В третий том собрания сочинений Василия Пескова, известного журналиста «Комсомольской правды», писателя и телеведущего, вошли не только его рассказы о природе, но и репортажи о первых космонавтах нашей страны. И среди них — о первой в мире женщине-космонавте Валентине Терешковой. Здесь же вы прочтете начало увлекательного рассказа из командировки Василия Михайловича в Антарктиду, тогда мало кто из репортеров мог побывать в такой поездке к Южному полюсу планеты.
1.0 — создание fb2 из djvu
Интересно, что самое первое воспоминание Василия Михайловича Пескова было именно про природу, о которой он потом прекрасно нам рассказывал столько лет подряд! Даже не лет, а десятилетий.
В одной из книг о нем я прочитал: «Однажды Василий Песков спросил у мамы: «Когда это было — я сижу на соломе, на небе луна, а за полем — огни. Кусают меня комары. Ты и отец носите снопы… Потом едем. Луна мне нравится. На возу меня опять кусают комары, а я хочу спать… Когда это было?» Татьяна Павловна вспомнила: «Это когда мы от земли отказались, и отец пошел работать на железную дорогу. Значит, тебе было два года». Это самое важно, что осталось в памяти…»
То есть помнил он себя с двух лет, и не просто себя, а эти снопы, дорогу, комаров и эту луну.
Это осталось на всю жизнь — замечать детали всего, что окружало Пескова.
Интересно, что если Василия Михайловича о чем-то спрашивали, например о сороках (было дело!), он отвечал ужасно подробно и точно. И выходило, например, что сорока вовсе не воровка, что эти птицы почти ничего в гнезда не таскают, колец не крадут, что они иногда бывают поумнее ворон.
Попутно рассказывал пару историй из жизни сорок, с деталями, которые приметить нам бы и в голову не пришло. И сказка о «Сороке-воровке» распадалась на глазах, зато появлялась новая история, покруче сказки. И так со всем.
Зачем я это говорю? А затем, что заметки Пескова интересны именно тем, что он даже в самое официальное время интересовался совсем не официальным. Если писал про космонавтов — то обязательно ехал вызнавать, как они в детстве жили, как живут сейчас их отец и мать, как селяне, соседями которых они были.
Если отправлялся в командировку в Антарктиду, то почему-то присылал оттуда не парадные репортажи, а, например, рассказ о том, как читают на макушке земли письма с материка, доставляемые редкими самолетами.
Даже в «Комсомолке» начала шестидесятых прошлого века это выделяло его. Если полистать газету того времени, будет интересное чувство. Все фотографии — со счастливыми людьми, все призывы — таковы, что вот-вот коммунизм наступит.
Речи Никиты Сергеевича Хрущева — просто бесконечны. Страну несло в каком-то невероятном потоке возрождения после Сталина и войны. Куба и Фидель, Карибский кризис, едва не обернувшийся войной, новые ГЭС в Сибири, кукуруза как царица полей!..
Песков почти не писал уже про стройки коммунизма. Ему было это неинтересно. Он опять ушел к той земле, на которой росли эти люди, поднимавшие страну и поднявшиеся в космос.
Забавно: прочитав десятки его статей, я практически не нашел каких-то литых цитат, которыми так богаты соседние заметки на пожелтевших страницах «Комсомолки», там просто какой-то вечный бой.
А Пескову дороже было то самое поле из детства — снопы, комары и луна, которая ему, двухлетнему, так понравилась. Луна, под которой жили люди, которые так его интересовали, которых он любил такими, какими они были. Без пафоса.
ФОТОНОВЕЛЛА
Посеял дед репку. Выросла репка большая-пребольшая…»
Шуршат страницы. Катя сидит — не дышит. Колька читает. Катя и Колька — мои соседи в коммунальной квартире. В школу они не ходят. Но Колька уже научился читать. Каждую новую книжку Колька бежит показать Кате. В коридоре, у круглой табуретки от пианино, ребятишки садятся, Колька читает. Когда закрывает последний лист, Катя просит:
— Прочти еще раз…
Под Новый год все соседи купили по книжке и положили на круглую табуретку — будто бы Дед Мороз приходил…
И вот Колька читает:
— «Позвала кошка мышку. Мышка — за кошку, кошка — за Жучку, Жучка — за внучку… Дедка — за репку. Вытянули репку!»
Катя хлопает в ладоши:
— Вытянули, вытянули! — Потом она спрашивает: — А мышка — самая сильная?
— Что ты! Мышка маленькая. Помнишь, бабушкин кот поймал? Она — с палец… Это же сказка, — не хочет терять авторитета Колька.
— А почему ж не могли без мышки?
Колька трет нос и призывает на помощь:
— Дядя Вася! А что мышь — самая сильная?
— Нет, Коля, мышка маленькая, с палец…
— Почему же не могли без мышки?
— А ты сам догадайся.
Целый день Колька ходит озабоченный. Делает попытку у бабушки выманить тайну. Бабушка непреклонна…
Вечером я сижу у лампы, работаю. Открывается дверь. В щелку вижу торжествующий Колькин нос.
— Дядя Вася… Дядя Вася, я догадался. Репку сообща тянуть надо! Все понемногу-да?..
Глажу шершавые Колькины волосы. Достаю с полки еще одну книжку.
Счастливый мальчишка прижимает к животу подарок, пятится к двери.
В щелку из коридора падает свет. Слышу бабушкин голос:
— Дяде не надо мешать, дядя работает…
Потом Колькин шепот:
— Никакой тайны нету…
Фото автора.
