37}. Ханы же с толпами своих приверженцев сближались для битвы за столицу Крыма — Бахчисарай. И тут в январе 1777 г. временное командование Крымским корпусом возложили на Суворова, недавно прибывшего на полуостров во главе Московской пехотной дивизии. Ханам и мурзам вмиг расхотелось воевать, а усиленное вооружение двух империй, к счастью, оказалось излишним. «В проходе… через селения, — доносил полководец об экспедиции в Крым, — обыватели были к войскам благосклонны и ласковы… Все спокойно, и, слава Богу, дела текут благопоспешно… Собравшиеся противные Шагин-Гирей-хану партии я рассеял одними движениями!»(Д П. 6). Русский ставленник мирно занял ханский престол. Было решено, что туркам нечего делать в Кафе: крепости, которую они 300 лет укрепляли для контроля над Крымом и где веками высаживали десанты. Суворов послал туда полк; полковник — две роты; турки погрузились на суда и отбыли восвояси, не дожидаясь «чудо-богатырей» и в таком количестве (Д II. 7).

Александр Васильевич, конечно, любил мир — но хоть какие-то трудности должны быть! Его деятельная натура изнывала. Во времена затишья он засыпал начальство челобитными: «Исторгните меня из праздности… в роскоши жить не могу!». Встретившись с женой и дочерью в Полтаве, Александр Васильевич вместо того, чтобы поправить здоровье отдыхом, заболел лихорадкой, которую тщетно лечил близ города в деревне Опошне (Д II. 8–9, П 63–65). Наконец, в конце 1777 г. он, по протекции Г.А. Потемкина, напросился командовать Кубанским корпусом (Д II. 8–10), растянутым в нитку от моря Черного до Каспийского.

С северной стороны русских форпостов были не вполне мирные степи, по которым кочевали ногайцы. С южной — Кавказ. Разорительные и кровавые набеги горцев, имевших привычку «драться насмерть», набеги ногайцев на Кавказ, угон мирных жителей в рабство и разбой царили в приграничье. Словом — все, что Суворов на дух не переносил. В отличие от большинства начальников, Александр Васильевич, прибывший на Кубань в январе 1778 г., не ограничился пассивной обороной рубежей, а поставил задачу ясно и конкретно: уголовщину следовало пресечь в корне!

Первым делом он лично обследовал «положение этой земли» и мгновенно наладил отношения с соседями, в том числе лично встретился с сераскиром (правителем) Кубани и выяснил настроения «развратников» — закубанских султанов, которых турки подстрекали к набегам, и неспокойных ногайцев, кочующих по степям на севере^{38}. Затем — попросил командующего на юге П.А. Румянцева том числе политических^{39}.[48] Для предупреждения стычек с кочевниками и горцами Северного Кавказа Суворов задумал возвести сильнейшие по тем временам полевые укрепления и заградительные полосы.

С востока, со стороны Каспия, через Предкавказье тянулась более чем на 200 км от Кизляра до Моздока Терская оборонительная линия. Ее построили и издавна защищали казаки. От Моздока до Ставропольской крепости русские солдаты возвели Моздокскую линию укреплений (почти 300 км). Далее в обороне России и ее южных соседей (от набегов ногайцев из России) зияла колоссальная дыра. До самого Азовского моря препятствий для набегов не было. Тщательно изучив местность (и посмеявшись над вражескими стрелками, которые, паля с сошек, только прострелили ему одежду), Александр Васильевич составил план укреплений и немедля приступил к его реализации.

Суворов сделал своей ставкой укрепленный лагерь Копыл (ныне — Славянск-на-Кубани). От него 700 человек, разбитых на две «работных армии», повели строительство в обе стороны, на запад и восток. Работы велись по-суворовски, наступательно: «Я рыл Кубань от Черного моря в смежность Каспийского… предуспел в один Великий пост утвердить сеть множественных крепостей… на носу вооруженных многолюдных варваров»^{40}. Спустя сто дней после прибытия командующего к корпусу «сеть множественных крепостей» от Черного моря до Ставрополя была завершена. «Крепости и фельдшанцы (передовые заставы) по Кубани, — писал Суворов, — построились с неожидаемым успехом. Они настолько неодолимы черкесским поколениям по их вооружению, что становились им совершенной уздой». «При обыкновенном российском мужестве мудрый комендант низвергнет важностью его укрепления противные предприятия регулярнейших войск, — тем более варварские разрозненные набеги!» (Д II. 42. С. 61). Это предвидение оправдалось вполне. В 1790 г. Суворов с гордостью написал в автобиографии, что благодаря его линии «один тот год не произошло никакого ногайского за Кубань побега» (Д I.2).

Отчаянные молодцы из местных племен, смертельно боясь лишиться возможностей творить набеги, старались мешать Суворову своими нападениями и временами стреляли в него «сильно ружей с пятидесяти», причем с сошек. «Из чего и примечаю, — бросил полководец, — что они худые стрелки». Вообще, «разные перестрелки и сшибки» с казаками и солдатами Суворова, заботившегося о подчиненных больше, чем о себе, кончались для нападавших плачевно. В корпусе, по его словам, «не было умершего и погиб один — невооруженный».^{41}

Это был не просто не виданный в военном деле результат, а полный переворот всех военных норм, по которым в мирное время допускалась гибель солдат от плохого обучения обращению с оружием, от непосильных трудов, худого питания и болезней. Суворов не жалел денег на хороших врачей и медикаменты, лично инспектировал госпиталя, следил за качеством медицинского обслуживания. Чистота, правильное питание солдат, качественные продукты, хорошая вода, приготовление горячей пищи и употребление ее только в свежем виде — это были предметы его повседневных забот.

Болезнь солдата он рассматривал как крайнее упущение командиров, не сделавших все возможное для сохранения его здоровья. Здесь на помощь должна была прийти медицинская наука. «Случайно больных и слабых, — приказывал Суворов, — в лазаретах при войсках строгим наблюдением обыкновенных порядков в лечении и содержании неутомленно приводить в прежнее состояние их здоровья»^{42}. В случае «умножения» больных командир бригады обязан немедля «исследовать причину зла» и «неослабно взыскать на начальнике» заболевших, — «иначе отвечает он одной своей особой начальнику корпуса», т.е. лично Александру Васильевичу.

Сберегая каждого солдата в бою, Суворов не мог допустить его смерти в походе (тогда когда сам Румянцев терял в походах до четверти войска), в полувоенной ситуации строительства рубежей и тем более — по их завершении. В развернутых приказах по Кубанскому и Крымскому корпусам, в которых Суворов изложил суть новой военной науки, направленной на защиту мирного населения, спасение жизней солдат и «предпобеждения» войны (Д II. 41, 42), личная ответственность офицеров за здоровье солдат стала отправной точкой военной стратегии.

Саму эту ответственность еще предстояло воспитать. Суворов делал это во всем, внушая, например, что в донесениях каждый офицер обязан сообщать не просто информацию, но свою оценку развития ситуации и мысли о необходимых действиях. Иначе высший командир, находящийся вдалеке от событий, мог неправильно их понять и принять ложное решение.

Глупая и опасная идея, что «начальству виднее», искоренялась с трудом. Но Суворов требовал жить не просто по уставу, а по совести, защищая солдат даже против ошибок начальства и косности традиций. Во всем, вплоть до тактики, он отдавал инициативу командирам. Он не писал в приказах, как именно следует воевать, но разъяснял, в каких случаях лучше применить предписанные уставами линии, в каких — каре, а в каких — и непредусмотренную в бою походную колонну.

Именно простая, привычная в походе колонна в 6 шеренг, объяснял подчиненным Суворов, «сама собой сгущается» из каре при штурме окопов, «по их овладении разгибается легко с огнем на походе вперед». Она прочна при круговой обороны огнем и штыком — «непроницаема никакой кавалерией». «Колонна эта гибче всех построений, быстра в движении, если без остановки — то все пробивает».

До начала Великой Французской революции, войскам которой историки припишут внедрение в боевую практику колонн, оставалось еще 10 лет. Для Суворова колонны были освоенной в 1773–1774 гг. формой боя — частным случаем боевых построений, удобным в определенных ситуациях. Мысль его давно пошла дальше, от простых построений к сложнейшей и детально продуманной системе боевых взаимодействий, позволяющих хорошо обученным войскам под командой инициативных офицеров действовать как единый организм, хотя бы они были разбросаны на сотни километров.

Корпуса Суворова уже были непобедимы. Они намного опередили свое время по организации и руководящим в бою идеям. Само разбиение неприятеля — любого в современном ему мире — Александру Васильевичу представлялось для русских войск несомненным и даже не слишком сложным. Он уже понял, как использовать армию для скорейшего уничтожения войны. И теперь размышлял о деталях применения армии как инструмента поддержания прочного мира.

В этом за Суворовым не могут угнаться даже современные теоретики, мысль которых вертится вокруг страха. Но для Александра Васильевича армия в принципе не была инструментом террора! Даже в переполненном разбойниками Предкавказье, поставив твердый заслон набегам и грабежам, Суворов, ежедневно ведя глубокую разведку внутреннего состояния разных племен, последовательно улаживал отношения миром. Зная эту его способность[49], императрица Екатерина 18 февраля 1778 г. приказала командующему на Юге России Румянцеву предоставить Суворову «всю полную дирекцию» по управлению политическими делами на Кубани, отношениям с ногайцами, черкесами и другими народами (Д II. 20 и далее). Вскоре к кавказским заботам генерала присоединились крымские.

Оградив одну границу, полководец спешно выехал на другую. Турки вновь угрожали Крыму. Они разжигали восстания против хана Шагин-Гирея и даже осмелились высадить десант. В декабре флотилия турецких кораблей в сопровождении множества транспортов вошла в Ахтиарскую бухту. По данным разведки, на борту находились 700 янычар и хан Селим-Гирей с запасом золота (Д II. 36. С. 43). Русские войска блокировали бухту. Но на полуострове вспыхнул мятеж. Османская империя могла использовать его как повод для военного вмешательства.

23 марта 1778 г. Суворов получил предписание Румянцева принять дела в Крыму (Д II. 31). Он отправился туда, продолжая командовать Кубанской линией и плотно заниматься вопросами сохранения мира на Кубани^{43}. Стремительно облетев полуостров, он организовал прочную оборону из сорока укреплений с пушками, соединив их постами связи и 62 почтовыми станциями. По его мнению, силен был не тот, у кого больше военных сил, а тот, кто имеет точную информацию, предупреждает действия противника и может собрать войска в нужное время в решающем месте.

Все командиры получили ясные задачи. Война — войной, а наперед всего следовало каждому начальнику позаботиться «о благосостоянии и спокойствии обывателей внутри своей окружности».

«Соблюдать полную дружбу и утверждать обоюдное согласие между россиян и разных званий обывателей», укреплять отношения с людьми разных вер и народов полководец требовал от всякого офицера и солдата.

У него не было сомнений, что русские ни за что не допустят высадки крупного десанта и тем паче не сдадут ни одной крепости или редута. Но командиры обязаны были заранее предусмотреть «способы к охране» местных жителей «и к предпобеждениям на них злоумышленных набегов». Явная сила укреплений, демонстрация бодрости войск, тщательная разведка и взаимопомощь постов должны были обеспечить предупреждение преступлений против мирных жителей, а не просто кару за них (Д II. 41).

«Предпобеждение» не просто злоумышленных действий неприятеля, а любых разрушительных следствий разбоя, бунта и войны, победа до того, как пролилась кровь, была венцом стратегии и высшей наградой добродетельному полководцу. Именно в ней заключалось истинное человеколюбие, которое проповедовал Суворов.

Самому ему нелегко было ладить с взбалмошным и жестоким крымским ханом. Шагин-Гирей то стремительно вводил чуждые Крыму западные обычаи, то по старинке рубил головы. То пил с Суворовым кофе и играл в шахматы, то «изнурял гневливостью». Особенную злобу хана Александр Васильевич вызвал тайно подготовленным и блестяще выполненным выводом из Крыма христиан: главного источника обогащений крымско-татарской знати.

Спасенные — без единого выстрела — от векового рабства греки и армяне получили возможность строить свободные от грабительских даней города: Мариуполь, Мелитополь, Нахичевань на Дону. Суворов не просто вывел их из Крыма, но постоянно тревожил начальство просьбами «упрочить благосостояние немалого числа сограждан России, в сих народах замыкающегося, человеколюбивым и снисходительным о них призрением»^{44}. Лаской хана пришлось пожертвовать. «Памятозлобие Шагин-Гирей-хана… в окаменелость его углублено, — заключил Суворов, — но дела здешнего полуострова в наилучшем состоянии». Угрозу создавала только Османская империя, неутомимо интриговавшая на Кавказе и упорно державшая в Крыму десант.

Десант Суворов ликвидировал, несмотря на то что оружия ему было применять не велено! «Стамбульцы, — писал Суворов Румянцеву, — на Крымском берегу выгрузятся, укрепятся, выгружения умножат, сравнятся российским (войскам по численности), зазаконодательствуют в земле; моих оказательств, внушений, угроз с протестами правительства не внимут, но, наидружественно втесняясь, внедрятся вглубь земли». «Вооруженная рука то зло одна превозможет», — но турки сделают все, чтобы представить русских нарушителями мира: «Суворов — агрессор!» (Д II. 44). Как это знакомо…

Суворов даже не просил у Румянцева разрешения на применение вооруженных сил. Командующий на юге не мог бы его дать. Екатерина Великая полагала, что следует всеми силами сохранять с Оттоманской Портой столь дорого доставшийся России мир. Александр Васильевич оружия и не применил. Хотя, как мы помним, еще до его прибытия в Крым 14 боевых кораблей флота Османской империи с десантом обосновались не где-нибудь, а в Ахтиарской бухте^{45}. Это не что иное, как Инкерманская гавань, на берегах которой вырос вскоре славный Севастополь.

Турки, по договоренности с русскими, сходили на берег мелкими группами, но Суворову трудно было защитить от обид местное население: нельзя же было приставить к каждому турку по солдату. Когда в Черное море вошли еще три мощные турецкие эскадры, начальник Ахтиарской флотилии Гаджи-Магмет-ага вконец обнаглел. Его янычары стреляли в русский патруль и убили казака (Д II. 47). На протест Суворова были присланы уверения в дружбе, но убийцы не были наказаны.

Проснувшись утром, Гаджи-Магмет увидал с обеих сторон узкой горловины Ахтиарской гавани следы скрытной ночной работы. Как Суворов рапортовал Румянцеву: «По 3 батальона дружественно расположились с обеих сторон Инкерманской (Ахтиарской) гавани с приличной артиллерией и конницей, и при резервах вступили в работу набережных укреплений» (Д II. 48).

Опытный флотоводец Гаджи-Магмет легко узнал основу для мощных береговых батарей. Ага не был знаком с искусством, с которым применял артиллерию Суворов^{46}, но точность и мощь русских пушек знал очень хорошо. Ага немедленно запросил о причинах строительства — и получил от Суворова любезнейшие уверения в дружбе. «Итак, мой приятель, — писал Александр Васильевич, — из этого ясно можете видеть мою искреннюю откровенность, и что сомнение ваше исходит из действий вашей внутренности» (Д II. 49).

«Какая дружба, — подумал Гаджи-Магмет, — когда мы русским явные неприятели?!»

— Свистать всех наверх! Паруса ставить!

— Но, ага, нет ветра…

— Шлюпки на воду! Сигнал флотилии: «Выходить в море на веслах»^{47}.

Простояв две недели на внешнем рейде без возможности сойти на берег (Д II. 54) и получая от Суворова все более ласковые послания, турки убедились, что русские вынашивают самые коварные планы. «Я, с моей стороны, — уверял Суворов, — ни малейшего к тому подобия не нахожу!»

Фрегаты Гаджи-Магмета бесславно ушли в Синоп (Д II. 51, 57). «За вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани» императрица пожаловала Суворову золотую табакерку с бриллиантами. Но к берегам Крыма уже шла целая армада в 170 боевых кораблей и транспортов с десантом. Во главе похода стояли командующие военным флотом и сухопутными войсками Турции. По силам и средствам эта объявленная мирной операция «втеснения» турок в Крым была равна полномасштабной войне. Блокировав побережье полуострова, турки запретили выход русских кораблей в море.

Флот России был еще слаб. Берега Черного моря защищала небольшая, хотя и боевитая Азовская флотилия капитан-бригадира А.И. Круза, о которой Александр Васильевич очень заботился^{48}. Но на берегу был Суворов. «В рассуждении странной претензии, тщеславных угроз и неприязненного злословия, — строго написал он турецким главнокомандующим, — …я не позволяю себе верить, чтоб Блистательной Порты (правительства Турции) флот мог быть когда-либо у крымских и до области татарской всех принадлежащих берегов. Особенно в нынешнее время, когда Крым пользуется совершенным спокойствием и когда Блистательная Порта неоднократно утверждала, что в татарские дела не вмешивается, предоставляя все в нем на собственную волю сего народа, как независимого!» Имея долг «защитить вольность и независимость этих народов», Суворов одновременно защищал и свободу русского мореплавания. «Поскольку прибытие турецкой армады имеет явный вид неприязни… право я имею встретить, при Божьей помощи, сильной рукою» — незваных гостей (Д II. 65).

Турки предпочли не искушать судьбу и… ушли в Стамбул. Суворов гордился тем, что отразил нашествие без кровопролития, «больше изнурением одним, по образу Гаджи-Магмета» (Д II. 81). Но армада, усилившись «до 170 больших и малых судов», вскоре вернулась, и те же военачальники стали всерьез искать место для высадки десанта^{49}. Письма Суворову они, наоборот, писали ласковые, желая «втесниться» в Крым под разными хитрыми предлогами.

Однако солидные, поставленные в стратегически важных местах суворовские укрепления, отлично налаженная связь и молниеносный маневр войсками заставляли турок всюду натыкаться на прочную оборону. От шпионов они знали, что войск у русских немного. А куда ни сунутся — везде стоят пушки и блестят штыки! Адмирал-паша ведал славу русских пушкарей и опасался за свои корабли. Генерала-пашу не радовала мысль о десанте на суворовские штыки. Оба просили разрешения сойти на берег — только набрать пресной воды и «для прогулки». Положение на переполненных десантом кораблях было ужасным. Страдали даже моряки, а непривычные к морю сухопутные воины, набитые на корабли, как сельди в бочку, просто умирали.

В Турции чума, отвечал Суворов, «во охранение от той при-вредной заразы учрежденный карантин не позволяет отнюдь ни под каким предлогом спустить на берег ни одного человека из ваших кораблей!» (Д II. 89; П. 80). В отчаянии турки двинулись к берегу, но в виду русских войск повернули вспять. На перегруженных десантом кораблях свирепствовали болезни; началась эпидемия. Семь вымпелов, включая 80-пушечный флагман, туркам пришлось от заразы сжечь. Уцелевшие убрались в Синоп, оставив надежду «втесниться» в Крым (Д II. 114). «Надув паруса, отплыли в открытое море из виду вон», — написал Суворов (Д II. 88). «Более около здешних берегов турецких судов совсем не видно… Да и внутреннего замешательства не примечается и по всем обстоятельствам быть не может».

Победа Суворова над турецким флотом, одержанная без единого выстрела с нашей стороны, представляется чудесной. На самом деле ее обеспечили данные разведки и допросов турецких перебежчиков (Д II. 36). Александр Васильевич еще до обострения событий собрал стратегическую информацию и уверил Румянцева, что Оттоманская порта не располагает средствами, прежде всего денежными, для начала войны с Россией в Крыму: «денежные доходы их незнатные, а камеры (казна) прежних султанов неведомо как, но испражнены». Не было у султана достаточных средств и для длительной поддержки демонстративных операций: эскадры не были в достаточной мере обеспечены провизией и деньгами, так что «флот сей обратный его путь… воспринять принужден будет» (А И. 39).

Суворов заранее знал — в отличие от Румянцева и самой Екатерины Великой, — что турецкие угрозы высадиться в Крыму с боем — блеф. Возглавлявшие флот и десант паши просто не могли вступить в серьезный военный конфликт. Это означало погубить высадившиеся войска, которые не могли получить снабжения и серьезных подкреплений. Располагая этими данными, Суворов выиграл партию до ее начала, хотя его крайне беспокоила неопределенность указаний Румянцева относительно турецкого флота и др. важнейших проблем, прежде всего — переселения христиан с полуострова[50]. Сам он очень серьезно отнесся к борьбе с турецкой разведкой (в Крыму и на Кубани), действовавшей под видом паломничества, торговли и под дипломатическим прикрытием^{50}. Но главное, что давало Суворову решающее нравственное преимущество в силовых спорах с османами, была его новая военная концепция, четко сформулированная весной 1778 г.

Мы уже начали знакомиться с новой концепцией Суворова применительно к ходу событий на Кубани и в Крыму. Однако идеи, системно изложенные полководцем в приказах по Крымскому и Кубанскому корпусам 16 мая 1778 г. (Д II. 41,42), выходят далеко за рамки конкретной военно-политической ситуации. Самим Суворовым, судя по последующим его ссылкам на эти приказы, они рассматривались как важный этап познания полководцем «таинств» военного дела и формирования собственных уникальных правил ведения войны, опередивших «свой век». Вернемся к ним еще раз, как делал сам Суворов в последующие 22 года.

Первый — по расположению в классической публикации и архивном деле — приказ (41) частный, в нем предельно конкретно даны распоряжения о расположении и действиях войск Крымского корпуса. Второй (42), датированный тем же числом, для Кубанского корпуса, несомненно, главный, и по значению — первый: в нем фундаментальные идеи изложены последовательно, по их важности. Уже в июне этот приказ был продублирован для Крымского корпуса^{51}. Во втором приказе, который я полагаю первым, Суворов сформулировал свой новый военный закон, а частный приказ Крымскому корпусу является примером применения (и уточнения) этого закона.

Давайте проанализируем приказ Кубанскому корпусу по пунктам, раскрывающим концепцию Суворова последовательно, от общего к частному. Это тем более важно, что Суворов требовал соблюдать приказ неукоснительно, строго наказывая за его нарушение, цитируя в дальнейших приказах его пункты и сурово выговаривая за незнание и несоответствие действий «изданным от меня правилам» от 16 мая 1778 г. (Д II. 118).

Судя по ордеру от 11 мая следующего, 1779 г., изложенные в приказе правила военного дела Александр Васильевич формулировал и приводил в порядок несколько месяцев. В ордере Суворов процитировал свой (не дошедший до нас) приказ от 20 февраля 1778 г., данный через месяц после прибытия его к войскам (Д II. 178). Цитата точно соответствует пункту 9 приказа от 16 мая. Нарушение любого из положений приказа означало поражение — пусть небольшое, но позорное — императорских войск, и являлось, в глазах Суворова, основанием для отстранения командира от должности и отдачи его под суд.

Когда дела призвали полководца в Крым, он в дополнение к приказу издал ордера от 18 июня и 13 сентября, тексты которых не сохранились (Д II. 118. С. 141), и не дошедшее до нас наставление командирам, начало которого изложил в выговоре генерал-майору Райзеру: «Старшему от генералитета бдеть, когда все спят; в роскошное обленение не впадать; уваженной его особе — пост повсеместно! Сам он всюду все своими очами обозревать должен, поместно учреждает, поправляет и предопределяет; тогда покоен, когда цели его исправны» (Д II. 129. С. 149–150).

Это красноречивое указание соответствовало концовке приказа от 16 мая 1778 г. и еще раз подчеркивало то, что Суворов считал главным в военном деле: личную ответственность командира за всех подчиненных. Год спустя, снимая командующего Крымским корпусом Райзера и командира дирекции (участка Кубанской линии) полковника Штерича за потерю трех казаков и гусара при допущенном ими внезапном налете горцев, Суворов сурово отчитал полковника за оправдание, будто капитан Андреевский не выполнил его приказ: «Разве он, господин полковник Штерич, позабыл, что по силе моего предписания за все по препорученной ему дирекции в чем-либо упущение он ответствовать должен? То же и оговорка, что не находит он средств к понуждению подчиненных исправлять надлежаще их должность, позорна и доказывает точно слабость команды и явное субординации военной несоблюдение» (Д II. 178. С. 210).

Приказ от 16 мая Суворов считал фундаментом всех действий на Кубанской линии. Нарушение любого его пункта ослабляло положение русских войск в неспокойном районе, ставило под угрозу жизнь солдат и честь императорского оружия. Нам с вами надо отнестись к приказу столь же серьезно, как Александр Васильевич требовал от всех корпусных офицеров.

Первый пункт приказа касался повседневной службы. Он попросту отсылал командиров бригад, полков, батальонов, эскадронов и рот к строевым уставам пехоты и кавалерии 1765 г. (главы о караульной и лагерной службах и походных движениях).

Второй пункт революционен. Он полностью посвящен здоровью солдат и адресован армейским лекарям, подлекарям и ротным фельдшерам. Вместо обычной задачи лечить больных, Суворов требует первым делом заботиться о «здоровье здоровых». Качество воды, которую при малейших подозрениях следует кипятить или отстаивать, продуктов питания, горячей еды (только свежей, не стоявшей в луженой посуде, которую следует тщательно мыть и насухо вытирать) — забота военных врачей. Повредить здоровью солдат могут тесная обувь и мундиры, нестиранное белье, большие физические нагрузки и праздность.

Обо всем, касающемся сохранения здоровья солдат, медики обязаны «ежевременно» знать и о нарушениях немедленно докладывать командирам рот и выше. Не дай Бог, чтобы их доклад о неисправностях не был учтен и дошел до «корпусного генерала», т.е. самого Суворова, который лично проверял состояние дел вплоть до капральств. Важная роль в соблюдении санитарного состояния отводилась ротным фельдшерам. Именно они обязаны были смотреть за благополучием артелей, в которых солдаты вели хозяйство, и при необходимости переформировывать их, чтобы все артели были «исправными», обеспечивая солдатам здоровый быт.

Здоровая повседневная жизнь артели из нескольких солдат являлась, согласно приказу Суворова, предметом заботы всех начальников, вплоть до корпусного командира. Офицеры, получившие этот приказ, понимали, что Александр Васильевич не шутит, обещая от себя лично «взыскание» за недостаточно строгое «соблюдение» солдатского здоровья и «не примечательное в том надсмотрение».

Способом контроля было и умножение больных в лазаретах. Оно требовало немедленного «исследования причин зла», «неослабного взыскания на начальнике», зло допустившем, и основательного исправления — иначе отвечать будет лично врач. Разумеется, задача предотвращения болезней не отменяла задачи скорейшего излечения больных и возвращения выздоровевших солдат их в строй. Суворов полагал, что больным, жизни которых уже не угрожает опасность, гораздо полезнее долечиваться в своих частях, пользуясь заботами командира и сослуживцев, чем в госпиталях^{52}.[51]

Итак, для победы нужен здоровый (п. 2) и хорошо обученный (п. 3) солдат. «Военное обучение должно служить упражнением высшим начальникам над их нижними». Учить следует без гнева на «не достигших тонкости» военной науки, «холодным духом», «во всякое удобное время», по Строевому уставу 1763 г.[52]. Устав — фундамент, на котором Суворов строит здание военной науки. Главное в нем — четкие действия по работе с оружием каждого солдата и натренированные «в тонкость» эволюции подразделений, частей и соединений по единым командам. Именно опора на устав позволила Александру Васильевичу эффективно командовать новыми для него полками при Туртукае, Гирсове и Козлуджи, более того, полагаться на инициативу недостаточно знакомых ему, не превзошедших его «Науку побеждать» офицеров.

Усовершенствовать обучение Суворов предлагает в соответствии с требованиями уставов пехоты и кавалерии. Кавалеристов сначала учить конным маневрам и командам пешими — очень полезная рекомендация, по моему личному опыту. Трудно одновременно запоминать команды и названия маневров и учиться управлять лошадью. Высшая цель обучения регулярной кавалерии — «большая атака в полный карьер, на саблях», сомкнутым строем.

Мы помним, как иронично Суворов относился к любимым поляками и турками конным стычкам и перестрелкам — «шермицированию». В приказе Кубанскому корпусу он тоже полагает это дело редко допустимым, но обучение скакать и стрелять «одиночкой в полном карьере» признает полезным «для твердости в управлении лошадей». Лошади — животные стадные. Приучившись ходить в строю, они могут убедить неопытного всадника, будто он умеет твердо управлять. Испугавшись стрельбы и выскочив из строя, лошадь способна лишить такого всадника возможности управлять — и в бою погубить. Суворов, как и в «Полковом учреждении» для Суздальского пехотного полка, хотел дать каждому кавалеристу полную и основательную уверенность в себе — залог победы.

В соответствии с Уставом, Александр Васильевич рекомендует драгун, соединявших в себе кавалерию и пехоту, «твердо и пехотному (строю) обучать». Он сам спешивал кавалерию, причем не приспособленных для пешего боя тяжелых карабинер, давая им ружья со штыками, во втором поиске на Туртукай. Но это было от малолюдства, в бою на сильно пересеченной местности. А «впрочем, спешенный драгун в отверстом поле есть оборонительная жертва отсталого начальника» (пункт 4). Разумеется, Суворов не против Устава. Обучать драгун сражаться в пехотном строю — так обучать. Просто везде, где может скакать кавалерия, преимущество дает стремительный удар сомкнутым строем в карьер. Снижение скорости атаки кавалериста до пехоты — недопустимая потеря качества.

Построение всадников Суворов пока еще толкует по-уставному, с интервалами между эскадронами, в две кавалерийских линии, чтобы вторая линия врубалась в неприятеля сквозь интервалы в первой линии, пока та восстанавливает строй. Впрочем, он полагал, что и первая линия должна снова «вмиг строиться» лишь после «сильного опровержения противника». Через 15 лет, во время второй войны в Польше, Александр Васильевич вовсе забудет про эти академические построения, годные лишь для маневров перед боем. Он потребует и добьется, чтобы сомкнутый строй русской кавалерии, атакуя в карьер, пробивал одну за другой две и даже три линии пехоты и кавалерии противника, сметал с поля все, что на нем есть, и только укрепления оставлял штыкам пехоты.

Иррегулярную конницу казаков Суворов предлагал употреблять для заманивания и преследования неприятеля. Как ударная сила они всегда вызывали у него сильные сомнения. Тем не менее он требовал «казаков обучать сильному употреблению дротика (пики) по донскому его размеру, в атаке, сшибке и погоне». Рубить и стрелять казаку было не столь важно: «неприлично казаку стрелять, он бьет пикой, особенно в крестец», т.е. в спину. Однако в десятке казаков должно быть два хороших стрелка — «это маяки».

Линейной пехоте Устав 1763 г. предписывал именно стрелять, причем залпами (в отличие от егерей, сражавшихся россыпью и стрелявших по одиночке). Суворов, как мы помним, неприцельную залповую стрельбу не признавал еще с Прусской войны, полагая ее неэффективной. Разумеется, Устав он, как опытный солдат, прямо не отрицал. Просто учиться и действовать предлагал (сославшись вначале на Устав) по-своему.

В пункте об обучении солдат (3) пехоте предписывалось, при постоянных тренировках в выполнении уставных команд и построений, учиться «разным маршам, быстрым движениям разностройно, обращениям вперед и эволюциям, употреблению штыка и ружья скорому заряжанию, жестокой атаке, а особенно полковыми и батальонными каре». «Густейшие» большие каре дивизий и даже корпусов, допустимые на поле боя официальной военной мыслью его времени, полководец считал пережитком прошлого: они «в движениях тяжки», не годятся для стремительного удара по врагу, следовательно, не могут употребляться русской пехотой.

Обучая солдат и офицеров атакующим действиям в каре, следовало держать между каре дистанцию для перекрестного огня. Казалось бы, все по Уставу. Каре защищали себя плотным огнем. Суворов требовал постоянно учить «маневрам и эволюциям» в каре, по батальонам и в составе крупных соединений, в том числе «разной пальбе». Но какой пальбе? Суворов имел в виду прежде всего движимые на углах каре и бьющие картечью полевые пушки[53]. Стрельба из мушкетов должна вестись исключительно прицельно. «На мушкет сто патронов», — уточнил он ниже в пункте 12, но главный ружейный огонь ведут ротные стрелки-снайперы. Обучаясь, все солдаты обязаны были «разбивать доски пулями в мишенные меты по порядку», или установив мишени в земляной вал, как делают сегодня. Порох и свинец на это учение приказывалось не жалеть. Прежде всего, «ротные стрелки (снайперы) в этом прицельном огненном бою должны быть обучены наитвердо; нужен тут приклад взором по стволу, комель (приклад) крепко в сгиб плеча». Затем прицельной стрельбе следует обучить всех: одиночкой, шестерками, в шеренге, по капральствам в ротной шеренге, рядами, капральствами, ротами, батальонами.

В 4-м пункте приказа Суворов показал значение снайперских стрелков, которые должны «без приказа» выбивать у противника командиров и всадников, нанося максимальный урон точной стрельбой. В пехотном капральстве следует обучить по 4 таких стрелка, в конном — по 6, отметив их воткнутой в шляпы и кивера зеленью, сеном или соломой. Они могут употребляться в строю или формироваться, по воле командиров, в отдельные отряды, особенно в коннице, где основная часть всадников должна «рубить вперед».

Пехоте много стрелять могло пригодиться разве что при атаке противника на укрепления Кубанской линии. Для этого рядовой должен иметь по 100 патрон, и «то не для частой стрельбы, ибо для того назначены стрелки, но для выдерживания всяких осадностей»; кроме того, основа огня — артиллерия, бьющая картечью. «Сильные укрепления выдержат долговременную осаду, — писал Суворов. — Но как то может быть?» Ни один командир, до капрала, не может быть «удивлен» внезапностью нападения, а резервы непременно атакуют противника в тыл «в первых сутках или днях». Главное, зажатого «меж двух огней» врага не упустить, конницей дорубить, как «на Дунае», а «с пленными поступать человеколюбиво, стыдиться варварства».

Сама система укрепленной Кубанской линии представлялась оборонительной. Освещая эту сторону в 6-м пункте приказа, Суворов показал себя большим знатоком полевых укреплений, хорошо помнившим Записки Цезаря и Авла Гирция о Галльской войне. Любое укрепление, со свободным пространством вокруг, окружалось рвом минимум 1,5 сажени в ширину и глубину (3,2 м). За ним насыпался толстый вал со стрелковой галереей и бруствером с часто расположенными амбразурами для стрелков. Широкие ворота, необходимые для быстрых вылазок, были перекрыты внутри крепости перпендикулярным палисадом, снаружи — перпендикулярными валу насыпными траверзами. Вместо устаревших воротин, проход в укрепление при опасности закрывался переносными рогатками, а мост через ров поднимался или сдвигался внутрь. Перед мостом, совершенно в римском духе — три ряда плотно расположенных (на расстоянии пяди, ок. 18 см) волчьих ям диаметром и глубиной полтора аршина (чуть более 1 м) с кольями в коническом дне. Над ними — сдвижной помост. На слабом или каменистом грунте вместо волчьих ям ставились в три ряда русские рогатки, или французские герзы (решетки с остриями), или старые добрые римские деревья с остро отрубленными сучьями. За открытым пространством вокруг укрепления — эспланадом — мог быть вырыт, по условиям местности, малый ров. Дополнительные рвы с небольшими валами, по-турецки, служили при необходимости для укрытия обозов.

Суворов был уверен, что «мудрый» комендант с русскими солдатами может отстоять такое укрепление от любых регулярных войск, не то что от «варварских рассевных набегов». Но — строго предупреждал, что из крепости «погоня не нужна, не похвальна, как и вылазки, разве резервами, но и то для церемониала». Пассивная оборона укрепленных пунктов — вроде бы удивительная для Суворова идея — должна была только привязать неприятеля к данной точке системы обороны. Остальное делал появившийся в тылу неприятеля резерв от соседей и/или более высокого начальника. Враг попадал меж двух огней; тут его следовало истреблять, рубить, гнать и брать в плен.

Активная оборона означала прежде всего связь. В 7-м пункте полководец критически оценил принятые в сторожевой службе «коммуникационные зажигательные маяки». Не сообщая причины тревоги, они зря беспокоили частных начальников и ложными тревогами заставляли усомниться в «соблюдении предвидений начальствующего бригадой».

Другое дело — описанные в пункте 8 «обзорные посты и казачьи пикеты со связанными караулами». Через «смычки их кордонов» о приближении противника следовало сообщать гонцами в три адреса: командиру части, бригады и корпуса, продублировав его трижды. По русской традиции, канонизированной еще в XVI в. создателем Сторожевой и станичной службы князем М.И. Воротынским, сообщать следовало не «враги идут», а разведданные, необходимые для принятия решений:

«1-е. Примерно извещать, противные в каком числе, куда их обращение, тверды или робки;

2-е. Что за ними примерно следует и какое в том их есть намерение, как и прилепление к какому фельдшанцу», т.е. стремление атаковать конкретное укрепление.

Невыполнение этого требования привело в конце 1778 г., когда Суворов командовал одновременно корпусом в Крыму и находился далеко от Кубанской линии, к потере нескольких казаков и гусар убитыми и ранеными. Двум большим отрядам черкесов удалось внезапно атаковать русских на выпасе волов и лошадей. Строго разбирая это дело^{53}, Александр Васильевич отчитывал недосмотревшего за командирами генерал-майора В.В. Райзера: «Не могу верить, чтоб нечаянность могла постигнуть войска, если бы надлежащее исполнение повеленного от обзорных постов казачьих и частных пикетов в самой точности выполняемо было, как о том в 8-м пункте приказа от 16 мая написано» (Д II. 118. С. 141).

За потерю людей Суворов не только отдал под суд офицеров^{54}, но добился замены командующего Кубанской линией генерала Райзера^{55}. Суворов обвинил его не только в личном недосмотре, но в откровенно ложном завышении сил и потерь черкесов. По мнению полководца, это говорило о недостатке тактической разведки в корпусе и плохом глазомере командиров, личные свойства которых Райзер своевременно не изучил и не улучшил. А главное, о страшном грехе — незнании генералом истинных размеров разных кавказских племен, числа их воинов и размере шаек «отважных воров», которые обычно «идут на добычу». Сам Суворов, как мы помним, собрал такие данные сразу по вступлении в командование Кубанским корпусом. Не только преувеличение числа врагов, но и «умножительное число убитых разбойников» крайне вредно. Это — «затмение истины», введение в заблуждение начальников, развращение солдат, незаслуженно получающих похвалы и привыкающих думать о бесчисленности неприятеля, «несравненно уже себя малосильнее полагая» (Д II. 136).

Тактическая разведка поручалась казакам (пункт 9). Их оружием Суворов полагал пику, «огнестрельное ружье» — «только для сигнала». Донским полковникам и старшинам он предписал быть с передовой стражей. Заставы ставить скрытно, атаковать противника — только из засад. Сильного противника со стрельбой и имитацией атак, «однако безопасно», заманивать к укреплениям и только после того, как враг разбит, — колоть «и живьем хватать».

Судя по цитате в ордере Суворова от 11 мая 1779 г. (Д II. 1768. С. 210), в его приказе от 20 февраля 1778 г., более раннем, чем исследуемый нами майский сводный приказ, пункты 8 и 9 были объединены. Сначала Александр Васильевич предписал скрытые заставы, заманивание противника, в том числе силами казачьих резервов, которые позже вошли в пункт 9. А затем — систему разведки и раннего предупреждения из «крепко связанных в цепи» постов, застав, резервов и засад (пункт 8). Изучаемый нами классический приказ выдвинул вперед систему разведки и связи, как задачу более фундаментальную, чем заманивание и ловкое побиение противника..

Казаки были одним из источников разведданных, сбор и осмысление которых было задачей каждого командира. Революционный 10 пункт приказа Кубанскому корпусу описывает новый принцип управления войсками: предвидение для предпобеждения. Командиры соединений, частей и подразделений, разбросанных на большом пространстве по линии, должны, по требованию Суворова, постоянно вести военную и политическую разведку. Сообщая полученную информацию вышестоящему, командир обязан изложить свое «возможное предвидение» развития событий, дать их ходу «приличную прозрачность с военными и политическими краткими рассуждениями для предпобеждения оных». Политическими делами в корпусе ведала, как обычно, секретная экспедиция, — констатировал командующий. Но без понимания политики, то есть взаимоотношений у соседних народов, предвидеть что-либо в Предкавказье каждому командиру было нельзя.

Этот 10-й пункт приказа менял традиционную систему отношений «начальник — подчиненный», но идея не была нова для Суворова. Просто он ее в первый раз открыто и четко сформулировал непреложным приказом. Еще в инструкции Суздальскому полку полководец поставил каждому подчиненному задачу учиться выполнять функции вышестоящего начальника и принимать правильные решения за него. Честолюбие, стремление выдвинуться опиралось на эту способность; унтер-офицерский состав, даже рядовые, должны были учиться дублировать функции офицеров и прежде всего думать за них. Субординация этим не нарушалась: приказы отдавались именем командира, под его контролем или по его доверенности, и отвечал за них командир.

В приказе Кубанскому корпусу Суворов прямо написал, что находящийся в отдалении высший начальник зачастую менее способен принять правильное решение, чем тот, кто находится в гуще событий и знаком с местными условиями. «Лучше поэтому объяснить всякое известие, предположительно его назначив справедливым, сомнительным или ложным, невзирая на то, что дальнейшим проницанием кажущееся ложным превратится в истинное, а справедливое — в ложное и сомнительное». В докладах «наверх», так же, как и в боевых приказах, командир не должен бояться ошибки, но должен «преподавать свои мысли с рассуждениями смело», оценивать ситуацию, предлагать решения и нести за них свою долю ответственности. Суворов полагал, что именно проницательность частных командиров поможет бригадирам и его самому принимать правильные решения — естественно, под личную ответственность генералов. Субординация сохранялась и даже укреплялась, отношения — менялись; корпус, как ранее полк, превращался в «могучий одушевленный организм».

Этот «организм» должен был гармонично двигаться и сражаться. Сначала Суворов говорит о караульной службе в военном походе. Обстоятельства могут быть «неспокойные», «сомнительные» и «сомнительнейшие»; при них на страже стоит четверть, половина или три четверти войска, остальные солдаты отдыхают. В любом, самом малом отряде, должно быть два командира, старший и младший (пункт 11). Неготовность соответствующей части личного состава каждого подразделения немедля выступить на перехват неприятеля, как резерв, в конце 1778 г. была указана Суворовым (с цитированием 11-го пункта) как причина частного поражения русских войск у Архангельского фельдшанца (Д II. 118).

Завершается приказ многократно рассмотренными в литературе рекомендациями о «порядке сражений» (пункт 12), из которых, на мой взгляд, самая главная — первая. «Порядки сражений в благоучреждении военачальников», то есть командир сам определяет, как строить войска и маневрировать ими в бою, в зависимости от обстановки и всех обстоятельств.

Для самого Суворова не существовало шаблонов. Настолько, что он даже не находил нужным их порицать. Но были обстоятельства, вытекающие из выучки войск, особенностей их родов и свойств разных видов оружия. Я уверен, что дай Суворову испытать пулемет — и он мгновенно разработал бы новые способы боевых действий, переобучив свои войска. В конце XVIII в. этого не требовалось. Все, что могла сделать профессиональная армия с имеющимся оружием, суворовские солдаты и так делали лучше всех. Главное, чтобы русские офицеры понимали возможности их боевых частей.

Против регулярных войск, писал Суворов, хорошо показали себя в Прусской войне линейные построения, в Турецкой — каре. Это — разновидности боевого строя. Колонны здесь не описаны, ведь колонна по Уставу — походное построение. Но суть в том, объяснял Суворов, что войско постоянно находится в движении, причем наступательном. С марша, на любой местности, ночью — войско вступает в бой, гибко используя все виды построений.

Каре, полковые и батальонные (но не «густые» и неповоротливые большие), согласно приказу Суворова — удачнейший наступательный строй против турок. Вообще-то строй каре задумывался как оборонительный, позволяющий отражать огнем и штыками налеты кавалерии противника. В этом качестве каре к концу XVII в. сменили в Европе более сложные геометрические построения для прикрытия мушкетеров пикинерами. Развитие полевой артиллерии и появление багинета, а затем штыка, позволили солдатам, став в квадрат со сторонами из двух-трех шеренг, с пушками на углах и резервом внутри, не только обороняться, но и передвигаться на поле боя. Однако способность каре к быстрому передвижению оставалась тайной для многих генералов того времени. Даже в 1814 г. при Ватерлоо лучший английский полководец герцог Веллингтон использовал каре шаблонно, как чисто оборонительный порядок от массированной атаки кавалерии Наполеона.

Суворов в 1778 г. описал построение и «ордер (порядок) сражения» в каре как наступательное средство. Каре, стоящие в красивом шахматном порядке на месте, как при Ватерлоо, им даже не запрещены — они исключены из военной мысли. «Каре, — приказывал он, — в непрестанном движении, доколе конница противных на бегу из виду их не прогонит», но и тогда командир продолжает двигать пехотные каре «вперед, резервами для конницы».

Пехота строится в полковые или батальонные каре (в том числе в шахматном порядке разных видов) с одной целью: перекрестным огнем артиллерии и мушкетов «бить противника во все стороны насквозь, вперед мужественно, жестоко и быстро». Прорывы неприятеля не останавливают каре — прорвавшихся «скалывают» идущие внутри каре резервы (от 8-й до 4-й части батальона или полка, «по обстоятельствам»). «Пехотные огни открывают победу, штык скалывает буйно пролезших с каре, сабля (регулярной кавалерии) и дротик (казаков) победу и погоню до конца совершают». Каре не останавливается до завершения преследования, становясь резервом конницы, как в бою конница двигалась между каре, не мешая их огню, в качестве резерва пехоты.

Прошлая война показала, пишет Суворов, что каре годятся для любой местности: «Ни лес, ни вода, ни горы, ни буераки стремление их удержать не могли». Однако излишнее утруждение солдат полководец считал вообще и в этом приказе в частности признаком плохого командира. Для передвижения войск вне боя, указывал он, существует походный порядок. При необходимости «тотчас на походе драться» можно идти строем каре, но разумно и колонной, в 6 шеренг, повзводно. Тогда кавалерия в середине колонны, пушки и легкие обозы с флангов, казаки снуют вокруг.

«Колонна эта гибче всех построений, — пишет Суворов, — быстра в ее движении, если без остановки — все пробивает. Пушек не ожидает никогда», полевые пушки следуют отдельно, с прикрытием. Наступающая колонна, из 6 шеренг или сдвоенная, при атаке вражеской кавалерии по команде разворачивается на все стороны (в середине спина к спине), «кругом фронт», солдаты опускают штыки, взяв ружья по-офицерски (вниз и вперед на вытянутых руках) — «нет лошади, чтобы два раза три шеренги, в середине спина к спине, прорвать могла, еще при непрестанной при том стрельбе от стрелков, более в лошадиную грудь».

Почему же не воевать походной колонной, — спрашивал себя Суворов задолго до того, как французские революционные генералы попытались сделать колонну главным боевым строем. Один ответ был настолько очевиден для всех грамотных военных, что полководец его опустил: колонна была менее линии и каре эффективна для использования огня. Другой Суворов привел: «вредны ей картечи в размер». Вражеская артиллерия наносит густой колонне такие потери, каких не пугаться могли только бесшабашные французы; Суворов почитал такой урон недопустимым. Поэтому из колонны «для сорвания вражеских окопов само собой сгущается каре; по их овладении — разгибается легко с огнем на походе вперед».

Почему колонна с марша разворачивается в каре, а не в линии? — Потому, что речь идет о войне с турками, которые по их храбрости, предприимчивости и иррегулярности атакуют отовсюду. Против регулярных войск, как Суворов объяснил сразу, лучшим строем была линия. Именно так вражеские окопы и батареи будут штурмовать в 1799 г. при Нови корпуса Багратиона и Дерфельдена. В линейном строю, несколько раз сменив фронт, 15 500 русских солдат (с союзниками на флангах — 38 тысяч), карабкаясь на гору без артиллерии, наголову разобьют 37 тысяч окопавшихся и контратаковавших в колоннах французов под командой славного генерала Моро. Смысл построения в линию против плотного огня виден в потерях: 5 тысяч убитых и 5 тысяч раненых у французов, 253 убитых и 1554 раненых у русских (считая с союзниками-австрийцами — 1253 убитых и 4754 раненых). Даже если отнять свыше 2 тысяч французов, убитых в ходе преследования, потери убитыми у наступающих войск оказались вдвое ниже, чем у обороняющихся на крепкой позиции!

Авангарда и арьергарда у походно-боевой колонны нет, — Суворов убедился на практике, что первыми соприкасаться с неприятелем должны ударные силы, желательно гренадеры (в том числе в строе каре). Разведывать силы противника разъездами или авангардом, как он убедился, «колебленно, поздно и предосудительно». Для оповещения о неприятеле достаточно стремительных «подъездных казаков» в голове и хвосте колонны. Задача командира — не предполагать, а заранее знать противника, чтобы с марша не выяснять его расположение и силы, а атаковать.

«Это — ордер марша в близости варваров», с целью вступить с марша в бой. Обычный марш — в колонне с авангардом и арьергардом. В любом случае цель крупного передвижения войск — разгром неприятеля. Иначе это бесполезное «утруждение» солдат, влекущее на голову командира взыскание от командующего. Марш — не маневр (понятие для Суворова отрицательное, обычно связанное с «бесплодностью»), а важнейшее боевое средство. «Бить смертельно вперед, маршируя без ночлегов, — приказал Суворов 16 мая 1778 г. — Ночное поражение противников доказывает искусство вождя пользоваться победой не для блистания, но постоянства. Плодовитостью реляций можно упражняться после» (Д II. 42. С. 64).

Завершается 12-й пункт Приказа Кубанскому корпусу вопросами солдатского быта. Прежде чем позаботиться непосредственно о своих солдатах, Суворов потребовал от командиров озаботиться средой обитания войск — благополучием Кубанского края и местного населения. «В стояниях и на походах мародеров не терпеть и наказывать их жестоко, тотчас на месте». Поскольку смертной казни в России не было, а приговорить к шпицрутенам мог разве что командир корпуса (который никогда этого не делал), «жестокое» наказание означало воспитательные меры: побои и наряды вне очереди. -

«Домов, заборов и огородов отнюдь не ломать», даже на дрова, требовал Суворов. Фуражировать войска только законно (русские всегда платили), «с крайним порядком». Неблагоразумно, писал он, лишать себя в будущем продовольствия, фуража и крова. Беречь местное хозяйство следовало и в «неприязнейшей земле; делать и там по жалобе всякого обывателя тотчас должное удовольствие. Не меньше оружия поражать противника человеколюбием» (Д II. 42. С. 65).

При стоянке лагерем, если неприятель в отдалении, командирам следовало заботиться об удобстве войск: занять обширное место, кавалерию поставить в зеленых лощинах и на лугах. Фланги расположения положено укреплять пехотой, но при быстрых дневных и ночных маршах от этого правила и многих других предосторожностей можно освободиться, не перегружая войска. В самом деле, атаковать войско в энергичном наступлении, когда солдаты отдыхают там, где сбросили ранцы и расседлали коней, — чистое самоубийство. Выделение рекомендованных Уставом караулов и «закрытий», кроме обычных казачьих разъездов — бессмысленно.

Командир на отдыхе может успокоиться, только дав войскам приказы и рекомендации о действиях на время, в пределах которого он может предвидеть события. До этого «спокойствия ему нет». Зато «потом благонадежен он на войско, как оно благонадежно на него. Уже тогда ни малой неожиданностью не может он быть обременен», — завершил Суворов свой приказ Кубанскому корпусу.

Для Крымского корпуса, кроме изложенного общего, был дан детальнейший приказ о силах, расположении, целях и взаимодействии войск, создавших систему боевого района на полуострове: как в Польше, только масштабнее (Д II. 41). Четкость приказа командиру каждого подразделения, понимание их сил и задач соседями — образец и для сегодняшней армии. В приказе серьезно задействованы и тыловые службы, обязанные обеспечить войска по обоснованным требованиям инструментами, строительными материалами и деньгами. В первых двух пунктах приказа Суворов афористично сформулировал смысл появления русских солдат в Крыму и стратегию их действий.

Целью армии было утверждение дружбы и согласия с населением Крыма. Для этого «малейшее неудовольствие» всех крымчан, в том числе амнистированных участников недавнего протурецкого восстания против хана Шагин-Гирея (ставленника России), должно было рассматриваться командирами всех уровней с местными властями и удовлетворяться мгновенно. Неудовлетворенная жалоба, дошедшая до командира бригады или — не дай Бог — корпуса, рассматривалась как провинность командующих на местах[54].

Командиры бригад, образовавших боевые районы, должны прежде всего озаботиться прочностью связей с соседями. Затем найти «предварительные способы» защиты населения своих районов и «предпобеждения на них злоумышленных набегов». Набеги, по мысли Суворова, «неминуемы», но должны быть предпобежде-ны, т.е. предотвращены системой активной обороны. Это и взаимосвязанные посты, и «движимые редуты», и показательные побиения супротивных. При атаке на любой пост его командир запрашивает резервы, атакующие супостатов с тыла. Вооруженные злодеи истребляются, «с покорившимися соблюдать полное человеколюбие». При этом командир бригады не должен «обнажать» других пунктов его боевой системы и ослаблять связи с соседями.

Система активной обороны сработала. Нашествие турок и «рас-севные набеги варваров» были не просто отражены, но в основном предотвращены, с минимальным применением силы. Нарушения в работе отлично отлаженной системы были связаны только с леностью и слабостью отдельных командиров, нарушавших приказ Суворова[55].

Войска двух корпусов на Юге России в ходе постоянных упражнений «в тонкость» обучились суворовской науке побеждать и предпобеждать. Но — пока только конкретного неприятеля и опасность нарушения мира группами разбойников, а не саму войну. Судьба земель, которые надежно защищал Суворов, решалась людьми, его науку не освоившими и возможности нового военного дела не осознавшими.

Польза Крыма и Кубанского края, считал полководец, требовала их присоединения к России и избавления местных народов от тиранов вроде хана Шагин-Гирея. Эту мысль он упорно доносил Румянцеву и Потемкину. Вместо этого императрица Екатерина договорилась с турками вывести все русские войска из Крыма и уничтожить Кубанскую линию. Ордерами от 29 марта, 2 и 3 апреля 1779 г. Румянцев сообщил полководцу о заключении мира с Турцией и решении о выводе русских войск^{56}. Выполнение позорного решения было поручено Суворову. Он провел обе операции с обычным для своих дел блеском. На полуострове не было оставлено ни одного больного солдата и не реквизировано ни единой обывательской подводы. «Обывателя не обижай, — наставлял Суворов, — солдат не разбойник». Разведка велась постоянно^{57}, пленные выкупались (Д II. 181). Укрепления Кубани были до основания разрушены, чтобы «тамошние народы в свойство их не проникли»^{58}.

Суворова откомандировали командовать Новороссийской дивизией (Д II. 190), затем в Астрахань — готовить военно-морскую экспедицию против прикаспийских пиратов — подданных персидского шаха. «Часто повторяемые дерзости ханов, владеющих по берегам Каспийского моря, — секретно извещал полководца Г.А. Потемкин 11 января 1780 г., — решили, наконец, Ее Императорское Величество усмирить оных силой своего победоносного оружия. Усердная ваша служба, искусство военное и успехи, всегда приобретаемые, побудили Монаршее благословение избрать вас исполнителем сего дела» (Д II. 194).

Суворову было приказано направиться в Астрахань, принять командование над группой войск и Каспийской флотилией, вооружить купеческие суда и подготовить комбинированную сухопутно-флотскую экспедицию «для восстановления беспрепятственной коммерции на Каспийском море» (Д II. 195). Пиратские корабли следовало захватить или потопить. На суше, укрепив русским гарнизоном Дербент, Суворов должен был построить мощную крепость-порт на южном берегу Каспия, в районе Решта (провинция Гилян).

Этот проект не покажется фантастичным, если вспомнить, что русские войска уже удерживали Решт и провинцию в 1723–1736 гг., после Персидского похода Петра I. Тогда по Петербургскому договору (1723) к России отошли ключевые земли Южного Каспия, через которые проходил древний Шелковый путь: провинции Ширван, Гилян, Мазендаран и Астрабад. Только по договорам 1732 и 1735 гг. они вернулись под власть бессильного иранского шаха. Обращаться к нему Суворову не было предписано. Потемкин полагал достаточным дать полководцу полномочия на переговоры с фактически самостоятельными ханами и царем Грузии. Характер переговоров, который предвидел Потемкин, объясняет, почему во главе антипиратской миссии был поставлен Суворов:

«С приверженными России ханами поступайте неостудно (т.е. не ухудшая их отношение к России); с покоряющимися — человеколюбиво; Ее Императорского Величества высочайшей воле противных — наказывайте, буйства и преступления — строго и праведно, предваряя их злонамерения; с кем надлежит — содержите сообщения и корреспонденцию, поскольку то благоусмотрите». Как видим, «миролюбивое намерение Ее Императорского Величества для восстановления беспрепятственной коммерции на Каспийском море» (Д II. 195) совпадало по замыслу с военной концепцией Суворова, принятой близко к сердцу самим Потемкиным. Тонкость состояла в том, что Александр Васильевич воспринимал эту благую политическую риторику не в качестве прикрытия корыстных геополитических замыслов, а буквально и прямо, как руководство к действию и фундаментальную основу всех принимаемых им решений.

21 января 1780 г., сдав дела в Новороссии, Суворов выехал в Астрахань (Д II. 196). Уже 15 февраля он рапортовал Потемкину об избранном им варианте маршрута наступления от Кизляра в Решт и боеготовности Каспийской флотилии. Суворов предусмотрел все, включая географические карты, провиант и состояние травы в разных долинах для корма различных пород лошадей; он даже склонил одного из гилянских ханов перейти в русское подданство. Для экспедиции, помимо некоторых иррегулярных войск, он получил одну Казанскую дивизию (до приказа не двигавшуюся с места)^{59}. Это его не беспокоило — раздражало отсутствие самого приказа к началу секретно подготовленной экспедиции.

27 августа 1780 г. Суворов в большом огорчении просил сообщить ему дату начала экспедиции у правителя делами Потемкина, генерал-поручика П.И. Турчанинова (Д II. 204). Потемкин успокоил Суворова. Тот продолжал ждать. Прошел целый год после прибытия Александра Васильевича в Астрахань — приказа все не было.

В начале февраля 1781 г. он отправил Турчанинову философское письмо о «самоблюдении и самолюбии: первое поведено Богом, второе — в начале испорчено гордостью». Самоблюдение, в котором Александр Васильевич видел мотивацию для служения обществу, зависит от справедливой оценки результатов этого служения. «Нет правила без изъятия, нет вещества без недостатка», так и нравственные качества человека зависят от поощрения их обществом. То, о чем Суворов писал в «Полковом учреждении»: стремление военного к «высоким должностям», — было мотивом и для солдата, усердного в службе при стремлении стать ефрейтором, и для генерала. Полководец вспомнил множество примеров, когда пренебрежение к военным талантам и оценка людей по внешним, незначительным качествам вела к бедствиям. Он вспоминал древнеримскую историю, события XVII века во Франции, ошибки Фридриха Великого (Д II. 209).

10 февраля он вновь написал Турчанинову, продолжив разговор о заслугах уже на своем примере (Д II. 210). Он вспомнил, как, построив Кубанскую линию, благодаря которой «надеялись мы обладать полной дружбой со всеми этими дикими народами до Кавказа», не получил «за то ни доброго слова» и был отозван в Крым. Все получили награды, «многие дети поравнялись со мной степенями», а Суворов, вытеснив турок из Крыма, отразив без выстрела их эскадры, приведя к покорности татар, выслушал от командующего князя Прозоровского, «что был бы я наказан, если бы этого совершенно не исполнил».

Сетования, как обычно, подвели Суворова к философскому рассуждению о «великотаинственной науке» управления такими разными и столь своенравными людьми, какие составляют любое, в том числе военное общество. Чтобы править «не во зло, но по их добродетели», направляя к добру, важно «избирать их не ошибочно, но по способностям и талантам». «Часто розовые каблуки преимуществовать будут над мозгом в голове, складная самохвальная басенка — над искусством, тонкая лесть — над простодушным журчанием зрелого духа». Многочисленные анекдоты о том, как великий полководец «испытывал» блистательных гвардейцев, прибывших в его войска из Петербурга, и находил-таки среди них талантливых и достойных офицеров, отражают ту истину, что Суворов, формулируя эти жалобы помощнику Потемкина, раскрывает нам собственный подход к организации непобедимой армии: «я употребляю не приятных, но полезных».

В обоих письмах Александр Васильевич спорит с мнением о необходимости продвигать везучих военных, дескать, «большое дарование в военном человеке есть счастье». Говорят, так отбирал полководцев кардинал Мазарини, пишет Суворов, «смешно это». «“Ослиная голова” тот, кто говорит: “правит слепое счастье”. Я говорю: Юлий Цезарь правил счастьем». «Не льстись на блистание, но на постоянство» (Д II. 209. С. 234; 210. С. 211).

Во втором письме Александр Васильевич вновь покусился на основу основ военного управления, на источник бесконечного продолжения войн — на неумение воевать, поручая действовать достойным, делающее генералов незаменимыми в связи с незавершенностью войны. «Загребающий жар чужими руками, — пишет он, — после их пережжет и, так как их сам не имеет, — не выполняет дела, предоставляет его несовершенным и тем чинит себя непрестанно потребным» (Д II. 210. С. 238).

Еще через полгода, жалуясь Турчанинову на свое бездействие в Астрахани 1 июня 1781 г., Суворов реально опасался, что его экспедиция «отложится» (Д II. 211). 24 числа он просит Потемкина разрешить ему выехать в Петербург — и получил, но «на самое короткое время» (Д II. 212). Неделю спустя, 29 июня, случилось страшное: командующий придворной флотилией в Петербурге капитан-лейтенант М.И. Войнович, прибыв с секретным предписанием к Каспийской флотилии, повел ее к берегам Персии, даже не уведомив Суворова. «Я не только не участвовал в распоряжениях, касающихся сей экспедиции, но сведений о нем самом никаких не имел», — обиженно написал Суворов Потемкину. Однако счел долгом остаться в Астрахани, дожидаясь исхода дела (Д II. 213).

Дело закончилось катастрофой. Войнович, хваставший, что деньгами «отопрет опочивально царь-девицы» (т.е. Персии), сумел основать на южном берегу Каспия торговую факторию, но был арестован со всеми офицерами и позорно отпущен за выкуп только через 15 месяцев. Суворов так и не получил приказ выступить по суше и утихомирить персов. Он изнывал от безделья до такой степени, что, пребывая, по его словам, будто в ссылке, ездил местные балы (Д II. 214)^{60}. На этом настаивал Потемкин, и не случайно.

Бриллиантовая звезда ордена Александра Невского, отколотая от платья и врученная Александру Васильевичу самой императрицей, не скрашивала годы прозябания полководца в захолустье. Еще больше страдала его жена. 1 августа 1776 г., на 16-й день после смерти отца Суворова, Варвара Ивановна родила Александру Васильевичу дочь Наталью. Следуя по ужасным дорогам Южнорусских степей и Крыма за мужем, она дважды выкинула; в Крыму несколько месяцев провалялась в лихорадке.

Летом 1777 г. Варвара Ивановна оправилась, но мужу было не до нее. Рядом оказался внучатый племянник мужа, его верный еще с Польши офицер Николай Иванович Суворов. Только к лету 1779 г., оказавшись вдали от дел в захолустье, великий полководец заметил роман своей жены с Николаем. Он был страшно оскорблен изменой близких. Отправив жену с дочерью в Москву, Суворов подал прошение о разводе с женщиной, которая, «презрев закон христианский и страх Божий, предалась неистовым беззакониям явно». Александр Васильевич был убежден, что все честные люди должны отвернуться от изменницы. Он выставил себя на посмешище свету, объявив о своем позоре; он просил управителя своего московского дома следить за женой, прекрасно принятой высшим московским обществом, и ограничить ее контакты с любовником и другими ухажерами (П 92, 94).

О разводе и определении дочери Наташи в Смольный институт Суворов ходатайствовал через его старого начальника и сослуживца Потемкина, всесильного фаворита (и тайного мужа) Екатерины II. Императрица поспешила на помощь полководцу, губящему себя в глазах света. Вызвав Суворова для обстоятельной беседы в Петербург, она уговорила его примириться с женой. Бедная Варвара Ивановна вновь вынуждена была отправиться в глушь…

Погребенный на два с лишним года в Астрахани, с небольшими воинскими силами, Суворов старался жить с женой душа в душу. В городе они поселились в Спасском монастыре, регулярно посещали храмы и молились местным святыням. В апреле 1780 г. в Георгиевской церкви села Началова перед иконой Рудневской Богоматери состоялось церковное примирение супругов. Суворов искренне простил супругу, вывозил ее в свет (по упомянутому настоянию Потемкина), но, получив осенью 1782 г. под командование Кубанский корпус, вновь полностью ушел в дела^{61}.

