Мы, дети ветеранов Великой Отечественной, знаем о ней многое, мы слышали о ней из первых уст, и эти рассказы отцов и матерей заменяли нам вечерние сказки, а книги и кинофильмы расширяли наши познания, но все-таки…

Как трудно нам, выросшим под мирным небом, постичь разумом то, что, казалось, легко постигалось сердцем в детстве! Мы знали тогда, что отцы воевали и отдавали свои жизни за то, чтобы мы, дети, жили. Что ждало нас, тогда малышей, если б отцы не отстояли нашу землю?

«Мы ведем войну не для того, чтоб законсервировать своего противника, а чтоб уничтожить его! — напутствовал своих генералов накануне вторжения в СССР Гитлер. — Русский должен умереть, чтобы мы жили!»

Но не только русский… Задолго до войны нацисты подсчитали, какой процент славянских, кавказских, прибалтийских, поволжских, сибирских и среднеазиатских народов надо уничтожить, чтобы оставшиеся, устрашенные и сломленные, безропотно приняли «новый порядок» и покорно работали на «высшую расу».

Чтобы не случилось этого, шли наши отцы в атаки навстречу огню, стояли насмерть на безымянных высотках, бросались под танки с гранатами, закрывали амбразуры дотов своим телом, направляли горящие самолеты на скопления вражеской техники, разили тараном вражеские танки, корабли, самолеты.

«Вы воюете не по правилам! — возмущались пленные фашистские офицеры. — Этого нет в уставах!» В воинских уставах действительно не предусмотрены ни подвиги матросовцев и гастелловцев, ни воздушные тараны. Устав Советской Армии просто призывает защищать Родину… А у русского воина есть свой устав — устав сердца, устав любви к Отчизне.

«Памятка германского солдата» требовала: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай!» Директивы германского командования приказывали «применять к советскому населению массовые насильственные меры» и одновременно снимали с солдат и офицеров «всякую ответственность за преступления против населения оккупированных советских территорий». Они требовали «сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы не кормить население после оккупации этих городов…», а земли Латвии, Эстонии, Литвы, Белоруссии, Украины и Европейской России заселить немцами, оставив малую толику местного населения, которые, как писал подручный Гитлера Гейдрих, «будут на нас работать как рабы».

А воины-защитники, освободив родную землю и Европу от фашистской чумы и войдя в Берлин, начали с освобождения узников концлагерей, с раздачи бесплатных обедов мирному населению, с ремонта метро…

Таков уж наш вековой обычай — побежденного не бить.

Фашистская пропагандистская машина готовила из молодых немцев третьего рейха хладнокровных убийц и грабителей, планируя их руками «выкачать из советских территорий все экономические ресурсы», нужные для дальнейшего покорения мира. И потому еще накануне войны гитлеровские финансисты разработали систему денежного поощрения солдат и офицеров.

Особенно щедрой была оплата в военно-воздушных силах — люфтваффе: за сбитый истребитель — тысяча марок, за сбитый У-2, летающий к партизанам, — две тысячи. Определенная сумма выдавалась за разбомбленные объекты, эшелоны и корабли с эвакуированными.

Не смогли финансисты определить цену лишь «русскому феномену» — воздушному тарану: при этом пришлось бы определить цену жизни фашистского аса, а он хотел остаться живым, дожить до эры господства «высшей расы»!

Но отвага отваге рознь! Отвага оплачиваемая, даже так щедро, как в гитлеровских ВВС, всегда имеет границы — до того предела, за которым жизнь соприкасается со смертью. Не потому ли в ситуациях, которые считаются безвыходными — когда иссяк боезапас, когда отказало бортовое оружие, — фашистские летчики, которым не откажешь в мастерстве и храбрости, выходили из боя или сдавались в плен — такова «война по правилам»! А советские — выбирали таран.

«Русские дерутся до последнего человека, — писал в дневнике начальник генштаба германских сухопутных сил Гальдер. — Фанатики! Они не знают страха смерти!»

Но они не рождались бесстрашными — они стали бесстрашными в те дни, когда над Родиной нависла смертельная опасность, когда от доблести, благородства, отваги и самоотверженности защитников зависела ее судьба.

«Славяне никогда ничего не поймут в воздушной войне — это оружие могущественных людей, германская форма боя!» — вещал фюрер.

«Никто и никогда не сможет добиться преимущества в воздухе над германскими асами!» — вторил командующий фашистскими ВВС Геринг.

Но воздушные тараны первых дней войны заставили Геринга после долгих дебатов с генералами ВВС издать циркуляр: «…Не приближаться к советским самолетам ближе чем на 100 метров во избежание тарана».

Это было первое моральное поражение хваленой «германской формы боя» и первая моральная победа советских летчиков.

Еще так далеко было до сражения на Орловско-Курской дуге, где советские военно-воздушные силы завоюют превосходство над врагом, еще так далеко было до Победы… И пока еще разрабатывались в гитлеровском генштабе, уверенном в поражении СССР за 14 дней, планы вторжения в Англию, бассейн Средиземного моря, Северную Африку, Ближний и Средний Восток, Индию и перенесение военных действий в Америку, прежде всего в США… Над этими планами гитлеровское командование прекратило работать на пятый (!) день после вторжения в СССР.

Долгое время считалось, что на воздушные тараны решались только наши летчики, но изыскания последних лет показали, что в апреле 1945 года русский смертоносный таранный удар попытались взять на вооружение в немецко-фашистских ВВС. Однако эскадра специально подготовленных летчиков-таранщиков была направлена не против советских асов, а на англо-американские бомбардировщики. Один из них, простреленный, подожженный, в мстительном отчаянии направил свой «ланкастер» на подбивший его «мессер».

Значит, бывают на войне такие мгновения, когда в душах даже дисциплинированных, осмотрительных, стремящихся выжить в мясорубке боев воинов пробуждается чувство благородной ярости и требует мести…

Но мы, в большинстве своем, забыли об этом естественном для человека-воина чувстве, раз дали волю «ревизорам» подвига обсуждать его «целесообразность», раз позволили злорадно преувеличивать наши потери в той страшной воине против сильного врага, завоевавшего за недели всю Европу, и обвинять в «просчетах и ошибках» наших военачальников.

Сегодня само тревожное время заставляет вспомнить всех нас о святых подвигах самопожертвования наших отцов и дедов, совершенных ради того, чтобы наперекор безумной идее Гитлера русские продолжали жить.

Черным-черно было небо в тот ранний час 22 июня 1941 года от тысяч вражеских самолетов — гудящее, громыхающее, несущее смерть. Уже через минуты первые бомбы упали на приграничные аэродромы, куда недавно пришла новая авиатехника, уничтожив более восьмисот первоклассных новых машин. Гудела, раскалывалась, взметалась ввысь земля вместе с обломками краснозвездных машин.

Что могли противопоставить скорости, огневой мощи, превосходящей численности фашистской авиации наши летчики на оставшихся самолетах в основном устаревших конструкций? Только свое мужество, только свою беззаветную любовь к Родине… В неравных боях первого дня войны в небе было сбито еще четыреста наших самолетов…

Фашистское командование торжествовало — в первые дни было достигнуто подавляющее превосходство над советской авиацией. «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника, — заявил Гитлер. — Практически он войну проиграл. Хорошо, что мы разгромили танковые и военно-воздушные силы русских в самом начале. Русские не смогут их больше восстановить».

Оставалось лишь, как считало германское командование, сровнять с землей города Москву и Ленинград, что возлагалось на бомбардировочную авиацию. За три-четыре недели блицкрига, по первоначальным планам «Барбаросса», прорваться к линии Астрахань — Архангельск и милостиво принять капитуляцию. Для достижения этого авантюрного плана впервые в истории войн войска агрессора наступали по фронту небывалой протяженности — 4500 км, от Баренцева до Черного моря.

Но в первые же дни войны в штаб люфтваффе стали приходить смятенные сообщения с фронтов: «Русские идут на таран!»…

22 июня наши летчики сбили 200 самолетов врага, 16 из них — воздушным тараном. Героям-таранщикам было в то время двадцать с небольшим лет, четырнадцать из них были необстрелянными лейтенантами. А сражаться им пришлось с опытным врагом.

22 июня 1941 года в 4.05–4.15[1] у польского города Замбрув Дмитрий Кокорев крылом «мига» отрубил хвост фашистскому самолету-разведчику, уходящему на запад с отснятой фотопленкой. Советский летчик благополучно сел на крестьянское поле, а затем вернулся в свой полк.

В 4.25 Иван Иванов винтом своего И-16 срезал хвостовое оперение Хе-111, не дав сбросить смертоносные бомбы на аэродром у Млинова. Раненный советский летчик сумел посадить свой самолет, умер в госпитале от потери крови. В этом же квадрате неба в 1914 году при первом в мире воздушном таране погиб Петр Николаевич Нестеров…

В 5.15 под Галичем сбил один «юнкере» и таранил второй Леонид Бутелин. Советский летчик погиб, но бомбы врага не упали на боевые позиции наших войск.

В 5.20, отражая налет вражеских самолетов на Пружаны, близ Бреста, сбил один Хе-111, а второй уничтожил тараном своего горящего «ястребка» смертельно раненный Степан Гудимов.

Между 6.00 и 7.00 в районе Долубова, в Белоруссии, таранным ударом сразил фашистский самолет Василий Лобода. Погиб…

В 7.00 над аэродромом в Черляны, сбив самолет противника, таранил второй и погиб смертью героя Анатолий Протасов.

В 8.30, отогнав группу «юнкерсов» от аэродрома и продолжая патрулирование, Евгений Панфилов и Георгий Алаев вступили в бой с группой «мессеров». Самолет Алаева был подбит, у Панфилова кончился боезапас, он пошел на таран. Сам летчик приземлился на парашюте.

В 10.00 в неравном бою над Брестом (четыре наших самолета против восьми фашистских) таранил врага на И-153 («чайке») Петр Рябцев. Летчик остался жив.

Список героических таранов первого дня войны на разных участках фронта продолжили: политрук Андрей Данилов в районе Гродно — Лида, Тарас Малиенко над городом Трембовля, Александр Мокляк над Бессарабией, Николай Игнатьев в районе Харькова, Иван Ковтун над городом Стрый… А. Пачин и П. Кузьмин на подступах к Гродно, Н. Ковтун в районе Львова…

Страх перед тараном заставлял подавляющее большинство фашистских асов сворачивать с курса перед идущим в лобовую атаку советским самолетом и в панике сбрасывать бомбы куда попало, даже на собственные войска. Был случай, когда, устрашась тарана, фашистский ас вогнал свой самолет в воды Псковского озера!

Этот прием наших бесстрашных летчиков фашистские асы, вслед за ними и западные историки и, к сожалению, даже наши доморощенные «ревизоры» истории войны как только не называли: «азиатчина», «варварство», «безумие», «животный инстинкт защиты родного дома»…

«Азиатчина» и «варварство» — потому что не входил этот сопряженный с риском для жизни маневр ни в один устав ВВС мира, а значит, никто не требовал его выполнения от летчика. «Животный инстинкт защиты родного дома» — потому что большая часть таранов совершена в первые трудные годы войны, а в 1943 году, когда советский тыл дал фронту новую технику, в том числе самолеты, и господство в воздухе перешло к советской авиации, число таранов резко снизилось. Но как объяснить «животным инстинктом защиты родного дома» тот факт, что вдали от родного крова славные сыны России, Армении, Грузии, Азербайджана, Татарии шли на таран в небе Украины, Белоруссии, Молдавии?

Далеко был родной городок двадцатидвухлетнего Михаила Джушшудовича Галустяна — Маргушеван — от Украины, в небе которой 4 июля 1944 года он таранил фашистский разведчик «фокке-вульф».

Далеко и утопающее в персиковых садах село Негиберово Глечкарского района Грузинской ССР от Курска, в небе над которым 6 мая 1943 года таранил фашистский самолет Иван Михайлович Габуния.

Более шестисот воздушных таранов за четыре года Великой Отечественной войны совершили наши славные летчики, некоторые из них — неоднократно.

Среди героев тарана — сыны многих народов СССР.

Грузины — Чичико Бенделиани, Вано Беришвили, Вано Габуния, Давид Джабидзе, Аристотель Кавтарадзе, Моисей Табатадзе, Отари Чечелашвили; армянин Михаил Галустян, еврей Лев Бинов, азербайджанец Владимир Багиров, татарин Султан Амет-Хан.

А список огненных таранов, когда летчик направлял пылающий самолет на скопление врагов на земле, открывает имя командира героического экипажа белоруса Николая Гастелло.

«Русский феномен» — такое определение тарану дали западные историки. А феномен — это все, что необъяснимо, что непонятно и удивительно.

Да и в самом деле — трудно понять психологию летчика, идущего на таран, трудно представить миг, в который он решается на смертельный риск.

«Безумие?» Но попробуем представить себе этот решающий миг, именно миг, за который надо успеть принять решение, провести в уме молниеносные расчеты — уравнять скорость с самолетом врага (причем с преимуществом всего в 5–10 метров!), подняться над ним и, приблизившись почти вплотную, находясь справа или слева, чтобы не задели обломки вражеской машины, рубануть винтом по хвосту или плоскости самолета врага… Все это — в пылу атаки, за мгновения, на огромных скоростях! И вот он — страшный удар! Оглушающий треск, скрежет, встряска всей мощной машины, приводившая часто и атакуемого, и атакующего к потере сознания…

Короткий миг от 0,15 до 1 секунды, но это — от 30 до 75 ударов по машине врага вращающимся винтом!

Нет, не похож на безумие такой расчетливый маневр! Видный английский специалист в области военной авиации Роберт Джексон в книге «Красные соколы», изданной в Лондоне в 1970 году, пишет: «Имелось немало случаев, когда советские летчики-истребители таранили вражеские самолеты, но вопреки распространенному мнению это не было жестом отчаяния, а хладнокровно продуманным приемом боя, требовавшим высочайшего мастерства и стальных нервов… Хотя немецкие истребители Ме-109 и Ме-110 обладали большей скоростью, чем И-16 и И-153, советские летчики умело использовали лучшую маневренность своих самолетов на виражах. Когда русский пилот оказывался в трудном положении в воздушной схватке, он закладывал крутой вираж и на полной скорости устремлялся на ближайший «мессершмитт»… Эта тактика обычно срабатывала, нервы немцев не выдерживали, и они сразу выходили из боя».

«Когда советский самолет догнал меня и врезался в мой «мессер», мне показалось, что на меня обрушилось небо!» — признался на допросе пленный фашистский ас.

Ощущение «обрушившегося неба» испытывали и атакующие, но…

Дважды шли на таран десятки наших соколов, трижды — Алексей Хлобыстов. Четырежды — Борис Ковзан.

Большинство воздушных таранов совершено в небе на подступах к Москве, Ленинграду, Сталинграду, куда шли и шли обвешанные бомбами крестатые машины. Их нужно было остановить любой ценой…

Считалось, что таран вызывают лишь две причины — отказ бортового оружия и иссякший боезапас. Но, защищая товарища в бою, спасая эвакуированных от бомбежки, наши летчики шли, бывало, в таранную атаку с полным боекомплектом и исправным оружием — если дело решали секунды и на необходимый для истребителя разворот для новой атаки не было времени.

«Воздушный таран — это не только виртуозное владение машиной, исключительная храбрость и самообладание, это одна из форм проявления героизма, того самого морального фактора, который не учел враг да и не мог учесть, так как имел о нашем народе… весьма смутное представление», — сказал дважды Герой Советского Союза Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков, возглавлявший в первые годы войны военно-воздушные силы Ленинградского фронта.

Как объясняли свой поступок сами летчики?

Спартак Маковский, сбивший за войну 18 самолетов врага, один из них — таранным ударом, на вопрос, думал ли он о своей жизни, идя на таран, ответил: «Нет, не думал. Я просто знал, что внизу бьются мои друзья, что им тяжело и, если гитлеровцы прорвутся туда, им еще тяжелее станет. Значит, надо уничтожить врага. А уж каким способом — значения не имеет».

Дмитрий Никитин объяснил свой шаг с позиций летчика и гражданина: «Настоящий летчик в первую очередь всегда расчетлив. Каждый из нас знал, сколько труда уходит на создание одной боевой машины. Знали мы и о тех безусых мальчишках у станков, что работают, подставив по малости роста под ноги ящик. А сколько возятся с каждым самолетом техники на аэродроме! Так что на таран я шел не из геройства — по необходимости. По-другому не выходило».

«По-другому» — означало выйти из боя, воевать по правилам врага.

Тараны совершались не только на истребителях — машинах, специально предназначенных для маневренного боя, но и на штурмовиках, дальних пикирующих бомбардировщиках, ближних бомбардировщиках, англо-американских «подарках» — «томагавках», «аэрокобрах», «хар-рикейнах», «киттихауках».

Разящие удары обрушивались на врага не только днем, но и ночью. Зарегистрированы двойные и тройные тараны: пока враг не рухнул вниз, бил его дважды, трижды своим самолетом советский летчик.

В списке поверженных тараном — фашистские самолеты всех марок: «дорнье», «мессеры», «фокке-вульфы», «юнкерсы», «хейнкели», «бранденбурги», «хеншели»…

Но долго не хотели верить в возможность сознательного тарана фашистские асы, объясняя его случайным столкновением.

И такое, конечно, случалось в горячке боя, в «собачьей свалке», как называли наши летчики воздушные битвы десятков и даже сотен машин с обеих сторон, или в ночных поединках при плохой видимости. Немало известно объяснений наших асов: «То был не таран, а случайное столкновение». Но в истории Великой Отечественной остались и ушедшие в радиоэфир гордые слова: «Иду на таран!» и — радостные крики товарищам по бою: «Я его тараном, братцы!» Многие летчики готовились к рискованному удару еще на земле, производя расчеты, чертя схемы «рубки» винтом или плоскостью, чтобы быть готовым к тарану «на крайний случай».

Тогда еще советские летчики не знали, что авиаконструкторы Германии, Англии, Америки и Японии, изучив этот «удалой прием русских» и его возможности применения в своих ВВС, решили разработать самолеты-тараны, наведя которые на цель, пилот должен был катапультироваться или, как в японских ВВС, погибнуть. Остановило их работы, уже в 50-е годы, появление реактивных машин — казалось, на них таран невозможен…

Советские пилоты превратили этот сопряженный с риском для жизни подвиг в прием воздушного боя. За годы войны были выработаны своеобразная методика ударов и их классификация.

Таран прямой, ударный, всей массой машины — аналогичен морскому тарану (сюда же можно отнести лобовой удар), он самый опасный для жизни атакующего (такой был у Скобарихина, у Прохорова, четвертый раз — у Ковзана).

Таран неполный, с подсеканием, или условно — с чирканьем (по примеру Нестерова).

Наконец, таран безударный, то есть «рубание», как говорят летчики, винтом или крылом по главным частям вражеской машины, чаще всего по хвостовому оперению. Это так называемый классический, или «культурный», таран, при котором, как правило, летчик благополучно садится и после замены покореженного винта или ремонта плоскости может снова подняться в небо. Таких таранов среди известных ныне — большинство.

Еще в августе 1941 года, только узнав об очередном заявлении Гитлера о том, что «воздушная война — германская форма боя», замечательный советский писатель Алексей Толстой встретился с первыми героями таранов и написал в «Красной звезде»:

«Нет, господа гитлеровские вороны! Богатыри — не вы! Воздух принадлежит смелым, сильным, талантливым, инициативным советским крылатым людям! Авиация — это русская форма боя! Небо над нашей Родиной было и будет наше!»

Воздушный таран — это история и в то же время нынешний день, потому что герои-таранщики еще живут среди нас. И от встреч с ними, седыми ветеранами, и с молодым обаятельным Валентином Куляпиным (таран 1981 года) остается даже после долгих расспросов удивление: такой необычайный подвиг — и такой обычный, простой человек!

Но нет, необычный все же! Не каждый смелый летчик готов сознательно пойти на сшибку своей машины с другой — на огромных скоростях, умножающих мощь удара, высоко над спасительной землей.

И не потому ли всегда были и есть у необычного подвига его стойкие приверженцы и, к сожалению, сомневающиеся «ревизоры»? Придется не раз в этой книге, рассказывая о том или ином герое тарана, вспоминать и о его приверженцах-подвижниках, увековечивающих память о нем, и о критиканах, пытающихся умалить его славу.

Таран — имя древнего бога грома-молнии, войны и побед у кельтских племен, бородатого гиганта с символами вечного движения в руках — колесом и спиралями. Предки нынешних французов, англичан, германцев приносили ему в жертву врагов. Но тщетно искать это слово в их лексиконе — забылось. (На немецком «таранить» — rammen; на английском «таран» — ram.) Часть кельтов («боевых топоров»), переселившись в Прикарпатье и срединную Русь, слилась со славянами, заменила Тарана (Тора) на громовержца Перуна, но имя древнего бога сохранилось у нас в названии грозного стенобитного орудия и яростной сшибки боевых судов, а позже самолетов, танков и других машин. И случайно ли, что идущий на таран готов принести в жертву жизнь врага и свою собственную?

Словом «ас» (дерзкий, опытный; в буквальном переводе с французского — туз) в годы Первой мировой войны называли летчиков, сбивших пять самолетов противника. Германцам оно напоминало имя богов из окружения Одина-Вотана-Тора — «ассов» (с двумя «с»), но своих летчиков они предпочитали называть «экспертами» — опытными.

Совсем не случаен и выбор фашистским руководством Германии кодового сигнала к началу вторжения в СССР: «Сказание о героях. Вотан. Некар. 15». Бог войны Вотан, по преданию, даровал победу тем, кто первым начинает сражение, им он открывает и тайну заветного клада с несметными богатствами…

Главный пропагандист и манипулятор сознанием миллионов германцев Геббельс в первые же дни войны посулил немецким домохозяйкам, уставшим от эрзац-продуктов и маргарина, скорые эшелоны с Украины и южных житниц России с хлебом, маслом, сахаром и даже сметаной. А для внушения солдатам веры в молниеносную победу над СССР на пряжках их ремней отчеканены были кощунственные слова: «С нами Бог!» Привести их к господству над всем миром призван был безобидный когда-то, общий для славян и всех европейцев по их арийскому прошлому символ солнца — свастика.

Но победителем стал народ, живущий с недавних пор в горделивом безбожии, но с готовностью исполнять главную заповедь — не щадить жизни «за други своя»!

Не потому ли так разнится отношение к подвигу: у наших бойцов — до самопожертвования, у германских — до определенных границ? Не потому ли тактика воздушного боя у наших летчиков строится на приоритете группового боя и взаимовыручке, у германских — на индивидуальной результативности? Главной задачей нашей истребительной авиации считается взаимодействие с наземными частями и помощь им в боевых действиях, а личный счет — это потом, а в германской — воздушные бои и число личных побед.

В советских ВВС счет побед велся по двум параметрам — сбитые лично и в группе. У немцев сбитые группой машины записывались на счет командира группы, как правило — известного аса-эксперта. В случае атаки парой — обоим асам.

Не успел аэроплан братьев Райт впервые подняться над землей в декабре 1903 года, а человечество — помечтать о скоростных путешествиях из края в край планеты, как один из его создателей, Уильбур Райт, на вопрос анкеты о перспективах авиации категорически заявил: «Аэроплан — военная машина! Будущее самолета, по-моему, лежит всецело в области применения его на войне как боевого средства…»

Но «всецело» — не получилось. Человечество желало видеть в ставшем явью ковре-самолете прежде всего средство передвижения.

Первые храбрецы пилоты на первых аэропланах, называемых «летающими этажерками», гастролировали по городам мира, демонстрируя многотысячной восторженной публике свое мастерство. Первые аэропланы часто терпели катастрофы со смертельным исходом для пилотов и пассажиров, и все же, невзирая на риск, от желающих «прокатиться» за солидную плату отбоя не было. «Дамы из буржуазок, — писали газеты, — гордятся масляными пятнами от моторов аэропланов на своих дорогих светлых нарядах…»

Совсем другими глазами смотрели на новорожденное дитя прогресса военные чины и конструкторы оружия.

Изобретатель знаменитого пулемета Хайрэм Максим, еще в 90-х годах XIX века строивший так и не взлетевшие аэропланы на паровом двигателе, пугает английское общество, втолковывая: «Аэроплан своим появлением ставит ряд вопросов, при промедлении с решением которых… придется вносить изменения в пограничную раскраску наших географических карт…» И обдумывает, каким образом пристроить на аэропланах пулеметы и подвесить бомбы.

В России, славу которой в науке воздухоплавания принесли А. Ф. Можайский, Н. Е. Жуковский и К. Э. Циолковский, авиация тоже развивается по двум направлениям — войны и мира.

С 1908 года в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Харькове, Саратове и других городах энтузиасты создают кружки, клубы и общества для постройки аэропланов, обучения полетам, разработки теоретических проблем, проведения состязаний и пропаганды авиации.

Но первым летчиком России становится выученный во Франции Михаил Ефимов, получивший диплом пилота в 1910 году и, несмотря на кабальный договор со «спонсорами» тех лет на гастроли в Европе, совершивший первые полеты на «фармане» на Родине, в Одессе, куда съехалось множество людей из разных городов страны.

Вторым в 1910 году стал журналист Николай Попов, научившийся летать самостоятельно во время работы в фирме «Ариэль», занимавшейся продажей и эксплуатацией самолетов фирмы «Райт». К печали многих его поклонников, Н. Попов в том же 1910 году в Петербурге при испытании «раита» для сдачи военному ведомству потерпел аварию, получил тяжелые травмы, долго лечился за границей, и измученный болезнями, покончил с собой.

Третьим русским летчиком стал знаменитый в те годы мото- и автогонщик, спортсмен-воздухоплаватель, отчаянный смельчак Сергей Уточкин, который, присмотревшись к пилотированию Ефимова, без дорогостоящей французской выучки решился на самостоятельные полеты в Одессе, затем сдал экзамен в Одесском аэроклубе на звание пилота-авиатора и первым из летчиков устроил турне по городам России с показательными полетами.

В 1911 году авиашкола «Гамаюн» выдала диплом первой русской женщине-авиатору — Лидии Зверевой, дочери генерала, жене летчика В. Слюсаренко. Следом за ней летное дело освоили спортсменка Евдокия Анатра и певица Любовь Голанчикова.

С 1910 года и военное ведомство начало готовить армейских и морских летчиков в созданных авиашколах — Гатчинской под Петербургом и Севастопольской на речке Каче, близ Севастополя, более известной как Качинская. Открывались частные авиашколы пилотов. К 1917 году общее число школ выросло до десяти. Только Гатчинская, Московская и Севастопольская (Качинская) школы выпустили к концу 1916 года 1037 летчиков, из них 342 военных пилота.

А двенадцать созданных в те же годы в России авиазаводов с 1914 по 1917 год произвели свыше 5000 самолетов; правда, из них только 2000 — отечественных конструкций, но зато каких! На первом в мире четырехмоторном гиганте «Илья Муромец» Игоря Ивановича Сикорского пассажирам предоставлялся смотровой «балкон» и плетеные кресла в салоне, в «военном» варианте были предусмотрены и установка пулеметов, и подвеска бомб. А летающие лодки Дмитрия Павловича Григоровича, оснащенные мощным по тому времени бортовым оружием — пулеметами, а позже — пушкой, послужили прототипом аналогичных конструкций, созданных в Италии и США.

Но на закупаемых для русской армии самолетах зарубежных конструкторов Фармана, Вуазена, Морана, Ньюпора в соответствии с инструкцией военного ведомства пулеметы были не положены…

Объяснялась и причина — пугающее число катастроф из-за неустойчивости аэроплана в воздухе, когда от порывов ветра любой крен мог вызвать аварию, бросить его в смертельно опасный, необоримый тогда летчиками штопор… Какие уж тут пулеметы! Подождите, когда авиаконструкторы изобретут приспособления (лучше — автоматические!) для устойчивого, без всяких кренов полета аппаратов. А пока летайте по прямой, с плавными поворотами «тарелочкой»…

Над таким автоматическим устройством работал во Франции известный своим перелетом через Ла-Манш летчик и авиаконструктор Луи Блерио, параллельно изобретая парашют для спасения пилотов при аварии.

При испытательном прыжке с парашютом храбрец спортсмен Селестин-Адольф Пегу, наблюдая вместе с конструктором, как брошенный им аэроплан, перевернувшись, вновь занял горизонтальное положение и, никем не пилотируемый, мягко приземлился, решил повторить такой же полет вниз головой, сознательно перевернув аппарат вверх колесами… И прочертил в небе зигзаг в виде полупетли… Пресса тут же донесла эту весть до России.

Но газеты Франции через несколько дней опубликовали письмо русского летчика Нестерова со схемой его полета по спирали в вертикальной плоскости — полную «мертвую петлю», после которой пилот благополучно посадил свой аппарат. Пегу благородно признал первенство Нестерова. 27 августа (9 сентября по новому стилю) с тех пор считается днем рождения высшего пилотажа. А Блерио, как и многие другие авиаконструкторы мира, прекратил свои работы по созданию автоматического устройства для «устойчивости» полета аэропланов.

Но родоначальник высшего пилотажа одарил мировую авиацию и многими другими идеями и нововведениями: предложил использовать самолеты для корректировки точности артиллерийской стрельбы, вести с них аэрофотосъемку местности для уточнения географических карт, а во время военных действий — боевых позиций неприятеля; первым начал осваивать полеты ночью, что на Западе еще долго считалось невозможным, спроектировал два самолета необычной конструкции для мирных перелетов и одновременно обосновывал возможность ведения воздушного боя — умелым маневрированием, оружием на борту или тараном своего самолета аппарата противника…

Однако военное ведомство России продолжало держаться пацифистской инструкции: «аэропланам пулеметы не положены» и в 1912 году, во время Балканской войны, когда русская авиация впервые приняла участие в боевых действиях, и в первые два года Первой мировой войны. Не поколебала его упорства даже трагическая гибель летчика-героя Петра Нестерова при таранном ударе его безоружного «морана» по самолету противника…

Лишь устрашающие германские бомбардировки летом 1916 года заставили отменить эту инструкцию, вооружить самолеты и создать первые русские истребительные авиаотряды под командованием Александра Казакова и Ев-графа Крутеня.

Осенью того же 1916 года русский летчик Константин Арцеулов (племянник художника Айвазовского) впервые ввел свой аппарат в преднамеренный штопор и, согласно своим теоретическим расчетам, вновь вывел его в горизонтальный полет. Гибельный штопор стал с той поры одной из фигур высшего пилотажа. Самолет перестал быть «игрушкой стихии». Авиация вошла в армию мира особым родом войск.

Мне посчастливилось не раз посещать маленькую однокомнатную квартирку дочери П. Н. Нестерова Маргариты Петровны в центре города Горького (теперь — Нижний Новгород). При ее жизни здесь побывали тысячи гостей со всех уголков страны. Она была рада всем. Вела экскурсии по квартире, ставшей неофициальным филиалом областного историко-архитектурного музея. Показывала семейные фотоальбомы с портретами предков, которые листал когда-то кадет Петр Нестеров, подводила к фотографиям своего отца, во множестве висевшим на стенах, рассказывала все, что помнила о нем. Поила чаем со вкусной «бабкой» из яблок, которую стряпали в семье Нестеровых. Водила в общественный музей Алексея Пешкова (Максима Горького), что был тогда напротив ее дома, где гостей встречала тогдашний директор и создатель «Пешковского дома» учитель истории Татьяна Тартыжова, собравшая здесь большую экспозицию, посвященную Нестерову: книги и статьи о нем, фотографии, модели самолетов — тех, на которых он летал, и тех, которые проектировал и которые помешала построить и испытать война.

Яркие, живые (все-таки актриса в прошлом!) рассказы Маргариты Петровны о семье Нестеровых и ее традициях, личный архив и собрание книг об отце помогали проникнуться «мятежным духом исканий», с каким прожил свою короткую — в 27 лет! — жизнь этот необыкновенный человек.

Первые месяцы нашествия гитлеровских орд некоторые историки называют временем «позорного отступления» и даже «панического бегства» наших войск, при котором нашей авиации в воздухе и видно не было. На отдельных участках гигантского фронта от Баренцева до Черного моря так, конечно, бывало, но типичней — упорное сопротивление. Тем ценней сегодня мнение о первом этапе войны с той, немецкой, стороны.

Вот дневниковые записи офицера 2-й роты 36-го танкового полка (архив Министерства обороны, опись 229), попавшего в плен в Полесье при контратаке наших войск:

«Я нахожусь в головной походной заставе. Около 20 неприятельских бомбардировщиков атакует нас. Бомба за бомбой падают на нас, мы прячемся за танками… Истребители расстреливают нас. Наших истребителей не видно… Война с русскими будет тяжелой».

Спустя три дня:

«Трудно приходится нам воевать. Один взвод танков полностью уничтожен. Никто из нас еще не участвовал в таких боях, как здесь, в России. Поле сражения имеет ужасный вид. Такое мы еще не переживали…»

Немецкий генерал А. Филиппи итожит:

«Бои на Киевском направлении, особенно в лесисто-болотистой Припятской области, были тяжелыми и кровопролитными. Постоянное наращивание сил противника, усиление его сопротивления, активизация артиллерии, переход его от обороны к контрударам и контратакам, в силу чего наши войска несли большие потери — до 200 человек в сутки на дивизию, все это рассеяло надежды на достижение успеха в ближайшее время».

Немецкий генштабист Греффрат в послевоенных мемуарах свидетельствует:

«За период с 22 июня по 5 июля 1941 года немецкие ВВС потеряли 807 самолетов всех типов, а за период с 6 по 19 июля — 477. Эти потери говорят о том, что, несмотря на достигнутую немцами внезапность, русские сумели найти время и силы для оказания противодействия».

Таким образом, общее количество сбитых за этот период немецких самолетов — 1284 лишь сравнялось с количеством советских машин — 1200, уничтоженных бомбардировщиками на земле в первое утро войны…

В уже упоминавшейся книге известного своей объективностью немецкого генерала Вальтера Швабедиссена «Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 годах» дана такая оценка «началу русской кампании»:

«При попытке суммировать общее впечатление авиационных, армейских и флотских офицеров о советских ВВС 1941 года вырисовывается следующая картина:

1) советские ВВС использовались исключительно для поддержки действий наземных войск, и авиационные части при выполнении этих заданий иногда демонстрировали похвальную агрессивность и известную энергичность. Их неудачи объяснялись в первую очередь тем фактом, что люфтваффе добились превосходства в воздухе;

2) …тем не менее на некоторых участках фронта в определенные периоды русские имели превосходство в воздухе, что влияло больше на эмоции немецких армейских командиров, чем на картину в целом;

3) слабость советских ВВС объяснялась в основном следующими факторами: потерей большого количества самолетов на земле и в воздухе во время первой неожиданной атаки немцев; недостаточной тактической, летной и общей подготовкой советского летного состава и отсутствием боевого опыта; отсталостью самолетного парка, вооружения и другого оборудования в начале кампании; разрушением советской наземной службы в результате боев, потерь аэродромов при быстром продвижении немецких сухопутных частей».

«Замысел противника, — читаем в книге маршала Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» о тех первых неделях нападения, — состоял в том, чтобы рассечь наш Западный фронт мощными ударными группировками, окружить основную группу войск в районе Смоленска и открыть путь на Москву… Уже в начале наступления ему удалось осуществить глубокие прорывы в районе Полоцка, Витебска, севернее и южнее Могилева… Соединения 13-й армии, упорно оборонявшие Могилев, были окружены…»

«Но тем не менее русские продолжали сражаться с неукротимым героизмом, — подтверждает слова маршала английский военный историк Алан Кларк в книге «Крах блицкрига», — и их «дикое упорство», на которое будет часто сетовать в своем дневнике генерал Гальдер, постепенно подтачивало вооруженную мощь вермахта».

В эти июльские дни «неукротимого героизма» советская авиация действительно, как отмечает генерал Швабедиссен, используется исключительно для поддержки наземных войск, ведущих оборонительные бои и наносящих контрудары.

161-й истребительный авиаполк прикрывает расположение штаба упорно сопротивляющейся даже в окружении 13-й армии. Выдающийся пример неукротимого героизма, вошедший в историю Второй мировой войны, демонстрирует командир эскадрильи полка старший лейтенант Терехин.

«Скучно ему было по земле ходить…» — записал в военном дневнике известный поэт, фронтовой корреспондент «Красной звезды» Константин Симонов. Он приехал в полк вскоре после беспримерного боя, но не застал раненого, как было ему известно, Николая Терехина в госпитале, а встретил его на аэродроме, только что прилетевшего на связном У-2. Пока герой подруливал, Симонов узнал от вездесущих авиатехников, что тот уже на второй-третий день после фантастического боя, едва дав медикам обработать раны и ушибы, взмыл в небо на своем И-16, заметив приближающийся фашистский бомбардировщик, и расстрелял его на подступах к аэродрому.

ТЕРЕХИН НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1916–1942)

Старший лейтенант, командир эскадрильи 161-го истребительного авиаполка.

28 июня 1941 года в неравном бою с группой бомбардировщиков Хе-111 над городом Могилевом огнем сбил один самолет, а когда замолчал пулемет, два других самолета за несколько минут боя сразил таранными ударами. Приземлился с парашютом.

8 июля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден орденом Ленина.

10 июля угрозой тарана вогнал в землю немецкий «юнкере».

Погиб в воздушном бою 30 декабря 1942 года при невыясненных обстоятельствах.

Награды: орден Ленина, орден Отечественной войны I степени.