Огромный пароход стал поперек реки. Нос на одном берегу, корма — на другом. Застывшее море воды, белые брызги возле борта, море огней. На фантастический пароход, загородивший реку, похожа плотина, если вечером забраться на берег и глянуть сверху на Ангару. Все на плотине измеряется многозначными цифрами. Тысячи тонн железа и стали, миллионы кубометров бетона и камня. Точные машины, сотни километров электрических линий. Более восьмисот заводов поставляют на стройку материалы и оборудование. Люди с разных концов страны возводят плотину на Ангаре. В этих заметках из записной книжки — встречи одного дня на стройке у Братска.
Две минуты молчания
Из «Комсомолки»? Тогда вы непременно должны увидеть Ждановича.
Жданович двадцать восемь часов не уходил с плотины и сегодня попросил выходной. За ним послали машину.
— Хорошо, приеду, — сказал в телефонную трубку простуженный голос. — Встретимся ровно в час на монтажной площадке.
Мы увлеклись фотографированием, и пока добрались в условное место, было четверть второго.
— Ждановича видели?
— Да, был и ушел.
Мать честная! Где же теперь разыщешь?
Плотина все равно что город: улицы, переулки, хозяйственные дворы и склады, потоки машин, сотни занятых, торопливых людей.
— Товарищ Кравчук, подойдите к диспетчеру! Повторяю… — звучно, как на вокзале, сказал в репродукторе девичий голос.
Ага, есть выход! Позвоним, пусть объявят по радио. Бежим к телефону. Телефон в самом низу, в бетонном теле плотины. Проскочили две лестницы, два узких и гулких коридора, и вдруг гаснет свет. Бетонные казематы сразу превратились в пещеру. Полная темнота — открывай и заряжай пленку. Растерявшись, щупаем руками шершавую стенку. Стрелки ручных часов неумолимо считают фосфорные цифры. «Теперь уж и по радио поздно…»
Шаги.
— Товарищ! Помогите. Нам к телефону…
Чиркает спичка. Высокий человек весело говорит: «Заблудились?» И, спичками освещая дорогу, ведет по «пещере»…
Набираем 09… Занято.
Полная темнота. Только спички помогают без ошибки крутить телефонное колесо… Опять занято. Чертыхаемся. Человек терпеливо ищет в кармане вторую коробку. Наконец-то есть номер…
— Девушка, это корреспонденты. Объявите, пожалуйста: «Товарищ Жданович, вас ожидают…»
Не успеваем договорить.
— Ха-ха-ха!.. Ну и умора. Бывает же… Ха-ха-ха! Ох… Ведь это я…
Секунду обалдело глядим на провожатого, потом сами хохочем.
В потемках с помощью спичек поднимаемся наверх, садимся на эстакаде в том месте, где Ангара гудит и швыряет по ветру белую гриву.
У Ждановича прозвище: Цыган. Волосы у него светлые, глаза тоже не черные, но мы не спрашиваем, за что это прозвище. Жданович монтажник, а каждый монтажник — цыган. Это мы на Волге еще узнали.
Монтажник не знает костров и палаток. Он приезжает к уже побежденной реке. Дело монтажника — ставить рабочие агрегаты. Громадные, ростом в два этажа, они будут крутиться напором воды, в них будет рождаться ток, ради них возводят плотину. Одним словом, монтажник — лицо почетное.
Монтажник не знает костров и палаток, но нет у монтажника и прочного дома. Закрутилась машина — Михаил и жена его Иза кладут в чемоданы пожитки. К новой плотине! Потому и зовут их, светловолосых, цыганами…
— Вы вот спросите, из какой реки с женой мы воду не пили? — Жданович катает комочки снега и сбивает сосульки на эстакаде. — Первую кружку пили на реке Свислочи, на родине в Белоруссии. Маленькую станцию строил.
Потом река Онда в Карелии — побольше плотина. Потом Днестр, Теребля в Закарпатье, потом Иртыш, Уфа-река. Потом в Ангаре под Иркутском черпали воду. Теперь Братск. Под осень летал собирать агрегаты на Бухтарминскую, на Усть-Каменогорской работал… Везде вода не горька…
Потом мы опять говорим о тонкостях и трудностях работы монтажников, о мере ответственности. Жданович хлопает варежкой по сосулькам:
— Да нет, все это обычно, известно. Если уж написать хотите, так напишите о двух минутах… Перебираешь жизнь: как лампочки, загораются в памяти эти минуты…
Агрегат собран. Говор, перекличка. Спешка последних доделок. Наконец все готово. Поднимают заслонку. Море бьет по лопаткам турбины, и в зале наступает молчание. Молчит конструктор. Молчит профессор, приехавший сделать какие-то сложные измерения. Молчат инженер и рабочий из Ленинграда — они строили эту махину. Молчит начальник стройки.
Молчат журналисты. И вся огромная стройка, кажется, чуть притихает… Две минуты молчания. Чуть вздрагивает пол под ногами.
От машины к приборам со стрелками тянутся стержни и провода. Как человека на космическом старте, проверяют здоровье машины. Две минуты молчания. Только стрелки подрагивают. Если какой-нибудь чуткий прибор считал бы в эти минуты удары сердца — было бы видно: больше всех взволнован Жданович. Он вытирает паклей руки. Эти руки нашли место каждому винтику, каждой заклепке. Эти руки венчали две тысячи рук. Две минуты кажутся вечностью… А потом — шапки под потолок, говор. Все в порядке! У всех праздник. Две минуты старят и молодят человека. Машина в работе, гудит машина. Значит, человеку надо собирать чемоданы. К новой плотине! Пить воду из новой реки…
Семейный портрет
Мамалыгин Роман. Мамалыгина Валя.