Нерешительная политика наступлений и отступлений в отношении Турции провалилась. Сохраненное на карте Крымское ханство и подданная ему Ногайская орда в Закубанье бурлили мятежами. Весной 1782 г. Екатерина Великая вынуждена была вновь ввести войска в Крым. Прибыв осенью на Кубань, Суворов держал войска «в ежечасной к выступлению в поход готовности». Удерживать татарские орды в мире без решительного определения их отношений с Россией было нелегко.

Наконец, в 1783 г., явлен был Высочайший манифест о принятии полуострова Крымского и всей Кубанской стороны в Российскую державу. Суворов организовал торжественную присягу населения Кубанского края на верность России. Не как завоеватель, «без всякого кровопролития» присоединил он огромные территории. Учел в присяге разные обычаи местных племен, устроил «великолепное празднество по вкусу сих народов» (Д II. 235).

Русские ни в малой степени не были в глазах Суворова господами-колонизаторами. С гордостью писал он о «народах, соединяющихся в единый». В войсках вводил «обычай с татарами обращаться как с истинными собратьями». Не на словах, а на деле татары, ногайцы, черкесы, армяне, греки, немцы — представители любого народа, будучи подданными Российской империи, — для Суворова были родными. С разными языками, часто со странными обычаями, они разделяли российскую славу, умножали величие державы.

Преувеличивать эти державные восторги нам не к лицу. Те же ногайцы, задумав переселяться в их древние земли, в Уральские степи, в пути перессорились, возмутились и принялись рубить друг друга. Часть их пожелала вернуться назад в Предкавказье. Суворов попытался их ласково увещевать, но затем «дал им полную волю» поступать по их усмотрению.

Само переселение было задумано в Петербурге с целью вырвать ногайцев из-под влияния Османской империи и колеблющейся, склонной к мятежам крымской знати. Для самих ногайцев переселение на обширные и богатые земли между реками Волгой и Урал означало возвращение в родные края, где Ногайская орда сформировалась в конце XIV — начале XV в. На Северный Кавказ ногайцы ушли только в 1550-х гг., потеряв большую часть населения во время голодных лет, усобиц и нашествий врагов. На новой родине они попали в зависимость от крымских ханов и их хозяев — турок.

Переселение за Волгу было действительно добровольным. Суворов озаботился продовольствием для ногайцев на время переселения, их охраной от других кочевников (памятуя их старинные конфликты с казахами и калмыками), а также и тем, чтобы они успели заготовить корма для зимовки скота на новом месте. Планировалось даже заново отстроить их древнюю столицу Сарайчик на реке Яик. Однако влияние крымской знати и турецкой агентуры в некоторых ногайских кланах проникло глубоко.

Уже во время кочевки мятежная часть ногайцев вступила в бой со сторонниками переселения. Отделившись от мирных ногайцев и бросив свои кибитки, лавина конников покатилась на русские форпосты. Осаждено было Ейское укрепление, где находилась жена и маленькая дочурка Александра Васильевича. Мятежники, после долгих, но бесполезных увещеваний, были разгромлены, однако остатки их бежали к Кавказу, а пролитая кровь не забылась.

За Кубанью бунтовщики соединились с черкесами, налетая с гор на малые отряды и мирных жителей. К таким разбойникам счет у Суворова был особый. Народы он уважал. Бандитов презирал. Посему племена, роды и кланы, промышляющие разбоем, — для него не народы. «По собственному моему в бытность на Кубани и поныне испытанию, — писал Суворов, — не примечено народов, явно против России вооружающихся, кроме некоторого весьма незнатного числа разбойников, которым по их промыслу все равно, ограбить российского ль, турка, татарина, или кого из собственных своих сообывателей… Следовательно, не есть то народы, но воры». Ворами в России называли государственных и тяжких уголовных преступников, грабителей и убийц (того, кого мы сегодня зовем вором, именовали тогда татем). Поступать с ними следовало не по международным соглашениям, а по уголовным законам.

Давно уже Суворов, проявляя уважение, призвал вождей закубанских племен запретить своим молодчикам разбойные нападения, возвратить награбленное и жить в мире. А то и горы не спасут их благоденствия и самой целости. «Буде же, — обращался к такого рода разбойникам полководец, — …не будут вами пресечены подобные прежним хищничества, то принужден буду переправить через реку Кубань войска и наказать такую дерзость огнем и мечом, и в том вы сами на себя пенять должны будете!» (Д II. 154. С. 180). Предупреждениям полководца не вняли. Суворов ждал долго, целых четыре года. В августе 1783 г. он вынужден был доложить Потемкину, что безобразия продолжаются: «закубанские часто убивают и ловят русских людей, после за захваченных требуют большие деньги» (Д II. 247).

Поход на Кавказ, в верховья реки Кубани в октябре 1783 г. был совершенно скрытным. Легкий отряд Кубанского корпуса прошел 130 нелегких верст без дорог, мимо пикетов горцев, ночами, разделившись на группы. Роты, эскадроны и казачьи полки точно сошлись в условленном месте. Холодной ночью они одолели глубокую бурную реку и скалы. Пушки и зарядные ящики поднимали на канатах. На рассвете Суворов атаковал крупнейшее сборище разбойников. «С великой храбростью» ударили в штыки гренадеры. Не задерживая полетели на врага казаки и драгуны. Артиллеристы не зря пронесли сквозь недоступные места 16 пушек и сохранили сухим порох.

Противник стоял насмерть. Жестокий бой шел несколько часов. Урочище Керменчик стало могилой тысяч злодеев. Но дело было не окончено. В14 верстах далее было сосредоточено еще одно разбойничье воинство. Дав отряду двухчасовой отдых, Суворов форсированным маршем достиг противника и с ходу атаковал. «Храбрость, стремленный удар и неутомимость донского войска не могу довольно выхвалить… как и прочего ее императорского величества подвизавшегося воинства», — доложил полководец.

Вооруженного противника не осталось. Милосердие Александра Васильевича не переменилось даже в отношении к «ворам». Все сдавшиеся — 200 человек — были отпущены на свободу. По данным разведки, простиравшейся у Суворова до Ирана, не тронутые его экспедицией разбойники сжигали дома, «бежали в леса и горы» (Д II. 252–256). Изведав силу полководца, местные вожди смогли оценить его доброту. Племена, приславшие в знак покорности белые знамена, получили покровительство России. Захваченные ими пленные, в том числе из верных России ногайцев, были возвращены. Начальство требовало репрессий: Суворов уклонился от карательных акций, заявив, что «операция в глубокую осень войскам вредна!» Он обласкал разноплеменных вождей и старшин, подружился с достойнейшими из них.

Предгорья Главного Кавказского хребта стали на время спокойными. Турция должна была признать реку Кубань своей границей с Россией на Северо-Западном Кавказе. Потемкин с гордостью вручил Суворову золотую медаль за присоединение Крыма (Д II. 271); сам он отныне титуловался светлейшим князем Таврическим. Из рук императрицы полководец получил орден Святого князя Владимира — и вновь, как он писал 10 декабря 1784 г. Потемкину, изнывал год «в деревне при некоторых войсках» (Д II. 272). Возможность немного отвлечься от службы во время командования Владимирской дивизией заставила его в 1784 г. заметить еще одну любовную связь жены. Родившегося 4 августа сына Аркадия Суворов с трудом признавал своим. Жену он отправил в Москву, горячо любимую дочь Наташу окончательно определил в Смольный институт.

Страдая без серьезного дела, Суворов просил у Потемкина команду хоть на Камчатке! «Служу я, милостивый государь, — писал генерал высоко ценившему его князю Потемкину, — больше 40 лет и почти 60-летний; одно мое желание, чтоб кончить высочайшую службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей; проводя мою жизнь в поле, поздно мне к ним привыкать. Наука просветила меня в добродетелях; я лгу, как (никогда не лгавший) Эпаминонд, бегаю, как Цезарь, постоянен, как Тюренн, и праводушен, как Аристид. Не разумея изгибов лести… часто негоден. Не изменил я моего слова ни одному из неприятелей. Был счастлив потому, что повелевал счастьем. Успокойте дух невинного перед вами!.. Исторгните меня из праздности… в роскоши жить не могу!» (Д II. 272).

Всесильный Потемкин помог: в конце 1785 г. Александр Васильевич был прикомандирован к Санкт-Петербургской дивизии, но реально стал помощником всемогущего фаворита в детальной работе по приведению в порядок армии. Решения принимались Потемкиным и утверждались его тайной супругой Екатериной II. О том, что стояло за ними, источников нет. Но содержание проводимых реформ явно указывает на влияние взглядов Суворова, который за многие годы тесного сотрудничества сумел сделать всесильного вельможу своим единомышленником.

Прежде всего было радикально и сознательно упрощено обмундирование войск. Еще весной 1783 г. Потемкин подал матушке-императрице записку «Об одежде и вооружении сил»^{62}, в которой четко изложил концепцию реформы. «Исполняя Высочайшую Вашего Императорского Величества волю об обмундировании кавалерии наивыгоднейшим образом для солдата, — писал светлейший князь супруге, — я употребил всю мою возможность к избежанию излишества и, облача человека, дал однако же ему все, что может служить к сохранению здоровья и к защите от непогоды. Представя сие на Высочайшую апробацию, могу уверить Ваше Императорское Величество, и самое время покажет, что таковое Ваше попечение будет вечным свидетельством материнского Вашего милосердия. Армия Российская, извлеченная из муки, не престанет возносить молитвы. Солдат будет здоровее и, лишась щегольских оков, конечно, поворотливее и храбрее».

Употребленное Потемкиным слово «мука» справедливо в обоих его смыслах (в зависимости от ударения). Бессмысленное украшательство солдата было мучительным, а посыпание завитых волос мукой (вместо пудры) служило символом этого мучительства. «Завивать, пудриться, плести косы, солдатское ли сие дело? — вопрошал императрицу Потемкин. — У них камердинеров нет. На что же букли? Всякий должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрой, салом, мукой, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то готов».

Потемкин с жаром и большим знанием дела описал, какие мучения приносят и сколь дорого обходятся солдатам дурацкие иноземные прически. Он, как позже Суворов при Павле I, зло насмехался над этим дурным подражанием Западу. Читаешь письмо Потемкина, и кажется, что этот великий правитель говорит с Суворовым одним голосом: «В Россию, когда вводилось регулярство, вошли офицеры иностранные с педантством тогдашнего времени. А наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли все священным и как будто таинственным. Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, ружейных приемах и прочем. Занимая же себя такой дрянью, и до сего еще времени не знают хорошо самых важных вещей, как-то: марширования, разных построений и оборотов. А что касается до исправности ружья, тут полирование и лощение предпочтено доброте. Стрелять же почти не умеют. Словом, одежда войск наших и амуниция таковы, что придумать почти нельзя лучше к угнетению солдата, тем паче, что он, взят будучи из крестьян, в 30 почти лет возраста узнает узкие сапоги, множество подвязок, тесное нижнее платье и пропасть вещей, век сокращающих!

Красота одежды военной, — продолжает Потемкин, — состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением: платье чтобы было солдату одеждой, а не в тягость. Всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно есть плод роскоши, требует много времени, иждивения и слуг, чего у солдата быть не может. На сем основании предложу по порядку о вещах, составляющих амуницию».

По представлению Потемкина солдаты возвращались к древнерусской стрижке «в скобу» (под горшок). Во всей армии шляпы были заменены каскетками с суконными полотнищами, в жару спасавшими от солнца, а в холод прикрывавшими уши. Бесполезные в пехоте шпаги были упразднены, в строю их сменили сабли. Вместо кафтана и камзола, которые редко надевались вместе, был оставлен как строевая одежда один кафтан. Дорогие и тесные штаны из лосиной кожи заменены широкими суконными шароварами. Для лета шились легкие полотняные кителя и штаны с обтяжными пуговицами, которые не нужно было начищать. Вместо тесных высоких сапог солдаты получили круглоносые короткие сапожки, удобно надеваемые и хорошо сидевшие на ноге.

Новая форма вводилась постепенно, прежде всего в полевых полках Екатеринославской армии, которой командовал, используя Суворова как правую руку, сам Потемкин. Показывая пример, светлейший «приказал сделать себе… мундир из солдатского сукна, дабы своим примером подать недостаточным офицерам средства издержать из малого своего жалования на покупку тонкого сукна… Почему в угождение его все генералы сделали такие мундиры. Итак, хотя приказа и не было, но почти все штаб- и обер-офицеры с удовольствием во всю войну одевались в куртки толстого сукна, как солдаты».

Гвардия долго стояла за старину. В Украинской армии П.А. Румянцева новшества внедрялись медленно, по усмотрению командиров полков. В собственном Малороссийском полку Румянцев еще десятилетие сохранял напудренные прически с косами и меховые гренадерские шапки «французского образца». Офицеры всюду своевольничали с формой. Но в полках, дивизиях и корпусах, где появлялся Суворов, которые естественно оказывались на острие главного удара, иноземные излишества осыпались с солдат и офицеров, как листья с деревьев осенью.

В полном соответствии с идеями Суворова, в армии увеличивалось число гренадерских полков, создавались егерские корпуса. К 1786 г. гренадерских полков было уже 10, егерей — 7 корпусов и 2 батальона (не считая егерских команд при полках), мушкетер осталось 69 полков. Бронированная кавалерия кирасир сокращалась, ряды любимых Суворовым карабинер и драгун росли. К началу турецкой войны, к которой готовил армию Потемкин при помощи Суворова, в армии было 19 полков карабинер, 15 — легкоконных (сменивших гусар), 10 — драгунских, 5 кирасирских и 1 гусарский^{63}.

По настоянию светлейшего князя Суворов, усердно трудившийся над реформой армии, появился при Дворе: зимой и летом 1786 г. он десять раз присутствовал за столом Екатерины Великой, в ближнем ее кругу^{64}. Приближение Суворова к матушке-императрице оказало волшебное действие: 22 сентября полководец получил вожделенный чин генерал-аншефа.

В октябре 1786 г. Александр Васильевич направился с Потемкиным на юг, в Екатеринославскую армию[56]. Благодаря высочайшему покровительству, полководец получил карт-бланш на самые смелые действия по обустройству и заселению Дикого поля. В короткий срок Суворов сделал для процветания Ново-россии — так называлась освобожденная от власти турок и татар земля на Юге России, от Кубани до Бессарабии — больше, чем другие начальники успевали за десятилетия. Он заботился о солдатах и учил войска, которым предстояло вскоре защитить южный рубеж государства. Он строил храмы и города, крепости и порты. Он переселял сюда купцов, ремесленников и крестьян, которые получали свободу от налогов и защиту военной администрации.

Когда Екатерина Великая с австрийским императором Иосифом II путешествовала на юг России, в Новороссию и Крым — она увидела не игрушечные «потемкинские деревни». Эту легенду придумали и подленько запустили в XVIII в. зарубежные враги России, опираясь на злобные сплетни завистников светлейшего князя Потемкина при Дворе. Ее расцветили и сделали популярной русские, особенно полюбившие клеветать на свою страну в XIX в.^{65} Завистников и иноземцев можно понять: взору императрицы и сопровождающих ее лиц на месте Дикого поля вдруг предстал цветущий, густо населенный край, лучшая в мире армия и новый Черноморский флот с базами в Севастополе, Таганроге и Херсоне.

Суворов в 1787 г. с гордостью принимал Екатерину в Екате-ринославском (!) крае и лично показывал здесь свои достижения. У него не было сомнений, что русская армия и новорожденный флот могут все это надежно защитить.

Крепость Кинбурн и военно-морской порт Херсон находились в ведении Суворова, когда Турция очертя голову бросилась в войну с Россией и Австрией в 1787 г. Ее правительство усугубило свое несчастье, избрав Кинбурн-Херсонский район направлением главного удара. Здесь турки могли многократно превзойти русских силой. Их крепость и порт Очаков были в ясную погоду видны из Кинбурна. Флот Оттоманской Порты господствовал на волнах, с трех сторон омывавших Кинбурнскую косу, которая запирала устье Днепра. Замысел учитывал все, кроме наличия в фокусе боевых действий Суворова.

Направление главного удара турок было вполне разумным и естественным. Оно создавало неодолимое препятствие для наступления русской Екатеринославской армии через Очаков вдоль Черного моря к Бугу и Днестру. При успехе русские рассчитывали, соединившись с австрийской армией, наступать к Дунаю и далее на Стамбул. Украинской армии Румянцева отводилась роль прикрытия и резерва. Таврический, Кубанский и Кавказский корпуса предназначались для обороны.

Захват турками Кинбурнской косы позволял им надежно блокировать в Херсоне русскую эскадру из 2 линейных кораблей, 3 галер, 3 канонерских лодок и 290 мелких судов; там, в Глубокой гавани, стояли также недооснащенные линкор и фрегат. Учитывая, что весь Черноморский флот в Севастополе состоял из 5 линкоров, 19 фрегатов, 1 бомбардирского корабля, это был бы сильнейший удар. Суворов, как всегда подстраховываясь, спешил вывести в Севастополь недооснащенные корабли (Д II. 276).

Время нападения турки тоже выбрали верно. Русские армии, по обыкновению, были в стадии формирования и развертывания; флот оказался недостроен. По мнению Екатерины I, армии и флоту не хватило на подготовку к войне два года. «Я ведаю, — писала императрица Потемкину, — что весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, также и армия, и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Но что же делать, если пузырь лопнул прежде времени». Потемкин согласился: «Турки предварили объявлением войны и тем переменили весь план наступательный, который через год от нас с выгодою несомненной мог бы произвестись. Флот бы наш три раза был больше нынешнего, и армии к нам пришли бы прежде, нежели они (турки) двинуться могли. Теперь же войска все соберутся у нас к здешнему пункту в полтора еще месяца»^{66}.

Итак, располагая примерно равным с Россией количеством сил и превосходящим военным флотом, Османская империя использовала внезапность нападения и выбрала наиболее болезненную точку для главного удара. Прежде всего турки хотели вернуть Крым. Даже с помощью всего флота, как подсчитал Суворов, они не могли высадить там достаточный для победы десант (Д II. 280). Но могли успешно наступать по суше, от Очакова через Херсон, отрезая Крым от основных русских сил. Угадать, что на месте удара окажется Суворов, было нельзя. Он не имел официального командования, состоял своего рода «дежурным генералом» при Потемкине и действовал только по согласованию с ним.

Александр Васильевич был осведомлен о деталях подготовки турок к войне, в том числе о сомнениях на ее счет султана в Стамбуле (Д II. 275). Направление их удара он точно рассчитал — оно соответствовало данным глубокой разведки[57]. За четыре дня до объявления войны, 9 августа 1787 г., Суворов рапортовал командующему Екатеринославской армией Потемкину, что выдвигается к Кинбурну (Д II. 273). По новым сведениям разведки, полученным им из Очакова, война была на носу (Д II. 277). На Кинбурн, по расчету полководца, турки должны были нанести главный удар, успех которого означал бы победу сторонников войны в Оттоманской Порте. Здесь турок следовало разбить так, чтобы заставить «партию войны» в Стамбуле «потерять лицо» и принести странам скорейший мир.

20 августа Суворов узнал об официальном объявлении войны (Д II. 278). В тот же день турецкая эскадра атаковала в море фрегат «Скорый» и бот «Битюг»^{67}. Командовавшие кораблями капитан-лейтенант Обольянинов и лейтенант Кузнецов не дали себя потопить. Поражая турок ответным огнем, они пытались уклониться к Херсону. Турецкие линкоры, фрегаты и канонерки заградили путь. Тогда «Скорый» и «Битюг», действия которых привели Суворова в восторг, ринулись прямо на врага, разнесли попавшихся на пути турок всем имевшимся огнем, обратили в бегство и с победой проследовали в Херсон (Д II. 285).

Потемкин, получив от Суворова сообщение о победе и рапорт о планах кампании (Д II. 280), официально «препоручил» Александру Васильевичу «бдение о Кинбурне и Херсоне» (Д II. 281). Тот, в самом радостном настроении (хотя недавно был болен), предлагал блокировать Днепровский лиман всеми силами Черноморского флота, с десантом, а армии — решительно атаковать Очаков. Соотношение сил (турки, по его мнению, стянули к Очакову до четверти армии), недостаток продовольствия и риск высадки турецкого десанта в Крыму не пугали полководца. Он уверенно утверждал, русской армии и флоту гарантирована полная победа еще до того, как турки смогут подтянуть довольные для противостояния русским силы.

«Вы велики, Ваша светлость! — писал Александр Васильевич. — Я ясно вижу, как обстоят дела. Будущее управляет настоящим», т.е. предвидение дает верное решение (Д II. 280). Ободрение было своевременным. Потемкин хворал от беспокойства, надеялся на помощь Украинской армии и рекрутский набор в России. «Трудно нам продержаться, пока помощь подойдет», — писал он Екатерине I. Кинбурну будет «мудрено выдержать» атаку турок под руководством французских инструкторов. «Флоту приказано атаковать во что бы то ни стало. От храбрости сих частей зависит спасение. Больше я придумать не могу ничего. Болезнь день ото дня приводит меня в слабость». «Благодарю тебя весьма, — отвечала императрица, — что ты передо мною не скрыл опасное положение, в котором находишься. И Бог от человека не более требует, как в его возможности. Но русский Бог всегда был, и есть, и будет велик, я несомненную надежду полагаю на Бога Всемогущего и надеюсь на испытанное твое усердие»^{68}.

Бог покровительствовал России — Суворов был на месте. Но покровительство не простиралось так далеко, чтобы дать правительству России разум. (Не исключено, что это и является критическим испытанием Всемогущества Господня.) Царственной чете, не особо разбирающейся в военном деле, надо было только поверить человеку, который всегда побеждает. И война имела хороший шанс тут же закончиться, вместо того чтобы длиться три с половиной года (с 13 августа 1787 по 29 декабря 1791-го).

Полная победа была близка. Потемкин действительно приказал командующему Черноморской эскадрой в Севастополе контр-адмиралу М.И. Войновичу «атаковать неприятеля и во что бы то ни стало сразиться. Если бы случилось и погибнуть, то чтобы это было туркам чувствительнее»^{69}. Войнович отважно вывел эскадру в море и двинулся… к Варне, где, по слухам, находились главные силы турецкого флота. Похоже, контр-адмирал понял приказ погибнуть буквально. Ему это не удалось. Флот разметала и в значительной степени потопила буря: «корабли и большие фрегаты пропали»^{70}.

Даже если бы не вмешалась природа, эффект от удара на Варну был бы минимальным. Будущее, которое прозревал Суворов, это показало. Год спустя, 14 июля 1788 г., Войнович с двумя линкорами, десятью фрегатами, 20 мелкими судами и тремя брандерами атаковал у острова Змеиный (Фидониси) мощный турецкий флот из 15 линкоров, 8 фрегатов, 3 бомбардирских кораблей и 21 вспомогательного судна. Потопив одно судно, русские заставили турок отступить. Серьезного влияния на ход войны это не оказало.

И удар на Варну не мог оказать! В случае русской победы османские корабли не смогли бы пройти к Кинбурну или пришли позже. Важен был не отважный удар флота куда попало, а концентрированное использование всех сил в решающем месте. Задачей Суворова была не просто защита Кинбурна, а заманивание врага на наиболее мощное нападение, на которое тот был способен, — и полный, абсолютно убедительный разгром на суше и на море. Потеряв ударные силы и Очаков, последнюю крепость на Днепре, турецкая «партия войны» утратила бы влияние в Стамбуле.

Выяснилось, что благодаря высокой мудрости светлейшего, приказавшего флоту выступить «сам не знаю куда» и умереть со славой, для этого разгрома нельзя использовать Севастопольскую эскадру, но Александр Васильевич не изменил своих планов. Он твердо рассчитывал, как обычно, на силы, которые сам мог мобилизовать.

Суворов очень надеялся, что турки «станут драться… и храбрость выкажут — мы с ними славно позабавимся, с теми, кто еще уцелеет!» Надежды его сбывались: неприятель собрал к Кинбурну эскадру в 50 вымпелов, включая 9 линкоров и 8 фрегатов (Д II. 309). Русские корабли не пришли, хотя эскадра контр-адмирала Н.С. Мордвинова, стоящая в Глубокой бухте, была недалеко от крепости. Но суворовские войска вполне верили в себя. Александр Васильевич своевременно нарастил силы, подготовил кавалерийские резервы и тщательно расставил по Кинбурнской косе артиллерию. Пехота под командой генерал-майора И.Г. Река должна была, укрываясь в лощине, позволить врагу подойти к крепости и, построившись в каре, смести турок перекрестным артиллерийским огнем и штыками (Д II. 282).

Потемкин в письме Екатерине II справедливо не почитал старый форт на косе сильным укреплением: «Не думайте, матушка, что Кинбурн крепость. Тут тесный и скверный замок с ретраншементом весьма легким, то и подумайте, как трудно держаться там. Тем паче, что с лишком (за) сто верст удален от Херсона»^{71}. Однако так было до прибытия Суворова. Используя опыт полевых укреплений, суммированный в рассмотренном нами выше приказе по Кубанскому корпусу, Александр Васильевич достаточно надежно укрепил его против «атаки варваров» (Д II. 283). Он укреплял также Херсон, а в эскадру Мордвинова отдал 300 армейских артиллеристов, хотя его полевая артиллерия и так имела большой некомплект (Д II. 286).

К Суворову на помощь шли остатки запорожских казаков; мирные жители Херсона вооружались, готовясь сражаться с турками на суше и своих купеческих судах (Д II. 284, 288). Полководец, сидя в обороне, разведывал удобные пути к Очакову, изучал его гарнизон и укрепления для атаки после победы на Кинбурнской косе (Д II. 293,194). По его приказу казачьи полки охраняли мирное население, убиравшее в устье Буга хлеб, с задачей эвакуировать его в случае опасности (Д II. 295).

Заманивая врага, Суворов приказал не трогать разведывательные десанты (Д II. 289). Разведка сеяла в турецком Очакове слухи о малочисленности русских войск, будто бы ушедших воевать «против черкес». Тем не менее турки осторожничали — и не напрасно. Атака турецкой эскадры на Кинбурн 14 сентября обошлась врагу взорванным линейным кораблем и поврежденным фрегатом. «Как взорвало турецкий корабль, вдруг из него оказался в облаках прегордый паша, поклонился Кинбурну и упал стремглав назад», — шутил в письме другу Суворов^{72}.

На следующий день, во время второй атаки турок, в помощь Суворову пришла галера «Десна» из эскадры Мордвинова. Ее командир де Ломбард чуть не угодил за такое своеволие под суд. Но в бою он заставил весь сонм турок отступить и преследовал их до Очакова. «Шевалье Ломбард, — писал Суворов о подвиге удальца, — атаковал весь турецкий флот до линейных кораблей; бился со всеми судами из пушек и ружей два часа с половиной, и, по учинении варварскому флоту знатного вреда, этот герой стоит ныне благополучно под Кинбурнскими стенами. Сам и один он ранен в ухо пулей» (Д II. 300). Турки пытались обстреливать галеру, однако на следующий день Ломбард под покровом ночи атаковал турецкую крепость, а затем и флот (Д II. 302, 306).

Суворов уже терял терпение, когда к турецкому флоту присоединилась эскадра из Варны. «Сомневаться не извольте!» — ободряюще написал он Потемкину (Д II. 303–306). Вскоре в его распоряжении были точные разведданные о составе, вооружении и командах всех турецких кораблей, даже о характере их командиров. Ударной силой Очаковской эскадры, нацеленной на Кинбурн, были 3 линкора, А фрегата, 3 больших и 15 малых канонерских судов. С моря в 8 милях от косы стояла эскадра капитана Челеби из 6 линкоров, 5 фрегатов и 10 малых канонерок. Она охраняла Очаковскую эскадру от русского флота из Севастополя. Решительная атака на Челеби, с последующим добиванием вражеских кораблей в Лимане, могла лишить турок трети флота[58]. О странном маневре и судьбе эскадры Войновича Александр Васильевич не знал[59].

«Нежелательно, чтоб турки ушли!» — говорил Александр Васильевич, заманивая врага на решающее сражение. Он даже не сильно тронул два пробных десанта турок на Кинбурнскую косу. Осмелев, 1 октября 1787 г. противник нанес главный удар. Шестьсот пушек изрыгали на россиян ядра и бомбы. Пять тысяч морских пехотинцев из янычар[60] — ударные силы турок — во главе с французскими инструкторами высадились на косе и умело окопались, построив в считанные часы пятнадцать укрепленных линий!^{73}

Суворов молился в храме: было празднование Покрова пресвятой Богородицы. Вестников, докладывавших о высадке турок, отсылал — «пусть все вылезут!» Диспозиция на сражение уже была дана, полки и резервы строились, кавалерия, расположенная на косе в 10 и 36 верстах, скакала на помощь. После литургии Александр Васильевич велел служить молебен «на победу и одоление врагов». Все солдаты и офицеры готовились с чистым сердцем умереть, но победить врага. Когда командующий вышел из храма, янычары приблизились к Кинбурну настолько, что их флот не мог стрелять.

Суворов позволил мусульманам закончить полуденный намаз. Только когда турки подступили к стенам крепости вплотную, на выстрел картечью, грянули русские пушки, солдаты и казаки ударили холодным оружием. Солдаты были заранее приучены генерал-майором Рецем «к быстроте и сильному удару, не теряя огня по-пустому» (Д II. 282). В первой линии шли, построившись в каре, Орловский и Шлиссельбургский пехотные полки. За ними в интервале, оставленном для перекрестного огня артиллерии, наступал Козловский полк. Фланги защищали два легкоконных эскадрона Павловградского и Мариупольского полков и донские казачьи полки Орлова, Исаева и Сычева.

Началось сражение небывалое: в нем с обеих сторон не было малодушных! «Кто боится Бога — неприятеля не боится», — говорил Суворов. Противники были в том едины. «Какие же молодцы! — воскликнул Александр Васильевич. — С такими я еще не дрался! Летят больше на холодное оружие». «Басурман сильно поразили штыками и копьями, кололи до их ложементов. Тут они наихрабро сразились. При жестокой пальбе нам надлежало… идти через рвы, валы и рогатки, чем далее, тем теснее. Неверные их с великой храбростью защищали. Отличный Орловский полк весьма поредел. Вторая линия вступила в бой сквозь первую линию. Уже мои осилили половину ложементов — и ослабли. Я велел ударить двум легкоконным эскадронам: турки бросились на саблях, их сломили и нас всех опрокинули, отобрали от нас все ложементы назад».

Суворов отдает должное доблести противника. «Неприятельское корабельное войско, какого я лучше у них не видал, преследовало наших с полным духом». Командующий сам ринулся в бой во главе Шлиссельбургского полка. Лошади его оторвало голову. Суворов поднялся и вновь повел солдат в атаку. Впрочем, честь этого порыва Александр Васильевич отдал рядовому. «Я бился в передних рядах Шлиссельбургского полка. Гренадер Степан Новиков, на которого уже сабля вознесена была вблизи меня, обратился на своего противника, умертвил его штыком, другого, за ним следующего, застрелил и, бросившись на третьего, — они побежали назад! Следуя храброму примеру Новикова, часть наших погналась за неприятелем на штыках».

Русские ворвались в ложементы — но пушки турецкого флота косили их «с полувыстрела». «Головы наши летали, — писал Суворов. — Пехота отступила… мы потеряли пушки. Бог дал мне крепость: я не сомневался».

Турки продолжали наращивать силы десанта. Их корабли приблизились к косе вплотную, расстреливая русских картечью. Две парусно-гребные шебеки, имевшие на борту по две дюжины пушек, подошли настолько близко, что были потоплены русской полевой артиллерией. Затем меткими выстрелами из крепости были потоплены две турецкие канонерские лодки. Появись флотилия Мордвинова, считал Суворов, и битва была бы выиграна легко: «дешева была бы разделка» (Д II. 318). Но русские фрегаты, базу которых защищал Кинбурн, так и не появились. Один де Ломбард на «Десне» ринулся на весь неприятельский флот, смешал его и часть обратил в бегство.

Пушкари Кинбурна потопили уже пять кораблей врага. Но турецкие моряки сражались с потрясающей храбростью, подойдя к самому берегу и стреляя буквально в упор. «Чрезвычайная пальба неприятельского флота, сквозная на нас, причиняла нам великий вред». Множество командиров было убито и тяжело ранено. Суворов получил в левый бок заряд картечи. «Наши снова начали уступать». «При битве холодным оружием пехота наша отступила в крепость».

Солнце было на закате. Суворов ввел в бой последний резерв из гарнизона крепости: две Шлиссельбургские и Орловскую роты. В сражение вступили легкоконная бригада Павловградского и Мариупольского полков, проскакавшая 10 верст, и легкий батальон Муромских солдат, успевший к кульминации битвы, пройдя маршем 14 верст. Солдаты ударили в штыки, кавалерия и казаки поддержали их натиск.

Сражаясь насмерть, янычары потеряли все 15 укрепленных линий. «Уже басурман знатная часть была в воде… — писал Суворов, — они опять в рубку, и то было их последнее стремление. Прострелена моя рука. Я истекаю кровью». «Турки убрались на узкий язык мыса», но их корабли не бросили десант, а подошли вплотную и «стреляли вдоль нас по косе еще больнее». Русские пушки не отстали: ударили картечью во врага, сгрудившегося на узкой стрелке косы длиной в сто сажен. Кавалерия бросилась в атаку «по кучам неприятельских трупов». «Победа полная!» К полуночи вытесненные с косы янычары были уже по горло в воде. «Флот неприятельский умолк». К Суворову прибыл, проскакав 36 верст, Санкт-Петербургский драгунский полк, «коего поспешностью я… нахвалиться не могу».

«Осталось нашим только достреливать варваров вконец… Я кончил истребление». Вражеский флот отошел от берега, как будто не хотел забрать выживших десантников обратно. Суворов велел оставить в живых 500 беспомощных, стоявших по горло в воде янычар, и на рассвете позволил забрать их на турецкие шлюпки. Двенадцать лет спустя Бонапарт, воюя в 1799 г. с такими же турками, прикажет — тоже на берегу моря — расстрелять 4 тысячи пленных, которым была обещана жизнь. Суворов считал отношение к поверженному врагу верным признаком наличия или отсутствия добродетели, без которой «нет ни славы, ни чести», нет самой победы. Его победа была блистательной и несомненной.

«Урон наш, по столь продолжительному сражению, особенно холодным оружием, оказался посредственный»: 138 убитых и 300 раненых, «из них тяжело — до 40 человек», — рапортовал Суворов Потемкину. Этот урон «по пропорции мал, лишь для нас велик, много умирает от тяжелых ран»(умерло 89 человек), особенно от турецких «двойных пуль». «Но, милостивый государь, если бы не ударили на ад, клянусь Богом! Ад бы нас здесь поглотил». Турки потеряли 4500 человек[61] и 14 знамен. Они «оробели», но адмирал Мордвинов не решился «разделаться» даже с бегущим врагом (Д II. 316–319). Османский флот, который, по замыслу Суворова, должен был быть истреблен, ушел в море только 12 октября, при полном бездействии русского флота (Д II 326).

«Дело было столь жарко и отчаянно от турков произведено, — написал Потемкин Екатерине II по рапорту Суворова «о сильном сражении под Кинбурном», который поднял его с одра болезни, — что сему еще примера не бывало. И если бы Бог не помог, полетел бы и Кинбурн, ведя за собой худые следствия. Должно отдать справедливость усердию и храбрости Александра Васильевича. Он, будучи ранен, не отъехал до конца и тем спас всех… Сломили неприятеля, и конница ударила, отбили свои пушки и кололи без пощады даже так, что сам генерал-аншеф не мог уже упросить спасти ему хотя трех живых… Атакой (турок) распоряжался француз Тотт, который просверливал пушки в Цареграде[62]. Они (турки) положили взять (Кинбурн) или умереть. Потому их суда, на которых перевозили, отошли прочь, оставив (десант) без ретирады»^{74}.

В письме «Любезной Суворочке» — дочери в Смольный институт — из Кинбурнского ада Суворов писал: «У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцевали, то я с балету вышел — в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театра». Но чтобы девочка не волновалась — уверил, что уже объезжал днепровский лиман верхом: «Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики… Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту “За Веру и Верность”. Вот каков твой папенька за доброе сердце!» (П 190).

Кинбурнское сражение сам командующий назвал адом. Но — необходимым. Ход войны был сломлен. Страшное поражение потерпели храбрейшие воины Османской империи, квартировавшие в Стамбуле и нередко решавшие судьбу турецкого престола. Русское правительство пришло в восторг, войска получили столь необходимое время на подготовку к наступлению. Императрица, поколебавшись (ведь ей пришлось обойти многих «старших» генералов), пожаловала Суворова высшим российским орденом Андрея Первозванного «За веру и верность».

Отношение матушки-императрицы к Александру Васильевичу похоже на позицию ряда современных историков, которые полагают, что негоже слишком выделять Суворова среди прочих российских генералов, также вносивших свой вклад в победу (как и выделять святого Ф.Ф. Ушакова среди адмиралов). В теории эта идея звучит разумно. О факты — вдребезги разбивается. Так, русской эскадрой в сражении у острова Змеиный (Фидониси) командовал адмирал Войнович, но реально бил турок авангард во главе с бригадиром Ф.Ф. Ушаковым, конкретнее — его фрегаты «Бореслав», «Стрела» и флагман «Святой Павел». Остальные корабли не вступили в бой даже после того, как моряки Ушакова одолели три вражеских линкора и обратили турок в бегство. И в сухопутной армии присутствовали многие генералы, производством в чин и ордена «старше» Суворова, командовавшие более крупными соединениями. Но именно Суворов оказывался в фокусе событий и одерживал решающие победы. Именно его императрица именовала не по фамилии, как всех, а «Александром Васильевичем», его действия излечивали от «нервических болезней» Потемкина (тайного мужа государыни) и снимали головную боль у нее самой.

В начале войны Потемкин слег от нервного расстройства, а Екатерина Великая оказалась в великих хлопотах по спешному увеличению армии. Осенью их беспокойства и несчастья продолжались. Переписка царственных супругов, прекрасно (а главное — целиком) изданная B.C. Лопатиным, показывает, какое значение имели в их глазах Кинбурн и взявшийся его защищать Суворов.

9 октября 1787 г. императрица написала мужу: «Потеря флота Севастопольского не тебе одному нанесла удар, я сие несчастье с тобою делю… Пиши ко мне, что с Кинбурном происходит: уже с двумя курьерами о Кинбурне ни слова не упоминаешь. Дай Боже, чтоб вы предуспели в защите, но если бы Очаков был в наших руках, то бы и Кинбурн был приведен в безопасность… Один способ есть уменьшить мое беспокойство: чаще пиши… Не забудь и о Кинбурне ко мне писать»^{75}.

По получении известия о победе Суворова у императрицы гора упала с плеч. «Друг мой князь Григорий Александрович, — написала Екатерина 16 октября, — вчерашний день к вечеру привез ко мне подполковник Баур твои письма от 8 октября из Елизаветграда, из которых я усмотрела жаркое и отчаянное дело, от турков предпринятое на Кинбурн. Слава Богу, что оно обратилось так для нас благополучно усердием и храбростью Александра Васильевича Суворова и ему подчиненных войск. Сожалею весьма, что он и храбрый генерал-майор Рек ранены… Завтра… (я) назначила быть благодарственному молебствию за одержанную первую победу. Важность сего дела в нынешнее время довольно понимательна, но думаю, что ту сторону… не можно почитать за обеспеченную, пока Очаков не будет в наших руках…

Я удивляюсь тебе, как ты в болезни… намерен предпринимать путь в Херсон и Кинбурн. Для Бога, береги свое здоровье: ты сам знаешь, сколько оно мне нужно. Дай Боже, чтоб вооружение на Лимане имело бы полный успех и чтоб все корабельные и эскадренные командиры столько отличились, как командир галеры “Десна”… Если французы, которые вели атаку под Кинбурн, с турками были на берегу, то вероятно, что убиты. Если из французов попадет кто в полон, то прошу прямо отправить… в Сибирь, в северную, дабы у них отбить охоту ездить учить и наставлять турок.

Я рассудила написать к генералу Суворову письмо, которое здесь прилагаю^{76}, и если находишь, что сие письмо его и войска тамошние обрадует и не излишне, то прошу оное переслать по надписи. Также приказала я послать к тебе для генерала Река крест Георгиевский третьей степени. Еще посылаю к тебе шесть Георгиевских крестов, дабы розданы были достойнейшим. Всему войску, в деле бывшим, жалую по рублю на нижние чины и по два — на унтер-офицера. Еще получишь несколько медалей на Георгиевских лентах для рядовых, хваленых Суворовым. Ему же самому думаю дать либо деньги — тысяч десяток, либо вещь, буде ты чего лучше не придумаешь или с первым курьером ко мне свое мнение не напишешь, чего прошу, однако, чтоб ты учинил всякий раз, когда увидишь, что польза дел того требует…[63]

Пришло мне было на ум, не послать ли к Суворову ленту Андреевскую, но тут снова уважительная причина та, что старше его князь Юрий Долгоруков, Каменский, Меллер и другие — (этого ордена) не имеют. Георгия Большого креста — еще более причин меня удерживают послать. И так, никак не могу ни на что решиться, а пишу к тебе и прошу твоего дружеского совета, поскольку ты воистину советчик мой добросовестный»^{77}.

Согласно переписке, Потемкин воспрял от нервной горячки и отправился в Кинбурн (т.к. Суворов, имея картечную контузию под сердцем и простреленную руку, путешествовать не мог), а Екатерина устроила благодарственный молебен, согласно дневнику ее кабинет-секретаря А.А. Храповицкого — в храме Казанской Богородицы, с оглашением реляции о победе Суворова. Секретарю их величество «с удовольствием сказывали, что с 30-го сентября на 1-е октября отбиты турки от Кинбурна. Суворов два раза ранен и не хотел перевязываться до конца дела; похвалена храбрость его». На другой день после молебна «за уборным столом» императрица говорила «о победе Суворова» и изволила шутить: «Александр Васильевич поставил нас вчера на колени. Но жаль, его, старика, ранили»^{78}.

Пообщавшись с Суворовым в Кинбурне, Потемкин пришел в еще больший восторг от его подвига и душевных свойств. 1 ноября 1787 г. он написал супруге необычайно длинное для него послание, в котором прекрасно охарактеризовал Александра Васильевича и показал подлинное величие собственной души: «Изволите, матушка, писать, как бы я думал пристойно наградить Александра Васильевича. Прежде, нежели донесу свою мысль, опишу подробно его подвиг. Назначив его командиром Херсонской части, не мог я требовать от его степени быть вместо главного корпуса в Херсоне — на передовом пункте. Но он после атаки от флота турецкого наших двух судов, ожидая покушения на Кинбурн, переселился совсем туда, и еще до прибытия 22-х эскадронов конницы и 5 полков донских он там выдерживал в разные времена и почасту стрельбу и бомбардирование, отвращал покушения десантов на наш берег. А как скоро прибудут полки, то долженствовало допустить неприятеля высадить войска; и это положено было (в основу плана). Когда пришли упомянутые полки, то он, приблизив их к Кинбурну, за двое суток спрятал в укреплении людей и в окружности запретил показываться. Неприятель возомнил, что в Кинбурне людей или нет, или мало, подошел на близкую дистанцию всеми судами и открыл сильную канонаду и бомбардирование. Полтора суток он все это выдерживал, не отвечая ни из одной пушки, дал неприятелю высаживать свои войска и делать ретраншементы. А как уже они вышли все на наш берег и повели первый удар на крепость, тут первый был из крепости выстрел, и то уже картечный (т.е. в упор). Приказал генералу Реку атаковать, который из нескольких укреплений их выгнал, но был ранен в ногу. Остался он один. Семь раз наших прогоняли. Три раза подкрепляли от нас новыми. Настала ночь. На тесноте места сперлось множество конницы и пехоты, и, смешавшись с неприятелем, сделали кучу, которую было уже трудно в строй привести. Он своим постоянным присутствием в первых всегда рядах удержал людей на месте. Солдаты сами повторяли бегущим: “Куда вы? Генерал впереди!” Этими словами (русские) обращены назад. Ранен будучи пулею и получив картечную контузию, не оставил своего места. Наконец, опроверг неприятеля, и наши так остервенились, что по сказкам турок, греков и прочих выходцев из Очакова единогласно показывают, что было более 5 тысяч, а спаслось до восьмисот, из которых все почти переранены, а больше половины умерло, воз-вратясь. Такого числа у турок никогда не побивали. Истребление самых лучших воинов произвело следствие, что их многочисленный флот ушел, лишь показался наш на Лимане.

Кто, матушка, может иметь такую львиную храбрость? Генерал-аншеф, получивший все отличия, какие заслужить можно, на шестидесятом году служит с такой горячностью, как двадцатипятилетний, которому еще надо сделать свою репутацию. Сия важная победа отвратила от нас те худые следствия, какие бы могли быть, если б нам была неудача удержать Кинбурн!

Все описав, я ожидаю от правосудия Вашего наградить сего достойного и почтенного старика. Кто больше его заслужил от-личность?! Я не хочу делать сравнения, дабы исчислением имен не унизить достоинство Святого Андрея: сколько таких, в коих нет ни веры, ни верности?[64] И сколько таких, в ком ни службы, ни храбрости. Награждение орденом достойного — ордену честь. Я начинаю с себя — отдайте ему мой. Но, если Вы отлагаете до будущего случая ему пожаловать, который, конечно, он не замедлит оказать, то теперь что ни есть пожалуйте. Он отозвался предварительно, что ни деревень, ни денег не желает и почтет таким награждением себя обиженным. Гвардии подполковником [в Преображенском по штату три] или Генерал-адъютантом — то или другое с прибавлением бриллиантовой шпаги богато убранной, ибо обыкновенную он имеет. Важность его службы мне близко видна. Вы уверены, матушка, что я непристрастен в одобрениях, хотя бы то друг или злодей мне был. Сердце мое не носит пятна зависти или мщения»^{79}.

B.C. Лопатин доказал, что между великим государственным деятелем и великим полководцем установились в 1787–1788 гг. глубокие доверительные отношения. «Друг мой сердечный Александр Васильевич!» — писал генералу всесильный фаворит, передавая ему письмо императрицы. «Такого писания от высочайшего престола я никогда ни у кого не видывал!» — восторгался этим письмом Суворов. «Поздравляю вас, друг мой сердечный, в числе Андреевских кавалеров! — радовался успеху своего ходатайства Потемкин. — Хотел было я сам тебе привезти орден, но много дел в других частях меня удержали. Я все сделал, что от меня зависело. Прошу для меня об употреблении всех возможных способов к сбережению людей… А теперь от избытка сердца с радостью поздравляю… Твой истинный друг князь Потемкин Таврический. Пиши, Бога ради, ко мне смело, что тебе надобно»^{80}.

Суворов и так писал смело, а надобно было ему повысить боеспособность армии и взять Очаков (на что постоянно указывала Потемкину Екатерина). Он был полностью единодушен с князем в мысли о сбережении людей, особенно в нездоровом для них климате Днепровского лимана, особенно зимой. Они вместе заботились о пресечении заразных болезней и излечении больных, обеспечении солдат теплыми жилищами (использовали землянки и 502 войлочные юрты) и хорошим питанием. Потемкин делился с Суворовым политической информацией, Александр Васильевич рапортовал обо всех деталях подготовки войск к зиме, затем к летней кампании, потом — к новой зимовке, о результатах разведки в Днепровском лимане и планах военных действий^{81}.

Доверительные отношения позволили Суворову поднимать такие острые вопросы, как качество подготовки командиров[65].11 октября он представил заехавшему в Кинбурн порученцу Потемкина де Рибасу (будущему основателю Одессы) записку для светлейшего князя, указывая на неумение гвардейских офицеров (исключая полк конногвардейцев, где некогда служил Потемкин) реально командовать. «Я сам, с той поры как в армии, долго нес честную службу (в гвардии), но все равно… ничего не стоил». Изнеженные придворными манерами, втирающиеся к высшим сладкими и льстивыми речами, скрывающие свои недостатки, «они не спартанцы, а сибариты, они презирать славу внушают, от них — неверие Жан-Жаково (Руссо), добродетель без ума, где гений на словах, а не на деле; притворство взамен скромности, политесы взамен опытности. Станут генералами — а все те же, впору бы им… московскими клубами заправлять… На войне потребны другие полковники и другой штаб, настоящий армейский».

Вопрос о достойных офицерах стоял остро. «Ныне самые порядочные — младшие офицеры не из вольного дворянства», т.е. выслужившиеся из солдат и солдатских детей. Суворов не был против дворян, наоборот, он считал, что в военное время данное им Екатериной право не служить — противоестественно. Иностранных офицеров в масштабах России мало. Замена их «вольными дворянами», перетекание в действующую армию искавших славы гвардейцев Суворову не импонировали. В кружевах тренировать войска трудно. А «войскам потребны постоянные упражнения… во всякое время, также и зимой… в грязи, болотах, оврагах, рвах, на возвышенностях, в низинах и даже в окопах, вырытых наспех». «Никогда не отступать, лучшее войско времени не теряет». «А без того риск неминуем», — писал Суворов, приводя памятный и ему, и Потемкину пример полковника князя П.В. Репнина, отряд которого в 1773 г., попав в окружение, расстрелял патроны и был пленен турками. Да, писал Суворов, «против неверных пехота должна иметь 100 патронов», но вина Репнина в том, что он «растерялся, как и другие, а надобно в штыки»^{82}.

С помощью Потемкина замена негодных «парадных» офицеров с трудом, но шла. Прежде всего было усилено командование эскадрой в Днепровском лимане. Гребную флотилию возглавил храбрый француз — контр-адмирал русской службы Нассау-Зиген. Парусную — шотландец, герой войны за независимость США контр-адмирал Пол Джонс. Суворов упорно очищал от «щеголей» командный состав своих полков. Светлейший сам болел этой проблемой, а в приказе от 18 декабря 1787 г. точно следовал «Полковому учреждению» Суворова. Потемкин требовал при постоянном обучении солдат «с терпением и ясностью», без битья, «отличать прилежных и доброго поведения солдат, отчего родится похвальное честолюбие, а с ним и храбрость». За качество обучения, в том числе за качество знаний обер- и унтер-офицеров, полковник отвечал лично.

Потемкин шел дальше Суворова образца 1764 г., требуя отбросить в обучении все, что изнуряет солдат, не требуясь «в деле». «Марш должен быть шагом простым и свободным, чтобы, не утруждаясь, больше вперед продвигаться… Как на войне с турками построение в каре испытано выгоднейшим, то и следует обучать формировать оное из всякого положения. Особенно употребить старание обучать солдат скорому заряду и верному прицеливанию», егерей и артиллеристов — каждодневно. Солдат в строю не заставлять тянуться во фронт; «крепкие удары в ружейных приемах должны быть истреблены». Кавалеристов — учить сидеть в седле свободно, «а не по манежному принужденно», их задача — «построение фронтов и обороты производить быстро, а особенно атаку, которой удар должен быть во всей силе».

Жестко порицая «вредное щегольство», светлейший требовал от солдат бодрости, опрятности, чистоты и здорового питания (не забыв постоянные требования Суворова «лудить почасту котлы»)^{83}.

Как и с переменой военной формы, преобразования Потемкина и Суворова в обучении войск встречали немалое сопротивление (в гвардии они вообще пробивались с величайшим трудом). 23 февраля 1788 г. Суворов рапортовал Потемкину, что добьется исполнения его указа, чтобы штаб- и обер-офицеры в строю (кроме парада) не выделялись шарфами и галунами, даже на конских чепраках. В строю и на караулах офицеры должны носить куртки, каски и портупеи, как все (Д II. 374). Щегольство, на которое Суворов сетовал еще в Польше, потеряв много офицеров при неудачном штурме Ландскроны, было вредно в бою, где офицер должен не блистать, а командовать.

Суворов и Потемкин понимали, что предстоит тяжелая война. Сеча при Кинбурне дала время на преобразование армии и флота, но не побудила турок к миру. Османский флот не был разбит, а русский — за исключением отдельных героев — показал пока малую полезность. Турецкие флотоводцы и очаковские беи, обещавшие не слишком расположенному к войне султану скорую победу в Днепровском лимане, не желали отступать. Без возможности блокады Очакова даже Суворов не мог планировать штурм крепости. Это не позволяла и численность его войск, в помощь которым подошел к устью Буга егерский корпус М.И. Кутузова, а затем и другие части.

Жертвы в Кинбурнском сражении, задуманном и проведенном максимально жестко, были в глазах обоих велики (почти 5% личного состава), но оправданны. Дальнейшие планы строились из расчета всемерного сохранения жизней: это отвечало глубоким убеждениям обоих героев, отраженным в огромном числе документов. Суворов составил детальные диспозиции по обороне всех участков Кинбурнской косы, упирая на отражение десантов с минимальными жертвами^{84}. Смысл двух его диспозиций от 12 октября и приказа 21 декабря 1787 г., которые начальники должны были «затвердить взводным командирам, а те ее объяснить рядовым», сводился к главной мысли: бить, а не пугать, отражать, а не заманивать.

Первая роль в опровержении турецких десантов на косу и находившийся мористее остров Тендра отводилась огню артиллерии и пехоты. Вокруг берегов солдаты скалывали лед, за исключением пристрелянных пушками секторов. Артиллерийские стрельбы из крепости, из возведенного в удобном месте блокфорта и силами мобильной полевой артиллерии были постоянны. Суворов требовал максимальной скорости в заряжании пушек, но стрельбу вести исключительно на поражение. Гром пушек, не попадающих в цель, только ободряет неприятеля. Каждый командир должен иметь таблицы артиллерийских дистанций[66] и, под угрозой строгого взыскания, впустую по врагу не стрелять. Для полевой артиллерии, стремительно выдвигаемой для сожжения вражеских кораблей, оборудовались укрытые позиции (в сочетании с ретраншементами для пехоты), которые следовало поддерживать в порядке и очищать от снега. Маневр артиллерией был важен для занятия лучших (намеченных Суворовым на схемах^{85}) точек стрельбы. Учитывая «мягкий грунт для подвоза», к каждому орудию приставлялось двойное число людей (Д II. 328. С. 350). От артиллеристов требовалось не допустить высадки десантов, при массированной атаке врага — нанести ему максимальный урон, поддержать действия пехоты и топить вражеские суда.

Вне зоны действия артиллерии первыми встречали врага казаки, способные скакать «по воде». Мелкие группы врага — на кромке воды колоть пиками и рубить, при необходимости метко стрелять (для чего в каждой сотне формировался десяток стрелков с командиром). Более сильные отряды — окружать и уничтожать. Серьезное войско — пропускать к укреплениям, под удар артиллерии и пехоты, точно извещая о силах противника, и в конце боя добивать атакой с тыла.

При всем желании «неприятельские набеги отвращать», Суворов предвидел возможность массированной атаки в одном месте (на два у врага не хватало сил, это мог быть только отвлекающий удар). Тогда против потрепанного артиллерией неприятеля выдвигалась пехота, встречая турок огнем. «Батальный огонь» шеренгами, полезный для тренировки скорости заряжания, в бою Суворов запретил: он «в действии своим опасен больше, чем неприятелю: множество пуль пропадает напрасно, и неприятель, получая мало ран, меньше от того пугается, чем ободряется; поэтому пехоте — стрелять реже, но весьма прицельно, каждому в своего противника, невзирая, что когда они толпой». «Хотя на сражение я определил 100 патронов каждому солдату, — пишет Суворов, — однако кто из них много расстреляет, тот достоин будет шпицрутенного наказания; но еще больше вина, кто стреляет сзади вверх — и того взводному командиру тотчас заметить. Постыдно нам, что варвары стреляют прицельно и пуль своих напрасно не тратят!» (Д II. 329. С. 354).

Беречь патроны, чтобы не попасть в положение генерал-майора Арнепа, батальон которого в турецкую кампанию 1769 г. «расстрелялся» и погиб, было крайне важно. «Это весьма строго затвердить рядовым, — требовал Суворов, — и если в каком взводе стрелять будут издалека и по-пустому — офицера того начальнику вмиг арестовать и за фронт!» Однако и прицельный огонь мог потребовать много зарядов. Тогда расстрелявшая патроны первая линия сменялась второй и третьей. Пройдя в промежутки первой линии, они должны были выиграть себе место атакой. «Однако после строгому взысканию подвержены будут начальники той линии, которая расстрелялась» (Д II. 328. С. 353).

Линейный строй из двух шеренг, удобнейший для массированной стрельбы, Суворов рекомендовал на оконечности косы, отрезанной от остальной ее части крепостью Кинбурн. Тут не могла появиться вражеская конница. Свои же всадники, действуя полувзводными колоннами, могли атаковать врага на саблях (казаки — прямо по воде), обходя пехоту с флангов. Суворов не отвергал как «устаревший» строй в линию и призывал максимально использовать ее огневые возможности. В любом случае кульминацией линейной атаки был удар в штыки. Отказавшись от красивых, но малополезных залпов, дополнив частоту выстрелов точностью, его войска именно линиями разобьют пылких французов с их «передовыми» колоннами в неудобных для кавалерии горах: Моро при Нови, Мортье и Массена в Муттенской долине.

Интересно, что для линий против «варваров» Суворов, видимо, допускал стрельбу с места; поле могло выигрываться атакой задних линий. Но линии употреблялись им «очень редко» (по свойствам местности), а «глубокие колонны» рекомендовались в диспозициях «только для развертывания». Против турок главное «пехотное построение — движимый редут, то есть каре». «Каре бить вперед всегда на марше»; это не строй защиты, как он в конце XVII в. задумывался, а средство прорыва, танк. Точнее — два танка в первой линии, три — во второй, а за ними — построенная линией в две шеренги кавалерия. Воздействие каре на врага было сходно с танковым: пушка, пулеметы, гусеницы. Непрерывно наступая, «каре бьет неприятеля прежде из пушек; с ним сближаясь, начинают стрелки в капральствах». Затем к их прицельному огню по команде присоединяются фасы (шеренги, образующие стороны каре): их «скоростная стрельба» обязана быть прицельной. Наконец, «при всяком случае наивреднее неприятелю страшный ему наш штык, которым наши солдаты исправнее всех в мире работают» (Д II. 329).

Кавалерия неуязвима при атаке строем в карьер. Но в данных диспозициях она лишь поддерживает пехоту. Отсюда — предписание иметь в каждом кавалерийском капральстве четырех «конных стрелков»: «Этим конным егерям стрелять неверных во всякое время весьма прицельно, избирать сколько можно чиновников (офицеров) и пуль понапрасну не тратить». В бою с иррегулярной турецкой и татарской конницей Суворов не рекомендовал конным стрелкам отрываться от линии кавалерии или фаса пехотного каре, «дабы не быть отрезанными» (Д II. 356). Естественно, всех получаемых полками лошадей следовало приучать к стрельбе, толпам и крикам. Если же кавалерия скачет вперед, за боевые порядки пехоты, солдаты по команде взводных немедля перестают стрелять: «Кто из рядовых выстрелит сзади — того гонять шпицрутенами» (Д II. 328. С. 353).

Отдельный приказ от 21 декабря 1787 г. полководец посвятил прежде всего вопросам психологическим. Он запретил в бою всякий нестройный крик, ломающий дисциплину (в отличие от дружного «ура!»): «В сражении регулярным войскам крик весьма неприличен, и варвары того не делают; он знак не храбрости, но больше робости, происходящей от недовольного экзерцирования солдат и оттого — ненадежности их на себя. Хотя в свете храбрее россиянина нигде нет, крик настолько опасен, что один приносит военное расстройство, лишает послушания, и (солдат) уже не слушает команды. Господам начальствующим в регулярных войсках солдатам крик крайне воспретить и толковать о вреде его… во всех маневрах и эволюциях».

Потерявшие контроль солдаты, вспоминает Суворов, в сражении 1 октября «немилосердно убивали» сдающихся турок, так что только один из них попал в плен. Кровожадность, вытекающая из непослушания, крайне вредна для успешного «предпобеждения» неприятеля за счет важной информации от пленных и внушения врагу благодетельности сдачи в плен.

Жестокость — зло: «Видящие то басурмане разъяряются, впадают в отчаяние и наносят явный вред нашим войскам». Так, запорожцы, около тысячи которых служило туркам, были нестойки и мечтали перейти на русскую сторону: «Того ради строго напоминаю таким случаем пользоваться, и отнюдь их неприятельски не встречать, и блюстись их в отчаяние приводить!» Лучше предложить им сдать оружие или направить его на турок[67]. Иное дело — несколько сот казаков-некрасовцев (ушедших с Дона к туркам после восстания Булавина в 1708 г.): «Им не очень верить, однако если сдаваться будут, то тоже поступать человеколюбиво, как и с прочими неверными» (Д II. 356).

Диспозиции и приказ были доведены до всего личного состава, но Суворов зимой и весной 1787–1788 гг. сам неоднократно объезжал лиман^{86}, контролировал подготовку войск и лично проводил с ними многодневные учения (Д II. 407). В ходе учений он выделял отличных командиров (за которых боролся при попытках их перевода или выхода в отставку; Д П. 415, 419) и старался исправить «щеголей», внушая им, что самолюбием и «излишними рассуждениями, подобными школьному юношеству… не доказывается способность, но замыкается в одних мужественных действиях» (Д II. 329. С. 355). От совершенно негодных и неисправимых командиров Суворов старался избавиться только в исключительных случаях. Об отставных и инвалидах заботился сам и хлопотал о них перед начальством (Д II. 400, 402).

Можно быть уверенным, что и меры по сохранению здоровья солдат, предписанные им уже в первой диспозиции (при активной поддержке Потемкина), соблюдались неукоснительно. За всю суровую зиму в войсках Суворова было несколько десятков умерших в лазаретах. Он основывал новые госпитали, используя для этого даже путевые дворцы, построенные к приезду Екатерины II (Д II. 457), и лично инспектировал их, обнаружив один «райский», с доктором-французом, куда стремились попасть рекруты. Суворов в диспозиции приказал «рекрут особенно блюсти, исподволь их к службе приучать и этих молодых солдат, взирая на каждого особо, со старыми не ровнять, пока не окрепнут» (Д II. 329. С. 355). Однако рекрутам было трудновато, и они старались «заболеть», попав в удобный лазарет.

«Больные, по-немецки, heim sucht (карает Бог), — писал Суворов 30 апреля 1788 г. адмиралу Нассау, с которым установил дружеские доверительные отношения. — Плохо, хуже смерти. Наш рекрут поневоле, чем лучше содержится лазарет, тем больше он проводит там время вне службы. Там он получает порцию, число (больных) увеличивается. Лекарства, привезенные издалека, наполовину тухлые, непривычка к ним приводит к кладбищу. Здесь, в Ярославском (полку), даже ветераны, с радостью ложась рядом с больными, тем ухудшали свое положение, сами себя убивали.

Я об этом узнал слишком поздно» (Д II. 406). Этот не первый, но убедительный опыт подсказал Суворову, что помимо снабжения лазаретов хорошими врачами, деньгами и лекарствами, помимо права лекарей подавать рапорты на командиров, в частях которых умножаются болезни (что было предписано в приказе кубанскому корпусу), необходим постоянный контроль командования над лазаретами. А главное — нужна пропаганда среди солдат, которая отвратила бы их от желания прятаться от службы в лазарете, месте для здоровья не безвредном! Суворов включил эту тему в постоянные наставления для солдат, суммированные позже в его «Науке побеждать».

Сохранение солдат и возвращение их в строй, на чем настаивал и Потемкин, было важнейшей работой Суворова. В конце октября 1787 г. в его 12 полках (считая два кавалерийских) недоставало 4964 человека (Д II. 332). Зимовка войск и их выведение весной в лагеря, благодаря неусыпному бдению командующего^{87}, прошли успешно. Благодаря излечению раненых и больных, пополнению рекрутами к весне 1788 г. в тех полках, по которым есть данные, был почти комплект — 1829 и 2098 рядовых и унтер-офицеров (Д II. 398). При формировании Орловского пехотного полка в 10-ротном составе (вместо 12-ротного) Суворов получил весной полный комплект: 2294 рядовых и унтеров, в том числе 1696 строевых. При этом три капитана оказались на вакансиях поручиков, а два офицера и три десятка рядовых не попали в комплект (Д II. 397). Состав полков был восстановлен, несмотря на то что по приказу Потемкина Суворов должен был вернуть в старые части прикомандированных к его полкам солдат и офицеров (Д II. 383). По мере поступления нового оружия солдаты были перевооружены (Д II. 399, 401).

Войска готовились к бою, по указанию светлейшего — оборонительному. Однако Суворов, внимательно наблюдая за турками в Очакове^{88} и малейшими действиями османского флота^{89}, оснований ожидать сильного нападения не находил. Лишь 21 мая, после прибытия в лиман сильной турецкой эскадры, неприятель обстрелял позиции «верных запорожцев» у основания косы, а утром 22-го 39 турецких кораблей сделали несколько сот выстрелов по позициям Шлиссельбургского полка. Никто не был даже ранен, на десант противник не решился (Д II. 413).

Инициативу в боевых действиях турки явно утратили. Необходимо было действовать. Цель наступления была очевидна. Крепость Очаков запирала русским устье Днепра и позволяла туркам хозяйничать в Днепровско-Бугском лимане.