После разговора с героем поэт написал балладу «Секрет победы», которая была напечатана в «Красной звезде» 5 августа 1941 года с подзаголовком «Посвящается истребителю Николаю Терехину», в которой были такие строки:

И если уж думать о смерти, То только о смерти врага!

8 июля 1941 года Николай Терехин Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Ленина. Газета «Правда» в тот же день, «Известия» — на следующий в своих передовых статьях подробно рассказали о его подвиге.

Картина боя по описаниям газет и рассказам очевидцев представляется так.

Два дежурных звена на И-16 поднялись в воздух с аэродрома в Пуховичах, близ Могилева, и взяли курс на запад. Через несколько минут с земли донесся тревожный голос старшины Архипова:

— Истребители! Истребители! Группа бомбёров подходит к аэродрому на высоте 2000 метров! «Хейнкели-111».

Старший лейтенант Терехин развернул группу «ястребков» на обратный курс. Имея преимущество в высоте, они напали на «хейнкелей» сверху, со стороны солнца. Терехин, опытный боец — сражался с японцами на Халхин-Голе в 1939 году, — атаковал, как велит тактика боя, ведущего группы бомбардировщика. «Но пули винтовочного калибра не принесли ему особого вреда», — объясняет причину неудачи фронтовой корреспондент.

А дело было, видимо, в дальности расстояния до противника. Лишь сблизившись с ведущим «хейнкелем», Терехин поджег его, и тот факелом рухнул вниз. Но пулеметы замолчали — заело или кончились патроны? Разбираться некогда. Ясно одно — полет остальных начиненных бомбами стервятников можно теперь остановить лишь тараном.

И Терехин прервал полет второго «хейнкеля» ударом крыла своего И-16 по его хвосту. Этот второй, чадя, понесся к земле.

Помутнело в голове, сотряслась машина. В кабине запахло гарью. Это третий «хейнкель», зайдя сзади, всадил в «ишачок» серию очередей — и замолк. То ли оттого, что тоже кончился боезапас, то ли оттого, что был уверен: советский летчик, если еще жив, выбросится с парашютом из горящей машины.

Конечно, он выбросится, но прежде направит свой пылающий «ястребок» на тебя! Удар!

Три «хейнкеля» вместе с грузом бомб один за другим повалились в болота Полесья. Остальные повернули на запад. Бомбежка была сорвана.

Спускающийся с парашютом Николай Терехин заметил два белых купола, под которыми качались немецкие летчики с подбитых им самолетов, дал знак подбегавшим к нему пехотинцам повернуть к фрицам и сам, приземлившись, с пистолетом в руке побежал к ним. Немецкие летчики подняли руки. С захваченными «языками» Николай Терехин героем дня вернулся в полк.

* * *

Что значили для молодых необстрелянных летчиков полка эти три победы комэска на седьмом дне войны, объясняет выписка из донесения штаба 43-й истребительной авиадивизии, в состав которой входил авиаполк: «161-й иап в составе 37 боевых самолетов базируется на аэродроме в Пуховичах…

С 21.6.1941 по 25.6.1941 год полк произвел 250 самолето-вылетов, полком сбито 2 самолета противника».

При 250 боевых вылетах — сбито лишь два вражеских самолета…

То есть «действия русских в первые дни войны превратились в бесконечные и бесполезные вылеты с большим перевесом сил», как позже напишет известный немецкий ас майор Ралль, после войны — один из руководителей ВВС НАТО. Именно эту порочную тактику «бесполезных вылетов с большим перевесом сил» решил сломать старший лейтенант Николай Терехин, вылетевший 28 июня 1941 года на патрулирование всего с двумя ведомыми и с твердым настроем на победу. И — сломал! И — доказал, что сильного врага бить можно и на устаревших «ишачках», используя их хорошую маневренность и скорострельность пулеметов «шкас».

Правы были командиры Липецких высших тактических курсов усовершенствования начальствующего состава, еще в 1938 году давшие ему характеристику:

«Как командир смелый, решительный, инициативный. Требователен к себе и подчиненным. В своих решениях настойчив и проводит их в жизнь. Дисциплинирован отлично.

Личная подготовка: летное дело за короткий период времени освоил на отлично. Стреляет как в воздухе, так и на земле только на отлично. Штурманская подготовка отличная. Летает ночью на самолете И-16 отлично.

Высотой и боевым применением на высоте 9 тысяч метров овладел отлично.

Летает на У-2, Р-5, УТИ-4, И-16. (Вскоре в этот перечень войдут И-15, И-153, в годы войны — новые истребители ЛаГГ-3, МиГ-3 и американский «киттихаук». — Л. Ж.). Умело руководит подчиненными и умело передает свои знания и опыт».

Терехин заразил однополчан победным духом, показав собственным примером, что бить сильного противника даже в неравном бою можно и тогда, когда ты остался безоружным: винт самолета, крыло самолета, вся несущая тебя в небе машина — это тоже оружие!

Ну а пленение комэска еще и двух фашистских летчиков, пригнанных связанными в полк, пристыженных, потерявших самоуверенность, довершило воспитательный урок. Но продолжил его командир и в последующие дни, сбивая на глазах молодых летчиков вражеские самолеты: 30 июня, 1 июля, 10 июля…

Правда, после боя с тяжелым истребителем Me-110 техники насчитали в «ишачке» командира 60 пробоин! Ранен был в том бою и сам командир, но медикам приказал: «Перевяжите и не мешайте летать!»

А 27 июля комэска только угрозой тарана вогнал бомбардировщик До-217 в землю вместе с бомбами, так и не упавшими на наши наземные войска. Слава об этом ошеломляющем поединке распространилась широко по фронту.

В сентябре 1941 года 25-летний Николай Васильевич Терехин, уже в звании майора, был назначен командиром 10-го истребительного авиаполка, базировавшегося под Ленинградом. За несколько месяцев командования личным составом полка было сбито 24 самолета противника и штурмовкой уничтожено на аэродромах более 10 машин. Личный счет молодых летчиков полка: у старшего лейтенанта Соболева — 6 побед, у старшего лейтенанта Максименко — 7. У самого командира полка майора Те-рехина, как гласит архивный документ от 20 июня 1942 года, — 15 сбитых самолетов врага.

А за 10 сбитых самолетов по приказу Народного Комитета Обороны № 0299 от 1941 года летчик должен был быть представлен к высшей награде — званию Героя Советского Союза, как и — согласно пункту третьему этого приказа — за 40 боевых вылетов.

У Терехина боевых вылетов насчитывалось 150, из них 30 — на штурмовки, «которые провел успешно».

«Успешно» — это означало, что фотокамера на борту «ястребка» зафиксировала зримый ущерб врагу: горящие эшелоны с техникой и живой силой, цистернами с горючим, покрытые клубами дыма укрепления врага.

Но звания Героя Советского Союза признанный летчик-герой Терехин так и не был удостоен…

31 декабря 1942 года он не вернулся с боевого задания. Нашли однополчане в землянке командира письмо жены:

«Жалко, что не успела родить тебе сына или дочку. Береги себя, Коленька, хотя понимаю, как нелегко уберечься в бою…»

* * *

Прошли годы, и о храбрейшем, самоотверженном герое, казалось, все забыли. Остались лишь скупые сведения о его беспримерном бое на седьмом дне войны в томах «Истории Великой Отечественной войны» и краткая биография в книге-справочнике «Герои воздушных таранов» генерала авиации А. Д. Зайцева, в которой, к сожалению, место исторического боя — под Могилевом — перенесено на Ленинградский фронт и неверно указана его дата.

Эти неточности легко объяснимы — обстоятельства гибели аса Терехина до сих пор окутаны загадками, документы его личного дела не полны, на запросы исследователей в архив Министерства обороны, почему майор Терехин не удостоен заслуженной им Золотой Звезды, многие годы приходил однотипный ответ: «Представления на звание Героя Советского Союза в архиве не имеется»…

* * *

… В первые дни 1943 года узнал из фронтовых газет о гибели Николая Терехина его однокашник по военной авиашколе в городе Энгельсе Василий Хованов, в то время летчик 177-го истребительного авиаполка, который прославил подвигом ночного тарана в августе 1941 года Виктор Талалихин.

Следя за фронтовой судьбой своего друга Николая Терехина, изредка переписываясь, когда время позволяло, Хованов, зная о пятнадцати сбитых им самолетах еще к июню 1942 года, ждал вот-вот награждения друга Золотой Звездой Героя. Услышав печальную весть о его гибели, никак не мог поверить, что аса из асов Колю Терехина могли сбить, пусть даже в неравном бою.

На фронтовых дорогах встретил однополчан Николая, засыпал вопросами. Те поведали, что сами немало удивлены. Во-первых, тоже ожидали присвоения звания Героя своему командиру, так как представление отсылалось еще летом 1942 года, когда на счету Терехина уже было 15 побед и 150 боевых вылетов. Почему не выполнен этот приказ в отношении всем известного героя Николая Терехина — непонятно. И во-вторых, рассказывая о гибели своего бесстрашного командира, однополчане произносили загадочную фразу: «Группа, которую возглавлял комполка Терехин, по приказу кого-то с земли сменила курс и ушла, не предупредив о том командира. А через несколько минут полета его «киттихаук» атаковали шесть «мессеров»…» Где упал самолет комполка — точно не знают.

Тогда и загорелось от обиды за друга сердце Василия Хованова, как он объяснял уже после войны, когда стал писать запросы в Центральный архив Министерства обороны СССР. Ответили, что в личном деле Терехина Н. В. нет представления на звание Героя. Подумал, подумал Хованов, да и написал Сталину: просил заставить чиновников из наградного отдела выполнить приказ № 0299–41. Но до Сталина письмо, видимо, не дошло, а от чиновников пришел ответ: «В личном деле представления не обнаружено, ищите другой способ увековечить подвиг боевого товарища».

Подобные ответы получал и позже — от хрущевских, брежневских, андроповских помощников. Собралась целая папка. «Другой способ» увековечить память друга В. П. Хованов нашел: после ухода из армии, поселившись в подмосковном Подольске, вместе с Печеневским, ведомым Талалихина, стал проводить в школах и техникумах города военно-патриотическую работу, рассказывая ребятам о героях тарана Николае Терехине, Викторе Талалихине и многих других.

Его рассказы услышали как-то два молодых человека — майор (теперь подполковник) Олег Аслангериевич Хотягов и журналист Вячеслав Михайлович Ерохин, собиравший в ту пору материал для фильма о Талалихине, и они включились в поиск правды о забытом герое Николае Терехине.

Вячеслав Ерохин работал тогда в журнале «Молодая гвардия» и предложил В. П. Хованову написать воспоминания о Николае Терехине в номер, посвященный 45-летию Победы над фашизмом, — вдруг кто-нибудь из фронтовиков откликнется, прольет свет на загадки фронтовой судьбы советского аса и его гибели.

Василий Петрович написал, но до публикации воспоминаний в журнале не дожил… И тогда молодые подвижники продолжили поиск сами.

Их бескорыстные хлопоты быстро увенчались успехом: в личном деле майора Терехина они нашли копию наградного листа на звание Героя Советского Союза, подписанного командующим ВВС 52-й армии полковником Брайко и военным комиссаром ВВС 52-й армии полковым комиссаром Присяжником еще 20 июня 1942 года — за полгода до гибели летчика.

Копия наградного листа на Терехина Николая Васильевича

Военное звание — майор.

Занимаемая должность — командир 10-го истребительного авиаполка.

К чему представляется: Званию «Герой Советского Союза» и ордену «Отечественной войны I степени».

Год рождения: 1916.

Национальность — Русский.

В Красной Армии с 1934 года. Член ВКП(б) с 1939 года.

Принимал участие в МНР в 1939 году и Западной Белоруссии в 1939 году. В Отечественной войне с начала военных действий.

Имел ранение в июле 1941 года.

Награжден орденом Ленина в июле месяце 1941 года за личную храбрость в воздушном бою с превосходящим противником.

Майор Терехин как летчик подготовлен хорошо. Имеет большой боевой опыт. Тактическая подготовка достаточная. В воздушных боях проявляет личную храбрость и умение ведения боя. Воюет не количеством, а умением. В Отечественной войне участвует с первых дней. 10 июля 1941 году в одном из воздушных боев пулеметным огнем сбил самолет противника «Хейнкель-111». И израсходовав все боеприпасы, тараном сбил 2-й «Хейнкель-111». И уже поврежденной своей машиной вторым тараном сбил 3-й «Хейнкель-111». За геройство и умение воздушного боя с превосходящим противником тов. Терехин награжден орденом Ленина.

27.7.41 года на исходе воздушного боя, не имея боеприпасов, умелым маневром вогнал в землю самолет противника «Д-17».

На 30 мая 1942 года имеет лично сбитых самолетов противника 15 штук. В сложной боевой обстановке находчив. Не теряя самообладания, всегда готов на выручку и помощь. Имеет 150 боевых вылетов, из них 30 на штурмовку войск противника, которые провел успешно.

Личный состав полка воспитывает и учит искусству ведения воздушного боя.

Полк, которым командует тов. Терехин, за период с октября 1941 по июнь 1942 года имеет 1808 боевых вылетов. В воздушных боях личным составом полка сбито 24 самолета противника и уничтожено на аэродроме 10 самолетов. Как командир полка Терехин умело мобилизует личный состав на выполнение боевых заданий.

Являясь истинным патриотом нашей Родины, до конца предан делу партии Ленина — Сталина. Горит жгучей ненавистью против врагов Советского Союза.

Вывод: За личную храбрость, умение ведения воздушного боя, за сбитых лично 15 самолетов противника в соответствии с приказом НКО № 0299 от 1941 года майор Терехин достоин высшей правительственной награды «Звания Героя Советского Союза» и в соответствии указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 20.5.42 года ордена «Отечественной войны I степени».

Дата исторического боя — 10 июля, это, конечно, досадная описка штабистов, так как еще 8 июля Терехин получил за него орден Ленина, наградной лист на который сохранился.

А вот ходатайство о награждении Терехина одновременно с Золотой Звездой еще и орденом Отечественной войны I степени — ошибка уже непростительная, поскольку всем штабным работникам должно было быть хорошо известно: одним наградным листом представлять к двум наградам не положено!

Формалисты из наградного отдела Наркомата обороны, вместо того чтобы сообщить командованию 52-й армии о допущенной грубой ошибке, дали ход представлению лишь на одну из наград — орден Отечественной войны.

Но и этот скромный, но уважаемый в среде фронтовиков орден не успел привинтить к своей гимнастерке герой: прислан он был в полк как новогодний подарок… через полгода после представления, к 31 декабря 1942 года, на следующий день после того, как командир полка не вернулся из боя.

Новый, 1943 год в полку отмечать никто не мог. Не чокаясь, молча выпили спирт за погибшего командира и поклялись отомстить за его смерть врагам. И мстили, сбивая фашистские самолеты со свастикой на американских «киттихауках» с русской надписью на борту: «За Николая Терехина!»

Многие в полку причину гибели летчика искали в изъяне двигателя американского самолета — отказывал он при длительной работе на форсированных режимах. Вспоминали, что последними словами прославленного аса Бориса Сафонова, воевавшего тоже на «летающем тигре», были: «Подбил третьего. Мотор…»

Но многим другим, как мы помним из воспоминаний Василия Петровича Хованова о встречах с однополчанами Терехина, показался странным чей-то приказ с земли — об уходе сковывающей группы из-под начала комполка Терехина, которого о том даже не поставили в известность. Он остался в ленинградском небе, кишащем фашистскими машинами, один с ведомым — необстрелянным новичком сержантом Шияновым, даже имя которого оказалось невозможно установить.

И продолжатели дела Василия Петровича Хованова решили не пожалеть времени на дальнейший поиск документов, восстанавливающих фронтовую биографию Николая Терехина.

Нашли запись выступления комиссара Яковлева на совещании командного состава ВВС 52-й армии. Комиссар констатирует, что «много самолетов в армии выходит из строя, тогда как их катастрофически не хватает, зато 10-й иап с 24 апреля 1942 года, то есть в течение месяца уже, работает без аварий».

Был найден второй документ, еще раз подтверждающий факт представления майора Терехина к Золотой Звезде. В архивах 14-й воздушной армии, которой оперативно подчинялись ВВС 52-й армии, хранился со времен войны «Именной список лиц начальствующего состава, представленных к правительственной награде за образцовое выполнение боевых заданий, от 16 июля 1942 года». В этом списке первым значится «Терехин Николай Васильевич, командир 10-го иап, 1916 года рождения, представленный к званию Героя Советского Союза».

* * *

Полковника Хованова, будь он жив, такие подтверждения его давним догадкам несказанно бы порадовали, как и похвала в адрес друга.

В своих воспоминаниях он рассказал о замеченном еще командирами авиашколы в Энгельсе редком даре Терехина к летному делу.

«Впервые Колю Терехина я увидел в августе 1933 года на аттестационной комиссии, проводившей спецнабор в военную школу летчиков города Энгельса (на Волге), — пишет Хованов. — Терехин был направлен в ВШЛ из автодорожного техникума, где был секретарем комсомольской организации, а я из автодорожного института. Мы быстро нашли общий язык и подружились».

…Их назначили старшинами двух соседних отделений, они стали неразлучными друзьями, и только ему, Василию, семнадцатилетний Николай читал свои стихи, а позже рукопись повести о курсантах — будущих военлетах. «Меня поразило, насколько точно и подробно он предвосхитил в своих набросках повести многие реальные ситуации, с которыми мы столкнулись во время войны…»

Но ближайшую цель себе Николай ставил — стать летчиком высокого класса.

«…Когда курсанты ВШЛ приступили к практическим полетам, Николай не совершил еще и половины запланированного числа «вывозных полетов», то есть вместе с инструктором, — вспоминает Хованов. — Но попросил инструктора доложить командиру звена о готовности курсанта Терехина к самостоятельному вождению самолета. Командир звена не поверил в досрочную готовность курсанта, и сам вылетел с Терехиным «на спарке». Курсант действительно уверенно вел машину, и комзвена послал рапорт о готовности курсанта к самостоятельным вылетам командиру отряда. Тот тоже усомнился и сам полетел с Терехиным.

Наконец, этот процесс проверки дошел до начальника школы, и… курсант Терехин был первым допущен к самостоятельным полетам».

После окончания летной школы Терехина и Хованова оставили в полку — осваивать новейший по тем временам истребитель И-16 конструкции Н. Поликарпова, а затем распределили в Бобруйскую истребительную авиабригаду — летайте, соколы, совершенствуйтесь, сколько душа просит. А душа Терехина не просто просила — рвалась в небо!

Он стал первым в бригаде летчиком-высотником, легко, без кислородной маски, переносящим высоту до пяти тысяч метров и более. Вырос в мастера высшего пилотажа, виртуозно исполнявшего иммельманы, «бочки», «мертвые петли», лихие виражи… Первым самостоятельно начал осваивать ночные полеты. Он предчувствовал, что рано или поздно все это летчику-истребителю пригодится — в 1940 году в «воздухе пахло грозой».

Друзья вскоре расстались: Хованова направили в Военно-политическую академию, Терехина — в «горячую точку» на монгольской реке Халхин-Гол, где японская армия, до того уже захватившая большую часть Китая, теперь решила прихватить и Монголию, имевшую с Советским Союзом договор о взаимопомощи.

Там впервые Николай услышал о воздушных таранах Николая Губенко, Витта Скобарихина и других, потом прочел все попавшиеся ему книги о Петре Нестерове и уже тогда, двадцатидвухлетним пилотом, представлял заход истребителя сверху или снизу самолета противника, разящий удар винтом или плоскостью… Прикидывал, проигрывал возможные ощущения, вплоть до краткой потери сознания, и решил: выдержу! Только нужно усложнить тренировки и увеличить физическую нагрузку.

Вернувшись в часть, стоящую у западной границы, в Белоруссии, усиленно занялся спортом, приучая организм после прыжка на землю с высоты вмиг восстанавливать равновесие. Не потому ли он выдержал два сокрушительных таранных удара, хотя даже от одного многие наши летчики теряли сознание, а немецким пилотам казалось, что на них «обрушилось небо».

* * *

…В 1942 году в Красную Армию стала поступать по ленд-лизу боевая техника союзников.

В фондах 22-го запасного авиаполка (зап) сохранилась служебная характеристика на командира 10-го иап майора Терехина, датированная 8 ноября 1942 года, из которой явствует, что с 12 июля по начало ноября 1942 года личный состав полка находился при 22-м запасном авиаполке на переучивании — осваивали прибывший из США истребитель «киттихаук».

Летом 1942 года Военно-Воздушные Силы СССР уже могли позволить себе снимать с передовой поредевшие авиаполки для переучивания, отдыха, подготовки пополнения. Фашистский план блицкрига был окончательно сорван, фашистские орды встретили ожесточенное сопротивление, впереди были сражения за Сталинград, Кавказ, Ленинград…

Командир 22-го зап полковник Родин приводит в служебной характеристике итоги боевых действий полка, прибывшего на переучивание: «Сбит личным составом полка 31 самолет противника. Свои потери полк имеет: сбитых в воздушных боях — 21 самолет ЛаГГ-3. Погибло — 7 летчиков и 4 не вернулось с боевого задания».

Серийное производство истребителя ЛаГГ-3, аббревиатуру которого в летной среде за сложность в управлении с черным юмором расшифровывали как «лакированный авиационный гарантированный гроб», вскоре было прекращено.

«За период нахождения на переучивании, — сообщает далее полковник Родин, — при 22-й зап с 12 июля 1942 года тов. Терехин сумел организовать и мобилизовать личный состав на быстрейшее изучение и освоение новой иностранной материальной части — самолета «киттихаук» в короткий срок.

Общий налет летного состава в период нахождения в 22-й зап 530 часов и 1931 посадка. Имели аварию — одну и мелких поломок — четыре.

Личный состав сплочен и готов выполнять любое задание командования…»

…Летчики пытались перевести заморское имя своего нового самолета. Выяснилось — «летающие тигры»! Создан на базе американского истребителя Р-36А. Боевую карьеру «летающие тигры» начали на Тихом океане, много их погибло при бомбежке японцами американской базы Пёрл-Харбор. Максимальная скорость на высоте 1500 метров — 539 километров в час. Дальность полета — 1368 километров. Потолок — 8840 метров, что хорошо для летчиков-высотников, каким слыл Терехин. Вооружение — шесть пулеметов калибра 12,7 мм плюс бомбы: одна под фюзеляжем и две под крылом. Он тебе и истребитель, и штурмовик, и бомбардировщик. Сложная машина. В воздушном бою, правда, бомбы только помеха, не дай бог, пуля хоть чуть их коснется… Значит, идя на штурмовку, моли бога, чтобы не встретить самолеты врага. Ведь сбросить их куда попало, как делают немцы, нельзя: внизу позиции наших войск или населенный пункт, и везде — наши люди.

* * *

30 ноября 1942 года 10-й истребительный авиаполк Терехина в составе всего двух эскадрилий «киттихауков» вошел в состав 239-й истребительной авиадивизии 6-й воздушной армии Северо-Западного фронта и перебазировался на аэродром Выползово в Ленинградской области. Они обороняли Ленинград с юга, Москву — с севера.

По отчетам полка, написанным майором Терехиным, видно, что полк тратит много времени на тренировочные полеты и изучение материальной части, воздушно-стрелковую и навигационную подготовку, изучение тактики ВВС противника. Чтобы побеждать, надо знать о своем и вражеском самолете все! А про «киттихаук» ходили упорные слухи, что двигатель его не выдерживает длительных форсажей…

Отчет от 30 декабря написан уже батальонным комиссаром Мильчицким, когда уже стало известно, что комполка Терехин в часть никогда не вернется…

В этом отчете и нашли исследователи ответ на вопрос: как погиб Терехин?

«7 самолетов под командованием майора Терехина вылетели в район станции Лола для встречи и сопровождения штурмовиков Ил-2, — сообщает комиссар. — В 10.55 над станцией Лола сковывающая группа из-за неправильно принятого решения потеряла из виду группу непосредственного прикрытия майора Терехина. Группа майора Терехина на высоте 1000 метров обнаружила шесть Ме-109Ф, из которых два стали сближаться и произвели атаку на самолет майора Терехина».

«Мессершмитт-109Ф» более совершенен, чем Me-109, по аэродинамическим формам, мощности мотора и вооружению», — пишет А. С. Яковлев в книге «Советские самолеты».

Встреча с ним для «летающего тигра» серьезна, а атака сразу двух, тем более при слабом летчике-ведомом, — серьезна вдвойне.

К сожалению, хода боя в полку никто не видел, констатировали лишь трагический финал: «В результате боя были сбиты майор Терехин и сержант Шиянов. Самолет майора Терехина упал в 4–5 километрах северо-западнее озера Вершинское»…

Что это за «неправильно принятое решение», которое повлекло трагическую гибель опытного летчика и необстрелянного новичка сержанта Шиянова?

Расшифровка туманной фразы нашлась в политдонесении 239-й истребительной авиадивизии от 3 января 1943 года, видимо, написанном уже после проведенного расследования: «…Командир сковывающей группы… ушел по сигналу с земли на атаку вражеских истребителей без разрешения командира всей группы майора Терехина».

Фамилии командира сковывающей группы и того, кто дал ему с земли сигнал на уход, не поставив в известность Терехина, в донесении не указаны… Понесли ли виновные наказание за гибель двух летчиков — документов не найдено.

…В землянке командира полка нашли боевые товарищи фото миловидной молодой женщины — его жены Натальи Ивановны и письма от нее. И было там послание из родного села Чардым Лопатинского района Пензенской области, от отца Василия Панкратовича и матери Ирины Киреевны, присланное еще в июле 1941 года, когда газеты сообщили о награждении летчика Терехина за два тарана в одном бою орденом Ленина.

«Дорогой наш сын Николай! Трудно выразить словами чувства, что мы пережили, когда узнали, что Родина удостоила тебя высокой награды за доблесть и мужество. Мы гордимся тобой и даем тебе наказ. На награду ответь новыми подвигами, беспощадно громи фашистских стервятников!

Колхозники твоего родного села также гордятся тобой, своим земляком.

Урожай у нас ожидается высокий, мы уберем его без потерь, чтобы фронту было больше хлеба. Мне, твоему отцу, уже 70 лет, но я не буду сидеть дома. Ждем тебя с полной победой!»

В сквере города Лопатино Пензенской области есть Аллея героев, которую открывает портрет Николая Васильевича Терехина, при детском центре — маленький музей боевой славы, в нем стенд, посвященный герою-летчику. Создала музей Вера Михайловна Кузьмичева с помощницами.

Среди экспонатов музея находятся два документа, очень ценных для восстановления фронтовой биографии летчика-героя.

Прежде всего, это послужной список майора Терехина, в котором зафиксировано прохождение воинской службы с 16 августа 1934 года — дня поступления в 14-ю Военную школу летчиков в городе Энгельсе. Затем до начала Великой Отечественной он совершенствовал летное и командирское мастерство последовательно в 33-й истребительной авиаэскадрилье — младшим летчиком, в 35-м истребительном авиаполку — командиром звена и командиром эскадрильи, а с 13 марта 1939 по 1 декабря 1940 года служил уже в должности военкома 122-го истребительного авиаполка. Оттуда и был направлен на Высшие курсы усовершенствования начальствующего состава в город Липецк.

Далее послужной список приводим полностью:

«15.6.1941–25.7.1941 год — командир авиаэскадрильи 161-го иап;

25.7.1941–23.9.1941 год — заместитель командира 425-го истребительного авиаполка;

23.9.1941–15.6.1942 год — командир 10-го истребительного авиаполка;

15.6.1942–9.7.1942 год — командир 2-го гвардейского истребительного авиаполка (бывшего 526-го иап. — Л. Ж.);

9.7.1942 год — командир 10-го истребительного авиаполка».

«Послужной список составлен 16 августа 1942 года, заверен подписью командира и гербовой печатью 22-го запасного авиаполка», — заканчивает свой ответ архивист на запрос Лопатинского музея. Второй документ — ответ на запрос музея о представлении летчика к званию Героя Советского Союза: «В проверенных документах отдела кадров Волховского фронта, отдела кадров ВВС Волховского фронта, 52-й армии, 239-й истребительной дивизии, 10-го истребительного авиационного полка Наградного листа на Терехина Н. В. не имеется и сведений о представлении его к званию Героя Советского Союза нет…» (Но сведения, как мы знаем, были!)

В этом же документе содержатся сведения о месте захоронения Николая Васильевича Терехина:

«В именных списках безвозвратных потерь 239-й истребительной дивизии значится:

10. Терехин Николай Васильевич, майор, командир 10-го истребительного авиаполка, самолет «киттихаук»… 30.12.1942 года погиб в воздушном бою в районе озера Вертинское (тут, вероятно, опечатка — Вершинское. — Л. Ж.)₉ станция Лола. Похоронен на кладбище села Добывалово Валдайского района Ленинградской области».

После войны прах Н. В. Терехина был перезахоронен в городе Валдае в Сквере Героев. На серой каменной плите высечено: «Майор Терехин геройски погиб в воздушном бою с немецко-фашистскими захватчиками над городом Валдаем в 1942 году».

* * *

Вышедшая на русском языке книга-энциклопедия английских исследователей Томаса Полака и Кристофера Шоурза «Асы Сталина. Война в воздухе. Статистика побед и поражений. 1918–1953» задала новые загадки.

В списке «Полки истребительной авиации» среди названных 979 истребительных авиаполков отсутствует 10-й гвардейский, видимо, не нашли о нем документов английские историки. А вот что сообщают они об асе Терехине: «Николай Васильевич Терехин, старший лейтенант… В первые недели войны получил значительный боевой опыт, ко 2 августа имел на своем счету шесть побед, в том числе три — тараном. После этой даты сведений нет».

Исследователям, имеющим доступ к нашим, германским, английским, американским архивам, не удалось узнать многого о советском асе и его дальнейших победах. Но и то, что они сообщают, вносит разночтения в сведения, собранные нашими исследователями.

В таблице «Подтвержденные победы» на личном счету Терехина английские историки числят шесть сбитых самолетов врага до 10 июля 1941 года: 28 июня — три Хе-111 (один тараном, но не два, как у нас); 30 июня — один Ме-110; 1 июля — один Ю-88 (таран); 10 июля — один Ю-88 (таран).

При всей противоречивости западных и наших данных общее в них одно — в первые дни войны Терехин сбил шесть вражеских машин, из них три — тараном (английские исследователи имеют в виду врезавшийся в землю от угрозы тарана бомбёр, или это мы не знаем о еще одном таране аса?). Нам известно о сбитых Терехиным к июню 1942 года 15 самолетах врага, и пока неведомо о победах последних месяцев его воздушных сражений.

«Звания Героя Советского Союза достоин. Но больше нет страны, за которую он сражался», — ответил один из чиновников Министерства обороны РФ.

Но нынешняя Россия потому и существует сегодня, что была такая страна — Советский Союз, которую спасли, как и Европу, как США, как весь мир, от фашистского мирового господства такие герои, как Николай Терехин. И есть в ней звание «Герой России».

«…На вопрос, почему немецкие войска не смогли взять Москву, стратег, фронтовой командир, летчик и экономист дадут разные ответы, — пишет в своей книге «Война Гитлера против России» Пауль Карелл (под этим псевдонимом выступил Пауль Шмидт, бывший начальник отдела печати министерства иностранных дел гитлеровской Германии. — …Каждый немецкий летчик, участвовавший в сражении под Москвой, знает ответ. Русские создали сильную противовоздушную оборону вокруг столицы. Прилегающие к Москве леса были густо усеяны батареями зенитных орудий. К тому же немецкие военно-воздушные силы на Восточном фронте, так же как и сухопутные войска, понесли крупные потери в непрерывных боях и были вынуждены уступить превосходство в воздухе советской авиации, которая была над Москвой более многочисленной, чем немецкая…»

Но другой немецкий автор, К. Рейнгардт, в книге «Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии» опровергает численное превосходство советской авиации над люфтваффе: «В период с 22 июня 1941 по 10 ноября 1941 года немецкие ВВС потеряли 5180 боевых самолетов, в том числе 2966 машин, уничтоженных на аэродромах… Для восполнения этих потерь на фронт было поставлено 5124 самолета». Отправленные, как следует из контекста, в основном к Москве.

«К тому же, — продолжает обосновывать поражение люфтваффе под Москвой П. Карелл, — советские самолеты базировались на хорошо оборудованных аэродромах с теплыми ангарами, неподалеку от линии фронта, что позволяло им быстро подниматься в воздух и совершать по нескольку боевых вылетов независимо от погодных условий. Немецкие же самолеты использовали, как правило, полевые аэродромы и летали только в хорошую погоду».

Но бывший в годы войны председателем Моссовета и одновременно начальником Московской противовоздушной обороны В. П. Пронин справедливо напоминает: «После захвата противником Можайска, Волоколамска и Солнечногорска… аэродромы, с которых поднимались самолеты врага, вплотную приблизились к городу. Время подлета к столице сократилось до немногих минут, бомбардировщики летали под прикрытием истребителей, противодействующих нашим истребителям ПВО.

Только 9 ноября Государственный Комитет Обороны принял решение о ПВО Москвы, согласно которому втрое увеличивалось число истребительных полков и вчетверо аэростатов заграждения…»

Каковы же результаты бомбардировок Москвы и во что они обошлись врагу? В налетах (по апрель 1942 г.) участвовало 8600 машин, из них 1392 были уничтожены. К городу смогли прорваться 234 самолета — менее трех процентов. Они сбросили 1610 фугасных и около 100 тысяч зажигательных бомб, которые привели к возникновению 700 крупных и около 3 тысяч мелких пожаров. Примерно третья часть попала в ложные цели (то есть фальшивые здания, выстроенные на площадях, тогда как исторические постройки были камуфлированы, на крышах некоторых из них «строили» даже пруды).

Но благодаря огню зениток и контратакам наших истребителей ПВО, число идущих к столице вражеских машин неуклонно снижалось, фашистские ВВС при массированных налетах большими группами несли столь значительные потери, что многие немецкие летчики, которым не откажешь в храбрости, стали ходить на бомбежку в одиночку, при этом одновременно фотографируя с борта подступы к столице с больших «безопасных» высот.

Но при встрече с нашими МиГ-3, «мигарями», как называли их пилоты, предназначенными как раз для боя на больших высотах порядка восьми-девяти тысяч метров, со скоростью там, в стратосфере, за 640 километров в час и дальности полета 1250 километров, с хорошим бортовым оружием (один пулемет 12,7 мм и два — 7,62), вражеские высотные соглядатаи с грузом бомб были, как правило, обречены…

Блестящие качества «мигаря» ухудшались, как мы уже знаем, при резком снижении — слабела мощность мотора, падала маневренность. Но бывалые летчики знали об этом и старались в первые же мгновения боя, еще на большой высоте, поразить противника.

Широко известен в истории ВВС мира поединок лейтенанта Алексея Катрича на «миге» с бомбардировщиком-разведчиком До-217 на высоте почти в девять тысяч метров, в стратосфере.

В первые полгода войны наши летчики на разных участках фронта более 200 раз прибегали к тарану фашистских самолетов.

«А как русские объясняют «чудо» под Москвой? — задает вопрос автор книги «Война Гитлера против России» и не без сарказма отвечает: «Их ответ во всех военных отчетах прост: мы победили потому, что должны были победить. Мы сражались лучше, мы были сильнее, потому что социализм лучше и сильнее других систем».

Ну что ж, так объясняют нашу Победу все — от маршала Жукова до простого рядового солдата, так отвечал и 88-летний Герой Советского Союза Алексей Николаевич Катрич: «С первых дней войны мы, несмотря на успехи немцев, были уверены в своей победе».

Свой рассказ о давних годах фронтовой молодости А. Н. Катрич начинает не с воспоминаний о таране, а о смешном, как ему кажется сегодня, эпизоде, произошедшем уже после того исторического боя и награждения Золотой Звездой Героя Советского Союза.

— Меня однажды… в плен взяли! Только свои. Очень комично вышло. Правда, мне тогда, двадцатичетырехлетнему, было совсем не смешно, а досадно на себя.

КАТРИЧ АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ (1917–2004)

Лейтенант, командир звена 27-го истребительного авиаполка ПВО.

11 августа 1941 года, атакуя «Дорнье-217» и обнаружив, что пулеметы «мига» заклинило, отрубил стабилизатор бомбардировщика винтом своей машины. Приземлился на поврежденном самолете на своем аэродроме.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды, медали, нагрудный знак «Заслуженный военный летчик СССР».

Это было поздней осенью 1941 года, уже снег кругом твердым настом улегся. Я завалил «мессера», а другой подбил в это время меня. Первый раз за войну я был сбит и — в последний! Пришлось выбрасываться с парашютом. Но по присущей молодым небрежности, а точнее по лени, я слабо привязал унты и получил хороший урок: от ветра один унт свалился с ноги.

Приземлился на твердый наст. Иду, проваливаюсь, нога замерзает. Что делать? Догадался крагу — кожаную на меху перчатку — натянуть на ногу и хромаю дальше к шоссе. Вижу, ко мне наши автоматчики бегут, на ходу кричат: «Хенде хох, фриц поганый!» Обменялся я с ними «любезностями» на родном богатом нашем языке, и они уже вполне вежливо препроводили меня до легковушки. А в ней узнаю самого генерала, будущего маршала, Конева! Генерал пригласил меня в машину, довез до части. О чем-то своем думал. Ну и я молчал всю дорогу.