На почетной доске два портрета висели в соседстве.
— Брат и сестра?
— Муж и жена. Оба сварщики…
Среди одетых, как марсиане, сварщиков мы отыскали наконец мужа с женой.
Сварщики погасили огни, улыбнулись:
— Да, Мамалыгины…
Он приехал на стройку из армии. Она работала в Новосибирске. Встретились в клубе, на сцене. Ставились танцы «Юла» и «Лотос».
На первом концерте объявили: «Выступают Роман Мамалыгин и Валя…» На втором концерте объявили: «Выступают муж и жена Мамалыгины». С тех пор — всюду рядом. Рядом на работе, рядом на сцене, рядом в кино, рядом в гостях, рядом дома, рядом на почетной доске.
У нее был седьмой, самый высокий разряд сварщицы. У него никакого разряда, никакой специальности — он дробил камни у створа плотины.
— Становись-ка, Роман, буду учить…
«Что Роман недоварит — доварит жена», — шутили на стройке. А им хоть бы что. Веселые, дружные. Может быть, один только раз и поспорили, когда искали имя для сына. Сейчас так говорят на стройке: «Что жена недоварит-доварит Роман». Из этого нетрудно выводы сделать: Роман неплохим учеником оказался…
— Как же сфотографировать вас? — спросили супругов.
— Как-нибудь, по-семейному, — улыбнулся Роман.
— Повеселее, — сказала жена.
Мы сели в машину, а Роман и Валя, опустив марсианские шлемы, принялись за свои огненные дела.
Дорога от плотины долго петляет по склонам. Мы раза три останавливались и без труда среди моря огней находили два голубых огонька.
— Они?
— Они.
Семен ищет счастья
Семен показывал стройку. Он говорил тоном хорошего хозяина, который знает, что где лежит, что сделано в хозяйстве, что надо сделать, знает, кого хвалить, кого ругать. Про людей на стройке он так сказал: «А что ездить!
У нас любого бери, приглядывайся, расспрашивай и пиши. Любой годится…»
— Хорошо. Первого встречного и возьмем. Ты вот, к примеру?..
Семен подумал: «Не-е, я не гожусь. Какой я герой — вожу начальство. Да и вообще…»
У матери шестеро сыновей: Иван, Михаил, Стефан, Николай, Петр и Семен. Пятеро братьев землю пашут на Львовщине, а Семен не захотел остаться в тихой деревне Швирц.
Поплакала мать, покачали головами пятеро братьев. Однако испекли пирогов на дорогу, в котомку насыпали яблок, и поехал Семен в Донбасс счастья искать. Работал каменщиком, потом полковым (есть под землею такая должность. Полковой несет дежурство на дощатом полке в шахтном колодце). Потом спустился Семен в самый низ, к угольку. Вылезал на солнце чумазый, и даже на конвертах домой случались угольные отпечатки от пальцев. Вздыхала мать, качали головами братья и звали домой, на землю. А Семену шахта понравилась, и даже прославился Семен Бигуняк на донецкой земле. Большую премию получил, грамоты, благодарности от начальства.
Однажды в праздник случилась авария: сцепились канаты, застряла бадья. А внизу человек, новичок на шахте, дежурил, сидел на том самом полке. Пока били тревогу, пока вызывали спасателей — Семен схватил рукавицы и по канату, как в цирке, вниз. Триста шестьдесят метров скользил. Деревянный полок опрокинулся. В нише ствола сидел чудом спасшийся и перепуганный насмерть шахтер.
Семен выпростал бадью, поставил сигнализацию. Приехали спасатели, а Семен с новичком уже наверху. Докладывает: так, мол, и так, все в порядке…
Отслужил Семен в армии. Научился шоферскому делу. Братья звали на Львовщину, а он опять на шахту подался.
— Семен вернулся!.. — Друзья хлопали ручищами по спине, оставляли на гимнастерке черные отпечатки.
Семен почувствовал себя взрослым, нужным на земле, сильным и счастливым. А одному со счастьем что делать?!
Ее звали Зоя, счастье вдвое выросло. Но потом Зоя загрустила по матери («Поедем, да поедем к нам в Белоруссию…»). Вздохнул Семен и поехал.
Устроили шахтера шофером к Зоиному дядьке на базу. («Пусть повесят меня, чтоб стал я теперь работать на базах…») Не получилась шоферская служба. На новую перешел.
И тут дома всякое началось. («Сначала с тещей схлестнулись, а потом и Зойка на меня повернулась: не хозяин, мол, не болеешь об доме».)
Оглянулся Семен — а счастья как не бывало. И как возвращать его — неизвестно. Вот тут и сказал Семен: «Видишь, Зоя, кружок на карте? Это Братск. Люди новую жизнь строят… Поедешь?» Теща плакала. Дядя замкнул свою базу, пришел отговаривать, но, поглядев на Семена, сказал: «Я и раньше определял — беспутный». А Семен в тот день почуял, что счастье не умерло. И вот уже год крутит Семен баранку на Ангаре. («Работа не шибко по мне, но покамест мирюсь. Домашним делом был сильно занят…»)
На стройке туго с жильем. Чтобы не удлинять очередь («…есть такие, что с пацанами ждут…»), решил Семен сама себе «сладить» времянку. От пола до трубы сам и «сладил»…
Когда в последний день мы проезжали к аэродрому, в аккуратном игрушечном домике горел огонек.