По-видимому, еще при встрече с Суворовым после «Кинбурнского ада» Потемкин предостерег Александра Васильевича от штурма Очакова со стороны лимана, предлагая минимизировать жертвы осадой. Жестоко страдавший от ран Суворов согласился[68]. Ордером от 9 октября 1787 г. светлейший предписал: «В настоящем положении считаю я излишним покушение на Очаков без совершенного обнадежения об успехе. И потеря людей, и ободрение неприятеля могут быть следствием дерзновенного предприятия. Поручая особенному вашему попечению сбережение людей, надеюсь я, что ваше высокопревосходительство, будучи руководствуемы благоразумием и предосторожностью, не поступите ни на какую неизвестность»^{90}.

Суворов ответил: «Повеление вашей светлости исполню», — тем более искренне, что сам удерживал адмирала Мордвинова от бомбардировки Очакова (Д II. 327). Не шевельнувшись во время сражения 1 октября, адмирал, мечтая реабилитировать флот, 4 числа атаковал турецкую эскадру в лимане. В результате «одна плавучая батарея пронеслась ветром сквозь оба турецкие флота (объединенную эскадру) при ее курсе с пальбой, несколько попортила один турецкий фрегат и ушла из виду» (Д II. 320). Русская эскадра не пошла на прорыв, ограничившись перестрелкой с турецким флотом и крепостью. Поврежденная батарея выбросилась на мель, экипаж во главе с капитан-лейтенантом Веревкиным, в том числе оказавшийся тут добровольцем де Ломбард, попали в плен. После ухода турецкого флота 6 октября Мордвинов жаждал обстрелять Очаков, что Суворов полагал бессмысленным.

22 октября 1787 г. Потемкин сообщил Екатерине II, что отвергает идею штурма крепости: «Касательно Очакова будьте, матушка, уверены, что без формальной осады взять его и подумать невозможно. Да и атаку вести надобно со всеми предосторожностями. Я его смотрел и прочие весьма близко, менее, нежели на пушечный их выстрел. Александр Васильевич при всем своем стремлении и помышлять не советует иначе»^{91}.

Войска были неподготовлены к штурму. Без надежных командующих на серьезную роль флота полагаться было нельзя. Потемкин прислал в лиман Ф.Ф. Ушакова, но Мордвинов его быстро выжил^{92}. Только весной 1788 г. эскадру в лимане возглавили хорошие моряки: гребную флотилию Нассау-Зиген, парусную — Пол Джонс. Суворов горячо их приветствовал и не раз выражал Потемкину свой восторг от сотрудничества с хорошими моряками (Д II. 385 и др.).

В середине марта они втроем провели разведку лимана и подступов к Очакову (Д II. 392). В апреле Суворов устроил для флотилии Нассау базу под Кинбурном (Д II. 403). В это время они детально, с привлечением инженер-полковника Н.И. Корсакова, обсуждали возможность атаки на Очаков с моря (П 206, 207). Пока османский флот не пришел в лиман, казалось разумным взять крепость штурмом со стороны лимана. Суворова интересовало, могут ли русские корабли подавить крепостные батареи и настильным огнем разрушить «стенку нетолстую на берегу у самой воды», открыв дорогу десанту.

Александр Васильевич знал, что подступы к крепости, обновленной французскими инженерами, а возможно, и сами крепостные сооружения, «сильно минированы». Без должной разведки это могло помешать штурму (П 207). Требовалась и специальная подготовка войск. Учения моряков Нассау и солдат, в которых пехота штурмовала редут, показали, что войска «от барабана отвыкли, лишь кричат, как в трактире». «Больше надо самому экзерцировать, — написал Суворов Потемкину, — только бы басурманчики дали время» (Д II. 399). К началу мая он был удовлетворен успехами тренировки войск (Д II. 407).

Перед светлейшим, который заинтересовался несанкционированной подготовкой к штурму, Суворов 18 апреля 1788 г. взял вину на себя: «Признаюсь, это моя система, Нассау этот план только вчера у меня взял». Парусные корабли должны были в линейном строю ударить по Очакову. Выйдя из-за них, вторая линия гребной флотилии подходила к крепости вплотную и прямой наводкой сносила на полверсты «набережную слабейшую Кинбурнскую стену»; вторая линия прикрывала первую «парабольными выстрелами». «К брешам — транспорты мои», солдаты захватывают стены и пушки, врываются в город. «Основанием (плана) — вид Кинбурна оборонительный. Слабо по пункту (т.е. принципиально), если действие не наступательное. Руки развязаны, надлежит предварить басурманский флот!» (Д II. 404).

План был невиданный — такой смог осуществить в 1799 г. только адмирал Ушаков, штурмом с воды взяв у французов еще более мощную крепость на острове Корфу. Потемкин столь революционную идею не мог воспринять. В конце апреля, проинспектировав Кинбурн и гребную флотилию, он мягко, но настоятельно пресек инициативу Суворова и Нассау: «Я на всякую пользу руки тебе развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная тем более может быть вредна, что уже теперь начинается общих сил действие. Я бы не желал до нужды и флотилии показываться, чтобы она им (туркам) не пригляделась. Очаков непременно взять должно. Я все употреблю, надеясь на Бога, чтобы достался он дешево… И для того подожди до тех пор, пока я приду к городу… Ты мне говорил, что хорошо бы, пока флот не пришел. И кто знает, может быть, тогда покажется, как только подступим. Позиция судов на плане в 250 саженях — это далеко для бреши»^{93}.

Османский флот начал входить в лиман 20 мая 1788 г., турок насчитывалось до 100 вымпелов, в том числе 10 линкоров и 10 фрегатов^{94}. Один адмиральский 80-пушечный линкор имел больше орудий, чем войска Суворова. Однако русские моряки были в массе своей гораздо крепче, чем в начале войны. 21 мая капитан Сакен на дупель-шлюпке был застигнут в лимане 13-ю вражескими судами. Приказав матросам спасаться, он подошел к борту турецкой канонерки и взорвал бочку с порохом, погибнув, но потопив врага (Д II. 411).

«Около нас 100 корабликов, — написал Суворов дочери 29 мая, — иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студеная и так солона, что барашков можно солить. Коли буря, то нас выбрасывает волнами на берег» (П 227). Суворов шутил, тогда как положение было действительно опасное. «Я сплю на косе, — пишет он дочери 2 июня, — она так далеко в море, в лиман (уходит), что как гуляю, слышно, что они (турки) говорят; они там около нас, очень много, на таких превеликих лодках, — шесты большие, к облакам, полотна на них на версту; видно, как табак курят; песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, — красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как комната, где ты спишь с сестрицами» (П 230).

Севастопольский флот не появлялся^{95}, русская парусная эскадра бездействовала. 7 июня турецкий гребной флот атаковал флотилию Нассау и был отбит с большими потерями: 2 корабля взорваны, 1 сожжен и 19 повреждены (Д II. 427). 17 июля 1788 г. командующий флотом Османской империи капудан-паша Газы Хасан сам повел эскадру в атаку на флотилию Нассау. На мелководье лишенные маневра турецкие линкоры были контратакованы русскими гребными судами. Страшный взрыв 64-пушечного линкора вызвал у турок панику. Их флот бросился в бегство, бросив в окружении русских 80-пушечный флагман. Сильнейший турецкий линкор и с ним 18-пушечная шебека спустили флаги; капудан-паша едва спасся на шлюпке^{96}.

В ночь на 18-е турецкая эскадра попыталась покинуть лиман, но нарвалась на огонь батарей, скрытно построенных Суворовым на оконечности косы, несмотря на возражения Потемкина^{97}. Турки встали на якорь и приняли бой с русским блокфортом, потеряв одну галеру и множество мелких судов (Д II. 443). На рассвете в схватку включилась гребная флотилия Нассау. Еще 5 турецких кораблей было взорвано, 1 фрегат взят на абордаж. «Виктория, мой любезный шеф! 6 кораблей!» — доложил Суворов Потемкину (Д II. 436). В первой баталии было взято 875, во второй — 680 пленных; всех 1555 турок Суворов отправил в Херсон (Д II. 437).

Остатки османского флота ретировались от Очакова, но были еще раз побиты (хоть и не сильно) Севастопольской эскадрой контр-адмирала Войновича у мыса Фидониси. Султан отсек головы одиннадцати военачальникам и выставил их напоказ в Стамбуле. В Очакове, куда отступила часть турецких судов и где скапливались побитые и раненые турки, царила паника. Русский флот атаковал вражеские суда на рейде, все больше сокращая их число (Д II. 445); самым ловким удавалось проскользнуть ночью мимо блокфорта и ретироватся в море (Д II. 453). Из города бежало население (Д II.450).

Очаков надо было брать, но Потемкин жил другими представлениями о времени. Его армия тянулась к Очакову по старинке, медленно, пройдя 200 верст за 33 дня (по 6 верст в день). Лишь в середине июля Суворов был вызван из Кинбурна. Потемкин поручил ему левый фланг осады крепости (Д II. 460). Кинбурнский отряд Суворова включал 4 батальона — 2356 человек (Д II. 465) — ничтожно мало в 50-тысячной армии Потемкина. Однако это были отлично обученные и уже обстрелянные солдаты. С ними Суворов был готов идти на штурм, соблюдя милые сердцу светлейшего осадные церемонии.

Вариантов взятия крепости он видел три. Первый — по классической схеме Вобана, постепенно сжимая крепость в сети траншей и параллелей, подводя контрмины, пробивая бреши. Итог — штурм. Второй — «бить брешь с флота в нижнюю стену. Успех, штурм». Третий — соединить оба метода, только вместо медленных земляных работ быстро подобраться к крепости неглубокими окопами-ложементами (Д II. 463). Для атаки с воды Суворов взял с Кинбурнской косы гребные суда и казачьи лодки (Д II. 461).

Потемкин отказался от всех этих вариантов. Он остановил войска вдалеке от крепости, надеясь взять ее измором и огнем нескольких выдвинутых вперед батарей. 27 июля турки предприняли вылазку и сбили пикеты казаков полка Скоржинского. Главные русские силы находились далеко. Суворов, получив известие о нападении, хотя это был не его участок, бросил в бой 93 стрелка Фанагорийского полка и батальон гренадер Фишера под командой генерал-майора Загряжского. Они отбросили врага, но во рвах у крепости туркам удалось зацепиться. С подмогой число турок дошло до 3 тысяч. Александр Васильевич приказал отступить, но «наши люди так сражались, что удержать их невозможно было». Все его посланцы и даже офицеры возвращались ни с чем. Суворов сам выехал на место, подкрепил контратаку Фанагорийским батальоном и с огромным трудом, с помощью генерал-поручика Бибикова, смог отвести войска, получив ранение в шею (Д II. 468, 469).

Потемкин разгневался: о ходе сражения он до самого конца ничего не знал, а потери были велики: 154 убитыми и 211 ранеными (у турок до 500 человек. Д II. 473). Отослав матушке-императрице победный рапорт о действиях Суворова, светлейший самого его укорил: «Солдаты не так дешевы, чтобы ими жертвовать по пустякам. К тому же мне странно, что вы в присутствии моем делаете движения без моего приказания пехотой и конницей. Ни за что потеряно бесценных людей столько, что их бы довольно было и для (взятия) всего Очакова»^{98}.

Суворов назвал свое ранение легким; так же написал и Потемкин в Петербург. На самом деле, признал Суворов две недели спустя, «шея моя не оцарапана, чувствую сквозную рану, и она не пряма, корпус изломан» (Д II. 474; П 266). На выздоровление потребовалось больше месяца. Значительно серьезнее оказалась рана, нанесенная злословием. Светлейшему сразу доложили, что Суворов сражался без пушек, а тот не удосужился установить, что пушек у Александра Васильевича не было, они находились в резервном корпусе, командир которого Суворову не помог.

«Хоровод трутней» не успокоился — в свите Потемкина стали говорить, что «Суворов наделал дурачества немало, которое убитыми и ранеными стоит четыреста человек лишь из батальона Фишера». Светлейший спроста так и написал матушке-императрице. Юный французский волонтер Роже де Дама, коего Суворов именовал «сопливцем» (П 269), сделал себя в хвастливых рассказах главным советником русского полководца, который «атаковал турок и без всякого порядка и меры преследовал их до самых окопов», потому что «после обеда… был пьян». Эта версия сразу стала популярной среди всех, кто не знал умеренности Суворова, но готов был сделать все, чтобы очернить его. Императрица сказала Храповицкому 14 августа: «Сшалил Суворов, бросясь без спроса, потерял 400 человек и сам ранен. Он, конечно, был пьян». Канцелярист Потемкина P.M. Цебриков передает сплетни в ставке Потемкина еще красочней: якобы «после обеда… разожженный крепкими напитками» Суворов по прихоти повел солдат в самоубийственную атаку на Очаков, а спас войско даже не один из реально присутствовавших генералов, но нелюбимый Суворовым Репнин^{99}.

Этими сплетнями Суворов был чрезвычайно оскорблен. Он просил у светлейшего отпуск, но получил разрешение вернуться на Кин-бурнскую косу, где служил до конца года^{100}. «Здесь меня не почитают, — справедливо заметил он. — Невинность не терпит оправданий. Знаете прочих, всякий имеет свою систему, так и по службе, я имею и мою, мне не переродиться, и поздно… Коли вы не можете победить вашу немилость, удалите меня от себя, на что вам сносить от меня малейшее беспокойство» (Д II. 474). «Добродетель всегда гонима» (Д II. 477). Разумеется, Суворов не бунтовал, милости Потемкина были для него важны. Но злодейская сплетня и характер Александра Васильевича сделали свое: о генерале просто забыли.

Те русские военные, которые «купались в чаю, пока мы купались в крови», и придворные шаркуны в Петербурге облегченно вздохнули: надобность в Суворове отпала. Екатеринославская армия пополнилась и усилилась. Впереди маячили легкие победы и щедрые награды! Увы, это была лишь мечта.

Армия, из которой отбыл в Кинбурн Суворов, теряя людей от болезней и вражеских вылазок, простояла под Очаковым почти 6 месяцев. 18 августа во время вылазки был тяжело ранен в голову М.И. Кутузов. «Правильная» осада не дала результата. Турки прорывали блокаду, провозя в город продовольствие и подкрепления. Канонада русских орудий не склоняла их к сдаче. Армия старика Румянцева, которую почитали резервной, перешла в решительное наступление. Она без боя прогнала турок от мощной крепости Хотин, которую в сентябре взял союзник России, австрийский принц Кобург.

Холода и снегопады заставили Потемкина забыть его речи о «сбережении людей». 6 декабря русские войска шестью колоннами пошли на штурм Очакова. 9,5 тысяч турок было убито, около 4 тысяч взято в плен. Русские потеряли 1000 убитыми (включая генерала и 147 офицеров) и 1800 ранеными. С умершими и убитыми во время осады потери были вдвое больше. Если бы не Румянцев и Кобург, потеряна была и целая кампания тяжелой войны.

Между тем против России успела сложиться европейская коалиция. Англия потребовала от России примириться с Турцией без территориальных изменений. Пруссия предложила Порте военный союз и сговорилась против России с Польшей. Швеция во время празднования в Петербурге победы в Днепровском лимане атаковала нашу границу в Финляндии. Началась война, казавшаяся незначащей. Никто не подсчитал, сколько войск будет оттянуто с турецкого фронта на войну со шведами и на западную границу против угрозы пруссаков. Австрия, на военные силы которой в Петербурге весьма надеялись, оказалась слабым союзником. Единственной ее силой, проявившей себя на войне, оказался направленный во взаимодействие с русскими корпус саксонского принца Кобурга. Именно он вскоре назвал Суворова своим «великим другом и учителем».

В 1789 г. русские и австрийские войска на юге были снова ослаблены и рассредоточены. А великого полководца, лечившего раны на Кинбурнской косе, позабыли. Потемкин даже не включил Суворова в список генералов действующих армий. Правда, не со зла. Просто забыл. Однако после жестокого урока трудной осады и кровавого штурма Очакова относился к Александру Васильевичу вполне доброжелательно^{101}. Когда Александр Васильевич поехал в Петербург, жаловаться самой Екатерине II, светлейший князь его обласкал, на чествовании победы пригласил за императорский стол, разделил с ним награды. И… ордером от 23 апреля 1789 г. упек в бывшую Украинскую армию, в прикрытие, дав под команду 7-тысячную дивизию: пускай держит связь с союзниками-австрийцами подальше от главных сражений[69].

Только турки, которым в этой войне не везло фатально, презрев советы французского посла Шуазеля «обратить всю силу против России», решили нагрянуть именно на австрийцев! Саксонский принц Кобург, узнав, что на него движется 30-тысячная армия Осман-паши, просил Суворова помочь: «Дабы неприятеля, столь накопившегося, опровергнуть в дерзком его намерении».

Суворов действовал на лично разведанной им местности (Д II. 518), четко представляя себе расстановку сил неприятеля до Дуная^{102} и заранее разработав схемы победоносных боевых построений (Д II. 519). Принятое построение дивизии в одно большое каре он считал гибельным, «его фаланга была бы тяжела». «Одно каре или нестройно, или неподвижно», — объяснял Суворов союзникам на французском языке. По хорошо отработанному еще в кубанском и Крымском корпусах методу, полководец заменил неповоротливое большое каре динамичным строем полковых каре, наступающих в шахматном порядке, с кавалерией в резерве и легкой конницей, предназначенной только для преследования, в тылу.

«Всякий иной порядок будет малоподвижным, — писал Суворов. — Варвары беспорядочной колонной в виде свиной головы его прорвут». Сила каре — в движении: «Войска идут вперед, не останавливаясь». Генерал-аншеф отменил пикеты, патрули и действовавших за строем стрелков-фланкеров, которые бессмысленно гибли под лавинами турок. Его резервы стояли внутри каре, а разведку проводил сам командир каре или младший офицер, выезжавший для обзора противника: в случае опасности такие «смельчаки» могли «отступить крупным галопом».

«Наступление, ярость, ужас! — так Суворов характеризовал стиль предстоящей кампании. — Изгнать слово ретирада!» Тактическая разведка не важна — командир сам должен быть впереди и оценивать обстановку. Цели боевых действий должны быть стратегическими. Видение полководца простирается в глубину неприятеля, к его главным силам. «Сведения о неприятеле получают… через надежных агентов. Надо уметь бить, а не царапать!» «Не развлекаться мелкими стычками, наносить сильные удары, проходить массами через дефиле, атаковать стремительно, бить с быстротой!» — таковы были установки, сформулированные Александром Васильевичем по прибытии к войсками четко выполненные им в кампании 1789 г. (Д II. 519).

Хладнокровие, предвидение и точный анализ деталей Суворов показывал в рапортах своему непосредственному командующему Репнину и главнокомандующему Потемкину. Но полководец не отрицал и быстро сложившуюся вокруг его новых побед легенду. Зная, какая реальная работа за ней стоит, мы можем насладиться легендой в полной мере.

Сквозь непогоду и вздувшиеся реки русские прилетели на помощь австрийцам стремительно, как на крыльях. Принц удивился. Захотел встретиться с Суворовым для выработки плана — и удивился еще больше. Ему отвечали, что генерал занят, потом — что молится, затем — что спит! Тем временем русские отдохнули и построили переправу через реку, за которой стояли турки.

Кобург получил от Суворова записку: «Войска выступают в два часа ночи тремя колоннами; среднюю составляют русские. Неприятеля атаковать всеми силами». Чтобы австрийцы не колебались, высчитывая численное превосходство неприятеля, полководец отписал: «Говорят, что турок перед нами тысяч пятьдесят, а другие пятьдесят дальше; жаль, что они не все вместе, — лучше бы было покончить с ними разом».

Позже Суворова спрашивали, почему он не захотел встретиться с Кобургом? «Нельзя было, — отвечал полководец, — он умный, он храбрый, да ведь он тактик, а у меня был план не тактический. Мы заспорили бы… а неприятель решил бы спор тем, что разбил бы нас. Вместо того — ура! С нами Бог! И спорить было некогда!»

Плечом к плечу русские и австрийцы форсировали две реки, сбили турецкие заслоны. Построились в каре, ощетинились штыками, катили пушки в боевых порядках. Яростные атаки турецкой кавалерии отражались огнем, прорвавшиеся всадники гибли на штыках. «Шли мы по телам турецким, — писал Суворов, — на 2-х верстах более часу».

Турки засели в лесу, но союзники обошли его с двух сторон. Неприятель бежал к главным укрепленным позициям. Оттуда ударили пушки — русская артиллерия «принудила почти всюду их к глубокому молчанию». Суворов опрокинул слабейшее левое крыло турок и обрушился на правое: окопы взяли в штыки. В каменных укреплениях монастыря св. Самуила турки бились насмерть, но были сокрушены тяжелой артиллерией; последние смельчаки взорвали себя на пороховых складах.

Основная масса турок бежала стремглав, погибая под саблями союзной конницы. Врага не стало, русские потеряли убитыми человек 15, ранеными до 70 (из них тяжело 7, легко 63). Интересно, что Суворов с 1780-х годов точно различает в документах тяжело и легко раненных, получая соответствующий доклад от своей медицинской службы. Тяжело раненные в то время вполне могли умереть — и полководец следил за их лечением сам, зная даже характер ран. Австрийцы, по их данным, потеряли до 400 человек. Турки потеряли армию, 16 знамен, 10 пушек[70] и 100 человек пленными. Всего 1, 5 тысячи их погибло — прекрасный образец суворовского человеколюбия! В отличие от Кинбурна, противнику было куда бежать — и полководец постарался, чтобы бегство велось врассыпную. 30-тысячная турецкая армия испарилась без ужасных человеческих жертв.

Донесение Суворова Потемкину было кратким: «21 июля 1789 году. Фокшаны. Мы здесь одержали победу!» (Д II. 522). «Невозможно довольно превознести похвалами… мужество, храбрость и расторопность всего союзнического войска», — написал он в подробном рапорте светлейшему (Д II. 526). «Наша маленькая армия жила по-братски и соревновалась в доблести, — хвалил он союзников в другом письме, — двоедушие, лукавство, недомолвка строго возбранялись» (П 313).

Легенда о гениально-порывистом Суворове и глупых союзниках разбивается о простые факты: Фокшанская операция длилась с 16 по 29 июля (боевая стадия 20-го и 21-го); она была с первого дня согласована с Репниным (Д II. 520); австрийское войско сражалось предписанным Суворовым строем каре, в одном с русскими «ордере баталии»; принц Кобург сам вел войска, ни разу не отступив от «победительной тактики» (Д II. 522. С. 467–468). Времени для точного согласования действий — условия победы — союзникам хватало. Суворов сам предложил объединить войска; они подготовились и сражались как единый «могучий одушевленный организм», каким великий полководец представлял себе настоящую армию.

16 июля 1789 г. Александр Васильевич уже знал о наступлении турецкой армии на принца Кобурга с целью, отбросив или разбив его, двигаться на Яссы. В очередном письме к Суворову принц указал, что не сможет сдержать турок, стремящихся своим наступлением прервать связь между союзными войсками. Кобург, доложил Суворов Репнину, «требует решительного на это ответа, чтобы неприятеля, столь накопившегося, опровергнуть в дерзком его намерении и устоять в своих пунктах, предпринимая свою атаку с правой стороны, соединенными действиями от меня — с левой». Суворов с радостью воспринял идею совместного удара, но не справа и слева, а в «общем соединении». Докладывая Репнину, он уже запланировал, что войска будут наступать через один мост. Кому принадлежала идея совместного форсирования реки Путна, неясно. Но первым шагом Суворова стало соединение с принцем Кобургом. Карт-бланш на наступление заранее дал Потемкин, приказав генералам, в духе старика Румянцева, «скопищ неприятеля (перед собой) не терпеть»!

Сославшись на этот приказ, Суворов вечером 16 июля выступил в поход (Д II. 520), оставив для прикрытия своих позиций на реке Бырланд 4 батальона мушкетер и 3 эскадрона карабинер. Далее все четко изложено в подробной реляции Потемкину (Д II. 526. Приложение).

К полуночи, пройдя за 6 часов 10 верст, войска вышли в расположение стоявшего на форпостах казачьего полка и отдыхали 4 часа у реки Тутов. 17 июля солдаты прошли 15 верст до реки Зелетич и отдыхали 10 часов. Затем маршировали 14 верст, «перешли (реку) Серет по австрийским понтонам и пополудни в 10 часов расположились при Аджуте скрытно, где соединились с союзными войсками». За 18 часов (с 4 до 22), под дождем и в непролазной грязи, было пройдено 29 верст (31 км) — подвиг в местности, где и в хорошую погоду нет дорог.

18 июля войска стояли лагерями рядом, отдыхая. Суворов имел достаточно времени, чтобы внушить австрийцам свои победительные идеи. Одновременно саперы построили понтонный мост на реке Трутуш, в 5 верстах по направлению наступления. Очевидно, что планы были уже согласованы.

19 июля в 3 утра союзники выступили в поход двумя колоннами, причем перед русскими шел отряд венгра Карачая «для закрытия русских войск от неприятеля. Все эти марши были без сигналов; погода была больше дождливая». Оба войска сделали переход в 15 верст, остановились на 6-часовой отдых, а перед ночлегом прошли еще 10 верст. Если бы между Суворовым и Кобургом было малейшее непонимание, оно проявилось бы при таких нагрузках.

Полдня 20 июля войска отдыхали. Суворов послал инженер-майора Воеводского с казаками скрытно обследовать берега реки Путна, впереди в 12 верстах. Не дойдя двух верст до реки, отряд нарвался на вражескую кавалерию и «отступил тихо назад». Казачьи разъезды заманили турок на донской полк Грекова, враг был истреблен. В18 часов двинулись вперед войска. У реки их встретил отряд двухбунчужного паши Османа. Его лагерь стоял за рекой, но паша смело переправился и вступил в бой во главе трех тысяч конников (его пехота не то была отправлена, не то бежала к Фокшанам).

В трех ожесточенных схватках турки были опрокинуты легкой конницей союзников (гусары, казаки и арнауты), которую Суворов, по его диспозиции и схемам, планировал использовать лишь для преследования неприятеля, после его сокрушения пехотой и регулярной кавалерией. В ордере баталии он помещал эту конницу в третью линию, во избежание жертв: впереди шли в шахматном порядке танки-каре, во второй линии тяжелая кавалерия (Д II. 519). По обстоятельствам выдвижения легкая конница оказалась впереди и сумела сокрушить врага; австрийские шевалье и русские карабинеры «были в резерве». Главные силы русских выстроились вдоль реки «по ордеру баталии» к 22 часам.

Турецкий лагерь на другом берегу Путны горел. Наступила темная облачная ночь. Саперы, под прикрытием легких войск, наводили понтонный мост через вздувшуюся от дождей реку. Однако турки, собравшись с силами, сбили прикрытие. Отогнав их огнем, Суворов занял берег егерями. Ночью по наведенному мосту переправились его войска, на рассвете — подошедший к переправе принц Кобург. Александр Васильевич ободрил союзника известием, что несколько сот турок порублено, храбрый Осман-паша едва спасся, а «в ночи от Фокшан главный начальник (турок) сераскир Мустафа-паша и при нем Хаджи-Сойтарь двухбунчужный бежали с их придворными».

На самом деле ничего хорошего в последних новостях не было. Вместо труса Мустафы командование 30-тысячной турецкой армией принял мужественный Осман. Но Суворов недаром упоминает эти детали. Видимо, ему все же пришлось уговаривать Кобурга наступать за бурную реку. Принц имел до 18 тысяч солдат, Суворов — до 7 тысяч, итого 25 тысяч[71] — превосходство подавляющее! Принц, опытный военачальник, отличившийся еще в Семилетней войне с Пруссией, недавно дважды разбил самого Ибрагим-пашу при худшем соотношении сил (1788). Вероятно, его колебания перед бурной рекой Путна были связаны с пристрастием австрийцев к обороне коммуникаций.

В подробной реляции Суворов, не говоря дурного слова, описывает, как часть австрийских каре в 4 часа утра перешла на другой берег — и русские сразу пошли вперед «ордером баталии», увлекая за собой переправившихся австрийцев и «не дожидаясь прочих». Через три версты еще часть австрийских каре «вступила в линию». Здесь можно видеть основание анекдотов о том, как пошел вперед, обещая, если союзники отстанут, одержать победу одними русскими силами (и непременно бы одержал!).

Однако австрийцы колебались недолго. До Фокшан было 12 верст, так что время опомниться и занять свои позиции в строю было у всех. Через 3 часа, пройдя строем 4 версты, союзники подтянулись. Легкая кавалерия ушла в тыл, артиллерия заработала интенсивнее. Турки налегали, временами пушкарям приходилось переходить на картечь. Обойдя лес, союзники маршировали, «как на маневрах, каре хранили их дистанцию, подобно хорошим учениям; на центр набегали варвары слабо, задней линии не вскрывали». Противник сам подставлялся под огонь с флангов.

«В таком препровождении шли мы по телам турецким на двух верстах больше часа, — пишет Суворов, — турки со всех сторон отступили и стали перед Фокшанами линией, конница справа, а пехота (составлявшая 5-ю часть войска), при их земляных укреплениях, слева». Еще 3 версты каре продирались сквозь «густой кустарник», без сопротивления турок. Лишь в 10 утра их мелкие отряды попытались задержать движение, но были отбиты легкой конницей. В 2 верстах от Фокшан турки открыли артиллерийский огонь. Суворов немедля убрал конницу в третью линию, а каре повел «скорым шагом… под выстрелы» (чтобы ядра летели выше голов). Убедившись, что противник ведет «напрасный огонь», он замедлил темп наступления.

С расстояния в версту союзная артиллерия «ударила на их пункты сильно и принудила почти всюду их (к) глубокому молчанию». Кавалерия атаковала и сбила с поля вражескую конницу, а австрийские гусары, вырвавшись из третьей линии вперед, «врубились в турецкую пехоту» и прогнали часть ее из окопов. Русская и австрийская пехота «скорым шагом на атаку их окопов без стрельбы, и, в самой близости дав залпы, взяли их с великой храбростью». Битва была выиграна.

Оставшиеся в живых турки стремглав бежали в разные стороны. Часть их пехоты засела в каменном монастыре Св. Самуила, вокруг которого турки понастроили земляных укреплений, которые теперь некому было защищать. Русская пехота слева, австрийцы во главе с Кобургом справа окружили монастырь, но не пошли на штурм. Благоразумно подтянув «большие пушки», союзники пробили дорогу пехоте; при атаке в штыки турецкий огонь из бойниц подавлялся мушкетной стрельбой. Принц с генералом Шаховским и группой русских офицеров участвовал в атаке и едва не погиб при взрыве турками порохового склада; все обошлось царапинами от щебня. Второй монастырь, Св. Иоанна, принц взял более осторожно.

Сражение продолжалось 9 часов. Союзники потеряли ничтожно мало людей и получили богатейшую добычу, по обыкновению поделенную между солдатами: роскошный лагерь и обозы (турки, при преследовании кавалерией, побросали несколько сот повозок). Союзникам достались провиантские магазины и множество скота: будущая кампания была обеспечена продуктами без подвоза, о котором так заботился принц Кобург.

«Сего месяца 21-го дня турки понесли большой урон, взято восемь пушек, двенадцать знамен и лагерь. Солдаты получили хорошую добычу, урон с нашей стороны весьма мал», — сообщил Екатерине II Потемкин, не преминув заметить, что Суворов поступил «по данному от меня повелению не терпеть перед собой скопляющегося неприятеля» (Д 11.525).

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович, — написала в ответ императрица. — Курьером твоим… я весьма была обрадована и тотчас назначила молебен петь… и сама приехала в город прямо к Казанской, где с коленопреклонением приносили Богу благодарение за дарованную победу при Фокшанах, и все люди несказанно обрадованы этой победой». «Получено известие, что турки разбиты при Фокшанах нами и австрийцами вместе, — записал ее слова секретарь. — Это зажмет рот тем, кто твердил, что мы с ними не в согласии»^{103}.

13 августа австрийский император Иосиф II прислал Суворову письмо с благодарностью за его «геройские подвиги», которыми принц Кобург «не может довольно нахвалиться» (Д II. 527), и бриллиантовую табакерку в подарок (Д II. 533). Мысли императора о сепаратном мире с Турцией, которые беспокоили Екатерину, испарились. 16 августа Иосиф II наградил Кобурга высшим орденом, Большим крестом Ордена Марии-Терезии с бриллиантами. Принц показал награду солдатам: «Я обязан этим почетным знаком вам, мои братья!».

От матушки-императрицы Суворов получил бриллиантовые подвески к звезде и кресту Андрея Первозванного; его представления на награды офицерам были удовлетворены; солдат поощрили деньгами. По представлению Суворова награды получили не только прямые герои битвы (казак, сколовший 7 врагов, и др.), но и порученцы, обеспечившие бесперебойную связь, и инженеры, спешно наводившие мосты, и квартирмейстер, который «весьма удобно войско провел».

Теперь главное было — «Пользоваться победою!» — немедленно наступать, писал Суворов командующему русской армией Н.В. Репнину (П 295). Но сам он поспешил отступить на прежние позиции. 22 июля русские выступили в обратный поход. 23-го суворовские войска прошли 32 версты за день! 25-го пехота, переправившись через бурные реки где по наведенным понтонным мостам, где на паромах, заняла прежние позиции; кавалерия прибыла на следующий день, обозы к 29 июля. Захваченные при Фокшанах магазины пришлось оставить австрийцам. Поспешность возвращения была чрезвычайная. Геройский поход был завершен.

Именно 25-го, вернувшись на прежние позиции, Суворов умолял Репнина выступить в совместный поход. Австрийцы, предупреждал он, получив подкрепление и осадную артиллерию, смогут двинуться к крепости Браилов на Дунае. Русским следовало немедленно идти на Табак и дальше на Измаил, разбить 30-тысячное войско Газы-Хасана и занять эту стратегическую крепость в низовьях Дуная. «Отвечаю за успех, если меры будут наступательные. Оборонительные же? Визирь придет! На что колоть тупым концом вместо острого?»

Стараясь сдвинуть с места неповоротливого Репнина, которому, как старшему, достались бы главные лавры победы, Суворов отчаянно бунтовал: «Для стояния резерв мой к вам готов, и, судите, мне при нем делать нечего, как и здесь не по рангу оставаться», «от князя Григория Александровича (Потемкина) корпуса еще нет» (Д II. 523). Все было тщетно. Репнин стоял на месте. Потемкин и месяц спустя медленно двигался к Днестру, грустно оповещая императрицу, что «неприятель собирается в Измаиле и в Браилове»^{104}. А турки, как предвидел Суворов, всеми силами скрытно собирали армию, чтобы воспользоваться беспечностью и неповоротливостью союзников.

В сентябре 1789 г. великий визирь (главный турецкий правитель) Хасан-паша Дженазе, у которого разведка Суворова еще в августе насчитывала 30 лишь тысяч бойцов (Д 11.528), нагрянул на австрийцев с 90–100-тысячной армией^{105}. Австрийская, да и русская разведки это сосредоточение просто проморгали.

— Спасите нас! — призвал принц Кобург.

— Иду! — ответил Суворов.

На этот раз он имел не расплывчатое общее разрешение генералам «не терпеть перед собой» скопляющихся турок, а личный секретный ордер Потемкина об атаке на неприятеля, если тот появится «в моей дирекции» (по словам Суворова), т.е. на его операционном направлении (Д II. 530). Ордер был получен 4 сентября. Ночью 6-го Суворова настиг пламенный призыв Кобурга поспешить ему на помощь против страшного визиря. Отправив письма Кобурга Потемкину, Суворов доложил, что на его направлении разведка противника не видит, и просил распоряжений (Д II. 531). Однако сутки спустя Кобург сообщил, что визирь стал лагерем в 4 часах ходу «и что он назавтра ожидает от него атаки» (Д II. 536. С. 476). Медлить было нельзя.

7-го Суворов послал Потемкину рапорт, что выступает, оставив для прикрытия своих позиций лишь форпосты, 4 батальона и 3 неполных эскадрона (Д II 532). Спасти австрийцев, если только они не вздумают быстро убегать, было невозможно. Да и бежать им было поздно — османская конница была мобильнее. Потемкин так и рассудил, написав императрице, что по его «генеральному (общему) повелению… генерал Суворов обратился им в помощь, но чтоб он поспел к упоминаемому числу — это невозможно»^{106}.[72] В полночь на 8 сентября русские — 7 тысяч человек с 30 пушками — двинулись в поход.

Русские шли «в великий дождь с бурей», форсируя реки по понтонным мостам, заночевав, в ожидании, пока саперы за 12 часов загатят 5 верст непроходимой грязи, прямо в поле. В 10 утра 10 сентября они соединились с австрийцами у Фокшан. Вместо трех суток путь занял двое. «Слава Богу! Русские! Мы спасены!» — радостно кричали австрийцы. Визирь до сих пор не атаковал их из-за плохой погоды и разделявшей противников реки Рымны, вздувшейся от дождей и подмывающей крутые берега. Но Суворов пришел не просто спасать австрийцев — он намеревался разбить всю несметную армию турок.

Согласно историческим анекдотам, в лагере принца разыгралась драматическая сцена.

— Турок вчетверо больше! — ужаснулся Кобург. Вместе русских и австрийцев насчитывалось 25 тысяч.

— Все же не столько, чтобы заслонить нам солнце, — с усмешкой отвечал Суворов. И пояснил: — При таком неравенстве сил только быстрая атака обещает успех!

Видя колебания австрийцев, он вновь пригрозил, что пойдет и победит один. Видя его решимость, Кобург согласился идти в бой вместе с русскими.

Анекдот всегда отражает какую-то сторону действительности, иначе он не живет. В данном случае в нем выражена разница в боевом опыте: Суворов не раз бивал врага при соотношении сил 1 к 5. Соотношение 1 к 14, если бы он пошел в бой один, было великовато, но не смертельно, учитывая, что численность турок умножала их худую управляемость. Австрийцы считали правильным достигать численного перевеса или хотя бы равенства сил. Но — надо отдать им честь — они не отступили перед врагом, пользуясь разливом реки, дождались Суворова и сберегли свою честь. Иного выбора, как идти за ним в бой, у них просто не было. Все это понимали, так что вряд ли Кобург или кто-то из его генералов спорил с Суворовым, рискуя «потерять лицо».

Целый день, пока войска отдыхали, Александр Васильевич объезжал моря грязи на казачьей лошадке, разведывая местность. Результатом стала общепонятная диспозиция, доведенная до всех союзников (Д II 534).

По прямой до четырех турецких лагерей вокруг местечка Мартинешти было рукой подать. Но Суворова не радовала мысль форсировать бурную Рымну на виду у столь многочисленного неприятеля, когда всего 3 тысячи конников у Фокшан замедлили строительство понтонного моста на несколько часов. Он предложил спокойно навести переправу ниже по реке. Для этого на речке Мильков навели пешеходные мостки, а на Рымне инженер-майор Воеводский построил «удобную переправу» вброд, сравняв шанцевым инструментом крутые берега.

Войска выдвигались к Рымне двумя колоннами, впереди каждой шла кавалерия. Очевидно, это было важно для обеспечения безопасности переправ (лошади почти везде могли пройти вброд) и утаптывания грязи тысячами копыт. Форсировав Рымну, войска строились в прежний, фокшанский ордер баталии, только на этот раз русские составляли правое крыло.

Идею сражения Суворов выразил афористично: «На походе, встретившись с басурманами, их бить!» И уточнил: «Идти храбро, атаковать… всех встречающихся варваров лагеря. Один за другим. До конца… Боже, пособи!.. Поспешность, терпение, строй, храбрость, сильная дальняя погоня».

Для быстрого прохождения пушек через «рытвины» генерал-аншеф приказал заготовить фашинник, для стремительного форсирования рек — привезти к ним понтоны. Лагерь и обозы оставить в Фокшанах (Д II. 534).

Войска выступили «на закате солнца» 10 сентября. «Ночь была приятная, небо украшено звездами, шли в великой тишине, — писал Суворов, — …кончили переправу на рассвете». При переходе брода пехота шла справа (выше по течению), кавалерия — слева. Снесенного течением солдата могли поймать всадники. Но все обошлось.

Противоположный берег представлял собой заросшее травой и кустарником, изрезанное оврагами плато, повышающееся к центру, где рос лес. Первый турецкий лагерь стоял у реки Румны, в 7 верстах, второй, самый крепкий, у леса, лагерь визиря — у селения Мартинешти на реке Рымнике, а четвертый за этой рекой. Собрать силы в кулак турки, при их системе управления войсками, вряд ли могли. Суворов это в полной мере использовал.

Закончив переправу на рассвете 11 сентября 1789 г., Суворов «тотчас на противоположном берегу построил… ордер баталии, фронт на юг. Корпус пошел в атаку». До первого лагеря турок было еще 7 верст марша в строю по «густым высоким бурьянам и кукурузным полям». Используй Суворов большое каре — оно было бы прорвано бешеными атаками турок. Батальонные каре держали строй, поражая неприятеля перекрестным огнем.

12 тысяч турок, сосредоточенные в первом лагере, не выдержали удара. Половина их под прикрытием батареи, перед которой находился глубокий овраг, бежала с обозами к другим лагерям. Храбрейшая половина обрушилась на правофланговое каре из двух батальонов гренадер подполковника Хастатова. Через полчаса гренадеры и шедшие в середине каре егеря огнем и штыками «турок опровергли с великим уроном». Ужас охватил врага. В этот момент карабинеры Рязанского и Стародубского полков вместе с австрийскими гусарами, выйдя из 2-й линии, ударили в сабли. Турки гибли массами и, наконец, бежали, теряя знамена. Суворов дал им «золотой мост». Примечательно, что его легкие войска, захватившие вражеский лагерь, по первому сигналу бросили добычу и вернулись в строй.

Австрийцы, форсировавшие Рымну после русских, приотстали. В результате войска образовали необычный порядок, под углом друг к другу. «Удивить — победить», — говорил Суворов. Просто «принц Кобург имел путь длиннее, выстроил свои каре в линию, перейдя Рымну… немного позже меня, — объяснил Александр Васильевич в реляции Потемкину причину построения союзной армии под углом, — отчего после вышел род исходящего прямоугольника с интервалом. Этот нечаянный ордер (порядок) по ситуации нам после весьма к победе был благопоспешен».

«Едва принц Кобург построился, как 20 000 турок распространились по его фронту и напали сильно на оба его крыла. Очевидна нам была храбрость этих императорских войск и непрестанная врубка их кавалерии в неприятеля». Удар по австрийцам наносился со стороны главного лагеря турок, где уже успел проснуться и опомниться великий визирь. Часть этих подкреплений, 5 или 7 тысяч, «быстро наскакала на Смоленское каре» 2-й линии, ударив русский корпус во фланг. Но Суворов приказал Ростовскому каре той же линии сместиться по косой вправо, «для перекрестного огня». Турки не выдержали удара пехоты. «При сильном наступлении, — писал Суворов, — неприятель от пальбы и штыков знатно погибал!» Как только атака врага затормозилась, в его ряды врубились черниговские карабинеры и дивизион австрийских гусар. Храбрецы трижды ходили в атаку, прежде чем враг был опрокинут. При этом Стародубский полк, недавно бывший в деле, спокойно стоял в резерве, не переутомляя лошадей.

Страшно смотреть на приложенный к реляции план сражения. Оно охватило колоссальное пространство в 100 с лишним квадратных километров, на котором 15 батальонов русской пехоты, 12 эскадронов карабинер и два полка казаков выглядят крохотными, а разрывы между ними и особенно с австрийцами огромны (Д II. Вкладка). Приводимые в исторических книгах схемы, не в точном масштабе, как план Суворова, не дают реального представления о битве на марше.

В ходе сражения войска союзников все больше удалялись друг от друга, а эскадроны, которые должны были обеспечивать их связи, рассыпаны по карте как горсточка песчинок. Но этот не столько реальный, сколько мысленный фронт союзников нигде не был прорван. Преодолевая бескрайние поля и густые леса, всюду разбивая неприятеля, войска вдруг собираются в одну линию для решительного удара, а на пике сражения образуют плотный кулак.

Вот оно — сочетание дисциплины, выучки, мужества, сообразительности, взаимовыручки, четкого выполнения команд и умения командиров принимать самостоятельные решения, всего, чему Суворов так долго учил русские войска и к чему оказалась подготовлена чужая, но хорошо обученная армия. — Опыт, который полководец блестяще использует в Италии.

Бой был жесток. Настроение Александра Васильевича — прекрасно. «Погода была приятная, — писал Суворов. — Солнечные лучи сияли весь этот день». До заката, когда кончилась битва, союзным войскам предстояло пройти с боем, по пересеченной местности, 22, 5 км: 7 верст на юг и затем вдвое больше на восток. Турки превосходили их мобильностью. До 40 тысяч у них составляла кавалерия. Даже янычары и арабы, сражавшиеся пешими, прибывали к месту боя и удирали на конях, на образец драгун. При всей стремительности атаки Суворова турки дважды успевали отвести назад свои батареи. Только наступление «на полном марше» позволяло угнаться за противником и везде бить его до полного сосредоточения.

«Полный марш» широким шагом от рассвета до заката требовал сверхчеловеческого напряжения сил пехоты. Кавалерия, раз за разом врубавшаяся в толпы неприятеля, опрокидывавшая его конницу и преследовавшая ее несколько верст, утомилась не меньше. Тяжелые лошади карабинер не могли вынести такой нагрузки. И Суворов в разгар сражения ухитрялся давать войскам отдых! Один раз он «отдыхал с войском более получаса в поле при колодцах». Воистину, его твердость духа в окружении бесчисленных турок превосходила воображение!

Пока Кобург с отчаянной храбростью отражал бешеные атаки, Александр Васильевич ударил по самой важной позиции визиря, где турки сосредоточились под прикрытием сильных батарей. Сквозь ядра и картечь неудержимо стремились русские каре на батареи, которые то и дело умолкали, накрываемые залпами молодцов-пушкарей. Прицельная стрельба «без приказа», т.е. не залпами, велась егерями, поставленными внутри каре гренадер и мушкетеров. Там же, под защитой товарищей, находились резервы. За двумя линиями каре, временами разворачивавшимися в одну, отдыхала на шагу конница. В самом жестоком бою Суворов отводил в резерв то один, то другой конный полк.

Косая атака на прикрытые пушками позиции визиря завершилась победой вовремя. Окруженный сонмами турок принц Кобург уже второй час сражался из последних сил, австрийцы по-русски ходили в штыковую! Герой Фокшан венгр Карачай семь раз врубался со своей конницей в орды турок, пытаясь удержать соединение между порядками союзных войск. Затем вместо 20 тысяч турок на полки Кобурга обрушились свежие 40 тысяч. Принц не мог устоять… Но Суворов велел передать: «Бояться нечего, я все вижу». И австрийцы, свято веря в «генерала Вперед», стояли как вкопанные.

И вдруг в полдень все кончилось. Турки отступили на 3 версты, к полевым укреплениям у леса. «Мы одержали место сражения. Я выстроил линию, собрал распростертые (судя по карте — разбросанные на 6 верст) каре на их (нормальную) дистанцию, фронт на восток, и отдыхал с войском более получаса в поле при колодцах». Кобург подтягивался к русскому корпусу, до 40 тысяч турок снова бросились на его фронт. «Я поднялся с войском, — докладывал Суворов, — и, отбивая канонадой (атакующих), держал марш параллельный вдоль черты принца Кобурга». Случайное построение буквой «Г» оказалось кстати. Турки были сметены. Австрийцы освободились от досаждавших им полчищ.

Соединившись в один, уже прямой фронт, войска еще 3 версты продолжали наступление вверх по пологому склону. Артиллерия с ходу подавляла «вскрывшиеся» батареи врага. «Пространная страшная линия» союзников, полыхая пушечным и мушкетным огнем, дружно атаковала главную позицию визиря перед лесом: окопы и вал, где засели отборные янычары. «Вся та линия в редком мужестве сама себя превзошла». Но Кинбурнский «ад» не повторился; Суворов запомнил, как в конце сражения на косе, после залпа артиллерии, дело решила конница.

«Тотчас я приказал карабинерам и на их флангах гусарам стать среди каре 1-й линии и им дать интервал». Легкая кавалерия сместилась на крылья. Страшно утомленные боем австрийские эскадроны составили резерв. «Происходило это на полном марше». Принца Суворов попросил дать его каре приказ «бить сильно вперед», «что этот герой тотчас в действо произвел». «С крыльев кавалерии, от наших каре, как и от соседних австрийских», ударили пушки. «Турецкие пушки умолкли, пострадавшее несказанно от нашей пальбы их множественное войско, пехота и конница, пришло в колебание». Бросая окопы, турки начали отступать в лес. В этот момент сквозь интервалы в пехотных каре на окопы полетела кавалерия.

«Нельзя довольно описать того приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их невысокий ретраншемент», захватывая пушки и рубя турок направо и налево. «Мало пленных, — сетовал Суворов, — пощады не давали; и хотя их несколько сот, большая часть смертельно раненных». Жестокий бой со смешавшимся, потерявшим командование врагом развернулся в лесу. Выйдя из леса, союзники увидели, что у турок все бежит.

Визирь, потеряв левое и крыло и центр армии, имел еще крупные резервы. Но паника уже заразила их. «Каре, эскадроны и легкие войска», пройдя через лес, вышли на огромное, в 6 верст поле и «обратили свою дирекцию на юг, за неверными в погоню». Великий визирь «поднимал Коран и увещевал им бегущих возобновить сражение, но они его слушать не хотели, отвечая, что стоять не могут».

Бегство огромной армии являло собой потрясающее зрелище. Ни пальба по своим из пушек, ни разрушенный по приказу визиря мост не останавливали обезумевшую толпу. Часть турок сражалась, часть — поджигала склады и повозки с боеприпасами, от взрывов которых союзники несли потери, но большинство просто спасалось. К закату союзники заняли брошенный визирем главный лагерь и прекратили преследование на реке Рымник. «Речку эту увидели запруженную тысячами амуничных и иных повозок и утонувших сотнями турок и скотины». Визирь, безуспешно пытавшийся задержать бегущих в последнем лагере за Рымником, бежал в крепость Браилов.

Турки потеряли убитыми лишь 5 тысяч человек, 80 пушек и 50 знамен (из них 31 взяли русские)[73]. Но армии визиря больше не было. Потеряв всего 5% состава, она попросту разбежалась. Даже те воины, которые со временем вернулись в строй, были в войне против русских небоеспособны. Человеколюбивая тактика Суворова восторжествовала в полном блеске!

Первый отчет Суворова о великой победе при Рымнике был лаконичен: «При жестоком сражении чрез целый день союзными войсками побит визирь!.. Наш урон мал. Варвары были вчетверо сильнее» (Д II. 535). У русских из 7042 участников битвы (не считая штаба)^{107} было убито 45, тяжело ранено 29 и легко — 104 человека; «австрийский урон немногим превосходит наш», — констатировал Суворов после тщательного подсчета (Д II. 536. С. 481). Визирь умер от горя. Его солдат было больше затоптано и потоплено в бегстве, чем пало в бою. Суворов представил к наградам героев битвы — огромнейший список. Потемкин удивился их количеству. «Где меньше войска, там больше храбрых», — объяснил полководец^{108}.[74]

Замолчать славу победителя главного сражения войны было уже нельзя. Сам Потемкин стоял за него горой. «Если бы не Суворов, — писал он императрице 2 октября, — то бы австрийцы были (бы) наголову разбиты. Турки побиты русским именем. Австриийцы уже бежали, потеряв пушки, но Суворов поспел и спас. Вот уже в другой раз их выручает, а спасибо мало. Но требуют, чтоб я Суворова с корпусом совсем к ним присоединил… в Валахию. Нашим успехам не весьма радуются, а хотят нашей кровью доставить земли, а мы чтобы пользовались воздухом. Будь, матушка, уверена, что они в тягость. Венгерские все расположены к бунту и нас любят, но австрийцев нет»^{109}.

Светлейший лукавил, пытаясь возвысить русского героя за счет уничижения союзников (на деле не слишком верных — австрийцы тайно вели сепаратные переговоры с турками). Однако именно Потемкину пришла в голову светлая мысль почтить Суворова титулом графа Рымникского[75]. Он же, не переставая славить Суворова, требовал наградить его высшим боевым орденом, невзирая на правила «старшинства»^{110}.

Екатерина II, устроив в Петербурге пышные торжества, пожаловала Суворову титул графа Рымникского и «целую телегу с бриллиантами»: драгоценные знаки Андреевского ордена, шпагу «Победителю визиря», алмазный эполет, перстень… А главное — высший боевой орден Георгия 1-й степени (Д II. 550). Австрийцы сделали «генерала Вперед» графом Священной Римской империи (разрешения на принятие Суворовым этот иноземного титула снова добился Потемкин^{111}). «Графиня двух империй, любезная Наташа-Суворочка! — писал растроганный генерал любимой дочери. — Вот каков твой папенька за доброе сердце. Право, чуть от радости не умер!» (П 319).

Суворов и радовался, и расстраивался одновременно (Д II. 541). По заслугам, за выигрыш главного сражения войны, он мог получить чин фельдмаршала, как Кобург. Не только для славы. Хотя славу и награды Суворов любил, радовался им как ребенок. Но — для дела. Высший чин развязал бы ему руки, дал возможность масштабно обучать и использовать армию. Тем более, когда близок был конец войны, когда надо было брать еще слабо защищенный Измаил и ставить победную точку, минимизировав жертвы[76].

Потемкин считал возведение Суворова в фельдмаршальский чин принципиальным для определения роли русских войск в решающем сражении войны. «Матушка родная всемилостивейшая государыня! — писал он 5 октября. — Сейчас получил (вести), что Кобург пожалован фельдмаршалом, а все дело было Александра Васильевича. Слава Ваша, честь оружия и справедливость требуют знаменитого для него воздаяния, как по праву ему принадлежащего, так и для того, чтоб столь знатное и важное дело не приписалось другим. Он если и не главный командир, но дело генеральное; разбит визирь с главной армией. Австрийцы были бы побиты, если бы не Александр Васильевич. И статут Военного ордена весь в его пользу[77]. Он на выручку союзных (войск) обратился стремительно, поспел, помог и разбил. Дело все ему принадлежит, как я и прежде доносил… Не дайте, матушка, ему уныть, ободрите его и тем сделаете уразу (урезонивание) генералам, которые служат вяло. Суворов один. Я между неограниченными обязанностями вам считаю из первых отдавать справедливость каждому. Сей долг из приятнейших для меня. Сколько бы генералов, услышав о многочисленном неприятеле, пошли с оглядкою и медленно, как черепаха, то он летел орлом с горстью людей. Визирь и многочисленное войско было ему стремительным побеждением. Он у меня в запасе при случае пустить туда, где и Султан дрогнет!»[78]

Императрица живо интересовалась наградами, которые австрийский император раздавал своим войскам, не желая от него отстать^{112}. Однако чин фельдмаршала Суворову пожаловать не могла. Это нарушало ее любимый немецкий Ordnung, порядок старшинства, важный для самой Екатерины не меньше, чем для окружавшей ее аристократии и придворных генералов. Вырвать «чужой» чин зубами, в грязи и крови — фу, какая гадость! Заступничество фельдмаршала Потемкина, ее тайного мужа, в данном случае не было убедительным — он и сам был выскочкой, получившим высший чин понятно каким, но хотя бы приятным образом. И самому светлейшему, при всем его благородстве, на самом деле было не очень понятно, для каких таких подвигов еще применить Суворова.

Биографы Суворова полагали, что после штурма Измаила полководец поссорился с Потемкиным и впал в немилость двора. Лишь в конце XX в. B.C. Лопатин убедительно доказал, что это — анекдот. Никакого разрыва отношений Александра Васильевича со светлейшим князем не было. Когда Потемкин, обеспечив России победу в войне с Турцией, в начале февраля 1791 г. сдал командование армией Репнину и вернулся в Петербург, Суворов, буквально через несколько часов, поехал за ним. Прибыв в столицу на три дня позже светлейшего, Александр Васильевич разделил с ним почести на победных торжествах, длившихся больше месяца^{119}.

Версия, будто недовольного не получением фельдмаршальского чина Суворова под надуманным предлогом сослали из Петербурга в Финляндию, в дикое захолустье, даже не нуждается в опровержении. Суворов, как всегда, радовался наградам и почетным местам, которые отводились ему на парадных церемониях и за столом императрицы. Но, как обычно, чувствовал себя при Дворе неудобно, в чужой и враждебной среде. «Здесь поутру мне тошно, ввечеру голова болит, — писал он в 1791 г. в Петербурге. — Перемена климата и жизни. Здесь язык и обращения мне незнакомы, могу в них ошибаться. Поэтому расположение мое не одинаково: скука или удовольствие… Охоты нет учиться (придворным манерам), чему доселе не научился». Оценка людей по поступкам, а не по службе, подозрения, бесчестность и зависть раздражали его и пугали, выезды в свет не радовали. «Выезды мои кратки; если (станут) противны, и тех не будет» (Д III. 1).

Зависть и клевета на героя, естественно, при Дворе присутствовали — в масштабе, который пристал главному победителю басурман[81]. Но главное — Суворов томился без службы, без реального дела. Матушка-императрица заметила это. «Граф Александр Васильевич! — написала она Суворову 25 апреля 1791 г. — Я желаю, чтобы вы съездили в Финляндию до самой шведской границы для изучения положений мест для обороны оной» (Д III. 2). Шведская граница была первым и ближайшим к Петербургу местом, откуда грозила опасность. Граница была совсем недалеко (большая часть Финляндии принадлежала тогда Швеции). Нелегкая война со шведами (1788–1790) закончилась совсем недавно. Этим поручением императрица успокаивала себя и занимала Суворова отдельным, ни от кого не зависимым поручением.

Александр Васильевич немедля отправился в путь. Преодолев «снег, грязь, озера со льдом», тяжелые для проезда и вовсе непроезжие весной дороги (Д III. 3), разъезжая временами по 24 часа верхом (Д III. 5), Суворов к лету дал полный отчет о состоянии пограничных крепостей и мерах по их укреплению и вооружению (Д III. 4, 6, 8, 10). Расчеты строились на основе глубокого изучения театра боевых действий, своего рода мысленной «оборонительной нашей… карте» (Д III. 11). Обычный военный инженер тут не годился. Укреплять все, всюду и помногу было дорого и бессмысленно. Целесообразность подразумевала понимание назначения каждого укрепления для решения общей задачи. Основой для решений по укреплениям мог быть лишь общий план оборонительных мероприятий. Его Суворов и представил императрице по возвращении в Петербург (Д III. 12).

Оборона по всем пунктам была полководцем отвергнута. В ряде направлений атака противника была бесцельной или вредной, ведущей к разделению его сил. Их защита была напрасной тратой. Другие направления удобно было защитить угрозой атаки с фланга и окружения врага. Отдельные крепости предназначались для уничтожения обложившего их неприятеля ударом с тыла. Главную роль играли два крупных и несколько мелких подвижных отрядов в сочетании с гребной флотилией, для которой следовало оборудовать базу. Для выполнения плана в инженерном отношении достаточно было нескольких крепостей и передовых пограничных укреплений, двух центров обороны, четырех стационарных и четырех подвижных магазинов. Направление на Петербург было надежно прикрыто.

План Суворова позволял сделать оборону шведской границы сравнительно дешевой по материальным и людским ресурсам. В гениальность его императрица могла только верить, но функциональность и сравнительная дешевизна[82] были ей очевидны. Нелепо было думать, что прозорливый замысел Александра Васильевича способен выполнить другой инженер или генерал. К тому же строительные работы требовали честности, которой, как Екатерина II прекрасно помнила, отличался Суворов (как и его отец). Императрица была не против казенного воровства — она полагала допустимым и обычным для каждого начальника «кормиться от дел». Но иметь некачественную оборону невдалеке от Зимнего дворца она не желала.

25 июня 1791 г. Екатерина II издала рескрипт: «Граф Александр Васильевич! Вследствие учиненного вами по воле нашей осмотра границы нашей с шведской Финляндией, повелеваем прилагаемые Вами укрепления построить под ведением Вашим, употребив в пособие тому войска, в Выборгской губернии находящиеся. Деньги на это вообще потребные выданы будут в распоряжение ваше… из суммы на чрезвычайные расходы». Суворову придавались необходимые инженеры и другие специалисты. Губернатор обязывался оказывать генерал-аншефу любую помощь (Д III. 13). Началась новая служба, которую Александр Васильевич исполнил с обычным блеском^{120}.

«Государева служба мне здесь несказанно тяжела, (но) по святости усердия невероятно успешна», — писал Суворов. О завершении войны с Турцией сообщила ему сама Екатерина Великая (Д III. 42). О бурных событиях в Европе и Азии он узнавал из немецких, австрийских, французских и польских газет (Д III. 84). Но: «дело в движении»! Он получил под команду больше войск, чем имел под Измаилом, и лично отвечал за их благополучие. Начал Суворов со строительства пяти запланированных им полевых укреплений, которые немедля наполнял войсками и артиллерией.

За работами Суворов наблюдал сам, разъезжая по полевым укреплениям (Д III. 28). «Успех во всех полевых укреплениях! — радовался Суворов уже 30 июля, через месяц после начала работ. — Очень красивы, крепки и прочны!» (Д III. 30). Кирпич, используемый в их облицовке, был дорог, и запасать его было нелегко (Д III. 24); Суворов построил кирпичные заводы на месте и сам добывал серый мрамор для облицовки задуманных им каналов^{121}. Каналы были необходимы, так как часть коммуникаций проходила по шведской территории. Суворов запланировал три, а построил в итоге четыре стратегически важных канала, связавших его оборонительную систему^{122}. К осени он представил к наградам 16 специалистов, работавших на строительстве (Д III. 64).

Разведка говорила, что «шведы спокойны» (Д III. 24), но Суворов считал, что должен быть всегда готов к бою. Он использовал на работах 5735 солдат, для которых, несмотря на дороговизну материалов, построил удобные казармы^{123}. Суворов не был сторонником казарм, но в малонаселенной Финляндии для постоя не хватало обывательских домов. За работу солдатам платили по 5 коп. в день^{124}. Злые языки в Петербурге говорили, что его солдаты раздеты и мерзнут. «Дивизия здешняя, — опроверг слухи Суворов, — одета полковниками. Кроме исходящих сроков (обмундирования), я вижу много новых мундиров, и донашивают старые, к неистовости противообразия. Прибавлю, что работные (солдаты) имеют теплую казенною одежду»(Д III. 83). Теплой рабочей одеждой он снабдил солдат сам (Д III. 72).

Строительство первой очереди укреплений летом 1791 г. потребовало всего 24 906 руб. 53 коп. — ничтожная сумма для матушки-императрицы; при этом — умилительно для Екатерины II и ее чиновников — Суворов сумел сэкономить 93 руб. 47 коп. (Д III. 61). Генерал-аншеф сам был экономным и других призывал экономить (Д III. 69). Но сметы Суворова просматривала сама Екатерина, а переписку о деньгах он вел с ее личным секретарем. Видимо, смех императрицы дошел до Александра Васильевича. «По моей бережливости, — написал он кабинет-секретарю императрицы П.И. Турчанинову через несколько дней после сдачи финансового отчета, — 5 коп. заработанных (в качестве солдата) всюду довольно; прибавление зависит от всемилостивейшей воли»(Д III. 63). Следующая смета Суворова составила менее смешную сумму 62 582 руб. (Д III. 81). Тем не менее он непрестанно настаивал на строгой экономии и соразмерности затрат: «Казна — нерв государственный соблюдает» (Д III. 83).

Одновременно с передовыми укреплениями и путями сообщения (каналы с транспортными судами), Александр Васильевич создавал, вооружал и снабжал две гребные флотилии: на море, где он возвел военно-морскую базу в проливе Роченсальм, и на пограничном со шведами Саймском озере^{125}. Подъем над Роченсальмской базой флага, присланного императрицей, переполнил его гордостью^{126}. Помимо военных дел, например, генеральной проверки всей артиллерии и довооружения укреплений^{127}, много сил отнимала борьба с подрядчиками, — командующий боролся с ними за каждую копейку и каждый день задержки товаров. Он лично пополнял в укреплениях запасы провианта, фуража и даже топлива^{128}.

Нередко Александр Васильевич сутками был в седле. Временами у него так болели глаза, что он не мог писать и диктовал свои депеши (Д III. 67). Но ему было «не скучно — здесь была работа» (Д III. 66). Работа оказалась огромной. Суворов спешил, желая одновременно сделать все самое необходимое для обороны. И к осени — сделал так хорошо, что даже сам не поверил. «Недоверчивость — мать премудрости, — писал он. — Я сомневался в себе, (но) нахожу всюду успех больше вообразительного. Многие работы кончены, и, даст Бог, на будущее лето граница обеспечится на 100 лет» (Д III. 93).

Разумеется, Суворов не предполагал ограничиться обороной в случае нападения шведов. Он серьезно изучал положение на той стороне границы и шведские крепости (Д III. 90). Однако командующим войсками он не был. Это положение императрица исправила в январе 1792 г., сделав Суворова командующим Финляндской дивизией, Роченсальским портом и Саймской флотилией^{129}. Первый развернутый приказ командующего был посвящен самому важному вопросу — здоровью солдат (Д III. 98).