Потом через много лет рыбачили мы с ним вместе в санатории, в Крыму. Я ему напомнил о том казусе. Он, оказывается, помнил. Рассмеялся: «А что ж ты мне тогда не признался, кто ты есть?» А зачем? Да я и в комбинезоне был, стыдно в таком непрезентабельном виде — с перчаткой на ноге — героем себя объявлять.

* * *

…В тот день, 11 августа 1941 года, мне повезло четырежды. По законам войны — слишком много, и должно было хоть раз это везенье сорваться и заставить применить и уменье. Так возражал Суворов своим завистникам: «Все везенье да везенье! Помилуй бог, когда-нибудь надобно и уменье!»

Так вот, в первый раз мне повезло, когда, идя на излюбленной для «мига» высоте около восьми тысяч метров, заметил тянущийся с запада на восток белый шлейф от идущего надо мной самолета. Здоровье позволяло мне тогда летать без кислородной маски и повыше. И я нагнал его, забравшись на девять тысяч метров.

Это был До-217, двухмоторный бомбардировщик, очень похожий на «юнкере» внешне, но двухкилевой и чуть выше его по скорости. Экипаж — четыре человека.

Второе везенье — солнышко светит мне в затылок, а им в лицо. Они меня не видят, а я наблюдаю и делаю вывод: снимают, гады, на фотокамеру железную дорогу Москва — Ленинград. А по ней — эшелон за эшелоном, а при той ясной погоде — и эшелоны, и все узловые станции как на ладони. Не встреть я этого «фотографа» — придет следом косяк бомбёров, разбомбят!

Третье везенье — первой же очередью я поразил их стрелка, и один мотор задымил. Они — в драп. Я следом, жму на гашетки, а пулемет заклинило! Боеприпас есть — на земле потом проверил всенародно, — пулеметы молчат. В подобные моменты такая страшная злость охватывает, что ни о чем другом не думаешь, кроме одного — сбить! Конечно, мысль мелькнула: а вдруг погибну, неточно рассчитав удар? Это мне почти девять тысяч метров кувыркаться, и то если при сшибке жив останусь. Пришла эта мысль и ушла: если и погибну, с собой свиту из четырех вражин утащу! Незряшная моя смерть будет. За нами — Москва, не просто столица — символ! Где ж тут о собственной жизни думать.

И везет мне в четвертый раз: таранил — и остался жив!

Думаю, помогла выучка парадов на Красной площади, когда мы шли точно на метр друг от друга, вырисовывая в небе сложные фигуры.

Ну, а как провести удар, чтоб живым остаться, я теоретически знал и не раз прикидывал еще на земле, как многие наши летчики, свои действия. Произвел расчет скоростей, зашел сверху справа, чтобы под его обломки не попасть, и рубанул винтом по стабилизатору.

Скрежет металла. Тряхнуло меня. Мотор издал какой-то утробный надсадный рев. Все…

Он пошел вниз, а я отслеживал внимательно место его падения, у нас ведь в ВВС на слово не поверят, вещественное доказательство — рухнувший самолет врага — потребуют. Он грохнулся, как я определил по карте, на окраине города Зубова, при впадении в Волгу реки Вазузы.

А я на своем еле дышащем моторе «мигаря», не любящего крутые пике, осторожно дотянул до родного поля в Мигалово под Калинином и сел как положено.

…Прибежал полковой фотограф, поворчал, что техники, поспешив, сняли покореженный, оплавленный винт с самолета и положили на землю. Но делать нечего: снял Алексея с друзьями, стоящими около винта. А потом — одного Алексея, раскуривающего шикарную трубку: модно тогда было среди фронтовиков трубки курить.

Командир после доклада пилота не удержался, обнял: спасибо, герой!

Техники быстро заменили винт, и Катрич на другой день снова поднялся в небо.

В небе он был и 28 октября 1941 года, когда по радио читали указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Приземлился — друзья в шутку перед ним выстроились, поздравляют.

В те военные годы радио в домах никогда не выключалось, даже на оккупированных территориях слушали сводки Информбюро партизаны и подпольщики. Услышали на оккупированной Харьковщине тот указ народные мстители, помчались с радостной вестью к леснику Николаю Григорьевичу Катричу, что прятал в глухих лесах сотни людей, спасая от угона в фашистскую неволю.

— Ну, с такими хлопцами, как ваш Алексей, немчуру от Москвы скоро отгоним! — приподнято говорил командир, пожимая руку отцу героя.

— Не ваш, а наш, — поправил отец.

Алексей и вправду был для всех «наш», потому что здесь, в селе Алексеевка Краснокутского района, закончил семилетку, отсюда проводили его всем селом на рабфак при Харьковском зооинституте. Собирался он, получив профессию зоотехника, работать в родном селе. В 1935 году был призван в армию. В военкомате его уговорили пойти в авиацию.

Учился Алексей в знаменитом Чугуевском военном авиационном училище. Потом служба в 27-м истребительном авиаполку, встреча с девушкой-гордячкой Тамарой…

За красавцем летчиком, высоким, статным, многие девушки хоть на край света готовы были мчаться. А эта держалась строго и, когда он напрямик спросил, уезжая в другую часть, в Клин: «Поедешь со мной?» — помолчала и серьезно ответила: «Подумаю».

«Приезжай!» — написал он ей в письме. «Если надо, сам за мной приедешь», — ответила Тамара.

Пришлось Катричу просить отпуск «по семейным обстоятельствам» и ехать за невестой.

Вскоре родился первенец — сын Борис, и вскоре же пришлось срочно собираться в эвакуацию. При прощании с мужем Тамара не плакала: чтобы запомнил ее спокойной, уверенной в том, что с ним ничего не случится.

А вот услышав по радио в маленьком городке на Урале указ о присвоении ее Алексею звания Героя и рассказ корреспондента о таране фашистского самолета на огромной высоте, заплакала навзрыд!

— Что ж ты плачешь? — удивились прибежавшие ее поздравить соседки. — Радоваться нужно!

— Как же радоваться, когда он столько пережил!

…Так любил Алексей свою царицу Тамару, что родившуюся после войны дочку тоже Тамарой назвал. Теперь, когда сын Борис, тоже в недавнем прошлом летчик, живет на Украине, по месту своей последней службы, окружают вниманием и заботой Алексея Николаевича две Тамары и внук Андрей с семьей.

Но сам герой считает, что вовсе не 11 августа, идя на рискованный таран, а позже, в ноябре 1941 года, пережил действительно роковые минуты. Из его 14 побед эта была не только самая трудная, но и мистическая.

Летел он на «яке», построенном на средства саратовского колхозника Ивана Дмитриевича Фролова, и, видно, был заговоренным тот подарок.

Сбив «юнкере», Катрич возвращался с почти пустым боезапасом в Клин, когда налетели на него два «Мес-сершмитта-109» и атаковали поочередно, не жалея патронов. Катрич уходил от обстрела, нажимая то правую «ногу», то левую, и тогда его «як» летел бочком, а вражьи пули рассекали воздух за его «хвостом».

И вдруг внизу, где-то вблизи Ленинградского шоссе, спасительным лучиком блеснула белая церквушка. Выручай, голубушка! Катрич заложил вокруг церкви крутой вираж, немец следом и — врезался в землю! Второй поспешно ушел на запад.

Лет через пятнадцать после войны подполковник Катрич не раз ездил по окрестностям Ленинградки, отметив кружком на карте памятную пядь подмосковной земли. Искал свою спасительницу, чтобы поклониться. Не нашел… Но ведь не привиделась же она ему! Не уцелела в войну, или снесли ее уже в мирное время?..

* * *

В 1943 году, после освобождения Харьковщины, Октябрьский лесхоз собрал деньги на постройку трех самолетов для полка, в котором служил их земляк-герой, уничтоживший уже тогда четырнадцать вражеских самолетов. На вручение «ястребков» приехали в Москву с харьковской делегацией отец и мать Катрича.

После войны А. Н. Катрич командовал полками, дивизиями, армией, учился в Военно-воздушной академии и в Военной академии Генштаба. Стал заместителем Главкома ВВС СССР (по боевой подготовке) маршала Вершинина. Написал «Курс боевой подготовки».

В 1972 году его уговорили пойти заместителем к министру гражданской авиации Борису Павловичу Бугаеву: мол, аэрофлотовская вольница не доведет до добра, все чаще случаются в ГВФ аварийные ситуации, бывают и катастрофы, надо «подтянуть гайки».

Автор одной из книг об истории гражданской авиации так вспоминает службу Катрича в ГВФ: «В военной авиации главным было слово — приказ, его надо выполнить беспрекословно и в срок, все остальное не имело особого значения. А в гражданской авиации действовали какие-то странные для военного понятия: коммерческая загрузка, регулярность полетов, экономия топлива…

Однажды вел Катрич заседание коллегии Министерства гражданской авиации. Обсуждался вопрос о состоянии дел в инженерно-авиационных службах двух близлежащих управлений — Восточно-Сибирском и Якутском. Когда докладчик из Якутии обрисовал бедственное положение в своих авиационно-технических базах, Катрич вдруг прервал его и обратился к главному инженеру из Восточной Сибири:

— Чем вы сможете помочь якутянам?

Застигнутый врасплох столь неожиданным вопросом, тот растерянно замигал.

— Откомандируйте к ним месячишка на два-три группу своих специалистов, надо выручать соседа.

Теперь притих весь зал коллегии. Что значит откомандировать? Это не авиаполк поднять по тревоге и перебросить на помощь другому. Да и откуда у иркутян лишние специалисты? Опять же разница в поясных коэффициентах при оплате труда… Ее что, просто-напросто проигнорировать? А как отнесутся к длительной командировке семьи? Это ведь тоже вопрос немаловажный.

Трудно сказать, чем бы закончилась эта коллегия, если бы на выручку Катричу не пришел председатель ЦК профсоюза авиаработников В. А Зуев. Он деликатно намекнул генералу, что у нас совсем не та специфика, что в армии. В гражданской авиации действуют не присяга и уставы, а трудовой и гражданский кодексы, отраслевое тарифное соглашение, коллективные договоры между администрацией и рабочими и много всякой всячины, которая военному человеку кажется абсурдной.

После этого обсуждение вопроса пошло по другому руслу. А Катрича, кстати, вскоре самого «откомандировали» на прежнее место службы».

…По семейному преданию, род храбрых гайдуков Катричей в XVIII веке перебрался из стонущей под турецким игом Сербии на Украину, недавно вошедшую в состав России, и с тех пор служил верой и правдой новой Родине, провожая на каждую войну против врагов своих сыновей. Проводил и на Великую Отечественную.

В том, что гитлеровцам не удалось, согласно плану «Барбаросса», через две-три недели после вторжения захватить Киев и Москву, несомненна заслуга войск Юго-Западного фронта, и прежде всего — 5-й армии генерала М. И. Потапова, державшей фронт и даже совершавшей контрнаступления в районе Луцк — Ровно — Житомир, что вынудило немцев отказаться от немедленного удара на Киев. Ее «полного уничтожения» трижды требовал в своих директивах Гитлер от группы армий «Центр»

«5-я армия держалась до середины сентября, — свидетельствует начальник одного из управлений Генштаба ВС СССР в те дни генерал С. М. Штеменко в книге «Генеральный штаб в годы войны». — На ее долю выпали и тяжкие бои к востоку от Киева. Но жертвы, понесенные в этих боях, оказались не напрасными. Здесь была заложена одна из прочных плит в основание наших последующих побед».

Враг был вынужден избегать фронтальных ударов, маневрировать, искать разрывы в расположении наших войск. Только 15 сентября танки Гудериана и Клейста, обходившие Киев с севера и юга, соединились в районе города Лохвицы.

Треть сил 5-й, 37-й, 26-й, 21-й армий подверглись окружению.

В составе 21-й сражался 135-й ближнебомбардировочный авиаполк, где служила единственная тогда в ВВС женщина-летчица старший лейтенант Екатерина Зеленко.

Летчики 135-го ближнебомбардировочного авиаполка без истребителей сопровождения летали на штурмовки, бомбометание и в разведку, выполняя одну общую для всех войск Юго-Западного фронта цель: «Затормозить темп распространения лавины вражеских войск на самом юго-западном направлении и дать нашим войскам выиграть время для отмобилизовки войск и подготовки обороны на новых рубежах, куда с боями и кровопролитными контрударами по врагу отступает наша армия», — пишет С. М. Штеменко.

12–27 сентября развернулось мощное наступление гитлеровских войск на Левобережной Украине. Ожесточенно сопротивлявшиеся войска Юго-Западного фронта, обойденные противником с флангов, под нависшей угрозой окружения ждали приказа на отступление, но его не было… 18 августа Киев был сдан.

В первый день этого вражеского наступления, подкрепленного большими авиагруппами фашистской авиации, два экипажа бомбардировочного авиаполка встретили в небе шестерку «мессеров» и вступили в неравный бой…

День 12 сентября выдался серый, пасмурный, словом, «невеселый», как говорят летчики.

Командир 135-го ближнебомбардировочного авиаполка полковник Янсен вернулся из разведывательного полета с тревожной вестью: к Лохвице с двух сторон движутся танковые соединения.

В полку после тяжелых боев первых недель войны осталась едва половина самолетов, а из оставшихся — многие повреждены. Истребителей, которые должны сопровождать бомбардировщики, на фронте не хватало: сколько их уничтожили фашисты в первое утро войны на аэродромах…

Выручал железный закон бомбардировщиков: плотнее строй — и защищай товарища от врага своим огнем. Что же, сидеть и ждать, когда тыл пришлет истребители? И бомбардировщики частенько летали одни. И несли потери, хотя к пяти «шкасам» на борту Су-2 полковые умельцы добавили шестой пулемет, дегтяревский, — в хвосте. Штурман теперь мог отстреливаться из него от истребителей, атакующих самолет снизу, сзади. Да и сам бомбардировщик ближнего действия Су-2, легкий, одномоторный, достаточно маневренный для этого класса машин, стал в руках опытных пилотов 135-го полка и разведчиком, и штурмовиком, а в критической ситуации — и истребителем.

— Надо слетать мне. И разведать и побомбить, — в ответ на рассказ Янсена предложил помощник командира полка капитан Анатолий Иванович Пушкин, летчик высокого класса, прошедший боевое крещение в небе Китая рядом с Антоном Губенко.

…Спустя много лет генерал-лейтенант авиации в отставке А. И. Пушкин рассказал, что было в тот день дальше.

Пушкин вернулся через 45 минут — обычный тогда срок полета Су-2 на боевое задание.

— Отбомбился, — сообщил он. — Танковые колонны явно идут на соединение в районе Лохвицы. Надо бомбить!

— Товарищ командир! Разрешите мне лететь? — подошла к Янсену старший лейтенант Зеленко.

За плечами Екатерины Зеленко, заместителя командира 5-й эскадрильи, к 12 сентября было 40 боевых вылетов, 12 воздушных боев, 60 уничтоженных танков и автомашин и до батальона немецкой пехоты. Командование полка собиралось представить ее к высокой правительственной награде. Но было в полку и негласное решение: Катю беречь, в боевые полеты пускать пореже — единственная она в полку была женщина.

И Янсен отдал приказание лететь экипажу Лебедева.

А Катя не уходила, стояла навытяжку, смотрела умоляюще.

— Летите в паре с Лебедевым, — решил командир.

— Можно на вашем самолете? — спросила Катя, обратившись к Пушкину.

— Можно.

Уже из кабины Су-2 Катя крикнула:

— Товарищ командир! Тут ваши планшет и краги.

— Ладно, пусть там будут! — махнул рукой Пушкин.

— «Синенький, скромный платочек!» — донеслось сквозь рокот мотора: с этой песней всегда уходила в полет Катя Зеленко.

Пушкин ждал экипажи минут через 45–50, а пока занялся неотложными делами: из штаба ВВС 21-й армии извещали, что вероятно срочное перебазирование полка в город Лебедин Сумской области. К Берестовке, где располагался полк, подходили немцы.

Но ни через 45, ни через 50 минут экипажи не вернулись. Только через час из штаба 21-й воздушной армии позвонил Лебедев и доложил, что они со штурманом капитаном Гавричевым находятся на аэродроме в Лебедине. На них напали семь «мессеров», бомбардировщики приняли бой, но в облачности потеряли друг друга. О судьбе экипажа Зеленко он ничего не знает.

Вслед за звонком Лебедева в полку появился усталый, раненный в руку штурман Кати, лейтенант Павлык. Все бросились к нему:

— Что с Катей? Где она?

— Мы отбивались от семи «мессеров». Экипаж Лебедева потеряли в ходе боя. Я был ранен. Катя приказала:

«Прыгай!» Я открыл люк, оглянулся и увидел: голова Кати клонится к приборной доске. Видно, она была ранена или…

— Не говорите Павлу, — быстро сказал кто-то.

Но капитан Павел Игнатенко, командир 4-й эскадрильи, стоял за спиной Павлыка и, бледный, сжав зубы, слушал рассказ.

— Но ты же не видел ее убитой?! Ведь не видел же! — вскричал он. — Значит, еще ничего не известно!

Он не хотел верить, что Катя погибла. Через день ей должно было исполниться 25 лет.

…Они поженились месяц назад, в августе. Павел уговорил. Идет война, неизвестно, насколько затянется, они должны быть вместе.

Впервые Павел обратил внимание на Катю в харьковском Доме офицеров. Даже не узнал вначале: стройная девушка в белом платье и светлых туфельках грациозно кружилась в вальсе, улыбаясь чему-то радостно и ликующе. Она ли? Павел привык к ее обычному наряду — гимнастерка, бриджи, сапоги, пилотка. А тут — сама грация, сама женственность, и эта радостная улыбка!

Он подошел к ней, так оробев, что долго не знал, что сказать. И наверное, это неловкое молчание и заставило Катю заметить его среди уверенных и быстрых на слово ухажеров. Они стали тайком встречаться — ходили в кино, театр, на концерты.

Вскоре Павел попросил Катю стать его женой.

Но Катя считала, что ей, единственной в полку женщине, неудобно стать замужней дамой. Даже когда поняла, что беременна, утягивалась потуже, чтобы не замечали однополчане изменившейся фигуры, и продолжала летать.

«Перед войной Катя преждевременно родила двойню — сыновей, — рассказывает сестра летчицы Любовь Ивановна Лагода. — Один родился мертвым, другой прожил двенадцать часов. Очень она убивалась… Сохранилось ее письмо с фронта от 6 июля 1941 года: «Я летаю с портретом маленького кучерявого Валентина и с волосиками своего сыночка. Это все у меня в медальоне…»

Валентин — это сын второй нашей сестры, Сони. А волосики — сыночка Кати и Павла».

В мае 1941 года Павла направили на учебу в Москву, в Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского.

— Давай, наконец, распишемся, — приступал он к Кате.

— Меня тоже обещают направить в Жуковку через год. Там, в Москве, и распишемся, — отговаривалась она.

Но 22 июня 1941 года смешало все планы.

«Паша, мой любый! Сегодня лечу на фронт, пожелай мне удачи. Я знаю, Паша, что война будет для меня суровым испытанием, но я уверена в себе — вынесу, переборю любые трудности. Я их никогда не боялась и не боюсь.

Мое поступление в академию, сам понимаешь, придется пока отложить до времени, пока полностью разобьем врага.

Твоя Катюша».

Уже в конце второго месяца «русского неожиданно упорного сопротивления с отчаянными контрударами» (Алан Кларк) западным политикам, пережившим шок от быстрых побед Гитлера в континентальной Европе и смертельную панику от разрушительных бомбежек Англии, стало ясно, что в СССР план «молниеносной войны» сорван.

26 августа было подписано советско-английское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге.

31 августа — исторический день! — в Архангельск добрался через шторм и фашистские бомбежки первый английский конвой морских судов под кодовым названием «Дервиш» с военными грузами.

29 сентября в Москве состоялась конференция представителей СССР, США и Великобритании по вопросам взаимных поставок. Вскоре каждый человек на фронте и в тылу узнал, что заокеанское словосочетание «ленд-лиз» означает передачу Америкой взаймы или в аренду вооружения, боеприпасов, продовольствия и других материальных ресурсов, и в частях Красной Армии появились американские самолеты, танки и автомобили, а также тушенка, галеты, яичный порошок и даже шоколад.

Пришла эта помощь от союзников явно ко времени. В советскую авиацию, где потери матчасти в первые два месяца войны были критическими, только из США прибыло около 14 тысяч самолетов.

Первыми получали английские, а затем американские самолеты летчики Северного фронта, его полки морской авиации, главной целью которых стало срывать фашистские бомбардировки морских конвоев союзников и незамерзающего порта Мурманска.

И если на первых порах вторжения германское командование уделяло мало внимания Северному фронту, делая здесь ставку в основном на финские ВВС (а это не более 500 боевых самолетов), то со ставшими систематическими походами морских конвоев в Мурманск и Архангельск вынуждено было перебросить сюда, в непривычные для немцев условия надвигающейся полярной ночи, элитные части люфтваффе с Западного театра военных действий, в том числе авиагруппу асов «Гордость Германии».

Прославившийся в первые месяцы войны шестнадцатью победами Герой Советского Союза Борис Феоктистович Сафонов уже в сентябре 1941 года пересел на английский «хокер харрикейн»; за совместные с английскими асами бои с фашистскими самолетами был награжден британским орденом «За летные боевые заслуги». Вскоре его 72-й истребительный авиаполк был переименован во 2-й гвардейский и получил американские «Кертисс Р-40 киттихаук», а в других полках морских летчиков появились заморские «спитфайры», «аэрокобры», торпедоносцы «бостоны».

Сопровождая очередной морской конвой на «киттихауке», Сафонов в одном бою сбил три «мессершмитта». Из этого боя он не вернулся.

Но продолжали нести опасную вахту на охране конвоев ученики и наследники Бориса Сафонова.

Родился 3. А. Сорокин в таежном селе Глубокое Каменского района Новосибирской области. Его отец, Артем Николаевич, был печником. Кроме Захара, в семье было еще трое детей: Иван, Александр и Мария.

Когда Захару было восемь лет, отец стал все чаще прихварывать — у него были застужены легкие, и сельский врач посоветовал уехать на юг, к горам.

После долгих размышлений послали Ивана на разведку на юг. Тот вскоре прислал письмо из Тихорецка: хорошо здесь, тепло, жить можно и работа есть. Он уже работает учеником электросварщика.

СОРОКИН ЗАХАР АРТЕМЬЕВИЧ (1917–1978)

Старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи 7-го смешанного авиаполка ВВС Северного флота.

25 октября 1941 года в сумеречном небе Заполярья в районе Териберка в паре с ведомым вступил в бой с четверкой Me-110. Сбил ведущего группы огнем, но при атаке на второй самолет Сорокина замолчал, и раненный в ногу летчик винтом своего «мига» срезал хвост Me-110. Посадил машину в тундре. Но два пилота протараненного «мессера» тоже сумели посадить свой самолет. В завязавшейся перестрелке Сорокин сразил врагов, затем шесть суток добирался по тундре до своих. Он обморозил ноги, и ему ампутировали обе ступни. Мужественный летчик добился возвращения в строй и сбил еще шесть самолетов врага.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, три ордена Красного Знамени, медали, орден Британской империи V степени.

Взял отец сибирской землицы, завернул в платок — на память, и поехали…

В Тихорецке отец устроился истопником в школе, где учился Захарка. Тот и на переменах прибегал в кочегарку, и после занятий здесь, пристроившись за колченогим столом, уроки готовил и успевал отцу помочь.

— Работай, сынок, — подбадривал отец, — не бойся физического труда. Он человеком делает.

«Мне уже шел пятнадцатый год, когда на нашу страну обрушилось несчастье — начался голод, — вспоминал Захар Артемьевич о 1931–1932 годах. — Хлебнули горя и жители хлебородных прикубанских краев. Кулаки Кубани прятали хлеб в землю, в колодцы, иногда и уничтожали — лишь бы не досталось их добро тем, кто голоден… Из молодых активистов были созданы отряды по борьбе с кулачеством. В одну из таких бригад вошел и я».

В 1939 году Захар записался в авиакружок при Осоавиахиме.

«Есть мечты большие, которые определяют жизнь человека. За них приходится бороться, идти через трудности. К человеку приходит энергия во время борьбы, — говорил Захар Артемьевич, — и если ты все время ощущаешь себя борцом, пускай даже маленьким, только за свои идеалы, если ты идешь навстречу испытаниям, если каждый день ставишь перед собой новые задачи, — твоя жизнь будет интересной».

К детской мечте — стать летчиком дорога была непростая: планёрный кружок, потом аэроклуб, куда принимали только рабочих, и пришлось поступить в ФЗУ при паровозоремонтном заводе, работать кузнецом.

«Я с детских лет любил тяжелый физический труд, мне всегда хотелось стать очень сильным. Но как натренировать свое тело? Как развить мускулатуру? Я замечал, что сильнее всех среди рабочих бывали кузнецы. И решил: буду учиться на кузнеца».

Правда, пришлось при этом выдержать трудный разговор с обидевшимся за свою профессию отцом.

«Работая в кузнечном цехе Тихорецкого паровозоремонтного завода, я развивал в себе силу, ловкость, выносливость, то есть те качества, которые необходимы летчику, — рассказывал Захар Артемьевич. — И еще изучал историю авиации — не зная истории своей профессии, никогда не полюбишь ее, не станешь мастером своего дела. Эта история воплощалась в людях, имена которых мы произносили с благоговением, — Петр Нестеров, Михаил Ефимов, Николай Егорович Жуковский, Константин Эдуардович Циолковский, Валерий Чкалов, Михаил Громов, первые Герои Советского Союза Каманин, Слепнев, Доронин, Молоков, Водопьянов, Леваневский, Ляпидевский… Жизнь и подвиги этих людей будили в нас жажду подвига, мы готовы были вершить чудеса, летать выше всех, дальше всех и быстрее всех, и в случае, если Родина окажется в опасности, — защищать ее, не жалея жизни». Захар Сорокин в аэроклубе рвался быть всюду первым, пристрастился к парашютному делу и, бывало, в один день трижды прыгал с двумя парашютами. Первым попросился он и лететь на У-2, но, оказавшись во взмывающем самолете за спиной инструктора Рубанова, невольно схватился за борта кабины.

— Не упирайся в кабину, Сорокин! — крикнул Рубанов, заметив состояние учлета. — Смотри на аэродром, знакомься с ним с воздуха.

И уже не было времени пугаться, да и прошел он сразу, первый испуг.

Он уже стал кузнецом четвертого разряда и инструктором в аэроклубе, когда в 1937 году специальная комиссия для отбора учлетов в военные авиационные училища одним из первых заметила его и предложила поступить в Ейское военно-морское авиационное училище.

Полной неожиданностью были напутственные слова отца:

— Берут — иди. Только смотри: не справишься с делами своими истребительскими и вернешься ни с чем домой — выпорю! Вот тебе мое слово, Захарка!

Справился. На «отлично» сдал материальную часть истребителя И-16, теорию полета, аэродинамику, теорию воздушных стрельб. Радостно отписал о том отцу с матерью. Ждал ответа. Пришла короткая телеграмма: «Отцу плохо. Выезжай».

В 1938 году он потерял отца. Тогда, на кладбище, он дал себе клятву выполнить завет отца: стать хорошим истребителем.

После окончания училища Сорокина направили в истребительный авиаполк военно-воздушных сил Черноморского флота.

Он был женат на милой домовитой женщине и, идя с полетов, знал, что ждет его дома уют и чистота, накрытый стол. Словом, размеренная, спокойная жизнь. Она была нарушена в ночь на 22 июня ударом приклада в дверь. Посыльный выкрикнул: «Боевая тревога!»

Недели через две его и еще нескольких пилотов перевели в Заполярье: там очень нуждались в летчиках, знающих новый радиофицированный истребитель МиГ-3, поступавший на вооружение в авиацию Северного фронта.

…Шел первый месяц трудных сражений, тяжелых отступлений, кровопролитных контрнаступлений. Но молодые пилоты были направлены на укрепление северных рубежей державы, откуда скоро морским путем начнет приходить от союзников боевая техника.

Шел июль 1941 года. На Кольском полуострове стоял полярный день. И первый бой в лучах северного солнца хорошо запомнился Захару Артемьевичу.

«Я ведомый. Моя задача — прикрывать ведущего, не отставать от него ни на метр. Но в азарте боя я забываю об этом. Меня увлекает желание испробовать и свое оружие. Надо только выбрать цель! Пока я выбираю, забыв о роли ведомого, правую плоскость моего «мига» прошивает пулеметная очередь пронесшегося мимо «мессера»… Догоняю его, дистанция большая — метров триста. Но я не выдерживаю, открываю огонь. Мимо, конечно, никак не могу немца ввести в сетку прицела. Пули идут выше. Наконец поймал. Даю длинную очередь и замечаю, что «мессер» пошел, дымя, вниз. Из горла вырывается торжествующий крик. Но меня отрезвляет голос ведущего Кухаренко:

— Кама-7, где вы? Почему бросили меня? Я в районе Ура-Губы. Высота три семьсот.

— Атаковал «мессера», — бодро объясняю я, ожидая похвалы и скромно умолчав, что фашистский самолет сбит.

— Так не воюют! — слышу голос Сафонова по радиосвязи.

Неужели это ко мне? От волнения я промазал при посадке и приземлился метров на сто дальше».

— Один в воздухе не воин, — отчитывал Сорокина прославленный летчик Сафонов. — Боевая единица в воздухе — двое. Запомните это. За то, что сбили самолет противника, выношу благодарность. А за то, что нарушили устав и бросили в бою командира, — пять суток ареста. Будет время обдумать свои действия.

Повторив ошибку Сорокина, в те дни погибли три советских летчика. Об этой беде с ужасом узнал от дежурных на «губе» Захар и поклялся вернуть себе уважение Сафонова.

Борис Феоктистович Сафонов. Это имя стало известно врагам в первые же дни войны. Самые опытные фашистские асы боялись встречи с ним: его И-16 был неуязвим для них, пули и снаряды летели всегда мимо. Уже в июле на счету Бориса Сафонова было десять сбитых самолетов врага, а в первые дни августа, уже на глазах Захара Сорокина, он уничтожил еще пять.

В полку выработался даже особый, сафоновский стиль боя, девиз которого — нападать! В каждом бою Сафонов держал инициативу в своих руках от начала и до конца, а бил врага всегда наверняка, в упор, с короткой дистанции в 180–120 и менее метров. Кроме того, могучее здоровье Сафонова позволяло выдерживать предельные перегрузки при фигурах высшего пилотажа, оттого, искусно маневрируя, уходил он от прицельного огня врага.

Известный в истории советской авиации бой семерки советских истребителей против 52 вражеских самолетов прошел под командованием Сафонова. Тогда полсотни «юнкерсов», решив по атакам наших ястребков, то выныривающих из облаков, то исчезающих в них, что советских машин десятки, побросали бомбы куда попало, а в эфире неслось на немецком: «Спасайтесь! Мы окружены!»

За первые три месяца войны капитан Сорокин сбил шесть фашистских самолетов.

* * *

В сумеречный день 25 октября он уходит в боевой вылет вместе с другом, летчиком-черноморцем Дмитрием Соколовым: служба наблюдения известила, что к Мурманску идут четыре двухмоторных Ме-110 — истребителей-бомбардировщиков, несущих по 300–400 килограммов бомб. Нельзя дать им прорваться к Мурманску!

«С высоты я пошел на ведущий самолет, вот он в рамке оптического прицела, — рассказывал Захар Артемьевич. — Нажимаю на гашетку и даю длинную очередь… Один есть! Кажется, остальные растерялись. Мгновенно я рванул самолет влево и пристроился ко второму «мессеру». За третьим погнался Соколов. Даю короткую очередь… патронов больше нет? Или пулемет заело? И вдруг — тупая боль в правом бедре. Ранен?! Но это — потом. Сейчас главное — как быть дальше. Я безоружен. Значит, таран? Погибну, но не дам им уйти! Я пошел наперерез «мессеру», целясь винтом в его двухкилевой хвост… Резкий толчок — какая-то сила выталкивает меня из кабины, но выдержали привязные ремни.

Фашист камнем несется вниз, но и мой МиГ-3 поврежден, срывается в штопор. С трудом вывожу его из стремительного падения, быстро бежит навстречу земля. Сопки, крутые скалы, куда же посадить самолет? Вот на то замерзшее озерцо в ущелье? Я выключил зажигание и перекрыл краны бензобаков, чтобы предупредить пожар в самолете от толчка. Потом подумал, что нужно сдвинуть очки на лоб и упереться свободной левой рукой в передний край кабины. Не выпуская шасси, посадил МиГ на лед».

…В небе рокот мотора. Это Дмитрий Соколов кружится, кружится над ним, качает крыльями, ободряя, и улетает за сопки. Когда-то прилетит теперь помощь? Одет Захар тепло — меховые унты, комбинезон на меху, шерстяное белье и свитер, — пожалуй, выдержать холод ему, сибиряку, удастся.

Сорокин освобождается от парашюта, открывает стеклянный колпак машины. Но что это? На него с хриплым лаем несется огромный… волк? Захар захлопывает колпак и тут же видит через стекло оскаленную пасть и медную бляху на ошейнике. Немецкая овчарка! Откуда? Значит, близок враг! Он приоткрывает колпак и стреляет в мгновенно бросившуюся на него овчарку.

Теперь можно и осмотреться. Черт возьми! Метрах в двухстах от «мига» — двухмоторный Ме-110 с крестами и свастикой… Тот, подбитый тараном. Значит, овчарка с самолета. Пижонят фашисты — возят собак на борту.

К Сорокину, вылезшему из машины, проваливаясь в снегу, бежит фашистский летчик с пистолетом в руке. Сорокин стреляет, и тот, схватившись за живот, падает. И тут Сорокин видит второго. Он крадется, прячась за валунами, но, увидев, что обнаружен, открывает пальбу.

Сорокин выстрелил, но пистолет дал осечку, а гитлеровец в этот момент прыгнул на него с ножом, рассек лицо и повалил навзничь. Лицо врага в рыжей щетине склонилось над ним, цепкие руки подбирались к горлу.

Как помогла Захару в этот миг сибирская богатырская закваска и сила кузнеца!

Тишина какая… Звенящая. Он прислонился к самолету, снял шлемофон — жарко. Что теперь делать? Надо идти! Только подкрепиться бы сперва. Но квадратик шоколада «Мокко» вызвал страшную боль: зубы еле держались в деснах от удара фашиста. И он зашагал через сопки, увязая в снегу…

Он брел шесть суток…

Много раз слышал гул самолетов — его искали, но как в этой полярной тьме увидеть точку на снегу? Он проваливался под лед и брел, заледенелый, голодный, дальше. Он не раз в эти бесконечные шесть дней вспоминал ободряющие слова отца: «Ты же сибиряк!»

На седьмые сутки, когда он медленно, кое-где ползком, забрался, наверное, на тысячную сопку, — увидел море, катер и избушку на берегу.

— Стой, кто идет? — окликнул часовой.

— Летчик Сорокин… — тихо ответил он и упал, потеряв сознание…

Очнулся в госпитале города Полярного, где его тут же навестили однополчане. Здесь впервые услышал от врача:

— Делать нечего, Сорокин, третья степень обморожения ног. Сейчас отрежем только ступни, через неделю придется отнимать выше колен.

Девять месяцев продолжалось лечение, ему сделали удачные протезы, и он не сразу, но научился на них ходить. Боль, поначалу острая, нестерпимая, притуплялась, он ее почти не замечал. Но военная врачебная комиссия предложила демобилизацию. Сорокин так яростно возражал, часто повторяя: «Ведь я летчик! Летчик!» — что медики решили признать годным… к нестроевой службе в тылу и откомандировали в резерв — в морской экипаж в Москву.

А в Москве — Наркомат военно-морского флота, и Захар Артемьевич стал писать туда рапорты с просьбой вернуть его в морскую авиацию. Последний, принесший удачу, относил сам дежурному офицеру: рапорт этот дошел до адмирала Н. Г. Кузнецова.

«Я бросил свою палку в бюро пропусков и, стараясь идти четким шагом, вошел в кабинет наркома, — вспоминает Сорокин.

— Как себя чувствуете? — спросил нарком.

— Стою и хожу устойчиво, — уверенно ответил я.

Но когда нарком показал мне на стул, я пошатнулся и схватился за край письменного стола.

Николай Герасимович выслушал меня внимательно, участливо и сказал:

— Пройдите еще раз военно-врачебную комиссию. Если у вас не найдут других физических недостатков, разрешу, как исключение, летать».

Может ли человек летать на невидимых миру крыльях? Может! Такую окрыленность чувствовал Захар Сорокин, выйдя из наркомата.

* * *

19 апреля 1943 года Захар Сорокин снова поднял истребитель в небо и в этот же день сбил седьмой фашистский самолет. С этого самолета он повел новый счет — счет за сбитого в неравном бою Сафонова, имя которого стал носить 2-й гвардейский истребительный Краснознаменный авиаполк Северного морского флота.

19 августа 1944 года Захару Артемьевичу Сорокину, сбившему 18 вражеских самолетов, совершившему 267 боевых вылетов, было присвоено звание Героя Советского Союза.

Последний год войны он летал на персональном самолете «Тихорецкий комсомолец», построенном на средства рабочих родного паровозоремонтного завода. Они приглашали его в гости, и осенью 1944 года он взял краткосрочный отпуск и съездил в Тихорецк.

— Бей, сынок, фашистов так, чтобы они больше не нападали на нас, — сказала мать, провожая сына. — И поскорее возвращайся с победой.