— Зоя с работы вернулась, — сказал Семен и дал газу.
— Спешишь?
— Так ведь ждет!..
На Братском аэродроме мы распрощались.
— Ну, пишите, пишите, только чтоб, как это говорится… И про меня?.. Да вы что!.. Про счастье? Гм… Как же про это напишешь… Ну, всего! — Семен сел в машину и дал такого газу, что снежная пыль долго кружилась по дороге к плотине…
Фото В. Пескова. А. Глазов, В. Песков.
Братск.
ФОТОНОВЕЛЛА
Африка. Сомали. Экватор. Город Могадишо.
В центре города — новый отель с вывеской «Леопард». Два стройных высоких парня схватили чемоданы и понесли. У конторки портье они вдруг уронили поклажу:
— Русские?!
В «Леопарде» жили американцы, французы, итальянцы, бельгийцы. Двое русских были первыми русскими.
Вечером в комнату к нам постучались. Те же два парня, робко присев на стулья, расспрашивали, а мы отвечали… Под конец разговора парни достали тетрадки:
— Напишите русские буквы…
Для нас это был первый случай после первого класса, когда мы старательно выводили русский алфавит. Потом слова: ма-ма, Мос-ква, спут-ник, Аф-ри-ка…
Мы поздно возвращались в отель — было много работы. Город спал. Слышен был шум океана, шелестели листьями пальмы, на последнем сеансе в открытом кинотеатре ковбои убивали друг друга из ружей и пистолетов. «Леопард» тоже спал. На темных окнах сверкали блики африканской луны. Дремал портье у конторки. Мы тихо поднимались к верхнему этажу и каждую ночь видели одну и ту же картину: освещенная дверь, два силуэта с тетрадками.
— А, б, в, г, д…
— Мос-ква.
— Спут-ник…
— А как по-вашему будет «мистер»?
Потом мы уехали за экватор. Вернулись пыльные и усталые. Остановились опять в «Леопарде».
Утром постучались два стройных парня.
— Есть подарок для вас, — говорят они по-английски. Потом берутся за руки и, как школьники возле елки, декламируют хором по-русски: «Доб-рый ут-ро, то-ва-ри-щи!..»
Фото автора. 3
Лыжню будто маслом потерли — лоснится на солнце. По ней прошла уже сотня людей. Крики и смех — веселая лыжня! Но если вы охотник за лесными загадками, если по душе вам лесные встречи — не идите проторенной лыжней. Сверните в сторону — лес любит осторожных и нешумливых.
Остановитесь-ка на минутку. Чей это след?..
Заяц — самый старательный «грамотей». Лесная белая книга хранит запись ночных похождений косого: поглодал осинку, потом на лесную дорогу свернул — пожевал потерянный с воза клок сена, на опушке присел, испугался чего-то… Не зря испугался. Под старой ветлою настигли зайца белые в крапинку крылья — вот перышко на снегу.
Заяц упал на спину и стал защищаться. Скажите теперь, что заяц труслив! Отчаянно защищался косой, бил задними лапами. Но одолела его разбойница с крыльями в крапинку. Она прилетела с дальнего севера. Зовут ее: Полярная Сова. Остались от зайца кровь на снегу, лапки да уши.
Следы, следы. Ровная строчка лисьих следов. Куница прыгала с елки на елку, роняла на снег кору, комочки снега. Следы на снегу, как красивое обещание. Идешь и ждешь. А они все дразнят, манят. И только терпеливым дается в руки обещанное… Стоп. Что-то мелькнуло… Белка забавно скачет по веткам, замирает, наклоняет голову вниз и — прыг, зарывается в снег. Вот пепельная шуба опять наверху. Острые зубы грызут орех. Как угадала белка, что именно в этом месте под снежной периной спрятан орех? Загадка.
Вы не знаете отгадки, и я не знаю. И даже ученый, пожалуй, не скажет…
Тишина-а… Один только дятел работает. На сосне у него — наковальня. Выдолбит шишку, бросит. На снегу у ствола — темный круг от брошенных шишек. С неба падают шестигранные звезды. Звезды рождаются из ничего, из мороза в голубом небе. Падает легкий, отборный снег. Его называют пороша. Правда, ведь очень хорошее и очень древнее слово — пороша.
Фрр!.. Фр-рр!.. — Черные и серые птицы прямо из-под лыж рвутся. Фу…
Это же тетерева. Вечером они прямо с березы бултыхнулись в мягкий снег. Под снегом и ночевали. Надо было зорче глядеть. Издали можно заметить лунки в снегу. А теперь по две лунки над каждой тетеревиной постелью — вход и выход. Если кто-нибудь по нашему следу пойдет, скажет: ого, косачей распугали… Одним словом, нам повезло.
К вечеру мороз смягчился. Порошу сменили лохматые хлопья снега. Кружатся, засыпают следы. Снег похоронит, предаст забвенью лесные повести и загадки. Не печальтесь. Ночью жители леса напишут для вас новую книгу. Была бы охота читать.
* * *
Волк. Герой сказок, былей и небылиц. Многие убеждены, что встреча с ним очень опасна.
Напрасные страхи. Нет зверя трусливей. Даже воробей защищает своих птенцов. Но подойдите к логову волка — волчица убежит, бросив детей на произвол судьбы. Рассказы о нападении волков можно считать вымыслом. Однако я испугался, когда на поляну в лесу выскочил этот красавец. Щелчок аппарата. Волк повернул лобастую голову…
— Лобан, назад! — Из ельника вышел человек с поводком. Волк покорно подставил шею.