Он сурово осудил «начальников», которые «без моего ведома безобразно отсылали в… госпиталь нижних чинов, небрежностью приводя их в слабость, убегая должности своей несоблюдением их здоровья». Госпиталя находились крайне далеко, перевозка туда больных была опасной для здоровья. Суворов и ранее требовал прислать из Петербурга грамотный медицинский персонал (Д III. 93), а потом добивался увеличения средств на содержание больных (Д III. 113), но корень зол видел именно в нерадении командиров. В госпиталь или ближний лазарет отправлялись, с бережением, только крайне больные. До этого не следовало доводить. Слабым, по избежание изнурения, командующий приказал давать льготу, возможность набраться сил в одной из казарм или в ближней крестьянской избе. Но главное — строжайше соблюдать гигиену.

«При соблюдении крайней чистоты, — писал Суворов, — … больного нигде быть не может, кроме редкой чрезвычайности, по какому-либо случаю. Поэтому за нерадение в точном соблюдении солдатского здоровья начальник строго наказан будет». Старшим офицерам командующий приказал с каждой почтой докладывать о состоянии здоровья солдат и взыскании с «нерадивых» обер- и унтер-офицеров при умножении больных.

К приказу прилагались «Правила» гигиены. Первым и главным были чистота и сухость. В сыром финском климате сухость даже выходила на первое место. Суворов требовал от каждого обязательно разуваться и раздеваться, тщательно просушивать одежду и обувь, которые должны быть просторными. «Потному» запрещал садиться за кашу или на отдых (только в сухом месте) — «сначала разгуляться и просохнуть». Каждому — иметь несколько смен белья. «Во всем — крайняя чистота», «баня, купание, умывание, ногти стричь, волосы чесать».

Затем — «крайняя чистота ружья, мундира, амуниции». Необходима чистая вода и воздух (спертого воздуха Александр Васильевич не переносил и полагал его одной из причин смертности в госпиталях). Свежую пищу есть сразу, как приготовлена — ленивый и не успевший «за кашу» пусть ест хлеб. В рацион добавлять капусту, хрен, спелые ягоды, летние травы. Полезное средство, особенно от цинги — табак.

От простуды обязательно — «на голову от росы колпак, на холодную ночь плащ». Очень важно — не разлеживаться, солдату необходимо «непрестанное движение: на досуге, марш, скорый заряд, повороты, атака»; «стрелять в мишень». От лихорадки, поноса и горячки Суворов рекомендовал голод. Не мешало также чистить желудок рвотным и слабительным. Но — под наблюдением медиков, с которыми Суворов держал прямую связь.

Именно медицинские чины обязаны были наставлять солдат в соблюдении гигиены и контролировать работу офицеров: «Медицинские чины, от высшего до нижнего, имеют право каждый мне доносить на небрегущих солдатское здоровье разного звания начальников, которые наставлениям его послушны не будут, и в таком случае тот за нерадение подвергнется моему взысканию» — так закончил Суворов этот приказ.

При Дворе не зря говорили о строгости генерал-аншефа. Генералы и полковники, привыкшие распоряжаться в бригадах и полках, как в своих поместьях, не было в восторге от его строгого контроля. Суворов не только издавал приказы, но и добивался их неукоснительного исполнения. Дисциплина и субординация поддерживались им неукоснительно. Результат воспоследовал. При вступлении его в командование в Финляндии в госпиталях была 1000 больных, при одном медике на 100 человек, с «невежественным» обслуживающим персоналом. Уже в «первые месяцы» число больных стало сокращаться, а к концу года, «при отъезде моем», больных осталось 40, и те в основном на освидетельствовании для отставки. В госпиталь попадали только с чахоткой, каменной и венерическими болезнями, эпилепсией. Остальных больных успешно лечили в полковых лазаретах, да и там их оставалось мало. Этот результат был достигнут «строгим соблюдением солдатского здоровья». Суворов резко возражал по поводу ведомости Военной коллегии, где смертность в его войсках исчислялась в ¹/₅₀ (т.е. 2%). Для армии это считалось допустимым, но Александр Васильевич был крайне раздосадован, что в число умерших под его командой посчитали огромное число больных, сданных нерадивыми начальниками в госпиталя раньше и умершими в первые месяцы 1792 г. (Д III. 174). На самом деле радикальное сокращение числа больных было достигнуто, с помощью хороших врачей, уже в июне (Д III. 128). Он сам посчитал, что «в немалой Финляндской дивизии, под командой моей[83] за 10 месяцев умерло более 400, бежало больше 200 и осталось больных, слабых и хворых больше 300» (Д III. 181). Смертность не превысила 1% (Д III. 15 2). Бегство солдат было неизбежным, поскольку в дивизию сдавали штрафников и разжалованных гвардейцев, однако многих из них ловили, многие сами возвращались.

Опровергая «клевету», Суворов не отвлекался от главного — организации обороны. За год командования он завершил строительство полевых укреплений и нескольких крупных крепостей, военно-морской базы и каналов. В первое лето солдаты мало тренировались, теперь, имея все полномочия, Александр Васильевич взялся за обучение войск всерьез. «Будучи здесь, — радостно писал он секретарю императрицы, — более чувствую по долгу службы, что я здесь необходим, (так) как обширные предположения не надлежит ни на мгновение из виду упускать». Поэтому визиты Суворова в Петербург были краткими (Д III. 102).

В Финляндии, писал Суворов, «я не отдыхал и в праздники имел мои работные часы» (Д III. 152). Он не только обучал солдат, но строил суда, командовал флотом и проводил морские маневры! «Время не терпит, — торопил он исполнителей (Д III. 106), — всегда в памяти иметь должно, куда нам за нерадение наше отвечать надлежит!» (Д III. 123). Было трудно, но «дело в движении, сердце на месте»; работы идут, хотя в расходе казенных средств «я скуп до крайности» (Д III. 128). «Предпобеждение» Суворов обратил теперь не на врага, а на «немогузнайство» и неточность исполнения приказов. Средством была четкость и подробность приказаний в купе с единоначалием. Александр Васильевич рекомендовал подчиненным: «не унывать, а брать благопоспешные меры», действовать «проворно», следовать благим примерам (Д III. 128 а); «утраченное (время) поправить расторопностью» (Д III. 133). Уже 8 сентября он доложил императрице (через ее секретаря): «Желаемое кончено все! Пограничные крепости отданы в ведомство здешней инженерной команды, остались мелкости… После небольших маневров еду к… каналам», они еще достраивались (Д III. 158). К концу 1792 г. все задуманное было выполнено.

«Нет ничего красивее и прочнее этих пограничных крепостей!», — написал Суворов (Д III. 169). Но сами крепости были лишь частью и следствием военных планов, которые он доработал в рапорте императрице «Об оборонительной и наступательной войне в Финляндии»^{130}. Сделав уточнения к плану обороны, на котором было основано строительство укреплений, Суворов подчеркнул, что мелкие набеги неприятеля следует «презирать» и самим таких не делать, «они опасны». «Лучше усыплять, чем тревожить, и делать большой удар. Малая война обоюдно равна и не полезна, изнуряет войско». Он не советовал не трогать заставы, оставляемые противником для охраны коммуникаций, и вражеские форпосты, даже под предлогом взятия языков. Их отдельные сведения не важны: «генерал должен предвидеть будущее по течению обстоятельств». Вторжения неприятеля не надо бояться: на важных направлениях он встретит абсолютно неуязвимые крепости, на неважных — не получит выгод и в любом случае будет разбит ударом подвижных отрядов с фронта, фланга и тыла, раз уж «сам пришел к побиению». Этим отрядам «быть всегда нераздробленным, так как здесь в обыкновенных партизанах нужды нет». Аналогично озерная флотилия обеспечивает удар в тыл наступающим шведам, а эскадра неприступного порта Роченсальм «берет в тыл, вместе с Ревелем, противные флоты, коих десант, никогда не большой, всюду бьют и топят сухопутные войска».

Для надежной защиты от Швеции требовалось обидно для этой державы мало войск: 24 роты гарнизонов в 7-ми крепостях; 26 батальонов пехоты, 6 эскадронов драгун и 4 казачьих полка в двух ударных отрядах, резерве и в разъездах. А если к ним прибавить всего 3–4 полка пехоты и 9–10 эскадронов кавалерии, то на основе тех же баз и магазинов получится отличная наступательная война! В ней самая простая и очевидная задача — обойдя Швартхольм, взять флотским десантом Свеаборг и сухопутными войсками Гельсингфорс (Хельсинки). Другой вариант: прикрыв Гельсингфорс особым отрядом, атаковать по суше дальние цели на западном берегу Финляндии — Тавастгус и Або. Если флот, обойдя и частью сил блокировав Свеаборг, соединится с сухопутным войском в Або, все силы шведов в Финляндии будут отрезаны. Для защиты внутри границ можно оставить всего 3–4 полка, 3–5 эскадронов и казачий полк, расположение и операционные направления которых Суворов точно указал[84].

Уже к середине лета 1792 г., видя, что вопрос о шведской опасности Суворовым радикально решен, его завистники среди генералитета активизировались. Александр Васильевич в Финляндии болезненно реагировал на распространявшиеся сплетни о том, что он жаден к наградам, ведет себя, как сатрап, оскорбляет офицеров, массами морит солдат, будто его победы — даже при Рымнике — ничего не стоят по сравнению с действиями других генералов, особенно победой Репнина при Мачине^{131}.

Они «вообще хотят доказать, что править умеют… — грустно писал о генеральской клике Суворов, — а политическая война не бесславнее истинной…» (Д III. 131). «Усердная моя и простодушная служба родила завистников бессмертных… я всех старше службами и возрастом, но не предками и камердинерством… ярыги (бездельники и пьяницы) со стоглавой скотиной (высшим светом) меня в Санкт-Петербурге освистывают» (Д III. 134). Александр Васильевич и раньше был недоволен положением среди генералитета, утомлен «физически и морально… Время коротко, приближается конец: изранен, 60 лет, и сок весь высохнет в лимоне» (Д III. 92). Теперь он рассуждал конкретнее: «Смертный помнит смерть, она мне недалека. Сего 23 октября 50 лет в службе; когда не лучше ли мне кончить непорочную карьеру? Бежать от мира в какую деревню… готовить душу на переселение, если вовсе мне употребления предусмотрено не будет… Здесь со мною бес, в Санкт-Петербурге 70 бесов, разве быть самому бесом» (Д III. 141).

Наряду с интригами, и в связи с ними, Суворова крайне беспокоила начавшаяся военная кампания в Польше, неудачная для русских войск^{132}. Он подозревал, что вся эта возня имеет одной из целей не допустить его к командованию, не дать умножить свою славу, даже если это одновременно — ив основном — была слава русского оружия. Попытки объясниться и избежать конфликта не помогали. «При дворе язык с намеками, догадками, недомолвками, двусмыслием. Я — грубый солдат — вовсе не отгадчик… Никого не атакую, не обороняюсь… Сам ничего не желаю… Интриги же, особенно Репнина, мне, право, прискучили. Я полевой солдат! Нет военного или сопряженно-политического театра». Понятно, почему генералы гонят его из Петербурга: они не воевали против турок, теперь не воюют против польских конфедератов, армия которых давно могла бы сложить оружие. «Не собственность моя говорит — польза службы! Я давно себя забыл». «Софизм списочного старшинства: быть мне под его игом» (Д III. 149).

«Берегите меня от козней Репнина, — просил Суворов камер-секретаря Екатерины, — я немощен, ему и никому зла не желаю» (Д III. 160). Узнав о возможной войне против Франции, где произошла революция, Александр Васильевич просил направить его туда или в Польшу (Д III. 162). На вопрос, завидует ли он принцу Кобургу, уже воюющему против французов, честно отвечал: «Естественно!» Но еще печальнее дела в Польше (Д III. 171). Плохое управление русскими войсками вело там к успехам повстанцев. Но польза Отечества, о которой радел Александр Васильевич, была мила далеко не всем. Вдобавок к интригам и устной клевете, секунд-майор Генерального штаба М.Л. Раан явно по заказу написал, а «немецкая» (по определению М.В. Ломоносова) Санкт-Петербургская Академия наук издала брошюру о прошлой войне с Турцией, в которой сражения при Кинбурне и Рымнике были представлены делами незначительными, не говоря уже о прямых искажениях правды в их описании (Д III. 311).

Суворов обоснованно, но тщетно возражал, требуя уничтожить брошюру (Д III. 312). Защитника, который всегда вступался за Суворова, а еще более — за честь русского оружия — больше не было. Князь Потемкин-Таврический скончался осенью прошлого, 1791 г. Хотя, по словам Суворова, «часто я ему был нужен в виде Леонида» (спартанского царя, павшего при защите Фермопил, т.е. для смертельных подвигов. — Д III. 141), светлейший был честным человеком и истинным патриотом Отечества. «Не только мне, но и каждому офицеру терпеть ложь невозможно», — писал Александр Васильевич академикам. Тщетно. Клеветническая кампания против русского полководца в прессе началась — и ведется по сей день.

Из Финляндии полководца вырвали опасные события на других рубежах. Польша кипела. «Польские дела не требуют графа Суворова!» — написала императрица. Поддержав короля Станислава Понятовского, Россия и Пруссия ввели в страну свои войска и… 23 января 1793 г. договорились о втором разделе Речи Посполитой.

Но зашевелилась военная машина Турции — 10 ноября 1792 г. пришлось императрице послать Александра Васильевича командующим войсками на пограничных землях Юга России: в Екатеринославской губернии, Крыму и «во вновь приобретенной области» между Бугом и Днестром. «Мы совершенно полагаемся на усердие, деятельность и искусство ваше», — написала в рескрипте о назначении Екатерина II (Д III. 175).

Под начало Александра Васильевича переходило 65 тысяч солдат, разбросанных на огромной территории. Такой силой он еще не командовал. В секретном рескрипте Екатерина II выражала надежду, что «от известной вашей бдительности и искусства вашего… всякое вредное покушение совершенно уничтожено и в собственный вред неприятелю обращено будет». Для этого ему разрешалось использовать в совместных операциях и гребной флот де Рибаса — Черноморский флот оставался независимым под командой адмирала Мордвинова.

Суворов, будь он менее опытен, пришел бы в восторг. Однако, вчитавшись в секретный рескрипт, понял, что матушка-императрица не желает войны. Все его действия должны были «не подать соседям нашим повода заключить, что в границах наших ощущается опасность или тревога». Прямые поручения Суворову были самые мирные: 1) освидетельствовать вооруженные силы на Юге России и представить императрице «тотчас ясное и подробное сведение о числе, там находящихся», их состоянии, обеспечении и расположении; 2) лично осмотреть берега и границы, определив, «каким образом привести их в беспечность против нечаянного неприятельского нападения»; 3) провести ревизию всех армейских магазинов и стоимости закупок в них с целью экономии казенных средств (Д III. 176).

Мудрая императрица пугала Османскую империю Суворовым, одновременно желая навести порядок в военных делах на огромной территории, сократить расходы государственного бюджета и укрепить границы. Для выполнения всех этих задач Александр Васильевич подходил идеально.

К 13 декабря 1792 г. полководец прибыл в Екатеринослав и принял командование войсками. Вскоре русский резидент в Константинополе полковник А.С. Хвостов сообщил ему, что «один слух о бытии вашем на границах сделал и облегчение мне в делах, и великое в Порты впечатление. Одно имя ваше есть сильное отражение всем внушениям, которые со стороны зломыслящих (французов[85]) на склонение Порты к войне и вражде с нами делаются»^{133}.

Опасность войны отступила, но это не значило, что армию не следует к ней готовить. 17 января, через месяц после прибытия к войскам, Суворов рапортовал императрице о результатах проведенной им полной ревизии войск, их расположении на будущую весну, магазинов (с их расположением, содержимым и закупочными ценами) и госпиталей, с точностью до человека, четверти (3 литра) и копейки^{134}.

По каждой воинской части было указано, по званиям, число здоровых, больных, находящихся в отлучке и служащих сверх штата, а также конкретно по званиям, какое требуется пополнение. Все «полки и батальоны, касательно до амуничных и прочих вещей и жалования, во всем снабжены, кроме малых неважных недопусков, которыми также имеют быть удовольствованы» — эти распоряжения уже сделаны, рапортовал Суворов. По магазинам в рапорте было написано, сколько какого продовольствия и фуража налицо и сколько поставляется по уже сделанным заказам. По госпиталям было указано число состоявших в них больных, выписанных стараниями Суворова в полки или на излечение по домам, выписанных из армии в инвалиды и оставшихся (таких было всего 372 человека в 4 госпиталях; с 5-м госпиталем (304 больных) Суворов еще разбирался.

Гигантская, совершенно необходимая работа была выполнена в невероятно краткий срок^{135}. Александр Васильевич мог бы гордиться. На самом деле он был до крайности оскорблен. Рескрипт, подписанный 2 декабря 1792 г. лично Екатериной II, но явно (по слогу и содержанию) составленный врагами полководца в Военной коллегии, придавал его высокому назначению вид ссылки нашкодившего военачальника на хозяйственную должность (Д III. 178).

В оскорбительном документе выражалась надежда, что, несмотря на усердие Суворова к порядку и дисциплине, отличающих регулярные войска перед нерегулярными, полководец не допустит, «чтобы эти войска наши были изнуряемы по прихотям, или угнетаемы неполучением им надобного и принадлежащего» и прочими «злоупотреблениями», которые порождают бегство солдат. Из текста вытекало, что обыкновенно солдаты от Суворова просто бегут, чего на самом деле не было.

Второй пункт рескрипта толковал от монаршего лица злобную байку, что Александр Васильевич морит солдат на работах над укреплениями, не платя им, не одевая, держа в крайней нужде и изнуряя. Ему рекомендовалось заинтересовать солдат «посредством довольного и безобидного платежа по урокам и по дням», чтобы им хватало хотя бы на одежду и обувь, поощрять «мясной и винной порцией» и давать работу «соразмерно силам их».

Третий пункт толковал клевету о высокой смертности в полках Суворова. Ему рекомендовалось «призрение к больным и попечение об исцелении их» путем сохранения и хорошего снабжения, а не упразднения госпиталей. Четвертый пункт обязывал Суворова помесячно представлять в Военную коллегию рапорты по новой форме о числе и состоянии больных в полках и госпиталях. Пятый — аналогично рапортовать о бежавших солдатах. Шестой — «приласкивать» иррегулярные нерусские войска, служившие России. Седьмой — вести политическую разведку совместно с резидентом в Стамбуле Хвостовым и генеральным консулом в Молдавии, Валахии и Бессарабии Севериным.

Суворов выделил в этом документе два принципиальных момента: фактический запрет обучать войска по его системе и упрек в небрежении их здоровьем. Последний было для него самым страшным. Доверенному секретарю Екатерины II П.И. Турчанинову он довольно резко написал, что знает о клевете, будто у него «мертвых солдат было по 2000». На самом деле, отвечал на клевету Александр Васильевич, «у меня в полку было правило — от 8 до 20 больных»; приближение к 20 означало расследование. «Умирало редко в год до полудюжины» (до 6 человек на две с лишним тысячи, учитывая, что в полку на работах доживало свой век много старых солдат). «На маневрах в Красном селе вошел и вышел скорым маршем без больных и мертвых, — вспоминал Суворов. — Тоже из Ладоги в Смоленск, не оставив на квартирах ни одного больного, в распутицу пропал (бежал) один, больных 6. В Кольберскую зимнюю кампанию (против Пруссии), без обозов, в Тверском у меня драгунском полку не было больного. От корпуса за Дунаем до Козлуджи три недели, больных отправлять назад было некого — и все живы. Пол Уральской степи вперед и назад — ни мертвых, ни больных. От Копыла с корпусом быстрым маршем за Кубань и Лабу — умер один. Хоть этим (показываю) вам мое человеколюбие!» В Крыму подрядчики давали Суворову 4000 руб. «на разведение больных» в госпиталях — «вышли мы оттуда на Днепр, не оставив там ни одного больного, не взяв у обывателей ни одной повозки». В Финляндии смертность была велика по вине прежних начальников — там умерло 400 человек, включая моряков, при смерти было 200, а Суворов оставил после себя 300 больных из 20 000 солдат (Д III. 179).

В том же письме Александр Васильевич написал, что от своей системы обучения не откажется: «Обучение нужно, лишь бы с толком и кратко; солдаты его любят… За плевелы же на меня протестовать буду!» В дружеском послании Д.И. Хвостову полководец сетовал, что обученные им войска, способные бить неприятелей, у него отбирают, а ему остается сражаться во главе необученных, как под Кинбурном. Под покровом благовидности императорского рескрипта, рассудил полководец в письме П.А. Зубову, «жало ядовитее явного злодеяния… Лет 40 назад вместо благовидности употреблялось сожаление — еще смешнее». Он не понимал, почему завистники суетятся, ведь по списочному старшинству среди генерал-аншефов он «10-й, хотя в службе старше всех» (Д III. 180 и приложение).

Оправившись от оскорблений в работе, Суворов продолжил по-своему тренировать войска и сокращать численность больных в госпиталях, где смертность на юге и так была невысока, и контролировал заболеваемость в полках и санитарное состояние, вплоть до приказов о просушке казарм^{136}. Случаи высокой смертности строго расследовались с участием квалифицированных медиков, и положение энергично исправлялось. «Мне солдат дороже себя, — писал Суворов, — …пролитое полно не бывает, возьмите только меры к предохранению от зла»^{137}.

Госпиталя процветали, смертность сокращалась, однако по Петербургу все равно ходили слухи, что командующий в Новороссии «упразднил госпиталя». В ответ Суворов представил статистику смертности по Полоцкому пехотному полку, здоровьем солдат которого сам был глубоко озабочен: в 1787 г. в полку умерло 424 солдата, в 1788–732, в 1789–315 («да не показанных до 200 человек»), в 1780–560, в 1791–472. При прибытии Суворова в 1793 г. в полку умерло 245 человек (из них 136 — вскоре после прибытия командующего), в 1793 г. — 180. Эту цифру он считал безобразной и расследование причин вел строжайшее, но отличие его заботы о солдатах от прошлого начальства было вполне ясно^{138}.[86]

Разница между подходом Суворова и Военной коллегии к здоровью солдат была принципиальной. Генералы в Петербурге считали правильным спихнуть все вопросы солдатского здоровья на медиков: получают жалование — вот пусть и лечат в госпиталях. Для Суворова главное — чтобы солдаты вообще не болели; причины их болезней следует искать и искоренять на местах службы.

После победы над высокой заболеваемостью в Полоцком пехотном полку штаб-лекарь Ефим Белопольский по приказу Суворова составил обязательные для исполнения «Правила медицинским чинам» (Д III. 257. Приложение). Главное, совершенно правильное требование состояло в том, чтобы «причины умножающихся болезней видеть непременно, а изыскивать их не в лазаретах между больными, но между здоровыми в полках, батальонах, ротах, капральствах и разных отдельных командах, исследовав их пищу, питье, строение казарм и землянок, время их построения, пространство и тесноту, чистоту, поварную посуду, все содержание, разные изнурения». Определив причины болезни, следовало доложить об этом командиру, а при неисправлении — самому Суворову.

Врачи должны следить, чтобы в каждой солдатской артели были домашние лекарственные средства, в основном растительные. Больных, обращающихся в лазарет, следует тщательно осматривать и испытывать (предложенными в инструкции способами, «не употребляя для этого старых мучительных способов»). Ленивцев, симулянтов и больных в легкой стадии следует возвращать (не ослабляя ежедневный контроль) в команды, «ибо малая болезнь от обленения в лазарете превращается в ужасную и иногда самую смертоносную».

Воду, даже хорошую, разрешать солдатам пить только после отстоя по апробированному методу, и то только в походе, для размягчения сухарей. «В другое же время нужен хороший квас во всех артелях и в лазарете». Большое внимание штаб-лекарь уделил свежести пищи, правильности ее приготовления и профилактике таких болезней, как цинга (в т.ч. с помощью кислой капусты, хрена и лимонов). Для оздоровления Белопольский предписал, между прочим, и купания в морской воде, которые ввел в моду сам Суворов. Из других методов, используемых до сих пор, интересны консультации военных врачей и учет при назначении лечения причин болезни, ее степени, телосложения и возраста больного.

К этому Суворов добавил свой приказ о срочной медицинской подготовке хороших ротных фельдшеров с помощниками для оказания солдатам «скорой и весьма легкой помощи», невозможной, как правило, вследствие отдаленности врачей. К рекомендациям штаб-лекаря Белопольского по профилактике болезней он прибавил требование в жару отдыхать в тени, ночью укрываться в палатках и в холодную погоду не допускать в них сквозняков. Очень важны были его указания обязательно соблюдать перерыв между утренними и вечерними работами, учитывать при планировании работ составленную им таблицу средних месячных температур и в малейшую жару работ не вести (это было «наистрожайше воспрещено»), в крайнем случае, сдвигая начало работ на часы перед рассветом и ночные (Д III. 278).

Побеждая болезни и клевету, Суворов одновременно вел дальнюю разведку^{139}, энергично обмундировывал и снабжал войска^{140}, формировал греческие и арнаутские подразделения (Д III. 208, 216), урезонивал пограничных казаков и арнаутов (Д III. 211), строил силами войск полевые укрепления (Д III. 213), ремонтировал военные здания (Д III. 218), строго (вплоть до военного суда) следил за качеством продовольствия, отпускаемого в полки^{141}, исправлял статистику побегов^{142} и т.д.

Основные задания императрицы были выполнены — оставалось оборудовать границу системой крепостей. За это задание, которое курировал камер-секретарь Екатерины II П.Т. Турчанинов, Суворов взялся со всем жаром. Он согласовал места строительства укреплений с экономным планом обороны границ (Д III. 201), использовал отличных военных инженеров (де Волана и Князева). Проект получался очень дорогим, но крепости были чрезвычайно важными^{143}. Предстояло срочно обновить крепости Еникале и Керчь, создать прочную оборону Севастопольского порта^{144}, построить крепость Фанагорию, укрепить Кинбурн, переоборудовать порт Херсон. Не дожидаясь утверждения плана, Суворов приступил к его реализации на свои средства, заняв гигантскую сумму в 100 000 руб.^{145}

Однако время шло, а Петербург молчал. «Сам я здесь нещадно в оковах в ожидании денег», — написал Суворов 12 апреля^{146}.[87] «Здесь долго ничего кроме гарнизонщины не ожидать» (Д III. 204). Приближалось время оплаты по векселям. В указе Военной коллегии о строительстве укреплений, полученном Суворовым в июне, большая часть его укреплений не была включена. За неимением денег он вынужден был отпустить со службы даже любимого им инженера де Волана (Д III. 219, 249). Александр Васильевич попросил Турчанинова «избавить его от строительства крепостей» (Д III. 247), а своего племянника Д.И. Хвостова — занять ему 20 000 руб. золотом и продать его имения, чтобы он мог расплатиться с долгами и уехать за границу, где для пропитания поступить волонтером в прусскую армию, воюющую против Франции (Д III. 248, 250). Императрице пришлось решить вопрос самой: она лично написала директору Заемного банка выдать Суворову 250 тысяч руб. (Д III. 252).

За массой хозяйственных дел Александр Васильевич не забывал лично контролировать полковые учения. 7 сентября 1793 г. он написал, что «2 пехотных полка сомнительны, прочие же, особенно кавалерия, на учениях. Все на сей раз хороши» (Д III. 269). В этот же день был подписан рескрипт Екатерины II о награждении Суворова «похвальной грамотой, с описанием всех храбрых подвигов, вами произведенных, и воздвигнутых вами оборонительных зданий и укреплений в течение долговременного и навсегда знаменитого вашего служения». От себя лично императрица добавила бриллиантовый эполет и перстень в 60 тысяч руб. (Д III. 270).

Суворов не остался в долгу — он составил сначала набросок, а затем продиктовал де Волану подробнейший план будущей войны с Османской империей^{147}. План был составлен в связи с очередным обострением отношений с Турцией и, по воле Екатерины II, рассчитан на две-три кампании. Суворов предпочел уложиться в две, хотя заметил, что по обстоятельствам их может быть три-четыре. В плане были учтены не только сухопутные и морские силы России и Турции, но вся политическая география, пути сообщения и укрепления от Дуная, через Валахию и Болгарию, до Константинополя, Босфора и Дарданелл включительно. Целью плана было взятие Константинополя и изгнание турок в Азию, с образованием в европейских владениях осман независимых государств: Греции, Болгарии, Черногории и Сербии, возможно, если Австрия не вступит в войну, Боснии. Далмация отошла бы Венеции, а некоторые острова — Англии. Суворов неоднократно подчеркнул важность поддержки освободительного движения балканских народов и восстаний в разных частях Турции, но — только при непосредственном появлении рядом русской армии и флота.

Война требовала самостоятельных стремительных действий армии и парусного (Черноморского и балтийского) флота, с задачей разгромить в ряде сражений основные сухопутные и морские силы Османской империи. Гребной флот был призван служить для десантных и транспортных операций, помогая и сухопутным войскам, и парусникам Ф.Ф. Ушакова (кроме него Суворов не видел адмирала, способного решать стратегические задачи флота). В плане постоянно отмечалась связь успехов разных родов войск, вплоть до необходимости брать прикрывающие Босфор замки и батареи силами сухопутных войск и десанта с гребной флотилии для успешных действий парусников. Но только эскадра Ушакова могла обеспечить России господство на Черном море, по которому пройдут основные коммуникации наступающих войск.

План Суворова превосходил по своим масштабам действия вооруженных сил России в Русско-турецкой войне 1787–1788 гг. и, что интересно, мог быть реально осуществлен значительно меньшими силами (до 100 тысяч сухопутных войск). Основное наступление по суше вели из Новороссии три небольших корпуса (самый крупный до 40 тысяч), разбивая появившегося противника прежде, чем штурмовать крепости. Де Волану Суворов объяснил этот метод на примере просчета Цезаря, осадившего крепость Алезию до подхода основных сил галлов и вынужденного вести тяжелые бои на два фронта. «Войска должны следовать правилу разбить врага в поле, прежде чем предпринимать осаду». Суворов предполагал почти все крепости срыть, чтобы не дробить для их обороны войска, оставив только Килию и Браилов в качестве баз. В Болгарии такой базой становилась Варна; взятие Рущука и Шумлы было необходимо лишь для обеспечения наступления на Варну.

Идея концентрации сил в этом плане сочеталась с вопросами скорости ликвидации сопротивления в важнейших пунктах; дробление армии на три корпуса объяснялось тем, что турки все равно не успевали собрать и перебросить на фронт достаточные силы для генерального сражения. «Время дороже всего — надо беречь его, — твердил Суворов де Волану. — …Самым ложным правилом является убеждение, что после поражения врага все закончено, в то время как нужно стремиться к более крупным успехам». «Расчет времени есть главное правило ведения войны».

По плану видно, что Суворов тщательно изучал положение турок на Дунае, в Валахии, Болгарии и самом Стамбуле; документы подтверждают это. Казалось, что война близка. С декабря 1793 г. Александр Васильевич начал доукомплектовывать войска по штатам военного времени (Д III. 290). Указ Екатерины II о подготовке к войне последовал 16 января 1794 г. (Д III. 291). Задача была опередить готовящихся к войне турок; «скорость» и «быстрота» наступательных действий «до самых берегов Дуная и далее» ставились во главу угла. Черноморский флот, все еще под командой Мордвинова, и гребная флотилия де Рибаса действовали по суворовскому плану, с той разницей, что императрица, не осмелившись сменить «старейшего» адмирала и поставить Ушакова, не могла и в полной мере положиться на Черноморский флот.

Еще немного — и граф Суворов, будучи главнокомандующим всеми ударными и резервными войсками в предстоящей войне, мог получить верный шанс стать светлейшим князем Константинопольским. Разумеется, это шутка. Суворову суждено было стать князем Италийским.

Не имея фельдмаршальского чина, при наличии других фельдмаршалов, Александр Васильевич годился командовать в Новороссии лишь в мирное время, «для гарнизонной службы». Но не меньше корпуса в новой войне он бы получил — а план войны предусматривал, что главные действия будут вести корпуса, соревнуясь в скорости побед. К сожалению, Турция не решилась начать войну, которая, несомненно, отдала бы России проливы. Это было понятно уже зимой^{148} и стало кристально ясно к маю 1794 г. Однако началась другая война, на которую Александр Васильевич полетел, как на крыльях.

Судьба снова вела Суворова в Польшу, поднявшую освободительное восстание против России, Австрии, Пруссии и своего короля Станислава Понятовского. Поляки на сей раз были отлично подготовлены в военном деле. Их армия упорно училась 20 лет. Под командой Тадеуша Костюшко и иных отличных генералов польские регулярные войска вынудили полки Австрии и Пруссии отступать с захваченной ими земли. 12-тысячный русский гарнизон в Варшаве, призванный поддерживать польского короля, был предательски атакован в ночь на 7 апреля во время пасхального богослужения. Лишь с большими потерями он пробился из города. К августу повстанцы, совершая смелые рейды по тылам карательных армий, заставили армию прусского короля Фридриха-Вильгельма II и русский корпус Ферзена уйти от Варшавы. Корпус Репнина был принужден к отступлению в Литве, австрийский генерал Гарнонкурт — изгнан из Люблинского воеводства.

Конечно, силы сторон были неравны. В самой Польше царил разлад. Завоевателям требовалось лишь время для переброски новых дивизий, чтобы залить страну кровью. Спасти жизнь и честь восставших поляков могло лишь чудо. И оно явилось в лице Суворова^{149}.

Фельдмаршал Румянцев, возглавив войска на Юге России[88], по рескрипту Екатерины II от 16 мая поручил Суворову продолжить строительство укреплений на русско-турецкой границе (Д III. 322). Однако уже 24 мая Суворов отправился на польскую границу, в Брацлавскую губернию, для расформирования находившихся там польских войск (Д III. 327). 26 мая он выступил и быстро решил поставленную задачу (Д III. 329, 330). Уже 13 июня Александр Васильевич умолял Румянцева «извести» его из «томной праздности, в которой я невинно после Измаила»: «Мог бы я помочь окончанию дел в Польше и поспеть к строительству крепостей!» (Д III. 331). Разоружив последнее польское формирование на Днепре, Суворов 4 июля с двумя батальонами гренадер, одним — егерей и казачьим полком двинулся на запад, к Немирову (Д III. 336). 8 июля он подчинил себе войска Брацлавской губернии (Д III. 340). 24-го — вновь слезно просил Румянцева возвратить ему жизнь солдата, а не инженера. В сердцах он ругал русские войска в Польше, которые «в селениях награбленное продавать не стыдятся», и хвалил лидера повстанцев Тадеуша Костюшко: «в мятежнике довольно искусства!» (Д III. 346).

Отчаявшись, Александр Васильевич в тот же день послал императрице прошение «уволить меня волонтером к союзным войскам, (так) как я много лет без воинской практики по моему званию» (Д III. 347). 2 августа Екатерина II ответила отказом: «Ежечасно умножаются дела дома, и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много. Итак, не отпускаю вас поправить дела ученика вашего (принца Кобурга), который за Рейн убирается (отступая из Нидерландов)… А ныне, как и всегда, почитаю вас Отечеству нужным, пребывая к вам весьма доброжелательной» (Д III. 351).

Впоследствии Екатерина Великая заявила: «Я послала две армии в Польшу — одну действительную, другую — Суворова». «Действительными» были корпуса Н.В. Репнина в Литве и И.А. Игельстрома в Польше. Ими силился управлять из Петербурга президент Военной коллегии Н.И. Салтыков, писавший: «Теперь не время думать о победах, а нужно собрать (русские войска) и узнать, где, кто, сколько, чтобы думать и рассуждать можно было»^{150}.

Но «рассуждать» было поздно — честь русского оружия уже пора было спасать. Действовавшие там генералы сделать этого не могли. «В Польше начальникам нашим, — ядовито отозвался о них Суворов, — вместо того, чтобы быть в невежественной нерешительности и плавать в роскоши, надлежало соблюдать непрестанно бдительность, перу их сотовариществовать их мечу, и искру, рождающую пожар, последним вмиг затушить» (Д III. 333). Однако мечи, судя по всему, оказались такими же тупыми, как головы и перья.

Поэтому Екатерина II, видимо, и поручила дело старику Румянцеву, который немедля обратился к Суворову. 7 августа Петр Александрович поручил Александру Васильевичу поддержать прусскую армию в Польше и русский корпус в Литве, не дав, впрочем, армии: «Ваше имя одно… подействует на дух неприятеля и тамошних обывателей больше, нежели многие тысячи». Прекрасно обученные Александром Васильевичем войска остались на границе для защиты от турок. Румянцев обещал выделить в Польшу два небольших корпуса: по 3 батальона, 5 эскадронов, 250 казаков и 4 орудия. И просил Суворова возглавить эти войска, чтобы сделать «сильный отворот» повстанцам в Литве (Д III. 354).

На деле ожидание формирования корпусов означало потерю времени. 14 августа Суворов ринулся из Немирова в Польшу всего с 2 полками, 2 батальонами и 250-ю казаками (Д III. 356), собирая по пути разрозненные отряды и сколачивая из них войско[89]. Легендарные молниеносные переходы делались полководцем с командами, которые он присоединял в пути. Для их обучения своей «победительной» тактике Александр Васильевич издал развернутый приказ о боевой подготовке применительно к борьбе с мятежниками в полях, лесах, болотах, на узких улицах и пр. (Д III. 359).

«Во всяком случае сражаться холодным оружием, — приказывал генерал-аншеф. — Действительный выстрел ружья от 60-ти до 80-ти шагов (43–57 м при уставном шаге в аршин. — Авт.): если линия или часть ее в движении на этой дистанции, то стрельба напрасна, а ударить быстро вперед в штыки». Ни шагающий солдат никуда не мог попасть, ни в надвигающуюся шеренгу попасть было практически нельзя.

Пехота обучалась атаковать при строжайшем, постоянно тренируемом соблюдении строя, в каре, колоннах и линиях, перестраиваясь применительно к противнику и местности. Все решения о построении и выборе направления атаки принимал командир подразделения. Он «при начале боя не ожидает никакого повеления от вышнего командира, не имеет времени ни о чем докладывать и только его о произошедшем извещает».

«Во время атаки, — требовал Суворов, — все командные слова подтверждать громогласно взводным командирам. Когда же “ура”, тогда взводные командиры в кавалерии — “руби!”, в пехоте и казаках — “коли!” (приказывают) громогласно»[90]. Генерал-аншеф строго требовал краткости и ясности команд, без возможности их двоякого толкования. Он сам рекомендовал такие команды (вдобавок к уставным), приказав немедля снимать командиров, не способных четко отдавать приказы.

В линиях Суворов рекомендовал старые три шеренги. Изначально линии предназначались для залпового, «батального» огня. Генерал-аншеф его признавал при условии, что стрельба ведется прицельно, чему солдат следовало учить. Против турок, добавлял он, залпа вообще «употреблять не должно».

В огневом бою первую линию Суворов запретил ставить на колено. Это придавало строю статичность. Вместо этого он приказал скашивать шеренги «так, чтобы второй и третьей шеренги солдат имел свой приклад у правого плеча своего предстоящего». Главное — «ни в каких построениях и в выравнивании фронта не пятиться назад. Шаг назад — смерть. Всякая стрельба кончается штыками».

В каре, как и на войне с турками, залпового огня вообще не было — только прицельный огонь с фасов и от стоящих внутри егерей. Суворов объяснил, почему: «каре никогда не стоит на месте». Это строй наступления. Солдаты могут загнуть линию в каре, например, чтобы защитить свою слабую конницу от сильной кавалерии противника, но наступление должны продолжать.

Колонна еще более предназначена к движению. В ней солдаты сразу «берут штык по-офицерски (т.е. опустив правую руку, держащую ружье под приклад). Пехоте и кавалерии Суворов рекомендовал выдвигаться для атаки, особенно в узких местах, колоннами взводов, полудивизионов, батальонов и эскадронов. Так сразу можно было атаковать «неприятельские иррегулярные толпы», которые «идут слепо вперед на картечь».

В регулярном сражении колонны можно спешно развернуть в линию без интервалов, «дабы каким интервалом неприятель не воспользовался». Или развернуть в каре и свести их в 2 линии с интервалами, в шахматном порядке, как лучше всего против турок (согласно схемам к сражению при Рымнике). Полевые укрепления берутся штыками в каре, крепости — «колоннами на штыках».

Атаки не должны быть безумными. «На неприятеля начинать атаку всегда со слабой его стороны!» — требовал Суворов. Но — с целью уничтожения главных сил. У поляков сильнейшей была кавалерия. Поэтому «главное правило: неприятельская кавалерия сбита, пехота его пропала». Против польской кавалерии, стоявшей обычно на флангах, следовало использовать сильный кавалерийский фланг (слабый же замкнуть в каре пехоты).

На требования Суворова к регулярной кавалерии историки обращали мало внимания, ошибочно считая ее неким приложением к «царице полей» пехоте. Но генерал-аншеф полагал именно регулярную конницу, которой на полях прошедших войн было не меньше пехоты, все пробивающим тараном. Его требования к конной атаке сомкнутым строем, в одну линию, стремительным карьером, были чрезвычайно высоки.

«Наша кавалерия, — приказывал Суворов, — когда опровергнет неприятельскую и встретит позади ее линию пехоты, без малейшей остановки должна ее прорубить», даже если за ней стоит третья неприятельская линия! «Когда, проколов неприятельскую линию пехоты, повстречались со скачущей на нее неприятельской конницей, то всю ее так же поспешно атаковать и прокалывать! Так делать и с иными линиями».

При атаке русской пехоты на польскую, увидав, что за ней в резерве есть конница, русская кавалерия должна, на всем скаку проскакав через свою пехоту, «сколько успеет в карьере кончить неприятельской пехоты» и «врубиться в неприятельскую конницу». Кавалерия должна «проворно на карьере» прорубать даже густую толпу неприятелей и, не теряя темпа, «построив свою линию», срубать все позади нее.

Такое кажется фантастикой сегодня и казалось сказкой современникам полководца. Он сам в диспозиции ко второму поиску на Туртукай писал, что в 8-рядную колонну русской пехоты ни одна конница врубиться не сможет — лошади не пойдут. Считалось, что кавалерия просто не может пробить плотный пехотный строй, не разбитый артиллерией, даже в 2–3 шеренги, как в каре. При Бородино и Ватерлоо огромная масса тяжелой кавалерии Наполеона так и не сумела прорвать тонкие каре русской гвардии и англичан. У Суворова эскадроны должны были «прокалывать» все!

Генерал-аншеф требовал, чтобы на учениях «кавалерия, приученная к крестной рубке (на обе стороны. — Авт.), проезжала насквозь на саблях другую линию кавалерии, или спешенной, или пехоты, под пальбой этих последних, дабы кони приучены были к огню и дыму, как и к блеску холодного оружия, а седок к стремени и поводьям». Он не шутил, требуя от своей регулярной кавалерии действовать, как всесокрушающий таран.

Кавалерия брала батареи и незамкнутые с тыла полевые укрепления. Только там, где кони действительно не могли пройти, на штурм укреплений шла пехота в штыки. Конница добивала неприятеля, организуя преследование так, чтобы он ни в коем случае не мог отдышаться и построиться вновь, сделав первое его побиение напрасным. Пехота должна была как можно скорее, не теряя строя, следовать за кавалерией, чтобы при необходимости поддержать ее.

Даже иррегулярные казаки, появившись у неприятеля в тылу, могли вызвать у него «большое замешательство». Именно лихой атакой с тыла следовало брать защищенные пушками мосты, плотины, тесные выходы из леса или ущелья. Вообще «всякое дефиле, огражденное пушками», следовало «атаковать в крайности, а лучше обходить и отрезать». Неприятеля, оказавшегося в тылу у русских, следовало не опасаться, а быстро разбить частью резерва или второй линии, сообразно его силам.

Атаковать неприятеля, даже занявшего в малом числе неукрепленную деревню, Суворов приказывал неожиданно, на рассвете или ночью, в идеале предварительно окружив. Впрочем, «сюрприз — нечаянное нападение — …у искусного военачальника бывает днем».

Помимо частых строевых упражнений пехоты и конницы приказ обязывал учиться экономить заряды, чтобы сохранять имевшиеся в подсумке боеприпасы на три дня и в атаке всегда иметь пулю в стволе. Суворов вовсе не запрещал стрелять, как поверхностно толкуют его требования историки. Он требовал целиться и попадать.

«Исправная стрельба в мишень, — гласит отданный в Польше приказ, — великой важности: умножает гибель неприятеля и отвращает в действии лишнюю трату патронам. Здесь коннице лучше стрелять на скаку» — действие, требующее от всадников хорошей тренировки.

«Приказ сей да будет читан всем нижним чинам!» — передал в войска генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин, прекрасный военный, верный помощник Суворова при взятии Измаила и спасении Польши. «Правила на всякое приуготовление и на случай сражения от его сиятельства господина главнокомандующего предписаны. Должно их затвердить всем господам штаб- и обер-офицерам и внушить нижним чинам и рядовым, чтоб каждый знал твердо ему предписанное».

Так, прямо на марше, из разрозненных отрядов, батальонов, эскадронов и полков формировались непобедимые «чудо-богатыри». Они учились на ходу, с примкнутыми штыками и повешенными через плечо подсумками с патронами. «Легко в ученье — тяжело в походе, — гласил приказ, — тяжело в ученье — легко в походе».

От себя Потемкин раскрыл один пункт приказа — о достойном поведении солдат в чужой стране. Суворов писал: «В поражениях сдающимся в плен давать пощаду. Во всех селениях вообще, где неприятель обороняться будет, естественно должно его кончить в домах и строениях. Крайне остерегаться и от малейшего грабежа, который в операциях есть наивреднейший! Иное дело — штурм крепости. Там, по овладении, с разрешения, сколько-то времени законная добыча, подобно тому, что до неприятельского лагеря, по его овладении».

Павел Сергеевич счел, что в стране, где одни встречают русских хлебом-солью, а другие в них стреляют, надо донести до солдат эту мысль яснее.

«Строжайше рекомендую всем господам полковым и батальонным начальникам внушить и толковать нижним чинам и рядовым, — написал он, — чтобы нигде при переходе местечек, деревень и корчем ни малейшего разорения не делать. К продовольствию войск съестное будет взято по учреждению. И если выше сего сказано, чтоб мстительно наказывать военных поляков и вооруженных обывателей, то напротив того, пребывающих спокойно щадить и нимало не обидеть, чтобы не ожесточить сердца народа и притом не заслужить порочного названия грабителей».

К сражению 6 сентября 1794 г. с 16-тысячным корпусом генерала Сераковского Суворов имел уже около 13-ти тысяч солдат, включая обозных и кашеваров. «Сей мятежнический корпус, — отметил Александр Васильевич уважительно, — состоял из лучших их войск, знатной части старых коронной гвардии и иных полков, исправно обученных», при 28 пушках^{151}.

Сераковский умело расположил войска, имея за спиной каменный Крупчицкий монастырь, на флангах — лесистые возвышенности, а перед фронтом — прикрытую пятью батареями топь. Суворов атаковал под шквалом картечи через болото: час длился этот убийственный переход. Но, с полководцем в первых рядах, солдаты прошли сквозь огонь, ударили в штыки, с флангов налетела обошедшая поляков конница.

Тем не менее Сераковский сумел выдержать десятичасовое сражение и спасти часть своего корпуса. Только через два дня, под Брестом, Суворов настиг и в труднейшей местности наголову разбил вызывающего восхищение противника. Сераковский и его товарищ Понятовский, потеряв войско, знамена и 28 пушек, ушли с 4 офицерами и не более 70 здоровыми солдатами. «Помогать раненым полякам!» — приказал Суворов на скаку, спеша догнать и разбить еще не сложившие оружие части повстанцев. «Следующие два дня, — отметил он в рапорте, — пехота и казаки стреляли и кололи несдающихся, скрытых в лесах и топких местах».

Сдавшихся и обещавших «жить в своих домах спокойно» Суворов отпускал. Разбив еще один корпус повстанцев, полководец 6 октября объединил под своим командованием уже 25 тысяч солдат и поспешил спасать Варшаву, не дожидаясь ни пруссаков, ни австрийцев. «К содействиям на пруссаков надежды нет, — писал он командующему в Польше Репнину, — австрийцы малосильны» (Д III. 402).

Суворову предстояло повторить в Польше подвиг штурма Измаила. Польские отряды со всей страны сбегались к столице, намереваясь дать здесь решительный бой. Александр Васильевич получил от Румянцева право командовать войсками в Польше, но официально командующим был назначен Репнин. Приказы Суворова выполнялись плохо, а ему, памятуя недавние подвиги поляков, приходилось еще и тщательно охранять свои тылы.

Тем не менее уже 15 октября он был под Варшавой, разгромив 5020 мятежников при селе Кобылка. Несмотря на помощь из Варшавы, с 5-часового сражения в лесу противник не ушел: «неприятель весь погиб или взят в плен». Русским досталось знамя и 9 пушек. В плен было взято 850 поляков, в том числе 6 штаб и 44 обер-офицера (Д III. 400, 404).

Мощно укрепленное предместье Варшавы Прагу обороняла 26-тысячная армия, «почти все регулярные». С вооруженными обывателями число мятежников достигало 30 тысяч^{152}. На трех линиях укреплений они расположили 104 пушки, в том числе много крупнокалиберных. Суворов, присоединив к своему корпусу под командой Потемкина корпуса Ферзена и старого товарища Дерфельдена, смог собрать при 86 полевых орудиях, как подсчитали историки, 28–30 тысяч солдат, в их числе 12 тысяч кавалерии.

Однако так ли это? Всю польскую кампанию Александр Васильевич действовал чрезвычайно осмотрительно. Прага была укреплена прекрасно, как показала визуальная разведка, проведенная им с генералами и штаб-офицерами 18 октября (при этом 1 человек его свиты был убит и 2 ранены. — Д. III. 402, 403). Вокруг русских войск, стянутых Суворовым к Праге с окрестных воеводств, продолжался мятеж. Жители Варшавы поддерживали бунтовщиков, собранных на восточном берегу Вислы в Праге, только продовольствием, но при малейшей неудаче русских могли умножить их ряды многократно.

Александр Васильевич не указывал в рапортах численность своих войск, но детально перечислил состав 8 колонн, участвовавших в штурме, и их резервов. Это 37 батальонов и 2 полка пехоты: в сумме 41 батальон, в среднем по 850 (штатно 1 тысяча) солдат и офицеров, т.е. уже 34 850 (41 тысяча) бойцов (без учета солдат и сержантов полкового хозяйства). Плюс 70 эскадронов регулярной кавалерии, в среднем 120–150 человек, всего 8400–10 500 клинков. И ровно 2680 казаков. Получается 45 930–48 030 (52 080–54 180) человек, не считая массы волонтеров, приехавших к Суворову из разных мест (даже из Петербурга), и полагая артиллеристов включенными в численный состав полков.

13 эскадронов Кинбурнских и Смоленских драгун (1560–1950 палашей и карабинов), согласно рапорту Суворова, были спешены. К ним следует присоединить 9 эскадронов Переяславских и Елисаветградских конных егерей, успешно сражавшихся и в пешем строю (1080–1350). Значит, Суворов задействовал в решительном штурме Пражских укреплений до 35 (41) тысяч пехоты при поддержке до 3300 спешенных конников с карабинами, не считая кавалерии, которая, согласно диспозиции, должны была ворваться на улицы, когда пехота откроет ей ворота.

Штатная численность строевых бойцов полка (с артиллеристами) превышала 1, 5 тысячи человек, а на практике была меньше. Общее число суворовских солдат могло быть на несколько тысяч человек меньше. Но в документах польской кампании Александр Васильевич не отмечал значительной некомплектности подразделений. Снижать численность его войск с 46–48 тысяч до 30-ти нет оснований. Львиную их долю, штатно 38 тысяч, реально (строевых) около 35 тысяч, он устремил на штурм Праги, обеспечив наступающим не только качественное, но и численное превосходство. «Польша требовала массированного удара», — вспоминал он в 1800 г., незадолго до смерти (П 684. С. 386).

Целую неделю солдаты учились работать со штурмовыми орудиями и лазать по широким, на двоих в ряд, лестницам, «как под Измаилом». Они прикрывали плетнями волчьи ямы, забрасывали ров фашинами, приставляли лестницы к деревьям и т.п. Особую тренировку «стрелять по головам», прикрывая штурмующих от вражеского огня, проходили егеря (Д III. 398). Впрочем, стрельбе в скрытого противника егеря у Суворова учились, согласно цитированному приказу, с самого начала кампании.

В двух диспозициях на штурм, объявленных каждому солдату, Александр Васильевич учел опыт взятия Измаила (Д III. 405, 406). Впереди шли добровольцы-«охотники», с ними рабочие со штурмовыми приспособлениями. С одной стороны колонны двигались саперы с шанцевым инструментом, с другой — меткие стрелки. Вооружены были все: «у рабочих ружья через плечо на погонном ремне». До команды «Ура!» все должны были идти молча, без выстрела. «Подошли ко рву, — ни секунды не медля, бросай в него фашинник, опускайся в него и ставь к валу лестницы! Охотники, стреляй врага по головам! Шибко, скоро, пара за парой лезь! Коротка лестница? — Штык в вал, лезь по нему, другой, третий. Товарищ товарища обороняй! Став на вал, опрокидывай штыком неприятеля — и мгновенно стройся за валом».

Полководец не сомневался в победе. Но хотел во что бы то ни стало спасти от разрушения столицу Польши и избавить от ужасов войны ее жителей. Потому, помимо указаний на победительный штурм, диспозиция требовала «стрельбой не заниматься; без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолеток не трогать!»

В дополнение к главной диспозиции, Александр Васильевич приказал солдатам выучить польские слова: «згода» (мир, сдавайся) и «отручь бронь» (положи оружие). «Которые положат оружие — тех отделить: вольность, паспорта! Которые же нет — …бить, кончать в час!.. Строго напоминаю: операцию вести быстро, удар холодным оружием, догонять, бить… принуждать к сдаче. Дотоле не отдыхать, пока все мятежники взяты не будут».

Войска сбили вражеские пикеты и придвинулись к крепости 22 ноября. В тот же день генералы еще раз обозрели укрепления мятежников, а в ночь были построены три батареи по 16, 22 и 48 орудий. «Батареи были построены только для того, чтобы отвлечь неприятеля от ожидания приступа». На рассвете 23-го все батареи открыли огонь, «на который мятежники отвечали живо, но с весьма малым для нас уроном». Под гром пушек генералы распределили войска по штурмовым колоннам. В 3 часа пополуночи 24 октября они выступили из лагерей. Перед рассветом, в 5 утра, была пущена сигнальная ракета. Штурм начался.

В отличие от штурма Измаила, колонны наносили удар в разное время. Одна выступила гораздо раньше других, чтобы обойти Прагу и атаковать ее с нижнего течения Вислы, через лес и протоку. Четыре колонны ударили сразу, по ракете, а еще две взяли паузу, дожидаясь, когда первые прорвут передовые укрепления и мятежники стянут силы к ним.

Польская оборона была хорошо продумана. Подходы к каждой из трех линий обороны были закрыты волчьими ямами и рвами. Огонь с валов и бастионов многократно перекрывался. Однако замедлить стремительное наступление русских солдат не могло ничто. Вражеские валы были преодолены, батареи одна за другой были захвачены.

Польская кавалерия была готова к контрударам. Но русские принимали ее на штыки, не замедляя наступления. Два эскадрона Киевского конно-егерского полка, «перескакав через ров» (!), добили конницу мятежников. Драгуны спешивались, но основная часть кавалерии пролетела укрепления на полном скаку: резервы пехоты в нескольких местах разрыли валы и засыпали рвы. По открытой дороге в город вошла артиллерия.

Суворов ставил задачу первым делом прорваться через набитую мятежниками Прагу и захватить мост через Вислу, чтобы бой не перекинулся в Варшаву. Перед штурмом он был болен от опасений за город. Напрасно! Русские солдаты всего за три часа прошли сквозь огонь и неодолимые преграды, взяли мост, разоружили мятежников и спасли столицу Польши.

Спасти удалось и немалую часть засевших в Праге мятежников. Из всего их сонма убито было около 12 тысяч, 10 тысяч попало в плен, 2 тысячи конных ускакали врассыпную, остальные разбежались по домам. Русские потеряли до 300 человек убитыми и до 500 ранеными. Уже к 27 октября Суворов пленных рассортировал. 3 генерала, до 500 штаб- и обер-офицеров и до 4 тысяч регулярных рядовых он отправил к Румянцеву в Киев, вместе со 101 трофейной пушкой. Более 6 тысяч ополченцев и вооруженных обывателей отпустил по домам, равно как 313 освобожденных им пруссаков и 63 австрийца (Д III. 408а, 414).

Равный доблестью величайшим в истории полководцам, Суворов всех превзошел милосердием. Варшавскому магистрату он предложил не капитулировать, а «дружески условиться» о мире — и полностью отказался от контрибуции. «Обыватели в их особах и имениях ничем повреждены и оскорблены не будут!» — твердо обещал Александр Васильевич. Всем польским воинам была дарована свобода с сохранением у офицеров оружия.

Магистрат, просивший русских скорее вступить в город, от имени горожан поднес Суворову табакерку с лаврами из бриллиантов и надписью: «Варшава своему избавителю». «На самом берегу, при переходе моста, — рапортовал Суворов Румянцеву, — магистрат и все мещанство, выйдя навстречу победителям с хлебом и солью, поднесли городские ключи. Берег, улицы, площади — все были усыпаны народом, повсюду кричали: “Виват Екатерина!”» Магистрат вернул Суворову до 1400 томившихся в польском плену русских, военных и чиновников. Восставшие возвращались в столицу «целыми бригадами, батальонами, эскадронами и ротами, слагая оружие»^{153}.

Суворов с огромным облегчением подчеркивал, что операция завершилась «без кровопролития». Вся его кампания, из которой он исключал 29 дней ожидания войск и приказов в Бресте, длилась 44 дня (Д III. 425).

«Виват, великая Екатерина! — рапортовал Суворов Румянцеву 8 ноября 1794 г. — Все кончено, сиятельнейший граф! Польша обезоружена» (Д III. 427).

13 ноября он представил Румянцеву «Окончательный журнал» действий по разоружению Польши. «Огромное ополчение польских войск и всего народа возмутившегося силы низложены до конца, — гордо писал Суворов. — Сия дерзновенная рать, противоборствовавшая целое лето с шумом важности, ныне победоносными ее императорского величества войсками, мне вверенными, разрушена, обезоружена, обращена в ничто. Блистательное взятие Праги и истребление тут при штурме и на баталии знатнейших мятежников армии потрясло до основания все их силы. Покорение Варшавы привело их в состояние невозможности противиться победителям. Неутомимая погоня вслед за ними отправленных войск довершила последнее их уничтожение!»

После взятия Варшавы в Польше оставалось 30 тысяч мятежников. 4 ноября их было уже 20 тысяч. А через 10 дней энергичными действиями суворовских войск все они были «развеяны» или сложили оружие перед победителями. Солдаты и офицеры были сразу отпущены по домам. Военачальники, давшие обещание не воевать против России, могли остаться в Польше или получить паспорта на выезд за границу.

«Так кампания кончена! — рапортовал Суворов. — Везде спокойно, войск польских больше не существует, только его величеству королю оставлено гвардии 600 пехоты и 400 кавалерии. Сверх того в Варшаве 300 полицейских солдат» (Д III. 431).

Полководец с января по октябрь 1795 г. управлял Польшей, не допуская ущемления достоинства страны и народа (Д III. 429–513). Со всеми поляками он велел «поступать весьма ласково и дружелюбно» (Д III. 419, ср. 415, 418). Царский двор был обозлен кротостью и бескорыстием Суворова, но вынужден хоть на время спрятать ядовитые жала. «Ура! Фельдмаршал Суворов! — поздравила Александра Васильевича императрица. — Вы знаете, что я без очереди не произвожу в чины. Не могу обидеть старшего; но вы сами произвели себя фельдмаршалом!»[91]

Суворов был счастлив, обойдя в чинах многих соперников. На грудь ему летели ордена разных государств. Слава полководца была неоспорима по всей Европе. Но фельдмаршал не обольщался прочностью своего положения. Он помнил, как после взятия Измаила был осыпан милостями — и отправлен на годы на строительство укреплений, имея одну, зато драгоценнейшую награду — саблю турецкого главнокомандующего, подаренную ему солдатами.

«У меня семь ран, — говорил Суворов, — две получены на войне и пять — при дворе». В другом тексте, относящемся к более позднему времени, его слова звучат иначе: «Я был ранен десять раз: пять раз на войне и пять при дворе. Все последние раны — смертельные».

Содержание руководителей восстания в заключении полководец воспринял как личное бесчестье: «Изрядно, что хорошо они содержатся, но мой пароль тем не содержан, в нем — забытие прежнего, и они вольны. Стыдно России так их бояться, ниже остерегаться. Польша обезоружена. Пора им домой… Мне совестно» (П 513).

Раздел Польши 24 октября 1795 г., через неделю после отзыва оттуда Суворова, уничтожение ее государственности зачеркнули добродеяния полководца полякам. Польша была поделена между Австрией и Пруссией, а белорусские и украинские земли отошли к России. Литву поделили Россия и Пруссия.

Ненависть поляков несправедливо обрушилась на Суворова. Генерал Ян Домбровский, Александром Васильевичем «уволенный с паспортом в поместье в Саксонию», в 1797 г. создал под началом генерала Бонапарта два польских легиона в Италии. Легионы служили французам разменной монетой: то распускались, то призывались вновь как пушечное мясо (а в конце концов были отправлены воевать с неграми и вымерли от болезней на о. Сан-Доминго). Столкнувшись с ними — и разгромив — в Итальянском походе, Суворов был огорчен несправедливым к себе отношением и тем, что офицеры нарушили слово не воевать против России.

На окраине Новгородской губернии среди Боровицких лесов лежит сельцо Кончанское. Здесь по воле императора Павла I должен кончить свои дни дряхлый старик, отставной фельдмаршал Суворов. Болит его израненное тело, отнимается левый бок. На одну ногу натягивает он сапог, на другую, распухшую от старой раны, надевает домашнюю туфлю. В будни ходит по селу в одном белье, разве в церковь накинет простой камзол, а по воскресеньям — солдатскую егерскую куртку и каску.

Носить фельдмаршальский мундир старику запрещено^{154}. На большие праздники ходит он в храм молиться в мундире со споротым золотым шитьем. Но при орденах! И на клиросе поет — басом! Во все глаза смотрят деревенские мальчишки: сверкает их барин каменьем драгоценным, как солнышко… А ведь не похож на грозного полководца, да и живет не по-барски. Встает за два часа до рассвета, обливается холодной водой, целый день трудится. Владения обустраивает, деревенских судит-мирит, читает, пишет. Отдыхает с крестьянами на завалинке, слушает сельские новости, а то с детишками играет.

Чудно деревенским: чем такой добрый барин самого царя допек? А допек, видать, знатно: сослан — раз, вокруг села пристав из Петербурга шныряет — два, в гости к соседям не пускают — три. Кто приедет в Кончанское — тотчас хватают и куда-то волокут!

В одиночестве живет Суворов, только ординарец Прохор при нем. Боевых офицеров, что демонстративно вышли в отставку с фельдмаршалом, император в крепость упек. С любимой дочерью Наташей и внучонком Александром едва дали время проститься. Сына Аркадия старик уже благословил послужить Отечеству. Отставных солдат-ветеранов отпустил от греха. Один против императора стоит — ив победе своей уверен. Ведь не раз уже бывал в опале: «Не разумея изгибов лести и искательств… часто негоден».

Суворов живет спокойно, зато в Петербурге император Павел места себе не находит. Все перечитывает отчеты надзирателей за Суворовым да письма его перехваченные, выдумывает разные досаждения… Где там! Суворов ничего на земле не боится — ему за державу обидно. Как начал Павел I русскую армию на прусский лад ломать — так и нашла коса на камень. Говорят, император изволил выразиться, что «солдат есть механизм, артикулом предусмотренный», как в прусской армии.

«Русские прусских всегда бивали, чего ж тут перенять?!» — сказал Суворов. Император велел переодеть суворовских «чудо-богатырей» в кургузую немецкую форму с кукольными париками и прочей «дрянью». А давно ли — да и с каким боем — Потемкин и Суворов заставили русскую армию от всей этой мишуры отказаться, сделав ставку на удобство униформы и ее полезность для здоровья солдат. «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, а я не немец — природный русак!» — отказался фельдмаршал переделывать екатерининских орлов в прусских куриц.

Идея Павла I навести в армии порядок, установить строгие правила и субординацию была не плоха. В армии творилось множество безобразий, гвардия вообще перестала быть армией, пустившись в полнейшее своеволие. Плохо было то, что император исходил в благих намерениях из дурных посылок и оснований, опыт его не соответствовал достижениям русской армии, советники были из рук вон плохи. А характер Павел имел чрезвычайно крутой, не склонный к компромиссам. Суворов еще при жизни императрицы охарактеризовал его в рифму: «Prince adorable, despote implacable» — «Принц восхитительный, деспот неумолимый»^{155}.