Он воевал так, что его имя знали и английские союзники, корабли которых он охранял от фашистских истребителей, получив за то британский орден, и враги, которым он поклялся отомстить за Сафонова. «Было известно, что сбил Сафонова летчик Рудольф Мюллер, летавший на «фоккевульфе», заметном по огромной черной свастике на хвосте. За ним охотится весь сафоновский 2-й гвардейский полк. И сбив «фоккера» со свастикой, каждый надеялся, что отомстил за гибель Бати.

Но сбить Мюллера повезло Николаю Бокию в паре с Петром Сгибневым. А Захару Сорокину удалось сбить еще одного аса из «Гордости Германии», потребовавшего показать ему «опытного русского аса», сразившего его. В комнату, на плохо гнущихся ногах, вошел молодой летчик — Сорокин. Переводчик объяснил, что парень воюет на протезах…

Выйдя в отставку, Захар Артемьевич часто выступал перед молодежью, рассказывая о войне и однополчанах. Особенно охотно, с любовью говорил о Борисе Сафонове. Его попросили описать все то, о чем он рассказывает, и он написал несколько книг: «Нет, не отлетался!», «В небе Заполярья», «Крылатые гвардейцы».

Все четыре тарана Ковзан совершил с октября 1941 по август 1942 года, время, которое, по его словам, «не зря называют таранным» — решалась судьба страны, судьба существования самого нашего народа и всего мира.

За войну он совершил 127 боевых вылетов, на его личном счету было 27 побед. Кстати, это же количество викторий указано и в книге английских исследователей Т. Полака и К. Шоурза «Асы Сталина».

После войны один из былых командиров 19-летнего младшего лейтенанта Ковзана в опубликованной беседе за «круглым столом» сказал: «В первом же бою таранным ударом Ковзан сбил самолет противника… при неизрасходованном боекомплекте. Зачем же человек рисковал собой, решаясь на таран? Оказалось, Борис Иванович, ранее летавший на самолете связи, не умеет стрелять!»

Но не прав был командир! Еще накануне войны летал Ковзан на истребителе И-153 бис, а не на самолете связи, но, что чистая правда, 23 июня 1941 года, встретив в небе врага, не открыл по нему огонь, объяснив командирам, что «фриц по нему не стрелял!» Получил тогда «благородный гуманист» крепкий нагоняй «за уклонение от боя» и уже 24 июня открыл личный счет, метким огнем сбив «Хейнкель-111». 29 октября 1941 года, на подступах к Москве, в бою с двухмоторным Me-110 он сразил огнем его стрелка и потом отрубил винтом хвост.

Широко известен в летной среде бой Ковзана с тринадцатью вражескими самолетами (семь «юнкерсов» и шесть «мессеров»). Тогда летчик, продемонстрировав каскад фигур высшего пилотажа, сбил один «мессер», а там подоспела помощь друзей.

Кстати, упомянутый командир Ковзана, обвинивший его в «неумении стрелять», закончил свою речь за «круглым столом» весьма показательно: «Очень жаль, что на груди Бориса Ивановича не заблестела вторая Золотая Звезда Героя Советского Союза. А он заслужил ее своим мужеством, отвагой, героизмом. Это единственный в мире летчик, который провел четыре воздушных тарана!»

Вспомним: из 57 тысяч уничтоженных за войну в воздухе и на земле вражеских самолетов 48 тысяч, по данным дважды Героя Советского Союза, маршала авиации Н. М. Скоморохова, сбиты в небе нашими летчиками. Из них всего более 600 — воздушными таранами. Но крайних ситуаций, требующих готовности к этому рискованному удару, было значительно больше.

Герой Советского Союза (44 только подтвержденные победы) Федор Архипенко рассказывает: «Под Кировоградом я дрался на своей американской «аэрокобре» против нескольких Ю-87. Одного «юнкерса» сбил, а под другого подстроился снизу. Лечу в двух метрах под его хвостом и думаю, что сейчас своим винтом подрублю ему хвост и сделаю таран. Только хотел с ним сблизиться, как он открыл люки и из них стали валиться бомбы. Я выскочил у него из-под хвоста, как пробка из бутылки. Он, можно сказать, спас меня от смерти. И я с тех пор зарекся идти на таран, пока остаются боеприпасы».

Сам Б. Н. Ковзан спустя много лет после войны говорил: «Хватит уже талдычить, что только мы такие храбрецы, на тараны шли, воюя «не по правилам». А тот немец, что при моем четвертом таране в лобовой атаке не свернул с курса — разве не таранщик? Погиб, скорее всего, чертяка! Известны и другие случаи, когда германские асы не сворачивали, несмотря на геринговский циркуляр — избегать таранов с «сумасшедшими русскими». Были, были и у них отчаянные храбрецы! Уважаю! У нас был сильный противник, закаленный в воздушных боях. И если мы его, необстрелянные юнцы, победили, а к 1943 году выбили, как пишут сами немцы, «цвет люфтваффе», значит, в наших ВВС было просто побольше, чем у противника, храбрецов и дух наш боевой был покрепче вражеского.

А я счастлив, что судьба предоставила мне великую честь поразить врага тараном четырежды и — сохранила в назидание всем нынешним и будущим недругам России».

Борис Иванович Ковзан родился в городе Шахты Ростовской области. Его отец, белорус, был родом из Бобруйска, и тянуло его в родные края. Увез он жену и двух сыновей в Белоруссию, осел в родном Бобруйске, на реке Березине.

Борис еще в детстве стал строить модели самолетов и на республиканских соревнованиях в Минске занял второе место. А призом победителям было катание на самолете. Правда, Борис уже тогда сказал, что «на самолете не катаются, а летают!»

С седьмого класса он начал учиться в Бобруйском аэроклубе, первый прыжок с парашютом совершил в свой день рождения, 7 апреля. Первый самостоятельный полет на самолете он стал праздновать как свой второй день рождения — день рождения летчика. Позже он скажет:

«Биография многих летчиков-фронтовиков начиналась с аэроклубов Осовиахима. А я и начал, и завершил свою летную жизнь в аэроклубе: после демобилизации был председателем Рязанского аэроклуба ДОСААФ. Отличная школа для пилотов! Закрывались они лишь на краткое время в 1941-м, потому что все инструкторы ушли на фронт. Нас там воспитывали не просто летчиками, но отчаянными и храбрыми бойцами. Мы росли, готовые к подвигу, храбрыми, со стальными нервами».

Весной в Бобруйский аэроклуб приехала комиссия из Одесского летного военного училища имени Героя Советского Союза Полины Осипенко.

Отец, Иван Григорьевич, простой почтовый работник, и мать, Матрена Ивановна, стали отговаривать сына:

— Трудно тебе будет, если в летчики пойдешь. Там сила нужна!

— Не сила, а смелость там нужна! — ответил.

Борис рос маленьким и щуплым и утешало его одно — Суворов тоже был невелик ростом, а стал великим полководцем!

Выбор профессии защитника Родины пришел сам собой, но…

— Знаете, молодой человек, — с сомнением сказал ему врач медицинской комиссии, — здоровье у вас отличное, а вот насчет веса… Даже для вашего роста не хватает тридцати килограммов!

Борис, чувствуя, что сейчас решается его судьба: быть или не быть ему военным летчиком, бодро выпалил:

— Обещаю подрасти и набрать нужный вес! Мне же только семнадцать.

Врач рассмеялся и поставил подпись. Но на мандатной комиссии решено было принять с условием: если плохо будет переносить перегрузки, отчислить.

До 22 июня 1941 года он успел подрасти разве что сантиметра на два, да самую малость раздался в плечах. Было ему девятнадцать, перегрузки в полете он переносил легко.

На второй день войны он не решился открыть огонь по фашистскому самолету, пронесшемуся перед самым носом его истребителя, потому что, как он объяснил командиру, «тот не начал первым».

«Уклонился от боя, — вот как определил его поступок командир. И проворчал: — Детский сад в полку развели».

После этого Борис поднялся в небо, полный решимости стать другим человеком. Он искал в небе врага, чтобы доказать товарищам, каким стойким и хладнокровным воином он может быть. Но патрульный полет над Гомелем уже подходил к концу, горючее на исходе, а фашистов не было.

Он повел свой И-15 бис на большой высоте, в облаках, к аэродрому. Точно рассчитав курс, вынырнул из облаков почти над аэродромом — и увидел врага. Перед глазами мелькнули жирные черные кресты «Хейнкеля-111». Борис тут же нажал на гашетки пулеметов и — закрыл глаза. Он проскочил уже далеко вперед, когда решился открыть их и оглянуться: вражеский самолет камнем падал к земле.

На аэродроме к нему первым подбежал друг Иван Сомов и восторженно крикнул:

— Ну и красиво ты его сбил, Борька! Главное, «бочку» делаешь и — стреляешь! Здорово!

«Какую «бочку»?» — хотел переспросить Борис, зная, что не собирался делать этой фигуры высшего пилотажа. Но быстрым шагом подходил командир полка Немцович и, улыбаясь, повторил слова Сомова:

— Как это ты умудрился и фигуру высшего пилотажа исполнять, и стрелять? Молодец!

«Я понял, как это произошло, — рассказывал впоследствии Борис Иванович, — но тогда сказать не решился: когда я от страха-то глаза зажмурил, самолет перевернулся, сделал «бочку», а я и не заметил! Вот какой я тогда «герой» был!»

Он смеялся над собой, девятнадцатилетним. Борис Иванович Ковзан, единственный в мире герой четырех победных таранов, признался: «Честно говоря, я всегда, когда принимал решение идти на таран, глаза зажмуривал. Тряхнет после удара — первая мысль: жив! Значит, воюем дальше».

…Вскоре после первого воздушного боя Бориса Ковзана вместе с закадычным другом, москвичом Николаем Поляковым, отправили в тыл: осваивать новые самолеты Як-1. Скорость у этого самолета была в два раза больше, чем у И-15 бис, обзор хороший, маневренность великолепная, словом, по всем летно-тактическим данным не уступал истребитель конструктора А. С. Яковлева лучшим истребителям врага — «мессершмиттам».

Месяц осваивал Ковзан новый самолет, изучал по описаниям вражеские — те, с которыми придется встретиться в небе. Me-110, например, в лоб не возьмешь: у него четыре пушки и два крупнокалиберных пулемета спереди. Значит, надо, умело маневрируя (а Як-1 это позволяет), зайти сбоку или в хвост. Ну, а в хвосте у него — стрелок со спаренным крупнокалиберным пулеметом. Значит, надо заставить его замолчать! Но вдруг кончится боезапас? Ковзан читал о таранах ленинградских летчиков Харитонова, Жукова, Здоровцева, первыми в боях Великой Отечественной войны удостоенных звания Героя Советского Союза, расспрашивал бывших халхингольцев о таране Скобарихина. Очень притягивал его этот сокрушительный удар — вращающимся винтом по хвосту машины врага или плоскостью по плоскости.

В октябре 1941 года Бориса Ковзана и Николая Полякова направили в 744-й истребительный авиаполк, которым командовал Герой Советского Союза Ф. И. Шинкаренко, а заместителем его был Г. В. Зимин, впоследствии маршал авиации. Полк стоял под Тулой, в деревне Волово…

29 октября 1941 года Ковзану предстоял вылет. Синоптики обнадежили: погода летная. Но… с утра моросил дождь, аэродром развезло. Борис и Николай сидели под чехлом самолета, ожидая команды на вылет и с тоской поглядывая в хмурое небо.

Только после обеда развиднелось, и сразу поступило задание: Ковзану, Полякову и Прокопенко вылететь в район Плавска на штурмовку войск врага.

Цель нашли как будто неказистую: конный обоз, тянущийся по грязной дороге на восток, к Москве. Но, полив его пулеметным огнем, заметили взрывы — значит, боеприпасы везли. Стреляли экономно: был приказ до самого приземления держать в запасе до пятидесяти процентов горючего и двадцать пять процентов боеприпасов: вдруг враг появится уже на подходе к аэродрому. Поляков с Прокопенко пошли на посадку, когда слева по курсу машины Ковзана показался Ме-110.

Долгожданная встреча! Он к ней готов! Борис резко бросает свою машину вниз, проскакивает под брюхом «мессера», чтоб избежать его шести стволов, и боевым разворотом, зайдя ему в хвост, стреляет из пулемета и пушки… Все! Фашистский стрелок молчит. Теперь еще очередь, и… Но и его оружие молчит! Вот он, тот случай, когда нет другого выхода: повернешь обратно — враг расстреляет вдогонку. Да никогда и не покинет поле боя Ковзан!

Значит, таран? А для этого что нужно? Уравнять скорость с «мессером», подняться над ним — и лучше всего винтом слева или справа, чтобы обломки вражеской машины не задели, ударить по хвосту… Но фашист, будто поняв замысел Бориса, переводит машину на левое крыло и начинает маневрировать: то отвернет, то наберет высоту, то скользнет вниз. Борис, как прилежный ученик, в точности повторяет эти маневры, стараясь, чтобы фашист посчитал, что потерял его. А минуты летят. Только бы хватило горючего! Под крылом уже Зарайск, далеко затащил его фашист и тащит дальше. Ага, перевел машину в горизонтальный полет, устал, видно, да и решил, что оторвался от преследования. Пора! Борис переводит самолет вправо от «мессера»… Сейчас бешено вращающийся винт врежется в хвостовое оперение врага…

«В этот миг кажется, будто кусок льда проглотил — холодеет внутри, — рассказывал Ковзан. — Это, конечно, тот самый страх, который свойствен всему живому. Но мы же люди, мы перебарываем его в себе! Мне пришлось пройти через этот «холодок» четырежды. Но что интересно: потом, на земле, я обычно мог вспомнить почти весь бой по порядку, словно разум фотографировал каждое мгновение».

…«Ястребок» после удара бросает в сторону, переворачивает вверх шасси (опять «бочка»), и Борис повисает на привязных ремнях головой вниз. На миг помутилось сознание, но он понимает: «Жив!» И машина летит! Она слушается пилота, делает «полубочку» и переходит в горизонтальный полет. Он убирает обороты двигателя, и тряска становится меньше. Правда, на исходе горючее, придется сесть. По карте определил местонахождение — деревня Титово. Сел на поле. К самолету бежали люди, впереди, конечно, мальчишки.

— Ох и здорово вы его, товарищ летчик! — крикнул первый. — А вы не ранены, дядя?

— Не ранен я, не ранен! — ответил Борис. — Только какой я вам дядя? Мне всего девятнадцать.

Тогда, после первого тарана, он сберег свой истребитель и после замены покореженного винта снова взмыл на нем в небо.

…На его счету было уже шесть сбитых самолетов врага, когда при посадке на зимний наст, где-то в Тамбовской области, его выбросило из машины, и в результате он попал в госпиталь в Елец. Там он впервые увидел девушку Надю — в белой накрахмаленной косынке, в белом халате. Она давала лекарства, делала уколы, но лучше всех лекарств лечила ее милая застенчивая улыбка. (Через год Надя станет его женой, а потом матерью двух его сыновей.) Надя и сказала ему о разгроме немцев под Москвой.

«Такая радость охватила, что все кричали «ура!» и целовали друг друга», — вспоминал Борис Иванович.

…21 февраля 1942 года в 15.00 он полетел на прикрытие шоссе Москва — Ленинград, на участке Валдай — Вышний Волочёк. И через несколько минут подошел к Валдаю: где-то там, внизу, из малого родничка берет начало великая русская река Волга. И сюда, до этого священного места, может дойти враг…

Он снова вышел к шоссе, где-то между Вышним Волочком и Торжком. Внизу двигалась колонна наших войск. Прямо перед собой, на высоте две тысячи метров, увидел трех «юнкерсов». Ринулся на них в атаку — напролом, в лоб, чтобы не успели сбросить бомбы, а вынуждены были отражать его атаку. Вот-вот советский «ястребок», ведя непрерывный огонь, врежется в немецкий клин, и — не выдерживают фашистские асы, отворачивают. Один — влево, другой — вправо. Борис решает атаковать ведущий «юнкере» сзади и снизу, но тот поспешно уходит к Торжку. Борис стреляет по хвосту, стрелок замолкает, но и у Ковзана молчат пулеметы и пушки. Зато хвостовое оперение вражеской машины — вот оно, перед ним! Знакомая ситуация! Удар винтом… «Ястребок» на мгновение замирает, воткнувшись в фюзеляж немецкого самолета, и…

«Мне показалось на миг, что это я сижу в фашистском «юнкерсе»: мурашки по спине от эдакого наваждения! — рассказывал Борис Иванович. — А на самом деле мой самолет врубился винтом в фюзеляж «юнкерса», и винт мой продолжает вращаться, круша машину врага. Тут дело в скорости: не рассчитал я малость, не уравнял, не до того было. Так бы, сцепившись, и летели до земли оба, если бы не удалось мне вырвать свой ястребок из смертельных объятий. Ну, потом мой в штопор свалился, но с этим проще, вывел в горизонтальный полет. А куда садиться? Внизу — Торжок, люди на улицах, ребятишки. Я тяну, чтоб за город перевалить. Удалось, сел на огороде. А в полутора километрах от меня — подбитый «юнкере». Рядом дивизия прославленного Байдукова стояла. Явился туда, доложил, мне машину подремонтировали — и после второго тарана я ее сохранил! И отправился я на новый аэродром — в Крестцы; наш полк перевели на Северо-Западный фронт».

За второй таран младший лейтенант Ковзан был награжден орденом Ленина.

О сражениях в Заполярье в воспоминаниях как советских, так и германских военачальников упоминается мало. Это понятно — здесь не было крупномасштабных сухопутных сражений, подобных Сталинградской битве. Но здесь и не прорвались немецко-фашистские и финские войска к обозначенной в плане «Барбаросса» линии Архангельск — Астрахань! Мощное наступление армии противника «Норвегия», начатое 29 июня 1941 года по всем направлениям — мурманскому, Кандалакшскому, ухтинскому, кестеньгскому и редольскому, захлебнулось, благодаря стойкому сопротивлению советских войск, как и наступление финской армии 10 июля на петрозаводском и олонецком направлениях. На поддержку боевых действий сухопутных войск были брошены все скромные силы советской авиации, которая испытывала острую нехватку бомбардировщиков и штурмовиков, — их заменили истребители. С разведки они переключались на штурмовые удары, со штурмовки — на отражение налета фашистских бомбардировщиков, сопровождаемых истребителями. Пресечено было и наступление финских войск в сентябре — октябре 1941 года на мурманском и Кандалакшском направлениях. С той поры противник на самом северном участке фронта вынужден был перейти к стратегической обороне, которая продолжалась до сентября 1944 года, когда Финляндия запросила мира и заявила о разрыве отношений с фашистской Германией, а советские войска тем временем освобождали Прибалтику, не зная, что спустя десятилетия, не фашистов, уничтоживших здесь десятки тысяч людей, а их, освободителей, новая власть назовет оккупантами…

Все четыре года Великой Отечественной ни на день не прекращалась в Заполярье упорная борьба в воздухе, сотни самолетов противника поднимались в небо даже в долгую темную полярную ночь, при жгучем морозе и яростных ветрах.

Гитлеровцы перевозили морским путем вдоль побережья Норвегии железную руду, никель, лес и другое сырье из захваченных Швеции и Норвегии, из союзной им Финляндии — для производства своей боевой техники и для военного строительства. Перед нашими моряками и летчиками стояла боевая задача — топить эти грузовые суда.

Но этим же морским путем, но в обратном направлении, уже с 1941 года потянулись в СССР морские конвои из Англии с грузами для наших войск: порохом, бензином, автотранспортом, танками, самолетами, продовольствием — к незамерзающему порту Мурманск. Их стремились разбомбить фашистские люфтваффе. Но их же спасали от бомбежек и штурмовок врага советские ВВС. В ожесточенных воздушных боях, бывало, участвовало до сотни самолетов с той и другой стороны.

Не будет преувеличением сказать, что этот самый северный «тихий» участок огромной линии фронта влиял на весь ход великой войны.

Защищая бесценные грузы, летчики Заполярья нередко вынуждены были сбивать бомбардировщики и истребители сопровождения таранами, причем на самолетах союзников, о чем в советской военной и послевоенной печати умалчивалось. Причину недомолвок называет и объясняет ее некоторую обоснованность английский историк авиации Роберт Джексон в книге «Красные соколы»:

«В многочисленных статьях и книгах, вышедших после войны на Западе, утверждается, что эти союзнические поставки самолетов помогли русским в 1942 году переломить ход войны в воздухе. Но эти утверждения абсолютно лживы! Многие из самолетов, поставлявшихся Советскому Союзу, значительно уступали военной авиационной технике, которая стала выпускаться в массовом количестве советскими авиазаводами. Это относится, безусловно, к таким самолетам, как «харрикейн» и «томагавк».

Истребители Белл Р-39 «эркобра» и Р-63 «кингкобра» появлялись главным образом потому, что не отвечали оперативным требованиям американских ВВС, хотя русские летчики отзывались об этих самолетах с похвалой».

На «аэрокобре», как у нас называли Р-39, летали одно время прославленные полки Покрышкина и Лавриненко-ва на юго-западных участках фронта и полки Северного и Карельского фронтов.

«Таран был не жестом отчаяния, а хладнокровно продуманным приемом боя, требовавшим высочайшего мастерства и стальных нервов», — это свое утверждение английский историк Р. Джексон иллюстрирует подвигом «лейтенанта Хлобыстова, который в одном вылете успешно таранил два самолета противника»…

Но на каком типе самолета таранил врага герой, долго умалчивалось.

А вот как относились к русскому тарану летчики противной стороны, иллюстрирует письмо финского летчика сыну-призывнику, попавшее в руки наших бойцов в почте сбитого самолета связи.

Финский летчик с истребителя «брустер» описывает сыну бой, в котором советский летчик (как выяснилось — Николай Репнин) лобовым тараном сбил ведущего группы бомбардировщиков, сорвав бомбовый удар по нашим войскам:

«Бой шел между несчастным (!) немецким летчиком и кровожадным (!) большевистским пилотом-фанатиком, добровольно обрекшим себя на смерть. Я вспомнил этот потрясающий, но ненужный героизм русского фанатика потому, что сейчас наши летчики, поступая благоразумно, уклоняются от лобовых атак коммунистов.

Обо мне, мой сын, не беспокойся! Удар в лоб, таран, самопожертвование — такая форма боя неприемлема для нас».

Алексей Хлобыстов с детства знал о бойцовском смысле своей фамилии. Про его прадеда, известного кулачного бойца, в селе Захаровка (Елино) на Рязанщине так и говаривали: «А Хлобыстов — хлобысть ему в лоб!»

Правда, на деда-богатыря Алексей был мало похож, в материнскую породу пошел — тонкая ладная фигура, прямой нос, копна каштановых кудрей, голубые глаза. Они со старшей сестрой рано остались сиротами, Алеше тогда едва минуло два года, и оба жили на попечении всего «мира» — сельчан, пока не вернулся с фронтов Гражданской войны израненный отец.

Сиротское полуголодное детство сказалось на его здоровье. В недавно найденной в архиве Минобороны характеристике на летчика Хлобыстова, выпускника Липецких курсов командного состава 1942 года, после слов признания его высокого мастерства: «Летает уверенно, имеет богатый боевой опыт, мастер таранного удара, осмотрителен, ориентируется отлично», видимо по настоянию медиков, добавлено: «При длительных полетах устает»…

Но верно говорят: дух сильнее плоти! И это подтверждал Алексей Хлобыстов каждым вылетом на боевое задание.

Кстати, в этой характеристике зачеркнуты слова «мастер таранного удара», ведь не входил этот рискованный прием «русских фанатиков» в устав советских ВВС. Решение идти на таран принимал сам пилот, это был его выбор: или выйти из боя, если бортовое оружие замолкло, или превратить в оружие свой самолет.

Осенью 1942 года Хлобыстов на истребителе И-153 в небе Ленинграда встретился с вражеским бомбардировщиком «Юнкерс-87». Экипаж бомбардировщика повернул восвояси. Но Алексей, искусно маневрируя и ведя прицельный огонь, повел его к своему аэродрому, принуждая к посадке. И экипаж фашистского бомбовоза предпочел «гибели, но со славой» русский плен.

Командир полка майор Павел Шевелев поздравил тогда лейтенанта Хлобыстова с первой наградой — орденом Красного Знамени.

А вскоре Хлобыстов был награжден вторым орденом Красного Знамени за двадцать успешных штурмовок.

Алексей Хлобыстов гордился тем, что родился 23 февраля 1918 года — в день, вошедший в историю как день рождения Красной Армии.

…23 февраля 1942 года, еще до прославивших его таранов, он отмечал свой 24-й год жизни.

Со смехом рассказывал, как его группа только что отогнала «юнкерсов» и сопровождавших их истребителей, летевших бомбить недавно пришедший в Мурманск морской конвой. Двух стервецов сбили, двух пуганули угрозой лобовых атак. В результате вся шайка-лейка развернулась, сбросила бомбы в море и улепетнула на запад.

Именинник ждал похвалы комэска, а тот, посуровев лицом, отчитал вдруг своего заместителя и друга: «Хлобыстов стал держать себя самоуверенно. Налицо все признаки известной болезни — головокружения от успехов. А смелость должна быть не безрассудной, а расчетливой, грамотной, хладнокровной».

— Любишь ты поучать, командир, — примирительно укорил Хлобыстов.

— Так из меня, может, и неплохой учитель получился бы, если б не война проклятая, — вздохнув и успокоившись, ответил Поздняков. — Но выводы, Алеша, все же сделай.

С 7 марта 1942 года полк был переименован в 20-й гвардейский, отметили это событие бурно и весело, за общим столом, под бодрые тосты. По молодости лет гвардейцы после первых побед начинали верить в свою неуязвимость. Это — опасный синдром на войне, когда каждый миг ее может стать последним. Об этом и напомнил суровый комэска. Тем более что летали они в условиях полярной ночи, над тундрой, продуваемой свирепыми ветрами с Баренцева моря.

Но к середине апреля полярная ночь пошла на убыль. В Мурманском порту ждали подхода большого конвоя из Англии с грузом по ленд-лизу. Не только с боевой техникой, но и с необходимыми фронту и тылу продуктами — тушенкой, сгущенкой, шоколадом, галетами…

Ждали конвой и враги. Они уже оставили практику летать на бомбежки порта и подходов к нему малыми группами, как делали это над молниеносно побежденной Европой. Шли армадами в десятки самолетов.

8 апреля 1942 года группа Алексея Позднякова из шести истребителей, четыре из которых вели новички Фадеев, Семенов, Юшин, Бычков, встретила пятнадцать бомбардировщиков «Юнкерс-87» под прикрытием пяти «Мессершмиттов-109», идущих курсом на Мурманск.

Удача наших истребителей, что шли они со стороны солнца, которое слепило глаза фашистам.

Поздняков решил использовать фактор внезапности: атаковать бомбардировщики с их смертоносным грузом на встречном курсе, в лоб, пока не подошли «мессеры».

В первой же стремительной атаке один «юнкере» задымил и кувыркнулся вниз. Но четырнадцать бомбардировщиков, огрызаясь огнем, продолжали держать курс к порту, а догнавшие их «мессеры» завертели вокруг них виражи. И вдруг из серой мглы облаков вышли еще восемь «мессеров»! Атаки наших истребителей следовали одна за другой.

В круговерти боя Хлобыстов хладнокровно выбрал цель — тяжелый двухмоторный Me-110. Впереди — сопка, уйдя за которую, враг может спрятаться от огня Алексея. Очередь, еще очередь — необходимо сбить врага до подхода к сопке. Но замолкают пулеметы, почему — разбираться некогда, успех поединка решают мгновения.

Хлобыстов, как он потом рассказывал друзьям, рассчитал расстояние до «сантиметра» и рубанул по хвосту врага правым крылом «томагавка». Тряхнуло так, что на миг отключилось сознание, поплыли перед глазами радужные круги, но он — жив! И тянет, хоть и кряхтит, мотор «томагавка». Молодец, американец, выдержал русский таран! Значит, продолжим бой. Где молодняк? Ага, вокруг них кружат «мессеры», надо поспешить на выручку. Но опасность, грозящую его молодым летчикам, понял и комэска. Он разворачивается, идет в лоб на головной истребитель врага. Тот пытается увернуться, но Поздняков меняет угол атаки и снова идет в лоб.

От ужаса за командира Хлобыстов непроизвольно зажмурил глаза, а когда открыл их — видит, как, врезавшись друг в друга, машины несутся к земле… Он еще миг смотрит, не выбросится ли комэска с парашютом. Нет… При лобовом таране остаться в живых — чудо…

Но два отчаянных таранных удара за несколько минут боя привели фашистов в замешательство. Они перестали стрелять, видимо вели радиопереговоры друг с другом.

Надо воспользоваться психологическим шоком противника. Хлобыстов кричит в микрофон: «Принимаю команду на себя! Иду в атаку! Прикройте!» И ведет свой «томагавк» с поврежденным крылом и замолкшим бортовым оружием навстречу паре «мессеров», угрожая, по примеру комэска, лобовой атакой, в жуткой реальности которой только что убедились враги.

Первым не выдержал «мессер» слева, отвернул. Второй продолжил полет навстречу Хлобыстову, но, видно, не захотел погибать и свернул перед самым бешено крутящимся винтом самолета Хлобыстова, всего на миг повернувшись боком. И в этот миг Алексей со всей силой ненависти за погибшего друга «хлобыстнул» по проносящемуся хвосту со свастикой опять правым, уже поврежденным, крылом.

За несколько минут боя три тарана увидели враги. Что еще ждать от этих «фанатиков» в следующие секунды боя? Психологический фактор сработал на все сто: армада из оставшихся четырнадцати бомбардировщиков со смертоносным грузом и десяти истребителей сопровождения повернула вспять, сыпя бомбы на безмолвную пустынную тундру…

Алексей летел на своей поврежденной машине следом за четверкой молодняка, ясно осознав, что бессмертие судьба не гарантирует даже героям…

На земле он впервые не попал в объятия боевых друзей: все уже знали о гибели Алексея Позднякова.

Отказавшись от обеда, Хлобыстов спешно пересел в исправную машину и понесся на поиски упавшего самолета друга, пока еще светило солнце.

…О результатах неравного боя 8 апреля 1942 года, о трех таранах в одном бою, о сорванной бомбежке подходившего к Мурманску каравана судов союзников командование полка доложило по инстанциям и подготовило представление на присвоение звания Героя Советского Союза Алексею Степановичу Хлобыстову и Алексею Петровичу Позднякову (посмертно). Скупы строчки его биографии: родился в 1916 году в селе Тулыновка Тамбовской области. В Красной Армии с 1935 года. Участвовал в боях с белофиннами.

Новым командиром эскадрильи назначался капитан Алексей Степанович Хлобыстов.

…Уставший от долгого и опасного похода морской караван союзников входил в бухту. Наблюдавшие неравный бой в бинокли английские моряки просили познакомить их с героями-летчиками. Но Хлобыстову в те дни было не до встреч — принимал командование эскадрильей, учил молодых летчиков драться смело, расчетливо и хладнокровно, как завещал Алексей Поздняков. Только, проведя инструктаж и учебно-тренировочные полеты, стал добавлять вдруг: «Помните, вы должны довоевать до победы!»

14 мая 1942 года их снова ждал неравный бой. Хлобыстов сверху врезался в строй противника, расколол его, отвлек внимание от своего молодняка, вызвав огонь на себя.

Он почувствовал, как ожгло руку, ногу, как запахло гарью в кабине. Все мысли Алексея были — сбить пламя с машины резкими маневрами. Но тщетно, чад заполнял кабину. «Умирать — так с музыкой!» Но почему — умирать? Расстрелявший его «мессер», потеряв интерес к подбитому «ястребку», после разворота беспечно несется на близком расстоянии, уже записав очередную победу на свой личный счет, и ждет, когда советский летчик выбросится с парашютом, чтобы расстрелять его.

Алексей уже открыл фонарь кабины для прыжка, но, поняв, что в воздухе его ждет смертельная опасность, молниеносно переменил решение: направил свой горящий самолет на врага: пусть закроется его личный счет!

Удар всем фюзеляжем — пострашнее удара крылом. Голова ударяется о прицел, на миг отключается сознание. Но неистовый порыв северного ветра выбрасывает его из кабины. Сознание возвращается, когда он камнем летит к земле. Рука автоматически дергает кольцо, и снова — беспамятство.

Его вскоре нашли в тундре морские пехотинцы — замерзшего, в летном обмундировании, залитом кровью.

Из медсанбата его уже отправили в госпиталь, когда в полк, прославленный теперь уже четырьмя таранами, прибыл военный корреспондент «Красной звезды» поэт Константин Симонов. Не застав летчика, он описал в очерке свою давнюю встречу с Хлобыстовым в первый год войны и передал разговор с комиссаром полка, поведавшим ему о третьем таране.

— А разве Хлобыстов не мог просто выйти из боя? — спросил Симонов комиссара. — Ведь горел!

— Не знаю, — ответил тот. — Сам он, наверное, скажет, что не мог. У него такой характер: вообще не может видеть, когда от него уходит враг.

«Я вспомнил лицо Хлобыстова в кабине самолета, — заканчивает очерк Симонов. — Непокорную копну волос без шлема. Дерзкие светлые мальчишеские глаза. И я понял, что это один из тех людей, которые иногда ошибаются, иногда без нужды рискуют, но у которых есть такое сердце, какого не найдешь нигде, кроме России, — веселое и неукротимое русское сердце». Он так и назвал свой очерк: «Русское сердце».

Алексей прочел его с большим опозданием. Медсестра положила газету на тумбочку у его постели, в ожидании, пока он проснется. А спал он после своего третьего тарана и большой потери крови суток двое.

Морской летчик Сергей Курзенков, Герой Советского Союза (12 побед), после войны — военный писатель, в книге «Под нами земля и море» так описывает свое пребывание в госпитале ВМФ вместе с Алексеем Хлобыстовым:

«Санитары внесли в палату тяжелораненого… Обескровленное лицо его тонкими чертами походило на девичье. Резко выделялся заострившийся нос. Впадинами темнели закрытые глаза, а на лбу поверх бинта торчали спутанные светлые волосы. Лицо раненого показалось мне знакомым…

На помощь пришел хирург госпиталя Сергей Иванович Дерналов.

— Кто это? — тихо спросил я его.

— Летчик, — так же тихо промолвил он и добавил: — Армеец. Хлобыстов Алексей — знаешь такого?

— Капитан Хлобыстов? Да кто ж его не знает? А что с ним случилось? Сбили?

— Таких не сбивают! — многозначительно произнес хирург. — Два тарана сделал.

(Тут — неточность. Хлобыстов попал в морской госпиталь после третьего тарана. — Л. Ж.)

…Наше знакомство с Алексеем произошло не на земле, а высоко в небе, близ Мурманска, 15 апреля 1942 года.

Под вечер, когда солнце опускалось к западу, маскируясь в его лучах, на больших высотах летело несколько групп вражеских «юнкерсов» и «мессершмиттов». Они хотели нанести по Мурманску мощный бомбовый удар. Посты наблюдения своевременно обнаружили фашистов. Морские истребители двумя полками и армейцы — одним взлетели по тревоге со своих аэродромов.

Первый эшелон вражеских самолетов на дальних подступах к Мурманску встретил полк армейцев, одной эскадрильей командовал капитан Алексей Хлобыстов. Западнее Мурманска, начиная с высоты шесть тысяч метров и до вершин сопок, завертелась сумасшедшая воздушная карусель. Дрались более ста самолетов!

Ревя моторами, распуская за хвостами смрадные дымы, самолеты виражировали, кувыркались, падали в отвесное пике, часто уходили ввысь, мелькали черными крестами, красными звездами, исхлестывая гудящий воздух разноцветными дымящимися трассами.

На сопках горело много черных костров, а с неба большими ослепительно-белыми зонтами медленно опускались сбитые летчики.

В том бою мы уничтожили более двадцати вражеских самолетов, а остальных долго гнали на запад».

В том бою заочно и познакомился Курзенков с Хлобыстовым, узнав после боя, кто возглавлял эскадрилью храбрых армейцев, а через несколько дней в офицерском клубе они скрепили свое знакомство пожатием рук.

И вот — новая встреча в госпитальной палате, пропахшей йодом, хлоркой-карболкой, кровью…

«Отоспавшись за две госпитальные недели, я не сомкнул глаз, дожидаясь, когда проснется мой товарищ, — вспоминает Курзенков. — А проснулся он лишь на рассвете следующего дня и спросил:

— А ты как попал к нам?

— Да не я к вам, а ты — к нам, в военно-морской госпиталь.

— Как же меня угораздило к вам попасть?

— Тебе в этом помогла морская пехота.

— Ну, коль моряки помогли — я молчу. А что с тобой?

— Тоже с «мессерами» не поладил. А ты, я слышал, опять не по правилам дрался вчера — фашисты жалуются.

— Что, телеграмму прислали? Да ну их! Что мы об этих гадах перед завтраком вспоминать будем?

Общепринятое мнение, что таран вызывают две сугубо технические причины — отказ бортового оружия и иссякший боезапас, абсолютно неверно. Вспомним, как Алексей Севастьянов и другие летчики, ведущие бой в темном небе в лучах прожекторов, готовили себя к тарану на случай, если бомбардировщик с загрузкой будет ускользать из поля видимости.

Множесто таранов совершалось с неизрасходованным боекомплектом, чтобы не дать бомбардировщику сбросить смерть на транспорт с эвакуированными или войсками, чтобы остановить фашистский истребитель, идущий в атаку на боевого друга или новичка, «за други своя»… Так говорили в старину, когда в битве бросались на врага, занесшего меч над соратником.