Человека зовут Георгий Георгиевич Шубин. В лесу под Владимиром он тренирует волка, которому предстоит сниматься в кино…
К радости овцеводов и к печали охотников, волков становится все меньше и меньше. В подмосковных лесах осталось, как говорят, шесть или семь неуловимых разбойников. Они познали все хитрости человека: заборы из кумача, капканы, яды и меткие ружья. За три версты обходят людей серые братья…
Фото автора.
Кто съедает чехлы от биноклей?
Африканская степь не богата людьми. Не увидишь в степи построек из камня. И вдруг между редких деревьев мелькает причудливый замок. Дрожащие струйки марева и пыль под копытами испуганных антилоп мешают определить размеры сооружения. Подъезжаем… Термиты! Пятиметровой высоты башни с ходами сообщения построили насекомые — родственники муравьев. Строительный материал — красноватая глина. Втроем забрались наверх постройки — вооружение не дрогнуло. Строители, понятное дело, и грамма цемента под рукой не имели.
Откуда же прочность? Цемент, оказывается, вполне заменяет слюна, которую выделяет строитель — термит.
Крошечную козявку-термита днем нечасто увидишь. Зато ночью они идут на охоту целыми полчищами. Колонии насекомых не шибко приятное соседство для человека. Небрежно оставил бинокль — за ночь чехла не будет. Съедают.
Рассказывают об одном арабе, который спать лег одетым, а утром проснулся Адам-Адамом — съели одежду. Съедают мебель, рамы картин, потолочные перекрытия, кое-где в Африке, спасая от термитов, ножки столов ставят в сосуды с водой.
Архитекторы
Еще два слова об африканских строителях. Берется ветка. На самом тонком конце (чтобы не забрались разбойники-обезьяны) крепится остов из жестких травинок. Потом берутся травинки помягче, и началось… В конце работы получается не то мешочек, не то дамская сумочка, не то рукавичка.
Птицу, хозяина домика, зовут ткачкой.
Леопард на приколе
Всю ночь нам плохо спалось. Одолевали москиты. Над походной кроватью была опущена частая сетка. Но во сне раздетый человек то и дело касается сетки, и тогда проклятые насекомые огнем обжигают.
Сна не было. Поэтому всю ночь мы слушали звериный концерт. За линией сторожевых фонарей слышалось то рычание, то вкрадчивое мяуканье.
— Леопард… — сказал проводник.
Кто же не знает кровожадного, хитрого и осторожного хищника… Словом, не до сна было. Только проводник, примирившись с москитами, добавлял к звукам тревожной ночи беззаботный здоровый храп.
Утром мы спросили о леопарде.
— А-а… — сказал проводник и повел нас к хижине охотника-сомалийца. — Вот он…
Удивительное зрелище! Обрывок веревки держал пятнистого зверя у дерева. Леопард мирно проводил нас глазами и принялся глодать кость.
— Ручной, ручной… — закивал сомалиец-охотник.
Выяснилось: гепард, разновидность леопарда, чрезвычайно легко приручается. Пойманный взрослым, через полгода он уже не только берет пищу из рук, но и помогает хозяину на охоте. Его сажают на повозку, и он терпеливо сидит, пока повозка подбирается к стаду пасущихся антилоп. По условному знаку гепард неслышно соскакивает, как кошка, пригибаясь к земле, крадется. Потом стремительный бег. (Среди млекопитающих гепард — самый резвый бегун на коротких дистанциях.) Удар лапы. Рычанье…
Однако хозяину гепард позволяет отнять добычу и посадить себя на веревку.
Фото автора.
Яблоне семь. лет. Она пустила корни в чернозем у оврага в тот самый год, когда умер старик. Всю жизнь старик бродил с топором и пилой — строил людям дома. Своего дома не имел человек. Умирать к внукам приехал. На бревнах возле завалинки положили фуфайку — пусть на солнце греется дед. А он не хотел сиднем сидеть. Сухие, как палки, руки уже не слушались, зато ноги, даже летом обутые в валенки, не знали покоя. Каждый день уходил старик в лес, приносил пучок палок. Из палок выросла загородка у дома. Загородка смешной, неровной гребенкой сбегала к оврагу. Проезжие улыбались:
— Умирать скоро, дед!..
— Умирать собирайся, а рожь сей…
Под осень слег старик. И только в самые теплые дни на бревнах, где лежала фуфайка, видели его сухую фигуру.
Перед смертью внуки решили позвать попа («все-таки старый человек…»). Поп недолго пробыл. Вышел из хаты рассерженный: «Нечестивый… Бога нет! Это на смертном-то одре…».
А дед попросил вывести его на порог. Летела белая паутина. Вокруг солнца сплелось решето из тонких серебряных ниток. Невидимый самолет оставил на небе светлую борозду. Старик глядел кверху, пока не заслезились глаза. Вздохнул, улыбнулся. Потом велел принести лопату.
В конце картофельной грядки на огороде долго рыл неглубокую яму.
На дне оврага, в лопухах велел отыскать припасенный ранее саженец: «Ну вот… Это на память, что жил. А вам бы при жизни надо иметь.
Земля тут в самый раз. Добудьте антоновку, побольше антоновки. А там, в уголке, у оврага хорошо бы черемуху. Обязательно. Не одной картошкой сыт человек». Через три дня умер старик.