Устав гатчинских войск, которыми при жизни матери играл Павел I, был подражанием прусскому. Руководством в обучении служил «Опыт воинского искусства» — плохой перевод «Тактики или дисциплины по новым прусским правилам», изданной в Пруссии еще в 1760 г. «Этот опыт найден в углу развалин древнего замка, на пергаменте, изъеденном мышами, — отозвался Суворов о книжке, в которую Павел I верил, как в Святое Писание, — свидетельствован Штенвером, Линдером (прусскими советниками Павла. — Авт.) и переведен на немо-российский язык» (Д III. 595). Как многозначно сказано!

Возражать помазаннику Божьему, осмеивать его, — как же это стало возможным для Суворова, искренне любившего монархию? Но иначе он не мог. Больше некому было постоять за честь армии.

6 ноября 1796 г., когда Александр Васильевич, после недолгого пребывания в Петербурге, вновь командовал войсками в Новороссии, скончалась Екатерина Великая, и новый император вступил на престол. При чтении письма об этом из Петербурга Румянцева хватил удар, от которого фельдмаршал уже не оправился. «Ваше сиятельство потеряли отца, а отечество — героя, — написал Суворов сыну своего учителя. — Я же, равно вам, в нем отца теряю»^{156}. В армии осталась одна живая легенда — Суворов.

В середине ноября он перебрался из своей ставки в Тульчине в село Тимановку, но продолжал учить войска в поле и на специально построенных укреплениях так, будто поход на разбиение французов был делом решенным. Императрица договорилась удалить революционную заразу с тела Европы совместно с Австрией и Англией. Кандидатура Суворова на пост командующего 60-тысячной русской армией была утверждена; роспись его полков составлена. Но… Павел I отказался от этого союза, и приготовления Александра Васильевича остались втуне.

Уже 29 ноября Военная коллегия предписала немедля ввести в действие спешно изданные ею уставы «о полевой пехотной службе» и «полевой кавалерийской службе». Распорядился об этом Николай Иванович Салтыков, воспитатель Павла I, которого новый монарх мгновенно произвел в фельдмаршалы (мы помним, как нелегко достался этот чин Суворову!) и назначил президентом Военной коллегии. Уставы, родившиеся из прилежного чтения старых немецких книг и практики гатчинских вахтпарадов, возмутили Суворова до глубины души.

Они были переполнены глупостями. Например, у унтер-офицеров отняли ружья: теперь они должны были красиво салютовать алебардами. В полку стало на 100 штыков меньше — а ведь у Суворова и офицеры шли в атаку с ружьями. Уставы не оставляли места для инициативы. Их составители старались регламентировать все, что способно было изобрести прусское воображение. Одна глава была посвящена тому, как генералам обедать в поле. Суворову как фельдмаршалу непременно полагалось «иметь стол на 10 кувертов (столовых наборов на человека. — Авт.) без десерта, да другой для офицеров на 6 кувертов». Другая глава предписывала, как начальствующим лицам передвигаться в походе. Суворова обязывали иметь «карету цугом, две фуры, четыре повозки; число же верховых и вьючных лошадей не ограничивается», — гласил пехотный устав. Судя по нему, Александр Васильевич всю его жизнь ходил в походы как младший офицер: «субалтерн-офицерам не иметь повозок, но по вьючной и верховой лошади»^{157}.

Благоглупости начальства сами по себе никогда не страшили армию. Она всегда умела обращать их в свою пользу или спускать на тормозах. Но уставы били по главным достижениям Суворова, сделавшим его солдата непобедимым. Они уничтожали гибкость командования применительно к обстановке. Их составители предписывали только линейное построение в три шеренги, не ведая ни о каре, ни о колоннах, ни о рассыпном строе егерей. Устав был ориентирован лишь на стрельбу, без действия штыком. Причем стрельбу не только «наступательную», но и… «отступную».

Большим массам пехоты держать этот строй было нелегко даже на плацу, поэтому устав снизил число шагов в минуту до 75, а размер шага — до аршина, вместо суворовского аршина и полутора аршин. «Шаг мой уменьшен в три четверти, — констатировал полководец, — и так (в наступлении) на неприятеля вместо сорока — тридцать верст».

Уставы и масса указов Павла I были пронизаны крайним недоверием к командирам всех уровней. В первые же дни царствования он уничтожил Генеральный штаб и власть главнокомандующих армиями, за ними — генералов, полковников, майоров и даже капитанов. Даже разрешить капитану брак или перевести прапорщика в другую роту можно было лишь указом императора (точнее, его секретарей). Великой российской армией Павел собирался управлять из кабинета, как своим Гатчинским отрядом. Суворов, имевший при «матушке-императрице» полную военную, хозяйственную и кадровую власть, в т.ч. право производства в чины до полковника, с лишением его всех прав смириться не мог.

Дивизии были упразднены, их генералов заменяли безответственные за организацию войск инспекторы (любого чина). Особенно сильные удары император нанес по полковникам и полкам. У генералов он отменил «дежурства» — штабы, у полковников — канцелярии, особенно необходимые для четкого управления в военное время. Император полагал, что там люди укрываются от службы! И при этом требовал ежемесячных отчетов по всем мелочам армейского и полкового хозяйства…

Овеянные славой названия полков отменялись. Теперь их (а также батальоны, эскадроны и роты) следовало именовать по фамилиям шефов и командиров. В прусской армии, где шефы полков не менялись по 20–30 лет, это проходило. У нас же Томский мушкетерский полк за 30 месяцев сменил 6 шефов, а Муромский за месяц — 5 шефов… При этом возможности шефа были ограничены по сравнению со старым командиром полка, а права подчиненного ему полковника превратились почти в ничто.

Павел I в каждой инициативе подчиненных, начиная с фельдмаршалов, видел только злоупотребление. Даже начальник его военно-походной канцелярии граф Ростопчин был наделен (в 1797 г.) одним правом: докладывать государю и передавать его повеления. Но меньше всего император доверял солдатам. Строй полка по новому уставу должны были обрамлять две отдельные от батальонов карательные флигель-роты, придуманные пруссаками, чтобы хоть как-то направлять в бою сброд своих нанятых или насильно завербованных солдат. Русских солдат, прежде пользовавшихся относительной свободой на постое, предписывалось загнать под охрану в казармы.

Воинов уставы и указы императора превращали в игрушечных солдатиков, обязанных лишь механически маршировать и палить в белый свет по команде. Павел I выступил против единообразного «мужицкого» обмундирования, в котором побеждала армия его матери. В войска вернулись косы и смазанные жиром, напудренные парики. Штаны и гетры делались узенькими, чтобы туго обтягивать ноги. Каждый полк должен был теперь иметь свои цвета формы, часто самых замысловатых оттенков и сочетаний.

Большинство «нововведений» Павла в Западной Европе и России давно проходили; они даже в Пруссии были позавчерашним днем. Неудивительно, что самый передовой военный мыслитель и полководец XVIII в. принял их как прямое оскорбление своего и всей армии достоинства. Именно в это время Суворов закончил свою «Науку побеждать» — разговор с солдатами во время учений, содержащих краткий свод необходимейших правил, которые полководец создавал и проверял на практике много лет.

«Науку побеждать» Суворов продумывал всю свою военную жизнь, но в виде единого наставления каждому солдату написал, как считают историки, в 1796 г. в Тульчине. В этом маленьком городке на берегу Южного Буга располагалась штаб-квартира командующего Юго-Западной армией фельдмаршала Суворова. Спокойная жизнь, комфортабельное квартирование в замке графини Потоцкой на этот раз, кажется, не раздражали Александра Васильевича. Отстраняясь мысленно от мелочной опеки и придирок императора, он наслаждался возможностью основательно обучать войска и писать книгу с тактико-строевым «Учением разводным» для командиров и «Разговором» с солдатами.

В тот век война была увлекательной игрой знати, когда генералы с упоением строили «системы» и выписывали тома об «эволюциях», исполняемых безмозглыми механизмами армий. Суворов увидал простого солдата и сказал: вот источник победы! Великий полководец повторил древнюю истину. Однако суворовские «чудо-богатыри» превзошли подвиги древних. Даром ли Александр Васильевич всегда отдавал им лавры своих побед?!

В Европе до появления французской революционной армии, сломавшей старую тактику и стратегию полководцев-шахматистов, воевали замуштрованные до потери самосознания и наряженные как игрушки «зольдатики». В крепостной России Суворов предпочел прослыть чудаком, чтобы открыто сказать: солдат — личность! Какова сила личности, самосознания, разума и веры солдата — такова мощь армии.

Количество, хитрости организации и расстановки войск, даже их вооружение — не столь важны по сравнению с главным. Нравственное чувство сильнее стихий и неприятельских полчищ. Среди старых и новых, простых и сложных военных систем есть только одна подлинная: «Наука побеждать»! Даже в определении цели военных действий Суворову трудно было найти понимание у современников. Вместо увлекательной игры по занятию крепостей и прочих «стратегических пунктов и линий» он требовал незамедлительно уничтожать неприятельскую армию, лишая противника способности к сопротивлению и связывая ему руки искренним милосердием.

Можно ли было говорить о пробуждении и развитии личности согнанных в российскую армию крепостных?! При каждом случае, получая под командование то один полк, то другой, то дивизию, то корпус, то армию, Суворов лично и через прошедших его школу офицеров десятилетиями создавал нового русского солдата. Его система никогда не была официально признана. Но «Наука побеждать» ходила в списках или заучивалась командирами наизусть, для постоянного повторения солдатам.

Каждый раз, когда Суворов получал под команду новые войска, ему нужно было успеть научить солдата главному — «в чем ему для побеждения неприятеля необходимая нужда». При этом требовалось учить «без жестокости и торопливости, с подробным растолкованием всех частей особо и показанием одного за другим». Было необходимо, чтобы солдаты свое дело «и без изнурения подробно изучать могли, так, чтоб оное упражнение вообще всем забавою служило». Наконец, «солдат любит учение лишь коротко и с толком». Потому говорить с солдатами надо было их языком. Это и сделал Суворов. Послушаем его. И после того, что мы уже прочли о развитии мысли военачальника, поймем всю глубину его слов.

Разговор с солдатами их языком.

Атака. Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять. Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко. Пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Пуля — дура, а штык — молодец!…

Береги пулю в дуле! Трое наскочат — первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун!

В атаке не задерживай!…

Мы стреляем прицельно. У нас пропадает тридцатая пуля, а в полевой и полковой артиллерии разве меньше десятого заряда.

Фитиль на картечь — бросься на картечь: летит сверх головы. Пушки твои, люди твои, вали на месте, гони, коли! Остальным давай пощаду. Грех напрасно убивать, они такие же люди.

Умирай за дом Богородицы, за Матушку, за Пресветлейший дом! — Церковь Бога молит. Кто остался жив — тому честь и слава!…

Обывателя не обижай: он нас кормит и поит. Солдат не разбойник…

В баталии полевой три атаки:

(1) В крыло, которое слабее. Крепкое крыло закрыто лесом? — Это немудрено, солдат проберется и болотом! Тяжело через реку — без моста не перебежишь. Шанцы всякие перескочишь.

(2) Атака в средину невыгодна, разве конница хорошо рубить будет, а иначе самих сожмут.

(3) Атака в тыл очень хороша, только для небольшого корпуса, а армией заходить тяжело.

Баталия в поле: линией против регулярных, каре против басурман… Есть безбожные, ветреные, сумасбродные французишки. Они воюют на немцев и иных колоннами. Если бы нам случилось против них — то надобно их бить колоннами же!

Помни: отрезывать! Тут сподручнее коннице. В Праге отрезала пехота, да тут были тройные и большие окопы и целая крепость — для того атаковали колоннами.

Штурм или валовой приступ. Ломи через засеку, бросай плетни через волчьи ямы! Быстро беги! Прыгай через палисады, бросай фашины, спускайся в ров, ставь лестницы!

Стрелки, очищай колонны, стреляй по головам! Колонны, лети через стены на вал, скалывай! На валу вытягивай линию! Караул к пороховым погребам! Отворяй ворота коннице!

Неприятель бежит в город — его пушки обороти по нему. Стреляй сильно в улицы, бомбардируй живо! Недосуг за этим ходить. Приказ — спускайся в город, режь неприятеля на улицах! Конница, руби! В дома не ходи. Бей на площадях. Штурмуй, где неприятель засел. Занимай площадь, ставь главный караул. Расставляй вмиг пикеты к воротам, погребам, магазинам!

Неприятель сдался? — Пощада!…

Три воинские искусства. Первое — глазомер, как в лагерь стать, как идти, где атаковать, гнать и бить. Второе — быстрота… Неприятель нас не чает, считает нас за сто верст… Вдруг мы на него как снег на голову! Закружится у него голова! Атакуй, с чем пришел, чем Бог послал! Конница, начинай! Руби, коли, гони, отрезывай, не упускай! Ура! Чудеса творят братцы!…

Третье — натиск. Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет. В пальбе много людей гибнет: у неприятеля те же руки. Да русского штыка не знает!

Вытяни линию — тотчас атакуй холодным ружьем! Недосуг вытягивать линию — выдвижение из закрытого или тесного места — коли, пехота, в штыки!… Обыкновенно конница врубается прежде, пехота за ней бежит. Только везде строй!… В окончательной победе: конница, руби, гони! Конница займется — пехота не отстанет. В двух шеренгах сила, в трех — полторы силы: передняя рвет, вторая валит, третья довершает!…

Солдат дорог. Береги здоровье! Чисти желудок, коли засорился. Голод — лучшее лекарство. Кто не бережет людей — офицеру арест, унтер-офицеру и ефрейтору палочки; да и самому палочки, кто себя не бережет!… В горячке ничего не ешь, хоть до двенадцати дней. А пей солдатский квас: то и лекарство. А в лихорадке не пей, не ешь. Штраф — за что себя не берег?!

Богадельни: первый день мягкая постель, второй день французская похлебка, третий день ее братец гроб к себе тащит. Один умирает, а десять товарищей хлебают его смертный дых… Хоть без лазарета и вовсе быть нельзя. Тут не надобно жалеть денег на лекарства, коли есть где купить сверх своих, и на прочие выгоды без прихотей.

Да все это неважно! Мы умеем себя беречь. Где умирает от ста один человек, а у нас и от пятисот в месяц меньше умирает. Здоровому — воздух, еда, питье. Больному же — воздух, питье!

Богатыри! Неприятель от нас дрожит.

Да есть неприятель больше и богадельни: проклятая немогузнайка, намека, загадка, лживка, лукавка, краснословка, краткомолвка, двуличка, вежливка, бестолковка, кличка… От немогузнайки много, много беды! За немогузнайку офицеру арест…

Солдату надлежит быть здоровым, храбрым, твердым, решительным, правдивым, благочестивым. Молись Богу! От него победа. Чудо-богатыри! Бог нас водит, он нам генерал!

Ученье свет, неученье тьма. Дело мастера боится. И крестьянин — не умеет сохой владеть — хлеб не родится. За ученого трех неученых дают. Нам мало трех, давай нам шесть! Давай нам десять на одного! Всех побьем, повалим, в полон возьмем!…

Вот, братцы, воинское обучение! Господа офицеры! Какой восторг!

По окончании этого разговора фельдмаршал сам командует: К паролю!… На караул!… Потом громогласно говорит:

Субординация — послушание. Экзерциция — обучение. Дисциплина. Ордер воинский — порядок воинский. Чистота. Здоровье. Опрятность. Бодрость. Смелость. Храбрость. Победа!

Слава, слава, слава!

Этого победительного восторга, этого торжества духа Павел I просто не способен был понять. «Поздравляю с Новым годом и зову приехать к Москве к коронации, если тебе можно, — писал император Суворову 15 декабря 1796 г. — Прощай, не забывай старых друзей. Павел». И небрежная приписка: «Приведи своих в мой порядок пожалуй» (Д III. 575). Иными словами — откажись от дела всей жизни, забудь свою «Науку побеждать». Полагая, что фельдмаршал все беспрекословно выполнит, Павел 17 декабря распорядился назначить его шефом Суздальского полка. Но 20-го действие этого указа остановил (Д III. 576, 577). События развивались стремительно.

29-го Суворов доложил, что будет проводить переформирование своих полков по новым Павловским штатам. И в тот же день написал душераздирающее письмо своему другу Хвостову о неприятии Павловских реформ. «Обширность России, далеко от зрения государя, того дозволить не может», и позорно, и опасно… Французы взяли лучшее от нас, мы теряем, они бьют немцев, от скуки будут бить русских, как немцев! Я далеко зашел, но подозрение — мать премудрости» (Д III. 580, 581). Суворов сразу увидал в Павловских реформах Аустерлиц и пожар Москвы 1812 г….

По поводу кавалерийского устава он 30 декабря написал, что по нему гусары «эскадронную службу забудут. О казаках ничего не сказано: слышно, что они пойдут на Дон и пр., их службу забудут; уподобятся крестьянам» (Д III. 583). 2 января — «буря мыслей»: потеря Украины, захват Лифляндии Пруссией, «претензия шведов» на Прибалтику, реванш Турции. Русские войска уходят вглубь страны. У князя Волконского было 60 тысяч, остался полк. «Солдаты, сколько не веселю, унылы». Фельдмаршалов без заслуг полно (Павел I пожаловал этим чином сразу семерых!). Власти у Суворова как у подполковника. «Со дня на день умираю» (Д III. 583).

Предчувствия Суворова были верны. Именно 2 января император отчитал Суворова за самовольную посылку в Петербург адъютанта и приказал ему распустить штаб (Д III. 584). 3 января, еще не получив этого рескрипта, Суворов иронически пишет о прусских порядках: «можно подумать, этим победит заяц Александра Македонского!… Русские прусских всегда бивали, что же тут перенять?» (Д III. 585). 5 января, когда император вновь звал полководца в Москву, Суворов написал: «Москва мне гроб. Все здесь мои приятели без пристрастия судят, что лучший ныне случай мне отойти от службы». На следующий день добавил, что новые порядки принял бы только на прусской службе, но служить может только России (Д III. 586–587, 607).

10 января: «Я генерал генералов. Только не в общем генералитете. Я не пожалован (в фельдмаршалы) при пароле (т.е. на разводе караулов, по царской прихоти). Мою тактику прусские перенимают, а старую протухлую оставляют». Вводить в русской армии тактику битых французами пруссаков — значит идти против Отечества, «Боже избавь!» (Д III. 589).

11 января Суворов пишет мысленную речь к императору: «Сколь же строго, государь, ты меня наказал за мою 55-летнюю службу!» Перечислив права, отнятые у главнокомандующего Павлом I, добавил: «оставил ты мне, государь, только власть высочайшего указа за 1762 год», т.е. право покинуть службу. А что еще делать при такой форме и порядках? «Нет вшивее пруссаков: в караульном помещении и возле будки без заразы не пройдешь, а головной их убор вонью своей вам подарит обморок. Мы от гадости были чисты. А первая докука ныне солдат — штиблеты, гной ногам. Карейные казармы, где ночью запираться будут — тюрьма. В слезах: мы немцы!» (Д III. 590).

В тот же день Суворов подал прошение о годовом отпуске в имение, сославшись на раны и увечья. На следующий день уточнил, что ушел бы, даже если бы царь сохранил его права: «не русские преобразования!» 19 января Павел I, уже пославший Суворову несколько выговоров (как посмел отпустить офицера в Москву и т.п.), в прошении об отпуске отказал. А 14 февраля сообщил Суворову через Ростопчина, что фельдмаршал 6 февраля от службы отставлен — по его (не найденному) прошению от 3 февраля. Однако письмо Ростопчина, видимо, доставлено адресату не было. 3 марта Суворов с группой преданных ему офицеров уехал в свое имение Кобрин «в ожидании увольнения… которое по слуху уже и воспоследовало» (Д III. 591, 594, 601, 613).

Император счел это опасным своеволием. Суворов был арестован и под конвоем доставлен в его новгородское имение, под гласный, т.е. открытый, надзор. Ему не позволили даже взять с собой наградную шпагу и бант с бриллиантами от Екатерины П. Его офицеры были заточены в Киевской крепости. Павел I арестовал Кобринское имение и приказывал задним числом взыскивать на Суворове разные суммы — хоть с Польской кампании. Попала бомба в ходе сражения в Крупчицкий монастырь — пусть платит командующий. Негодяи, решившие требовать денег на Суворове, находились. Но лишь третий назначенный Павлом дворянин согласился за полководцем следить. Двое — один даже не военный — отказали самому императору!

Вся Россия следила за этим поединком. Кто еще мог «отнестись» к самодержцу с прошением об отставке: «так как войны нет и мне делать нечего!» Павел видел идеал полководца в короле Фридрихе Великом. Да «государь лучше Штейнвера (своего прусского учителя) не видел, — заметил Александр Васильевич. — Я лучше прусского покойного великого короля. Я, милостью Божьей, баталии не проигрывал» (Д III. 593). Летом 1797 г. Суворову было запрещено общаться с соседями. «Я тот же, дух не потерял», — написал он другу (П 571).

В том же году Державин, получив от князя Голицына упрек, что он пишет оды только баловням судьбы, пустил по рукам «Оду на возвращение графа Зубова из Персии». Воздав должное генералу, которому Павел I не дал завершить славный поход, уволил в отставку и отдал под надзор в его имении, Гаврила Романович выразил восхищение россиян Суворовым:

Заставить Суворова признать нововведения стало для Павла I не просто желанием — форменным наваждением. Каждый шаг его и его подручных сопровождался отзывами офицеров и солдат сквозь зубы, что Суворов делал не так! Не выдержав, император предложил мировую и пригласил старика в Петербург. Ждал нетерпеливо: сославшись на «дряхлость», Александр Васильевич ехал не торопясь, проселочными дорогами. Но вот крестьянские лошадки доставили старика в столицу — и вскоре над Павлом I хохотала вся держава!

Выходкам Суворова не было числа. На параде, где войска маршировали, будто заводные игрушки, полководец прочел молитву «Да будет воля твоя» и убежал с криком: «Не могу, брюхо болит!» Новая форма на нем не держалась, привешенная на заду шпага не выпускала его из кареты. Павловского генерала старик вопрошал: «Трудно ли сражаться на паркете»? Намеки императора о возвращении на службу не изволил понимать: так и уехал, испросив разрешения вернуться в деревню.

Оттуда направил Павлу I просьбу отпустить в монастырь, «где я намерен окончить краткие дни в службе Богу». «Пусть меня сделают главнокомандующим, дадут мне прежний мой штаб, развяжут мне руки… Тогда, пожалуй, пойду на службу. А нет — лучше назад в деревню. Пойду в монахи» (П 576, комм. с. 696–697).

Уход в монастырь был естественным завершением земного пути великого полководца. Он создал и утвердил свою военную систему, уже все доказал. Проведя год в тишине деревенской ссылки, изнемогающий от болезней и ран богобоязненный старик имел полное право думать только о своей душе. Но в Европе с 1792 г. бушевал его страшный враг — война. Революционная Франция, отразив наступление армий монархических государств, начала кровавый поход по континенту, навязывая либеральные ценности и грабительский режим террором.

Суворов понимал, что никто, кроме него, не сможет остановить французов, совершивших, вслед за ним, революцию в военном деле на Западе. Выбора между личным спасением и долгом человеколюбия для старика не было. Противоречия с императором Павлом — идеалистом, представлявшим себе армию как совершенно особое, высшее сообщество, — были не так глубоки, чтобы они с фельдмаршалом не смогли понять друг друга. Это в глубине души чувствовал и Павел. Он не мог сам пойти на попятную. Но когда австрийцы взмолились, чтобы им в помощь прислали Суворова, обрадовался: «Вот каковы русские — везде пригождаются!»

«Граф Александр Васильевич! — воззвал император 4 февраля 1799 г. — Теперь нам не время рассчитываться, виноватого Бог простит. Римский император требует Вас в начальники своей армии и вручает Вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на это согласиться, а Ваше спасти их. Поспешайте приездом сюда и не отнимайте у славы Вашей времени, а у меня удовольствия Вас видеть». В другом рескрипте от того же числа император, ссылаясь на «настоятельное желание Венского двора», поручал Суворову командование всеми союзными войсками в Италии, упомянув, что туда идут два русских корпуса (Д IV. 1).

Суворов получил рескрипты с флигель-адъютантом 6 февраля. На сей раз он не медлил. «Тотчас упаду к стопам Вашего императорского величества!» — гласил ответ Павлу I. «Час собираться, другой — отправляться, — гласил первый приказ его победоносного похода в Италию. — Поездка четырьмя товарищами, я в повозке, а они в санях. Лошадей надобно 18, а не 24. Взять в дорогу денег 250 рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтоб такую сумму поверил (т.е. дал взаймы), потому что я еду не на шутку; я тут служил за дьячка и пел басом, а теперь буду петь Марсом!» (П 591 и с. 703).

Судя по письмам, Суворов был практически разорен исками к его имуществу, которым потворствовал император. Он с огромным трудом наскребал денег, ведь предстоял дальний путь, и не только ему. Фельдмаршал со всей страны собрал в поход старых товарищей-офицеров. В зеленом, расшитом по швам бриллиантами мундире при всех орденах он устремился в Петербург и дальше на Запад, к русским корпусам и армиям союзников, чтобы не только остановить, но совершенно разбить французов и покончить с европейским многолетним кровопролитием…

«Веди войну по-своему, как умеешь!» — сказал фельдмаршалу император Павел I, 13 февраля дав в качестве высшей милости не полную власть главнокомандующего, а лишь право обращаться за подкреплениями лично к нему (Д IV. 2). В будущем это неизбежно означало конфликт и опалу, ведь воевать, оглядываясь на Петербург, Суворов не мог. Общение полководца с российским, а затем еще и с австрийским императором было трудным. Для победы ему нужна была полная власть. Но в рескрипте от 13 февраля говорилось, что Суворов будет «предводительствовать войсками под началом эрцгерцога Иосифа», видимо, российскими. Выезжая из Петербурга в Вену 17 февраля, Суворов писал, что назначен командовать именно ими, хотя рескрипт Павла I о подчинении ему русских войск в Италии появился только 1 марта (Д IV. 3–5). Вопрос о назначении главнокомандующим всеми союзными войсками в Италии предстояло решать в Вене. А ведь требование «полную власть командующему» было выдвинуто Суворовым еще в Кончанской ссылке! Он рискнул согласиться — ив итоге победил.

В своем двухлетнем заточении Суворов неустанно следил за событиями мировой политики, которые определялись силой французского оружия. Поразительно, с какой ясностью видел он движения армий и флотов, тайные интриги кабинетов, предрекал судьбы государств и полководцев. Особенно тщательно, с картами и планами в руках, изучал он победные походы рожденных Французской революцией генералов с их новой армией, стратегией и тактикой. Изучал до тех пор, пока не стал точно предугадывать решения французов, которые повторили многие его открытия, но не постигли глубинного смысла войны, а потому неизбежно должны быть битыми.

И перед Суворовым встал вопрос: какой ценой?! Мы с вами знаем эту цену, как она сложилась в реальной истории: 15 лет жесточайших войн, покоренный Мадрид, Вена и Берлин, сожженная Москва, беспощадные «битвы народов», зверства регулярных войск и партизан, миллионы трупов. Суворов, как хирург, предпочитал действовать скальпелем, а не топором. Грядущих бедствий можно было избежать, вылечив в теле Европы одну точку — Париж, где с 1795 г. душила революцию продажная Директория. Именно там был руководящий центр прежде освободительных, а теперь грабительских армий, устрашавших монархическую Европу.

5 сентября 1798 г., за полгода до освобождения из ссылки, Суворов принял в Кончанском генерал-майора Прево де Люмиана. Этот выходец из Южной Франции, прозванный Суворовым Иваном Ивановичем, служил под его началом в Финляндии. А теперь был послан императором, чтобы негласно узнать мнение фельдмаршала о военном положении в Европе. Суворов продиктовал ему на французском языке точный анализ военно-политической ситуации на континенте (П 578).

При явном перевесе Англии на море, фельдмаршал полагал необходимым взять операции на суше в руки России и Австрии. Выставив по 100 тысяч солдат, они освободят Европу за одну кампанию, «взяв за правила: 1. Только наступление. 2. Быстрота в походе, горячность в атаках, холодное оружие. 3. Не рассуждать — хороший глазомер. 4. Полная власть командующему. 5. Атаковать и бить противника в поле. 6. Не терять времени в осадах… Иногда действовать… блокадой, а всего лучше брать крепости штурмом, силой. Так меньше потерь. 7. Никогда не распылять силы для охранения разных пунктов. Если неприятель их обошел, тем лучше: он приближается для того, чтобы быть битым. 8…. С беспрерывными боями до самого Парижа, как главного пункта… Никогда не перегружать себя бесплодными маневрами, контрмаршами и так называемыми военными хитростями, кои годятся лишь для бедных академиков… Никаких отсрочек, ложной предосторожности и зависти — кабинету и министерству показать голову Медузы».

Кабинет и министерство — правительства Австрии и Англии — в 1798 г. действительно каменели от ужаса перед Францией, бившей их на континенте и высадившей армию в Египте. Российский император, в начале царствования отвергший план матери победить в союзе с ними Францию, склонился к их мольбам, когда Бонапарт, по пути в Египет, захватил Мальту и упразднил на острове власть рыцарского ордена, великим магистром которого являлся Павел I. В союз просилась и обиженная французами Турция, против которой не надо было теперь держать наготове армию. Флот фельдмаршала не заботил — им командовал Федор Федорович Ушаков! Войску предстояло в одну кампанию разгромить неприятельские армии и стремительным ударом на Париж покончить с затянувшейся кровавой войной.

В Кончанском Суворов обдумывал наступление через Германию и Люксембург. Все войска, шедшие этим путем, были французами биты. Наконец-то Александр Васильевич встретил противника, достойного своего гения! «Народятся еще Евгении и Мальборо, вослед Суворову и Кобургу!» — ободрял он Павла I, вспоминая австрийского полководца Евгения Савойского и английского герцога Мальборо, которые вместе разбили французов в 1706 г.

Назначение в Италию изменило план, но не цель похода: удар прямо на Париж. Фельдмаршал желал за одну кампанию покончить с порожденной революцией военщиной, которая, уже вкусив плода от грабежа соседей, грозила залить кровью всю Европу. Одно огорчало Суворова: «Бог в наказание за мои грехи послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его». Именно Бонапарт под лозунгом «Свободы, равенства и братства» завоевал и разграбил Италию. Александр Васильевич ценил его военный талант очень высоко[92]. Он еще в Тульчине тщательно изучал со своим штабом действия французов, добиваясь того, чтобы русские командиры всегда умели предугадать шаги возможного противника. Действия Бонапарта в Италии представлялись ему прекрасным образцом стратегии и тактики. Но в победе над грабителем и убийцей Суворов не сомневался.

Не успев пересечь границ России, полководец детально спланировал удар из Северной Италии через французскую провинцию Дофине и г. Лион на Париж. О Дофине он говорил тогда с бежавшими от революции французами так детально, словно сам долго жил там!

«Ура!» — кричали австрийцы, 15 марта 1799 г. встречавшие легендарного «генерала Вперед» на улицах Вены. Император Франц I все-таки сделал Суворова главнокомандующим и предоставил полную власть. На словах, любезно пожаловав чин генерал-фельдмаршала и осыпав дарами (П 593). «Я возлагаю на вас главное начальство над всеми действиями моей Итальянской армии, предоставляя вам и все сопряженные с этим почести, и полную власть», — написал австрийский император Суворову^{158}. А на деле обязал подробно докладывать обо всех планах себе и особенно своему главному военному совету — гофкригсрату — в Вене! Совет сразу предложил план операций, ограниченных рекой Аддой. Суворов перечеркнул план и приписал, что начнет военные действия переходом через Адду. А закончит — где будет угодно Богу. «В кабинете врут, а в поле бьют!» — отрезал Суворов.

Противостояние фельдмаршала военной косности старой Европы продолжалось и в Вене. От императора Франца и гофкригсрата полководцу еще предстояло натерпеться. От австрийцев зависело снабжение его войск, их состав и даже… наличие топографических карт — ведь Генеральный штаб в России, с его картографическим отделом и службой разведки, был уничтожен Павлом I. Фельдмаршал еще не раз вспомнит поговорку: «Трусливый друг опаснее врага, ибо врага опасаешься, а на друга опираешься».

Суворов и в Австрии, и в Северной Италии, дожидаясь подхода русских корпусов, не терял времени — прокладывал маршруты движения войск, просил адмирала Ушакова придвинуть флот в Адриатику, собирал старых боевых товарищей (даже вызвал из отставки славного кавалериста Карачая), знакомился с войсками и учил их воевать. Впереди себя он послал русских и вызвавших его доверие австрийских офицеров для ускоренного обучения союзников наступательному, особенно штыковому бою развернутым строем и колоннами. Результаты учебы он проверял сам.

Суворов ввел у австрийцев свой шаг в аршин, в захождениях (когда одно крыло должно идти быстрее другого) — полтора аршина. Он допускал наступление в 2 линии, но рекомендовал «стремительную атаку» в одну хорошую линию с небольшим (в ¹/₈ часть войска) резервом. Фельдмаршал требовал решительного сокращения обозов (русские вообще перешли с телег на вьючных лошадей) и самостоятельных действий артиллерии. «Конная артиллерия стреляет, смело наступая, совершенно независимо от направления линий». Приказал, кроме обычной пальбы плутонгами, выделить в каждом пехотном взводе по 4 стрелка: «Они вольны стрелять когда хотят, даже выбегать вперед».

Замуштрованные, но в целом разумные и храбрые австрийские солдаты вскоре перестали удивляться постоянным, ежедневно по несколько раз проводимым сквозным атакам «пехоты на пехоту, кавалерии на кавалерию, кавалерии на пехоту, пехоты на кавалерию», пехоты на пушки. Команды, которые употреблял Суворов, были привычными, строевыми. Новая была одна: «Марш, марш, в штыки, ура!» Под крики «Ура!» офицеры кричали: «Коли!»

В 80 саженях от больших вражеских орудий — дистанция «хорошего картечного выстрела» — пехота должна была пробежать 15–30 сажен вперед, «чтобы картечь летела сверх головы. То же самое начинать с 60 сажен или 180 шагов перед полковыми орудиями. Последние 60 шагов от неприятельского фронта, то есть расстояние верного ружейного выстрела, пробегают со штыками, колют, кричат: “Vivat Franz!”, а обер- и унтер-офицеры: “Коли, коли!”» Кавалерия обязана была пролетать опасные огневые черты карьером.

При тренировке одна часть войска стояла на месте, изображая обороняющихся. Она открывала действие пушками, с 60–80 шагов палила залпами — все по русскому и австрийскому уставам. Но когда противник приближался на 30 шагов, стоящая армия сама бросалась в штыковую атаку! «Штык держать крепко, — приказывал Суворов, — правой рукой, а колоть с помощью левой», конников и пеших — по-разному. «При случае не мешает и прикладом в грудь или по голове».

Старые кавалеристы знали, что кавалерия, как бы ни стреляла, не может сдержать атаку вражеской конницы, стоя на месте. Единственный способ остановить и сломить врага — в любом случае атаковать строем в карьер. Новым в их обучении Суворовым стало начало быстрого аллюра перед чертой эффективного огня картечью. Для них стали внове большие, на целый день маневры всех родов войск, в обстановке, предельно близкой к боевой. Суворов приказал не жалеть сил, но «беречь лошадей: человек лучше отдыхает».

Александр Васильевич не скрывал от союзников ни одного «таинства» своей «Науки побеждать»^{159}. «Быстрота и натиск — душа предстоящей войны, — учил Суворов австрийцев на немецком языке. — Бегущего неприятеля истребляет одно преследование. Победителю прилично великодушие».

«Когда неприятель бежит, — объяснял Суворов австрийцам, не раз бежавшим от французов, — то его провожают ружейным огнем. Он не стреляет, не прицеливается, не заряжает. Много неудобств спасаться бегством! Когда же за ним штыки, то он еще реже стреляет. А потому не останавливаться, а ускорять его бегство штыками!»

«Итальянская армия, — писал фельдмаршал, — обязана большей частью своих побед быстрому наступлению и сомкнутым атакам в штыки. А потому все господа генералы должны на каждой дневке упражнять вверенные им войска в действиях такого рода».

Особое значение имела стремительность маршей. «В походе идти рядами, потому что для нижних чинов это легче и удобнее, — рекомендовал Суворов. — На каждую немецкую милю (7420 м — Авт.) час отдыха. А если весь переход мили в 3¹/₂ до 5 (26–37 км — Авт.), то подъем в 2 часа утра. Вьючные лошади с котлами и мясом посылаются вперед, чтобы люди могли получить пищу, необходимую для поддержания их сил».

Только на расстоянии пушечного выстрела от неприятеля «солдаты берут ружья под приклад и идут в ногу, потому что это единственное средство наступать скоро». Строиться надо в 1000 шагах от неприятеля. На 300 шагах можно стрелять. В 200 шагах солдаты, идущие с музыкой и распущенными знаменами, по команде «Марш-марш!» ускоряют шаг, а в 100 шагах — «бегом бросаются на неприятеля в штыки с криком «ура!» (виват!). Неприятеля надо колоть прямо в живот, а если который штыком не проколот — то прикладом его».

Во время учений, где неприятеля может обозначать забор или плетень, перед ним следует скомандовать «стой» и выровнять строй. «Быстрота равнения есть душа армии на местности пересеченной; надо упражнять в этом войска как можно чаще».

Обучая солдат, и командиры должны учиться. Прежде всего — «везде расчет времени». Время надо беречь. «В переписке между начальниками войск следует излагать настоящее дело ясно и кратко, в виде записок, без больших титулов. Будущие же предприятия определять вперед за сутки или двое».

По мысли Суворова, абсолютно все должны понимать смысл своих действий. Свойственное старым армиям убеждение, что «я начальник — ты дурак», один командует, другой слепо подчиняется, следовало искоренить. Каждый, от генерала до солдата, должен знать о целях своего войска достаточно, чтобы принимать осмысленные решения в бою.

«Не довольно, — внушал Суворов, — чтобы одни главные начальники были извещены о плане действий. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его по той же причине; даже унтер-офицеры и рядовые. Каждый воин должен понимать свой маневр (выделено мной. — Авт.). Тайна есть только предлог, больше вредный, чем полезный: болтун и без того будет наказан. Вместе с планом должен быть приложен небольшой чертеж, на котором нет нужды отмечать множество деревушек, а только главные и ближайшие места, в той мере, сколько может быть нужно для простого воина; притом нужно дать некоторое понятие о возвышениях» (Д IV. 24).

Суворов высоко ценил военную тайну. В документах Итальянской кампании он пишет о ее сохранении достаточно. Но скрытость намерений от противника и неведение о них своих офицеров солдат в том, что им предстоит исполнять — две большие разницы. Сам он с первых же дней в Италии получал детальные сведения о военных силах французов, сначала только на севере, до Флоренции и Луки, а затем практически по всей стране. Едва войдя в Италию, он уже силой разума освободил ее. Противопоставить этой неодолимой силе противник ничего не мог.

Прибыв в Италию 3 апреля 1799 г., Суворов принес войскам веру в победу. Русские солдаты учили трудные словечки, коими французы просят пардону, чтобы невзначай не прибить желающих сдаться. Офицеры, и так владевшие языками, усваивали главные идеи победоносной кампании.

Суворов вступил в Италию освободителем. 4 апреля в Вероне он издал воззвание к итальянскому народу: «Вооружитесь, народы Италийские! Стремитесь к соединению под знамена, несомые на брань за Бога и Веру, и вы победоносно восторжествуете над враждебными сонмами. Для защиты Святой Религии, для восстановления вашего законного правительства, для возвращения собственности вашей сражается и проливает ныне кровь свою союзное воинство двух Августейших Монархов.

Не обременили ли вас правители Франции безмерными налогами? Не довершают ли они вашего разорения жестокостью военных поборов? И все горести, все бедствия изливаются на вас под именем свободы и равенства. Свободы, которая повергает семейства в плачевную бедность, похищает у них сынов и против воинства вашего Государя, вашего возлюбленного отца, защитника Святой Религии, принуждает их сражаться!

Да облегчится скорбь ваша, народы Италийские! Есть Бог вам покровительствующий, есть воинство вас защищающее. Смотрите на победоносных воинов вашего законного Государя! Смотрите на восстающие уже народы, одушевляемые желанием прекратить столь долговременную, кровавую брань! Смотрите на героев, от севера для спасения вашего пришедших!

Все зримые вами храбрые воины стремятся освободить Италию, и для вас не остается более опасностей. Куда только ступят они, там возобновлены будут законы, Вера и всеобщее спокойствие, коих вы тщетно желали в томлении под игом трехлетнего рабства. При власти грядущей и служители Божьих алтарей примут на себя священный сан свой и обретут возвращенную им собственность.

Но внимайте! Если бы кто из вас был столь вероломен, что подъял бы оружие против Августейшего Монарха, или другим способом старался содействовать намерениям французской республики, тот, несмотря ни на состояние, ни на род, ни на звание, расстрелян будет, и все имение его взыщется в казну.

Ваш разум, народы Италийские, служит мне уверением, что убеждаясь в справедливости нашего дела, вы не навлечете на себя столь праведных наказаний; что напротив того, самыми опытами докажете свою верность и преданность к благотворительному и многолюбящему вас Государю» (Д IV. 17).

Манифест Суворова, обращенный одновременно к национальной гордости, вере и бережливости, разуму и здравому смыслу итальянцев, подкрепленный силой и добротой русских войск, возымел действие. Жестоко ограбленные Бонапартом итальянцы, позабыв в новых страданиях злодеяния своих прежних властителей, поднимались против французов. Русские, то хорошо снабженные, то оставляемые гофкригсратом без необходимых припасов, не грабили: ослушников Суворов карал строго. «Впереди французы, — говорил он, — у них пропасть всего, только бы добраться!»

Суворов начал наступление, не дожидаясь прибытия в Италию всех русских войск (до 58 тысяч) и французского корпуса принца Конде (7 тысяч), который финансировался Павлом I в видах наведения порядка во Франции. Не мог он сосредоточить и 86-тысячную австрийскую армию 70-летнего генерал-фельдмаршала Михаэля Меласа, разбросанную гофкригсратом по разным «пунктам» в соответствии с устаревшей кордонной стратегией.

В Вене считали, что превосходящие численностью союзники будут планомерно теснить 58-тысячную французскую армию Шерера в Северной Италии, занимая «пункт» за «пунктом» от Вероны на запад и юг. Это означало рассредоточить войска и дождаться удара талантливых французских генералов Массена с севера (64 тысячи в Швейцарии) и Макдональда с юга (38 тысяч в Южной и Средней Италии).

Суворов должен был увлечь тяжеловесную махину австрийской армии в стремительное наступление для разгрома главных сил противника. Первым было — обучить войска побеждать французов, ослаблявших фронт противника артиллерийским огнем и атакой рассыпным строем, ломавших его штыковой атакой колоннами и добивавших кавалерией. Вместе с тем — внушить австрийским офицерам и солдатам бодрость краткими, ясными приказами и «сильными речами», наброски которых Суворов сам писал австрийским командирам. Наконец — смешать австрийские войска с русскими, чтобы пример «чудо-богатырей» усилил всю армию (Д IV. 30).

Чтобы достичь Парижа и завершить войну, фельдмаршалу требовалась высокая боеспособность всех союзников. Слава Суворова, его решительный настрой взбодрили австрийцев. Увлечь их передовые части к победе должен был авангард генерал-майора князя Петра Ивановича Багратиона. Взяв своего имени 6-й егерский полк, батальон гренадер и полк казаков, князь Петр ринулся в бой вместе с австрийским отрядом генерала Отта, под общим командованием генерал-фельдмаршал-лейтенанта Края. Воодушевленные австрийцы позабыли гофкригсрат и желание их императора, «чтобы первые наступательные действия армии имели целью прикрытие собственных моих владений и постепенное удаление от них опасности неприятельского вторжения». Оборонительная, нерешительная, бесконечная и кровавая война всем осточертела. За месяц такого «прикрытия» австрийская армия платила жизнью 20 тысяч солдат!

Уж лучше Суворов с его безумным «Вперед!», чем верная погибель на месте — решили генералы и солдаты императора Франца. Конечно, вперед было не пройти: бурные реки неслись с гор поперек пути, французы стояли за ними неодолимой стеной. Но — пошли в наступление и сами себя не узнали! Вдруг генерал Край взял Брешию. Не без помощи князя Багратиона, конечно, но взял, пленив 1265 французов! «С нашей стороны убитых и раненых нет», — сообщал рапорт Суворова неслыханную в Австрии новость о результатах боя (Д IV. 34). Взяты Кремона и Бергамо — австрийцы соревновались здесь в скорости с казаками.

Сам Мелас, затормозив в походе из-за погоды, получил выволочку на лающем немецком языке: «За хорошей погодой гоняются женщины, щеголи да ленивцы. Великий говорун… потеряет командование. Военные действия должны быть исполняемы неотлагательно, дабы не дать неприятелю времени оправиться; кто болен, пусть остается сзади. Италия должна быть освобождена от ига неверующих французов: всякой благомыслящий офицер должен жертвовать всем для достижения этой цели. Резонеры ни в какой армии не могут быть терпимы. Глазомер, быстрота!» (Д IV. 35).

Среди австрийцев появились новые страхи: вместо посредственного генерала Шерера французы прислали в Италию славного победами в Германии генерала Моро. «И здесь вижу я перст Провидения! — возликовал Суворов. — Мало славы было бы разбить шарлатана! Лавры, которые мы похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть»^{160}. Русские и австрийцы вместе ударили на крепкие позиции армии Моро за быстрой рекой Адда с обрывистыми, скалистыми берегами.

Фельдмаршал подоспел к реке раньше, чем хитроумный Моро успел перестроить оборонительные порядки, стянув свою 28-тысячную армию в центр со стокилометрового фронта. Французы спешили, но Багратион посадил полк егерей на лошадей казаков и ударил врага во фланг у городка Лекко. Русские с ходу прорвались к реке Адде, где Моро уже приказал взорвать мосты. Но французы обошли наступающих и бросились на них со всех сторон, забыв приказ Моро сосредоточиться на другом берегу в центре^{161}.

15 апреля в 8 часов утра знаменитое сражение при Адде началось атакой авангарда Багратиона на Лекко: он «ударил в неприятеля штыками перед форштадтом, исколол у него сот до семи». Огонь вражеских батарей из-за реки не успел нанести урона атакующим колоннам. Храбрые французы устремились в обход городка, чтобы отрезать русский авангард. Багратион успел развернуть войска и штыковой контратакой отбросил противника. Тот не унимался. После артиллерийской дуэли через Адду до 3 тысяч французов пошли в штыки. Такой отваги противника русские не видали давно. Егеря и гренадеры, покинув укрытия в городе и садах, с криками «ура» ринулись навстречу врагам, «и самое малое количество спаслось из тех бегством».

Командир французской дивизии генерал Серюрье вновь построил войска и лично повел их в атаку. Багратион отразил ее, в упор расстреляв из пушек. Тогда неприятель, заняв стрелками и батареями возвышенности по обоим берегам Адды, открыл «прежестокую канонаду» и, «усмотрев малосилие князя Багратиона», бросил превосходящие силы в атаку сразу с двух направлений. Русские отбивались уже «внутри города», когда подоспели гренадеры генерал-майора Милорадовича, гнавшие на звуки канонады во всю прыть на обывательских подводах. Их атакой французские «два эскадрона, выехавшие в нашу пехоту, были поколоты почти до последнего человека».

Отбросив одну колонну противника за Адду, Багратион окружил и почти начисто выбил вторую. «Русские войска со свойственным мужеством поражали неприятеля жесточайше». «Этим кончилась кровавая победа, одержанная князем Багратионом», — рапортовал Суворов Павлу I. Французы бились насмерть. Серюрье из 7 тысяч «потерял на месте около 2 тысяч, но пленных не более ста человек при одном офицере». У русских в 12-часовом бою было всего 135 убитых и 95 раненых, включая самого Багратиона. Князь Петр отвлек на себя крупные силы, позволив союзникам сосредоточенным ударом прорвать центр крепкой позиции Моро на реке Адде.

Суворов предвидел, что Моро прикажет взорвать каменные мосты, и заранее снабдил войска понтонами (Д IV. 41, 45). Ранним утром 16 апреля три полка казаков походного атамана Денисова с австрийским отрядом генерала Отта (5 батальонов пехоты и 2 эскадрона гусар) «тихо по наведенному ночью через реку Адду понтонному мосту» вышли в центр позиции Моро, где он успел сосредоточить 18 тысяч солдат. Союзники опрокинули 2-тысячный авангард французов, но были отброшены контратакой главных сил. Однако реку уже переходили 4 батальона и 4 эскадрона австрийского генерала Цопфа. «Генерал-квартирмейстер маркиз Шателер», которому Суворов не зря поручал учить австрийские войска атаке в штыки, «взяв 2 батальона гренадер и 2 эскадрона гусар, с барабанным боем ударил на неприятеля холодным оружием, ворвался в его левое крыло, смял и жестоко поразил». За ними все австрийцы бросились в атаку, «поражали мужественно штыками и рубили саблями». Казаки «кололи везде со свойственной россиянам храбростью».

Вся первая линия французов была опрокинута. Но за ней в бой устремилась вторая. Сражение разгорелось с новой силой. Донские казаки, которых Суворов долго считал пригодными только к преследованию, с пиками атаковали не только регулярную кавалерию, но и пехоту. Отмечая этот поразивший его факт, фельдмаршал не упоминает своего участия в сражении. Действительно, Александр Васильевич не командовал. Ему достаточно было появиться на поле боя, чтобы дрогнувшие было австрийские войска вновь «бились хватски холодным оружием».

Бой шел 12 часов «с великим кровопролитием». Французы, потеряв свыше 3 тысяч солдат и крепко увязнув в центре, были обойдены выше и ниже по течению реки. 2 тысячи их солдат, 79 офицеров и бригадный генерал попали в плен. «Главный генерал Моро был уже в гусарских руках, но спасся. Отбито 14 пушек и одно знамя, — докладывал Суворов. — С нашей стороны убито казаков 2, ранено 24; урон императорских королевских войск простирается за тысячу человек».

Ускакавший на лихом коне Моро не узнал, что при всей надежности его позиции и героическом сопротивлении, Адда была для Суворова лишь символическим Рубиконом — крохотной речушкой, которую перешел Юлий Цезарь, начиная войну за Италию. И еще одной тренировкой для войск перед решающими боями. Основная часть союзных сил не участвовала в сражении, поэтому они «отдыхали и упражнялись на месте баталии до утра». Не сомневаясь, что не задержится на рубеже Адды, Суворов еще до битвы предписал своим войскам маршруты движения на Милан, и этот график был строго выдержан (Д IV. 41, 44, 45, 48, 51).

17 апреля Милан восторженно приветствовал Суворова. «Окошки и улицы были усыпаны народом… Чистосердечная радость у каждого блестела на лице». Ломбардия была освобождена! Император Франц слал рескрипт за рескриптом, требуя ограничиться «обеспечением себя в завоеванных областях» и ни в коем случае не переходить реку По, за которой укрепился с 25-тысячной армией генерал Моро^{162}. Поздно! Суворов был уже дальше. Взята Тортона — ключ ко всему Пьемонту (Д IV. 54, 76).

Отличившийся при Тортоне «храбрый генерал-майор князь Багратион» занял город Нови с большими артиллерийскими запасами. Тем временем опытный генерал Розенберг поддался влиянию состоящего при нем и жаждущего подвигов великого князя Константина Павловича. Он начал переправу через реку По вблизи села Бассиньяно и вступил в бой с превосходящими силами противника, которому к тому же удалось испортить паром. Суворов рвался на выручку, но между ним и Розенбергом находилась разлившаяся река Тонаро. Положение было опасно. Суворов приказал генералу «не теряя ни минуты» переправляться назад «или под военный суд» (Д IV. 84)!

Фельдмаршал боялся за Розенберга: «вчера ему было дурно, а сегодня не будет ли дурнее». «Вы, Бога ради! — написал он Багратиону в Нови, — сколько можно со всеми спешите», прихватив кавалерию Карачая (Д IV. 85). В тот же день, 2 мая, главнокомандующий пожалел, что сорвал Багратиона с хорошей позиции. Розенберг, потеряв до 1200 убитыми, а среди раненых до 50 одних офицеров, сумел выйти из боя. Французы ужаснулись, увидав, что в отчаянном положении русские склонны умереть, но не сдаться. «Между прочим, — сообщил граф Рымникский князю Петру, — ваш приятель Милорадович колол штыками конницу, и иные последовали его примеру… У французов считают урон до 2 тысяч, больше убитых, и у нас их 200 в плену… Вежливые французы сделали золотой мост (пропустили русских через реку. — Авт.), по которому оставалось переправлять Розенбергу сот пять» (Д IV. 86).

Суворов никогда не скрывал неудач. В приказе союзным войскам он разобрал урок боя при Бассиньяно (Д IV. 92). Розенберг, презрев приказ о сборе войск для больших операций, продолжил один переправу через По. Хуже того, он с небольшими силами поспешил атаковать неприятеля, «не рассчитав, что следующих войск позади через переправу едва один батальон часа через полтора переправиться мог». Французы, быстро выдвинув превосходящие силы от города Алессандрии, могли сбросить 5 русских батальонов и 200 казаков в реку. Но неосторожность Розенберга была еще не бедой.

«Мужественный генерал-майор Милорадович, — писал Суворов в приказе, — отличившийся уже при Лекко, видя стремление опасности, взяв в руки знамя, ударил на штыки, поразил и поколол… неприятельскую пехоту и конницу и, рубя сам, сломал саблю; две лошади под ним ранено. Ему многие последовали… разные батальоны, переправившись, сзади соединялись. Сражение получило иной вид, уже неприятель отступал, россияне его храбро гнали и поражали, победа блистала».

И в этот момент Розенберг совершил ошибку непростительную: дал барабанами сигнал отступать! «Герои отступают, преследуемые неприятелем гораздо превосходнее их, и строятся у сигнала; начинается пальба с прибавлением из-за реки войск, на которой множество гибнет людей». В статичном бою первоначальная победа обращается в поражение!

Одновременно австрийский корпус, «стоявший напротив Каза-ле для демонстраций, переправил на противный берег в близости неприятеля несколько пехотных рот, как на жертву». Наплавная переправа развалилась, французы окружили австрийцев, едва треть их спаслась.

Суворов, запрещавший войскам — для предотвращения бессмысленных потерь — даже вступать в перестрелки (Д IV. 89), был разгневан. «Демонстрация, — объявил он войскам, — игра юно-военных. Обыкновенно они или пустые, утруждающие войска, или наносящие им вред». Распыление сил и боевые столкновения без цели нанесения сокрушительного удара он категорически запретил: «Иначе военный суд разбирать будет!»

Приказ поступил вовремя: опьяненные первыми победами командиры образумились. Сурово отчитанный Суворовым Розенберг остался на своем посту — и навсегда усвоил урок. Вскоре он отличится при Треббии, а осенью с малыми силами разобьет в Альпах войска генерала Массена, «не задерживая» в атаке ни на секунду.

Суворов был не против инициативы командиров и демонстраций с целью обмана противника — он был против напрасных жертв. 5 мая фельдмаршал сам приказал одному подразделению: «Попробуйте переправиться через реку Танаро, стоя на месте, но отнюдь не переправляйтесь!.. Это приведет неприятеля в замешательство». А для себя записал: «Всякий лучше на месте видит и сам себе решает» (Д IV. 100, 101).

Судя по документам, Суворов издалека «видел» лучше, чем многие его подчиненные: где нужны будут паромы, куда надо заранее доставить продовольствие и снаряжение, где изменить место переправы из-за разлива реки. Командиры должны были своим кошельком отвечать, если их солдаты кого-то ограбят или даже покосят у итальянцев траву. За мародерство Суворов взыскивал так, как будто смотрел из-за плеча каждого командира в северной Италии. Он узнал, что у Розенберга «солдатские жены, оставленные при тяжелом обозе, находятся в самом трудном положении», и приказал забывшему об этом командиру корпуса обеспечить их продуктами (Д IV. 71, 96).

Итальянцы поднимались на французов, внемля суворовским призывам: «Покиньте знамена, опозоренные злодеяниями столь гнусными, присоединяйтесь к избавителям вашим, чтобы довершить великое дело возрождения Италии!» (Д IV. 64). «Не надо пренебрегать ни манифестами, ни ласками», следует вооружать итальянцев, готовых сражаться за свою свободу, писал Суворов. Уже «вся страна охвачена восстанием, убивают комиссаров и других французских и итальянских захватчиков» (Д IV. 116). «Даровав вольность тамошним храбрым народам, — твердил он австрийцам, — надлежало давно завоевать Швейцарию… учинить себя господином Рейна» (Д IV. 123).

Как предвидел Суворов, итальянские крестьяне заняли крепость на горной дороге, по которой отступал Моро. Чтобы пробиться, французы вынуждены были прорубить в горе новую тропу! Армия революционного генерала Макдональда не могла выдраться из Южной Италии, чтобы напасть на союзников, — ее смертельно допекали партизаны. Армии генерала Массена не удалось обрушиться на войско Суворова с гор: в Швейцарии ее при поддержке местных жителей теснили австрийцы, а со стороны Италии перевал Сен-Готард был занят союзниками по приказу главнокомандующего.

5 мая Моро с 8-тысячным войском пытался контратаковать австрийцев у Маренго. Тщетно! На поле боя внезапно появился Багратион. Моро сам «вдруг был атакован, сломлен холодным ружьем, приведен в крайний беспорядок и пустился в бег». «Сражение началось в 9 часов утра и продолжалось до наступления ночи. Неприятель потерял одними убитыми 2500 человек, пленных до 200, в том числе 7 офицеров. Российских убито 26 человек, 1 офицер; ранено до 80 нижних чинов и 1 офицер» (Д IV. 132. С. 100).

При Маренго действовали австрийские части, уже научившиеся побеждать. Но из Австрии шли подкрепления «необученные, чуждые действия штыка и сабли». Суворов просил Багратиона открыть им «таинство побиения неприятеля холодным ружьем», приучить «к победительной атаке» и отучить от «ретирад» (Д IV. 172). 11 мая, приказывая генералу Отту собрать войска в кулак, чтобы не дать соединиться армиям Моро и Макдональда, фельдмаршал писал: «Я хочу, чтобы войска, не вступая в бесполезную перестрелку с неприятелем, всегда без промедления действовали штыком, ибо многократный опыт показал, что противник никогда не выдерживает такого нападения. Точно так же кавалерия должна, отпустив поводья, врубаться саблями в ряды неприятеля» (Д IV. 124).

Затем Суворов объявил войскам о победе графа Гадика над французами в горах Сен-Готарда: «Нападение произведено на центр позиции противника штыковой атакой и кавалерией. Враг, обращенный в паническое бегство, оставил на поле боя 600 человек убитыми, взято свыше 100 человек пленными. Выражаю свое полное удовлетворение примененным им способом атаки. По этому поводу обращаюсь ко всей армии с призывом во всех случаях и любых атаках поступать точно так же, а именно: не занимаясь долгой перестрелкой, со штыком в руке бросаться на врага и с конницей врезаться в ряды противника, будь то пехота или кавалерия». Вдобавок Суворов требовал сообщать численность противника в пехоте и кавалерии, его потери убитыми и пленными — и свои потери отдельно убитыми и ранеными (Д IV. 154).

Наступление продолжалось. Союзники взяли Казале, Валенцу, Алессандрию, Феррару. Наконец 15 мая их приветствовал столичный град Турин (Д IV. 118–122, 128–130, 132, 134, 135). Северная Италия почти вся получила свободу. Но до торжества фельдмаршалу было теперь дальше, чем в начале кампании. Вместо того чтобы бить армии, он занимал «пункты», как того требовал гофкригсрат, и распылял войска.

Согласно легенде, в Италии Суворов отпускал пленных генералов под честное слово — с обещанием скорой встречи в Париже. Но французских генералов, штаб- и обер-офицеров принято было отпускать «под капитуляцию» до 22 апреля, а после фельдмаршал приказал держать их в плену (Д IV. 53).

Блестящие победы не могли скрыть факта, что тщательно продуманный Суворовым план боевых действий был под угрозой. Гофкригсрат не дремал: «Вдруг наши дальнейшие операции остановили “для утверждения завоеваний и приведения их в порядок”», — иронизировал фельдмаршал в реляции Павлу I (Д IV. 163). Император Франц отбирал у него корпус за корпусом, дивизию за дивизией. Вместо того чтобы одновременно ударить по трем главным армиям французов, Суворов должен был с малым войском стараться самому не попасть в тиски!

«На шее моей Тортонский и Алессандрийский замки… Мантуя сначала главная моя цель, — писал Суворов многоопытному русскому послу в Вене Разумовскому 18 мая. — Но драгоценность ее не стоила потери лучшего времени кампании… Недорубленный лес опять вырастает… Спасителя ради, не мешайте мне!» (Д IV. 137).

«Кабинетный декрет разрушил порядок всех моих операций», — сообщил Суворов Разумовскому 27 мая. Выделенные в Италию подкрепления сокращены наполовину; создавать армию из итальянцев, как «это правило было у французов в быстрых их завоеваниях», запрещено, и итальянцы «вновь направят их флаг к французам». «Если операциями повелевает гофкригсрат, то во мне здесь нужды нет, и я ныне же желаю домой» (Д IV. 167).

Тем не менее Суворов, внимательно отслеживая передвижения и пополнения французских войск в Италии и Франции (Д IV. 159, 161), проверяя и оценивая достоверность разведданных (Д IV. 160, 170), еще мог победить неприятеля тщательным расчетом времени и стремительным маневром. Фельдмаршал составил план разгрома французских армий поодиночке.

«В настоящее время я намереваюсь отрезать неприятеля, отступающего к Генуе, — писал Суворов об армии Моро, — и разбить его наголову». Утром 30 мая, оставив 38 тысяч солдат под командой генерала Кейма для осады Туринской цитадели, Суворов с меньшей частью войск выступил к Алессандрии. 100 км были пройдены за двое с половиной суток (Д IV. 160, 173, 175). Здесь Суворов, стянув войска со всех сторон, 2 июня сконцентрировал 38, 5 тысячи солдат для труднейшего броска через горы к Генуе.

Однако французы, на свое несчастье, обманули фельдмаршала. Крупное подкрепление из Франции получил не Моро, а Макдональд. Более того, от Генуи к нему на помощь выдвинулись дивизии Виктора и Гренье. По перехваченному и попавшему в руки Суворова письму французского генерала, Макдональд имел не более 17 тысяч солдат (Д IV. 161). Но за сутки до выступления фельдмаршала к Алессандрии он внезапно перешел в наступление с армией в 36 тысяч! Австрийские войска, разбросанные у разных городов и крепостей по великой мудрости гофкригсрата, были обречены.

Суворову известия о поражениях австрийских генералов между Пармой и Моденой приходили уже на марше. Полагая, что армия Макдональда едва достигает 24-х тысяч человек (Д IV. 160, 177), фельдмаршал 2 июня выступил от Алессандрии с 22 тысячами русских и австрийских солдат. «Нам надлежит на них спешить, — передал Суворов Розенбергу приказ на марш. — Они сильны. С нами Бог!» (Д IV. 176)

Оставленному у Алессандрии генералу Бельгарду фельдмаршал приказал направить в горы небольшие разъезды и усилить дальнее «разведывание» через агентов: «нужно иметь о неприятеле верные известия и на то денег не щадить». Было очевидно, что французские генералы действуют согласованно. Значит, войска из Генуи захотят выйти из-за скрывающих их гор и ударить Суворову в тыл, пока тот будет метаться по изрезанной реками равнине.

Французы все прекрасно рассчитали. Но им был неизвестен расчет времени, сделанный Суворовым на полях записки, в которой он — благодаря отлично поставленной революционерами дезинформации — неверно оценивал численность их армий (Д IV. 170. С. 141. Прим. 1). По нему получалось, что, выдвинувшись от Алессандрии, союзники надежно успевают разбить Макдональда до того, как генуэзская армия появится у них в тылу. Мосты и переправы на реках По, Бормиде и Танаро были приведены в готовность. Тяжелый обоз уведен в безопасное место. На марше Суворов не переставал внушать союзным войскам свою «Науку побеждать»:

«1-е. Неприятеля поражать холодным оружием, штыками, саблями и пиками. Артиллерия стреляет по неприятелю по своему рассмотрению, почему она и по линии не расписывается. Кавалерии и казакам стараться неприятелю во фланги ворваться.

2-е. В атаке не задерживать. Когда неприятель сколот, срублен, то тотчас его преследовать и не давать ему времени ни собираться, ни строиться. Если неприятель будет сдаваться, то его щадить; только приказывать бросать оружие. При атаке кричать, чтобы неприятель сдавался, о чем и в русские войска известить. Ничего не щадить, не взирать на труды; преследовать неприятеля денно и нощно до тех пор, пока истреблен не будет.