Священный список этот велик. Помянем из него хотя бы некоторых героев, совершивших подвиг жертвенности ради других, от Баренцева моря до Черного, с 1941 до победного 1945 года.

Борис Черевко. 10 августа 1941 года в районе города Очакова в бою с тремя бомбардировщиками таранил один из них при попытке сбросить бомбы на крейсер с эвакуированными из города Николаева. Приземлился на парашюте.

Иван Одинцов. 3 июля 1941 года на Ленинградском фронте тараном сбил самолет врага, атаковавший его ведомого. Приземлился на парашюте.

Михаил Жуков. 12 июля 1941 года в районе Заболотья тараном сбил истребитель, заходивший в хвост самолета товарища. Приземлился на самолете.

Николай Дудин. 28 июля 1941 года на Западном фронте в районе Севастьянове в лобовой атаке тараном сбил «мессер», спасая командира эскадрильи. Приземлился на парашюте.

Владимир Грек. В августе 1941 года, прикрывая транспорт с эвакуированными из города Николаева женщинами и детьми, лобовым тараном сбил пикирующий бомбардировщик. Погиб.

Афанасий Охват. 6 сентября 1941 года в районе станции Мга, сам раненный, атакованный двумя «мессерами», спасая товарища, пошел на таран. Погиб.

Иван Беришвили. 15 сентября 1941 года погиб в таранной атаке под Одессой, спасая жизнь комадира эскадрильи.

Ефим Кривошеев. 9 сентября 1942 года на подступах к Мурманску таранил самолет врага, выручая товарища. Погиб.

Василий Книжник. 24 февраля 1942 года на Карельском фронте на встречном курсе тараном сбил истребитель, атаковавший ведомого. Приземлился на самолете.

Михаил Кубышкин. 10 марта 1943 года на курско-белгородском направлении на встречном курсе тараном сбил самолет врага, спасая жизнь командира. Погиб.

Василий Чернопащенко. 2 апреля 1942 года над Черным морем таранным ударом сбил торпедоносец врага, вышедший на боевой курс для атаки нашего морского транспорта. Погиб.

Андрей Голюк. 27 апреля 1943 года пошел на таран, спасая товарища. В бессознательном состоянии попал в плен. Освобожден нашими войсками в конце войны.

Анатолий Добродецкий. В июле 1943 года на Курской дуге тараном сбил вражеский истребитель, спасая своего ведущего. Сел на самолете.

Владимир Гусев. 7 марта 1944 года в районе Тарту тараном сбил «фокке-вульф», атаковавший командира. Погиб.

Петр Иванников (командир Ил-2), Анатолий Сорокале-тов (стрелок). 20 января 1945 года в Польше над станцией Вассовка таранным ударом сбили ведущий бомбардировщик противника, что заставило остальных в панике сбросить бомбы на свои войска. Погибли. 

Александр Филиппов. 20 января 1945 года в воздушном бою над Варшавой, спасая своего ведущего, Героя Советского Союза подполковника Василия Панфилова, крылом своего самолета срезал кабину вражеского истребителя ФВ-190. Приземлился на парашюте.

Совсем короткая запись осталась в истории авиации о подвиге Захарова Василия Н. (даже отчество его долгое время не было известно): «Сержант, пилот 4-го авиаполка ВВС Краснознаменного Балтийского флота, комсомолец, 28 мая 1942 года в воздушном бою над Ладожским озером таранил истребитель противника, атаковавший ведущего. Погиб…»

Полковник запаса, заслуженный летчик СССР А. Пятков решил разыскать материалы о Василии Захарове. В результате поисков была восстановлена до боли короткая биография двадцатилетнего паренька из Архангельской области.

…В первые годы войны, когда летчиков не хватало, учить летному мастерству приходилось наскоро. Василий Захаров, курсант Ейского военно-морского авиаучилища, прошел такой ускоренный курс, чему был безмерно рад — скоро наконец на фронт! Не печалило его и невысокое звание «сержант», с которым выпускались ускоренники.

Весной 1942 года он прибыл в 4-й гвардейский истребительный авиаполк, которым командовал капитан Голубев, и доложил:

— Сержант Захаров прибыл для прохождения службы…

— Откуда вы? — поинтересовался комполка, удивившись певучей речи новичка.

— Из Архангельской области, — окая и по-прежнему растягивая слова, ответил сержант.

— Ну, после войны побывать надо у вас, певучих таких! — улыбнулся командир.

Улыбнулся он еще и потому, что заметил, как старательно вытягивается перед ним паренек, чуть на цыпочки не привстает. Ростом маловат!

Когда кто-то из летчиков назвал Василия «малышом», он не обиделся, а, словно песню напевая, ответил:

— Так я еще подрасту. У меня пять лет в запасе — до двадцати пяти растут-то! А у меня и сеструхи, и братаны рослые.

— А сколько их у тебя?

— Со мной восемь будет, — отвечал Василий. — Эскадрилья!

Вскоре он обратился к командиру с просьбой взять его к себе ведомым. Знал Василий, что для ведомого непреложен закон: при любых обстоятельствах не отрываться от ведущего, повторять все его маневры и защищать хвост его машины от атак вражеских самолетов.

Синие глаза сержанта смотрели так преданно и умоляюще и так пришелся по душе Голубеву этот славный паренек, что отказать он не смог…

В апреле — мае 1942 года Дорога жизни, проложенная по льду Ладожского озера, прекратила действовать. Связь с блокированным Ленинградом стала держать Ладожская военная флотилия.

В ночь на 30 мая 1942 года намечался первый большой конвой для перехода на западный берег Ладоги. Погрузка на суда уже шла в Кобонокореджском порту. Командование советских ВВС ждало налета на Кобону фашистских бомбардировщиков: рано утром локаторы обнаружили двух немецких воздушных разведчиков, пролетевших над Кобоной. В 9.40 локаторы засекли несколько групп самолетов врага, идущих на Кобону. Наземные службы оповещения насчитали около 80 бомбардировщиков с истребителями сопровождения.

Казалось, в русском небе нет просвета от множества чужих крестатых машин, меж которыми сновали юркие маневренные «ишачки», явно уступающие в скорости фашистским истребителям сопровождения.

40 минут длился этот неравный бой, почти 20 фашистских самолетов нашли за эти минуты смерть в нашем небе. Двух «хейнкелей» прошил смертельными очередями капитан Голубев под охраной ведомого Захарова.

После первого крупного поражения фашистских войск под Москвой в декабре 1941 года советские войска пытались развить успех в наступательных операциях — Ржевско-Вяземской, Торопецко-Холмской, Барвенково-Лозовской, Демянской, Харьковской… В сводках Информбюро все реже слышалось слово «оставили», все чаще — «освободили».

С зимы 1942 года обнадеживающее «освободили» звучит все чаще. Освобождены вся Московская и Тульская области, города Малоярославец, Медынь, Дорогобуж, Лозовая, Сухиничи, Юхнов…

20 мая 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР введено высокое звание «гвардейские» для особо отличившихся военных частей и соединений.

В Белоруссии, в Орловской, Брянской областях партизаны выбили оккупантов из целых районов, и потому 30 мая 1942 года для координации действий народных мстителей создается Центральный штаб партизанского движения под командованием П. К. Пономаренко, а партизанская война в тылу врага стала тем самым «вторым фронтом», открытия которого от союзников США и Англии пришлось ждать до весны 1944 года…

Оборонные заводы и предприятия наращивают производство боевой техники. И потому к городам, где расположены эти предприятия, идут и идут со смертоносным грузом фашистские бомбардировщики, идут к Ярославлю, Рыбинску, Куйбышеву, Горькому, Астрахани, Саратову…

Для пресечения их полетов в авиацию ПВО этих городов направляют обычно пилотов, прошедших боевое крещение в первые месяцы вторжения, часто — из сильно поредевших или вовсе потерявших всю матчасть и потому расформированных полков.

Но противник отмечает большие изменения в советской авиации.

«Русские истребители заметно прибавили в борьбе за превосходство в воздухе, — замечает о воздушных боях зимы и весны 1942 года полковник люфтваффе фон Бойст. — Медленное, но непрерывное снижение боевого уровня немецкой авиации необходимо отнести к постепенному усилению русской истребительной авиации… Следствием этого стали вынужденные меры: для эскорта бомбардировщиков, вылетавших на задание, нам приходилось отвлекать для их сопровождения большие силы немецких истребителей».

«Некоторые офицеры люфтваффе дают различные оценки индивидуальным действиям истребителей в период 1942–1943 годов, — итожит фронтовые донесения немецких летчиков упоминаемый уже генерал Швабедиссен в книге «Сталинские соколы…». — Некоторые говорят о низком уровне моральной и боевой подготовки, недооценке противника, невысокой храбрости, откровенной трусости и отсутствии инициативы и агрессивности. Другие, наоборот, отмечают агрессивность, уверенность, упорство в проведении воздушного боя, частое самопожертвование и игнорирование опасности».

Более трети общего числа сбитых за войну фашистских самолетов нашими ВВС — а это свыше 44 тысяч! — уничтожено летчиками-асами, каждый из которых сбил по 16 и более самолетов врага. Только 26 асов, дважды Героев Советского Союза, имели в общей сложности 1051 победу.

Один из таких результативных советских асов — прославленный дважды Герой Советского Союза Амет-Хан Султан: 30 личных побед и 19 — в группе, летчик 4-го, затем 9-го гвардейского авиаполков, которыми командовали незаурядные асы, Герои Советского Союза Анатолий Морозов и Лев Шестаков, оба — в 1941 году двадцатипятилетние — погибли в 1944 году.

Леденящее дыхание смерти, пережитое Амет-Ханом в мгновения, когда он отталкивал руками крыло «юнкерса», закупорившее его кабину, другого, слабодушного, могло навсегда отучить рисковать. В Амет-Хане, напротив, оно породило хладнокровное, расчетливое бесстрашие, которое жило в нем до последнего удара его смелого сердца.

…Жители поволжской деревни Дымокурцы поначалу приняли спустившего с неба смуглого черноглазого Амет-Хана за чужака и наставили вилы…

Пришлось летчику, отвернув борт кожаного реглана, показать орден Красной Звезды, чтобы развеять последние сомнения.

Подбежавшие сельские мальчишки доложили, что «фриц упал во-он там, а крыло от него — вот здесь, близко».

Он осмотрел эту совсем нестрашную теперь плоскость с черным крестом — «крышку несостоявшегося гроба», как потом острили его друзья, — и отчетливо понял свою ошибку: если бы таранил сверху, как делают другие, то, глядишь, приземлился бы на своем самолете. Значит, на будущее вывод таков: только хладнокровный расчет каждого своего маневра в бою.

Через полчаса он сидел за уставленным деревенскими яствами столом: квашеная капуста, грибы, соленые огурцы, чугунок дымящейся картошки и даже запыленная бутыль. («Для праздника Победы припас, — объяснил старик хозяин. — Да тут такой случай! Для милого дружка — и сережку из ушка!»)

В избу набилось много народу, старики расспрашивали, уважительно поглядывая на орден Красной Звезды, «как оно там, в небе», бабы, увидев его забинтованную голову (разбил при таранном ударе о приборную доску), сокрушались и жалостливо охали.

Затем Амет-Хана уложили на широченную кровать с пуховиком, и все село затихло, оберегая сон защитника.

Амет-Хан по матери был крымским татарином, а по отцу — лакец, горец из Дагестана. Его детство прошло в солнечном Крыму, в Алупке, зеленые улочки которой сбегают к морю. И хотя в его имени есть и «хан» и «султан», был Амет обыкновенным босоногим мальчишкой, дочерна загорелым на южном солнце и очень бедовым.

Предки Амет-Хана были воины, храбрые джигиты, а Амет выбрал другую долю — летать.

Окончив семилетку в Симферополе, потом школу фабрично-заводского обучения, пришел в аэроклуб — учиться летать. В 1939 году по рекомендации Симферопольского железнодорожного депо, где работал слесарем, поступил в прославленную Качинскую школу летчиков.

23 июня 1942 года Совинформбюро опубликовало итоги первого года Отечественной войны, еще не названной Великой.

Но в этот военно-политический отчет еще не успели войти два важнейших события, оказавших влияние на дальнейший ход войны.

24 июня 1942 года на Волховском фронте была окружена 2-я ударная армия. 12 июля ее командующий генерал-лейтенант А. А. Власов сдался в плен. Но его армия продолжала сражаться: шесть тысяч храбрецов погибли, восемь тысяч пропали без вести, шестнадцать тысяч с боями вышли из окружения.

Не успел войти в опубликованные материалы и другой факт, умноживший потери советских войск: правительство Великобритании сообщило о своем решении не открывать второй фронт в Европе в 1942 году. А сенатор американского конгресса Гарри Трумэн, будущий президент США, цинично заявил: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, то нам следует помогать Германии, и таким образом пусть они убивают как можно больше».

Красная Армия, понесшая огромные потери, должна была рассчитывать только на свои силы…

Враг развернул свои войска сразу в двух направлениях — на Сталинград, к достижению вожделенной линии Архангельск — Астрахань, и на Северный Кавказ, чтобы завладеть нефтью Грозного, Майкопа и Баку.

В июле срочно возводятся оборонительные рубежи на подступах к Сталинграду и по Главному Кавказскому хребту. Но путь к Кавказу лежал через Кубань и Ростов-на-Дону.

3 июля 1942 года советские войска после 250-дневной обороны оставили Севастополь. Но фашистам пришлось на выжженной земле его окраин искать места для могил почти 300 тысяч своих солдат.

Уже в июле 1942 года фашистские бомбардировщики в сопровождении истребителей, базирующихся теперь на аэродромах Крыма, стали совершать массированные налеты на Кубань и Ростов-на-Дону.

Им противостояли «русские истребительные части, которые были весьма неоднородны по своей боевой выучке, — пишет Швабедиссен. — Имелись летчики, особенно в морских истребительных авиабригадах и в частях ПВО, которые не уступали пилотам люфтваффе в агрессивности, храбрости и упорстве… Наметились признаки того, что русские летчики, благодаря растущему численному превосходству и совершенству техники, постепенно становились самоувереннее… и к концу 1943 года русскую истребительную авиацию уже нельзя было недооценивать».

14 июля 1942 года, отражая массированный налет фашистской авиации на Ростов-на-Дону, столь высоко ценимые противником «агрессивность, храбрость и упорство» продемонстрировали летчики 182-го истребительного полка ПВО.

Петр Агеев родился в селе Трусилово Челябинской (ныне Курганской) области. Его отец погиб на фронте в Первую мировую войну. Отчим Ефим Суворов, механик, построивший не одну мельницу в Сибири и на Урале, не делал разницы между своими тремя детьми и Петей. Но все же Петр, получая паспорт, отказался взять звучную фамилию отчима — хранил память об отце.

Жили они тогда в городе Прокопьевске Кемеровской области. Петр с друзьями запускал воздушных змеев и модели самолетов и уже тогда мечтал стать летчиком. Вскоре его отчим погиб при аварии на мельнице. Петр на похоронах утешал плачущих сестер: «Теперь я вам буду за отца, выращу».

Чтобы содержать семью, Петр пошел работать на шахту.

По воскресеньям, отмыв угольную пыль, спешил в аэроклуб — учиться летать и прыгать с парашютом.

На призыв «Комсомолец — на самолет!» откликнулся первым на шахте, выдержал огромный конкурс — 27 человек на место — в Балашовскую авиашколу летчиков и авиатехников гражданского воздушного флота. Закончил ее в 1934 году и был оставлен в авиашколе педагогом-инструктором.

В наградном листе на звание Героя Советского Союза, составленном 8 января 1943 года на старшего лейтенанта Агеева Петра Григорьевича, в графе «Краткое изложение личного боевого подвига или заслуг» командующий истребительной авиацией ПВО территории страны генерал-майор авиации Осипенко написал: «Старший лейтенант Агеев за время участия в Отечественной войне произвел 160 самолето-вылетов на самолетах: ЛаГГ-3, Як-1 и Як-7, провел 20 воздушных боев, лично сбил 6 самолетов противника, проявив при этом исключительное летное мастерство, героизм и безграничную любовь к Родине.

14 июля 1942 году в групповом воздушном бою, при отражении налета вражеской авиации на город Ростов-на-Дону, тов. Агеев израсходовал все боеприпасы и методом тарана сбил самолет противника Хе-111, после чего благополучно произвел посадку на свой аэродром, незначительно повредив свой самолет.

Старший лейтенант Агеев в частях дивизии впервые стал применять тактику летчика-«охотника» При очередном вылете на «охоту» в паре с сержантом Смирновым на высоте 5 тысяч метров выследил разведчик противника Me-110, производивший фотографирование оборонительных рубежей наших войск.

Тов. Агеев, искусно построив маневр, с первой атаки уничтожил фашистского стервятника.

7 сентября 1942 года принял воздушный бой один против четырех Me-109, в результате которого с первой атаки сбил один Me-109 и успешно атаковал другие, но тяжелое ранение заставило его выйти из боя.

Своей смелостью, отвагой и героизмом тов. Агеев пользуется среди всего летного состава заслуженной славой летчика-героя.

Достоин высшей награды — звания Герой Советского Союза».

А вот что рассказывал об этом бое однополчанин П. Г. Агеева Алексей Кусочкин:

«В последнем воздушном бою с четырьмя фашистскими «мессерами» Петра бросил его ведомый Смирнов. Петр, успешно атаковав одного из «худых», так мы называли «мессеров», и сбив его, был взят в клещи двумя другими, ведущими обстрел с двух сторон. Петру оторвало правую руку, она лежала, как он потом рассказывал, на его коленях, а он пытался вылезти из кабины и нащупать кольцо левой. Только на высоте метров в 500 это ему удалось.

За шесть сбитых самолетов Золотая Звезда Героя вроде бы не полагалась, но полк считал, что один из шести сбитых бомбардировщиков был снят с неба геройским тараном, а поведение Петра в последнем бою, когда он остался один против четырех и принял бой, сбил мастерски одного и потом без руки, истекая кровью, не потерял самообладания — разве это не героизм? Нас поняли и командир полка, и вышестоящие командиры. А вот Смирнов, на которого глаза наши не глядели, по молодости лет и неопытности сурового наказания не понес — ни под трибунал не отдали, ни в штрафбат. Перевели его в другой полк. Жив до сих пор…

Петр, вернувшись из госпиталя в полк, спросил, где его ведомый, хочу ему в глаза посмотреть. Но никто нового места службы сержанта не знал.

Петр по примеру Маресьева, Сорокина и многих летчиков, вернувшихся в строй вопреки инвалидности, пытался летать. Вначале на связном По-2, в задней кабине. Получалось. Но на истребителе, как ни тренировался на земле, командир выпустить его не решился.

После таких «репетиций» уходил Петр от друзей далеко на край поля и бросался в траву ничком…

Конечно, каково ему было — прирожденному летчику! — понять, что от неба отлучен навсегда. Ведь в 184-м полку молодым летчикам, как вспоминал комполка Степан Митрофанович Полищук, недавно еще говорили в рифму: «Учитесь бить врага — как Агеев и как Нога!» Нога Митрофан Петрович тоже был дважды ранен, но вернулся в строй. Закончил войну командиром авиадивизии, счет побед довел до 30 (три — в группе).

У каждого на войне своя судьба… И никто заранее ее не знает».

…Герой Советского Союза летчик Агеев продолжал и после непоправимого увечья служить Родине в 1-й воздушно-истребительной армии ПВО. Сохранилась характеристика с места службы в ней: «С июля 1943 года капитан Агеев после госпиталя исполняет должность старшего помощника начальника отдела боевой подготовки армии. Быстро освоился с порученной работой, проявил себя грамотным, инициативным офицером. К работе относится серьезно и вдумчиво, дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным»…

«Москва — голова СССР. Сталинград — его сердце» — это примечательное определение из геббельсовского плаката для солдат вермахта далее разъяснялось так: «С захватом этого крупного железнодорожного узла, центра военной промышленности СССР, немцы получат базу для проведения новых военных операций». А какими будут эти «новые военные операции», знали разработчики плана «Барбаросса»: выход к Волге, оккупация Кавказа с его черноморскими портами, с грозненской, майкопской и бакинской нефтью, а уж на этом неиссякаемом источнике горючего самолеты люфтваффе бомбежками доведут Англию и — с дозаправками на островах Атлантики — США до капитуляции. Вожделенная цель Гитлера — мировое господство германской расы будет достигнуто.

Падение Сталинграда было условием вступления в войну Японии — на Дальнем Востоке, Турции — на юге. Другие союзники — Румыния, Италия, Венгрия, Финляндия уже отправили или должны были отправить свои войска численностью более миллиона солдат к Сталинграду, где по приказу Гитлера «мужчин следует истребить, женщин — депортировать»…

Главная роль в захвате города и истреблении жителей отводилась авиации, ее 4-му воздушному флоту под командованием генерал-полковника Вольфрама фон Рихтгофена — потомка известного аса Первой мировой войны.

23 августа каждый год отмечается в героическом городе как День памяти жертв первой фашистской массированной бомбардировки, когда сам город и великая река Волга превратились в кладбище для сотен тысяч людей: фашистские асы на бреющем полете расстреливали пулеметными очередями людей, пытавшихся доплыть с подожженных судов до берега.

Двести дней и ночей шли беспрестанные бои в самом разбомбленном городе, где огрызался огнем каждый дом, а в небе сходились в смертельных схватках советские и фашистские самолеты.

В швейцарском журнале «ВВС и техника» за 1948 год среди воспоминаний германских асов — участников Сталинградского сражения есть такое признание: «В течение 9,5 недель мы безвозвратно потеряли больше 1400 самолетов. Это была драма не только на земле Сталинграда, это была драма в его небе…»

Но и наши потери были серьезны. Поэтому, готовясь взять в котел 6-ю армию Паулюса, Сталин телеграфировал генералу армии Жукову 12 ноября 1942 года: «Опыт войны показывает, что операции против немцев можно выиграть лишь в том случае, если имеем превосходство в воздухе… Если наша авиация не в состоянии выполнить эти задачи, то лучше отложить операцию на некоторое время и накопить побольше авиации».

В небе Сталинграда наши летчики потеряли 2063 самолета. Но сбили 3367 вражеских машин. Из них 41 — таранным ударом!

С победы в Сталинграде начался коренной перелом в завоевании стратегического господства в воздухе нашей авиацией, упроченный в воздушных битвах на Кубани и Орловско-Курской дуге.

Среди сбитых немецких асов оказался праправнук канцлера Отто фон Бисмарка, объединившего разрозненные немецкие княжества и графства в германскую империю и завещавшего никогда не воевать с Россией.

«Вы знаете об этом наказе своего предка?» — спросили обвешанного Железными крестами аса. «Он был прав», — последовал ответ.

Противостояли аристократам элитного 4-го воздушного флота люфтваффе простые рабочие парни, как, например, прославленный командующий 8-й воздушной армией генерал Тимофей Тимофеевич Хрюкин, подростком батрачивший на Кубани, в молодости отражавший налеты бомбардировщиков на города мятежной Испании и японских самураев — на революционный Китай, Герой Советского Союза, к концу войны — дважды Герой.

У асов советских ВВС за плечами чаще всего была семилетка, школа фабрично-заводского обучения, аэроклуб, летное училище, а то и ускоренные летные курсы. Боевой опыт этих недавних токарей, слесарей, столяров, крестьян был мизерным по сравнению с покорившими пол-Европы германскими асами. Их малую «агрессивность», необходимое качество истребителя, по мнению асов люфтваффе, в первый год войны отмечают многие гитлеровские летчики, возросшую агрессивность в 1942 году — все. Полковник Бойст оставил серьезное признание о боях 1942 года: «Медленное, но непрерывное снижение боевого уровня немецкой авиации необходимо отнести к постепенному усилению русской истребительной авиации»…

«Пули его не брали, — рассказывал после войны однополчанин Баранова, дважды Герой Советского Союза Владимир Лавриненков. — За полтора года войны совершил 176 боевых вылетов, уничтожил 24 самолета врага в воздухе и 6 — на земле, штурмовкой. За его очень заметным — по четырем рядам красных звезд на фюзеляже — «ястребком» охотились лучшие асы 4-й воздушной армии, но он, виртуоз воздушного боя, каждый раз оставлял их с носом».

Кто-то из авиатехников написал на фюзеляже его истребителя: «Гроза фашистов М. Д. Баранов!» Инициалы поставили в знак уважения к бесстрашному мальчишке двадцати лет от роду.

«Миша был парень красивый, белокурый, синеглазый, стройный, как девушка, — рассказывал о друге юности дважды Герой Советского Союза Николай Козлов, сам таранивший фашистов дважды. — Удивительно по-доброму он относился к людям, даже, я бы сказал, нежно. Теперь думаю, может, оттого, что чувствовал — недолгой будет его жизнь?»

Родился Михаил Баранов в деревушке Горки Кингисеппского района Ленинградской области. Рос без отца, на летних каникулах работал подпаском. Закончив семилетку, поступил в школу ФЗУ при знаменитом Кировском (бывшем Путиловском) заводе. Год работал токарем на Кировском заводе, по выходным учился летать в аэроклубе вместе с Николаем Козловым.

В 1939 году они поступили в летное училище в маленьком городке Чугуеве Харьковской области.

Это училище, переименованное в марте 1941 года в Чугуевскую военную авиационную школу летчиков, одно из самых знаменитых в истории мировой авиации — его ускоренный (!) выпуск 1941 года дал 54 аса — Героев Советского Союза, причем четверо из них — дважды Герои, Иван Кожедуб — трижды!

Только один этот выпуск уничтожил за войну более тысячи вражеских машин! Тридцать из них — на счету Михаила Баранова.

Свою первую победу двадцатилетний Михаил Баранов одержал 22 сентября 1941 года — завалил Me-109, несмотря на огонь его пушки и двух пулеметов.

Он приземлился радостный, возбужденный и крикнул бежавшим к самолету друзьям: «Ура! Угробил гада! Есть один! Рисуем «звездочку» на фюзеляже!»

Он пришел на фронт с необходимым для каждого летчика-истребителя стремлением — сбивать! Но на первых порах и сам испытал горечь поражения — был сбит в одном из осенних боев 1941 года. И что самое драматическое — над оккупированной врагом территорией. Две недели ночами выбирался к своим, не раз слышал вблизи немецкую речь. Судьба хранила. Днем прятался в чаще леса, в оврагах, у добрых людей. Однажды напоролся на вражеского солдата — успел выстрелить первым…

«Сколько раз увижу фашиста — столько раз и убью!» — вспоминает слова боевого товарища Миши Баранова маршал авиации Герой Советского Союза Иван Иванович Пстыго и продолжает: — А ведь добрейшей души был человек! Отменный певун и плясун. А как ожесточился! Причины тому были… Помню, в июле — августе 1942 года обстановка под Сталинградом накалилась, беженцы с западных областей страны и местные жители, не успевшие перебраться через Волгу, прятались с детьми по землянкам от бомбежек и артобстрелов.

Смотрим, Михаил раз, другой откладывает часть завтрака или обеда, заворачивает в бумагу и подается к землянкам. Заглянули и мы как-то следом. И что же оказалось? В течение месяца Миша подкармливал, спасая от голода, женщину с тремя малышами… И нам стеснялся признаться в своей жалостливости. Стали и мы урезать свой паек, поставили эту семью и их соседей на довольствие.

Я перед Мишей в неоплатном долгу, — признается маршал. — Много раз при выполнении боевых заданий нас, штурмовиков, прикрывало звено истребителей старшего лейтенанта Баранова. Не забуду, как под Севастополем на мой штурмовик набросилось сразу пять «мессеров». Одного подбил мой воздушный стрелок, а с четырьмя — повторяю: с четырьмя! — разделался Михаил! Изумительный ас!»

…После двухнедельной «прогулки по тылам врага», как называл шутливо Михаил свои мытарства на оккупированной территории, он только вернулся в строй, а уже 2 октября «положил в сумку», как образно выражались в полку, разведчик «Хеншель-126», соглядатаем висевший над линией фронта. Едва успел похвалить себя: «Молодец, Миша, так держать!» — как увидел двух свободных охотников — «мессеров», поджидавших у аэродрома возвращения с задания наших «ястребков». Один из них сразу пошел в атаку, второй делал заход для атаки. Но Михаил, сделав обманный маневр — будто бы уходит от боя, вдруг развернулся, прошил пулеметной очередью первого атакующего и тут же повернул ко второму. Но тот, увидев падающего на русский аэродром ведущего, предпочел удрать с поля боя.

…Сержант Владимир Лавриненков, будущий дважды Герой Советского Союза, прибыл под Сталинград, когда Михаил Баранов был уже известен всей стране — о его победах рассказывали радио и кинохроника, писали газеты и журналы. Много лет спустя в книге «Возвращение в небо» он так описал свою первую встречу с ним:

«В общежитии мы застали двух девушек. Они были одеты в легкие комбинезоны, какие тогда носили летчики, и о чем-то весело беседовали, усевшись на покрытом одеялом матраце. Увидев девчат, мы решили, что попали не по адресу, и растерянно остановились в дверях.

— Проходите, не смущайтесь, — сказала одна. — Давайте знакомиться. Лиля Литвяк. А это Катя Буданова.

Не успели оглядеться, как вслед за нами вошла группа мужчин. На их гимнастерках сверкали награды. Среди вошедших — три Героя Советского Союза! Один из них, блондин среднего роста, сразу привлек мое внимание знакомым лицом.

— Баранов, — назвал он себя.

Я с восторгом смотрел на него. Славные боевые дела Баранова были известны всем летчикам, мы знали, что служит он где-то рядом с нами, иногда встречались в воздухе.

Баранов в те дни был самым популярным истребителем на нашем Сталинградском фронте.

— Устраивайтесь, товарищи, кому где нравится, — показал Баранов на длинный ряд аккуратно застеленных матрацев на полу. — А вас, девушки-красавицы, прошу следовать за мной, найдем вам квартиру получше».

Вскоре маленькая хрупкая Лиля Литвяк и рослая красавица Катя Буданова стали известными на весь Сталинградский фронт летчицами. Обучали их боевой работе «старики», Михаил Баранов — в их числе. Обе замечательные девушки не дожили до Победы — погибли.

Дни и ночи шло великое сражение. Более двух миллионов людей с оружием в руках сошлись на узкой полоске вдоль берега Волги в смертельной схватке. Гул самолетных моторов, казалось, не стихал ни на минуту.

В жаркие дни июля в воздушном бою, в котором участвовали летчики разных авиаполков, по голосам в эфире узнали друг друга друзья юности Михаил Баранов и Николай Козлов. После боя поспешили найти друг друга и, укрывшись от зноя под крылом «яка», поговорили.

Страшную историю рассказал Николай: эшелон, в котором эвакуировалась его семья, разбомбили фашистские «юнкерсы». Живы ли жена и дочка, Николай не знал. Но к «юнкерсам» у него теперь свой личный счет, бьет их и огнем, и тараном. 24 сентября 1941 года над Брянском огнем подбил двоих, на третьего не хватило патронов — сразил тараном. 24 мая 1942 года уже здесь, на Сталинградском фронте, над станцией Морозовской догнал уходивший на малой высоте бомбардировщик и вогнал в землю ударом по хвосту.

(Только после войны нашел Николай Козлов семью — у красавицы жены в той бомбежке оторвало руку, дочку чудом спасли добрые люди. Пусть малым, но все же утешением был для Николая его личный счет истребителя: из 24 сбитых им самолетов врага 20 были ненавистные «юнкерсы».)

Михаил слушал рассказ друга, окаменев лицом. Оживился лишь, услышав о его двух таранах: «Расскажи подробнее, Николай, может, пригодится твоя наука».

Пригодилась, и очень скоро.

Бой Михаила Баранова 6 августа 1942 года во многих полках разбирали в дни войны, затем о нем не раз рассказывали преподаватели военно-воздушных академий и летных училищ. Однако о результатах этого боя существует несколько версий.

По официальным данным, в одном бою Баранов сбил три фашистских самолета огнем, четвертый — тараном. Однополчане, бывшие очевидцами этого боя, настаивают, что таранил Михаил два вражеских самолета.

Итак, версия первая.

В книге «Войска ПВО страны в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» среди записей наблюдений постов ВНОС[2] находим краткий текст:

«6 августа 1942 года, четверг. Четверка истребителей 183-го иап, ведомая командиром звена ст. лейтенантом М. Д. Барановым, вступила в бой с 25 самолетами врага в районе переправы через Дон. В первой атаке Баранов сбил вражеский истребитель, затем сбил второй, затем атаковал подошедшие бомбардировщики, подбил одного из них и принудил совершить посадку в расположении наших войск.

В ходе боя фашистские истребители атаковали советских штурмовиков. Придя на помощь «илам», Баранов сбил третий самолет врага. Израсходовав, видимо, боезапас, таранным ударом сбил четвертый и спасся на парашюте».

Но и по этой записи получается, что Баранов вывел из строя все-таки пять фашистских самолетов!

Вот как описана схватка в официальной справке, хранящейся в музее-панораме «Сталинградская битва» (версия вторая):

«6 августа 1942 года командир звена 183-го истребительного авиационного полка старший лейтенант Михаил Баранов вступил в бой с группой «мессершмиттов». Подбив одного, он продолжил бой с двумя другими. Но в это время летчик увидел шестерку немецких бомбардировщиков. Они направлялись к переднему краю нашей обороны. Баранов мгновенно решает помешать бомбежке. Ловко уйдя от «мессершмиттов» (напомним: для советских летчиков главной целью всегда были бомбардировщики. — Л. Ж.)₉ летчик начинает преследовать «юнкерсов». С ходу атакует их. Одного поджигает, остальных заставляет повернуть обратно атаками. Вскоре он снова видит пятерку «мессершмиттов», преследующих отставшего от своих советского штурмовика. Он тут же поспешил на выручку, ввязался в бой. Подбивает одного из «мессершмиттов» (о том, что принудил его к посадке на наш аэродром, не сказано. — Л. Ж.), ложными атаками сковывает четырех оставшихся. Наш штурмовик благополучно уходит на свою территорию.

Но у Михаила Баранова кончились боеприпасы. Он принимает решение таранить врага. Плоскостью своего самолета отрубает хвост немецкой машины. Она закрутилась и рухнула оземь. У машины Баранова отвалился кусок плоскости, при этом летчик получил ранение в ногу, выпрыгнул с парашютом.

В этом бою им сбито 4 вражеских самолета».

В этой справке, как видим, тоже фиксируется четыре победы.

Знаменитый ас, дважды Герой Советского Союза Владимир Лавриненков по рассказам очевидцев дает такое описание фантастической схватки Михаила Баранова 6 августа 1942 года в своей книге «Возвращение в небо» (версия третья):

«Дело было под вечер, когда после напряженной боевой работы летчики, как обычно, собрались возле полковой радиостанции. В чистом небе появилась группа «юнкерсов», сопровождаемых истребителями прикрытия. В тот же миг прозвучал сигнал на вылет по тревоге, и наши «яки» поднялись навстречу врагу.

Силы были не равны. Однако Михаил Баранов смело врезался в боевой порядок «мессеров», и один из них тут же загорелся.

Надо сказать, что наши истребители по тактико-техническим данным не уступали самолетам Me-109. И потому мы не удивились, увидев, как старший лейтенант после блестящей атаки ушел на высоту. Другие «яки» сразу разобрали «юнкерсов» и стали преследовать и обстреливать их, защищая переправу.

Именно в этот момент Баранов на большой скорости стремительной атакой сбил «юнкерса», который неосторожно отделился от группы.

Оглядевшись, летчик заметил, что несколько «мессеров» атаковали наш отставший штурмовик. Заметил и то, что «ил» даже не пытался отбиваться. Он еле тащился над землей к своим. Улучив момент, когда фашистская машина, выйдя из атаки, набирала высоту, Михаил одной очередью оборвал ее полет.

Когда находишься в воздухе, в смертельной карусели, нет времени следить за своими товарищами. Но все же почти каждый летчик фиксирует момент атаки или падения самолетов. Те, кто видел, как старший лейтенант свалил трех фашистов в этом бою, послал об этом весть в эфир, на землю.

Однополчане и в воздухе, и на земле понимали, что у него оставалось мало патронов и действовать ему надо осторожно.

Баранов догнал «мессера», который оказался в невыгодном положении, и ударил крылом по хвосту. Тот сразу повалился вниз, а наш летчик, на удивление всем, кто видел это, как ни в чем не бывало устремился ввысь. И тут внезапно напоролся еще на одного немецкого истребителя…»

Тут в воспоминаниях генерала Лавриненкова придется сделать паузу и напомнить: в записях ВНОС сказано, что после таранного удара Баранов выбросился с парашютом.

«Такие ситуации бывают в бою в момент, когда только сближаются группы, — комментирует Лавриненков. — Здесь ситуация была иной. Возможно, гитлеровский ас охотился именно за «яком» Баранова, которого не брали пули.

Два самолета шли друг на друга на высоких скоростях. И что же? После столкновения двух самолетов среди хаоса обломков, летевших на землю, вдруг забелел парашют… Михаил Баранов вернулся в полк!»

Итак, Лавриненков настаивает на пяти сбитых в том бою самолетах, два из которых — таранными ударами. Но далее вспоминает листовку той горячей поры: «Через несколько дней политуправление Сталинградского фронта выпустило листовку: «Отвагу и мужество в воздушных боях проявил летчик М. Д. Баранов. Товарищи летчики! Истребляйте немецких оккупантов! Бейте их так, как это делает Герой Советского Союза Михаил Баранов!