Семь лет прошло. Чуть покосился к оврагу забор из палок. Выросла яблоня. Зимой огород засыпают белые звезды снега. Наливными яблоками висят на ветках тяжелые снегири. Придет весна, беззаботные внуки опять посадят картошку под яблоней. И невдомек им, как сиротливо и скучно стоять дедовской яблоне одной у оврага…
Фото автора.
Биография необычная. Родился и рос на Дону. Сенокос, ночное, рыбалка. Патронные позеленевшие гильзы и каски, найденные в балке, были игрушками детства. Десятилетка. Институт иностранных языков. Дорога Анатолия Сенникова, казалось, определилась. И вдруг круто повернула дорога в село. И даже не к Дону, в родную станицу, а в бедное село Каменку на харьковских землях.
Бабы, увидев его, заплакали:
— Так вин же птенчик. Який з него голова?..
Бабьими слезами плакало запущенное хозяйство колхоза. Анатолий должен был стать шестнадцатым после войны председателем. Он стоял, не зная, что людям сказать. Институт языков… Смешно. Комитет комсомола… Там его считали хорошим организатором. Даже очень хорошим. Потому и решили послать.
— Будем работать, — сказал он на сельском сходе…
Два года работы. Упорной работы. Он позже всех на селе ложился. Вставал, когда пастух за околицей щелкал кнутом и теплое молоко стучало в днища подойников. Если сейчас заглянуть в счетоводную книгу колхоза, то можно увидеть, как становилось на ноги хозяйство. В два с половиной раза стало больше молока, мяса — в четыре раза. Триста тысяч уток появилось на озере.
В графе «трудодни», там, где писался гривенник, стали писать рубли.
Четыре лежащих рядом колхоза превратили в совхоз. Сенников Анатолий стал директором. Хорошим директором. Целый день в поле, на фермах. Изредка уезжал в Харьков сдавать экзамен — в зооветеринарный институт поступил…
— Ко двору пришелся, — говорили в райкоме.
— Золотой человек, — говорили в деревне.
И так уж повелось: тянет человек — значит, еще труднее работу находят. Под Киевом давно стоит совхоз «Яготинский». В этом совхозе гектарами меряют воду. Две тысячи гектаров воды. А где вода, там рыба и утки. Рыба и мясо. Но так уж велось хозяйство, что ни рыбы, ни мяса. Стали искать крепкую руку.
— Сенников… потянет?
— Потянет.
Приехал Анатолий к озерам. И опять, как в Каменке, — раньше всех на ногах. Поиски молодых помощников, долгие разговоры со стариками, «съевшими собаку на утке».
Ночи над книгами, а утром — выбрит, подтянут, приветлив…
Вот что сделано за год. Получал совхоз тысячу триста центнеров утиного мяса — получил в 1961 году девять тысяч восемьсот центнеров.
Птичье стадо продолжает расти, оно близится к миллиону…
Вчера я встретился с Анатолием в Киеве, на съезде украинских комсомольцев. У окна стоял молодой парень. Он весело улыбался кому-то, постукивая карандашом по стеклу.
— Это вы директор?
— Это я утиный директор…
Мы присели.
— Секреты успеха? — Анатолий подумал секунду. — Люди! Надо было добиться, чтобы люди поверили в дело. А это нелегкая штука. Это — требовать и не обидеть. Это — не обещать лишнего, а уж если пообещал, выполни. Это — пример в работе. Это — четкость и честность в оплате, это подбор кадров. Это, если хотите, твоя улыбка, твоя подтянутость, ну и знание дела, конечно.
Я убежден: многие неполадки в селе от неумения хозяйствовать. Учиться хозяйствовать — это, по-моему, главное для сельских ребят…
— А ваша учеба?
— Я поступил в аспирантуру. Тема все та же: «Разведение уток»… Между прочим, сколько, по-вашему, утка приносит яиц?.. Не знаете. Так вот. В совхозах считают — тридцать — сорок. Наука говорила: восемьдесят, не более! А у нас…
Сколько, вы думаете?.. В среднем по сто четыре яйца получаем. Здорово, а?! Тоже без всяких секретов. Продуманный уход, подбор кормов, продленный световой день… Летом к нам приезжайте. Ух, красота. Сплошные озера, камыши и наши белые стаи… Да, может, и в Москве встретимся: меня делегатом большого съезда избрали. Буду ли выступать?.. Посмотрим. Сказать есть кое-что…
Фото автора.
Узин Киевской области. Секретарю райкома П. Шевченко.
Здравствуйте, Петро. Был в Узине, очень хотел повидать, но не застал — вы уехали в отпуск. Поэтому вынужден написать.
В Узине, в двухстах метрах от райкома, живет семья Поповичей. Глава семьи Роман Порфирьевич почти сорок лет работает кочегаром в вашем поселке. Федосья Касьяновна — его жена. Она вырастила пятерых детей. Это хорошие, сердечные люди. И дети в доме Поповичей выросли людьми настоящими. Но встретится Федосья Касьяновна — в ее добрых глазах вы заметите материнскую грусть. Дело вот в чем.
В сорок девятом году у Поповичей заболела младшая дочь. Полиомиелит. И вот уже тринадцать лет она прикована к постели. Она не может даже сидеть. Окно возле ее кровати постоянно открыто. И можно подивиться, как много жизни успел увидеть любознательный и жизнерадостный человек через это окно. На тумбочке у кровати — стопка книг. В день, когда мы познакомились с Надей, там лежали третий том «Тихого Дона», «Дорога в космос» Гагарина, книга о партизанах, книжка стихов. Я спросил, как она училась читать.