3-е. Котлы и прочие легкие обозы чтобы были не в дальнем расстоянии при сближении к неприятелю, по разбитии его чтобы можно было каши варить, а впрочем, победители должны быть довольны взятым в ранцах хлебом и в манерках водкою. Кавалерия должна о фураже сама печься» (Д IV. 178).

Стремительно наступая, делая в сутки по 45 км, союзные войска заражались уверенностью в совершенно неизбежной победе. Казакам, приказывая «взять армию в полон», Суворов велел объявить, что у Макдональда всего 21 тысяча солдат, «из которых только 7000 французов, прочие всякий сброд». Донцы должны были заучить и кричать в атаке «балезарм, пардон, жете ле зарм» (опусти оружие, сдавайся, бросай оружие), «с пленными быть милосердными», в то же время атаковать и рубить батареи, разрушать мосты в тылу врага, «примечать» вражеских генералов по свите «и около них кричать пардон, а если не сдаются — убивать».

Однако реальное положение было столь опасно, что, ободряя войска, Суворов тщательно готовил оборону и даже пути отступления. Молниеносный марш, в котором на последних десятках верст войска не шли, а почти бежали, едва привел его вовремя к реке Тидоне, где разгорелось жесточайшее сражение.

Вечером 5 июня Суворову стало известно, что 19-тысячное войско Макдональда, стремительно атаковав корпус генерала Отта, не смогло разгромить, но лишь оттеснило 7 тысяч австрийцев за Ти-дону. К Отту подоспел с авангардом генерал-фельдмаршал Мелас. 6 июня дивизии Виктора, Сульма, Руска и польский легион Домбровского кинулись в атаку на 9,5 тысячи австрийцев. И, к своему величайшему изумлению, были отбиты. Макдональд вызвал из тыла дивизии Монришара и Оливье. Разъяренные французы и поляки сжали австрийцев с флангов. Разгром казался неизбежным.

Но тут на холме показалась знакомая полякам до слез фигура сухонького старичка в нижнем солдатском белье, с красным крестиком святой Анны на шее. Оглядев поле сражения, фельдмаршал мгновенно атаковал оба фланга Макдональда конницей, с которой прилетел к полю сражения впереди своего авангарда. В реляции императору Павлу (Д IV. 215) Суворов, как обычно, не упомянул своего участия в битве (мы знаем о нем по воспоминаниям участников). Все заслуги он отдавал подчиненным.

Казачьи полки Грекова и Поздеева ударили неприятеля в левый фланг, Семерникова и Молчанова — в правый. Австрийский генерал Фрейлих, перейдя с гренадерским батальоном ров, ударил в штыки. За ним устремились еще 5 батальонов Фрейлиха. Отбросив врага, они стали в линию на правом фланге войск Меласа. Еще правее их вместе с казаками прикрыл драгунский полк Карачая. Левое крыло австрийцев укрепил драгунский полк Левенера. Авангард князя Багратиона, едва подойдя, вступил в линию союзников на правом фланге.

Напрасно Суворов, приказывая Розенбергу с русскими полками поспешить, призывал идти даже «сквозь австрийские войска». Австрийцы, пройдя, как и русские, 20 верст, не мешкали — они почти бежали на помощь своим. Подходившие на подмогу войска не могли толком развернуться, но «скоро атаковали неприятеля более холодным оружием». «Храбрость, отважность и решимость войск, сражавшихся большею частью холодным ружьем, переменили вскоре вид сражения».

Даже князь Багратион предлагал подождать отсталых — «в ротах нет и 40 человек!» «Атакуй, с Богом! Ура!» — приказал князю Суворов. Князь Петр наносил главный удар в левый фланг противника. Он сковал дивизию своего старого знакомца Домбровского с фронта и разбил ударом по флангу. Поляки беспорядочно отступили, открыв фланг французов, на которых и ринулся Багратион. Превосходящий силами неприятель стал слабеть, попятился, отступил в беспорядке, скрывшись за рекой Тидоне. Под натиском 15-тысячного войска союзников французы к ночи отступили за Тидону.

Победители падали от усталости. Конники вели шатающихся коней в поводу. Но враг был отброшен по всему фронту. Он с трудом собрал свои рассеявшиеся дивизии у реки Треббия. Это было историческое место, где в древности полководец Ганнибал наголову разбил римлян. «Ганнибал… будет моим учителем! — сказал Суворов. — Хочу быть преемником его гения!»

Макдональд, усилившись двумя свежими дивизиями, надеялся дать сражение 8 июля, чтобы успеть привести в порядок потрепанные войска, а в идеале — дождаться армии Моро из Генуи. Смертельно изнуренные маршами союзники, по его мнению, не могли атаковать без отдыха.

Утром 7 июня армия Суворова тремя колоннами форсировала Тидону. Неприятеля встретили только к 2 часам дня у Треббии, пройдя 15 км по местности, пересеченной множеством сухих или заполненных водой рвов и усыпанной густыми шелковичными рощами. Понтоны для переправ саперы везли сразу за авангардом. Кавалерия двигалась дивизионами и атаковала наподобие римской, в две линии с интервалами, по-шахматному (Д IV. 193).

Хорошо отдохнувшая, пополненная новыми дивизиями до 32 тысяч солдат армия Макдональда стояла на месте. 22-тысячная армия союзников атаковала с марша, не дожидаясь сосредоточения войск. «Не употреблять команду “Стой!” — приказал Суворов. — Это не на ученье, а в сраженье». Пока остальные войска обходили «трудные места», «князь Багратион с 6-ю батальонами, Карачай с 4-мя эскадронами и казачьи полки Грекова и Поздеева быстро атаковали холодным ружьем» и опрокинули 7-тысячное левое крыло неприятеля. 500 французов погибло, 600 поляков, «при двух полковниках и адъютанте Домбровского», сдались в плен.

Чтобы отрезать князя Петра, Макдональд перебросил на левый фланг еще две дивизии. «Тут неприятель усилился до 15 000», но генерал от инфантерии «Розенберг с частью войск Повало-Швейковского, подкрепил… Багратиона». Вместе они сломили неприятеля. Французы оставили убитыми 800 человек, еще 400 русские взяли в плен.

Вторая колонна русских войск под командой генерал-лейтенанта Ферстера «шла на неприятельский центр». Сломив сопротивление вражеской конницы, «Ферстер атаковал холодным оружием, опрокинул и сбил неприятеля через реку». Из 10 тысяч французов 400 были убиты, 50 попали в плен. Правый фланг Макдональда, яростно атакованный австрийцами Меласа, смог простоять только 1 час; он потерял 800 человек убитыми и 700 пленными.

Макдональд был отброшен за Треббию, но упорство молодого шотландца было огромно. На другой день утром он контратаковал. «Произошла, — по словам Суворова, — 3-я баталия… кровавее прежних».Пользуясь численным превосходством, «неприятель предупредил союзные войска в намерении перейти Треббию, и перешел через нее во всех пунктах, и атаковал все части армии… Прежде всех на правом фланге встретил штыками неприятеля генерал-майор князь Багратион… По сражении одного часа неприятель был прогнан за реку».

Перестроившись, Макдональд ударил вторично, «влево от… Багратиона». Русской службы генерал-майор Долгейм, увидав разворачивающуюся после форсирования реки колонну французов, «не дал неприятелю выстроиться и его батальоном ворвался» в самый центр французов, всю колонну «разорвал и опрокинул», хотя сам был ранен. «Генерал Розенберг атаковал неприятеля в линии, сломил и прогнал». Генерал-лейтенант Повало-Швейковский всеми силами поддерживал его контатаку.

Французы, по обыкновению, валили густыми массами. Русские местами были разрезаны и окружены. Гренадерский полк А.Г. Розенберга отстреливался последними патронами с фронта и с тыла. Александр Васильевич показал старому товарищу, заикнувшемуся было об отступлении, на большой валун: «Андрей Григорьевич!.. Подымите этот камень. Не можете? А? Ну, так вот так же нельзя отступить русским! Ступайте, помилуй Бог, ступайте. Держитесь крепко! Бейте! Гоните! Мы — русские!»

— Неприятель силен… — сказал и князь Багратион.

— Коня! — крикнул Суворов. Он сам собрал и повел в атаку отступивших казаков и егерей. При отчаянном неравенстве сил русские ударили столь крепко, что неприятель принял их за свежее подкрепление и начал отход. «Это сражение было самым жарким: вся река Треббия была в огне, и только высокая храбрость нашей армии могла победить противника, дравшегося с отчаянным сопротивлением», — писал Суворов^{163}.

Французы уже потеряли 1100 человек убитыми, 660 пленными и 3 знамени. Но они все еще считали себя лучшими солдатами в мире — и вновь двинулись в атаку. Тогда «два раза прогнанный неприятель перешел опять реку и атаковал левый фланг генерал-майора Далгейма, но… Багратион с авангардом и полк Розенберга обратились быстро к тому месту, совершенно разбили неприятеля, прогнали на ту сторону реки».

Прибывшие от Меласа эскадроны князя Лихтенштейна помогли центру русских отбросить врага. Затем лихие конники вернулись помочь Меласу, размышлявшему над ответом Суворова. «Куда отступать? — спрашивал педантичный старый вояка. — Нас обходят!» «В Пьяченцу», — отвечал фельдмаршал. Но ведь она была точно в тылу французов!

Мелас сдерживал наступление французов через реку огнем «больших пушек». С возвращением конницы Лихтенштейна он решился. Развернув знамена, с музыкой, австрийцы двумя колоннами пехоты и 2-мя тысячами кавалерии пошли в наступление через реку. Хотя атака была отбита, ее чрезвычайная храбрость травмировала чувствительные сердца французов. Когда такое деется, надо отступать! — решил их военный совет. «Скоро догоняя, храбро поражать!» — приказал Суворов.

Французы утратили боевой дух. Битва была выиграна. Армия Макдональда потеряла половину состава: 6 тысяч убитыми и более 12 тысяч пленными, в их числе 4 генерала, 510 штаб- и обер-офицеров, много пушек и 7 знамен. Более 4 тысяч пленных были раненными: Суворов приказал эвакуировать их в Кремону и лечить (Д IV. 214).

В результате энергичного преследования армия французов разбежалась. Отборные части старых революционных войск, которыми Макдональд хотел прикрыть свое отступление, были истреблены: казаки «400 скололи», «в плен взята половина бригады, т.е. около одной тысячи человек вместе с командующим и всеми офицерами» (Д IV. 197, 215). Поляки перестали существовать как соединение: из 2-х тысяч их осталось 300 человек. На следующий день после битвы сдалась Туринская цитадель. Французов в Италии охватила паника. У союзников было убито 900, ранено 4 тысячи человек, из них 680 и 2088 русских. Ранены были генералы Повало-Швейковский, Багратион и Дальгейм. Суворов в сложных условиях, при численном превосходстве неприятеля на треть, доказал, что его военная наука не имеет себе равных в Европе, что она годится не только для русского, но и для австрийского солдата.

Благодаря горячности французов Суворов мог отыграть потерянное на осадах крепостей время. Пленных генералов он вновь отпускал в Париж… Раненный при Треббии Макдональд был отозван именно туда. Страшный разгром не поставили в вину будущему маршалу Франции только потому, что и опытного Моро вскоре постигла та же участь. Не успев на подмогу Макдональду, тот был застигнут Суворовым во время опрометчивого наступления.

После Треббии австрийские войска остановились на отдых. Русские гнали и истребляли врага трое суток, до 11 июня, когда Суворов получил сведения о выдвижении с гор армии Моро. Несмотря на зажженный ему «зеленый свет», осторожный француз не бросился на помощь армии Макдональда, но направился к Алессандрии, под которой фельдмаршал оставил армию Бельгарда. 12 июня, убедившись, что «Макдональд более чем разбит», Суворов поспешил к Бельгарду, чтобы «поставить неприятеля между двух огней» (Д IV. 200, 201). 14-го он узнал, что хитроумный Моро отступил в горы (Д IV. 213). Следовало готовить решительное наступление через Аппенины к Генуэзской Ривьере. Там оставалась французская армия, все еще угрожавшая Северной Италии. Оттуда нужно было вступить во Францию, чтобы не дать Директории времени собраться с силами и стремительным ударом покончить с войной на земле противника.

В этот переломный момент кампании император Франц запретил наступление: «О наступательном движении армии моей через Валис и Савойю во Францию теперь решительно и помышлять не должно… Также не могу никак дозволить, чтобы какие-либо войска мои, впредь до особого моего предписания, употреблены были к освобождению Рима или Неаполя». Более того, он обязал Суворова не давать сражений врагу без разрешения из Вены!^{164}

На свой взгляд, австрийский император и его гофкригсрат действовали разумно. Союзным войскам в Северной Италии было предписано, не рискуя, взять еще занятые французами крепости, чтобы закрепить завоевания Австрии. Просто австрийцы не предупредили Суворова и императора Павла I о своем намерении присвоить Северную Италию, которую русские пришли освобождать! Русских хотели «втемную» использовать как орудие, которое затем легко выбросить. Так в конце концов и произошло.

Но это была не главная беда. Австрийцы, боясь французов, даже временами находясь в панике от излишне рискованных, на их взгляд, действий Суворова, которого спасало, по словам императора Франца, его «часто испытанное счастье», наивно полагали, что могут удержать свои завоевания и без русских, воюя осторожно и по правилам. В условиях, когда война вышла на качественно новый уровень, это означало неминуемый разгром.

Австрия могла избежать гибели, не мешая Суворову победно завершить его молниеносную кампанию. Это не стоило бы Францу ничего. Русские не были заинтересованы в завоеваниях на Западе. Император Павел мечтал лишь освободить от французов Мальту, чтобы восстановить там рыцарский орден. Правда, на освобожденных от французов греческих островах адмирал Ушаков поддержал республику, а Суворов видел Италию свободной, под властью ее собственных монархов. Но даже русский идеализм австрийцы и англичане могли преодолеть, позволив Суворову победить Директорию и уничтожить европейскую войну. Ради этой святой цели фельдмаршал пожертвовал бы даже своими иллюзиями.

В условиях, когда австрийцы пресекали все попытки Суворова вооружать итальянцев, когда политические вопросы в Италии явно (а военные — тайно) были переданы Меласу, когда полководца больше чем на месяц, до 20-х чисел июля, заставили отказаться от наступательных действий, он еще питал надежды, что ему дадут победить Францию и остановить войну.

Трудно себе представить, что пережил Суворов, когда стремительность освобождения Италии была перечеркнута, драгоценное время кампании терялось бездарно, а победа была поставлена под угрозу. «Я очень в здоровье слаб, — писал он 21 июня, — часто забываюсь и сомнительно, чтобы выдержал кампанию. Гофкригсрат во все вмешивается. Если давать баталию, то должно в Вене доложиться… Привыкли битыми быть» (Д IV. 225).

25 июня он подал Павлу I прошение об отзыве из Италии, если «безвластие мое… не переменится». «Честнее и прибыльнее воевать против французов, нежели против меня и общего блага», — написал он в тот же день Разумовскому, надеясь, что тот воздействует на «глупо-робкий кабинет», который неумолимо ведет Австрию к разгрому. 27 июня он растолковал ему свои стратегические расхождения с союзниками подробно:

«Его Римско-Императорское Величество желает, чтобы, если мне завтра баталию давать, я бы отнесся прежде в Вену. Военные обстоятельства мгновенно переменяются; поэтому для них нет никогда верного плана. Я и не мечтал быть на Тидоне и Треббии по следам Ганнибала… Фортуна имеет голый затылок и на лбу длинные, висящие волосы, полет ее молниеносен; не схвати за волосы — уже она не возвращается… Не лучше ли одна кампания вместо десяти? И не лучше ли иметь цель направить со временем путь на Париж, чем остроумно ступенями преграждать дорогу к вратам Вены, для торжества покорения» ее французами (Д IV. 243)?

Получив прошение Суворова, Павел I написал 12 июля письмо Францу I, прося венценосного брата урезонить гофкригсрат, ибо помехи Суворову могут привести к гибельным последствиям для всех союзников (Д IV. 233, 235). Но дело было не только в советниках Франца в Вене, а в потрясающей тупости его самого и всей австрийской военщины вместе. Даже служившие под началом Суворова генералы, вместо того, чтобы молиться на него, завидовали и жаловались, что «счастливчик» воюет не по правилам, томит их быстрыми маршами и т.п.

2 июля Суворов, клавший все силы на любезную сердцам австрийцев осаду крепостей, представил Францу I план действий после их взятия. Союзная армия делилась на пять 20-тысячных частей. Две оставались, в угоду гофкригсрату, для обороны Северной Италии неведомо от кого. Одна очищала от французов Тоскану и Рим. Одна шла на Геную, а последняя, при поддержке флота Нельсона и Ушакова, — на Ниццу. Ее движение должно было побудить французов скорее оставить Ривьеру. «Для восстановления религии, престолов и всеобщего спокойствия» в Италии следовало вооружить 59-тысячную армию Пьемонта, набрать 10 тысяч волонтеров в Венецианской области и Ломбардии (Д IV. 246). Реакцию Франца I на такое предложение представить легко.

11 июля Суворов, тщательно готовивший поход с точки зрения его снабжения, доработал план. Теперь он считал возможным оставить в завоеванных областях минимум войск, а сводным отрядом русских (21 тысяча) ударить прямо на Ниццу (Д IV. 247). По данным тщательно организованной им разведки действий Директории, особенно сбора военных сил в Дофине, французы не смогли бы преградить ему путь на Париж (Д IV. 239, 279).

К этому моменту Суворов, видимо, отказался от мысли побудить эрцгерцога Карла, командовавшего австрийскими армиями в Германии и Швейцарии, перейти в решительное наступление. Десятки пламенных писем фельдмаршала ничего не изменили. Оставалось надеяться, что эрцгерцог станет преследовать и тем оттягивать на себя дивизии французов, которые побегут с захваченных ими земель спасать от Суворова Париж.

Тем временем фельдмаршал, быстро перебрасывая тяжелую артиллерию, брал крепости одну за другой. 11 июля сдалась цитадель Алессандрии (Д IV. 261, 262), 17 июля — Мантуи. Кардинал Руфо собрал на Юге Италии освободительную армию, которую Суворов учил «Науке побеждать» (Д IV. 260), и при поддержке союзного флота восстановил монархию в Неаполе (Д IV. 277, 279). Флот Нельсона и Ушакова он уже задействовал в блокаде Ривьеры с моря. Его план наступления от 19 июля позволял минимизировать время и потери но, увы, подразумевал, что кампания на этом и закончится. Видимо, поэтому он был одобрен австрийским командующим Меласом:

«Ныне должны мы направлять все действия наши к тому, чтобы еще до наступления зимы овладеть Варом, Ниццей и цепью Савойских гор. Когда же выпадет снег, то он приведет войска в совершенную безопасность, обеспечит их зимние квартиры, утвердит завоевания наши и доставит нам полную свободу сделать приготовления к будущей кампании.

Идти в Геную прямо через Нови, Акви и проч., из Генуи в Ниццу через Савону, финале, Лугано значило бы начать продолжительную и сопряженную с величайшими жертвами горную войну. На уступах гор, возвышающихся параллельно, находятся выгоднейшие для неприятеля местоположения, из коих надлежало бы беспрестанно выгонять его. Опыт войны 1795 года достаточно показывал это.

Мое решительное мнение состоит в том, чтобы, в случае наступательных действий против Ривьеры, стремиться со всей силой к Ницце через Коль-ди-Тенде, принудить неприятеля к оставлению Ривьеры, а еще лучше отрезать его там до отступления»^{165}.

Суворов — и с ним мечтавший о зимних квартирах Мелас — в плане наступления в Ривьере отказались от штурма любых крепостей. Ударная армия шла прямо на Лазурный берег Франции через Тендский горный проход. «Если мы достигнем до Ниццы, то отрежем неприятелю отступление и можем всю армию его совершенно истребить». Остальные войска должны были лишь преследовать и пленять отходящих французов по берегу моря, по долине Треббии и через горы к Генуе. Для обеспечения внезапности маневра армия не должна была делать никаких движений к Тендскому проходу, но беспрестанными демонстрациями показывать, что собирается наступать на Геную. О плане не должен был знать никто, кроме командующих корпусами и генерал-квартирмейстера.

Даже Нельсон, не говоря уж об Ушакове, поддержал план боевыми кораблями. Все, чего союзникам не хватало для осуществления блестящего плана, это горных орудий и 5 тысяч мулов. Суворов немедля приказал то и другое собрать, но снабжение армии лежало на австрийцах…

20 июля фельдмаршал доложил Павлу I, что «труднейшая наша горная операция терпит двухнедельную остановку для собрания под провиант и горные туринские пушки 5000 мулов» (Д IV. 279. С. 231). В тот же день он писал Меласу, что на приготовления осталось 10 дней — через 12 суток союзники займут Коль-ди-Тенде. Фельдмаршал «заклинал» генерала «употребить весь свой опыт и всю силу вашу, чтобы приготовления, необходимые для действия в Ривьере, совершенно окончены были в течение десяти дней. Быстрота — величайшее достоинство, медлительность — грех, непростительный за вредные последствия» (Д IV. 282).

В подробной диспозиции к общему наступлению на Ривьеру Суворов отвел русским войскам самый трудный маршрут похода через Нови на Геную. Австрийцам, Меласу и Краю он оставил всю славу окружения неприятеля ударами через Акви и Тендский проход. «Когда неприятельские силы в Ривьере будут совершенно истреблены, то генерал-фельдцейхмейстер обратит свое внимание против Ниццы и приступит к осаде ее» (Д IV. 288).

Точно в срок, 30 июля, к Суворову присоединился отдохнувший после взятия Мантуи корпус Края. Все необходимые для победы войска собрались и могли выступать. Но… им не хватало транспорта для необходимого в разоренной Ривьере продовольствия. Австрийцы, не говоря ни слова против плана, даже мулов собрать «не сумели».

Операция Суворова по разгрому французов в Ривьере проваливалась, не начавшись. На помощь ему поспешил противник. Директория использовала полуторамесячную передышку, чтобы восстановить разваливающуюся армию. Назначенный в дни катастрофы при Треббии военный министр Бернадот обложил чрезвычайным налогом богатых и призвал в строй всех юношей от 20 до 25 лет. Он создал две новые армии — Рейнскую (в Германии) и Альпийскую (в Савойе), вдобавок к Дунайской, Гельветической (в Швейцарии) и Итальянской (на Ривьере). В последнюю были влиты пополнения и остатки разбитой армии Макдональда. 24 июля к Генуе прибыл новый командующий — сподвижник Бонапарта бригадный генерал Жубер. 29 июля ударные части его 45-тысячной армии перешли в наступление, которое в Париже считали решающим^{166}.

Суворов, собравший для наступления на Ривьеру более 64 тысяч солдат, мог создать численное превосходство над противником на любом участке фронта. Диспозицию от 1 августа фельдмаршал начал приказом передовым постам не вспугнуть неприятеля. «Держаться против слабых отрядов, но стараться захватывать пленных, а перед превосходящими силами отступать. Ибо никакого от армии подкрепления ожидать не должны, так как цель наша — выманить неприятеля на равнину» (Д IV. 305). «Будь сам готов с Михаилом Андреевичем, и очень!» — лично просил Суворов Багратиона с Милорадовичем (Д IV. 310). Действительно, именно им предстояло отразить главные удары французов в битве при Нови — и выиграть сражение.

В ночь на 4 августа 1799 г. французы не знали, что беспрепятственно дошли до города Нови потому, что противник специально отступил с их пути — и продолжал заманивать с боем. Еще в темноте храбрец Край, накануне испросив разрешение Суворова, со своим корпусом атаковал противника в левый фланг. Фельдмаршал в восторге написал ему приказ по-немецки в стихах, хваля «героя Края» и командира его дивизии Беллегарда:

«Да здравствует сабля и штык! Никакого мерзкого отступления!

Первую линию уничтожить штыком, других опрокинуть!»

Австрийцы, наступавшие, будто по старому учебнику, в две линии, были отброшены. «В 6 часов пополуночи генерал-майор князь Багратион с вверенными ему передовыми войсками, — рапортовал Суворов Павлу I (Д IV. 329), — атаковал неприятеля, расположившегося на горе за городом Нови, с неустрашимой храбростью. Неприятель, видя сильную в центр свой атаку, начал действовать правым своим крылом, дабы врезаться в левый фланг». Одновременно с контратакой французов по колоннам Багратиона ударили 14 батарей. Князь Петр начал отводить свое 5, 7-тысячное войско из-под губительного огня, выделив для отражения фланговой атаки отряд генерал-майора Горчакова. Сам он с полком и двумя батальонами ударил в центр наступающего неприятеля. 30 передовых егерей под командой штабс-капитана Львова попали под лавину неприятельской кавалерии, но отбились штыками, положив 20 французов, в т.ч. генерала Гаро и одного полковника. В этот момент пылкий Жубер, скакавший впереди войск на австрийцев, получил пулю в лоб.

Казалось, что французы спасены. «На расстоянии пяти верст было открытое поле, где неприятеля ожидали» главные силы Суворова: русский корпус Дерфельдена и австрийцы Меласа. Они были еще далеко, может, даже и не видны. Но уже исходя из общих представлений о силах союзников, наступать в погоне за Краем и Багратионом на равнину, выполняя предсмертный приказ Жубера, было самоубийством. Генерал Моро, оставшийся при Жубере в армии советником, принял командование и резко сменил направление: «он бросился с отчаянной отвагой в Нови, занял этот город и овладел всеми окрестными возвышениями, составляющими подошву Генуэзских гор, — с похвалой отметил Суворов. — На хребтах этих за сельскими каменными строениями и старыми замками расположил он свою артиллерию, которой картечный огонь, равно и ружейный, был почти неугасим».

Позиция Моро была столь неприступной, а оборона столь активной, что численное превосходство союзных войск (38 тысяч против 37) сошло на нет. Однако офицеры корпуса Дерфельдена, идущего на помощь Багратиону, не употребляли в бою команды «Стой!». «Невзирая на неумолкаемый гром пальбы, — с гордостью писал Суворов, — на этот град пуль и ядер, корпус вступил в сражение, все колонны построили фронт и наступали на неприятельскую линию». Страшный огонь «не поколебал неустрашимости наших войск, которые усиливались овладеть выгодными позициями неприятельскими».

Князь Горчаков с полком егерей и двумя батальонами гренадер авангарда Багратиона был атакован колонной французов. На помощь ему пришел с двумя полками генерал-лейтенант Ферстер. Моро бросил на них вторую колонну, но Дерфельден встретил ее еще двумя полками и батальоном Дальгейма. Видя, что русские наступают линиями, Моро, «непрестанно маневрируя то влево, то вправо, принуждал наши войска три раза переменять построения нашего фронта. Напоследок неприятель усилился против конца нашего левого фланга».

Свежие силы французов одновременно ударили во фланги Багратиона и Милорадовича. «Когда… Багратион поражал неприятеля, то из-за кустарников показалась густая колонна, которую он атаковал холодным оружием, расстроил и рассыпанную уже колол. Тогда два неприятельские гусарские эскадрона вышли на выручку. Сбитый неприятель подкреплен был второй колонной. К нашим войскам пришел на помощь генерал от кавалерии Дерфельден с полками (имени) Розенберга, Тыртова, батальоном Далгейма и с левого фланга батальон Швейковского, полк Милорадовича и Молодо-Баденский, которые вступили в атаку. По ним открыт был жестокий из 20 пушек огонь, равно и ружейный; но, несмотря на то, колонна была сбита». Рассеянных атакой Багратиона французов «подкрепил фронт неприятельский, засевший во рве, на плоском месте при горе. К нему наши войска приблизились. Тогда неприятель, собрав войска, усилил свой центр, который уже стенал от жестоких ударов Дерфельдена; подкрепление не подсобило».

Суворову пришлось бросить в бой резервы, французы были оттеснены, но главные позиции удержали. Почти на 3 часа фельдмаршал прекратил атаки. Затем начал наступление, на острие которого шли войска Багратиона. Они ворвались в Нови, выбили французов из города и пошли в штыки на его укрепления на высотах. В это время медлительный Мелас, увидав, что Моро собрал войска в центре и сильно ослабил фланг, двинулся на гору «и, придя вовремя, поражал неприятеля в левый фланг с решительным успехом».

«Нападение от каждого и всех вообще, — писал Суворов императору, — началось с беспримерной решительностью и мужеством; неприятель был повсюду опрокинут… он выгнан был из выгоднейшей своей позиции, потерял свою артиллерию и обращен в бегство… Все соединенные войска… гнали его, брали в плен, разили за восемь верст и далее от Нови».

Отступление, начатое Моро в 18 часов, превратилось в повальное бегство. В преследовании отличился авангард князя Багратиона, положивший 2 тысячи французов убитыми и взявший в плен 500 человек. Особенно настойчиво гнал неприятеля свежий корпус Розенберга, все сражение простоявший в тылу за центром союзных войск.

«Таким образом, — завершил рапорт Суворов, — продолжалось 16 часов сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира по выгодному положению неприятеля единственное. Мрак ночи покрыл позор врагов; но слава победы, дарованная Всевышним оружию твоему, Великий государь, озарится навеки лучезарным немерцаемым светом».

Безвозвратные потери противника, писал Суворов Павлу I, «по объявлению самих французов» превысили 20 тысяч. Это была цифра потерь всей 45-тысячной армии, свежие части которой вечером 4 и 5 августа пытались задержать преследователей. Силы противника в битве он оценивал «свыше 30 000», а точнее 37 тысяч (Д IV. 312, 314, 321). Лучший исследователь Итальянской кампании Д.А. Милютин, сложив численность основных частей французов в сражении, насчитал у них 34 900 человек^{167}.[93] Глазомер и данные разведки не подвели Суворова: с мелкими отрядами число противников достигало 37 тысяч.

Тем более странно сомневаться в знании полководцем численности собственной армии. «Все наши войска состояли из 38 000 человек», — сказано в подробной реляции Павлу I, отправленной из штаба Суворова 14 августа, через 10 дней после сражения, когда все цифры были выверены (Д IV. 329. С. 274). Зная, как строго Александр Васильевич относился к цифрам (предпочитая разведданные о численности противника преуменьшать), указанному им соотношению сил следует доверять.

Подсчеты Милютина, что группировка союзных войск в районе наступления французов составляла 64 700 человек, а к месту сражения Суворов стянул 51 400 человек, в т.ч. 9 тысяч не пригодившейся в горах кавалерии, говорят лишь о том, что полководец создал запас прочности. В идеале он хотел «нового, доверие войск имевшего и храбростью славившегося генерала Жубера» выманить на равнину и превосходящими силами традиционно окружить. Но победа над мудро окопавшимся в горах Моро стала плодом созданного Суворовым нового военного искусства.

Главную тяжесть штурма высот приняли на себя русские войска: авангард Багратиона и поддержавшие его гренадеры Милорадовича (9400), а затем корпус Дерфельдена (6100), т.е. 15 600 человек или меньше, учитывая, что князь Петр не мог активно использовать на изрезанных горных склонах свои 4 казачьих полка. Не развернувшись из колонн во фронт, действуя подобно французам, они понесли бы страшные потери от вражеского огня.

Именно линейные построения давали возможность наиболее эффективно использовать каждого солдата, умножать число своих действующих ружей и штыков против «сгущенных» толп варваров, в данном случае — революционных. Храбрые французы, выбросив вперед рой стрелков, всегда ломали такие построения плотными колоннами. Но для стремительной атаки колонн у Нови местность была сложной, а русские успевали не только менять фронт, но поддерживали друг друга со скоростью и энергией, невиданной в других европейских армиях.

Суворов был с войсками, всегда в центре событий. Битву он начал личной разведкой перед боевыми порядками авангарда. Но о его существенных приказах в источниках ничего не сказано. Битва при Нови была в чистом виде победой его военной науки и его школы. Командиры, вплоть до штабс-капитана Львова с отрядом в 30 человек, принимали и исполняли решения мгновенно, в духе «Науки побеждать». Багратион, Милорадович, Горчаков и др. генералы по обстановке меняли направления ударов и помогали друг другу отражать бешеные контратаки французов.

Русские наступали в центре. Генералу Моро, чтобы не закрывать направления огня своей артиллерии, приходилось бросать на них колонны с флангов. Ни он, ни командиры его дивизий не успевали согласовать своих действий с такой скоростью, как это делали русские, практически думавшие друг за друга. При превосходстве активно обороняющихся французов в числе, они нигде не успевали реализовать это превосходство: их везде били еще до того, как они успевали объединять свои силы.

Сонмы австрийцев, клубившиеся справа и слева от поля сражения, были хорошо видны французам с высот. Моро, отбросив к утру Края и Беллегарда (о действиях которых в сражении до последней атаки ничего не известно) и напрасно ожидая наступления Меласа, слишком поздно догадался стянуть все войска в центр, против не великих числом, но почему-то неостановимых русских. Моро долго пытался их затормозить, серьезно угрожая флангу. Время для лобовой атаки всей массой вниз по склону было упущено. Моро не смог собрать войска в колонны — он уже ввел в бой все резервы, когда в центр его позиции ворвались полки Багратиона и Милорадовича.

Впрочем, хорошего французского генерала не стоит упрекать за то, что он не двинул все войска в общую атаку на наступающую кучку русских. Сохранялась опасность, что австрийцы все-таки проснутся и, стоит ему покинуть удобнейшую позицию, атакуют с флангов. Бытующий 200 лет анекдот, что Суворов, чтобы сдвинуть Меласа, угрожал ему расстрелом, — чистый вымысел. В России не было смертной казни. Суворов, по его собственным словам, ни разу в жизни смертного приговора не подписывал…

Смысл его военного искусства состоял в сохранении жизней. Французы, храбро удерживавшие слишком сильную позицию, потеряли, согласно реляции Суворова императору, 7 тысяч убитыми и увезли с собой 5 тысяч раненых. Свыше 4 тысяч их солдат разбежалось. 4738 человек, в том числе 4 генерала и 84 офицера, попали в плен. Еще три генерала были убиты. Историки любят увеличивать потери французов убитыми до 10 тысяч. Суворову это бы не понравилось. Он терпеть не мог лишнего кровопролития и ложных донесений.

В русской армии погибло, считая с преследованием, 353 человека (в т.ч. майор), ранено было 1554 человека (включая трех генералов). В австрийской было убито 900 и ранено 3200 человек. Всего убитых 1253, раненых 4754, — чуть меньше, чем французов попало в плен!

Русские «чудо-богатыри» и австрийцы совершили невозможное: военная наука не дозволяла так сберечь войска при взятии одной из сильнейших в мировой истории позиций, упорно защищаемых армией и полководцем, которые до встречи с Суворовым били всех противников.

Победа суворовской школы над Европой была полной.

Моро, потеряв больше половины войск, 39 пушек из 40 и почти весь командный состав, не имел сил даже поставить заставы на горных перевалах. Он немедля распорядился от отводе войск к Ницце и эвакуации награбленного из Генуи морем. Суворов вечером после победы, когда его войска по пятам преследовали противника, дал союзной армии приказ к общему наступлению на Ривьеру, согласно его диспозиции от 24 июля. Разгром главных сил французов позволял надеяться, что, выступив следующим утром, 5 августа, уже 6-го войска Розенберга и Дерфельдена будут в Генуе (Д IV. 311).

Но 5 августа Суворову уже «все было не мило». Австрийцы доложили, что, невзирая на его приказы, продовольствия и мулов для похода нет. Наступление откладывалось, как полагал Суворов, на несколько дней. Отвечал за обеспечение армии, а значит, и за этот откровенный саботаж, барон Мелас, которому император Франц I доверил политические дела в Италии^{168}. В тот же день на Суворова обрушился рескрипт Франца I, подписанный 29 июля, до битвы при Нови, когда Вена была в ужасе от угрозы наступления французов. Император требовал во избежание больших потерь воздержаться от завоевания Ривьеры, оставить мысль о вторжении в Савойю и тем паче во Францию.

В приложенном к рескрипту предписании гофкригсрата Суворову предлагалось исключить корпус графа Кленау из плана наступления на Геную и отвести его для охраны края в Тоскану. Фельдмаршал знал, зачем это нужно. Австрийцы собирались разоружить антифранцузское ополчение итальянцев в Тоскане, как они уже сделали в Северной Италии, и оккупировать центральную часть полуострова, как ими был захвачен его север.

Фельдмаршал суть политики союзников прекрасно понимал. Он еще перед походом в Италию говорил послу в Вене Разумовскому: «Если правительство австрийское станет действовать в пользу свою более чем в пользу общую, труды наши будут тщетны, даром прольется русская кровь и все пожертвования России будут напрасны». Восстанавливая после изгнания французов итальянские королевства, их войска и администрацию, Суворов сознавал, что действует против корыстных интересов Австрии. «Полная справедливость требует, — писал на этот счет император Франц, — чтобы значительные потери в людях, понесенные государством моим в продолжение почти одиннадцатилетней войны, вознаграждены были чужими областями, исторгнутыми у неприятеля».

То, что Австрия хочет захватить Италию, а Англия не желает видеть русских в Средиземном море, не веря (и совершенно напрасно) в их бескорыстие, — было понятно. Но эти противоречия не должны были, по здравому рассуждению, проявиться до победы над очень сильным и крайне опасным противником — революционной Францией. Суворов не мог представить себе глубины безумия, порождаемого жадностью. Он прямо писал, что не направить ныне удар на Париж — значит самим мостить французам ступени к Вене! Отвергнуть союзников в Италии, оттолкнуть русских, — да Австрия «не с ума ли сошла»? Ведь это значит — быть неизбежно порабощенными французами! Что ж, Вена сделала свой выбор и пала под пушками Наполеона. Воистину прав был полководец, когда говорил, что вывеска дураков — гордость, а посредственных умов — подлость.

Фельдмаршал до последнего момента надеялся на возможность победного завершения кровопролитнейшей многолетней войны в Европе. Собрав в кулак русские корпуса, он все еще планировал наступление во Францию, чтобы, как минимум, разгромить войска Директории, собиравшиеся для реванша в Италии. Но большая часть его войск, вся артиллерия, понтоны и снабжение были австрийскими. И гофкригсрат силился через голову фельдмаршала руководить ими из Вены! «Хотят править операциями за 100 верст», — жаловался Суворов в письме Ростопчину, но еще не сдавался: «После Генуэзской операции буду просить об отставке формально и уеду отсюда. Более писать слабость не позволяет» (Д IV. 314).

Францу I он ответил ядовито-вежливо, что корпус Клейнау, дабы обезопасить Тоскану от возвращения французов, должен не отступать на юг, а «теснить правое крыло неприятеля до Генуи, где его поражение закончит армия через Савойю». Он вернется в Тоскану после победы. Хотя и это решение неразумно, «когда нам предстоит еще упрочить за собой плоды вчерашней победы, то есть овладеть Ривьерой генуэзской и прикрыть границы Пьемонта покорением Ниццы… Для подобного предприятия необходимы немалые силы, по обширности берега морского и свойству горной страны. Я сам, как верный слуга, конечно желаю приобрести Ривьеру генуэзскую с крайним, по возможности, сбережением людей. Важнейшей выгодой вчерашней победы считаю именно то, что она облегчит трудности предстоящего нам предприятия и сохранит много крови. Равно и все доселе одержанные мною победы и завоевание столь обширной страны тем в особенности меня радуют, что не стоили армии значительных потерь». Отвергнув указания императора как устаревшие, Суворов решил подсластить пилюлю. Похоже, он даже солгал: «Я никогда не считал возможным в эту кампанию проникнуть в Савойю и во Францию, а только имел в виду упорядочить свои завоевания и доставить армии спокойные квартиры на зиму в западных горах и в пределах Пьемонта» (Д IV. 313).

Указ австрийского императора, безумные предписания гоф-кригсрата, отсутствие продовольствия и транспорта не могли отвратить Суворова от удара на Савойю. Туда должен был отступить Моро, имевший свыше 20 тысяч солдат, там формировалась для вторжения в Италию армия генерала Шампионе (18 тысяч, с дивизией Тюрро в Валисе — 26 тысяч). «Все известия подтверждают, — писал Суворов 6 августа, — что неприятель беспрестанно усиливается в Савойских долинах… После взятия Генуи и по вступлении в Савойю мы тотчас обратимся всеми силами к защите Пьемонта» (AIV.315).

Но заставить австрийцев следовать его плану Суворов не мог. Уже на следующий день, 7 августа, фельдмаршал сообщил начальнику военно-походной канцелярии Павла I в Петербург, что лишен возможности управлять войсками — все получают приказы от гофкригсрата. «Я столько духом изнурен, что насилу говорю. Лишний член в управлении войском… Сколько ни мужаюсь, но вижу, что должен скоро в каком ни есть хуторе или гробе убежища искать» (Д IV.319).

В тот же день Суворов доложил Павлу I о следствиях нарушения принципа «пользоваться победой». Благодаря промедлению союзников «неприятель, побитый при Нови… усиливается со стороны Савойи и уже чинит поиски на наши туринские посты… в намерении с обеих сторон совокупного на нас наступления». Одновременно из Швейцарии, где Гельветическая армия генерала Массена (65 тысяч) два месяца не испытывала беспокойств от 78 тысяч солдат эрцгерцога Карла, неприятель «отворил себе проход в Ламбардию», сбив австрийцев с альпийских перевалов. «Обстоятельства эти и неготовность транспортных мулов заставили отложить экспедицию на Ривьеру. Армия станет в Асти, между Турином и Алессандрией» (Д IV. 316). Можно представить гнев Суворова, вынужденного союзниками к отводу войск и «подлой обороне» от врага, собирающегося атаковать с трех сторон!

Сдача перевалов Сен-Готард и Сен-Бернар открывала французам тыл союзной армии, защищенный только 13 тысячами солдат бестолкового генерала Гадика, которого Суворов давно просил сменить. Разумеется, и с этими силами предгорья Альп можно было удержать. 7 августа фельдмаршал попытался отвратить Гадика от дурной стратегии распыления армии по кордонам, объясняя, что большой подмоги ему не выделит: «Главная армия соединяется 9/20 числа при Асти на случай комбинированного нападения неприятеля… Армия должна иметь все силы свои в готовности для отражения неприятеля или для отхода, а потому можно отрядить в распоряжение ваше к Милану только от четырех до пяти тысяч человек» (Д IV. 318).

Тем не менее фельдмаршал оттянул свою 67-тысячную армию назад, к Асти, а к Милану двинул 10-тысячный корпус храброго генерала Края. Однако французы, выполнявшие старый план 4 августа «произвести общую атаку со всех сторон», получив вести о разгроме при Нови, предпочли не спускаться с перевалов (Д IV.317, 320). Уверившись в этом, Суворов 11 августа вернул Края назад (Д IV. 322), а Гадику преподал курс оборонительного (!) искусства:

«Обязан обратить внимание Ваше на ту военную истину, что кордонная линия всегда может быть опрокинута: неприятель по своему произволу устремляет силы на один пункт, между тем как обороняющийся, оставаясь еще в неизвестности, имеет свои силы рассеянными. По этой причине с неудовольствием вижу я раздробление корпуса Вашего, без сомнения, довольно значительного… Из числа 13 000 человек остаются при Вас… только два батальона. Я желал бы, все пути и тропинки заняты были не для того, чтобы защищать каждую из них, но чтобы только наблюдать. Для этого достаточны одни легкие войска. Главные же силы должно держать в совокупности, чтобы выждать на каком-нибудь пункте нападения неприятельского, или идти к нему навстречу и отрезать его. Таким образом войска выигрывают время и успеют раскрыть намерения неприятеля прежде, чем он нападет» (Д IV. 323).

12 августа, предлагая барону Краю выделить небольшую часть войск для прикрытия Милана, Суворов посоветовал в обороне «стараться получать достоверные сведения о движениях противника, узнавать точнее о направлениях и силе наступающих и отступающих колонн неприятельских и в особенности об именах их начальников. Ни одного поста не должно считать крепостью. Нет стыда уступить пост превосходному в числе неприятелю. Напротив, в том и состоит военное искусство, чтобы вовремя отступить без потери. Упорное же сопротивление для удержания иного поста стоило бы сильной потери, между тем впоследствии пришлось бы все-таки уступить пост превосходному неприятелю… Уступленный пост можно снова занять, а потеря людей невозвратима; нередко один человек дороже самого поста» (Д IV.324).

К «величайшей осторожности» призывал Суворов и графа Кленау, при 9-тысячном корпусе которого состоял полк донских казаков. Ободряемый фельдмаршалом, граф вел наступление вдоль моря на Геную, несмотря на запрет из Вены, угрозу Ломбардии, отвод союзных войск к Асти и то, что «операция против Ривьеры остановлена на некоторое время». 7, 13 и 16 августа, когда корпус Кленау, взяв несколько крепостей, подошел к Генуе, оставалась надежда, что австрийцы возьмут город и восстановят в нем «строжайший порядок» без серьезного сопротивления и потерь (Д IV. 318, 325, 328, 330). Лишь в конце месяца посланный Францем I генерал Фрелих настиг графа и отобрал половину солдат, а казаков отослал к Суворову. Остатки корпуса были атакованы французами и с большими потерями отступили (Д IV. 341).

В день, когда Суворов рекомендовал графу Кленау принять капитуляцию Генуи и обеспечить в городе «безопасность собственности» обывателей, все его планы в Италии были уничтожены рескриптом Франца I, подписанным 6-го и доставленным 16 августа. К нему прилагался рескрипт Павла I от 21 июля^{169}. Два императора приказывали главнокомандующему «поспешно» вывести русские войска из Италии в Швейцарию и соединиться там с корпусом Римского-Корсакова, который вступил в Альпы в начале августа.

Павел I, ничего не сообщая Суворову, провел об этом переговоры с Австрией и Англией. Их задачей было удалить русских из Средиземноморья. В идеале это давало возможность уничтожить армию Суворова во время осенней войны в горах, без снабжения и снаряжения, против превосходящих сил французов и швейцарских революционеров. Как минимум, русские были бы связаны и обескровлены этой войной. В любом случае бассейн Средиземного моря оставался на разграбление англичан и австрийцев.

Союзников особенно радовало, что виновником спланированного ими поражения русских становился, как командующий, сам Суворов, страшно раздражавший их своей непобедимостью. Павел I, лично одобривший этот коварный план, был обманут обещанием совместного с союзниками наступления на Францию. Он предложил фельдмаршалу «привести в действо план наступления во Францию через Франш-Конте, составляя армией вашей центр, имея правым флангом эрцгерцога Карла, а левым австрийскую армию в Италии, и предоставив им, по мере движений ваших, следовать вперед или оставаться на месте».

О том, что наступать придется из Швейцарии, занятой сильной французской армией во главе с талантливым генералом Массена, Павел I не думал. Что нельзя организовать вторжение во Францию с гор, через которые армия не получит снабжения, он не понимал. Император не мог даже осознать, как гибельно наступать в центре, под ударами Рейнской армии с севера, Савойской и Итальянской с юга, Массена и швейцарцев с тыла, при «бесстыдно» стоящих на месте союзниках (Д IV. 344). Франц I в своем рескрипте вновь запретил наступление в Ривьеру — это при Суворове, — а без него австрийцы тем более не стали бы беспокоить французов. Как изволил выразиться Франц I, за положение в Италии можно больше не опасаться.

Получив императорские рескрипты, Суворов мгновенно оценил трагичность распоряжений, причем в первую очередь для союзников. В следующем году Бонапарт, с невеликими войсками, одним ударом вышвырнет австрийцев из Италии, а Моро добьет их на Рейне. Неразумные союзники потеряют оплаченные большой кровью завоевания, Австрия утратит значение великой державы, а Англия — всякое влияние на континенте. Лишь остров Мальта, как мечтал Павел I, вернется под власть рыцарского ордена, а на Ионическом море сохранится созданная победами Ушакова Республика семи островов…

Допустить такое развитие событий Суворов не мог. Он отказался подчиняться императорским рескриптам. Ведь на «поспешном исполнении предположенного движения в Швейцарию» настаивал Франц I, а Павел I просил его осуществить безумный план, «коль скоро возможно будет». Это «возможно» фельдмаршал лояльно к своему монарху истолковал как карт-бланш на завершение войны в Италии в течение еще двух месяцев (Д IV. 337).

17 августа Суворов прямо написал Францу I: «Я имею глубокое убеждение, что с потерей Италии нет возможности завоевать Швейцарию, а потому из этой страны можно отделить только часть сил в пользу Швейцарии, когда они сделаются для Италии ненужными». Ослабить союзные войска в Италии можно лишь после «совершенного поражения неприятеля в графстве Ниццком и Савойе и наступлении позднего времени года, когда действия в горах уже становятся невозможными». Это произойдет через пару месяцев, «в продолжение которых и в Швейцарии война может принять лучший оборот с прибытием туда значительного подкрепления из российских войск».

Суворов подчеркнул, что нельзя вдруг отделить русские войска от австрийской армии, на которой лежит все снабжение. «Ни один из корпусов императорских российских войск, находящихся в Италии и Швейцарии, не снаряжен таким образом, чтобы мог действовать отдельно» от австрийцев. Он просил, «чтобы российские войска, назначенные в Швейцарию, снабжены были необходимыми запасами, амуницией, орудиями, зарядами, патронами, понтонами, с потребной прислугой и упряжью, а также надлежащим числом офицеров генерал-квартирмейстерского штаба». Без этого выступление в Швейцарию невозможно (Д IV. 332).

Однако союзников волновал не успех боевых действий, а скорейшее удаление русских войск с политической карты Европы. 18 августа Суворов «получил известие, крайне удивившее его»: эрцгерцог Карл приказал «поспешно» вывести австрийские войска в Баварию, бросив в Швейцарии вступивший туда корпус Римского-Корсакова. Стало ясным, почему, имея превосходящие силы (78 тысяч против 65 тысяч французов) и три месяца ничего не делая, австрийцы умоляли Павла I прислать в Швейцарию русских. Те стали заложниками, спасая которых Суворов не пойдет, а полетит из Италии.

«Печальные следствия для Германии и Италии, неизбежные с этой переменой, должны быть очевидны для опытного военачальника», — написал эрцгерцогу фельдмаршал, все еще не веря в решение австрийцев поставить русских под удар. «Они сопряжены будут с неминуемым вредом для общего дела и просто немыслимы» (Д IV. 344). Суворов настойчиво просил эрцгерцога отменить его приказ.

Сам он не мог и помыслить бросить австрийцев одних против гидры революции, «изблевывающей» против Италии все новых и новых солдат. «Мы били на Адде 20 000, на Тидоне — Треббии 30 000, при Нови 40 000, а ныне в горах или из гор имеем против себя уже 50 000[94]. Павшие головы гидры сугубо возрождаются!» А ведь «пленных одних при мне 60 000» (Д IV.335, 339)! Пока не взята крепость Тортона в тылу союзных войск и не уничтожена армия, собранная французами для ее деблокады, сообщил он Павлу 120 августа, «все завоевания подвергаются явной опасности» (Д IV. 337).

В это время Суворов был «уже неделю в горячке, больше от яда венской политики, но — на ногах и служу!» (Д IV. 338, 340). 23 августа он написал Павлу I, что получил «сокрушительное известие: эрцгерцог Карл выступил из Швейцарии», оставив с 24-тысячным корпусом генерал-лейтенанта Римского-Корсакова всего 21 тысячу австрийцев генерала Готце. Перед этим эрцгерцог «спал больше 3-х месяцев по указу» гофкригсрата (Д IV. 346). Теперь он «все снова перепортил к гибели Европы. Не ручаюсь, как пройду через горло сильного неприятеля только с 12 000» (Д IV. 348).

Суворову почти не с кем было спешить на помощь Корсакову. В его распоряжении находился только 12-тысячный корпус Дерфельдена. 6-тысячный корпус Розерберга Павел I распорядился отправить в Южную Италию и оттуда на Мальту. По требованию Франца I войска Дерфельдена должны были заменить в Швейцарии корпус генерала Гадика, «а мне одному со свитой прибыть к Корсакову на моем Буцефале» (Д IV. 338). Конечно, и один Суворов стоил армии. Но ему предстояло пробиться через закрепившиеся в Альпах французские войска. 24 августа фельдмаршал получил одобрение Павла I на уже принятое им решение: забрать в Швейцарию корпус Розенберга, отправив на Мальту 3 батальона князя Волконского в качестве десантных войск флота Ушакова (Д IV. 350).

То, что Суворов оттягивал выступление в Швейцарию, не означало, что он не готовился к походу. До 23 августа он просил, а после — настойчиво требовал у ответственных за снабжение австрийцев все необходимое (Д IV. 347, 353, 363). Армия, получив четкую диспозицию, должна была 28-го и 29-го двинуться в путь двумя колоннами (Д IV. 352, 357). За день до выступления Суворов сердечно поблагодарил австрийские войска, от генералов до рядовых. «Никогда не забуду храбрых австрийцев, — сказал он в обращении к Итальянской армии, — которые почтили меня своей доверенностью и любовью, воинов победоносных, сделавших и меня победителем» (Д IV. 366).

Фельдмаршал вел войска к Альпам, когда французы решились деблокировать Тортону. Мелас просил Суворова о помощи — тот «тотчас возвратился» и оставался у Тортоны двое суток до ее капитуляции 31 августа. Сражения не произошло. Французы, храбро наступавшие на австрийцев тремя колоннами, встретили на марше к Нови батальон гренадер генерал-майора князя Волконского и моментально скрылись в горах. Потерянное время Суворов наверстывал затем «форсированным маршем и отказом от всех дневок» (Д IV. 367–369, 375).

Австрийцы его энергично подгоняли. 1 сентября, на марше, Суворов узнал, что эрцгерцог Карл «решил без промедления присоединить к себе войска генерала Готце». Это означало не просто поставить 40 тысяч русских (24 тысячи Римского-Корсакова и 16 тысяч Суворова, за вычетом непригодной в горах кавалерии) под удар 70 тысяч французов. Готце занимал позиции в горах южнее Римского-Корсакова; сдача их означала, что Суворову надо пробиваться на помощь к своим вдвое дольше. Фельдмаршал потребовал от Франца I выполнить его обещание и оставить Готце. Эрцгерцогу он написал, что «вывод императорских войск, численностью в 21000 человек», невозможен «без принесения полностью в жертву Швейцарии» (Д IV. 374, 375).

На обход Альп с востока, через австрийские владения, по дорогам снабжения союзных войск в Швейцарии, времени у Суворова не оставалось. 25 августа он решил идти на помощь Римскому-Корсакову напрямую, через перевал Сен-Бернар (Д IV. 354). Но в тот же день известил русского и австрийских командующих в Швейцарии, что 19 сентября атакует французов через Сен-Готард, выходя в тыл правого фланга армии Массена. Оба перевала были в руках противника. Австрийцы их сдали и уже месяц не удосуживались отбить. Но дело еще можно было спасти. Талантливый французский генерал Массена с его превосходящими силами по плану фельдмаршала был бы разбит соединенным ударом Корсакова, Готце и неожиданно грянувшего с горных вершин Суворова. Приказы были разосланы — требовалась лишь быстрота маневра.

Гофкригсрат сделал все, чтобы сорвать сроки выступления русских на помощь русским.

Посылая Суворова в горы, гофкригсрат даже не дал ему «обстоятельного сведения о расположении находящейся в Швейцарии союзной армии». Опираясь на разведданные, фельдмаршал послал Римскому-Корсакову, Готце и стоявшему южнее его Линкену наброски плана действий. Суворов особо просил их поделиться «известиями о силе и положении союзных российско-австрийских войск, о силе и распределении неприятельских. «Также желал бы я, — добавил он, — чтобы они сообщили мне свои сведения о местных затруднениях и способах края для военных действий и мнения о том, как именно удобнее будет» сражаться. «Только тогда я буду иметь возможность решить свой план атаки и назначить для того в точности день и час».

Для общего наступления Суворов просил командующих помнить о четырех вещах. Первое — «держать по возможности все силы свои в совокупности, дабы бесполезным раздроблением их и добровольным ослаблением не сделать самую атаку безуспешной». Второе — тщательно разведать «стоящего перед собой неприятеля и настоящую силу его». Третье — ежедневно извещать друг друга о своих действиях через курьеров. Наконец — усердно упражнять войска «в действии холодным оружием, т.е. штыками и саблями, в три линии: этому способу действия мы исключительно обязаны столь многими и притом мало стоившими нам победами». Для обучения австрийцев выделялись «сведущие в том деле» офицеры Римского-Корсакова (Д IV. 355).

Для сосредоточения войск перед броском в Швейцарию Суворов избрал городок Таверно между озерами Комо и Ларго-Маджоре. Русские пришли туда строго по плану, 4 сентября, пройдя 8-дневный маршрут за 6 дней. Из 1439 заказанных согласно диспозиции от 26 августа мулов «здесь не нашел я ни одного мула и даже не имею известий о том, когда прибудут они, — сообщил Суворов Францу I. — Таким образом, поспешность нашего похода осталась бесплодной, решительные выгоды быстроты и стремительности нападения потеряны».

Суворова не удовлетворяло сознание, что он сделал все от него зависящее, «чтобы преодолеть все препятствия» (Д IV. 378). Без вьючных мулов нельзя было перевезти 25 горных пушек, взятых им в Павии вместо полковых и орудий «главной артиллерии» (отправленных в Австрию), боеприпасы и 4-дневный запас продовольствия (в дополнение к 3-дневному запасу в солдатских котомках). Составляя в Таверно, на основании присланных из Швейцарии данных, план общего наступления (Д IV. 373, 383), фельдмаршал предвидел, что по взятии Сен-Готарда оставленные для его обороны австрийские войска не смогут удержать коммуникации с Италией. Провезти обозы будет невозможно. Значит — войска должны иметь с собой минимум для выживания в диких горах.

Только через 4 дня, 8 сентября, Суворов смог добыть 650 мулов — меньше половины необходимого. Австрийцы в великой мудрости своей наняли их для доставки грузов только до предгорий. Для 400 мулов фельдмаршал сумел «заключить новое соглашение на их использование» в Швейцарии. Не теряя времени, его солдаты начали шить вьюки на казачьих лошадей (Д IV.379). Казаков, кроме двух полков, Суворов вынужден был отправить назад с бесполезными в горах обозами.

В эти дни острейшего нервного напряжения Суворов превзошел самого себя в поразительной силе предвидения. Из пяти мостов, который русским предстояло преодолеть после взятия перевала Сен-Готард, он отдельно указал в диспозиции именно Чертов, «Тейфельс-брюке», к которому специально следовало послать передовые части, чтобы, «если бы он от неприятеля был испорчен, тотчас из крыш ближайших строений выправить». Так и произошло; остальные мосты русские успели взять неповрежденными.

Замысел наступления через Сен-Готард учитывал, что позиции французов в Швейцарии протянулись на север именно от него. Восточнее отдельными группами стояли с юга на север австрийцы Готце, общим числом 21 тысяча. Дальше на северо-запад, за Цюрихским озером, располагался вдоль р. Лиммат до ее впадения в р. Аре 24-тысячный корпус Римского-Корсакова. Против него, за р. Лиммат, 40 тысяч французов генерала Массена занимали крепкую позицию на горном хребте, уперев свой левый фланг в бурную р. Аре, а правый — в гору Альбис. Дальше на юг, против Готце, стояла дивизия генерала Сульта (11, 5 тысячи). Южнее до Сен-Готарда кантоны Унтервальд и Ури контролировала дивизия Лекурба (12 тысяч). Всего в Швейцарии (с другими отрядами) находилось 60 тысяч французов; еще более 10 тысяч главнокомандующий Массена держал в Южной Германии.

В диспозиции Швейцарского похода Суворов, как обычно, критично отнесся к сведениям о числе неприятелей, преуменьшив их до 58 тысяч. Союзные силы он, ободряя австрийцев, преувеличил с 59 до 74 тысяч (в т.ч. свое войско — с 16 до 20 тысяч). «Ныне вопрос, — писал генералам фельдмаршал, — каким образом этими тремя силами (его, Готце и Римского-Корсакова) для освобождения прежде Малых кантонов (в горах на юге. — Авт.), а потом, в продолжение, после первого успеха, действовать сообразнее к занятию всей Швейцарии?» Само расположение неприятеля давало ответ.

Обойти Сен-Готард без единого выстрела можно было с востока, но тогда пришлось бы пересечь четыре горных хребта, а дивизия Лекурба оказывалась на фланге и в тылу суворовских войск. Напротив, наступая прямо на Лекурба и с боями продвигаясь через все неприятельские позиции от левого фланга к центру французов, русские везде имели численный перевес. Суворов еще по Крыму и Кавказу знал особенности горной войны. Лекурб не мог держать войска вместе — они не смогли бы длительное время получать снабжение. Три его бригады были разбросаны на большом, труднопроходимом пространстве у Сен-Готарда, Альтдорфа и Глариса. При атаке позиций Массена прямо во фланг переброска французами подкреплений была максимально затруднена. Суворов мог координировать фланговый удар с атакой Римского-Корсакова и Готце по фронту, чтобы сгрести в кучу и уничтожить армию Массена. Ему легко было, не опасаясь за фланги и тыл, концентрировать свои силы и для прямого удара, и для обходов.

Обходы Суворов полагал главным способом наступления в горах. Общая мысль его диспозиции, если отбросить названия боевых частей и географических пунктов, состояла в том, что главные с точки зрения противника силы русских, храбро наступая в лоб, выделяли часть войск для одного или двух тактических обходов и побеждали с минимумом потерь. Тем временем противник, концентрирующий войска для их отражения, глубоко обходился одним или двумя крупными отрядами, захватывающими его стратегические коммуникации и открывающими путь армии. Уничтожение противника, всегда имеющего возможность разбежаться по горам, не входило в задачу наступающих войск. Без приказа никто не должен был преследовать карабкающихся по кручам и прячущихся в ущельях неприятелей.

Целью армии Суворова было как можно быстрее пройти, разбив правый фланг французов в пыль, до их центра, соединиться с австрийцами Готце и по обоим берегам Люцернского озера выйти во фланг и глубокий тыл главных сил Массена, скованных наступлением Римского-Корсакова по фронту. Координация сил и действий была крайне важна. Суворов составил точный график движения своих войск и требовал того же расчета от Готце.

На следующий после составления диспозиции день, 9 сентября, он дополнительно снабдил своих командиров правилами движения колонн и ведения боевых действий в горах, где тропы могут быть такими узкими, что не протиснется «порожняя лошадь», а тем более мул с вьюком (Д IV.382). Пушки — главное огневое средство в горах — Суворов запретил ставить «при голове, ни позади колонны, ибо, будучи впереди, они мешать могут маршу, сзади же, в случае востребования их, не скоро пройти им удобно».

Горные пушки фельдмаршал распределил по одной на 1–2 батальона, плюс 2 орудия на дивизию. Авангард князя Багратиона из 8 батальонов имел всего 5 пушек, ибо первым должен был карабкаться по горам. Дивизии Швейковского, Ферстера и Розенберга имели по 8 батальонов и по 6 орудий. Дивизионной колонне Суворов предписал такой порядок движения: «25 казаков (в узком месте они отводились тыл. — Авт.), 20 пионеров, 1 батальон пехоты егерей или гренадер, 1 пушка со снарядами, 3 батальона, 1 пушка, 2 батальона, 1 пушка. 2 батальона, 1 пушка, 2 пушки запасные. За сим 10 мулов с ружейными патронами». Затем казачьи лошади и мулы с провиантом под охраной 1 батальона пехоты и 100 казаков, «распределенных впереди, в середине и сзади». «Дивизионным колоннам сколько возможно быть сомкнутыми и избегать растяжения, — приказал Суворов. — Между колоннами же следует иметь двести шагов расстояния».

Враг будет занимать высоты. Для их атаки надо посылать на вершину по всей ширине склона роту или взвод, «прочие же батальоны в ста шагах следуют». Атакующие должны использовать укрытия для отдыха. «Одной стрельбой никаким возвышением овладеть невозможно, ибо стоящий на нем неприятель весьма мало вредим… напротив же того, стрельба с вышины вниз гораздо прицельнее. Поэтому стараться как можно скорее достигнуть вершины, чтобы не находиться долго под выстрелами». Атака передовыми стрелками может быть успешной, но «одной только твердой и непоколебимой подпорой колонны можно придать мужества и храбрости врознь рассеянным стрелкам». Если они не могут пройти, «то должна колонна, не сделав ни одного выстрела, с великим стремлением достигнуть вершины горы и штыками на неприятеля ударить». Естественный испуг противника обеспечит слабость его обороны.

«Само собой разумеется, — добавил Суворов, — что не следует на гору фронтом всходить, когда боковыми сторонами ее обойти можно. Если неприятель умедлит овладеть возвышениями гор, то должно на оные поспешно влезть и над неприятелем сверху штыками и выстрелами действовать». Рекомендации Суворова были выполнены его войсками в Швейцарском походе, но обстоятельства сложились так, что их поражение стало неминуемым.