Он уничтожил в воздухе 24 вражеских самолета, в 83 штурмовках вывел из строя сотни автомашин, бензоцистерн, паровозов, истребил около тысячи гитлеровских солдат и офицеров. Слава герою Михаилу Баранову!»

Обратим внимание: в листовке названо число сбитых самолетов — 24. Из них 20 — до легендарного боя и 4 — во время боя…

Версия четвертая — маршала И. И. Пстыго:

«Как сейчас вижу бой 5 августа над городом Котельниково. Баранов, не дрогнув, повел свое звено в решительную атаку на превосходящие силы противника. После первых заходов рухнули на землю объятые пламенем пять вражеских бомбардировщиков, из которых Михаил сбил трех. Оставшись без снарядов и патронов, устремляется на врага, имея лишь одно оружие — таран. Крушит своим ястребком рули управления фашистской машины, та неуклюже разворачивается, входит в штопор и врезается в землю.

Однако горит и самолет Баранова, подбитый снарядом. Михаил выбрасывается с парашютом. Понадейся он на удачу и дерни сразу кольцо — гитлеровцы могли бы расстрелять его в воздухе. Но Михаил знал эту повадку «благородных немецких рыцарей» и сделал затяжной прыжок, раскрыв парашют в 150–200 метрах от земли.

К несчастью, приземлился он на нейтральной полосе, и немцы стали готовиться к захвату летчика.

Казалось, весь лимит везения героя исчерпан… Но сработал закон фронтовой взаимовыручки: сам погибай, а товарища выручай!

Ведь весь воздушный бой протекал над головами бойцов, которых спас от ударов бомбардировщиков-смертоносцев Миша Баранов. Долг платежом красен. Без особой команды, с криками «Ура!» они устремились в атаку, во вдохновении боя промчались мимо Миши, с ходу заняли траншеи противника и закрепились на новом рубеже! Подвиг — вещь заразительная!

О подвиге Михаила Баранова тут же доложили по телеграфу Верховному Главнокомандующему, пришел ответ: присвоить звание Героя Советского Союза».

Спорить сейчас о количестве уничтоженных Барановым самолетов вряд ли стоит, потому что и четыре, и пять сбитых самолетов — это очень много для одного боя, для одного человека. Случай редкостный, требующий не только таланта, мастерства и полного бесстрашия, но и, как считали медики полка, колоссальных затрат психической энергии, а как считали боевые друзья, — особого вдохновения. Нужны сверхчеловеческие силы, чтобы выдержать схватку с отлично обученными немецкими асами. Тут спасти может только импровизация, неожиданный маневр и полное хладнокровие.

Ко всему прочему, и краткая биографическая справка, приведенная в издании «Герои Советского Союза» (Воениздат, 1988), тоже полна неточностей: «Лично сбил 24 вражеских самолета и 6 уничтожил на аэродромах… Звание Героя присвоено 2.08.1942. Погиб 17.01.1943, таранив вражеский самолет».

Мы знаем, что таран (или два) совершен 6 августа 1942 года. Погиб герой действительно 17 января 1943 года, но при обычном тренировочном полете. Как это произошло, рассказал Владимир Лавриненков:

«После тяжелого воздушного поединка в августе 1942 года, когда Михаил сбил четыре немецких самолета и один таранил, он часто болел. Однажды во время полета судорога свела ногу, и он едва не разбился. Это случилось в середине ноября, накануне наступления. Капитана Баранова направили в дом отдыха. Там ему стало хуже, и он попал в госпиталь. Вернулся в полк лишь в январе 1943 года, когда мы уже стояли в Котельниково, откуда был выбит штаб танкового генерала Манштейна.

Медицинское заключение, с которым он прибыл в полк, гласило: «Подлежит амбулаторному лечению в части, к полетам временно не допускать».

Не допускать к полетам… Разве есть что более огорчительное для летчика! Ведь он и живет, кажется, лишь для того, чтобы взмывать в небо!

Миша Баранов был летчиком-виртуозом, и когда после ранения ему запретили полеты и назначили штурманом, он продолжал добиваться отмены запрета.

Как это ему удалось, осталось тайной. Но однажды он, счастливый, прибежал в общежитие и, разматывая мягкий шерстяной шарф, чуть ли не пропел: «Лечу! Ле-чу-у, друзья!»

Только позже, при выяснении причины его гибели, стало известно, что врачи поддались на его уговоры и, чтобы морально поддержать героя и ускорить его выздоровление, разрешили немного полетать. Стоило ли делать это, я не убежден и сейчас».

Переубедить Михаила не удалось никому. Он сел в недавно выпущенный из ремонта, полностью подготовленный к полетам самолет. Командир определил, какие фигуры высшего пилотажа ему можно выполнить.

Взлетел он нормально. «Як» послушно покорялся пилоту, он выполнил виражи, боевые развороты, «бочки».

«Потом машина почему-то вдруг накренилась, — вспоминает Лавриненков, — перевернулась вверх колесами и пошла так, словно пилот готовился выполнить еще одну сложную фигуру.

В этом положении «як» начал снижаться. Но в решающее мгновенье случилось что-то непредвиденное: то ли пилот потерял чувство расстояния, то ли опоздал сделать какое-то необходимое движение. Только «як» со страшной силой ударился о мерзлую землю и тут же взорвался…

Ко многому привыкли мы за годы войны. Привыкли мужественно воспринимать известия о потерях. Но гибель Михаила Баранова потрясла всех нас…»

На память о нем осталось всего несколько фотографий и кадры кинохроники, запечатлевшие воздушный бой Михаила Дмитриевича Баранова с Хе-111.

На фотографии в музее-панораме «Сталинградская битва» двадцатилетний Миша Баранов с улыбкой пожимает руку кому-то из командиров… Он остался там, в 1943-м, «храбрейший из храбрейших», «выдающийся летчик-истребитель», как писала о нем газета «Правда», «гроза фашистов», как называли его боевые друзья. Светлая ему память.

За два дня до нападения на СССР Альфред Розенберг, министр оккупированных восточных территорий, в речи перед своими ближайшими соратниками раскрыл тайные цели будущей войны: «В перечне задач Германии на Востоке первое место занимает вопрос обеспечения продовольствием немецкого народа. Южные русские территории должны стать… житницей народа Германии. Мы не видим никаких оснований кормить также русский народ продуктами этой избыточной для них территории». Так решили участь Украины и Кубани — житниц СССР — новые завоеватели.

Американский публицист и историк Второй мировой войны Уильям Л. Ширер в своем исследовании «План «Барбаросса» пишет: «Сколько русских людей должно было умереть в результате этой обдуманной немецкой политики?.. В течение многих месяцев, как видно из архивных документов, сотни немецких чиновников трудились за письменными столами, складывая цифры и составляя докладные записки, в которых хладнокровно калькулировали убийство миллионов людей. С помощью голода — в данном случае».

Обескровленная за год героического сопротивления наша армия и ее военно-воздушные силы противостояли превосходящим силам противника: в 1942 году в небе Новороссийска самолетов со свастикой насчитывалось в восемь раз больше краснозвездных… И потому бомбардировщики врага смело летали без сопровождения истребителей. Перед ними ставилась задача уничтожать караваны наших судов, перевозивших военные грузы и живую силу, корабли, стоявшие на рейде, разрушать промышленные предприятия Новороссийска.

Летчики полков ВВС Черноморского флота должны были срывать эти бомбежки. Потому так часто в неравных боях, уничтожив огнем несколько вражеских машин, они шли на таран. И многие из них, даже выбросившись с поврежденного или горящего самолета с парашютом, раненные, обожженные, гибли, оказавшись в волнах часто штормового здесь моря.

И если морскую пехоту в тельняшках и черных бушлатах, отчаянно кидавшуюся в прорыв, враги называли «черной смертью», то морских летчиков в такой же приметной форме асы люфтваффе прозвали смертниками.

Когда наши летчики в воздушной схватке зло шли в лобовую атаку или разили тараном врага, в радиоэфире раздавался панический вопль: «Ахтунг! Ахтунг! В небе — русские смертники!» И угроза тарана пугала асов не только отборной элитной немецкой авиагруппы с кокетливым названием «Букет роз», но и прибывшей сюда позже для усиления поредевшего «Букета» группы «Удет», подчинявшейся лично Герингу.

О неподдельном уважении фашистских асов к советским морским летчикам на Южном фронте осталось свидетельство в книге немецкого генерала Вальтера Швабедиссена «Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 годах». В главе «Советские ВВС в 1941–1943 гг.», вспомнив о времени «сокрушительного поражения советских ВВС в 1941 году», он отмечает: «Ярким контрастом такому положению дел стали события, развернувшиеся на Кубани летом 1942 года, когда русские летчики, сосредоточенные в отборных авиационных частях, оказали яростное сопротивление авиации Германии.

Среди них находилась истребительная авиационная бригада военно-морского флота, которая выделялась хорошей работой штаба, упорством в нападении, выдающимися способностями и богатым опытом летного состава».

Но не было на Южном фронте «отборных авиационных частей»! Были обычные истребительные авиаполки Черноморского флота — 7-й, 62-й и другие, большинство летчиков которых приходило на фронт необстрелянными юнцами. Но вот святой самоотверженности, которая сильнее страха смерти, было у них неизмеримо больше, чем у врага, ведущего захватническую войну.

10 сентября 1942 года, когда нашим войскам под угрозой окружения пришлось отойти от Новороссийска к Геленджику, лишь одна из частей продолжала держать оборону восточного берега Цемесской бухты, огнем из глубоких траншей не давая врагу использовать порт в полную мощь.

До обидного мало памятников героям-таранщикам в нашей стране. Но именно здесь, на Кубани, у поселка Нижнебаканский на обелиске высечены имена десяти летчиков, тараном сбивших самолеты врага.

Нет, они не были смертниками, наши летчики в матросских тельняшках. Они очень любили жизнь. Их ждали матери, невесты, жены. У кого-то уже росли дети. И было им всего от двадцати до тридцати лет.

Если многие наши летчики решали для себя, что таран — это крайнее средство в безвыходной ситуации, то Михаил Борисов, по свидетельству однополчан, считал: при серьезном овладении техникой этого разящего удара его можно сделать рядовым приемом воздушного боя. В этом мнении его поддерживал один из самых опытных «стариков» полка — тридцатидвухлетний Семен Степанович Мухин, до войны — летчик-инструктор Ейского военно-морского авиаучилища, любимый наставник многих морских летчиков, Михаила Борисова в том числе: «Миша прав. Теорию таранного удара мы должны изучить, понять и вооружить ею каждого, чтоб летчик после тарана мог остаться в живых и сохранить самолет, как Борис Ковзан, как Алексей Хлобыстов». Другие возражали: «Но Ковзан летает на «яке», а Хлобыстов — на американском «харрикейне». А мы на «лакированном авиационном гарантированном гробе…»

Да, большинство из них летало на ЛаГГ-3. Конструкторы Лавочкин, Горбунов и Гудков создали этот красивый, изящный истребитель из редких пород дерева, поверх сине-зеленого камуфляжа он был покрыт сверкающим лаком, но был сложен в управлении.

«Мощность его мотора была мала для его веса», — считал конструктор А. С. Яковлев. Отсюда — сложности в управлении этой тяжелой и инертной машиной: она медленно набирала скорость, применять пикирование на ней было крайне невыгодно, так как при этом быстро терялась высота. Правда, горизонтальная маневренность у «лагга» была лучше, чем у «мессершмитта», что соблазняло летчиков вести бой на горизонтали, и по огневой мощи он не уступал «мессерам»: одна пушка калибра 20 миллиметров и три пулемета. Но максимальная скорость ЛаГГ-3–549 километров в час, и «Мессершмитт-109Е» без труда догонял его, имея скорость 570 километров в час.

Полки, летавшие на «лаггах», несли горькие потери, и вскоре самолет был снят с серийного производства, а на фронт поступил замечательный истребитель С. А. Лавочкина Ла-5, следом — еще более мощный Ла-5ФН.

«Численно превосходящего врага, летающего на лучшей, чем у нас, технике, не победить, если не научимся ошеломлять его и внушать страх! — делал вывод Михаил Борисов, и отсюда его упорное стремление овладеть секретами таранного удара. — Среди ошеломляющих и устрашающих приемов самый коронный, братцы, — таран!»

С двумя пилотами своего звена — Холявко и Низовским он проработал на бумаге, заставляя их по многу раз перечерчивать схемы, все возможные ситуации воздушного боя с разными типами немецких самолетов, приговаривая: «И тогда подходи к нему на пятьдесят, а то и двадцать метров, чтобы заклепки были видны! И — шарах очередь! Это уж наверняка. Ну, а коль закончился боезапас, что будем делать?»

— Мы с Низовским, — вспоминал после войны Василий Холявко, — сколько схем боев ни вычерчивали, но, условно израсходовав боезапас или получив повреждения, заканчивали схватку тараном — рубили хвосты, плоскости и успешно — в теории — приводили свои машины на аэродром. Наш командир говорил, что мы станем первым в нашем полку «грозным звеном истребителей, готовых уничтожать врага тараном».

Но наше звено летало на «лаггах»… На них командиры полков сажали либо опытных боевых летчиков, либо, при дефиците кадров, как в ту пору в небе Новороссийска, «сильных новичков» с бойцовским характером. Именно такими посчитали нас после учебных боев.

А наш командир звена встречался с «мессерами» еще до войны. Узнали мы о том после того, как сбил он над аэродромом в Мысхако лучший у немцев истребитель Me-109, открыв боевой счет полка. Командир полка майор Васильев поздравил его перед строем и сказал, обратившись ко всем:

— Свой первый «мессершмитт» младший лейтенант Борисов сбил еще осенью 1939 года. Думаю, всем интересно будет узнать, как это произошло. Расскажите, товарищ младший лейтенант, как это было?

А было так. Только что СССР и Германия подписали пакт о ненападении, но самолеты со свастикой продолжали «случайно» залетать на нашу территорию. Приказ был — во избежание провокаций не стрелять, а принуждать к посадке.

Звено Борисова, заметив очередного случайного залетчика, сигналами принуждало его к посадке, но тот безбоязненно продолжал полет над укрепрайоном, явно фотографируя, и лишь после открытия заградительного огня повернул восвояси. Борисов на И-16 преграждал ему путь маневрами, показывая рукой в сторону аэродрома, но тот невозмутимо уходил на запад.

— Ну не могли мы стерпеть такой наглости! — разгорячился, вспомнив давние события, Борисов. — Решили проучить, чтоб другим неповадно было. Подошел я к нему поближе, шарахнул еще раз заградительным, а он и ухом не ведет! Тут я и врезал по полной! И ребята добавили от души!

В обломках германского «мессера» нашли фотокамеру с отснятой пленкой, изобличающей «неслучайность» захода на территорию СССР, но спасшийся с парашютом ас вызывающе уверял, что заблудился. Германская нота протеста была составлена в возмущенно-угрожающих тонах. Чтобы замять скандал, советское командование уволило всех троих ярых защитников государственной границы из ВВС, отправив в запас.

Борисов с семьей — а у них с женой Анной было уже двое сыновей и ждали третьего — вернулся в Москву. Здесь он еще до призыва в армию работал на номерном заводе и отсюда ушел в Борисоглебское училище военных летчиков имени В. Чкалова.

Летчик с боевым опытом, Михаил Борисов быстро нашел себе работу — инструктором во Фрунзенском аэроклубе.

— Очень он любил детей, — вспоминала жена Анна Яковлевна, — и своих, и чужих. Играл с ними самозабвенно в игры, рассказывал сказки и всякие истории, изображал героев сказок в лицах. Дети слушали его как завороженные. Сам Миша рос в большой семье — было их шестеро у матери, отца потеряли рано, Михаил был за старшего: летом работал подпаском, никакой работы не гнушался по дому. А поступив в Москве на завод, высылал часть зарплаты матери.

…В солнечный день 22 июня 1941 года вся семья с раннего утра была с ним на аэродроме — отец обещал покатать сыновей на самолете… Не знал еще, что в тот день кончится его пребывание в запасе.

Михаила направили на переучивание в Ейское военно-морское авиаучилище. Но на фронт его, опытного летчика, послали не сразу, определили инструктором в запасной полк — пусть поучит молодежь.

Получив наконец назначение во фронтовую часть под Севастополь, написал жене письмо, которое потом долгие годы своего вдовьего одиночества она будет перечитывать подрастающим сыновьям:

«Аня! Через несколько дней буду наконец-то на фронте. С ребятами звена дал обещание — крепко держать штурвал в руках, и не один, а десятки, сотни гадов найдут могилу на нашей родной земле от моего краснозвездного ястребка. Ты меня знаешь!»

Не десятки и сотни, а, пожалуй, тысячи фашистов нашли могилу от его краснозвездного «ястребка» под Севастополем. Он прослыл отчаянным штурмовиком. Снижался над позициями врага до бреющего полета и шквальным огнем выжигал живую силу противника, автомашины, танковые колонны, железнодорожные эшелоны. В воздушных боях подходил на отмеренное им самим расстояние, «чтоб заклепки были видны», и разил наверняка.

После переформирования, попав в 62-й полк, Михаил мог бы пересесть на «як» или «миг», но мало их было в полку, и кто-то должен был летать на «лакированном авиационном гарантированном…» Нет, сам он так свой «лагг» не называл, считая, что нужно просто лучше овладеть техникой его пилотирования, «найти с машиной общий язык».

Проанализировав все недостатки и немногие достоинства «лагга», он наставлял молодых:

— Для нашего «ястребка» важно начинать бой с преимуществом в высоте и сохранять это преимущество по возможности до победного. Это — раз. И второе. Атакующий обязательно должен иметь прикрытие сверху.

Ну, а если ведомый почему-либо вышел из боя или отбился от атакующего, и тот остался один против двух, трех и более фрицев? Что он должен делать? Бежать с поля боя, как разрешают инструкции, или — продолжать бой? Внизу — жизненно важные объекты, наши люди! Думаю, вот тут надо быть готовым пойти на таран…

Сам он внутренне был готов на смертоносный удар по врагу своим блистающим, но таким неуклюжим в бою «лаггом», потому что жил в убеждении, что и один в поле воин…

3 июля 1942 года наши войска оставили Севастополь. Запомним: после 250 дней героической обороны. Вспомним: вышибли из него врага в 1944 году всего за три дня…

Здесь, на Северном Кавказе, враг встретил ожесточенное сопротивление и был вынужден перейти к стратегической обороне. Им была создана так называемая «голубая линия» укреплений — от берегов Азовского моря и вдоль Черноморского побережья. Но врагу не удалось довести ее до Туапсе и далее: она оборвалась в Новороссийске.

На лесистом склоне горы близ Новороссийска фашисты заставили местных жителей и военнопленных вырубить широкие просеки в виде свастики, чтобы наши летчики, увидев ее, осознали, что Германия здесь — навсегда.

Ох как негодовал Борисов: «Портят наши горы, гады! Ну, погодите! Мы вам настроение испортим!»

В первый раз он испортил им настроение сразу же после перебазирования на охрану Новороссийска, в Мысхако. Бомбардировщик-разведчик Ю-88 подолгу кружил над аэродромом и, дождавшись возвращения наших самолетов с боевого дежурства, вызывающе проносился над ними, зная, что зенитчики не станут открывать по нему огонь, боясь попасть в своих. Бомбил, правда, неприцельно, много ущерба не наносил, но кто знает, что будет завтра? И Борисов придумал «ход конем».

С ведомым сержантом Низовским он ушел подальше от базы и вернулся в рассчитанный им момент. Наши истребители шли на посадку, фашистский самолет с грузом бомб был на подлете. Борисов с Низовским на своих блистающих в солнечных лучах сине-зеленых «лаггах» вынырнули из облаков и, приблизившись к наглецу со стороны солнца, облили его свинцовым дождем. Вражеский бомбардировщик рухнул в Цемесский залив вместе с бомбами.

Василию Холявко запомнилось, как Борисов разбирал два тарана, совершенных летчиками 7-го иап Черноморского флота Василием Чернопащенко и Леонидом Севрюковым. Оба были из потомственных казаков, один из донских, второй из кубанских, оба отличались дерзостью и отчаянной храбростью.

7-й полк еще с весны 1942 году ходил на сопровождение морских караванов. 2 апреля друзья-казаки летели в паре: Чернопащенко в начале каравана, Севрюков — замыкающим.

Два фашистских самолета-торпедоносца «Гамбург-140», выйдя из облаков, с ходу нацелились на нефтеналивной танкер, зная: если удастся его поджечь, вспыхнут идущие впереди и позади суда и все море окрест. Чернопащенко, зайдя сверху и сзади, обрушил на «гамбургов» такой шквал огня, что оба в замешательстве ушли в сторону, причем один в клубах дыма, значит — подбит.

Но на танкер с кормы стал заходить в атаку третий торпедоносец. Чернопащенко настигал его, поливая свинцом, а тот, понимая, что дистанция сокращается и он вот-вот может быть подбит, лег на боевой курс, готовясь выпустить торпеду.

Несколько секунд было у донского казака, чтобы принять решение. Чернопащенко, оказавшись на одной высоте справа от противника, понял, что пулеметно-пушечным огнем в этом положении его не возьмет. Судьбу заполненного нефтью танкера и всего каравана решали мгновения. Чернопащенко успел передать ведомому по радио: «Гром, я Сокол-3. Выхода нет… Иду на таран, Леня!»

Леонид Севрюков, не имея права покинуть свой пост в конце каравана, издали наблюдал смертельную схватку и видел, как оба самолета рухнули в море.

Через 26 дней кубанский казак Севрюков повторил подвиг командира. 22 апреля фашистская авиация трижды пыталась бомбить Новороссийск. Наблюдатели с земли сообщили, что со стороны Архипо-Осиповки через Фальшивый Геленджик курсом на Новороссийск идет еще девятка бомбардировщиков. Сержант Севрюков, единственный, кто оказался в этот момент на их маршруте, должен был задержать группу фашистских самолетов до подхода эскадрильи. Он настиг их над мысом Тахил, смело пошел в атаку и метким огнем сбил ведущего группы.

Обычно после потери ведущего немецкие летчики испытывали замешательство, но в этот раз — видимо, попались бывалые бойцы — перегруппировались и открыли кинжальный огонь по одинокому «лаггу». Севрюков маневрировал, пока не иссяк боезапас. Бомбардировщики между тем приготовились сбрасывать бомбы на город. Наши зенитчики не рисковали открывать огонь, боясь попасть в юлой вертевшийся меж ними «ястребок».

И тогда двадцатилетний герой настиг «юнкере» и направил вращающийся винт ему в хвост, но скорость «лаг-га» настолько превышала на форсаже скорость «юнкерса», что тот со страшным треском развалился на куски, ударившие по «лаггу».

Рассказав о таранах двух героев, Борисов предложил почтить их память минутой молчания, а потом произнес сурово: «Будем мстить за героев и помнить, что они погибли, но морской караван дошел до места назначения, а в порт не упала в тот налет ни одна бомба. Но они могли остаться в живых! Давайте проанализируем их действия».

Холявко, Низовский и группа молодых летчиков из эскадрильи Войтенко принялись чертить схемы боев героев. Ошибка Чернопащенко — таранил на одной высоте с «Гамбургом», а надо было подняться над ним; недочет Севрюкова — не уравнял скорость своего «лагга» со скоростью «юнкерса»…

Василий Холявко вспоминал о своем ведущем:

«Четкость и точность в боевой работе были у Борисова правилом. Бывало, мы часами сидели в сорокаградусную жару в кабинах самолетов, ожидая ракеты на взлет, и попробуй отведи глаза от вышки КП! Зато дежурный еще только подымает ракетницу, а моторы наших машин уже взревели, винты завертелись, поднимая клубы пыли, и через 20–30 секунд мы уже в воздухе, летим следом за своим «стариком».

А «старику» было всего 25 лет…

По окончании патрулирования Борисов на больших высотах проводил с молодыми летчиками учебные бои, виртуозно исполняя фигуры высшего пилотажа и заставляя ребят повторять их. Горе было ведомому, если он отрывался от командирской машины, гневался Михаил не на шутку и на земле отчитывал: «Что же ты блины печешь? Так тебя фриц вместе со сковородкой проглотит! Запомни, вираж должен быть с креном в 90 градусов, а вращение и перегрузка такие, чтоб в глазах темнело! Вот тогда любому фрицу зайдешь в хвост и вдаришь по нему по-русски!»

В первых числах августа потери фашистской авиации в небе Новороссийска стали так велики, что командование люфтваффе перебросило сюда группу опытнейших асов на облегченных Me-109, называвшуюся довольно легкомысленно — «Букет роз». Любили «завоеватели мира» прикрыться романтическим флером.

Воевали эти «розочки» хитроумно.

Над базой минута в минуту стали появляться два немецких истребителя на высоте три тысячи метров. Пара наших «лаггов» взмывала на ту же высоту и встречала один и тот же прием: ведущий «мессер» проходил перед ними несколько ниже, и казалось: стоит бросить свою машину в пике, нажать на гашетку — и победа обеспечена.

Борисов, обдумав тактику «роз», разгадал их хитрость: если наш истребитель кинется на вроде бы легкую добычу, то поставит себя под огонь верхнего «мессера», а нижний тем временем уйдет влево.

— А мы поступим так… — рассуждал он, усевшись со своими орлами у самолета. — В момент резкого сближения я выполняю правый боевой разворот и открываю огонь не по нижнему, как ожидают фрицы, а по верхнему «мессеру». Завяжется бой на вертикали, и мы их тесним при любой фигуре.

Придуманная Михаилом схема подействовала. Асы, обескураженные неожиданным поворотом, дважды выходили из боя и вскоре перестали появляться вовсе.

Новых «розочек» встретили Борисов с Низовским, когда прикрывали переход наших кораблей в Сухуми. Группа бомбардировщиков была на подлете к каравану, а четверка «мессеров» набросилась на пару наших истребителей, чтобы, навязав им бой, увести от каравана и оставить незащищенные с воздуха корабли не растерзание бомбардировщиков.

Борисов пошел в атаку на ведущего группы. Низовский, как положено ведомому, следовал за ним. Но, отрезав его от командира, пронесся между ними «мессер», полив свинцом «лагг» сержанта. Деревянный ЛаГГ-3 мгновенно загорелся и упал в море.

На прикрытии каравана остался один Борисов, он крутился волчком между огнем четырех врагов, но не уходил с курса судов, пока не подоспела четверка наших истребителей под командованием комэска Войтенко. Драться вчетвером против пяти наших самолетов немцы не стали, предпочтя отбыть восвояси вместе с бомбардировщиками. Это была большая победа, если бы не гибель юного Низовского…

9 августа младший лейтенант Борисов во время дежурства над городом заметил «Хейнкель-111», прячущийся в облаках. Круто набрал высоту и, настигнув врага, сверху, как сам учил молодых, повел прицельный огонь по кабине. «Хейнкель» вместе с бомбами свалился в Цемесский залив, и взрыв, потрясший берега, был салютом в честь замечательного парня сержанта Низовского…

На следующий день, 10 августа, утреннюю тишину нарушили залпы зениток — они били по пятерке «хейнкелей», идущей от гор к Новороссийску. В воздух стремительно поднялась дежурная пара истребителей — Борисов и Холявко. Бойцы в траншеях и горожане, спешащие на работу, видели, как наши летчики подбили два фашистских самолета. Но крики «ура» на земле быстро смолкли: один из наших «ястребков», прошитый очередью с третьего «хейнкеля», загорелся.

Никто не упрекнул бы пилота, выбросись он тотчас с парашютом из пылающей машины, — с аэродрома в Мысхако неслись уже два истребителя на подмогу. Но за эти секунды три оставшихся бомбардировщика успели бы сбросить бомбы на город.

И объятый пламенем «лагг», резко повернув к ближайшему бомбардировщику, срезает ему хвост классическим безударным тараном, а затем накрывает ниже идущий «хейнкель» своим горящим, как факел, крылом.

От полыхающего истребителя отделяется белый купол парашюта. «Жив! Жив!» — кричат на земле. Но парашют уносит в залив… К месту его приводнения понеслись катера.

Подоспевшие к месту боя однополчане, младшие лейтенанты Егоров и Курдюков, зло, с первой очереди, сбивают впавших в панику бомбардировщиков, подающих в эфир сигнал: «Ахтунг! Ахтунг! В воздухе — русские смертники!» И вынырнувшие было из облаков машины со свастикой тут же поворачивают к горам. Небо над Новороссийском становится чистым.

Василий Холявко на остатках горючего мчится к аэродрому, садится, перескакивает из «лагга» в связной У-2 и несется назад к месту боя, чтобы помочь поискам командира.

Он видел белый купол парашюта, распластавшийся на синих волнах, и голову командира в темном шлеме. Жив!

Жив! Даже после тарана на горящем «лагге» он смог винтом срезать хвост одному бомбардировщику и прихватил с собой к земле второго, ударив пылающей плоскостью.

Холявко, высунувшись из кабины «кукурузника», радостно показывает подошедшим катерам на купол парашюта, но те с низкой палубы, захлестываемой штормовой волной, не видят его и вот уже в третий раз проходят мимо…

А голова командира то появляется, то исчезает в волнах. Михаил явно ранен, плавжилет, скорее всего, поврежден и не держит на воде… А У-2 не гидросамолет, на воду сесть не может…

Нестерпимо было кружить над местом, где вскоре плескались одни волны.

— Думал, разорвется сердце… — вспоминал Василий Минович. — Плакал, как в детстве. Долго еще кружил над пенистым морем, надеясь на чудо.

…Нет, не был смертником Михаил Борисов, как и все другие таранщики. Он просто не мог допустить бомбежки города, смерти сотен людей. И он рискнул одной жизнью — своей.

Анна Яковлевна, получив большое, на многих страницах письмо однополчан с рассказом о гибели мужа, писала: «Вот и остались мы без любимого папы. Отомстите за сирот…»

«5 июля 1943 года гитлеровское командование начало наступление на Курской дуге, — вспоминает прославленный авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев. — Гитлеровцы придавали большое значение авиационной подготовке. Сюда была стянута вся германская авиация, в том числе истребители «Фокке-Вульф-190», «Мессершмитт-109» новейших модификаций, бомбардировщики «Юнкерс-88», разведчики «Фокке-Вульф-189»… Всего около двух тысяч самолетов.

Гитлеровцы посылали на наши передовые линии свои бомбардировщики крупными группами, намереваясь наряду с мощной артподготовкой и танковыми атаками сокрушить советскую оборону. В группах шло по 150 бомбардировщиков, охраняемых сотнями истребителей… За шесть дней вражеского наступления нашими летчиками было сбито 1037 вражеских самолетов».

Напуганные отвагой наших летчиков и высокими качествами советских истребителей, гитлеровцы даже в тех случаях, когда оказывались в воздухе с большим численным преимуществом, предпочитали уклоняться от боя. Сохранились приказы вражеского командования с категорическим предписанием не принимать боя с советскими истребителями, особенно модернизированными.

На Курской дуге гитлеровцы рассчитывали восстановить славу «непобедимых». Замысел плана Курской битвы под названием «Цитадель» изложил в оперативном приказе от 15 апреля 1943 года сам Гитлер: «Это наступление имеет решающее значение. Оно должно быть осуществлено быстро и решительно. Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира».

Уже известный нам немецкий историк генерал Вальтер Швабедиссен приводит оценку действий советской авиации летом 1943 года, данную немецкими пилотами и подтверждающую слова А. С. Яковлева: «…Офицеры люфтваффе указывают, что немецкие бомбардировщики должны были постоянно предпринимать меры для отражения внезапных атак русских истребителей, что в итоге делало эти полеты достаточно сложными. Таким образом, активные действия русских истребителей вынудили немцев летать на задания крупными группами, отвлекая этим значительные силы от выполнения других боевых заданий».

Майор Бруннер, в годы войны летчик-бомбардировщик, вспоминая о своих встречах с советскими истребителями в Орловско-Курской битве, говорил: «Русские часто атаковали одновременно со всех сторон, пытаясь рассеять вначале истребители сопровождения. Затем они брались за бомбардировщики и, атакуя с хвоста, умело использовали «мертвое» для оборонительного огня пространство, которое было у Хе-111».

«В этих схватках русские демонстрировали отчаянную храбрость, иногда граничащую с глупым упрямством — вторит ему капитан люфтваффе Пабст. — В одном из боев, пытаясь меня таранить, два русских пилота столкнулись на максимальной скорости, я едва успел увернуться от обломков их самолетов…»

Русские летчики тогда выбросились с парашютами, и как бы ни хотелось Пабсту считать их упрямство глупым, однако оно и его, и других, недавно еще уверенных в себе асов заставляло вести бой с оглядкой, держась от наших «ястребков» на безопасном расстоянии.

Майор люфтваффе Мейер с нескрываемым восхищением вспоминает, что в 1943 году в районе Орла его штурмовой авиачасти противодействовали «отборные русские истребители, которые были отчаянными сорвиголовами, хорошо обученными, превосходными летчиками, знающими слабые стороны немецких пикирующих бомбардировщиков. Они вели огонь из всех стволов с небольших дистанций короткими очередями, стремясь в первую очередь сразить командиров групп (так, восемь из них погибли в течение всего одной недели июля)».

Один из этих погибших командиров немецких бомбовозов вполне мог быть сражен тараном сержанта Виталия Полякова.

6 августа 2003 года в телерепортаже, посвященном 60-летию битвы на Орлове ко-Курской дуге, камера на несколько секунд показала лицо моложавого ветерана, и голос журналиста за кадром сообщил: «С рассказом о своем воздушном таране, совершенном 60 лет назад в этом квадрате неба, выступил генерал-майор авиации Виталий Константинович Поляков».

Несколько секунд эфира отвели генералу для рассказа… Несколько секунд отпустила судьба двадцатилетнему сержанту 60 лет назад, чтобы в загоревшемся «ястребке», готовом взорваться, решить: или спасать свою жизнь, выбросившись с парашютом, или попытаться сразить врага. Он выбрал второе.

Мы встретились с Виталием Константиновичем в Московском комитете ветеранов, в конференц-зале, где на стене висела карта сражений на Орловско-Курской дуге. Такие карты, но масштабом поменьше, были тогда, летом 1943 года, в планшетах каждого летчика. И если сегодня некоторые населенные пункты, обозначенные на тех картах, не в каждом географическом атласе найдешь, то тогда их названия знала вся страна — Прохоровка, Поныри, Лисоватка, Ольховичи…

Но свои воспоминания о войне генерал Поляков начинает не с таранного боя, отмеченного Золотой Звездой Героя, а, как и многие летчики-ветераны, со схватки, в которой он был сбит, а тяжелое ранение левой руки, полученное тогда, могло навсегда разлучить его с авиацией.

Осенью 1942 года вновь сформированный 54-й истребительный авиаполк на новеньких Як-1 прибыл на Сталинградский фронт. У сержанта Полякова налета на этих истребителях всего 10 часов, но техника пилотирования сдана на «отлично», стрельба по конусам — тоже. В общем, сам двадцатилетний сержант считал, что к бою готов.

Базировался полк на полях совхоза «Сталинградский», что на западном берегу Волги.

«30 августа 1942 года мы сопровождали наши штурмовики Ил-2. Мы, истребители, их очень уважали: под артогнем пикируют на позиции врага и палят из пушек, уничтожая живую силу и боевую технику. А для отражения вражеских истребителей у них всего один стрелок в хвосте с пулеметом. Мало их, стрелков, живыми возвращалось с задания. Вот мы, истребители, и должны были отгонять фашистских стервецов от ведущих штурмовку «илов».

Одного «мессера», заходящего в хвост «илу», я и завалил с первой атаки. Открыл свой истребительский счет. Обрадовался, возликовала душа, и, видно, потерял бдительность — выскочивший из облаков «мессер» посек из эрликона мой новенький, сияющий лаком «як». Мотор забарахлил, машина пошла на снижение. Пытаюсь выправить ее — и чувствую режущую боль в левой руке. Висит как плеть, не подчиняется! А надо выпускать шасси. Куда там! Пришлось сесть на «живот». Смотрю — я среди степи, один.

Пара «мессеров» проскочила надо мной, строча из пулеметов. Любили они добивать упавшего. Слава богу, не попали. Пошли на второй заход. У меня какие-то секунды передышки. Отстегиваю парашют и бегу что есть мочи подальше от ястребка, и когда они развернулись для атаки, я уже успел плюхнуться в высокую траву. А они, «рыцари неба», считая, что я еще сижу в самолете, изрешетили машину насквозь, пока она не загорелась. Сколько так, уже на земле, погибло наших раненых летчиков в подбитых самолетах…

Только тогда вновь почувствовал, что нестерпимо горит рука. Смотрю — через комбинезон кровь проступает. На мое счастье, проезжали мимо пехотинцы на грузовике, перевязали как могли и отвезли в госпиталь, в Камышин.

Врачи «обрадовали»: сустав задет, нерв перебит, скажи спасибо, что успел к нам до гангрены, так что руку сохраним, но сгибаться не будет, с небом прощаться придется…»

Он провалялся полгода в госпитале города Пугачева под угрозой полного списания — перебитый нерв не срастался. Каким чудом он заставил искалеченную руку вновь заработать, смог двигать пальцами, поднимать гантель — знал только он один. Правда, рука так толком и не сгибалась, но Виталий, призвав на помощь всю свою выдержку, спокойно и обстоятельно объяснил врачам, что левая рука для летчика не столь важна — управляет лишь сектором газа, то есть скоростями, да выпуском шасси. Главная — правая. Она и ведет ястребок, и нажимает на гашетки бортового оружия. Убедил. Допустили.