— Подружка ходила…
Подружка — это Надя Шевченко. Вернувшись из школы, она становилась учительницей. Заходила к Поповичам, садилась на низкий стул у кровати и начинала: «ма-ма»… «Шу-ра мо-ет ра-му» — с первых страниц букваря. Потом диктанты, по всем правилам, с отметками. Были «двойки», были «четверки», потом «пятерки» в самодельном журнале. Надя научилась писать и читать. В комнату пришли книги — мир, что виделся за окошком, оказался богатым и интересным. С каждым приходом подруги окошко делалось шире. Но Надя Шевченко, окончив школу, сразу же вышла замуж. И как-то понемногу прекратились уроки. «Горят костры далекие» была последняя песня, которую спели подруги после уроков…
Была у Нади и другая учительница. Она приехала в узинскую школу, молодая, веселая. Едва поставила чемоданы — сразу пошла по дворам знакомиться. В доме Поповичей дольше всех задержалась, а потом приходила в неделю два раза, садилась на скамейку перед кроватью, раскрывала задачник:
— Начнем урок…
И опять мир расцветал новыми красками.
Но учительницу Соляник Нину Александровну повысили в должности и послали в другое село. Она присылает письма, спрашивает, что и как.
Надя берет карандаш, пишет. Надя пишет, что очень хорошо научилась вышивать. Яркими розами и васильками вышила скатерть, салфетки, подушки. Надя пишет: «Заходят девочки из десятого класса. Играем в лото, в домино, в «дурака». Хохочем. Иногда поем…» Надя стесняется написать, как тихо бывает в комнате, как монотонно стучат часы, как пусто на душе после таких вечеров. Надя берет иголку и вышивает всю ночь. Третья, четвертая, пятая скатерть с алыми розами. Утром в окошко видно, как подруги с портфелями в школу идут…
Вы, Петро, понимаете, почему письмо адресовано вам, в райком комсомола. Вы помните дружескую просьбу старшего брата Нади. Он писал из Москвы: «Надя нуждается в помощи. Она много читает. Но, в общем, образования никакого — три класса, не больше. Это мало для человека… Надя, как и мы с вами, должна знать мир, должна знать, как прекрасна земля, сколько на ней чудес и загадок… Только учеба сделает ее жизнь содержательной. По-моему, это ваше, комсомольское дело. Попросите молодых учителей, ребят-старшеклассников. Моя помощь нужна — напишите. Сделаю все, что могу. Давайте не оставим человека один на один с вышивкой…»
— Да, надо помочь, обязательно поможем… — Это ваши, Петро, слова. Вы сказали их младшему брату Нади, который передавал письмо.
Прошла неделя, другая. Брат снова пришел в райком.
— А, насчет сестры! Сейчас позвоню… Извини, занято… Сделаем, сделаем. Зайди через три дня… — это опять ваши слова, Петро.
Еще неделя.
— Да, да, помню… Я уже говорил. Что, никто не приходит?! Странно. Сейчас я… Понимаешь, никого в школе. Зайди через три дня…
Еще неделя прошла.
— Да, виноват… Сделаем! Зайди денька через три… Да нет, ты не стесняйся, это ж райком…
Младший брат Нади действительно верил в силу райкома, верил в вашу силу, в ваше слово, Петро. Он двенадцать (!) раз приходил. А потом перестал ходить. «Неудобно такое выпрашивать… Иду однажды по улице. Гляжу, секретарь навстречу. Увидел меня и сразу на другую сторону перешел…» Школьник Коля Попович правильно понял: стыдно секретарю. Не умеет слова держать.
Действительно стыдно. Двести метров от райкома до дома, где живет человек, ожидающий помощи. Чего бы проще: вместе с учителем-комсомольцем зайти в этот дом. Один ваш приход доставил бы много радости и Наде, и старой матери, и отцу. В хорошем разговоре все бы и выяснилось: чем помочь, как помочь.
Нет ведь: «Зайдите через три дня», телефонные звонки, трескучие обещания. Стыдно! Надо бы, как говорят, «на плаху вести», но вы, Петро, молодой секретарь, и пусть эта невеселая история послужит для вас уроком. А Наде Попович надо помочь, и не «через три дня», а немедленно.
Две средние школы в вашем поселке — армия старшеклассников, много молодых педагогов. И оставили человека в беде!
Ждем вестей из района.
Каждая мать хотела бы иметь такого сына. Любая нация, любая страна гордилась бы таким гражданином. Наш Гагарин. Он вырастал среди нас. Вместе с нами спешил на работу, сидел на садовых скамейках, вместе с нами купался, собирал цветы. Он был, как все, и потому особенно радостно говорить: НАШ ГАГАРИН.
Мы помним день нашей первой любви. Мы ожидали этого дня. Мы старались представить себе человека, который полетит первым… космос и Человек. Художники рисовали звездного путешественника: почти великан, суровое лицо, холодный проницательный взгляд — этакий неземной демон, выросший над людьми.
И вдруг такая улыбка, лучистые глаза доброго человека. Сын плотника, недавний комсомолец.
Наш! Советский! Разве можно позабыть день, когда мы кидали шапки у репродукторов, когда в рабочих спецовках выбегали на улицы с плакатами: «Ура Гагарину!», «Хочу быть вторым после Юрия!» Плакаты писались за две минуты на газетах, на обрывках бумаги, на белых медицинских халатах: «Нашему Юрке слава!»