10 сентября 1799 г. для перехода через Альпы не хватало ничего, но Суворов спешил в горы, не имея других возможностей. Время для совместных действий с войсками Римского-Корсакова и австрийцами было безбожно упущено. Император Франц I и его гофкригсрат занимали уже откровенно враждебную позицию по отношению к союзнику. На словах Суворов все еще был главнокомандующим, на деле ему не дали ни одного генерала и офицера, которых он знал и просил в свой генерал-квартирмейстерский штаб. А ведь все снабжение русских в Швейцарии должно было лежать на австрийцах. Вместо них Суворову дали подполковника Вейротера — того самого, что всемирно прославится в 1805 г., тщательно составив диспозицию к поражению русской и австрийской армии при Аустерлице (Д IV. 361).

11 сентября Суворов был вынужден написать генералу Готце, что не согласен с приказом эрцгерцога Карла о переводе его корпуса в Германию и будет настаивать на исполнении диспозиции Швейцарского похода (Д IV.385). Без участия этих сил выполнить поставленные задачи было нельзя. 12 сентября фельдмаршал послал Римскому-Корсакову и Готце ободряющее предписание, поощряя их инициативу в предстоящих боевых действиях. «Я обязан только напомнить вам, — писал Суворов, — что ни одно препятствие не следует считать слишком большим, никакое сопротивление слишком значительным; нужно неуклонно идти к цели, стремясь с величайшим самопожертвованием к достижению поставленной перед нами задачи, ради которой мы объединились. Ничто не должно устрашать нас, и мы должны быть убеждены в том, что только решительность и стремительный натиск решают дело. То и другое здесь тем более необходимы, что малейшее промедление дает противнику средства оказать сопротивление, а нам создает новые препятствия, которые будут ежечасно увеличиваться в связи с трудностями доставки провианта в этой стране без дорог» (Д IV.387).

Суворов писал весьма бодро, но не был уверен в том, что австрийцы из Швейцарии не убегут. В Италии, откуда они столь усердно изгоняли Суворова, против австрийцев уже начались восстания. «Выступление войск вашего императорского величества, — 9 сентября рапортовал он Павлу I, — произвело там крайнее уныние» (Д IV.381). Итальянцы, которые с помощью отряда русских под командой подполковника Цукато восстановили королевскую власть в Неаполитанском королевстве и взяли для «своего законного государя» Рим (Д IV. 269, 327, 328), австрийцами насильно разоружались. Итальянские солдаты и офицеры не желали служить у австрийцев даже в крайней нужде. Все дело, объяснял Суворов императору Францу I, «в том духе армии, который свидетельствует об их объединенности» (Д IV. 385). Русские офицеры, помогавшие итальянцам, покидали страну, чтобы неучастием в австрийских захватах «спасти в глазах итальянского народа честь русского мундира». Моряки Федора Федоровича Ушакова ужаснулись учиненной англичанами резне пленных в Неаполе. Они силой «исторгали невинные жертвы из рук убийц» — бывших союзников. Разрыв стал неизбежен.

Потеряв в ожидании продовольствия и транспорта еще два дня, Суворов, карабкаясь по крутым горам к Сен-Готарду, припоминал (и по-своему интерпретировал) двустишие великого Ломоносова:

Полководец боялся уже не за честь мундира — опасности подвергнута была сама слава русского оружия. «Хоть ничего на свете не боюсь, скажу — в опасности от перевеса Массена мало пособят мои войска отсюда, и поздно… Поспешность нашего (итальянского) похода осталась бесплодной; решительные выгоды быстроты и стремительности нападения потеряны». «Меня отсюда гонят в Швейцарию, чтобы там уничтожить» (Д IV. 520; П 684).

Войска не должны были знать о суворовских опасениях. Они всеми силами спешили на помощь своим, брошенным союзниками в горах перед лицом превосходящих сил французов. Остановить этот порыв ничто не могло. Только Суворов предвидел, что, скорее всего, они идут в западню. Но должен был использовать малейший шанс успеть на помощь Римскому-Корсакову. Убеждение, что «русские своих не бросают», родилось, по-видимому, именно тогда, на крутом подъеме в суровых Швейцарских горах.

Впереди, неумолимо приближаясь с каждым долгим и трудным переходом, высился неприступный перевал Сен-Готард. Его отбил у австрийцев лучший французский горный генерал Лекурб. Обход перевала мог не удаться, наступление в лоб было самоубийственным. Суворов использовал оба приема вместе, чтобы, наступая тремя колоннами корпуса Дерфельдена по всему склону горы, сковать обороняющихся и дать авангарду Багратиона обойти перевал по скалам^{170}. Тем временем корпус генерала Розенберга, согласно общей диспозиции похода, обходил Лекурба далеко справа, поднимался в горы вдоль истоков Рейна и атаковал французов в тыл.

Две атаки русских на перевал 13 сентября 1799 г. были отбиты. Суворов приказал начать третью, когда над французами показались в поднебесье солдаты Багратиона. Взобраться, упираясь в скалы лишь штыками, на главный Альпийский хребет — невозможно! Знаток войн фон Клаузевиц назвал взлет багратионовских орлов «самым изумительным из подвигов за все время похода Суворова». Французы обомлели и ударились в бегство.

Лекурб, стремительно приведя на юг вторую бригаду, довел численность своих войск до 8 тысяч. Он попытался остановить русских у горной деревни Госпиталь. Но был выбит оттуда и получил известие, что Розенберг спустился с гор у него за спиной, успев разнести штыковым ударом весь французский арьергард. Дважды отрезанный, Лекурб потерял обоз с продовольствием и патронами. Но не сдался! Сбросив в реку Рейс пушки, французы ночью сами вскарабкались на голые неприступные скалы хребта Бетцберг — и к утру снова твердо стояли на дороге армии Суворова.

14 сентября русским предстояло пройти еще две неодолимые теснины: Урненскую дыру и Чертов мост. Другой дороги, как через туннель, длиной 80 и шириной всего 4 шага, в Альпах не было. С одной стороны — отвесные скалы, с другой — обрыв метров 150 в реку Рейс. Дыру французы заткнули пушкой и вдобавок сильно палили из ружей. Суворовские мушкетеры полезли вверх, а егеря вниз по скалам. Верхние успели вперед: узрев их над головой, французы бросились бежать, сталкивая друг друга в реку, и большей частью потонули.

Но меньше чем в полукилометре был пресловутый Чертов мост над бездной ущелья. Дорога здесь переходила на другой берег реки и была вырезана в нем наподобие полочки: простреливалась она навылет. Сообразительные французы как раз разрушали мост, когда на них налетели гренадеры. Немногим удалось скрыться — но середину моста они успели проломить! Засев на противоположном берегу, французы поливали русских метким огнем. В этот момент запоздавшие к Урненской дыре егеря, перейдя реку вброд, стали вылезать на скалы с французской стороны и включились в перестрелку. Огонь неприятеля ослабел. Слабонервные стали даже отходить. А гренадеры нашли, как рекомендовал Суворов еще в диспозиции от 8 сентября, какие-то постройки, раскатали их по бревнышку и поволокли к провалу над ущельем. Связали бревна офицерскими поясами — и готов штурмовой мостик.

Как суворовские солдаты перешли Чертов мост — знают все. А вот о том, что Суворов не понадеялся на удачу и загодя послал молодого генерала Каменского в далекий обход по скалам, по следам Аекурба — упоминают редко. Каменский ударил французам в тыл сразу, как наши стали переходить через мост. Победа «малой кровью» была обеспечена весьма тщательно.

Чертов отличился среди других мостов проломом, сделанным французами. Дальше по ущелью было еще четыре моста, которые русские оседлали раньше, чем неприятель начал всерьез портить архитектуру. Дорога так и сновала с одной стороны реки на другую. Кстати — солдаты-плотники залатали швейцарцам Чертов мост на совесть. «Русский на все пригоден! — восклицал Суворов. — Помилуй Бог, на все! У других этого нет, а у нас есть!»

Под деревней Амшегом мост был деревянный. Французы подожгли его, когда Милорадович уже вел своих гренадер в штыковую. Успели, по горящим перекладинам перебежали, отогнали врага от берега. Только в узкой долине у Альтдорфа Лекурб собрал 15 сентября силы для нового боя. И снова Милорадович ударил в штыки. Французы рассеялись, бросив свои склады с припасами — у русских как раз кончалось продовольствие.

Пробились! Но куда? За Альтдорфом дорога обрывалась в Люцернское озеро. Через него — только вплавь. Но суда французы отогнали. Австрийские штабисты скрыли от Суворова факт отсутствия дорог по берегу. Генерал Линкен, стоявший на левом фланге австрийских войск, на которого Суворов возложил обязанность поддержки и снабжения наступающих русских (Д IV. 355), не подавал о себе вестей. От главных сил генерала Готце, которые обязаны были наступать через Гларис на Швиц и соединиться с русскими у Люцернского озера, не было ни слуху ни духу. А из-за гор, где находился корпус Римского-Корсакова, уже второй день слышалась канонада. Следовало любой ценой спешить на помощь своим.

В 5 утра 16 сентября Суворов приказал двигаться труднейшей, зато кратчайшей тропой по Шахенской долине — и прямо через стену хребта Росшток. 20-тысячная армия карабкалась цепочкой по кручам, в дождь и туман. Авангард преодолел хребет за 12 часов. Переход всех войск и транспортных мулов занял 60 часов. Сам Суворов с содроганием вспоминал «дремучие мрачные ночи, непрерывно ударяющие громы, льющиеся дожди и густой туман облаков при шумных водопадах, с каменьями с вершин низвергавшихся».

Семидесятилетний старик, истерзанный душевно, одолевал трудности наравне с солдатами своей армии. А ведь у Александра Васильевича десятилетиями не прекращались «головные и грудные боли», он сам себе «напоминал скелет или тень, витающую в воздушном пространстве». Он сражался со смертью год за годом. И на труднейшем пути через Росшток ободрял солдат шутками!

Между тем авангард Багратиона спустился в Муттенскую долину, окружил и пленил имевшихся там французов. Труднее пришлось Розенбергу, прикрывавшему тыл от бешеных атак Лекурба. Он разбил французов так, что заставил отказаться от преследования. А потом его солдатам пришлось карабкаться по разбитой тропе вслед остальным войскам…

Сосредоточение армии в долине продолжалось с 16 до 17 сентября, а мулы с продовольствием и боеприпасами прибыли только 19-го. Семидневный запас продуктов подходил к концу. Помощи от австрийцев не было. 18-го Суворов, перестав надеяться на австрийцев, поручил трудное дело прокормления войск русским офицерам, выделив для этого 3 тысячи червонцев из армейской казны (Д IV. 388).

В долине русские узнали, что опоздали. 14–15 сентября Массена наголову разбил и заставил отступить корпус Римского-Корсакова. Русские потеряли 5891 человека, из них пленными 4 генерала, 150 штаб- и обер-офицеров и 4 тысячи нижних чинов (Д IV. 414, 452, 453). Одновременно дивизия Сульта почти истребила австрийцев Готце, отбросив их остатки за Рейн; Готце и его начальник штаба погибли. Два других австрийских генерала, Линкен и Елачич, отступили за Рейн всего перед одной бригадой Молитора (4 тысячи солдат) из дивизии Лекурба!

Суворов отдавал должное военному искусству Массена, сделавшему то, что он сам совершил бы на его месте. Но прекрасно понимал, что успех французов обеспечен австрийцами. Спешный вывод войск эрцгерцога Карла из Швейцарии и задержка вступления туда армии Суворова более чем на неделю саботажем снабжения выглядели теперь не глупостью. Это было предательство. Фельдмаршал остался в горах без еды и боеприпасов, один на один с подавляющими силами французов: «Неприятель, благодаря перевесу в силах, добился блестящих успехов. Я был отрезан и окружен» (Д IV. 520; П 684). Массена обещал вскоре пленить фельдмаршала!

В Муттенской долине 18 сентября 1799 г. состоялся военный совет. Фельдмаршал встретил генералов в мундире при всех орденах. Он говорил, казалось, сам с собою. Князь Петр Иванович Багратион пересказал нам эту речь:

«Теперь идти нам вперед на Швиц невозможно. У Массена свыше шестидесяти тысяч, а у нас нет и полных двадцати. Идти назад — стыд!.. Русские и я никогда не отступали! Мы окружены горами. У нас осталось мало сухарей на пищу, а менее того боевых артиллерийских снарядов и патронов. Перед нами враг сильный, возгордившийся победою…

Победою, устроенной коварной изменой!.. Нет, это уже не измена, а явное предательство, чистое, без глупостей, разумное, рассчитанное предательство русских, столько крови своей проливших за спасение Австрии.

Помощи теперь нам ждать не от кого. Одна надежда на Бога, другая — на величайшую храбрость и высочайшее самоотвержение войск, вами предводимых… Мы на краю пропасти… Но мы русские! Спасите, спасите честь и достояние России и ее самодержца!»

С этими словами Суворов пал на колени. Генералы остолбенели. Охваченные единым чувством, они велели говорить за всех старейшему — Вилиму Христофоровичу Дерфельдену. «Отец наш Александр Васильевич! — вскричал старый соратник Суворова. — Мы видим теперь и знаем, что нам предстоит. Но ведь и ты знаешь нас… Все перенесем и не посрамим русского оружия! А если падем, то умрем со славою!

— Мы русские! Клянемся в том пред всесильным Богом! — перекрестились генералы.

— Надеюсь! Рад! — воскликнул Суворов. — Помилуй Бог, мы русские! Благодарю, спасибо! Разобьем врага! И победа над ним, и победа над коварством будет! Победа! С Богом!

«О, я не забуду до смерти моей этой минуты! — вспоминал князь Багратион. — …У меня происходило необычайное, никогда не бывавшее волнение в крови… я был… в состоянии восторженном, в таком, что, если бы явилась тьма-тьмущая врагов, я готов бы был с ними сразиться… То же было и со всеми». Генералы передали свое воодушевление полкам. «Одна лишь сила воли русского человека, — утверждал Багратион, — с любовью к Отечеству и Александру Васильевичу могла перенести всю эту пагубную напасть»^{171}.

Воодушевление и решимость войск были важной частью победы Суворова в Альпах^{172}. Но в основе ее лежал один не душевный порыв, как часто изображают в литературе, а строгое военное искусство. Суворов не мог покинуть Муттенскую долину, не закупив у местного населения продуктов, запас которых как раз здесь и кончился. Хуже обстояло с боеприпасами, хотя часть пороха удалось отбить у французов. Особой проблемой была износившаяся, не согревающая солдат форма и развалившаяся, не приспособленная для действий в горах обувь. Их солдаты умели чинить, но для этого в боевых действиях нужна была хоть небольшая пауза.

Суворов сумел дать ее войскам. Он всегда умел выкроить солдатам время для отдыха. В Альпах он был возможен только в долине, где имелось жилье и было относительно тепло, несмотря на длившиеся весь поход проливные дожди, в горах со снегом. Отдых дивизии получали в разное время: Суворов скомбинировал боевые действия так, чтобы при их непрерывности у всех частей были дневки в долинах.

На военном совете было решено пробиваться в Австрию кратчайшим путем, на восток, через Гларис. Путь туда преграждал храбрый бригадный генерал Молитор, будущий маршал Франции. Выбив австрийцев с Глариса, он, нимало не беспокоясь за свой тыл, развернулся к ним спиной и выдвинулся на запад, в Клентале. Эта долина лежала на северо-восток от позиции Суворова, за горой Брагель. На северо-запад, по Муттенской долине, дивизия еще одного будущего маршала, Мортье, закрывала русским путь на Швиц. От Швица расходились редкие в Швейцарии дороги, в том числе на северо-восток. Логичным казалось пробиваться через него. Но дороги давали французам возможность быстро перебросить их превосходящие силы и атаковать Суворова со всех сторон.

Массена (тоже будущий маршал, как все, прошедшие школу Суворова), деморализовав Римского-Корсакова и австрийцев, стягивал силы к Муттентале со всех сторон, желая предупредить любое движение Суворова. Даже за спиной его, в Альтдорфе, получил подкрепления Лекурб (впоследствии только из-за политических взглядов всего лишь граф империи и пэр Франции). Массена не исключал, что Суворов изберет более удобный и стратегически выгодный путь назад. На любом пути вперед русские были бы атакованы с двух сторон.

Чтобы вывести армию из Швейцарии, Суворову надо было бить врага с фронта и тыла, «в хвост и гриву». Так он и поступил, вначале дезориентировав французов, а затем разгромив их еще не битых генералов. 18 сентября он отправил через гору Брагель австрийскую бригаду Ауфенберга, обозначив для французов направление своего движения. Ауфенберг шел с армией Суворова весь поход, хорошо показав себя еще при штурме Сен-Готарда. На следующий день за ним двинулся авангард Багратиона.

«19-го, — рапортовал Суворов Павлу I, — генерал-майор князь Багратион выступил из Мутенталя с его авангардом пополуночи в 7 часов чрез горы к местечку Гларису. Дойдя до деревни Кленталь, нашел он там сражающегося с французами императоро-королевской службы генерал-майора Ауфенберга. Князь Багратион тотчас послал полк егерский Миллера 3-го и 100 пеших казаков влево по дороге, дабы взять у неприятеля тыл, поручив оных в команду случившемуся тут подполковнику графу Цукато. Два же батальона гренадерских… отрядил также влево от горы, а остальные два батальона… построил прямо по дороге, сам же он с полком егерским имени его пошел вправо. Неприятель, имевший тогда превосходнейшее число войск, распределился на четыре колонны, произведя наступательный ружейной огонь.

Он (Багратион. — Авт.) тогда выслал передовых стрелков егерей и приказал начать перестрелку. Сам, подаваясь вперед, взял гораздо у неприятеля правый его фланг, потом, нимало не мешкав, закричал ура, ударил штыками и в ту же минуту опрокинул первые его две колонны, побил и поколол на месте более 79 человек, в плен взял полкового командира, 3-х офицеров и 162 человека рядовых, прочих обратил в бегство и гнал до самого озера, Сейруте называемого (оз. Рутен. — Авт.), где по причине узкого пути многие бросались в воду, так что потонуло более 200 французов. Невзирая на приближение ночи, преследовал он остальных, поражая беспрестанно по дороге штыками, и гнал до тех пор, пока не прибыл генерал-майор князь Горчаков с частью войск, им командуемых (полком дивизии Розенберга. — Авт.). Потом принял он влево к горе, держась небольшого возвышения, где в рассуждении ночи расположился лагерем вблизи от неприятеля.

20-го поутру рано неприятель, как был встревожен ружейными выстрелами посланных патрулей, то в ту ж минуту ответствовал сильным ружейным же залпом. Тогда авангард, соединившись с первой дивизией генерал-лейтенанта Швейковского, вступил снова в дело. Неприятель, сколько ни противился, пользуясь неприступным местоположением и присовокупленными к оному укреплениями, был опрокинут. При сем сражении командовавший батальоном полка имени князя Багратиона майор Брауерт убит. Сражение сие продолжалось до 10 часов пополудни, и во время ночи генерал-майор князь Багратион занял передовые пикеты и расположился лагерем».

Путь на Гларис был открыт. Молитор, вместе с прибывшей к нему на помощь бригадой Газана (в литературе бригады обоих генералов напрасно именуются дивизиями), был отброшен на север. 21-го Багратион и дивизия Повало-Швейковского расположились на отдых в селениях Нетшталле и Гларисе. 23 сентября к ним подошли через Брагель оборванные и голодные солдаты Розенберга, за два дня нанесшие 15-тысячному войску Массена такие удары, что противник отказался от преследования русских.

Корпус Розенберга, отразив атаку французов при Альтдорфе, пришел в Муттенскую долину через Росшток 17 сентября и остановился на отдых. Лишь утром 19 сентября французы, накопившись в Швице, двинулись на него силами дивизии Мортье. 8 тысяч французов с утра завели перестрелку, а в 14 часов пошли в атаку против 7 тысяч русских. Мортье действовал осторожно, выдвинув впереди авангарда стрелков. Передовые егеря полка Кашкина и казаки Денисова и Курнакова заманили французский авангард к главным силам. При поддержке мушкетерского полка Ребиндера неприятель был смят.

Мортье уверился, что разведал силы русского арьергарда, и двинул в бой «по косогорам с обоих флангов» свои главные силы. Французские колонны храбро пошли вперед и были внезапно контратакованы свежими мушкетерскими полками Ферстера, Милорадовича и Белецкого. Сбив врага штыками, русские гнали его 6 верст, нигде не позволяя остановиться и закрепиться. Французы потеряли 500 человек убитыми, 70 пленными, до тысячи ранеными, около сотни их потонуло в реке. Казаки «вброд и вплавь» форсировали реку Муттен и гнали бегущих по горам и лесам до Швица. «Ночь пресекла сие сражение», и войска Розенберга заняли прежние позиции.

Наутро взбешенный неудачей Массена атаковал всеми силами (15 тысяч) «с большой стремительностью». Французы устремились в бой колоннами с неистовой яростью. Это решение пылкого полководца было предугадано Розенбергом еще с вечера. Генерал-майор Вилецкий с одним батальоном его полка был выдвинут вперед, чтобы вместе с пикетами боевого охранения заманить французов под удар главных сил. «Вилецкий, выполняя в точности ему приказанное, с передовыми пикетами и его батальоном, отстреливаясь, отступает к левому флангу и заманивает неприятеля за собой в ровную долину к устроенным там в боевом порядке нашим силам», развернутым в две линии. Дав залп, русские пошли в штыковую атаку. Опрокинутого врага преследовали и поражали бегом. Некоторые батальоны второй линии опередили первую. Французы побросали пушки, на дороге случился затор.

Гренадерам особенно приглянулся офицер на великолепном коне, в роскошном мундире и сияющих золотом эполетах. Решили взять живьем, пробились сквозь строй врага, уж схватили за шиворот — ан не повезло! Француз вывернулся, только коня потерял. Эполет сорвали — пленные признали потом, что с самого Массена. В полном беспорядке французы бежали из Муттенской долины. Пытались закрепиться у моста — только еще несколько пушек потеряли. Наконец одни казаки могли угнаться за бегущим во все лопатки врагом. Пленные сказали, что генерал Массена удрал аж за Швиц. «День и ночь мы били врага в хвост и гриву, брали у него пушки и бросали в пропасти за неимением транспортов. Враг потерял в 4 раза больше нас. Мы везде проходили с победой», — писал Суворов.

Французов вновь, как при Нови, побили, как мальчишек, не обучившихся сражаться строем. Для опрокидывания их пылающих энтузиазмом, но нестройных колонн Розенберг использовал один левый фланг. Давать регулярное сражение всем корпусом он не мог — у него просто не было зарядов для ружей. Чтобы пылкий Массена не наделал новых глупостей, Розенберг послал швейцарцам в Швиц приказ заготовить продовольствие на 12 тысяч русских, которые вступят в город завтра, 21 сентября. А сам той же ночью спокойно двинулся через горы в Гларис. Французы весь день окапывались, готовясь защищать Швиц до последней капли крови.

Лишь 22 сентября Массена произвел рекогносцировку: от русских в долине не было ни слуху ни духу. В принципе, оставив в долине пушки, он еще мог их догнать. Суворов должен был пробиваться на восток через Нефельс и Молис, преодолевая сопротивление бригад Молитора и Газана, затем дивизии Сульта. Но, по размышлении, Массена оставил идею остановить руками катящийся с горы огромный валун. Лавры освободителя Швейцарии он завоевал; они лучше смотрелись на голове, чем на могильной плите. Пока Массена размышлял, чтобы так ничего и не предпринять, арьергард Розенберга шел через гору Брагель в снег, заметавший дорогу, более суток, с холодной ночевкой, зато с множеством трофеев и пленными, включая генерала Ла Кура Гюйо.

Суворов высоко оценил победы Розенберга: «Потеря неприятельская при Альтдорфе и в два дня при Мутентале простирается убитыми: 1 генерал да разных чинов свыше 4000. Пленено: генерал-майор Ле Кур, полковников 3, штаб- и обер-офицеров 37, нижних чинов 2778, пушек отбито 10, один единорог и знамя». Русские, включая авангард Багратиона и корпус Дерфельтдена, потеряли убитыми 22 офицера и 639 солдат, ранено было 17 штаб-офицеров, 35 обер-офицеров и 1317 нижних чинов.

Большинство раненых, в т.ч. Багратион и Горчаков, горели желанием сражаться. Лишь 800 тяжело раненных Суворов оставил в домах швейцарцев, вместе с ранеными французами, которые не перенесли бы пути по горам. Он очень беспокоился, чтобы «вероломцы» французы отпустили этих раненых по выздоровлении, приняв предложенный им негласный обмен. Мало кто обращал внимание, что войска Суворова тащили с собой по горам 2, 4 тысячи пленных французов, которых, при остром недостатке продовольствия, надо было кормить. Александр Васильевич не мог допустить, чтобы почти 4, 5 тысячи русских, в основном из корпуса Римского-Корсакова, оставались в плену. Он до конца жизни просил и требовал их обменять или выкупить, указывая саботирующему обмен гофкригсрату, что в Италии под его командой было пленено 80 тысяч французов^{173}. Уже после смерти Суворова Бонапарт с почетом вернул русских пленных, заново их обмундировав и вооружив.

В ночь на 24 сентября 1799 г. русская армия двинулась от Гла-риса по маршруту, который французы не могли себе даже представить. Обходя все силы противника, Суворов повел войска на юг, через уходящий в небо заснеженный хребет Панике. Милорадович возглавил авангард. Багратион прикрывал этот беспримерный переход. Снег был очень глубок. По словам фельдмаршала, «на каждом шаге в сем царстве ужаса зияющие пропасти представляли отверстые и поглотить готовые гробы смерти». Идти по тропе можно было только по одному. С вершины, куда ни глянь, виделись лишь заснеженные горы и долины Граубюндена и Тироля. Не было видно ни тропинки, ни следа человечьего жилья. Не было ни одного куста или выступающей скалы, чтобы служить ориентиром.

Не было у русской армии и проводников. Но все помнили слова Суворова: «Где пройдет олень — там пройдет и русский солдат. Где олень не пройдет, и там русский солдат пройдет». К ночи перевалить Панике успел только авангард и идущий с ним вьючный обоз. Армия заночевала на вершине. После дождя и снега ударил мороз. Одежда обледенела. Дров и укрытий не было. Продукты, даже отбитые у французов, все вышли. Поднявшийся ветер валил с ног. Особенно трудно было раненым, не захотевшим остаться с врачами и офицером-переводчиком на милость французов внизу, в долине. Сказывалась потеря крови. Как ни старались товарищи отогреть их своими телами, люди замерзали. Тяжко пришлось старикам-ветеранам, бывшим с Суворовым еще в Кинбурнском аду, под Фокшанами, Рымником и Измаилом.

Многие потом описывали бессмертный Швейцарский поход — но почти никто не захотел вспоминать ужас ночевки на Паниксе. Двести человек и почти все вьючные животные погибли. Горные пушки, которые русские тащили до сих пор, пришлось сбросить в пропасть. Арьергард Багратиона отбивался у Глариса от наседавших французов без них. Патроны тоже кончались, так что больше действовали штыком. Едва получив вести о приближении противника, князь Петр атаковал его и разгромил.

«24-го весь корпус выступил из Нейталя чрез Гларис к Вин-тенбергу, — рапортовал Суворов Павлу I. — Князь Багратион, с частью войск, им командуемых, составлял арьергард, которого оставшийся позади неприятель вознамерился преследовать. Не доходя местечка Швандена, он извещается в таком его (генерала Мелитора. — Авт.) замысле чрез полковника Сычова и посылает немедленно один батальон егерей полка его имени чрез реку влево занять возвышение, а егерский полк Миллера 3-го под командой подполковника графа Цукато и другой батальон его полка оставил пред местечком Шванденом, выстроив в линию 4 батальона гренадерских. Пройдя помянутое местечко, вскоре потом неприятель был встречен. В 7 часов утра началось сражение и продолжалось до 8-ми вечера. Неприятель имел тогда более 5000 и сражался весьма упорно, но быстрым отражением был опрокинут и прогнан до самого местечка Глариса, поражаемый жестоко штыками. Его побито более 150, в плен взято 3 офицера и 35 рядовых. Напоследок князь Багратион взял путь к назначенному лагерному месту, куда неприятель преследовать его более уже не осмелился. Итак, во все сие время неприятельский урон простирается убитыми 510 человек, ранеными и здоровыми в плен взято 367 человек». Русских было 2 тысячи, французов, по разному счету, 5 или 7 тысяч. Арьергард держал позицию всю ночь. Только наутро Багратион сам двинулся через перевал.

Спуск с Паникса оказался опаснее подъема. На противоположном склоне сильный ветер сдул снег в лощины, обнажив гладкий слой льда. Вдобавок разразилась метель. Сорвавшиеся солдаты разбивались о зловещие торчащие острые скалы. Только увидав погибающего товарища, можно было определить предательское место на тропе — и стараться найти другой путь, возможно, столь же смертельный. Солдаты пытались спускаться по заснеженным скатам в вырезанные по всему хребту лощины. Но и там дорога была не легче. В лощинах неслись с горы ледяные потоки воды чуть не по колено глубиной. Обувь износилась почти у всех — у офицеров в особенности. Вода катила вниз тяжелые камни, устоять, едва она поднималась выше колен, ни у кого не было сил. Люди были ослаблены голодом и холодом.

Выбирались опять на ледяные скаты и, положившись на русский «авось», стремглав летели вниз, вспарывая лед штыками. И тут офицерам с их шпагами приходилось труднее. Но босые генералы — Багратион, Милорадович, Розенберг, Дерфельден, Повало-Швейковский, Ферстер, Каменский — вели свои войска в бой со стихией столь же твердо, как командовали в сражениях. Суворов, всю дорогу бодрившийся и шутивший с солдатами, на спуске с Паникса ослаб. Два дюжих казака держали его вместе с лошадью с двух сторон. «Пустите меня, пустите! Я сам пойду!» — повторял временами фельдмаршал. Но казаки держали крепко и лишь иногда приговаривали: «Сиди!» Суворов повиновался.

Тепло, хлеб, мясо и водка ожидали воинов внизу. Армия имела множество больных и раненых. Все были истощены, оборваны и в большинстве босы. Но ни люди, ни природа так и не смогли изыскать преграды для суворовских солдат. Они прошли везде и сделали невозможное — историей русского оружия.

«Все сии победы пребудут новым вечным памятником неукротимой храбрости российского войска» — так оценил этот подвиг Александр Васильевич. Массена признал, что с радостью отдал бы все свои победы за один Швейцарский поход Суворова. Французы, отпущенные им на родину, старались запомнить каждое слово великого полководца. Генерал Ле Кур, которому Суворов сорвал с куста розу в подарок супруге, хранил цветок всю жизнь как драгоценность. А Наполеон, считавший величайшим полководцем мира самого себя, старательно избегал упоминания о Суворове.

Историки затрудняются найти в веках подобие Швейцарскому походу 1799 г. «Выбери себе героя, — отвечает на это сам Александр Васильевич, — догоняй его, обгони его! Мой герой Цезарь. Альпы за нами и Бог перед нами! Орлы Российские облетели орлов Римских!»

Победоносный Швейцарский поход ознаменовал завершение полководческой карьеры Суворова и войны России против революционной Франции. Коалиция с Австрийской империей и Британией оказалась невозможной из-за предательства союзниками общих и даже их собственных интересов. Военная мысль Александра Васильевича в очередной раз столкнулась не просто с косностью политиков, а с неумением и, более того, нежеланием использовать войну как инструмент достижения прочного мира.

Как воспринимал это сам Суворов? Еще в ходе боевых действий в Италии полководец замечал признаки предательства союзников, понимал их близоруко-корыстные причины и верно оценивал их катастрофические последствия. Все это он излагал в рапортах императору Павлу I, в письмах высшим австрийским чинам. Он предвидел ситуацию, сложившуюся с русскими войсками в Альпах: предательский вывод из Швейцарии австрийских войск, нарушение союзниками договоров по снабжению его армии и даже невероятное с точки зрения патриотического взгляда на русских солдат поражение корпуса Римского-Корсакова. Армия Суворова победоносно прошла через Альпы именно потому, что, следуя своему гениальному плану разгрома неприятеля атакой с фронта и фланга, полководец учитывал возможности катастрофического развития событий по всем трем направлениям. Швейцарский поход превратил мотивированные опасения Суворова в уверенность, предательство австрийцев стало фактом.

Но нельзя ли было еще исправить этот факт? Александр Васильевич исходил из верной оценки сил сторон, учитывавшей основные военные, ресурсные, моральные и управленческие факторы. Он предупреждал, что даже при значительном перевесе в материальной силе армий и флотов Британия и Австрия непременно будут разбиты, — потому что французские солдаты смелее сражаются, а полководцы умно и энергично ведут их в бой, понимая, в отличие от противников, динамику современной войны. Многочисленные, хорошо вооруженные и обученные австрийцы могли успешно сражаться, пока их командиров было кому толкать в решительный бой. Суворов силой своего гения просто навязал им победы 1799 г.

Британия не имела значительной армии, способной самостоятельно противостоять французам хоть в малой мере, и надеялась… на Австрию. Даже на море после победы Нельсона при Абукире в августе 1798 г. активно действовал, используя смелые десантные операции, только русский флот^{174}. Впрочем, и турки — еще одна союзная сила — воевали энергичнее британцев, эскадры которых лишь бесплодно маневрировали. Было очевидно, что после ухода эскадры Ф.Ф. Ушакова британский флот окончательно потеряет инициативу и будет непригодным к наступательной войне, т.е. бесполезным для победы. Пройдет всего несколько лет, и встанет вопрос: хватит ли сил флота для того, чтобы защитить Британские острова от Великой армии Наполеона. Вопрос этот останется нерешенным: Британию вновь спасет Россия.

На суше управленческие способности британского командования были еще ниже. В августе — ноябре 1799 г. англо-русская экспедиция в Голландию, за которой пристально следили император Павел I и Суворов^{175}, была провалена главнокомандующим сухопутными войсками Британии герцогом Фредериком Йоркским. Собранный на скорую руку русский корпус генерала И.И. Германа — тот самый, которого Суворов не дождался в Италии, — был брошен англичанами в бою и разбит, Герман со штабом попали в плен. Французы и их союзники-голландцы во главе с генералом Гийомом Брюном, не имея превосходства в числе, заставили британцев и русских 8 ноября с позором очистить страну. Высшие британские командиры, как правило, игнорировали военное образование, полагая достаточным быть джентльменами. Но как раз герцог Йоркский его имел — он учился военному делу в Пруссии, у Фридриха Великого. То, что его, с вымуштрованными британскими и отличными русскими солдатами, наголову разбил недоучившийся адвокат Брюн, вполне характеризует уровень британского командования тех лет.

Для Суворова общая картина событий летом и осенью 1799 г. была ясна. Франция имела дрянную Директорию в Париже, но воодушевленных революцией солдат и инициативных генералов вдали от столицы. Директория хоть и пыталась ими управлять, но на деле не имела способностей и средств им мешать. Австрийский императорский двор и гофкригсрат, пытавшийся мелочно руководить военными операциями за сотни километров, британский кабинет министров во главе с Питтом-младшим и Адмиралтейство, своей узколобо-корыстной политикой и отсутствием военной мысли надежно обеспечивали армиям и флотам союзников поражение в войне.

На пике своих побед фельдмаршал писал, что вскоре австрийцы потеряют Италию. И действительно, летом 1800 г. Наполеон разгромил их при Маренго и вышвырнул из страны. Суворов предупреждал, что грохот вражеских пушек скоро услышат в Вене. Всего через год Моро разгромил австрийцев в Германии и заключил с ними перемирие в 75 верстах от Вены. Предательская политика Питта, как и предупреждал русский полководец, привела к потере Англией всех ее союзников, завоеваний и влияния на континенте. В довершение справедливой кары, из ее герба Наполеоном были символически вырваны французские лилии, сверкавшие там со времен Плантагенетов.

Но осенью 1799 г. все еще можно было изменить. Союзники были управленчески (проще сказать — умственно и нравственно) слабы. Но и у их противников ситуация с управлением (с головой и совестью) была тяжелой. Революционная парижская Директория прогнила насквозь. Она не столько управляла, сколько воровала, проявляя гораздо больше способностей в грабеже захваченных земель, чем в формировании и обеспечении армий. Из действительно талантливых полководцев крупные силы имел один Массена: превосходный генерал, которого суворовские войска уже бивали минимальными силами. Прекрасный генерал Моро чрезвычайными усилиями, почти без средств, восстанавливал ряды своих разбитых войск в Южной Франции. А Бонапарта завистливая Директория услала в Египет, где его блокировал английский флот.

Из этих троих Суворов в письмах, документах и записанных современниками отзывах решительно выделял Бонапарта, полагая именно его действительно сильным противником. Так полагали и англичане, еще в августе 1799 г. пропустившие судно с Бонапартом на борту во Францию. Для них отъезд Бонапарта означал возможность ослабить французскую армию в Египте. Конечно, логика заставляла захватить судно с Бонапартом и вывести талантливого генерала из войны. Но побуждение затруднить русским и австрийцам войну на суше в Европе было сильнее логики. Бонапарт прибыл в Париж 16 октября и начал готовить захват власти, совершившийся 18 брюмера (9 ноября — 29 октября по использовавшемуся Суворовым Юлианскому календарю). Французы считали Наполеона спасителем Франции от Суворова. Так полагали и Талейран, пламенное письмо коего Бонапарту в Египет я цитировал во Введении, и член Директории Сийес, предложивший генералу возглавить военный переворот в столице. Впоследствии, в 1807 г., генерал Макдональд признал в разговоре с русским послом в Париже, что Суворова французы не смогли бы остановить^{176}.

Наполеон однажды заметил, что вернулся в Париж потому, что союзники «разбили генерала Журдана на Дунае, Шерера на Адидже, Моро — на Адде. Цизальпинская республика была уничтожена, Мантуя — осаждена; казаки достигли альпийской границы; Массена с трудом удерживался в горах Швейцарии… С национальной трибуны громко призывали на помощь отечеству главнокомандующего Итальянской армии (т.е. Бонапарта). Варвар, залитый кровью поляков (т.е. Суворов), нагло угрожал французскому народу. Нельзя было терять ни минуты; Наполеон решил отправиться на Родину и спасти ее от ярости иностранцев и собственных сынов (противников революции)»^{177}. Однако в официальной пропаганде Первого консула и императора французов опасность со стороны Суворова была предана забвению: ужас 1799 г. перед «варваром» мнился ему унизительным для Франции. Это сильно сказалось на последующей историографии.

По версии Е.В. Тарле^{178}, Бонапарт прочно держал в руках Египет, когда «произошло внезапное, никем не предвиденное событие. Долгие месяцы отрезанный от всякого сообщения с Европой, Бонапарт из случайно попавшей в его руки газеты узнал потрясающие новости: он узнал, что, пока он завоевывал Египет, Австрия, Англия, Россия и Неаполитанское королевство возобновили войну против Франции, что Суворов появился в Италии, разбил французов, уничтожил Цизальпинскую республику, движется к Альпам, угрожает вторжением во Францию; в самой Франции — разбои, смуты, полное расстройство; Директория ненавистна большинству, слаба и растерянна. “Негодяи! Италия потеряна! Все плоды моих побед потеряны! Мне нужно ехать!” — сказал он, как только прочел газету». — И сразу решил бросить армию в Египте, чтобы отправиться во Францию. На мой взгляд, это публицистическое упрощение реальных мотивов Наполеона.

По более глубокой версии Талейрана, Бонапарт после поражения его наступления на Сирию «был вынужден возвратить армию в Египет, где англичане угрожали ему десантом. Таким образом, он увидел разрушение своих блестящих надежд; даже возможность удержаться в Египте стала более чем сомнительной. Его преследовала ужасная мысль, что он сможет уйти только при помощи капитуляции, которая оставит за ним репутацию простого авантюриста. Превратности, испытанные французами в Италии, заставили его выйти из этой растерянности и дали ему смелость сделать то, на что иначе он никогда бы не дерзнул. Он тайком покидает свою армию, оставив командование Клеберу, и, избегнув английского крейсера, он высаживается во Франции»^{179}.

Очевидно, что именно победы Суворова заставили Бонапарта сделать решительный шаг к превращению в Наполеона. «Страшное поражение, нанесенное Суворовым французам в Италии при Нови, — пишет Е.В. Тарле^{180}, — смерть французского главнокомандующего Жубера в этой битве, отпадение всех итальянских “союзников” Франции, угроза французским границам — все это окончательно отвратило от Директории буржуазные массы города и деревни… в некоторых местах роялисты дошли до такой смелости, что кричали иногда на улице: “Да здравствует Суворов! Долой республику!” Целыми тысячами бродили по стране уклонившиеся от воинской повинности и поэтому принужденные покинуть родные места молодые люди… Даже когда осенью 1799 г. Массена разбил в Швейцарии при Цюрихе русскую армию Корсакова, а другая русская армия (Суворова) была отозвана Павлом, то и эти успехи мало помогли Директории и не восстановили ее престижа».

Поход на Париж по долине Луары летом 1799 г., подготовленный Суворовым и сорванный союзниками, означал бы крах Французской революции и бесславный конец карьеры Бонапарта в песках Египта. Но и в начале октября, когда русские войска спустились с Альп, возможности победоносного окончания войны оставались. Бонапарт еще не взял власть в Париже; он лишь к лету следующего года сумел, в условиях разрухи, минимально укрепить французские армии для перехода в рискованное, но в итоге победоносное контрнаступление. В то же время Суворов осенью 1799 г. еще обладал полнотой власти, пожалованной ему императором Павлом I. Он мог самостоятельно планировать и осуществлять операции, лишь отчитываясь государю о результатах. У союзников, воспользуйся они гением Суворова, был шанс избежать точно предсказанного им разгрома в 1800 г.

Понимание ситуации заставляло Александра Васильевича закрывать сердце от обид и прикладывать все силы к тому, чтобы переломить ход событий. 26 сентября, едва отогревшись после ужасного перехода через Панике, Суворов от подножия хребта написал эрцгерцогу Карлу чрезвычайно ласковое и ободрительное письмо, рассказав о победах русских войск от Альтдорфа до Муттентале и предложив совместное наступление русских и австрийских войск в реке Тур. Он сообщил, что, хотя «мы истратили все свои заряды», русские войска прикрывают восточную часть Швейцарии от вероятного вторжения французов. Суворов уже установил связь с австрийскими командирами для снабжения русских войск припасами и амуницией; на приведение войск в порядок ему требовалось 3–4 дня (Д IV. 391).

На следующий день, по дороге в Кур, фельдмаршал предписал A.M. Римскому-Корсакову не предпринимать действий против французов до соединения всех русских войск. Это было актуально: 27 и 27 сентября войска Римского-Корсакова и принца Конде отражали жестокие атаки французов (I (Д IV. 412). Под руководством присланного Суворовым генерал-лейтенанта А.И. Горчакова русский корпус должен был лишь «обучаться к действию холодным оружием» и заготавливать продовольствие и боеприпасы на всю армию на 10 дней (Д IV. 392, 393). Из-за отсутствия продовольствия, писал Суворов 28 сентября из Кура генерал-адьютанту Петру Александровичу Толстому, представлявшему русское командование в ставке эрцгерцога Карла, «мы в голоде», причем «Корсаков дошел до крайности», а без «военной амуниции» — «убегаем сражения» (Д IV. 394).

С Петром Александровичем, храбро сражавшимся в Польше и отличившимся при штурме Праги, фельдмаршал был откровенен. Императору Павлу он в тот же день отправил успокоительное донесение без характеристики тяжелого положения русских войск. Суворов выполнял рескрипт Павла I от 31 августа, в котором Римскому-Корсакову, в связи с уходом войск эрцгерцога Карла из Швейцарии, предписывалось не предпринимать активных действий (Д IV. 395 и прим 2.). Правда, в тот же день Александр Васильевич рапортовал Павлу I о победе отряда А.И. Горчакова над французами, одержанной 28 августа, т.е. до подписания императором рескрипта (Д IV. 396).

В первых числах октября Суворов размышлял (и делал заметки: Д IV. 397 и прим. 1) о возможности соединения его армии с корпусами Римского-Корсакова и Конде для совместного удара по главной позиции Массена в Винтертуре. Александр Васильевич имел в корпусах А.Г. Розенберга и В.Х. Дерфельдена около 16 тысяч человек в строю[95], Римский-Корсаков и Конде — 25,5 тысячи человек[96]. Ночным «очень быстрым и по возможности комбинированным маршем», которого «Массена не имеет никакой причины… ожидать», Суворов мог появиться на поле боя внезапно для французов, когда те, узнав о приближении Римского-Корсакова, обрушат главные силы на него и Конде. Недостаток «в силах, одежде и средствах», трудность войны «в гористых и опасных местах» делали операцию «красивой». Но «хороша» ли она? Можно «принять меры, чтобы избежать риска»; но потери людей будут большими. Суворов заключил: «очень красива, но не хороша». У него не было твердой надежды на хорошее снабжение войск и возможность побудить к активным действиям эрцгерцога Карла, имевшего 33 тысячи солдат на Верхнем Дунае, за спинами Римского-Корсакова и Конде. Не годились для активных действий, тем более — быстрого комбинированного марша по горам, и австрийские войска, расположенные к югу от Констанцкого (Боденского) озера, недалеко от Суворова (Петраш, Елачич и Линкен, 16 тысяч).

Взвесив все «за» и «против», Суворов отказался от «очень красивой» атаки, решив «обойти Констанцкое озеро по более длинной дороге, избегать по возможности стычек, чтобы соединиться с Корсаковым». Полководец учитывал, что, разбив превосходящие силы Массена (38, 5 тысячи), он не сможет развить успех без материальной и военной поддержки австрийцев, положиться на которую было нельзя[97]. В таком случае победа была бы «для блистания», а не «постоянства», что Александр Васильевич считал недопустимым. 2 октября, сообщая Павлу I о предстоящем соединении с Рим-ским-Корсаковым, полководец приложил к донесению новые «бумаги по пьемонтским делам… обнаруживающие злые замыслы венского кабинета» по захвату Северной Италии вместо ее освобождения (Д IV. 398). В самой Швейцарии австрийский генерал Петраш, от которого Суворов надеялся получить снабжение и боеприпасы, отказался сотрудничать с русскими. Свои сомнения относительно продолжения войны полководец изложил в тот же день в письме графу Ф.В. Ростопчину — приближенному Павла I, который только что возглавил Иностранную коллегию (МИД России). Зная характер пламенного борца с тлетворным влиянием Запада, будущего генерал-губернатора Москвы, победителя Наполеона, Александр Васильевич публицистически «сократил» число своих солдат в полтора раза, войск Римского-Корсакова — вдвое, бездействующие австрийские силы слегка преувеличил, а армию Массена довел до 40 и даже 60 тысяч человек[98]. Русская пехота, по словам Суворова, «боса, нага» и голодна, без зарядов, «палаток, плащей, артельных и прочих денег, в одной рубашке». Не помогая русским, австрийцы сепаратно ведут в Вене переговоры с тайными эмиссарами французов. Предупредив Ростопчина (и через его красноречие — императора Павла) о происках венского кабинета[99], Суворов сформулировал мучившую его дилемму: «Злые замыслы барона Тугута, поелику они противны общему благу, меня оскорбляют, но я их презираю… но презрение это было бы презрением общего блага» (Д IV. 399).

За «общее благо», за освобождение Швейцарии и Италии от оккупации и реставрацию королевской власти во Франции, Суворов был готов бороться до конца. Множество его документов осени и зимы 1799 г. подтверждают, что полководец прекрасно понимал корыстные цели Австрии и Англии, воплощенные в явной и тайной (но известной Александру Васильевичу) политике британского премьер-министра Питта и председателя Гофкригсрата (Военного совета) Австрийской империи Тугута. Противодействуя их гибельным для союзников замыслам, Суворов делал все, чтобы отвратить неизбежную катастрофу. Одновременно он заботился о русских войсках, славе русского оружия и чести России.

На следующий день, 3 октября, полководец завершил и отправил Павлу I подробный и точный отчет о победоносном Швейцарском походе, зная, какое ликование он вызовет в Петербурге и всем русском обществе (Д IV. 400). Тон, заданный Суворовым, был правильным. Пышные торжества, устроенные в России в конце октября по поводу победоносного Швейцарского похода, поставили оптимистическую точку в войне с французами и в отношениях с неверными союзниками, мечтавшими посрамить Россию, но предавшими осмеянию самих себя. Ростопчин, сообщая Александру Васильевичу об этих торжествах и награждении полководца и участников похода, не преминул заметить: «Ваше последнее чудесное дело удостаивают в Вене названием: une belle retraite (красивое отступление. — франц.). Если бы они умели так ретироваться, то давно завоевали бы вселенную». Сам Павел I в рескрипте Суворову от 29 октября шутил, будто «весьма рад, что от вашего из Швейцарии выступления узнает эрцгерцог Карл на практике, каково быть оставлену не вовремя и на побиение; но немцы — люди годные, все могут снесть, перенесть и унесть».

Для подвига Суворова Павел I, по словам Ростопчина, не находил достойной награды. Жалуя полководцу высшее воинское звание генералиссимуса, государь сказал Ростопчину: «Это много для другого, а ему мало, ему быть ангелом!»^{181}. Впервые в русской истории император распорядился отлить прижизненный памятник генералиссимусу и установить его против фасада Михайловского дворца^{182}.

Крепкие слова рапорта полководца о походе, императорских рескриптов о присвоении Суворову титула князя Италийского и звания генералиссимуса, о награждении генералов, офицеров и всех рядовых его армии, совершившей невозможное, разбили жалкие потуги неверных союзников принизить славу русского оружия^{183}. «Побеждая повсюду и во всю жизнь вашу врагов Отечества, — гласил рескрипт Павла I, — недоставало вам одного рода славы — преодолеть и самую природу. Но вы и над нею одержали ныне верх… Награждая вас по мере признательности Моей и ставя на высший уровень, чести и геройству предоставленный, уверен, что возвожу на оный знаменитейшего полководца сего и других веков»^{184}.

Итальянским и Швейцарским походами Суворов утвердил за собой славу величайшего полководца в мировой истории. Никогда столь блистательные победы не одерживались таким минимальным количеством сил, над столь сильным противником, с максимальным сохранением людей. Даже измена союзников не смогла уничтожить крохотную русскую армию, взявшуюся определить судьбу Европы. Но стратегическая задача победы над революционной Францией не была решена. Подвиги ради славы были Суворову чужды. Жертвы, принесенные русскими, как выяснилось, во имя корыстных интересов неверных союзников, представлялись ему напрасными. В октябре 1799 г. полководец должен был одновременно решать две задачи: сохранить русские войска, брошенные австрийцами в Швейцарии, и спасти союзников от самоубийства, использовав любую возможность победоносного продолжения и завершения войны.

Простояв трое суток в Фельдкирхене, Суворов 3 октября доложил императору, что поддержке союзниками наступления на Винтертур «ни малейшего упования не предвидится». При наличии у русских в сумме 20 тысяч пехоты, «неприятель втрое сильнее», находится на квартирах и хорошо обеспечен. В этой ситуации «о наступательных операциях мыслить не должно». Не получая снабжения в Швейцарии, русские должны покинуть страну, стать на зимние квартиры, «укомплектоваться людьми, лошадьми и военной амуницией, одеться, обуться и поправить наши изнуренные силы для открытия новой кампании» (Д IV. 401).

Из Фельдкирхена армия Суворова двинулась на соединение с корпусом Римского-Корсакова вокруг Боденского озера, обходя его с востока, длинным, но безопасным путем, вместо стремительной атаки на французов по западной стороне (Д IV. 402). 5 октября эрцгерцог Карл уведомил Суворова о своей готовности наступать. Суворов немедленно изъявил согласие перейти в наступление, «с полной уверенностью и на обещанное вами продовольствие» (Д IV. 404). На следующий день, не получив снабжения и сведений о наступлении союзников, он уведомил эрцгерцога, что встает для обеспечения войск на квартиры в районе городка Линдау (на юго-восточном берегу Боденского озера). Однако готов поддержать австрийцев, если понадобится (Д IV. 405). 7 октября он дал войскам диспозицию на расквартирование, уведомив об этом императора Франца I (Д IV. 406, 407).

Донесение Суворова Павлу I от 9 октября приоткрывает завесу дипломатичности полководца, который, по его словам, не надеялся на реальную помощь австрийцев в решении главной задачи: «завоевать всю Швейцарию». Без этого наступление превратится в «бесплодные демонстрации». Вопрос о дальнейших действиях полководец поставил на совете генералов своей армии и прибывшего, наконец, корпуса Римского-Корсакова. «Генералитет весь единогласно решил, что кроме предательства, ни на какую помощь от цесарцев нет надежды, чего ради наступательную операцию не производить». Для приведения войск в порядок было решено отвести их на правый берег Рейна, хотя эрцгерцог Карл «не устыдился» требовать, чтобы русские охраняли австрийскую границу со Швейцарией (Д IV. 411; ср. 419).

8 записке для себя Суворов определил предложение эрцгерцога поддержать решительное наступление русских всего 16-ю батальонами, да еще без указания времени их выступления, как «предательство». Измену Вены полководец связывал с тайной работой французской дипломатии. Он слышал, что Париж перевел в Вену 1 млн. ливров «для изгнания россиян за Альпы», и предвидел, что при заключении мира Директория превратится в «диктаторию», жалуя Берлину и Вене европейские страны за Польшу. Останется привлечь шведов, подкупить турок, и — в наступление на Ригу, Смоленск, Киев… (Д IV. 434).

По дипломатическим каналам, через Ростопчина, Суворов пытался вызволить из Швейцарии 800 раненых, оставленных там на милость французов. Вместе с ними русские оставили 800 тяжело раненных французов, тащить которых через горы означало — погубить. На это число офицеров и солдат он просил пополнить его войска, а корпус Римского-Корсакова — на 5891 человека^{185}. Успешное продолжение войны зависело также от обмундирования и снабжение войск (Д IV. 408, 410), а главное — требовало установления единоначалия Суворова над союзниками, как было в Италии.

9 октября, сообщив Павлу I о решении военного совета, полководец настоятельно потребовал от Ростопчина передать под его команду армию эрцгерцога Карла, чтобы Тугут «не господствовал» (Д IV. 415). Одновременно в письме Разумовскому в Вену Александр Васильевич разъяснил, что в ходе Итальянской кампании, как единоначальник, он сумел привлечь на свою сторону австрийских генералов, несмотря на различия в вере, нравах и обычаях, невзирая на шпионство Тугута: «от этого родились сии и мне невероятные победы и завоевания». Тем не менее интриги председателя Гофкригсрата (Военного совета) Австрийской империи Тугута сделали свое дело: вместо наступления через Леон на Париж русские вынуждены были спасать Римского-Корсакова в Швейцарии. Захват австрийцами Пьемонта лишил союзников поддержки итальянской армии, расформированной оккупантами. Австрия, думая, что побеждает, — уверил полководец Ростопчина, — вплотную приблизилась к военному краху. Но не все, по мысли Суворова, было потеряно. Возглавь он союзные войска, войну можно было выиграть за одну кампанию. Освободив Швейцарию, Суворов вторгнется во Францию через примыкающую к ней с запада область Дофине, а австрийцы с баварцами севернее, через регион Франш-Конте (Д IV. 416).

Взглянув на карту, легко заметить, что это были кратчайшие пути на Париж, причем более длинный путь из Италии, через долину Луары и Лион, Суворов оставил русским. В октябре — ноябре 1799 г. Александр Васильевич тщательно разработал план освобождения Парижа и контрреволюции во Франции. Он затратил много сил и времени для внушения этого плана всем заинтересованным лицам: императорам Павлу и Францу, русским и союзным военным и дипломатам^{186}.

Суть плана была проста, но не вмещалась в сознание союзников. Тугут и Питт, фельдмаршалы и генералы, герцоги и послы Австрии, Британии, Баварии, Пруссии и др. союзных стран не были тупыми. Просто их военно-политическая мысль принадлежала их веку, а Французская революция открыла собой новый век. Мир изменился, иными стали его законы, а западный истеблишмент, как часто бывает, отказывался новую реальность признать.

Английскому полковнику Клинтону Суворов объяснял эту «военную физику» предельно просто. «Эрцгерцог Карл, когда он не при дворе, а на походе, такой же генерал, как и Суворов, с той разницей, что сей последний старше его своей практикой и что он опроверг теорию нынешнего века, особенно в недавнее время победами в Польше и в Италии. Поэтому правила (военного) искусства принадлежат ему».^{187} Разумеется, Суворов базировал свое искусство на осмыслении боевого опыта и военной истории. В беседе с англичанином, которому он за обедом продиктовал на французском языке простейшую «военную физику», Александр Васильевич оперировал примерами Ганнибала и Цезаря, разбирал ошибки Тюренна и Евгения Савойского, ссылался на пример герцога Мальборо и собственную военную практику^{188}.

«Пройдите века, — писал Суворов Ростопчину 17 декабря 1799 г. о глупейшем плане военной кампании, предложенном Тугутом, — и слабый неприятель, атакованный в разных пунктах, бросаясь на части, всегда побеждал» (Д. IV. 687). Благодаря такому «неразумению», а вовсе не «несчастью», — добавил полководец в тот же день в новом письме Ростопчину, — союзники уже потеряли Нидерланды; Тугут непременно потеряет и Италию, и Вену, под видом «защиты наследственных земель». Сравнивать методы Суворова и австрийцев нельзя: в текущей кампании им оборона одного Тироля обошлась большими потерями, чем освобождение всей Италии! «Вы найдете, — внушал Александр Васильевич Ростопчину, — что я никогда не последовал общим правилам и всем (обычаям) сего века, даже в начале моего военнослужения в Прусскую войну, где самолюбие, корыстолюбие, самоблюдение, любочестие, безответствие с министрами спрашивались»^{189}.

Суворов гордился тем, что, всю жизнь оставаясь внутренне независимым, смог понять суть военного искусства и получил право устанавливать свои правила. Очевидные для него, они выходили далеко за рамки военной мысли его времени. Прежде всего тем, что успех армий зависел прежде всего от человеческого фактора, опирался на нравственность.

Первым условием победоносного завершения войны было вручение единоличного командования Суворову. Александр Васильевич жестко настаивал на этом, конкретными примерами доказывая, что Гофкригсрат, английский кабинет министров и Адмиралтейство, эрцгерцог Карл, милый Суворову «папаша Мелас», герцог Йоркский, — никто не умеет планировать и проводить современные военные операции. Полководец даже не упоминал, что врага нельзя бить растопыренными пальцами. Он лишь смеялся над принятыми в военной мысли союзников бессмысленными занятиями «стратегических пунктов», маневрами по «отвлечению сил противника» и прочими «бесплодными демонстрациями». Он объяснял ситуацию просто: командование союзников России неспособно видеть военную ситуацию в ее реальности. В Италии ему было предписано, в результате целой кампании, занять рубеж по реке Адде — а Суворов начал кампанию с Милана, перейдя Адду без малейшей задержки.

Единоличное командование Суворова означало отказ от всего, что затягивало войну и вело к напрасным жертвам противников. Не менее важно, что его командование означало установление единодушия среди союзников. Александр Васильевич снова и снова подчеркивал, что австрийцы, несмотря на различия в вере, языке и обычаях, в Итальянском походе прекрасно — и победоносно — взаимодействовали с русскими. Их боеспособность, от генерала до солдата, достигла под командой Суворова невиданного уровня: Александр Васильевич гордился тем, что смог добиться столь «душевных» отношений. И русским было крайне полезно взаимодействовать с австрийцами, умевшими превосходно наладить снабжение армии продовольствием и военной амуницией (Д IV. 463)

Да, Гофкригсрат постоянно втыкал союзной армии палки в колеса и мешал везде, где только мог; Суворов на все эти препоны указал. Однако в целом кампания в Италии привела к масштабной победе: освобождению всего полуострова. Противниками австрийцев в Италии, после ухода Суворова, оставались незначительные — 20–25 тысяч — силы французов, в основном новобранцев-«крестьян». К следующему лету, предупреждал полководец, они превратятся в сильную армию (Д IV. 435). Если революционную гидру не добить решительными совместными действиями — австрийцев ждет неминуемый разгром.

Вместо предопределенного историей поражения, союзники могли одержать победу по простому плану. Отдохнув и восстановившись, русские войска, при установлении в Швейцарии зимних дорог, могли совместно с австрийцами очистить страну от французов за месяц. Единственным условием, учитывая прошлую неверность союзников, было начало войсками эрцгерцога Карла общего наступления в Швейцарии, к которому присоединятся русские. «Если потеряно драгоценное время для освобождения Швейцарии, — внушал Суворов эрцгерцогу Карлу 18 октября, — его можно быстро наверстать. Готовьтесь, Ваше королевское высочество, со всеми своими войсками… к короткой зимней кампании, упорной и напряженной» (Д IV. 434). «Эрцгерцог всеми силами начнет, мы будем готовы к первой зиме, и дел на месяц», — писал Александр Васильевич для себя. Но — «без того, по силе нашей, мы одни — ни шагу!» (Д IV. 434).

Далее, обеспечив прочный тыл, австрийцы должны двинуться на Париж по прямой, через Франш-Конте, при поддержке баварцев и тыловом обеспечении швейцарской милиции. Зимняя операция австрийской армии в Италии сравнительно легко, по оценке Суворова, вела к освобождению Генуи и занятию всей Лигурии. Не имея противника в тылу, австрийцы и пришедшие из Швейцарии русские могли двинуться из Пьемонта через Гренобль, исторический центр Дофине, на Лион и Париж.

Войск для проведения этих операций, по исчислению Суворова, было достаточно. Но условием успеха всюду была поддержка местного населения. Александр Васильевич молил и требовал, чтобы австрийское правительство хотя бы на время сделало вид, что придерживается декларированной союзниками освободительной миссии. Для него самого и императора Павла I эта миссия была священной, а захват земель, которые союзники пришли освобождать, — кощунственным. «Наследственные владения должны быть защищаемы бескорыстными завоеваниями, приобретением любви народов, справедливостью… — убеждал он эрцгерцога Карла. — Это говорит вам старый солдат, почти шестьдесят лет проведший в строю, который вел войска Иосифа II и Франца II к победе и закрепил Галицию за владением славного австрийского дома» (Д IV. 434).

Нельзя вести справедливую войну и одновременно лишать оружия две армии итальянских патриотов, поднявшихся против французов. Разоруженная австрийцами армия Пьемонта, полагал он, должна быть восстановлена, хотя бы в минимальном виде, для защиты тылов союзников при походе на Париж. В идеале воссозданные Суворовым летом 1799 г. итальянские полки по всему полуострову могли составить сильнейший резерв. Полководец не требовал этого, хорошо понимая, что союзники России действуют из корыстных соображений. Но вооружение Пьемонта и швейцарской милиции он полагал обязательным.

Уже при вступлении союзных войск в Турин вестью о желании восстановить законный королевский престол в Северной Италии русские «приобрели любовь народа до Лиона и сделали влияние на Париж». То же касалось и Франции: «Нет ни малейшей безопасности для государей, правительств, народов, нравов, обществ и религий, если не восстановится там королевство» (Д IV. 473). Отказ австрийцев от восстановления законной власти в Северной Италии сильно ударил по настроению роялистов Франции: «остужено королевство французское поступком с Пьемонтом»; теперь нужно будет вдвое больше сил и времени, чтобы переломить ситуацию и снять справедливые, в общем-то, опасения французов (Д IV. 487).

Восстановление королевской власти во Франции не могло произойти в результате захватнической войны. Располагая корпусом принца Конде и имея связи с контрреволюционными силами французов, союзники обязаны были вооружить всех, готовых сражаться против ненавистной Директории. Если верить Наполеону, впоследствии обвинившему в сочувствии роялистам самого генерала Моро, на сторону Суворова могли перейти даже генералы французской армии. Полководец не обольщался возможным числом и боевыми свойствами контрреволюционеров, хотя серьезно думал над источниками их вооружения. Победу должны были одержать русские и австрийцы. Но настроение народа Швейцарии, Италии и Франции было определяющим для морального духа союзных войск.

Между оккупацией, деморализующей солдат, требующей рассеяния армии на гарнизоны и посты на коммуникациях, и освобождением, с установлением национальной власти на местах, для Суворова не было выбора. Он не пытался объяснить союзникам свое убеждение, что «без добродетели нет ни славы, ни чести», что победа всегда дается достойному. Он просил их хотя бы временно сделать вид, что союзники преследуют такие же нравственные цели, как русские, сражающиеся за свободу народов бескорыстно.

Миссию англичан, не умевших сражаться на суше, полководец видел в финансировании всего проекта (на что они сами вызвались). Против десантов, которые предлагали чиновники в Лондоне и Вене, он решительно и упорно возражал. Единственным допустимым десантом была высадка в «прославленной Ванде» для установления постоянной линии снабжения оружием повстанцев-роялистов (Д IV. 466). Поход вандейцев на Париж мог помочь союзным войскам, хотя и не был условием их победы. Действия в Нидерландах и прочих отдаленных местах, которые французы все равно должны были оставить, чтобы защитить Париж, представлялись Суворову бессмысленными.