…Вернулся Виталий Поляков в часть, а там празднуют присвоение полку почетного звания «гвардейский». Не всем частям его давали, лишь за внушительный вклад в победу над врагом. Для истребительного авиаполка это не только число сбитых самолетов, но и опасные разведывательные полеты над оккупированной территорией, успешные штурмовки вражеских позиций, эшелонов, кораблей.

Все летчики полка — обстрелянные, закаленные в боях асы. На личном счету многих — от пяти до десяти сбитых машин врага. У признанного аса комполка гвардии майора Ривкина — больше десяти. А у сержанта Полякова — один сбитый «мессер» и… покалеченная рука, поэтому первый бой в день начала жестокой битвы за Орел и Курск для него — проверка на летную полноценность.

…5 августа 1943 года в 16 часов с минутами с аэродрома в Фатеже Курской области в воздух поднялись две пары наших истребителей: ведущий Калмыков с ведомым Поляковым, ведущий Шерстнев с ведомым Маркевичем. Боевая задача четверки — поиск вражеских бомбардировщиков, идущих бомбить позиции наших наземных войск.

Что видели тогда молодые двадцатилетние парни с высоты 1500 метров? Сожженные села, незасеянные поля, изрезанные линиями траншей и ходов сообщений; ползущие к передовой колонны фашистских танков и самоходок, крошечные фигурки солдат, бегущие навстречу друг другу и не ведающие еще, кому из них суждена жизнь, кому — смерть; огненные дуги небывало плотного огня артиллерии, взметающего столбы земли, огня, дыма… Даже для воздушных бойцов, сражавшихся, как Виталий Поляков, над Сталинградом, картина тревожная.

Четверка истребителей, едва успев пересечь линию фронта у Понырей, заметила черную тучу самолетов противника — несколько десятков бомбардировщиков «Хейнкель-111» в сопровождении «мессершмиттов». Многовато для четверых. Но сейчас главное — навязать им бой, задержать бомбометание, пока с земли не поднимутся на помощь друзья-летчики.

Четыре истребителя делают разворот, набирают высоту и летят теперь уже вдогонку за врагом, используя преимущество в скорости и готовясь к атаке сверху.

Первая атака… Ведущий Калмыков по радио сообщает группе, что его самолет теряет управление и он возвращается на базу. Шерстнев передает оставшемуся без ведущего Полякову: «Виталий! Мы с Юрой отсекаем «мессеры», а ты атакуй головной «хейнкель».

…Через 15 секунд Поляков догнал «хейнкель» и, посчитав, что попал в «мертвое», то есть безопасное для себя, пространство, только нажал на гашетки, как из-под ног вырвалось пламя, опалило лицо. Только потом, на земле, выяснилось, что его, увлеченного атакой, сразил стрелок «хейнкеля».

— Что думали в тот миг?

— Да некогда было думать. Все возможные комбинации воздушных боев, вплоть до безвыходных, продуманы каждым пилотом и обсуждены на летных разборах и в беседах с боевыми друзьями еще на земле. Знаешь одно — враг не должен уйти! Единственное, что, помню, пронеслось в голове: если и погибну, то я-то один, а их на борту «хейнкеля» — четверо, да тонна бомб. И потом, я знал: этот бой я должен выиграть во что бы то ни стало!

Его пылающий «як» несется следом за торжествующим врагом, нависает над ним чуть выше справа и винтом рубит хвост бомбардировщика.

— Многие летчики признавались, что в момент тарана теряли сознание.

— Нет, этого не было. Да и что такое перед стальным винтом «яка» с его 400 оборотами в минуту хлипкий стабилизатор «хейнкеля»? Это же все равно что в электромясорубку кинуть, например, картофелину.

Но что действительно было, так это какая-то странная память, пунктиром. Помню, когда раскрылся парашют, оглядел небо и увидел падающий «хейнкель». Помню, на земле подбежали две девчонки с санитарными сумками и спросили: «Товарищ летчик! Вас в медсанбат или как?» Я их постарше года на два, на три, говорить стараюсь басом: «Или как. В полк». Дальше — провал. На какой-то машине добрался в полк. Друзья качали, поздравляли, трясли руки. А у меня вдруг разболелась моя «неглавная» левая. Я давай ее сжимать-разжимать, как привык за полгода в госпитале. Радуюсь — не подвела она меня, в строю теперь уж точно останусь.

— А сейчас побаливает?

— А я уже привык.

Виталий Константинович закатывает рукав рубахи: от запястья до плеча рука в шрамах, вмятинах, коричневых пятнах ожогов и по-прежнему сгибается с трудом. Как же мог он с такой рукой летать, совершить 175 боевых вылетов, вести штурмовки наземных целей противника, сбивать самолеты? Наконец, совершить тот, устрашивший многократно превосходившего числом врага воздушно-огненный таран? Трое против шестидесяти трех, да один из этих трех с перебитой, покалеченной рукой… В 1980-е годы один из молодых журналистов в статье к юбилею битвы на Орловско-Курской дуге написал о таране Полякова. Но по небрежности или неосведомленности автора получилось: три наших истребителя сразились… с шестью фашистскими самолетами. Что, наверное, по мнению журналиста, и так эффектно.

В те дни получил Виталий Константинович письмо из Ленинграда от своего однополчанина, после войны ставшего художником, Ивана Владимировича Коляскина, прочитавшего ту газетную статью. Возмущенный фронтовой друг писал:

«Я как сейчас помню: под вечер на фоне высокослоистой облачности с запада на восток шло, как мы насчитали с земли, 63 самолета противника, и все наши исправные машины тут же подняли в воздух, вам на подмогу. Ваше звено вначале четверкой, потом, когда командир звена, фамилии не помню, вышел подбитым из боя, ты пошел в атаку на ведущего группы бомбардировщиков. Одна атака, затем выход из нее на горящем самолете (за тобою шел густой шлейф дыма). Ты врезался в ведущего группы. Твой самолет после тарана взмыл «горкой», от него отделилась точка — ты с парашютом, потом повалили детали твоего ястребка. Самолет противника тут же начал разваливаться и падать. Наши ястребки уже взмывали один за другим в небо, а 63 фрица стали разворачиваться влево, бросая бомбы куда попало.

Эта потому, что ты долбанул ведущего. Это дорогая цена для противника — когда сбивают ведущего такой большой группы да еще таким устрашающим способом!

Повернуть назад в панике 62 оставшихся бомбёра — это здорово! Ты лишил их прицельного и назначенного района бомбометания. Вот важность твоего поступка. Надо удивляться, откуда появилась версия о «6 самолетах противника»? Ерунда! Взяли бы в архивах журнал боевых действий нашего полка, там четко зафиксировано — 63!»

Но Виталий Константинович опровержения в газету не послал. Потому что какая теперь разница, сколько их было? Главное — в Орловско-Курской битве наше господство в воздухе было признано противником. В книге В. Швабедиссена «Сталинские соколы…» целая глава так и называется: «Советские ВВС добиваются превосходства в воздухе».

Однополчанин, сам боевой летчик, в этом письме указал главный итог того фантастического боя: сержант Поляков сбил ведущего большой группы бомбардировщиков и заставил повернуть вспять 62 оставшихся, лишив возможности прицельного и назначенного района бомбометания. То есть выполнил главный завет истребителя, изложенный в наставлениях времен Первой мировой войны русскими асами: «Закон победы… заключается в воздействии на психику воздушного противника… важно нагнать страх на неприятельских летчиков. Моральный элемент в воздушном бою — все!»

За этот подвиг сержант Поляков получил первое офицерское звание — младший лейтенант и был представлен к званию Героя Советского Союза.

«Мы, тогда двадцатилетние, хорошо знали нашу русскую историю, — охотно вспоминает детские годы генерал. — В школе нам читали отрывки из летописей. На всю жизнь запомнилась повесть о Евпатии Коловрате. Ордынцы сожгли Рязань, истребили ее жителей от мала до велика, уходят с богатой добычей. Да нагоняет их войско Евпатия Коловрата всего-то в 1700 ратников, и «начал сечь татар без милости мечами, и почудилось татарам, что мертвые восстали»…

Да, мы тогда, после поворотной битвы под Сталинградом, понимали, что воюем не только за себя, но и за тех, кого уже нет в нашем строю: за погибших смертью храбрых в первый тяжелейший период отступлений; за тех, кто полег под фашистскими бомбами и артснарядами, не успев повоевать; за тех, кто по трагическим обстоятельствам попал в плен и мучается там от своего бессилия отомстить врагу; еще за тех, кто по малодушию или предательской сути своей сдался в плен сам. Погибших под бомбами больше всего жалко. Потому и не щадили себя наши летчики-истребители в бою с бомбардировщиками врага. Знали: может, я и погибну, но один, а тысячи спасенных от неупавших бомб отомстят на земле за меня, и пусть врагу чудится, что «мертвые восстали»!

В нашем полку таранами сбили фашистские самолеты еще двое летчиков. В небе Сталинграда, расстреляв боезапас, винтом отрубил хвост «рамы» Илья Чумбарев. Это было 14 сентября 1942 года, в самый разгар битвы за Сталинград. Пехота требовала уничтожить вражеский разведчик, зависавший над нашими позициями. Илья был ранен обломками падавшей «рамы», но смог посадить на пределе физических сил свою машину. Продолжал сражаться до Победы. За тот таранный бой получил звание лейтенанта и орден Красного Знамени. Впоследствии — орден Ленина и два ордена Красной Звезды.

На Орловско-Курской дуге тараном сбил бомбардировщик Николай Крючков, приземлился нормально. Награжден орденом Красного Знамени, затем — другими орденами».

…В рассказе скупого на эмоции генерала Полякова сквозит обида за друзей-таранщиков, не награжденных Звездой Героя. Он-то знает, что такое осознанно пойти на смертельный риск.

…Верно говорят, что детство человека — кладовая, в которой копятся не деньги и недвижимость с движимостью, а собираются жизненные силы, знания, навыки, умения на всю предстоящую жизнь.

Что накопил Виталий Поляков, чтобы к двадцати годам быть готовым на подвиг?

…Родился он в деревне Оборино Ярославской области. Бегал с друзьями за три версты в школу в Самарино. Учился хорошо, хотя он, единственный ребенок в семье крестьян-льноводов, с малолетства участвовал во всех крестьянских работах. Навыки и умения, в них приобретенные, и создали, по мнению летчика-героя, то крепкое, неприхотливое, выносливое и жизнелюбивое поколение победителей самой сильной армии мира, покорившей пол-Европы.

…После победного тарана 5 июля 1943 года врачи стали относиться к нему с повышенным вниманием: с одной стороны, надо бы списать с такой покалеченной рукой и ожогами, с другой — летчик-герой, таранщик, упорно настаивает на возвращении в строй. Посчитали необходимым направить на реабилитацию в санаторий.

Попал лейтенант Поляков в санаторий 16-й воздушной армии в подмосковном Домодедове. Выдали ему перед отъездом согласно приказу народного комиссара обороны № 0259 от 1941 года денежную награду в пять тысяч рублей, из которых он тут же послал перевод родным.

Красивый, подтянутый, с Золотой Звездой Героя, в Москве он забежал в родную школу № 554 в Стремянном переулке — повидаться с учителями. Они, едва налюбовавшись своим героем учеником, попросили выступить перед школьниками с рассказом о своих воздушных боях. А те смутили двадцатилетнего воина лобовым вопросом: «Как стать героем?» Он не нашелся, что сказать, кроме общих слов: «Надо любить свою Родину… Вырабатывать в себе характер, смелость, выносливость». И вообще он не такой уж и герой, на войне очень много героев и не у всех на груди — Золотая Звезда, потому что вообще каждый солдат на передовой, под пулями, идущий в атаку — герой… Зато он готов рассказать ребятам, как он стал летчиком. А было так.

В 1939 году пришли к ним, московским девятиклассникам, летчики из Серпуховской военной авиационной школы пилотов и авиатехников. Объявили: «Стране нужно 100 тысяч летчиков. Аэроклуб Пролетарского района обучает азам самолетовождения. Кто из вас смелый и решительный — приглашаем в клуб, а затем самых способных отберем для нашей школы».

Подняли руки все, даже девчонки. Страна жила рекордами дальних перелетов, по радио часто называли имена героев-летчиков — Михаила Громова, Валерия Чкалова, Марины Расковой…

Мастер на все руки, Виталий сам собрал детекторный приемник, чтоб быть в курсе событий, и до полуночи слушал новости.

От летчиков из Серпухова услышал Виталий и это раскатистое слово «таран», и имя — Петр Нестеров…

На другой день побежали всем классом в аэроклуб. Но гости забыли сказать, что кроме смелости и решительности летчику требуется идеальное здоровье. Медики отобрали только Виталия Полякова и Сашу Лопатина, закадычных друзей.

Впервые поднялись они на У-2 с Чертановского летного поля. Пролетели над Варшавским шоссе и его окрестностями. Ощущение восторга от первого полета решило его судьбу.

Летом 1940 года приехали летчики из Серпухова, летали с каждым аэроклубовцем по маршруту. Виталию сказали:

— Молодец! Можешь хоть сейчас ехать в Серпухов.

— А что брать с собой? — поинтересовался основательный парень Виталий.

— Да можешь ничего не брать. Мы же на полном государственном обеспечении.

Виталий стремглав побежал домой, родителей не застал — на работе оба. Оставил записку:

«Не беспокойтесь обо мне. Принят в летную школу. Приеду летчиком».

Появился дома только на Октябрьские праздники уже в летной форме, ладный, подтянутый.

«Тебя и не узнать! — ахнула мать. — Вот бабушка-то порадуется!»

А к любимой бабушке Виталий съездил в отпуск уже в мае 1941 года, не ведая, что это последний мирный месяц перед страшной войной и многих из тех, кого он встретил на родной Ярославщине, больше никогда не увидит…

Виталий Константинович Поляков летал до Победы. Совершил 150 боевых вылетов, в основном на штурмовку наземных войск врага, сбил еще четыре самолета противника.

Многие фронтовики встречали долгожданную Победу неженатыми, соблюдали уговор — не жениться до конца войны.

В Берлине свадьбы играли одну за другой. Невесты в сапогах и гимнастерках украшали головы венками из первых полевых цветов, а шампанское им заменял разведенный авиационный спирт.

Виталий Поляков присмотрел себе жену на метеостанции, в самом романтическом месте аэродрома, где тихо, зелено, стрекочут кузнечики, негромко гудят странные приборы на треногах и русоголовая светлоглазая Нина запускает ввысь шары-зонды. Нина, Нина Павловна, мать его двух детей — сына и дочки. Светлая память и ей, и рано ушедшему навсегда сыну.

5 августа 1943 года впервые за войну в Москве был дан салют из десятков орудий в честь освобождения городов Орел и Белгород. Москвичи, еще не забывшие бомбежки и тревожное ожидание в бомбоубежищах, в тот теплый августовский вечер вышли на улицы, любовались фейерверком, смеялись и плакали: пришел и на нашу улицу праздник, а значит, придет и Победа!

Праздничное настроение царило и в советских ВВС — они завоевали превосходство в воздухе.

«В середине войны мне приходилось слышать от фронтовиков, — вспоминает авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев, — что гитлеровец уже не тот, каким был в начале войны, бить его стало легче. На это я отвечал: «Дело не только в том, что гитлеровец уже не тот, он действительно не тот, — но дело в том, что и вы стали другими. Во-первых, вы располагаете новейшими самолетами, которые лучше немецких, а во-вторых, вы сами приобрели богатейший опыт ведения войны». И продолжает: «Вертикальный маневр прежде был излюбленным приемом германских асов, но на новом этапе войны он уже не помогал им: на советских усовершенствованных истребителях вертикальный маневр (когда истребители располагаются парами на разной высоте в несколько эшелонов из расчета, что если противник уклонится от атаки одной пары, то не уйдет от огня другой. — Л. Ж.) получался лучше, чем на немецких».

Полеты на «свободную охоту» стали обычным делом в советских авиаполках тоже с лета 1943 года.

В разработанной к этому времени легендарным летчиком Покрышкиным теории воздушного боя на схемах рассматривались все возможные ситуации воздушных схваток и все варианты выхода из них с победой.

Маршал авиации дважды Герой Советского Союза Е. А. Савицкий, в ту пору — командир истребительного авиационного корпуса, сбивший за войну 22 самолета врага, имел полное право сказать: «Во второй половине войны обстановка на фронтах заметно изменилась в нашу пользу. Советская авиация заняла господство в воздухе, появились новые, более совершенные самолеты, причем в большом количестве: Як-9, Ла-7, Ил-2 и другие. И возросло мастерство наших пилотов.

В эти годы отпадает необходимость применять таран. Зачем же мастеру высшего пилотажа идти на смертельный риск, когда есть возможность из своих пушек и пулеметов снайперски поразить противника».

Командиры наставляли молодых летчиков: «Береги свою жизнь и машину, расчетливо расходуй патроны, бей с близкой дистанции, проверяй бортовое оружие перед вылетом, таран применяй только в исключительных, безвыходных ситуациях». Все чаще стало звучать в летной среде небывалое ранее словосочетание: разумный риск… Были командиры полков и армий, что стали считать таран излишним лихачеством и даже неумением «драться по науке». В военно-воздушных силах той поры известны случаи, когда летчики объясняли свой таран случайным столкновением.

Почему двадцатитрехлетний Владимир Лавриненков, уже Герой Советского Союза за воздушные бои в небе Сталинграда, вернувшись из плена, уверял товарищей, видевших, как его «аэрокобра» срезала хвост «рамы», что то был не продуманный таран, а случайное столкновение?

В своей автобиографической книге «Возвращение в небо» (1983) генерал В. Д. Лавриненков с нескрываемым восхищением описывает таранные удары легендарных летчиков своего полка — Султана Амет-Хана, Михаила Баранова, Петра Коровкина, Павла Головачева.

Прочтя эту книгу, интервью героя журналистам в военные и послевоенные годы, воспоминания о нем друзей и товарищей, начинаешь понимать характер этого незаурядного человека и главную его черту — честность. Он просто не мог солгать, даже если свидетелем его действий была только одна Совесть.

Создатель советских истребителей А. С. Яковлев в книге «Цель жизни» оставил свои впечатления о встрече весной 1943 года с невысоким крепким пареньком с Золотой Звездой на груди за 20 сбитых фашистских самолетов именно на «яках». «Помню, я был страшно удивлен тем, — признается Александр Сергеевич, — что этот победитель воздуха оказался до робости конфузливым на земле. Вначале его застенчивость мешала нашей беседе, но мне удалось разговорить его, и я был сторицей вознагражден за свои старания. Передо мной сидел не просто храбрец, а человек знающий, много думающий, умеющий анализировать явления, делать точные выводы».

Прославленного конструктора, потомка крепостных крестьян графа Дмитриева-Мамонова, ничуть не удивило самое что ни на есть простое происхождение этого бесстрашного аса.

Родился Владимир Лавриненков в деревне Птахино Смоленской области в многодетной крестьянской семье, известной в округе еще и столярными талантами. Дед Федор делал такие крепкие тележные колеса, что предлагал заказчикам: «Бей его о камень. Если разобьется — мой убыток». Сына и внука научил мастерить всевозможную мебель и утварь, украшать ее затейливой резьбой.

Стать летчиком Володе не сразу удалось: за малый рост его не приняли в Смоленский аэроклуб. А время было голодное, 1933 год. И подался Володя с рубанком и долотами на заработки в Донбасс. И столярничал, и в шахте работал, а деньги семье отсылал. Вернулся — приняли и в Смоленский аэроклуб, и в Чугуевское летное училище военных летчиков.

Вот его рассказ о первом бое, который сам летчик посчитал неудачным, а авиаконструктор Яковлев — поучительным для летчиков-новичков.

«Я летел в шестерке самолетов Як-1 на высоте 3000 метров. Ярусом ниже шли ЛаГГи, а на бреющем — Илы. Это был мой первый вылет, и мне не терпелось скорее схватиться с воздушным врагом. А в небе все чисто. Илы уже приступили к работе, штурмуя цель, а у меня никакого дела нет. Мне было обидно, я считал себя неудачником и думал, что придется вернуться на свой аэродром с пустыми руками. Вдруг я заметил, что на первом этаже завязалась драка между ЛаГГами и незаметно подоспевшими «мессершмиттами». С непривычки мне трудно было различить наши самолеты от вражеских. То здесь, то там горящими факелами с длинными дымящимися хвостами устремлялись вниз какие-то самолеты. И тут совсем близко от меня мелькнул свечкой вверх «мессершмитг», у которого я на хвосте явственно различил черную свастику на белом фоне. Так же неожиданно я обнаружил свое одиночество. Мне предстояло схватиться с «мессершмитгом» один на один. В этот момент «мессершмитт» выскочил из облака и «пикнул» на меня. Прямо передо мной воздух прорезался трассами пушечного огня фашиста. Холодный пот выступил у меня на спине. К счастью, «мессершмитг» промазал. Я резко рванул в сторону, и «мессершмитг» метеором пронесся мимо меня. Он опять набрал высоту и занял исходное положение для атаки… На помощь врагу приближались еще два «мессера».

Да, подумал я, пропал Лавриненков, пропал с первого же раза, ничего не сделав. Со всех сторон я замечал приближающиеся немецкие самолеты, я насчитал их около десяти. Оставалось только уходить. Не теряя больше ни секунды, я нырнул в ближайшее облако. После двух минут полета вслепую выскочив в ясную полосу, я сразу заметил поджидающих меня трех «мессершмитгов». Несколько раз я пытался от них увильнуть, но они были настойчивы. Горючее на исходе. У меня оставался только один выход… Я резко ввел самолет в пикирование и вышел из него лишь у самой земли. Это меня спасло.

Из своего первого воздушного боя я вернулся разочарованным, с большой горечью на душе. Я мысленно поклялся, что отплачу за эту первую неудачу.

Долго ждать не пришлось. Наше звено Як-1, закончив патрулирование, возвращалось. Мы были почти у аэродрома, как вдруг три «мессершмитга», которых мы прозевали, обрушились на нас сверху, один из наших летчиков, Козлов, был сбит сразу и выбросился с парашютом. Использовав свое преимущество в высоте, я погнался за одним из нападавших».

«Мне очень хотелось скорее открыть огонь, — признается герой в обычном для необстрелянных новичков нетерпении палить из всех пулеметов, чтобы скорее одержать победу, но сказалась выучка бывалых однополчан и собственный выдержанный хладнокровный характер. — Я набрался терпения и решил ждать подходящего момента, чтобы бить наверняка. Через несколько мгновений я четко зафиксировал «мессер» в прицеле и нажал гашетку. «Мессер» вспыхнул, перевалился через крыло и врезался в землю. Я открыл счет — 1:0 в мою пользу!»

…Этот рассказ объясняет причины многих таранов первых двух лет войны: летчики, еще не научившись терпению, стреляли издалека и неприцельно, расстреливали боезапас и, оставшись без патронов, на одной отчаянной отваге шли на таран.

Кстати, в своем втором бою новичок Лавриненков завалил одного из асов знаменитой группы «Рихтгофен», награжденного тремя Железными крестами за многочисленные победы в небе Европы.

Когда полк был переброшен под Сталинград, у Николая Тильченко, закадычного друга Лавриненкова, родилась мысль о полетах парами — на свободную охоту. Однажды ведущий Тильченко и ведомый Лавриненков встретили шестерку Me-110, которые, заметив пару советских истребителей, встали в вираж. «И тут я допустил непростительную оплошность, — вспоминает Лавриненков. — Не раздумывая, прямо с ходу тоже встал в вираж. Что меня толкнуло на это? Ведь я знал, что у Me-110 сильный лобовой огонь и поэтому с ним лучше не встречаться лоб в лоб. Надеясь, что Як-1 на вираже так же управляем, как на вертикали, я и вошел в вираж. Но драться на вираже против шестерых совсем не то, что против одного-двух самолетов!»

Иначе поступил Тильченко. Используя технические преимущества своего Як-1, он резко ушел вверх в сторону солнца.

«Я не догадался последовать примеру своего ведущего и в момент завязки боя упустил инициативу», — корил себя через много лет генерал Лавриненков.

Тильченко уже сбил одного «мессера», а Лавриненков оказался зажатым в клещи двумя другими, причем непрерывно по нему палил третий, шедший следом за ним. «Сотни снарядов пересекали возможные пути выхода из боя, — вспоминал Владимир Дмитриевич через много лет после войны рискованную схватку. — Я видел огненные трассы впереди мотора, над головой, за хвостом. В глазах начинало рябить. Я отчетливо понимал, что долго не продержусь, что ближайшие секунды решат мою судьбу… Вскоре на моем самолете появились пробоины. Были серьезно повреждены левый элерон и руль поворота.

Правда, на этот раз я уже достаточно хорошо владел собой, пилотировал уверенно и тут услышал по радио голос Тильченко: «Держись, Володя! Пилотируй! Не давай себя расстрелять. Лови момент, чтобы уйти»».

Краем глаза Лавриненков видел, что друг сбил второго «мессера». Немцы пришли в замешательство, на миг прекратили стрельбу, но в этот краткий миг Лавриненков кинул самолет в пике и понесся к земле. Ушел!

На аэродроме Тильченко, сдвинув шлем на затылок и вытирая рукавом комбинезона пот, спрашивал весело: «Ну как, понравилась охота?» И провел короткий летный разбор с инструктажем: «Не следовало тебе ввязываться в вираж. Надо было идти за мной, к солнцу. Дело не только в том, чтобы ведомый шел за ведущим как нитка за иголкой, ведомый должен следить за ведущим и вовремя схватывать его замысел. А то разнобой получается: я вверх, а ты — в вираж».

Он не сказал тогда главного: ведомый должен охранять в бою ведущего с хвоста, отгоняя вражеские самолеты огнем.

Эту святую истину понял Лавриненков и все летчики их прославленного полка под командованием Героя Советского Союза Шестакова, когда вскоре при перебазировании на другой аэродром большинство самолетов поднялось в воздух, последним, без ведомого, шел Тильченко, и вынырнувшие из облака два «мессера» расстреляли его, набиравшего высоту, в упор… Лавриненков, задержавшийся на аэродроме у ремонтируемого самолета, видел это и поклялся отомстить за друга. В небе Сталинграда счет сбитых им самолетов врага вырос с четырех до восьми, десяти, пятнадцати… Только разве за одного своего друга мстил он?

«Совсем недавно Сталинград был зеленым городом со светлой рекой, массивными крышами заводских цехов и чистыми длинными улицами — таким я видел его с воздуха, — вспоминал Лавриненков. — Резко изменился Сталинград после страшного налета немецких бомбардировщиков 23 августа 1942 года. Просто не стало города, который мы знали. На его месте виднелись только обгоревшие коробки зданий да густыми клубами стлался черный дым. Сердце сжималось от боли»…

Но 19 ноября 1942 года Красная Армия перешла в контрнаступление. «Карта боевой обстановки, которую мы должны были знать назубок, менялась ежечасно, — вспоминал Лавриненков. — Наш полк с утра до вечера посылал все свои истребители на сопровождение бомбардировщиков и штурмовиков. Немецкие летчики, видимо, знали о паническом отступлении их армий на земле и часто, не принимая боя, просто удирали от нас. Мы не узнавали хваленых асов. Теперь им не помогали ни драконы, ни бубновые тузы, ни орлы, ни огненные стрелы, намалеванные на фюзеляжах мессеров…»

8 января 1943 года войскам Паулюса был предъявлен ультиматум. Через три недели лучшая фашистская армия, составленная из 22 дивизий отборных вояк Германии, Италии, Финляндии, Венгрии, Румынии, перестала существовать. Свыше 300 тысяч солдат и офицеров сдались в плен.

А полк Лавриненкова праздновал это великое событие далеко от выстоявшего Сталинграда — в городе Котельникове, где еще недавно была ставка генерала Манштей-на. 9-й полк принимал здесь в свой поредевший строй пополнение и обучался летать на американских самолетах «аэрокобрах».

Новые самолеты удивляли неопределенным мрачным цветом, ножными тормозами, как у автомобиля (а наши летчики привыкли к ручным). У наших летчиков, привыкших к легкоуправляемым маневренным «якам», заокеанский подарок не вызывал восхищения, но дареному коню в зубы не смотрят. Оставалось одно: научиться и на американских самолетах летать и побеждать по-русски. Тем более что в воздухе «аэрокобра» показала себя вполне современной машиной. В первых же боях на «американке» Лавриненков сбил двух «хейнкелей», оценил ее боевую мощь и смирился с разлукой с любимыми «яками». Порадовало и удивительное совпадение: на борту заокеанской «кобры» стоял номер «17». Это число, как считал молодой пилот, приносило ему удачу: все его «яки» были семнадцатые и день рождения его — 17 мая.

Накануне 1 мая 1943 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении летчику Лавриненкову звания Героя Советсткого Союза за 20 воздушных побед. Качали и поздравляли его друзья на радостях, но об одном жалел молодой Герой: родным послать весточку нельзя — вся его родня осталась на оккупированной Смоленщине.

На «аэрокобре» Лавриненков и провел тот драматический бой с фашистским «Фокке-Вульфом-189», который разделил его жизнь на «до» и «после» плена.

За день до рокового полета дурачились они, молодые — всем чуть за двадцать, — то ли на скифском, то ли славянском кургане, сталкивая друг друга с его крутых склонов, не задумываясь, что веселятся на могиле своего древнего предка. Треск расколотого зеркальца в нагрудном кармане напомнил народную примету — зеркало бьется не к добру. Да что летчику-герою предрассудки! Выкинул осколки Владимир и забыл о нем.

…Приказ был: лететь четверкой и непременно уничтожить «раму», снимавшую на фотопленку наши передовые позиции, вслед за которой, как правило, приходили увешанные бомбами «юнкерсы» и «хейнкели». «Аэрокобра» Лавриненкова № 17 была на ремонте, и вылететь пришлось на машине командира полка А. Морозова.

Приближаясь к ФВ-189, он набирал высоту и рассматривал приговоренный им к смерти самолет. Два фюзеляжа, соединенные одним центропланом и стабилизатором, делали его и впрямь похожим на раму. Экипаж «рамы» — три человека, включая стрелка. Ну и что? Такую большую неуклюжую машину он-то, победивший уже 26 вражеских самолетов, собьет с первой атаки. А «рама», завидев «ястребки», начала не просто пикировать или планировать на свою территорию, а каким-то незнакомым для Лавриненкова образом «сползать» вниз по спирали.

Перекрестные линии на прицеле «аэрокобры» в отличие от привычного «яка» не имели никаких делений, и требовался немалый опыт, чтоб при стрельбе точно определить упреждение. Он прицеливался по эволюции, которые совершала «рама», но ее загадочное сползание «сводило» на нет все усилия для прицельного огня.

«Я летел на машине Морозова, имевшей номер «01». Но вдруг услышал в наушниках: «Сокол-17, не узнаю вас!» Говорил кто-то из тех, кто находился на командном пункте нашей воздушной армии или штаба фронта. (Похоже, сам командующий армией Т. Т. Хрюкин.)

Выходит, они знали, кто ведет морозовскую машину, а я непростительно промазал…»

— Я — Сокол-17. Надеюсь, в ближайшие минуты вы узнаете меня! — разгоряченный обидой, выкрикнул в эфир Владимир.

На земле шло сражение, вздымались клубы огня, дыма и пыли. Видно, «фоккер» уже сфотографировал боевые позиции нашей пехоты, а значит, и артиллерии и не должен был уйти с фотопленкой на запад.

«Я пошел в атаку. До ФВ оставалось метров 50–70. Я выдержал еще секунду. Мои трассы прошили оба фюзеляжа. Стрелок не ответил. Значит, убит. Я хотел обойти «раму», — вспоминает ход событий того нечаянного тарана Лавриненков, — но то ли я развил столь большую скорость, то ли «рама», потеряв управление, непроизвольно скользнула туда же, куда сворачивал я. А может, причиной всему был необычно широкий фюзеляж «фокке-вульфа»? Только нам двоим не хватало места, чтобы разминуться».

Крылом «кобры» он задел хвостовое оперение «рамы»… Вот он, таран, пусть непреднамеренный, но классический, безударный — плоскостью по хвосту, каких множество совершили наши летчики до этого дня и большинство из них сумели довести машину с поврежденным крылом или винтом до аэродрома. Но крыло «американки» не выдержало удара — отвалилось…

«От удара меня бросило вверх, — вспоминает Лавриненков. — Грудью натолкнулся на ручку управления, головой ударился о прицел. От резких движений при падении я очнулся. Правой рукой нажал на аварийный рычаг. Дверцу словно вырвало ветром… Вывалился на крыло. Струей воздуха меня смело с него. Рука машинально нащупала спасительное кольцо. Парашют раскрылся. Я повис над землей, которая будто застыла в удивленном ожидании…»

А внизу — железная дорога, которая здесь, близ Матвеева кургана, делит землю на свою и чужую. Куда отнесет ветер летчика, оставшегося без надежных крыльев? Понес на запад, к новым испытаниям его характера, его воли.

«Страх, охвативший меня на какое-то мгновение, не нарушил ясности мысли, — продолжал Лавриненков. — Не хочу, не хочу очутиться у фрицев! — протестовала во мне каждая клеточка. Начал вертеться, раскачиваться в воздухе. Уже взорвались оба падавших самолета. Уже «кобры» моих товарищей растаяли в синеве. Мимо просвистела пуля, отстрелила купол. Мне сдавило горло. Я закашлялся, ртом пошла кровь. Наконец, почувствовал под ногами мягкую землю. Парашют немного протащил меня. Несколько гитлеровцев схватили меня и поволокли в траншею. Навалились, придушили, обезоружили, начали обыскивать. Потом услышал над собой властный голос. Один из гитлеровцев, взяв меня за плечо, помог подняться. Пять или шесть солдат, наставив автоматы, стали вокруг. Вперед шагнул офицер, подтолкнул меня. Я догадался, что надо идти…

Тяжко идти, не ведая куда. Я боялся выстрела в затылок, боялся, что не успею бросить в лицо врагу свое проклятье.

Под дулами автоматов впервые подумал: как держать себя на допросах?

Из летчиков нашего полка, сбитых над оккупированной территорией, домой никто не возвращался, их горькая наука осталась неизвестной. Надо бежать! Только бежать! Решил это и почувствовал, как сразу стало легче».

Его привели на допрос к генералу.

— Кто вы? — спросил он через переводчика-майора.

— Я летчик, Герой Советского Союза, — твердо ответил Лавриненков, вспомнив, что в нагрудном кармане лежит письмо друга, из которого немцы узнают, кто он.

— Почему вы пошли на таран нашего самолета?

Пришлось объяснить ситуацию, сложившуюся в воздушном поединке с «рамой», о неожиданном столкновении с ней.

— Но у нас есть свидетель, который утверждает, что вы намеренно таранили нашего разведчика.

«Через минуту в комнату вошел высокий светловолосый офицер. Голова и левая рука его были забинтованы, куртка расстегнута, на кителе поблескивали какие-то нашивки и награды.

Мне объяснили, что это знаменитый летчик-разведчик, работающий на танкистов. Раненый заговорил тоже.

— Господин генерал считает, что вы сбили нашего аса, нарушив законы ведения войны в воздухе, — торжественно переводил майор. — За таран вы будете наказаны».

Эта реакция фашистов на таран — не высшая ли оценка русского рискованного приема?

Лавриненкову не поверили. Через несколько дней сидения под стражей его привезли на немецкий аэродром. Как стало вскоре понятно, для показа гитлеровским летчикам: те хотели увидеть советского аса и побеседовать с ним. Его подводили то к «хейнкелям», то к «мессерам»: пусть русский посмотрит, какие у них отличные боевые машины!

— Ваши летчики начали драться с нами на вертикалях, — заметил один из пилотов.

— Значит, есть у нас и боевая вертикаль, — ответил Лавриненков.

«Немецкие пилоты с интересом ощупывали мою гимнастерку, заглядывали почему-то под нее. Пробовали пальцами мышцы моих рук. Увидев окровавленную нижнюю сорочку, покачали головами, отошли.

— Вас сбивали раньше? — спросил старший из них. — Нет.

— Выбрасывались из самолета в воздухе? — Нет.

— Как ваши летчики ведут бой на «яках» с «мессершмиттами»?

О секретах ведения боя он рассказывать не должен, и не будет, и потому ответил, что после удара головой о прицел плохо соображает.

— Почему ваши идут на таран? — спросил, наконец, один.

Все замерли в ожидании ответа. Может быть, это и был главный вопрос, ответ на который хотели услышать фашистские асы.

— Если кончились патроны и диктует обстановка, — ответил Лавриненков.

Вокруг возмущенно зашумели. Растолкав коллег, вперед выступил офицер со шрамом на скуле и запальчиво заговорил, а переводчик еле успевал переводить:

— Меня таранил ваш летчик. Если бы это был ты, я своими руками придушил бы тебя.

— Какой самолет вас таранил? — бесстрастно спросил Лавриненков.

— ЛаГГ-3 — показал три пальца пострадавший от тарана ас».

Вскоре Лавриненкова и другого летчика, сбитого под Краматорском, перебросили на самолете еще дальше на запад, в днепродзержинский пересыльный лагерь для авиаторов при штабе 6-го германского воздушного флота. Многие наши летчики попали в плен недавно и, когда Лавриненков называл свою фамилию, жали руку: «Слышали о тебе, читали в «Звездочке»: ты 26 фашистов сбил, герой!» — делились своими планами на побег.