Если не предпринять решительных действий, убеждал он эрцгерцога Карла, Австрийскую империю ждет новый разгром, почище, чем в 1797 г. Альтернативой военной победы и реставрации Французского королевства был Новый Рим — охватывающая половину Европы империя, которую вскоре создаст Наполеон. Александр Васильевич не называл прозреваемое им чудовищное образование «империей» — это понятие было для него положительным. Но охарактеризовал его весьма четко. «Вы уже видите, что Новый Рим идет по стопам древнего: приобретая друзей, он назовет Германию своим союзником, как Испанию, Голландию и незадолго перед тем Италию, чтобы затем в свое время обратить под свое покровительство или подданство, а цветущие страны превратить в свои провинции» (Д IV. 434). «Дети Рема, наверное, опрокинут» в Европе всех до Кавказа (Д IV. 473).

Кажется странным, что союзники так и не смогли оценить перспективы победы, ясно открытые им Суворовым. Тем более неясной осталась для них альтернатива этой победе. На деле в Вене и Лондоне, в британском Адмиралтействе, в штабах фельдмаршала Меласа и эрцгерцога Карла за «деревьями» передвижений войск на карте, осадами крепостей и отдельными сражениями не видели «леса»: общей картины событий, определявшихся четко обозначенными в документах Суворова главными ударами сконцентрированных сил. Даже у Меласа, которому Александр Васильевич делал внушения лично, часто не было понимания того, что и почему происходит.

Суворов знал об этом очень хорошо. Он отказался встретиться с эрцгерцогом Карлом, как в свое время с Кобургом, и буквально на том же основании: «юный генерал эрцгерцог Карл хочет меня оволшебствить своим демосфенством» (т.е. красноречием в духе Демосфена)^{190}. На картах красивые значки, обозначающие расположение и передвижение множества подразделений, выглядели прекрасно, демонстрации и обманные маневры — увлекательно. Как и рассуждения с позиций «военной науки», давно оставленной позади Суворовым и недавно опровергнутой французами. Полководец прекрасно знал, что его объяснений союзники не поймут, что вести их в бой можно только увлекая за собой и не оставляя возможности принимать решения. Его идея, что «каждый солдат должен понимать свое маневр», с австрийскими генералами работала только в ходе сражения, когда экстремальная обстановка выбивала у них из голов старомодную дурь и заставляла идти за Суворовым к победе, вперед.

Еще более запутанным было общественное мнение. Газетные сообщения союзников о военных действиях говорили об отдельных победах, в основном австрийского оружия, и общей картины войны не давали. Ложный взгляд на события шел с самых «верхов». 21 октября Суворов жестко написал эрцгерцогу Карлу: «В письме вашем от 19/30 октября употреблено на мой счет слово отступление. Я протестую, потому что не знал его во всю мою жизнь, как не знал и оборонительной войны, стоившей в начале нынешней кампании только в Тироле жизни свыше 10 000 человек. — Потеря, значительнее понесенной нами за всю кампанию в Италии. Я выступаю на зимние квартиры, чтобы отдохнуть и подготовить русские войска к службе обоим союзным императорам и возможно быстрее сделать их способными содействовать вам в освобождении Швейцарии и, если провидение будет милостивым к нам, подготовиться затем к освобождению Французского королевства от ярма его притеснителей» (Д IV. 438; П 657).

Точные формулировки, которые использовал Суворов, имели принципиальное значение для формирования общественного мнения, в котором принимали активное участие французы, печатавшие в разных газетах версию о победе Массена над русскими в Швейцарии. Через два дня, 23 октября, Суворов сам отправил русскому представителю при Баварском дворе барону К.Я. Бюлеру «краткий правдивый рассказ о моем переходе через Альпы с просьбой поместить его по возможности скорее по-французски и по-немецки в самых распространенных газетах и вместе с тем аккуратно доставлять мне впредь газеты лейденские и гамбургские на мой счет»[100].

Отвод Суворовым армии к границе Швейцарии, затем в Баварию, Австрию и Чехию проходил в упорной борьбе с австрийскими властями, желавшими, с минимальными расходами, использовать русских небольшими силами для решения частных военных задач, придуманных Гофкрисратом. Александр Васильевич яростно против этого возражал, воздействуя на императора Павла I, Ростопчина и нового русского посланника при Венском дворе, сменившего бесхребетного А.К. Разумовского. С середины октября до середины декабря 1799 г. целью его борьбы было убедить австрийцев и англичан, что русские не станут воевать для продолжения войны: либо союзники поставят целью решительную победу и добрый мир с реставрированным королевством Франция, либо они останутся без поддержки русской армии.

Павел I, при всей взбалмошности его характера, внимательно относился к аргументам Суворова и действительно следовал его советам. Более того, в политике он действовал так же решительно, как генералиссимус на поле битвы. В рескрипте от 2 октября император предупредил Александра Васильевича о том, что полководец знал и из других источников: австрийцы ведут тайные переговоры с Францией и, в случае достижения соглашения, могут стать угрозой для русской армии (Д IV. 442). 11 октября, получив отчеты об итогах Швейцарского похода и захватнических действиях союзников в Италии, Павел I направил Суворову сразу два рескрипта, приложив к ним копию своего письма императору Францу I о разрыве союза из-за поведения австрийцев по отношению к русской армии в Швейцарии. Предательски брошенный перед превосходящими силами французов Римский-Корсаков, задержанный и оставленный без снабжения Суворов ясно говорили об измене Австрии союзу с Россией. Полководец получил эти рескрипты в 20-х числах октября, возрадовавшись, «как это мы угадали высочайшую волю великого монарха» (Д IV. 435), — ив ответном донесении показал, что понял «мудрое предусмотрение» Павла I верно. Он отвел русские войска к границе Швейцарии, тщательно приводя их в порядок и давая время Австрии отказаться от двурушничества, возобновив военный союз (Д IV. 443).

15 октября Павел I написал королю Великобритании Георгу III, что «Венский двор бережет Францию и обманывает союзников до тех пор, пока не найдет возможности заключить отдельный мир с Республикой». В ответном письме 16 ноября король умолял императора «справедливое свое негодование принести в жертву своим же собственным благим целям»^{191}. Тем временем британские дипломаты энергично бросились восстанавливать военный союз, в том числе предлагая субсидировать 80 тысяч русских войск и добиваться главнокомандования для Суворова. Александр Васильевич вел с ними детальные переговоры, дававшие надежду на возобновление союза с Австрией на основе его плана кампании 1800 г. В свою очередь Павел I решил оставить русские войска во владениях Австрийской империи на зиму. Как установил еще Д.А. Милютин, в основе всех переговоров о планах кампании лежали предложения проекта А.В. Суворова.

Генералиссимус продолжал верить сам и убеждал других, что победить Францию, революцию и саму войну не только нужно, но и можно. Протянув время в Баварии и сколько можно в Австрии, вступив уже в Чехию, из города Пльзень он написал в Италию «папаше Меласу»: «Я получил превосходное ваше описание взятия столь важной крепости Кони[101], но в теперешнем положении моем не могу ничем иначе заплатить вам за то, как выражением своей большой благодарности. Сердечно целую вас и заверяю, что единственное желание мое, чтобы вы, как без сомнения и ваша дальновидность предлагает, сделали поспешнейшее движение к графству Ницце и приказали генералам Фрейлиху и Клейнау приблизиться к Генуе, которая падет тогда сама собой, и находящийся там неприятель неминуемо попадет в плен. Цель этого предприятия: не давая ни малейшего отдохновения неприятелю, угрожать самой Франции» (Д IV. 477). Бескорыстие Суворова, предлагавшего, ради общего блага, славу генералу, которого считали его соперником, даже если Россия не разделит эту славу, было естественным. Общее благо, как он неоднократно настаивал, не терпело соперничества.

Судя по письмам Суворова, его ободряли сведения о тревоге, охватившей Венский двор, внушала надежды суета сразу же осадивших его австрийских и английских должностных лиц. В ответ на просьбы Вены и Лондона возобновить союз Павел I выдвинул справедливые условия: освободить Тугута от руководства Гофкригсратом, а Италию — от оккупационных властей, восстановив ее прежнее, существовавшее до нашествия Наполеона, политическое устройство. Расположив армию на зимних квартирах в Чехии, Суворов приводил войска в порядок для решения любой из двух задач: победоносного наступления на Францию по его плану или похода в Россию.

Австрийские и английские чиновники вели себя на переговорах так же неумело и глупо, как их генералы вели войну: искали мелочных выгод, отказываясь рассматривать и решать главные вопросы по существу. Павел I, как и Суворов, не хотел от союзников и самой войны никаких выгод для России, а требовал от них только того, что было действительно необходимо для общей победы и установления прочного мира. Даже вопрос о главнокомандовании для Суворова, как мы понимаем, принципиальный для успеха планируемой кампании, оставлялся на переговорах в стороне, лишь бы Австрия убрала врага победы Тугута из руководства военными действиями. Павел I надеялся, а Суворов был убежден, что сможет увлечь эрцгерцога Карла и вдохновить австрийские войска так же, как в Итальянском походе.

Западные партнеры слушали русских, но не воспринимали позицию России как что-то серьезное, мечтая подавить «северных варваров» своим хитроумием и красноречием. «За сценой» Питт и Тугут уже делили Италию, полагая, что в войне с Францией вполне обойдутся без помощи России, полагаясь исключительно на английские деньги и австрийских, а также немецких солдат. Если уж русские, с их бескорыстием, желают продолжать войну, то пусть, не ожидая никаких уступок от союзников, сами наступают на Францию с севера, через Майнц^{192}.

До 11 января 1800 г. Суворов, согласно его донесению Павлу I, не терял надежды, «что покорность, податливость и удовлетворение со стороны римского императора неминуемо воспоследуют». Вместо этого вновь вошедший в фавор Тугут предложил России сохранить союз, оставив Австрии 12–15 тысяч вспомогательных войск. Это, по мнению Суворова, означало окончательный разрыв союза и конец войны для русских (Д IV. 504). «Играли Неаполем, мстили Пьемонту, теперь от скуки играют Россией», — сказал генералиссимус на балу в Праге. Австрия захватила в Италии Венецию, Пьемонт и Романью, теперь отхапывает часть Швейцарии и зарится на Нидерланды. Англия хапнула богатейшее княжество Майсур на юге Индии и готово финансировать бесконечную европейскую бойню: «Господа морей — им должно их утвердить на десятки лет изнурением воюющих держав, особенно Франции, и хотя бы тогда дать ей снова короля! Вот система Лондона и Вены». Вот почему русских гнали во Францию, но так, чтобы они не могли победить (Д IV. 509).

За пустыми псевдодипломатическими разговорами время было упущено^{193}. 29 октября (9 ноября по Григорианскому календарю, 18 брюмера по календарю революционной Франции) Бонапарт осуществил в Париже государственный переворот, взяв власть в качестве Первого консула. 27 декабря, когда, по плану Суворова, австрийцы и русские уже должны были освобождать Швейцарию, Павел I написал генералиссимусу: «Поздравляю Вас, князь, с Новым годом! Скажу Вам в ответ на письмо Ваше от 16-го текущего, что обстоятельства требуют возвращения армии в свои границы, ибо виды венские те же, а во Франции перемена, которой оборота терпеливо и не изнуряя себя ожидать должно. Идите домой непременно. Ваш доброжелательный друг Павел» (Д IV. 500).

Решение было тяжелым, но его подкрепил символический жест Вены: в совместно взятой союзниками крепости Анкона был спущен русский флаг. Получив донесение адмирала Ф.Ф. Ушакова об этом событии, Павел I выслал австрийского посла до полного расследования и наказания виновных. Отставка виновного австрийского генерала и офицеров не удовлетворила русского императора. Одновременно Павел I узнал о страшных притеснениях в Англии русских моряков и солдат, которых продержали на кораблях 6 недель и оставили на зимовку без жилья на продуваемых всеми ветрами островах, без одежды и обуви. Император, полагавший себя отцом солдат, воспринял это как прямое оскорбление его чести^{194}. Окончательный разрыв с Британией произошел весной 1800 г., но уже зимой о совместных действиях не могло быть и речи.

В рескрипте Суворову от 9 января 1800 г. Павел I пояснил, что искренне старался убедить союзников объединить силы в решительной кампании против Франции и был уверен в победе. «Но известны Вам самим поступки Венского двора, которыми уничтожил он все могущее произойти полезное от столь сильной коалиции, каковая была против Франции». «Сей опыт, — продолжал Павел I, — заставляет меня остерегаться таких неискренних союзников и не соглашаться более на их предложения, тем более что сомнительно, чтобы выгоднее было для равновесия Европы подкрепить австрийцев против Франции и поставить их в такое же могущественное положение, в каком находились французы». «Судя по теперешнему положению Франции, — добавил император, — я думаю, что более для нас будет зла служить намерениям Венского двора и довести их до того состояния, до которого желают они достигнуть, нежели видеть Францию в теперешнем ее положении», т.е. под единоличной властью Наполеона (Д IV.502).

Бонапарт с первого месяца правления показал, что может установить во Франции прочный, в глазах Павла I — практически монархический порядок, а во внешней политике энергично и последовательно выступал за мир. Вена и особенно Лондон были непримиримы. Но король Пруссии, как предсказал Суворов осенью, в январе 1800 г. согласился с аргументами Франции и предложил Павлу I совместно искать сближения с Парижем для противодействия гегемонии Вены и английскому разбою на море. К концу 1800 г. был сформирован Северный союз вооруженного нейтралитета, в котором Россия, Пруссия, Швеция и Дания совместно отстаивали права свободного судоходства и свои интересы на континенте. За полгода до этого, летом 1800 г., Наполеон без всякого размена и условий передал России русских пленных, к возвращению которых с помощью австрийцев Суворов прилагал чрезвычайные — и бесполезные — усилия. В чрезвычайно болезненном для России вопросе о пленных Австрия повела себя как враг, Франция же — как друг. В сентябре Англия, нарушив договор с Россией, захватила Мальту, вместо передачи ее Мальтийскому ордену, гроссмейстером которого был русский император. Мир с Наполеоном и война против Англии стали неизбежны. Как и разгром Австрии и превращение Франции в величайшую империю Европы, появление которой предсказал Суворов.

История повернулась на кровавый путь, в конце которого России вновь пришлось спасать Западную Европу. Русской кровью положение раздавленной Наполеоном Австрийской империи и полузадушенной Англии было восстановлено. Но и это еще не было предопределено. Союз Павла I с Францией еще мог установить в мире мир и справедливый порядок, при отсутствии на политической карте Австрийской и еще не родившихся Британской и Германской империй. К несчастью, Павел I ненадолго пережил Суворова…

Зимой 1799/1800 г. в Баварии и Чехии генералиссимус был загружен множеством дел по обеспечению войск продовольствием и снаряжением (даже занимая деньги у Баварского курфюрста, Д IV. 445, 455), вызволению русских пленных, лечению и перевозке раненых, доставке оставленных в Италии пушек и т.д. За постой и все, полученное от местного населения, русские платили из казны полков; за содержание Суворов платил из армейской казны (Д IV. 459). Из экстраординарных сумм он приказал выплатить годовое жалование вдовам погибших в бою офицеров, возвращающимся в Россию (Д IV. 499). Выступая в Россию, армия скрупулезно рассчиталась со всеми долгами (Д IV. 507).

Суворову пришлось решить несколько судебных дел, как всегда, с позиции крайнего человеколюбия. Хорунжий казачьего полка Сухов «утратил» 838 гульденов и 47 крейцеров полковой казны? — Взыскать эти деньги с офицеров, которые его рекомендовали, или одного полковника (Д IV. 424). Военный суд мушкетерского полка приговорил портупеи-поручика Елютина к отставке за пьянство? — Оставить на службе в прежнем чине, исправляя его поведение назначениями «не в очередь» в караул, а полковому священнику наложить на него епитимью (Д IV. 432). Суворов энергично вступился за генерала М.А. Римского-Корсакова, которого император по навету обвинил в поражении 14 сентября: внимательно рассмотрев дело, генералиссимус нашел распоряжения генерала правильными, а причиной поражения назвал бездеятельность самого наветчика (Д IV. 454). Обнаружив, что «остановилось производство» в следующий чин храброго майора С.В. Мещерского, Суворов через Ростопчина подробно ходатайствовал за него перед императором (Д IV. 512).

В Праге генералиссимус искренне веселился. Особенно на святки он устраивал балы с танцами, играми в жмурки и фанты, хороводами и песнями; сам пел и танцевал с дамами, вовлекал в игры австрийских, немецких и английских сановников. Он отпраздновал помолвку сына Аркадия, на грудь его со всей Европы слетались самые почетные ордена. Из иностранных военачальников особый восторг и признательность Суворову выразили его старый друг принц Кобург и английский адмирал Нельсон.

«Я уж не знаю, что вам дать: вы поставили себя выше всяких наград», — писал генералиссимусу Павел I. Князь Италийский, граф Суворов-Рымникский был удостоен воинских почестей, «отдаваемых особе его императорского величества». «Ставя вас на высшую степень почестей, — писал император, — уверен, что возвожу на нее первого полководца нашего и всех веков». «Ура! Виват, генералиссимус!» — раздавалось на всем пути Суворова по Германии и Чехии. В январе 1800 г. генералиссимус двинул армию в Россию, домой.

Завершив заграничный поход, который мог окончиться в Париже и принести Европе прочный мир, но стал лишь предвестником Заграничного похода 1813–1814 гг., Суворов в Кракове сдал командование армией Розенбергу. И немедленно слег от тяжкой болезни^{195}. Одно мощное чувство ответственности держало его в форме в тот напряженнейший год. Я уже писал о выдающемся полководце XVII в. князе Федоре Федоровиче Волконском, который, на старости лет одержав последнюю и тяжелейшую из своих побед, привел войска назад, роздал царские награды, попрощался с воинами и умер, не успев вернуться домой^{196}. Суворов добрался до его имения в Кобрине, и лишь там болезнь свалила его с ног.

В советской историографии было принято считать, что смертельный удар полководцу нанесла бессмысленная и жестокая немилость Павла I. Действительно, с того момента, как Суворов сдал командование и больше не был необходим императору, сердце мнительного Павла I было открыто для разнообразных клевет, которые обрушили на полководца его неисчислимые завистники в армии и при дворе. Павел даже написал Суворову пару ворчливых и мелочных выговоров. И все же наиболее верную картину последних дней полководца дает исследование профессора Императорской военной академии полковника Д.А. Милютина (будущего фельдмаршала, военного министра и автора военной реформы), написанное еще в середине XIX в. Не скрывая временами проявлявшегося раздражения императора, историк показал, что в основном Павел I был к Суворову внимателен и почтителен. Причиной душевных ран полководца, которые свели его в могилу, было сознание «той мысли, что он уходит с театра войны, не довершив начатого дела»^{197}.

Крайне обеспокоенный император, подготовив уже торжественную встречу и покои для полководца в своем дворце, «молил Бога, да возвратит мне героя Суворова». В Кобрин он послал своего придворного медика и, зная о скептическом отношении Суворова к лекарствам, его сына Аркадия. Александр Васильевич, разумеется, спорил с медиком; Аркадий помогал доктору Вейкарту унимать отца. Едва встав с постели, Суворов зимой надевал мундир. Доктор требовал, чтобы он одевался теплее. «Я солдат», — отвечал Суворов. «Нет, вы генералиссимус», — возражал медик. «Правда, да солдат с меня берет пример». Немного ожив, он смог поехать в Петербург, но только в карете с мягкой периной. Под Нарвой Суворова должны были встречать государева карета и выстроенные шпалерами войска. Но недовольное письмо императора вновь уложило старика в постель в литовской деревушке. Он оправился и на медленном, двухнедельном пути в Петербург снова принимал положенные ему почести.

В столице почести снова были отменены. Александр Васильевич, у которого вдобавок к болезни открылись старые раны, прощался с боевыми товарищами в удаленном от центра домике своего родственника Хвостова. Павел I послал князя Багратиона спросить о здоровье его любимого учителя. Получив доклад за полночь, император не смог заснуть и посылал справиться о здоровье Суворова ежечасно. «Жаль его, — говорил Павел, — Россия и я со смертью его потеряем много, а Европа — все». Император не поехал к ложу Суворова, вместо него прибыл графы Ростопчин, порадовавший полководца новыми орденами от французского короля Людовика XVIII. Умирая, полководец не преминул заметить, что ордена французского короля не могут быть присланы из Митавы: «король французский должен быть в Париже, а не в Митаве!» Затем он забыл последнюю кампанию и вспоминал в бреду Измаил и Прагу. В день многострадального Иова, в 1 час 35 минут пополудни 6 мая 1800 г. сердце его остановилось. «Он с такой же твердостью встретил смерть, как и много раз встречал в сражениях, — написал старый друг генералиссимуса поэт Державин. — Кажется, под оружием она его коснуться не смела» (Д IV.523).

На похоронах 9 мая император распорядился соблюсти все церемонии, как на погребении графа Румянцева-Задунайского, и сам со слезами поклонился гробу генералиссимуса, хотя и не участвовал в траурной процессии. «Зато жители столицы заполнили все улицы, по которым везли его тело, и воздавали честь великому гению России», — вспоминал один очевидец. «При провозе гроба сквозь ворота, — рассказывает другой, — когда некоторым показалось, что он по тесноте не пройдет, известно слово солдата, сказавшего: “Не бось! Пройдет! Везде проходил!”»

Ощущение ветерана, что Суворов жив, было точным. На простой плите над своей могилой в Александро-Невской лавре Александр Васильевич приказал высечь всего три слова: «Здесь лежит Суворов». Прочитав их, всякий понимает, что бессмертный дух и великий подвиг полководца остается с Россией.

Больше ни у кого из русских полководцев сходной надписи на могиле нет. Ни чинов. Ни титулов. Ни наград. Ни дат. Ни даже имени-отчества. Только — вечная память и живой пример каждому солдату, каждому русскому. О возможности сравнений Суворов сказал со свойственной ему прямотой: «Никому не равен, — желать ли мне быть равным? Какая новая суета — мне неведома! Без имения я получил имя свое. Судите — никому не равен»^{198}.

Суворов даже в эпитафии своей, говорящей: «Я здесь, я с Россией», — оказался провидцем. Несмотря на интриги Двора, невзирая на потрясающую глупость правителей и продолжавшийся развал русской армии, любимые ученики Александра Васильевича — Багратион, Милорадович, Раевский, Платов — осуществили его мечту, разгромив Наполеона, освободив Европу и победно войдя в Париж. Орден Суворова, учрежденный в тяжком 1942 г., вручается офицерам и генералам, проявившим воинское искусство на службе Отечеству.

После Суворова можно было плохо воевать. Можно было проиграть Аустерлиц, сдать французам Смоленск и Москву, еще и получить за это награды. Можно было объяснять поражения в Крымской, Первой мировой и Великой Отечественной войне не бездарным командованием, не отношением к солдатам и офицерам, как к исполнительным механизмам, не отсутствием «доброй совести», не провалом боевой подготовки и разведки, а различными хитрыми обстоятельствами.

Однако после Суворова, побеждавшего всегда, быстро и малой кровью, какие бы оправдания не выдумывали себе бездарные предводители, русской армии стыдно было плохо воевать, стыдно отступать, стыдно оставлять без защиты мирное население. Именно Суворов возродил и ввел в военное дело эту важнейшую нравственную черту — стыд, как часть «добродетели, без которой нет ни славы, ни чести». Весь XIX и XX вв. Александра Васильевича старательно изображали чудаком и простецом. Но — чудо — его нравственный пример столетиями ободрял именно умных и человеколюбивых. Суворов своим примером, как при жизни, продолжал строго укорять лживых «немогузнаек», позорящих имя солдата, офицера и генерала.

Наука Суворова, его искреннее человеколюбие и глубокая вера в людей, далеко опередившие его время, остаются основой передового военного искусства. Пусть даже не усвоенного теми, кто порождает и питает самого страшного врага Александра Васильевича — войну. Пока этот зверь, соединяющий худшие черты цивилизации, не добит, дух Суворова будет освящать победы России любовью к человеку и жертвенностью на благо человечности.

Прочитав эту книгу, вы уже убедились, что человека, по уровню военной мысли и искусства близкого в Суворову, в его мире не было. Ни Наполеон, ни иные успешные губители сотней тысяч жизней, неспособны были воевать так, как это делал Александр Васильевич — победоносно, сокрушительно и с минимальными жертвами, стремясь убить не солдат противника, а саму войну, а еще лучше — «предпобедить» ее, защищая от этого страшного бедствия мирных людей, независимо от их подданства.

Но почему уже в начале XIX в. кумиром русского общества и массы военных стал Наполеон? Почему сменивший Павла I на престоле Александр I, проиграв императору французов две войны (1805, 1806–1807) и весной 1812 г. провоцируя его на третью, отказался от военной концепции Суворова, согласно которой армия обязана, действуя наступательно, как можно скорее лишить противника возможности продолжать войну, и принял диаметрально противоположную, бесчеловечную концепцию войны за счет собственного населения? Мотивация этой чудовищной, и настоящими военными, такими как П.И. Багратион, не принятой концепции не скрывалась: дескать, у России нет ни военачальников, ни солдат, способных противостоять «гению» Наполеона и доблести его войск.

Мотивация эта, приведшая к разорению России и сожжению Москвы, была ложной. Никуда не делись, хотя и были ослаблены, победоносные суворовские войска; продолжали служить и вышли в генералы его ученики и последователи. Именно князь Багратион с атаманом Платовым, при позорном отступлении от границы, спасут честь русской армии в победоносных боях и выстоят при Бородино. Именно Милорадович, Платов, Дохтуров, Раевский будут бить французов на всем пути от Москвы и потопят жалкие остатки Великой армии в Березине. Именно они очистят от завоевателей всю Европу и войдут в Париж.

Правда, и их подвиг вскоре замолчат, толкуя, будто Наполеон не в жесточайших боях, а будто бы «сам» отступал от Москвы, губя армию холодом и голодом, к границе… Сражаться с завоевателями на страницах наших исторических книг будут не 15, 7 тысячи солдат корпуса Милорадовича, дивизия Паскевича, 15 казачьих полков Платова и 2 тысячи кавалеристов Уварова, а мелкие отряды партизан и вооруженные вилами крестьяне. Те, кто не был свидетелями событий, не узнают из русской литературы, что не «генерал мороз» и партизаны, а разгром четырех вражеских корпусов при Вязьме сломал хребет Великой армии и обратил ее в бегство.

«В Вязьме, — вспоминал ученик Суворова, начальник штаба русской армии Ермолов, — в последний раз мы видели неприятельские войска, победами своими вселявшие ужас повсюду и в самих нас уважение. Еще видели мы искусство их генералов, повиновение подчиненных и последние усилия их. На другой день не было войск, ни к чему не служила опытность и искусство генералов, исчезло повиновение солдат, отказали силы их, каждый из них более или менее был жертвою голода, истощения и жестокости погоды».

Сражение за Дорогобуж выбило Наполеона, тщетно пытавшегося зацепиться, к Смоленску, откуда он отступал под непрерывными ударами, едва спасшись сам во время разгрома его армии при Красном. За Неман от преследования утекло 1600 человек — жалкий клочок некогда Великой армии. Еще несколько тысяч французов переправлялись в Польшу мелкими группами. 5, 5 млн. завоевателей осталось лежать в России. Русская армия в этих жесточайших боях, представленных в литературе как мирное «параллельное преследование», потеряла две трети состава.

Игра политиков того времени, а затем и историков на стороне Наполеона продолжится. Император французов, почти непрерывно побеждая, сам отречется от престола, а его столица тихо сдастся… Хотя при штурме Парижа Раевский с товарищами потерял 6000 солдат… Словом, будет сделано все, чтобы непобедимая русская армия, какой ее создали Румянцев, Потемкин и Суворов, и ее военные гении, продолжатели дела Александра Васильевича, предстали перед грядущими поколениями не подлинными творцами истории, а ее статистами. Идея проста: Наполеона нельзя было победить, но он самоубился о бескрайние русские просторы, суровый климат, голод и партизан, а потом был просто задавлен страшным численным превосходством армий поднявшейся против него Европы…

Это уничижение русского военного искусства и армии, якобы побеждавшей всех лишь при одиноком и случайном гении Суворове, чудом, было широко подхвачено авторами на Западе. Но начался этот идейный поход именно в России, как мы видели, еще при жизни Александра Васильевича. Открытые им законы многие генералы и общество не хотели принять. Наиболее очевидным мотивом принижения «своих» была зависть — она ярко проявилась в отношении Александра Васильевича, позже — Петра Ивановича Багратиона и других учеников Суворова. Унижение армии, очевидно, было необходимо для бездарных генералов, не умеющих побеждать.

Но корень забвения достижений русской военной мысли второй половины XVIII века глубже. Он растет из неприятия той картины идеального общества, основанного на взаимном уважении, праве и справедливости, каким представляли себе русскую армию Суворов и его сторонники. И на неприятии уникальности этого чисто русского культурного явления, базирующегося на православном человеколюбии[102]. Философия Суворова основывалась на опыте и размышлениях, вытекавших из представлений о ценности человека, воспитанных в нем до всякого рационального опыта. Говоря: «Горжусь, что я русский», — полководец и мыслитель ясно понимал, что его взгляды, дающие, помимо душевных благ, еще и победу в бою, были совершенно особым национально-культурным явлением. Доступным для всякого честного человека, но рожденным в России и свойственным именно русским.

Любить Запад и пенять на Запад — две стороны одного ущербного направления русской культуры, не удовлетворенного ее содержанием. Суворов, как и творцы русской державной идеологии в XVII в., задолго до него^{199}, полагал, что русскому человеку некому завидовать. Следовательно, и заимствовать все полезное можно без самоуничижения, и заноситься не стоит. Россия — центр мира, она может и должна объединять все человеческие культуры, легко воспринимая чужие достижения и делясь своими.

Уже в первые десятилетия XIX в. антизападнические настроения в историографии о Суворове сыграли такую же печальную роль, как и прозападнические. В XX в. они стали определяющими. Для Запада Александр Васильевич был «варваром» (хотя по западному образованию он превосходил многих западников). Для ура-патриотов — тоже своего рода варваром, но «хорошим»: порождением чуть ли не крестьянской культуры лыкового лаптя (от которой он своих рекрутов пытался оторвать, превратив их в людей особого рода и звания — солдат).

«Народность» Суворова, бьющая ключом из анекдотов о нем, оказалась очень кстати для советской историографии, породившей целую гору книг и статей о «русском народном» полководце. В книге я показал, что советские историки основывались в изучении его мысли на том же заблуждении, что и классики марксизма, полагавшие успехи его армии порождением сельской общины и городской артели (а не дворянского утопизма). Неистовые обличения «западных» взглядов на полководца выглядят в этой связи столь же нелепыми, как изобличаемые. «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива», — советует в этом случае народная мудрость.

В мировоззрении Суворова гармонично сочетались европейское образование и русская этика, ставшая фундаментом его военной философии. Безусловно, он был европейским генералом. Его военное искусство основано на знаниях и открытиях, накопленных в Европе со времен Цезаря до Фридриха Великого. И в то же время Суворов — истинно русский солдат, дух которого загадочен для западных европейцев. Человеколюбие Александра Васильевича настолько выходит за рамки общеевропейского гуманизма, что основанное на нем военное искусство не может быть понято на Западе. Оно до сих пор составляет русскую Военную тайну. Непонятную — справедливость требует это подчеркнуть — и для многих русских военных.

Суворов в конце жизни неслучайно сказал, что опроверг правила военной науки его века — науки западной — и установил свои правила военного искусства, заставившие его восклицать: «Горжусь, что я русский!» Все его военные идеи были основаны на русской этике, но не «народной», не социально привязанной к культуре податных сословий, как хотелось бы марксистским историкам, а элитарной православно-идеалистической. Сомневаюсь, что эта этика когда-либо до него существовала в реальной жизни. Александр Васильевич руководствовался идеалами, сформированными интеллектом, выраженным и утвержденным в «высокой» духовной литературе Древней Руси и Новой России, подкрепленными примерами подвигов русских героев[103]. Он создал для себя на этой основе личное представление о должном, поставив все свои военные идеи и методы в зависимость от соответствия идеалу человечности.

Суворовский солдат — человек. Каждый офицер и генерал — солдат, только еще лучший, еще более ответственный -за солдатскую семью, которая его выдвинула и которому доверяет себя. Все не военные — люди; задача армии, каждого солдата — их беречь. И врагов «грех напрасно убивать, они такие же люди». Жизнь, здоровье, благосостояние, счастье человека — безусловные ценности.

В чем же тут отличие от западного гуманизма? — спросите вы. Очень просто: Суворов имел в виду каждого человека, без разделения на «эллинов и варваров», своих и чужих, более «достойных» и менее защищенных, тем более — без «избранных» и «проклятых». Лучший для него — это солдат, возвышенный полководцем над обществом через осознание долга служения всем людям. Хороший, опытный солдат отвечает за младших, офицер — лучший, наиболее ответственный солдат, генералиссимус — пример для солдат. Вне служения людям иерархии просто нет. Вернее, в жизни она есть, но она — несправедлива. Богатство, происхождение, любое социальное продвижение и преимущества вне службы человечеству Суворов резко критикует.

В центре служения, в сердцевине души и в мотивации действий солдата Александр Васильевич положил добродетель. Нельзя спрашивать с солдата то, чему он «в тонкость», со всем терпением и пониманием его души, не обучен. Нельзя исправлять «битьем» собственные упущения командира в воспитании. Нельзя требовать от солдат дисциплины и храбрости, а от офицеров инициативы и прозорливости, если эти качества в них сознательно не сформированы. Абсолютно невозможно каждому, по его должности, его месту в солдатской семье, подвести своих товарищей, не отдав общему делу всех своих сил и способностей. Любое оправдание в этом случае — проклятое Суворовым «немогузнайство», которое хуже, чем смертный грех.

Главный мотив формирования хорошего солдата — честолюбие, личное стремление к совершенству, к получению большей ответственности, права лучше служить своему капральству, роте, полку, армии, России, миру. Нельзя вести солдат в бой, если ты не заботишься обо всех сторонах их обучения и воспитания, не используешь все средства, знания и силы ума для сбережения их на войне и в мирной жизни.

Нельзя убивать врага иначе, чем в бою. Нельзя оскорблять врага, особенно безоружного. Категорически нельзя обижать мирное население, не важно, свое или чужое. Невозможно нарушить слово. Нельзя атаковать противника с целью его уничтожить; надо лишить врага способности к сопротивлению максимально бескровными методами, сведя число жертв войны к самому малому. Кровожадность, жестокость, террор — немыслимы, они лежат за пределами суворовского сознания. Нельзя воевать, руководствуясь ненавистью, а не стремлением, сразив противника вначале оружием, а затем милосердием, установить с ним добрый и справедливый и прочный мир.

Но что значат все эти «нельзя»? В какой степени они важны для военного искусства? Ответ Суворова прост, но понимание этого ответа нелегко для нас и невозможно для наших зарубежных коллег: нельзя абсолютно. «Без добродетели нет ни славы, ни чести». Офицер Веденяпин, по недосмотру Александра Васильевича, был плох — он даже грабил население. Под его командой непобедимые солдаты Суворова проиграли бой полякам — ведь вождь противников имел настолько возвышенную душу, что заботился о русских раненых, как должно русскому офицеру по отношению к полякам.

Нет добродетели — нет победы. Это лейтмотив множества приказов Суворова его войскам, в которых полководец предельно открыто и честно разбирает причины неудач русских войск. Те же поляки, отпущенные Александром Васильевичем на свободу (офицеры — на конях и с оружием) в первую польскую кампанию, обещали не сражаться против России. Они не смирились и на протяжении многих лет упорно учились военному искусству. Но были Суворовым моментально разбиты — и снова отпущены. Они отправились во Францию, получили самый передовой боевой опыт — и Суворов разгромил их конный корпус силами одного батальона егерей. Для поляков армии Макдональда это был шок, для Александра Васильевича — неизбежность: как можно рассчитывать на победу, нарушив слово чести?!

Рассматривая все без исключения методы Суворова, от использования боевых построений и штыка до гигиены и санитарии, необходимо иметь в виду их нравственную основу. Именно это полководец считал главным. Те, кто полагает себя умнее его, могут попытаться получить на практике или хотя бы отыскать в истории примеры лучших результатов ратного труда.

Для Александра Васильевича потеря в самом жестоком бою больше одного процента личного состава — катастрофа, причина страшных разносов ответственным командирам, повод для основательного разбора причин такого человекогубительства. Но и потери противника свыше пяти процентов его войск — жестокость, которую можно оправдать только в самом крайнем случае. Победы не измеряются у него масштабом убийств, как это делалось до Суворова и после него.

По количеству человеческих потерь Александр Васильевич крайне далек от «достижений» «великих полководцев» Европы и России. А с точки зрения эффективности и надежности его военного искусства — не превзойден до сих пор. На мой взгляд, это заставляет верить Суворову, основавшему новое искусство войны на русском идеале добродетели. И, стараясь изучить и применить его военное искусство, четко понимать, что оно «работает» только у людей высочайшей нравственности.

Суворов — русский высокообразованный человек Века Просвещения. Он мечтал о лучшем мире и создавал его, наблюдая, понимая, делая выводы и совершая поступки в рамках того, что почитал нравственным. Первым долгом для него была служба России — военная, требовавшая, по его мнению, наибольшей самоотдачи и самопожертвования. В этом он был не одинок: многие дворяне полагали, что возвышены над народом недаром, а чтобы исполнить долг перед Россией, командуя на войне, как повелось с пращуров. Разными были лишь представления о величине долга.

Титанические усилия по подготовке его слабого организма к солдатской службе показывают, что еще во время домашнего обучения Суворов видел в армии идеал, не соответствующий действительности. Армия давно не воевала. Для офицеров и генералов вся эта тяжелая, до кровавых мозолей, физподготовка не требовалась. Не было на самом деле и таких солдат — никто их физически не тренировал, все равно тела были унифицированы пестрыми мундирами, а головы — посыпанными мелом буклями. Но Александр Васильевич как вбил себе в голову стать идеальным солдатом — так и оставался им до конца жизни, не пересаживаясь с седла в карету даже по прямому приказу императора.

Неизвестно точно, когда Суворов нарисовал в своем воображении идеал командира. Долгая служба в гвардии, по его признанию, не дала ему никакого представления о командовании в бою. Надо полагать, что, пройдя путь от рядового до младшего офицера, он научился заботиться о своем подразделении. Служба в интендантстве показала Александру Васильевичу заднюю, невидимую часть армии, обеспечивающую успех ее действий. Вслед за отцом он стал мастером снабжения, не наживаясь на нем. Позже, во время командования полком, эта честность позволила Суворову воспринять полк как семью, а не вотчину.

На войне против Пруссии зрелого возраста офицер был еще как чистый лист. Он искренне представлял своим «учителем» и «отцом» генерала Фермора, сражавшегося по уставу, и пришел в восторг от фельдмаршала Салтыкова, разбившего Фридриха Великого при Куренсдорфе благодаря верной оценке своих сил и знаниям о свойствах противника. Лишь позже, возглавив отдельный кавалерийский отряд в корпусе генерала Берга, Суворов начал делать открытия. Оказалось, что при существующих вооружениях и тактике смелая атака в не упущенное мгновение — не только самый целесообразный, но и наименее опасный способ разбить противника, несмотря на многократное превосходство его сил. Даже на артиллерию следовало скакать карьером, под выстрелы, идущие выше голов. Даже сильную крепость можно было почти без потерь взять штыковым ударом пехоты.

Свои выводы, полученные из практики, Суворов тщательно формулировал и докладывал начальству. Но, похоже, они никого не интересовали. Из этого он тоже сделал вывод — и, став генералом, требовал от офицеров докладывать не только факты, но выводы и предположения, не боясь ошибиться и помогая командующему принять решение. Я уверен, что мысль, будто младшему командиру на месте событий виднее, что делать, оформленная в приказах намного позже, пришла в Александру Васильевичу именно на прусской войне, когда он сам пытался достучаться до начальства, руководствовавшегося извечным принципом: «Я начальник — ты дурак».

На войне Суворов командовал сборными отрядами. Только в 1763 г., получив под команду Суздальский полк, он почувствовал «истинную сладость» армейской жизни. «Полковое учреждение» — первый его развернутый текст. Полковник дал полное представление о фундаменте русской армии — «одушевленном могучем организме» полка, состоящего из личностей, в нем воспитанных. Эта максимально оторванная от общества семья людей из крестьян и дворян, объединенных крепкими узами и носящих высокое звание солдата.

Каждый командир в полку — такой же солдат, только лучший. Двойная иерархия из офицеров (в основном дворян) и унтер-офицеров (из солдат и податных сословий) обеспечивала продвижение всем по заслугам, от капральства до штаба. Честолюбие — главное качество солдата, побуждающее его учиться, чтобы занять более высокую должность, связанную с большей ответственностью. В полку рождались бодрость и храбрость, которая, согласно Суворову, вытекает из знаний, умений, уверенности в себе и товарищах.

Полк сам воспитывал своих солдат и офицеров, начиная с обучения гигиене и молитвам, продолжая грамотностью, завершая массой знаний, необходимых для командования и поддержания полковой жизни. Чужак, даже хороший офицер, должен был пройти командные должности снизу, чтобы по праву занять место в боевой семье. Недостойный дворянин не имел шансов на продвижение. «Немогузнайство» — неспособность принимать решения, выполнять команды и отвечать за свои действия в любой ситуации в пределах своей должности — исключалось совершенно.

Четкое понимание, что солдат — человек, дало возможность развернуться прославленному впоследствии суворовскому человеколюбию. Обучение постепенно и с толком; наказание только хорошо знающего свои обязанности, но не исполняющего их; ответственность командиров за воспитание и «исправность» каждого солдата; полная защищенность члена полка, исполняющего его обязанности; одежда по сезону, правильное питание, санитария и гигиена; забота о здравии тела и спасении души — все это и многое другое вытекало из основной идеи. Постепенное военное обучение с постоянными, но не чрезмерными нагрузками и тренировками вело к тому, что каждый солдат, «в тонкость» освоивший военное искусство, мог себя чувствовать в безопасности и в мирное время, и в бою.

Суворов обучал полк обычному линейному строю. Но каждый солдат понимал, что и почему делает, а все эволюции были доведены до автоматизма. В бою все поддерживали друг друга. Командование в каждом подразделении было продублировано так основательно, что солдаты растеряться не могли. Особенности квартирования полка в провинции учили солдат инициативно действовать мелкими и мельчайшими группами. Только за новобранцами присматривали, спасая их от бегства.

Заслуга Александра Васильевича была не в том, что его полк проводил большие учения, умел атаковать в штыки и блистал на маневрах, что караульная служба в нем была организована так четко, что исключала любые неожиданности. Главное — он осуществил свою мечту и создал «могучий организм», который невозможно разбить, разве что полностью уничтожить, что представлялось делом весьма сомнительным.

Сравнительно с другими реформаторами русских полков его времени Суворов был наибольшим идеалистом. Он максимально апеллировал к потребностям души, чувствам и побуждениям офицеров и солдат. Как всегда, начиная с себя. Результат сильно отличался от общепринятого. Но, по мере того как Суворов командовал и лично учил разные полки, бригады, дивизии и корпуса, в армии усваивались его идеалистические нормы.

Например, место младшего офицера было сбоку от шеренги солдат, в схватке — за их спинами. Штаб-офицер и генерал вообще смотрели на поле битвы в подзорную трубу. Это было разумно, отвечало уставу и традиции. Но Суворов положил себе быть наиболее доблестным солдатом, лучшей частью солдатской семьи — и даже генералом оставался, как говорит в знаменитом фильме В.И. Чапаев, «впереди, на лихом коне». Этому следовали и его ученики — Багратион и Милорадович, о которых мы знаем очень хорошо, и многие другие, известные по рапортам о том, кто первым взошел на стену, лично взял вражескую пушку и знамя. Раевский и Волконский вдобавок шли в атаку со знаменем в руках. Это было не бахвальство, как у Барклая-де-Толли, обедавшего под огнем, а выполнение долга. Как написал в рапорте об Аустерлице Кутузов, князь Волконский, будучи дежурным генералом, увидев отступление бригады Каменского с Праценских высот, поднял знамя Фанагорийского полка и трижды водил бригаду в атаку «с сохранением нужного в таких случаях хладнокровия». Но в том-то и дело, что долг не просто скомандовать атаку, а идти впереди солдат, как лучший из них, сформулировал для себя Александр Васильевич. А его ученики сочли это нормой.

С этим идеальным опытом Суворов оказался в Польше, совершив эпический марш в 900 км за 30 дней. Разумеется, солдаты ехали на подводах — командиру «солдат был дороже себя». Польские конфедераты всюду были биты; опыт показал, что для уверенной победы достаточно 1 русского солдата против 5 поляков. В сражениях Александр Васильевич добился идеального взаимодействия пехоты, кавалерии и артиллерии, сочетания огня и стремительной атаки холодным оружием. Между боев он сформулировал принципы «победительной тактики», в которой верное использование фактора времени просто не давало противнику шанса использовать в бою все силы. Враг терпел поражение, не успев всерьез сразиться и погубить своих людей.

В Польше Суворов получил великолепный опыт поддержания мира в огромных районах малыми силами. Он добился этого с помощью четкой системы взаимодействия постов и ударных отрядов, опираясь на способность офицеров и солдат, разбросанных на больших пространствах, действовать вместе, как одна семья. Отраженный в мотивированных приказах и развернутых диспозициях, этот опыт получил затем совершенное воплощение в его корпусах в Крыму и на Кубани.

Очень скоро Суворов сделал — и донес до подчиненных — важнейший для него вывод: повреждение души, отступление от установленных им высоких норм нравственности ведет к поражению. «Без добродетели нет ни славы, ни чести», нет самой победы. Даже слабый враг, поступающий благородно, имел шанс на успех, а непобедимые русские войска, утратив добродетель, могли быть позорно биты. Милосердие служило основой добродетели. Обезоруженного врага всегда необходимо было щадить, а в Польше — отпускать!

Достижением Александра Васильевича на этой войне стало создание системы тактической и дальней разведки, приносившей огромную пользу всю его жизнь. Он и его командиры «без подзорной трубы» могли видеть происходящее за горизонтом и предугадывать действия неприятеля. Суворов в уездном Люблине знал о тайных событиях во всей Польше, Литве и за их границами больше, чем командование русских войск в Варшаве. Теперь не только на поле боя, но и по всей южной Польше и в Литве Суворов предупреждал развертывание неприятеля, громя его с минимальными жертвами.

Именно в Польше полководец обнаружил, что все его действия на упреждение, все его блестящие виктории не приближают главный результат — мир. В 1771 г. Суворов сформулировал свое жизненное кредо, ставшее фундаментом его военной философии: «Мы здесь не к поражению мятежников, но для успокоения земли». Шаг за шагом он понял (и записал), что война продолжается, так как выгодна конфедератам, русскому командованию, австрийскому и иным дворам, а невыгодна только мирным полякам. «Всякое продолжение войны» бедственно для обывателей, которых армия должна защищать — это ее главная функция — и способствует укреплению сил войны. У Суворова появился новый враг, которого он взялся бить по тем же принципам, по которым сражал неприятеля в поле.

Прежде всего Александр Васильевич сосредоточился на мгновенном разгроме главных вооруженных сил неприятеля, то «вытаскивая» его на битву, то настигая нежданно, не в своей зоне ответственности. Затем — выявил источники его финансирования и постарался их перекрыть. И… столкнулся с жестким сопротивлением русского командования, а затем вторжением войск Австрии, которой конфедераты платили, а теперь не могли заплатить…

Ответив самому себе на вопрос, зачем существует армия, что и как должен делать командир, и чудом избежав суда, Суворов очутился на турецкой войне. И сразу доверил «разуму и искусству, храбрости и твердости» офицеров своего нового отряда принимать самостоятельные решения в рамках наступательной диспозиции. Первый же ночной поиск на Туртукай принес открытие — походная колонна, не успевшая в ночном бою развернуться в предписанные уставом линии или каре, оказалась прекрасным, все пробивающим и почти неуязвимым боевым строем. Осознав это, Александр Васильевич включил строй колонны (причем не сплошной, а более удачной прерывистой) в диспозицию второго поиска на Туртукай. С тех пор колонна стала одним из боевых построений его войск, мотивированно рекомендуемым для разных случаев наряду с линией и каре.

Новое открытие ждало его в сражении при Козлуджи. Спасая атакованный на лесной дороге авангард, Суворов разгромил противника, наступая на значительное расстояние строем каре, с артиллерией в строю пехоты и кавалерией, атакующей из второй линии и отходящей туда для отдыха. Битва на марше, не позволившая превосходящим турецким силам собраться и развернуться, принесла блестящую победу малой кровью. В терминах XX века можно сказать, что он изобрел глубокий танковый прорыв. Отныне каре, изобретенное для обороны, в приказах Суворова всегда было в движении вперед: отход назад и даже остановка для стрельбы, утвержденные уставом, были строжайше запрещены.

В следующей турецкой войне, при Фокшанах и Рымнике, Александр Васильевич довел этот метод до совершенства, заранее добавив в середину каре снайперов и усилив огонь пехоты, приказывая стрелять быстро, но не залпами, а прицельно, как он солдат обучал. В этот метод он посвятил и австрийские войска. Его крохотные на масштабной карте каре, вторые линии кавалерии и третьи из легкой конницы, пройдя по пересеченной местности десятки километров, огнем, штыками и саблями сокрушили по частям исполинские армии турок так, что те разбежались, потеряв очень мало солдат.

С лета 1774 г. Суворов открыл новый период своей биографии, выступая в роли миротворца в районах, охваченных восстанием Пугачева, на Кубани и в Крыму, везде действуя «без кровопролития». Доведя до совершенства тактику активной обороны в системе полевых укреплений, ударных отрядов и скрытых передовых пикетов, которую ни северокавказские разбойники, ни крупные силы турок прорвать не могли (и посему уходили без боя), он сформулировал новую задачу: «предпобеждения» неприятеля. По его диспозициям войска, при инициативе и взаимодействии командиров на местах, должны были не просто защитить мирных жителей от ужасов войны, но добиться того, чтобы под угрозой быстрого, неминуемого и полного разгрома враг не сделал враждебного движения.

Эта задача была выполнена. Сам Суворов, понимая, что мирные жители могут терпеть бедствия и от «законных», дружественных России властей, вывел из-под власти Крымского хана целые народы, греков и армян, добившись выделения им земель в Новороссии. Только по разбойникам на Северном Кавказе он нанес сокрушительный удар, понятным им способом внушив необходимость жить в мире с Россией.

В 1787 г. «предпобедить» войну с Османской империей было нельзя. Суворов, поддержанный Потемкиным, определил место главного удара турок, секретно подготовил к обороне Кинбурн и разгромил врага так, чтобы выбить его из войны. Однако русский флот уклонился от боя и неприятель не был полностью уничтожен. В начавшейся долгой и кровопролитной войне Александр Васильевич получил под свою команду небольшие войска только в 1789 г. Результат — разгром главных сил турок при Фокшанах и Рымнике.

Полководец понимал, что дружелюбный к нему Потемкин использует его в качестве спартанского царя Леонида, павшего в неравной битве с персами у Фермопил: для предприятий важных, но по соотношению сил самоубийственных. Однако изъявил готовность штурмом взять Измаил, «крепость без слабых мест», силами меньшими, чем численность гарнизона. Он был уверен, что его теоретические идеи верны, что правильно организованный стремительный штурм принесет намного меньше жертв, чем осада. Он предусмотрел все, изобрел множество новшеств — от приказа залечь под огнем до сверки часов и сигнальных ракет. Сам прекрасный фортификатор, Суворов смог в кратчайший срок обучить войска всему необходимому для успешного штурма и совершил то, что «неприятель почитал за невозможное».

Знания по фортификации Александр Васильевич применил на практике, блестяще организовав оборону Финляндии, а затем Крыма и Новороссии. В том и другом случае построенные им прекрасные укрепления появились на основе предварительно составленных планов обороны. Она требовала минимальных сил благодаря тому, что противника не следовало останавливать всюду и везде. Оборонялись лишь несколько стратегических пунктов, бесполезные для наступления врага места не прикрывались. Но противник всюду приходил, чтобы быть отрезанным и разбитым не разбросанными ударными силами. Минимум сил для победоносной обороны означал их максимум для наступления. Со Швецией теоретически, а с Турцией в связи с угрозой войны Суворов составил подробные планы наступления. Первый перевыполнил Багратион в 1809 г. броском на Стокгольм, второй не был до конца выполнен в 1878 г. вследствие многочисленности командующих, упущенного фактора времени (который Суворов полагал главным) и худшего взаимодействия армии и флота, чем требовал полководец.

На Юге России Александр Васильевич оставил не только прекрасные сооружения, начиная с Севастопольского порта, и цветущий край, населенный свободными землепашцами. Именно там, в ходе жесткого конфликта с Военной коллегией, он развернуто изложил свои взгляды на гигиену, санитарию и медицину. Они формировались десятилетиями. Смертность под его командованием была необыкновенно низкой и в военное, и в мирное время. Но теперь Суворов вынужден был свою позицию доказательно защищать. Коллегия полагала, что для сокращения смертности солдат необходимо развитие госпиталей. Суворов считал, что как можно меньше солдат должно попадать в госпиталь, где скопление больных лишает людей воли к жизни, заразиться легко, а истоки заболеваний не исследуются. Врачи в его армии должны были искать причины болезней в полках, в конкретных условиях жизни, быта, военной учебы и работы солдат. Развивая для тяжких случаев госпиталя, он внедрил в армии передовые взгляды на санитарию, гигиену и питание, установил нормы физических нагрузок, запретил их в жару, истребил сырость и сквозняки, описал пользу закалки. Он приблизил медицинскую помощь к солдатам, повышая качество полковых лазаретов и обучая фельдшеров в каждом подразделении. Сам весь израненный, Суворов хорошо понимал, что скорость в медицинской помощи так же важна, как в атаке.

Спасая Польшу в 1794 г., Александр Васильевич не только сразил польские войска в полевых сращениях и повторил под Варшавой подвиг штурма Измаила, но сумел обучить собранные по ходу движения войска своей «Науке побеждать» в самом ее совершенном виде. В развернутом приказе о боевой подготовке он максимально позаботился о безопасности действий пехоты и кавалерии, поставив им при этом такие задачи, которые еще несколько лет назад сам почитал невыполнимыми. Если его пехота издавна умела принимать вражескую конницу на штыки и отбивать пушки, то русская кавалерия должна была обучаться пробивать атакой в полный карьер любые ряды конницы и пехоты, сохраняя строй даже при прорыве второй и третьей линий противника, захватывая без остановки полевые укрепления. Известно, что Суворов с начала боевой карьеры сам тренировал кавалерию и не ставил невыполнимых задач. Его кавалеристы уже брали укрепления при Рымнике: там враг сначала был дезорганизован огнем, а его артиллерия подавлена. Остается заключить, что такой кавалерии, как у Суворова, больше никогда и ни у кого не было. Наполеон, бросавший массы тяжелой кавалерии на русские каре при Бородино и английские при Ватерлоо, прорвать их не смог.

Конфликт Суворова с новым императором Павлом, отправившим полководца в ссылку, сделан в моей книге понятнее. Ведь именно Александр Васильевич был не обиженным противником, как считалось, а ближайшим соратником Потемкина в освобождении русской армии от париков, пудры, тесных лосин, узких сапог, строевых сложностей и всех западных заимствований, которые отягощали солдат, не помогая им побеждать. Особенно сильно Суворов пережил удар Павла по системе управления войсками. Тем не менее в 1799 г. двум идеалистам удалось найти компромисс. Суворов с русской армией отправился в Австрию, чтобы спасти союзников, уже разгромленных Бонапартом, от полного краха.

«Бог, в наказание за грехи мои, — сетовал Суворов, — послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его». Победа была предопределена. Еще в ссылке он составлял планы боевых действий, чтобы в одну кампанию разгромить войска революционной Франции, стонущей под игом гнилой Директории, восстановить в Париже монархию и установить в Европе прочный мир. Французские новшества в военном деле были тщательно изучены и учтены, маршруты составлены и просчитаны так основательно, словно Суворов сам жил в местах, где будут проходить его войска.

Даже с новыми союзниками Александр Васильевич был хорошо знаком, победив с ними при Фокшанах и Рымнике. Русские инструкторы, направленные им в австрийские войска, внушили союзникам всю «Науку побеждать», начиная от стратегии стремительного удара по главным силам, продолжая системой управления, основанной на доверии к младшим командирам и понимании каждым воином его маневра, кончая атакой под залпы, летящие выше голов, с завершающим ударом в штыки. Документы, разъясняющие тонкости победительного искусства Суворова австрийцам, раскрывают в нем детали, которые в русских текстах полководец пропускал, полагая их общеизвестными.

Вступая в Италию, Александр Васильевич не сомневался в полном превосходстве над сильным неприятелем. Каждый русский генерал, офицер и солдат действовал лучше французов, опережая их в военном искусстве. Сражение при реке Адде, против мудрого генерала Моро, было жарким. Но Суворов не отметил возможной задержки из-за нее в планах движения на Милан. Победа малыми силами была предусмотрена. Для большей части войск, не участвовавших в сражении, вечером были проведены маневры. На Тидоне и Треббии даже австрийцы, видя с ними Суворова, атаковали в штыки. Армия Макдональда в жесточайшем сражении была обращена в пыль.

При Нови 15 тысяч русских, используя преимущества своего линейного строя и плотного взаимодействия, при посильной поддержке австрийцев с одного фланга, взяли укрепленные в горах позиции 35–45 тысяч французов, истребив половину неприятельской армии и потеряв убитыми лишь 353 человека. Суворов был настолько уверен в своих солдатах и офицерах, что, заманивая французов, приказал освободить для них превосходную позицию. Он присутствовал в гуще сражения, но не счел нужным командовать, положившись на Багратиона, Милорадовича и Дерфельдена. Двое учеников и старый друг справились с задачей превосходно.

Несмотря на постоянные попытки Венского кабинета затормозить войска и раздергать их на взятие разных «пунктов», Суворов поддерживал график наступления, чтобы сразу после освобождения Северной Италии двинуться на Париж. «Народы италийские», которые он призвал к вооруженной борьбе за свободу, были на его стороне. С ними моряки Ушакова освободили Южную Италию и взяли Рим. До границы Франции оставался один шаг. В ее столице царила паника. Наполеон бросил армию в Египте и устремился в Париж, получив письмо Талейрана: «Суворов каждый день торжествует новую победу; покоритель Измаила и Варшавы, впереди которого идет фантастическая слава, ведет себя, как проказник, говорит, как мудрец, дерется, как лев, и поклялся положить оружие только в Париже… Франция гибнет, не теряйте времени».

Нет сомнений, что и Бонапарт, попытавшись остановить тщательно продуманный Суворовым марш из Северной Италии на Париж, был бы разгромлен, подобно Макдональду, Жуберу и Моро. Даже военный гений был не в силах изменить ситуацию, созданную бездарной политикой Директории и неодолимым натиском Суворова. К этому моменту в Лондоне, Вене и самом Париже прекрасно понимали, что у суворовских войск нет противника, способного не то что остановить, но даже задержать их наступление на столицу Франции. Понимал это и Наполеон, который, едва опасность для Парижа миновала, сверг Директорию и принялся создавать для Франции новую, Великую армию.

Спасение врага, агрессивной Франции, было заслугой неверных союзников России. Суворова остановило и отправило в Альпы прямое и неприкрытое предательство Англии и Австрийской империи. Они действовали сообща, но именно австрийцы нашли единственный способ, которым можно было заставить русских свернуть с пути на Париж. Они спешно вывели свои войска из Швейцарии, оставив там перед превосходящим неприятелем русский корпус Римского-Корсакова. Суворов, сам установивший правило, что русские своих не бросают, оставив артиллерию, обоз и госпиталя, с боем прошел через все укрепленные позиции французов в горах. И не успел. Римский-Корсаков был разбит, а Суворов сам пришел в окружение.

Созданная и одухотворенная Великой революцией армия стояла вокруг попавших в западню суворовских солдат. Никогда впоследствии французские войска, которые многократно умножит, прекрасно вооружит и обучит Первый консул, а затем император Наполеон, не будут пылать столь возвышенными чувствами и столь искренне верить в свою мировую миссию. При равенстве вооружений, тактики и стратегии, Наполеон, случись сразиться против Суворова, не мог победить. Он сам в этом косвенно сознавался, отзываясь о русском полководце злобно-завистливо. Признавая силу его воли и характера, Наполеон отказывал Суворову в военном таланте и причислению к великим полководцам. Гуманнейшего из современных ему военачальников он, не понимая причины «блестящих успехов» русских, именовал кровожадным «варваром». Это выдает замешательство Наполеона, его страх перед сравнением с Суворовым. Александр Васильевич, напротив, высказывался о Бонапарте в высшей мере уважительно, как того заслуживал молодой генерал, гениально применивший в военном деле достижения Французской революции.

В Альпах полководец был поставлен в самое невыгодное положение. Он был окружен трехкратно превосходящими силами неприятеля, линии его снабжения были перерезаны, войска не имели боеприпасов, продовольствия и даже сапог. Ему противостоял, во главе опытных и победоносных войск, едва ли не лучший революционный генерал Массена, под началом которого были прекрасные генералы Мортье, Сульт, Лекурб и Молитор (все — будущие маршалы и пэры Франции).

И превосходное по боевому духу 60-тысячное французское воинство, имевшее все стратегические и тактические преимущества, было разгромлено 20-тысячной оборванной и голодной армией Суворова. Победа была одержана суворовской школой, благодаря которой в двухдневном сражении в Муттенской долине 7 тысяч русских одним левым флангом (на который только и хватало патронов) опрокинули и разгромили 15 тысяч французов. Массена бежал, оставив в руках казаков свой эполет, храбрый генерал Ле Кур Гюйо попал в плен. Разбив все противостоящие войска, не проиграв ни одной схватки, Суворов победоносно вышел из Швейцарии. «Русский штык прорвался сквозь Альпы» — констатировал он.

Все участники и свидетели похода признавали, что лучшая армия Европы была побеждена Суворовым не благодаря обычной военной науке, в которой французы не уступали великому полководцу. А благодаря его непревзойденному искусству, опирающемуся на духовные качества, воспитанные в его офицерах и солдатах. Лучшую армию Западной Европы разгромили не отчаянно храбрые варвары, а европейские солдаты, превосходящие противника выучкой и боевым духом.

Значение победы Суворова над Европой поняли тогда все смыслящие в военном деле люди. Первый из плеяды лучших революционных полководцев, Моро, говорил: «Суворов есть один из величайших генералов. Никто лучше его не умел воодушевлять войска, никто не соединял в себе в высшей степени качеств военачальника». Такого же мнения о Суворове были талантливые французские генералы Массена и Макдональд. Массена признал, что с радостью отдал бы все свои виктории за один Швейцарский поход Суворова. На другой стороне Ла-Манша «великими и блистательными подвигами» Суворова и его духовными качествами восхищался адмирал Нельсон. Лично знавший полководца национальный герой США Джон Поль Джонс ставил «величайшего воина» Суворова в ряд с Александром Македонским, Ганнибалом, Цезарем, Густавом Адольфом и Фридрихом Великим.

Джонсу принадлежит едва ли не самая глубокая среди современников характеристика Александра Васильевича: «Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне сегодня интереснее, чем вчера, и о котором завтра я рассчитывал — и не напрасно — открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неожиданно храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческим умением проникать в суть вещей под маской напускной грубоватости и чудачеств… Он не только первый генерал в России, но, пожалуй, наделен всем необходимым, чтобы считаться первым в Европе».

Не страдая ложной скромностью, Суворов знал, что он — не «считается первым», а является единственным хозяином современной войны; он ниспроверг старые правила военной науки и диктует новые законы военного искусства. Именно это искусство — венец его философской мысли — побуждало его не удовлетворяться громкими победами, которые не рождают главный результат: прочный мир. «Наследственные владения должны быть защищаемы бескорыстными завоеваниями, приобретением любви народов, справедливостью», — твердил он. Это была сфера геополитики. Близорукое корыстолюбие политиков он победить не смог. Его усилия заставить Австрию спасти себя от неминуемого разгрома, начав общее наступление на Париж в следующем году, были напрасны. Англия, которую он почти подвиг к совместным действиям, не удержалась от разрыва с Россией.

Пророческий дар, ярко проявившийся у Суворова уже на подступах к Швейцарским горам, когда он заранее точно, в деталях знал, где и как встретит его враг и каким способом он врага победит, вспыхнул в последние месяцы 1799 г. с потрясающей силой. Не в воспоминаниях современников, обычно искаженных знанием последующих событий, а в автографах Суворова мы читаем точное, основанное на знаниях предвидение, что случится с Англией, как Австрия будет разгромлена через год, когда французские войска разбудят своими пушками Вену. Как затем французская империя распространится на всю Западную и Центральную Европу. Как войска объединенной Европы вторгнутся в Россию и дойдут до Москвы.

…Как нелепо выглядит титул князя Италийского и чин генералиссимуса перед лицом вечности, для которой не существует земных наград, а есть одно овеянное любовью и славой имя полководца-мыслителя. И три слова, определяющих судьбу России: «Здесь лежит Суворов».