«Нас роднил дух непокорности, несгибаемости перед ударами судьбы, стремление к свободе», — писал о своих товарищах по несчастью Лавриненков. На допросах фашисты показали, что и они наслышаны о Лавриненкове и его знаменитых однополчанах, расспрашивали, что удивляло плененного, о Шестакове, Амет-Хане, Алелю-хине.

— В чем секрет их мастерства? Какие вы знаете особенности тактики их действий?

— Разделяю ваше восхищение своими товарищами, но ничего добавить к этому не могу, — твердо отвечал Лавриненков.

Он ожидал побоев, пыток, был готов к ним, но выдавать секреты мастерства своих товарищей не мог. Даже ценой жизни. Но его не били. Какие-то другие планы строили враги на его счет.

«Плен — страшное бедствие, — размышлял летчик через много лет. — Оно способно сломить слабых духом. Но я не относил себя к этой категории. В самые тяжкие моменты выпавшего на мою долю испытания у меня было одно-единственное стремление — бежать! Вернуться к своим и продолжать бить фашистских гадов, пока ни одного не останется на нашей священной земле. Ради этого стоит вести игру с врагом…»

Пленные советские летчики уже обдумали план побега из лагеря, когда Лавриненкова повезли дальше на запад вместе с Карюкиным, летчиком сбитого связного самолета, на котором он вез секретные документы, часть из которых успел уничтожить, порвав и проглотив. Они оба были чем-то особенно интересны гитлеровцам, раз их решили отправить в Германию в отдельном купе с двумя охранниками.

После войны, встретив товарищей по днепродзержинскому лагерю, Лавриненков узнал, что побег его товарищам удался. Удался он и Лавриненкову с Карюкиным. В последнюю ночь перед Фастовом, близ Киева, когда задремали охранники, выскочили они на ходу из купе и бежали. Пущенные вслед пули обошли их.

А дальше — по летному правилу: если потерял ориентировку, бери курс 90 градусов на восток и придешь к своим. Курс их движения указывало солнце, оно и привело вначале в приднепровское село, где им поверили и отвели к партизанам. Те поверили, правда, не сразу.

— Вам приходилось стоять на аэродромах 23-го района авиационного базирования? — прищурившись, спросил незнакомый командир в боевом снаряжении.

— Приходилось, — припомнил Лавриненков сталинградские жаркие дни.

— Кого знаете из 23-го РАБа?

— Проценко, Кузнецова, — начал перечислять Лавриненков.

Услышав фамилии, командир заулыбался и обнял оборванных, заросших щетиной летчиков, объяснив:

— Так подготовить шпионов не под силу ни одной разведке мира. Уверяю вас, товарищи, это наши парни.

А парни скоро стали проситься в бой.

С одного из опасных заданий не вернулся Виктор Карюкин. Лавриненкова судьба берегла, и он сберег много других жизней, когда вместе с боевой группой партизан выбил фашистов из деревушки Хоцки, где размещался большой лагерь советских военнопленных, тут же влившихся в партизанский отряд.

Наши войска приближались к Днепру, грохот канонады доносился все ближе и ближе. И однажды партизаны проснулись от рева моторов совсем рядом: между деревьями шел танк Т-34 с красной звездой на башне! Это 3-я гвардейская танковая бригада начинала форсирование Днепра.

На По-2 героя-летчика в причудливом партизанском наряде перебросили во 2-ю воздушную армию. Командующий генерал С. А. Красовский связался с 8-й воздушной армией, в которой до плена служил Лавриненков. Оттуда тотчас прислали самолет и доставили летчика в село, где в обычной беленой хатке встретил его заместитель командующего по политчасти армией генерал А. И. Вихорев.

Приказал хозяйке нагреть воды, дать герою помыться, сменить партизанское одеяние на летную форму и усадил за накрытый стол. Все по русскому обычаю: накорми, напои, потом и расспрашивай. Выслушав рассказ, Вихорев достал из сейфа партийный билет, Золотую Звезду, орден Ленина, три ордена Красного Знамени: «Вот, сохранил. Командарм Хрюкин разрешил хранить твои документы и награды здесь, мы верили — ты вернешься. Прикалывай свои награды и иди…»

Лавриненков признается, что, наслышавшись о репрессиях за плен, был так потрясен, что в эту минуту впервые за два месяца испытаний слезы набежали на его глаза. А думал этот удивительный человек, идя к командарму Тимофею Тимофеевичу Хрюкину, Герою Советского Союза еще за бои с японцами на Халхин-Голе, вот о чем: «Хорошо помнил я слова командарма: «Сокол-17, я не узнаю вас». Как-то он оценит тот мой вылет, «поцелуй» с «рамой»? А пребывание в плену? Ведь всего этого могло не быть… Разве сбить «раму» было для меня сложным, тяжелым делом? Нет, я чувствовал себя виноватым за последствия того боя. Но «рама» все-таки сгорела на земле, задание я выполнил, хоть и дорого поплатился потом. Из плена вырвался сам. Разве это не оправдывает меня перед любимыми командирами, которые доверяли мне и уважали меня?»

Но командарм встретил его улыбкой и крепко пожал руку. После разговора отвез к командующему фронтом генералу армии Ф. И. Толбухину. Тот, оторвавшись от карты, стал расспрашивать о партизанских действиях, поил чаем. И вдруг обратился к генералу Хрюкину: «Где он будет продолжать службу?»

Не дожидаясь ответа командующего, нарушая субординацию, Лавриненков вмешался: «Хочу летать в своем полку, товарищ генерал!»

«Почему ты без погон? — заулыбался Толбухин. — Принести погоны гвардии капитану!»

И тут же подписал приказ о присвоении Лавриненко-ву нового офицерского звания, а генерал Хрюкин на следующий день издал приказ о назначении Лавриненкова командиром эскадрильи.

…Этот рассказ летчика разбивает миф о страшных карах, которым подвергались все подряд военнопленные за «измену Родине». И случай с Лавриненковым не единственный.

«В штабе дивизии мне рассказали о славных боевых делах однополчан, назвав все знакомые фамилии, — повествует далее герой. — Я узнал, что наш полк не понес больших потерь и очень обрадовался. Это означало, что все мои друзья живы, все летают и прославили себя».

По-2 доставил Лавриненкова на хутор Чаривный, где размещался аэродром его полка, и он издалека видел, как со всех концов летного поля спешили к «кукурузнику» узнавшие о его прилете товарищи. От души покачав вернувшегося героя, шутили по летной привычке, что Володька, мол, два месяца в отпуску погулял, теперь пора и за боевую работу. Спросили вдруг: «На чем тебя, взяв в плен, везли? Не на мотоцикле с коляской?»

Оказывается, в район, где упала «аэрокобра» Лавриненкова, друзья вылетали парами и четверками. Заметили и мотоцикл с коляской, планировали, но потеряли его след.

«Моя «кобра» под номером «17» ждала меня, как верная подруга», — вспоминает Лавриненков.

Но летать на ней дали не сразу. Держали на земле под предлогом, что после длительного перерыва нужно пройти тренировочные полеты с двойным управлением и отдохнуть. А на самом деле все понимали, что НКВД проверяет по своим каналам рассказ героя о пребывании в плену и у партизан. В эти дни как раз освободили Смоленск, и командир полка Морозов предложил слетать на родину: «Кто у тебя там остался?» «Мать, отец, три брата, три сестры… Все, если живы».

Он упросил пилота пересесть в заднюю кабину и сам повел самолет. Под крылом — обугленный мрачный Смоленск. Не впервые ему восставать из пепла военных разрушений. Отстроим и на этот раз. А вот поселок Ту-ринка, куда переехали родители из Птахино перед войной. Только бы оказались живы… Дает над домом один круг, второй, вглядывается в выбежавших из хаты людей. Это как будто сестры — Валя, Лида, Надя. А это бежит брат Коля. Догадались, может, что это он прилетел? А что матери и отца не видно? Сел на лужайке у картофельного поля. Обвешанный родней и односельчанами, двинулся к дому. Брату Коле отдал шлем и куртку, шел в гимнастерке со всеми орденами. Что скрывать, двадцатитрехлетнему парню, вернувшемуся с войны на побывку, хотелось покрасоваться перед земляками. Выбежавшая на шум мать так и обмерла и заплакала: «Володя! Сыночек! А я жду, жду… Душа изболелась: когда немцы в нашем доме стояли, один офицер взял твою фотокарточку, где ты в летной форме, и стрелял в лоб, в глаза… А я Богу молилась, чтобы ты выжил».

Отец, как оказалось, ушел в армию и, по возрасту не годясь для строевой, служит в тыловой части под Смоленском… Утром Владимир на подводе съездил к нему в часть, расположенную близ Красного Бора. Отцу дали сутки отпуска, и сын уже по-новому смотрел на немолодого солдата, устало вышагивающего рядом с подводой. А дома их ждал накрытый стол со скромным угощением, собранным со всех дворов. Картошка, клюква и грибы соседствовали с привезенной Владимиром невиданной здесь с довоенных времен провизией: тушенкой, сахаром, белым хлебом.

Утром отвезли отца в часть, и потянуло Владимира исполнить давнюю мечту — пролететь над родным селом Птахином, хоть и знал уже, что сожжено оно фашистами. Пролетел над обугленными хатами, послал прощальный привет — отстроим!

Рука «ревизоров» героической истории нашей Родины поднялась и на героев огненных таранов — когда летчик горящего над оккупированной территорией самолета принимал решение направить машину на скопление живой силы или боевой техники врага на земле.

«Что значит «направить свой самолет?..» — вопрошают обвинители таранщиков в «неумении стрелять и вести бой» и подытоживают: «Когда у самолета повреждены важные элементы конструкции, ни о каком «направить свой самолет…» не может быть и речи. В этом случае он превращается в подобие брошенного камня и подчиняется законам тяготения. Такие тараны — плод неуемной пропаганды несведущих в авиации журналистов».

Но есть документальное свидетельство легендарного летчика Ивана Кожедуба, которого уж никак нельзя заподозрить в неумении стрелять и вести воздушный бой, — был с ним случай, когда прославленный ас готов был «совершить такой же подвиг, как Николай Гастелло»:

«12 октября 1943 года в воздушной схватке меня подбили… Вася Мухин — ведомый — кричит по радиосвязи: «Батя! Горишь!» Открываю фонарь, отстегиваю ремни, приготовился прыгать, а внизу, смотрю, мы над территорией, занятой врагом. Нет, думаю, живым в плен не сдамся. Умирать, так с музыкой! Выбрал самое большое скопление немцев и направил сюда свой горящий самолет.

…К счастью, в момент скольжения набегающим потоком воздуха сбило пламя. «Батя, пламя сорвано. Живем!» — снова кричит по радио Мухин. И мы с ним на виду у перепуганных до ужаса немцев, на бреющем полете, ушли на свой аэродром»…

В первый день войны бросил свой запылавший самолет в гущу врагов лейтенант Петр Чиркин.

ГАСТЕЛЛО НИКОЛАЙ ФРАНЦЕВИЧ (1908–1941)

Капитан, командир эскадрильи 207-го авиаполка 42-й бомбардировочной авиадивизии.

26 июня 1941 года во время бомбежки вражеской танковой колонны на дороге Радошковичи — Молодечно его самолет был подбит Экипаж (лейтенанты А. А. Буденюк, Г. Н. Скоробогатов и старший сержант А. А. Калинин) направил самолет на скопление танков, автомашин и бензоцистерн врага. Погиб.

Награды: Золотая Звезда Героя Советского Союза (посмертно), орден Ленина.

…На пятый день войны, 26 июня 1941 года, когда наши войска оставили города Гродно и Вильнюс, когда танковые колонны врага и грузовики с пехотой торжествующе катились к Минску, экипаж бомбардировщика ДБ-3 капитана Гастелло, выполняя боевое задание в районе города Броды, наносил прицельный бомбовый удар на рискованно низкой высоте и был подбит артиллерийским снарядом. Наверное, четверо летчиков могли бы дотянуть до своего аэродрома или выброситься с парашютами… Но они направили свой пылающий самолет на скопление вражеской техники и танков.

30 июня 1941 года экипаж младшего лейтенанта Петра Игашева: Дмитрий Парфенов — штурман, Василий Новиков — воздушный стрелок, Александр Хахлачев — стрелок-радист на дальнем бомбардировщике ДБ-ЗФ первым в истории Великой Отечественной войны — на бомбардировщике! — уничтожил огнем два истребителя Me-109, третий «мессер» сбил воздушным тараном. Самолет лейтенанта Игашева был подбит и загорелся. Экипаж направил машину на колонну фашистов, форсирующих Западную Двину близ Даугавпилса.

Через два месяца после начала войны совершил огненный таран Сергей Иванович Колыбин и… остался жив!

У местечка Окининово, северо-западнее Киева, при штурмовке переправы вражеских войск через Днепр его самолет был подбит и загорелся.

«Мои боевые друзья еще продолжали штурмовку, — вспоминал герой, — и, вернувшись, расскажут однополчанам и отпишут семье, родне, как я погиб. А значит, коль выпал мне жребий такой — погибнуть, то пусть у них память светлая обо мне сохранится. И решил я не просто за так погибнуть, а утащить с собой побольше врагов — направил свой горящий штурмовик в самый центр переправы… Очнулся — жив! Но — в плену… О мытарствах и издевательствах там вспоминать не хочу. Иногда жалел, что выжил…»

Наверное, так же объяснили бы свой героизм и многие другие герои огненных таранов: после Победы исследователи выяснили, что этот подвиг совершили более 300 летчиков (по уточненным позже данным исследователя А. П. Коваленко — 503).

«Весной 1943 года центр тяжести воздушных операций переместился на Кубань, где немцы предприняли отчаянную попытку вернуть утраченное ими в ходе Сталинградской битвы господство в воздухе, — пишет английский историк Роберт Джексон. — Развернувшиеся над кубанской землей крупные ожесточенные сражения с участием многих сотен самолетов, которые длились семь недель (выделено мною. — Л. Ж.), действительно оказались поворотным пунктом войны в воздухе, но отнюдь не в пользу немцев. В ходе этих боев Александр Покрышкин, истребительный полк которого входил в 4-ю воздушную армию, получил свою первую из трех Золотую Звезду Героя Советского Союза, и именно здесь разработанная им тактика воздушного боя помогла советским истребителям добиться господства в воздухе (выделено мною. — Л. Ж.). В схематическом виде его формула победы сводилась к девизу: «Высота — скорость — маневр — огонь!»

Используя эту тактику, Покрышкин лично в одном бою сбил четыре «мессершмитта». Его самолет с белой цифрой 100 на фюзеляже был хорошо знаком противнику, и известно немало случаев, когда строй немецких самолетов нарушался и они разлетались в стороны, услышав по радио предупреждение: «Ахтунг! Покрышкин в воздухе в вашем секторе!» — еще до того, как пилоты люфтваффе замечали истребитель советского аса».

Но девиз легендарного Покрышкина не случайно родился в начале 1943 года — именно к этому времени эвакуированные на Урал и в Сибирь авиазаводы смогли ежегодно выпускать до 40 тысяч боевых самолетов, «полностью отвечающих, — как пишет авиаконструктор А. С. Яковлев, — суровым условиям воздушной битвы на советско-германском фронте с воздушным флотом гитлеровской Германии», то есть не уступающих или превосходящих самолеты гитлеровских люфтваффе по всей цепочке покрышкинской формулы победы: высоте, скорости, маневренности и огневой мощи. Чем, к сожалению, не обладали советские ВВС в тяжелых оборонительных боях 1941–1942 годов, когда тихоходность и сла-бовооруженность машин возмещалась отвагой и героизмом летчиков.

Понимая, не в пример сегодняшним критиканам воздушного тарана, эту огромную разницу между условиями, в которых сражались наши летчики в 1941–1942 годах и в 1943-м, маршал авиации Александр Иванович Покрышкин сказал свое веское слово: «Таранный удар был оружием смелых, мастерски владевших самолетом советских летчиков. Таран требовал виртуозного владения машиной, исключительной выдержки, железных нервов, огромного душевного порыва».

Трижды Герой Советского Союза Иван Никитович Кожедуб, пришедший в действующую армию в марте 1943 года, а к июлю сбивший уже восемь самолетов врага на новом замечательном истребителе Ла-5, добавил: «Воздушный таран — это действительно оружие умелых. Летчики совершают его по велению своего сердца… Он требует мастерства и отваги».

Если в 1941–1942 годах наше небо было черным-черно от крестатых машин врага, то с 1943-го, в дни наступлений советских войск, в нем царили краснозвездные самолеты.

«8 августа 1943 года при поддержке ста авиационных дивизий — 10 тысяч самолетов! — советские войска почти по всему фронту перешли в наступление и отбросили немцев за Днепр, — напоминает забывчивым английский историк Джексон. — Войска Западного фронта отбили у немцев Смоленск и вышли к Витебску… В январе 1944 года Советское Верховное Главнокомандование нанесло в районе Ленинграда и Новгорода первый из своих сокрушительных ударов, которые должны были освободить русскую землю от немецких оккупантов. Развернувшееся затем в марте — апреле наступление на юге привело к изгнанию немцев с территории Украины и освобождению Крыма… В конце марта 1944 года армии маршала Конева перешли советско-румынскую границу. Полк дважды Героя Советского Союза Покрышкина оказался на том самом аэродроме на реке Прут, где он базировался в памятные июньские дни 1941 года. Колесо совершило полный оборот».

Угроза судьбе Родины миновала. Но наши летчики продолжали сражаться на том же высоком накале, с уже «ненужным», как считает немецкий историк авиации генерал Швабедиссен, риском для своей жизни: «В 1944 году русские пилоты в бою полностью игнорировали чувство самосохранения (выделено мною. — Л. Ж.). Русские прорывались через плотный заградительный огонь и вели огонь изо всех стволов с самой близкой дистанции. Несмотря на большие потери, их агрессивность и боевой дух, как никогда, были высоки. Они прошли долгий путь, пока научились действовать самостоятельно и почувствовали себя хозяевами неба».

Но это отмеченное противником «игнорирование чувства самосохранения» тревожило и советское командование. 23 сентября 1944 года, за 7 месяцев до Победы, в авиачастях был распространен приказ, должный возродить у наших летчиков чувство самосохранения: «Разъяснить всему летному составу ВВС Красной Армии, что наши истребители имеют отличное мощное современное вооружение и превосходят в летно-тактических данных все существующие типы немецких истребителей.

Применение «тарана» в воздушном бою с самолетами противника, имеющими низкие летные качества, нецелесообразно, поэтому «таран» надо применять только в исключительных случаях, как крайнюю меру».

За таран, даже совершенный как «крайняя мера», все реже следовали высокие награды. Этой мерой командование тоже пыталось повысить чувство самосохранения у воздушных бойцов.

Тараны явно пошли на спад. Вспомним: за первые полгода войны этим рискованным приемом преградили путь врагу более 200 летчиков. За полный 1942 год, а это Сталинградская битва, оборона Кавказа и Ленинграда, — около 200. В 1943 году, вошедшем в историю Орловско-Курским сражением и воздушной битвой за Кубань, около 160. В 1944 году при освобождении западных областей СССР и выходе на территорию европейских стран — около 40. А за четыре месяца победного 1945 года — чуть более 20!

Сравним — в первое утро войны таран совершили 16 советских летчиков!

Но какие «крайние меры» заставляли наших летчиков идти на таран в последние месяцы, недели и даже дни сражений?

30 декабря 1944 года в районе Трайбурга тараном Ла-7 остановил полет фашистского разведчика капитан Павел Яковлевич Головачев, заместитель командира эскадрильи 9-го гвардейского истребительного авиаполка, знаменитого своими асами Алелюхиным, Амет-Ханом, Лавриненковым и другими. Да и счет личных побед самого Героя Советского Союза Головачева к дню Победы перевалил за тридцать.

Но фашистский разведчик с фотопленкой отснятых им позиций наших войск мог уйти, и ас посчитал, что применить «крайнюю меру» — таран необходимость есть.

20 января 1945 года девятка наших Ил-2 140-го гвардейского штурмового авиаполка после выполнения боевого задания встретила 20 бомбардировщиков противника, прикрываемых 12 истребителями. Вступила в бой, сбила пять фашистских самолетов, один из них сразили тараном летчик Петр Пантелеймонович Иванников и стрелок гвардии младший сержант Анатолий Емельянович Сорокалетов.

Но воздушному стрелку, двадцатилетнему Анатолию Сорокалетову, не суждено было дожить до «сорока лет» — его тяжело ранило еще в воздушном бою. Бомбардировщики не сбросили смерть на наши наступающие войска, но камнем упал на чужую землю после столкновения с тяжелым «фоккером» наш бронированный «ил»…

18 февраля 1945 года командир звена 5-го гвардейского истребительного авиаполка гвардии старший лейтенант Александр Борисович Мастерков в воздушном бою четверки наших истребителей с 24 вражескими самолетами в районе Губена (Германия) сбил два вражеских бомбардировщика огнем. Израсходовав боезапас, третий бомбардировщик уничтожил тараном. Приземлился на своей машине. Это был 18-й сбитый им самолет. К сожалению, 23 марта 1945 года двадцатичетырехлетний Александр Мастерков погиб в воздушном бою. Золотой Звездой Героя Советского Союза награжден посмертно…

11 марта 1945 года двадцатипятилетний командир звена 187-го разведывательного авиаполка лейтенант Нестор Афанасьевич Бибин, лишь в марте добившийся перевода в действующую армию, сопровождая штурмовики, тараном остановил фашистский истребитель, атакующий «ила» в уязвимый для него небронированный хвост. Приземлился на своем самолете.

20 апреля 1945 года двадцатидвухлетний летчик 209-го разведывательного авиаполка младший лейтенант Александр Леонтьевич Колесников за Одером, прикрывая наш корректировщик от атаки истребителей, таранным ударом уничтожил вражеский самолет. Погиб… Он, как и Нестор Бибин, прибыл на фронт недавно, в феврале, и спешил внести свой вклад в Великую Победу…

За несколько дней до капитуляции фашистской Германии на подступах к Берлину, в районе железнодорожного узла Вурцен, командир звена 66-го истребительного авиаполка старший лейтенант Федор Семенович Петров метким огнем с ближней дистанции поджег два вражеских истребителя. Израсходовав боезапас, догнал уходящий третий самолет противника и снял с неба тараном. Приземлился на парашюте.

На земле героя-таранщика Петрова ждал представитель союзнических войск и через переводчика спросил: «Вы сбили двух немецких асов в честном бою. Третий предпочел бежать с поля боя. Зачем вы догоняли его и сбили смертельно опасным для вас приемом? Война практически кончается. Вам что, не хочется жить?» «Очень хочется! — ответил двадцатичетырехлетний летчик. — Невеста ждет, мать. Просто я не мог допустить, чтобы фашист ушел, понимаете? Он ведь еще может успеть сбить кого-нибудь из моих товарищей или ваших летчиков! Да и вообще — азарт боя!»

Представитель молча пожал герою руку.

«Вместе с эрой винтовой авиации ушел в прошлое и «русский феномен» — воздушный таран», — писал один из зарубежных историков авиации конца 1940-х годов, когда все чаще стали прочерчивать небо белые шлейфы за еле видимой в выси точкой реактивной машины. Но в крылатом племени русских парней должны были найтись герои, что отменят этот приговор тарану, как когда-то отменил такой же приговор нестеровскому удару на винтовом самолете Александр Казаков. И они нашлись — в 1951, 1973, 1981 годах.

«Русские начали демонстрировать свои реактивные самолеты в 1947 году, — пишет в книге «Советская воздушная мощь» американский военный историк Ричард Стокуэлл. — Военные представители видели их в День авиации в Москве, а также в Восточной Германии, Польше и других местах. Темпы прогресса русских в области авиации в конце сороковых годов были просто поразительными, но никто на Западе не обращал на это внимания… Быстрота, с которой русские запустили МиГ-15 в серийное производство, была поистине невероятной. Но ни на кого эти самолеты не произвели должного впечатления».

«Лишь во время войны в Корее, где несколько истребителей МиГ-15 были использованы против новейших реактивных истребителей «Норт Америкен» «сейбр» и прошли там боевое крещение, американцы убедились, — вспоминает в книге «Советские самолеты» А. С. Яковлев, — в превосходстве советской авиационной мысли».

Названный по первым буквам фамилий создателей — А. И. Микояна и М. И. Гуревича — «миг» со стреловидным крылом (35°) впервые оправдал сокровенный смысл своего имени — он действительно мигом, за 2,3 минуты, взмывал до 5 тысяч метров и за 5,9 минуты — забирался за 10 тысяч. Мчался в небе с невероятной для винтовых машин скоростью — 1050 километров в час и был готов поражать противника мощными залпами пушки калибра 37 миллиметров и двух пушек калибра 23 миллиметра. Для безопасности покидания кабины на такой бешеной скорости и с застратосферных высот МиГ-15 был оснащен катапультным креслом.

«Боевое крещение» МиГ-15, а также Як-15 и Як-23 произошло в небе Кореи.

«После того как сражения Второй мировой войны закончились на всех фронтах, мир быстро разделился на два враждующих лагеря при ведущей роли СССР и США и полной несовместимости соответствующих политических идеологий, — пишут английские историки Томас Полак и Кристофер Шоурз. — Европейским странам, освобожденным советскими войсками, было отказано в помощи по плану восстановления Европы, известному как «план Маршалла», и в 1949 году по советской инициативе был создан Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ). На следующий год для взаимной защиты стран Западной Европы была создана организация Североатлантического пакта — НАТО… Вскоре между двумя лагерями произошел прямой военный конфликт…»

В Северной Корее высадилась почти миллионная американская армия, бомбежками ее ВВС был превращен в руины Пхеньян, жертвами воздушных полетов стали сотни тысяч мирных граждан. Но где находятся США, а где — Корея? Их разделяет Тихий океан. А вот для СССР Корея — приграничная соседка.

В ноябре 1950 года на маньчжурско-северокитайскую границу были переброшены соединения советских ВВС. Здесь с ноября 1950 по конец июля 1953 года советские летчики одержали 1100 побед над американскими, сражаясь в основном на реактивном истребителе МиГ-15.

Писать о войне в Корее долгое время было нельзя, и биографические данные о С. П. Субботине неполны.

Родился 15 января 1921 года в селе Красногорье Ярославской области. В армию призван в 1938 году, через два года закончил Тамбовскую кавалерийскую школу. Но устаревший род войск не увлек Субботина, и он подал заявление о переходе в ВВС. Война застала его на учебе в Ульяновском высшем авиационном училище.

В Корею попал весной 1951 года капитаном 176-го гвардейского истребительного авиаполка. Уже за первые недели сбил четыре американских самолета! 18 июня одержал пятую и шестую победы, сразив два F-86, один из которых пилотировал известный в американских ВВС Уильям Кроун. Но и сам советский ас был подбит. 18 июня, по данным исследователя А. Докучаева, или 21-го — по данным английских историков, уничтожил «сейбр» тараном.

Позднее получил звание майора, был назначен штурманом полка.

В феврале 1952-го вернулся в Советский Союз, имея на личном счету 15 побед.

В 1956 году окончил Военно-воздушную академию, служил в войсках ПВО.

В 1973 году вышел в отставку в звании полковника.

Жил на Украине, в городе Черкассы.

В тягучие тревожные времена холодной психологической войны советские ВВС выполняли железный приказ — держать границу на замке. Насколько крепок этот замок, не раз проверял вероятный противник, всякий раз объясняя случаи нарушения нашего воздушного пространства случайностью или потерей ориентировки в облаках. Но при потере ориентировки самолеты должны были ответить на принятые в международной практике сигналы и по предложению самолетов-перехватчиков произвести посадку на советском аэродроме, иначе следовала команда с земли: «Цель уничтожить!» О воздушном таране на реактивном МиГ-15 Серафима Субботина на Западе, как видно из энциклопедии Т. Полака и К. Шоурза, знали, а в СССР о воздушной войне в Корее с американскими ВВС военные, по понятным причинам, не распространялись, и тем более не писала о ней наша печать.

Поэтому таранный удар капитана Елисеева, остановивший самолет — нарушитель южных границ СССР, после 15 лет умолчания был назван первым в мире тараном на реактивном самолете. Если же быть точным — он был первым в мире на сверхзвуковом реактивном самолете МиГ-21 (скорость — 2175 километров в час).

Для летчика Геннадия Елисеева он закончился гибелью. Два пилота с самолета-нарушителя спаслись.

«Дети Сталинграда» — так называли мальчишек и девчонок, переживших «сталинградский ад», как называли сами виновники этого «ада» ожесточенное сопротивление защитников города, когда поход гитлеровских вояк к Волге за котелком воды превращался в опасную игру со смертью. Семья Николая Андреевича Елисеева, воюющего где-то на дальнем от Сталинграда участке фронта, не успела эвакуироваться из-за больного дедушки. Жили Елисеевы в частном доме на Дар-горе, по их улице осенью 1942 года пролег огневой рубеж передовой линии. Вырыли Елисеевы глубокую землянку-убежище, кормились запасами картошки да хлебом и сухарями, которыми оделяли их бойцы. Пятилетний Геннадий знал, что такое смерть, что такое ранение. О бойце, что только вчера делился с ним сухарями, узнавал: «Убили…» Разрыв снаряда убил дедушку. Похоронили здесь же, во дворе дома. Мама получила ожоги. Старшему брату Коле осколком выбило глаз. Гена научился засыпать под треск пулеметных очередей, грохот разрывов снарядов и мин.

Дети Сталинграда — они и после войны заметно отличались от других, не переживших ада на земле. Не было в них той легкомысленности, что свойственна отрочеству и юности, не было метаний: кем быть? Важно для них было: каким быть?

В конце апреля 1944 года почтальон принес Елисеевым белый четырехугольный конверт, так не похожий на треугольнички отцовских писем, — похоронное извещение. Следом — письмо из штаба полка Николая Андреевича его жене Варваре Прокофьевне:

«Мы разделяем и понимаем ваше горе — утрату мужа, старшего сержанта Елисеева, погибшего смертью храбрых на фронте Отечественной войны 16 апреля 1944 года от попадания осколка в голову. Смерть наступила мгновенно.

Тело товарища Елисеева погребено в деревне Мереешть Бендеровского района Молдавской ССР. За доблесть и мужество тов. Елисеев посмертно награжден орденом Отечественной войны II степени. Орден будет выслан. Медаль же «За боевые заслуги», полученная ранее, согласно существующим правилам, не высылается…»

Школы и детские дома — это первое, что восстанавливалось в полностью разрушенном войной Сталинграде.

Именно с них началось еще в 1943 году знаменитое тогда на всю страну Черкасове кое движение. Сталинградка Александра Максимовна Черкасова первой исправила фронтовой призыв на стене знаменитого Дома Павлова «Отстоим Сталинград!» на «Отстроим Сталинград!», и тысячи сталинградцев, переживших битву и возвращающихся в город, после работы стали выходить на расчистку завалов, ремонт жилых зданий и заводских корпусов, строительство новых, на прокладку трамвайных линий.

В восстановлении начальной школы на Ельшанской улице участвовала Варвара Прокофьевна Елисеева, а Коля и Геннадий с друзьями помогали ей.

Вот скупые строки автобиографии Геннадия Николаевича, сохранившейся в архиве ВВС: «В 1953 году я поступил в Сталинградский аэроклуб для обучения на спортсмена-планериста. По окончании курса получил свидетельство и был зачислен в 1954 году на курсы пилотов, а в сентябре 1955 года окончил аэроклуб и был направлен в Качинское авиационное училище для дальнейшего обучения».

Каким он был летчиком, свидетельствуют документы его послужного списка и аттестации. Служебная характеристика: «Елисеев Геннадий Николаевич, 1937 года рождения, член КПСС, неоднократно избирался партгрупоргом. Женат. Имеет двух детей: сын Игорь 1964 года рождения, сын Александр — 1966 года рождения.

Елисеев — летчик первого класса, отлично подготовлен к боевым действиям днем и ночью при установленном минимуме погоды. Освоил 11 типов и модификаций самолетов.

Спокоен, рассудителен, трудолюбив, честен».

У реактивного сверхзвукового самолета действительно нет разящего винта и мощных плоскостей-крыльев. Таран казался на нем технически невозможным, тем более после гибели летчика-перехватчика Геннадия Николаевича Елисеева.

И все же через восемь лет второй таран на сверхзвуковом реактивном самолете совершил капитан Валентин Куляпин, уничтожив неизвестный самолет, вторгшийся в воздушное пространство СССР.

— Я учился на третьем курсе Высшего военного летного училища, когда услышал о таране капитана Елисеева, — рассказывает Валентин Александрович. — Мы все, девятнадцатилетние, в те дни спрашивали друг у друга: «А ты бы смог?» Я тогда промолчал — что толку, находясь в безопасности, толковать о подвиге? Но про себя решил: Елисеев оставил нам, молодым, завет научиться искусству тарана на реактивном самолете. Так когда-то Нестеров своей героической гибелью передал русским авиаторам завет сделать открытый им рискованный прием оружием в войне с врагом, и более 600 советских летчиков — наследников Нестерова — насчитывает сегодня история авиации.

Летом 1981 года у меня была сложная ситуация…

…В тот июльский день 1981 года погода в Закавказье была дивная — безоблачное небо, яркое солнце, легкий освежающий ветерок…

Приближалось обеденное время, и Валентин с товарищами собирался перекусить. И вдруг раздалась команда:

— 733-й, взлет!

— Эх, на голодный желудок придется лететь! — шутливо простился он с товарищами.

— Мы тебе двойную порцию оставим, — ответили те. На сверхзвуке, на высоте 11 тысяч метров — в квадрат, где замечен нарушитель. Какие у него цели?

— Это был четырехмоторный самолет с неизвестными опознавательными знаками, без иллюминаторов, — значит, не пассажирский! — негромко рассказывает Валентин. — На запросы «земли» он не отвечал, на сигналы — тоже. Мне очень мешал избыток скорости, ведь самолет-нарушитель шел на скорости всего 400 километров в час. Пришлось и мне перейти на эту мизерную скорость, хотя на сверхзвуковом с его небольшими по площади крыльями полет на малой скорости рискован — самолет становится плохо управляемым и может свалиться в штопор. Хорошо понимал это и летчик-нарушитель, знал, что для атаки мне нужно удалиться на большое расстояние.

Поняв безопасность своего положения, нарушитель повел себя безбоязненно. То шел на меня с большим креном, грозя зацепить винтами, то устремлялся еще дальше от пограничного рубежа, будто насмехался надо мной: что ты, мол, сделать можешь? А ничего не можешь!

И такое меня зло взяло. Что ему у нас нужно? Наша земля под крыльями! Положение у меня сложное — и за опасной «игрой» нарушителя следи, и на указатель скорости своего истребителя поглядывай, и прикидывай, что все-таки сделать можно, чтобы остановить лазутчика.

А «земля» по-прежнему приказывает посадить нарушителя на наш аэродром. А он не желает! Начинает уходить к границе. И тогда я вот что придумал: если я его по стабилизатору ударю — придется ему сесть поневоле, если подобру не желает. Но и мне нужно, как искусному ныряльщику, «поднырнуть» под стабилизатор и тут же «вынырнуть», не доходя до его носа, и при этом так рассчитать, чтобы задеть своим фюзеляжем и крылом лишь стабилизатор, а не фюзеляж или крыло нарушителя. Помню, промелькнуло в голове: как хорошо, что жена и дети далеко, отдыхают на море. Если со мной что случится, их подготовят.

Но вот что любопытно: как же растянулись те секунды, что я шел под правым стабилизатором! Скорости почти равны — у меня с мизерным превышением, и вот иду, иду, поднырнув под серой, грязной (такой она мне показалась) плоскостью стабилизатора, а она бесконечная прямо-таки!

В этот момент «земля» как раз спрашивает: «Ваши действия?» Отвечаю: «Вишу под целью!» Я ведь правда под ней висел! Наконец вижу чистое небо. Значит, прошла стабилизатор моя кабина, я, по моим расчетам, должен быть в безопасности и можно взять ручку на себя… Удар! Это фюзеляж моей машины таранит стабилизатор. Встряска… Вполне терпимо. Но сыплется стекло от фонаря — разбился. Пришлось катапультироваться. Раскрывается парашют — и первое, что делаю, осматриваю небо.

А нарушителя не видно! Помню, только в этот миг вошел в сердце холод страха: неужто не сбил? Ведь все точно рассчитал! Медленно опускаю взгляд вниз, а нарушитель кувыркается подо мной, к земле идет. (Нарушителем границы оказался транспортный самолет типа КЛ-44 «фортифор», принадлежащий аргентинской компании и зафрахтованный для тайной перевозки оружия из Израиля в Иран.)

Тогда я принялся землю осматривать, где лучше приземлиться? Пожалуй, в той ложбинке между гор — там вблизи дорога. Приземляюсь, ко мне уже бегут два парня с проезжающего грузовика, они все видели, смотрят на меня как на бога, с почтением. Я иду к ним, прихрамывая, в одном ботинке — второй сорвало при приземлении. Смеюсь над собой, парни — тоже».

За подвиг на границе замполит эскадрильи капитан Валентин Александрович Куляпин награжден орденом Красного Знамени.

Потом он закончил Военно-политическую академию имени В. И.Ленина, служил в Прибалтике.

Здесь и далее время дано согласно первым публикациям очевидцев и исследователей архивов.

Воздушного наблюдения, оповещения и связи.