В считанные минуты планета Земля узнала «нашего Юрку». Всюду зазвучало простое слово ГАГАРИН. А потом мир увидел его улыбку. Земля раскрыла объятия сыну, видавшему звезды.
Мэры городов дарили ему ключи от городских ворот. Английские чопорные лорды и «джентльмены», кичившиеся своей знатностью, почитали за честь пожать руку советскому парню, сыну смоленского плотника. А люди, запрудившие улицы, дарили ему сердце. Простые люди хлопали его по плечу и говорили два русских слова: «Здорово, Юра!» Наши недруги вежливо уступали ему дорогу, пожимали плечами: «Ничего не скажешь — хорош! Русские знали, кого послать, знали, кого выбирать». А нам нетрудно было выбрать Гагарина. Гагарин, Петров, Иванов, Сидоров… Это все мы с вами — простые советские люди. Мы о себе заявили в семнадцатом. Нам надо было много работать. Мы вытирали пот рукавом, и мир не успел разглядеть наше лицо. Недруги рисовали нас — коммунистов — едва ль не с рогами. И вот мир увидел лицо коммуниста, лицо советского человека.
Весь мир объяснялся в любви этому человеку.
Целый год его лицо, его улыбка, его глаза глядели с обложек журналов, с экранов, плакатов, газетных и книжных страниц. Составители календарей назвали минувший год годом Гагарина. И вечно, пока будет крутиться Земля вокруг Солнца, под цифрой 12 в весеннем апреле будет стоять имя: ЮРИЙ ГАГАРИН. И вечно простые люди — пахари, машинисты, врачи, землекопы — будут говорить своим сыновьям: «Земля вертится для простых, рабочих людей. Он вот был сыном простого плотника…» ОН — это Юрий Гагарин, наш с вами ровесник и современник, наша первая космическая любовь.
Фото Б. Смирнова.
Бывает — сенсация приходит прямо в редакцию. Вчера утром из дальней командировки вернулся наш корреспондент Павел Михалев.
Три недели он провел в Арктике. По старой традиции корреспондент привез подарок газете. Необычный подарок. Открыли ящик, и… сразу перестали скрипеть перья, стучать машинки, полчаса не отзывались редакционные телефоны. Всему виною были два белых медвежонка.
Они совсем не стеснялись, как будто всю жизнь только и делали, что путешествовали по редакциям. Обнюхали столы, забрались на диван, заглянули с шестого этажа на улицу, повалили графин и с удовольствием лакали разлитую воду. Однако больше всего им понравилось сгущенное молоко. Повизгивая, как поросята, медвежата становились на задние лапы и языком ловили сладкую струйку.
Если банку прятали, раздавалось рычание, на какое только способны двухмесячные младенцы. Молока было вдоволь, желающих покормить тоже.
Насытившись, медвежата стали валяться на старых газетах. Это было самое время узнать биографию мишек.
Родились они в торосах, недалеко от Земли Франца Иосифа. Их мама медведица имела неосторожность поднять лапу на двух полярников. Ученые были вооружены. Медвежата осиротели и, конечно, погибли бы, потому что были чуть более рукавицы. Забота и сгущенное молоко сделали дело.
На Севере мишкам успели дать имена: Матрешка и Пашка. Но в редакции не согласились: надо что-нибудь наше, газетное. Ну и решили: сестра будет Гранкой, а братец — Эрбаром. Сын летчика Ленька Векслер, приехавший с отцом в редакцию, естественно, спросил: что это значит? Пришлось объяснять. Гранка — это часть печатного набора, а Эрбар — один из красивых газетных шрифтов.
— Ну хорошо назвали, а дальше что?
В самом деле, что? Подарок требует ухода…
Дружным голосованием решили: в зоопарк!
Минувшую ночь Эрбар и Гранка впервые провели в обществе четвероногих друзей со всего света. А в мае месяце всех любителей животных милости просим в Московский зоопарк.
На площадке молодняка вы увидите наших Эрбара и Гранку.
Фото автора.
В редакцию часто приходят письма: «Хочу писать в вашу газету. Каким должен быть корреспондент?..» Года два назад примерно такое письмо пришло из Чувашии. Писал молодой сборщик Усов Сергей. Ему ответили. Сергей оказался хорошим фотографом. В газете стали появляться снимки с завода электрических аппаратов.
Недавно, приехав в Чувашию, я вспомнил об Усове. Любопытно, а как он работает?
В «сборочном» электроаппаратного завода я попросил мастера познакомить с самым уважаемым человеком в цехе. Мастер сказал: «Задача…», долго стучал ногтем по столу.
— Вон среди халатов — рубашка в клетку… Да, да, светлые волосы.
…Парень поднял приветливые глаза, неторопливо закрутил винт на золотистом приборе и протянул руку:
— Сергей Усов…
Сергей работает калибровщиком. Что это значит? Цех собирает приборы, которые кто-то назвал «сторожами». Любая неисправность на линии — прибор сигналит. Ученое название прибора — реле. Без реле сегодня ни пароход, ни самолет, ни спутник, ни даже маленькая электростанция не работают. Электрический «сторож» дает сигналы о пуске, предупреждает аварии, бережет миллионную технику. Без реле немыслимы автоматика, телемеханика.
Представляете, какую ответственность несет электрический «сторож». А всего-то прибор… умещается на ладони. Правда, ладонь у Сергея широкая.
Сергей калибрует реле, как часовщик, тончайшей отверткой трогает лепестки контактов. Надо так настроить прибор, чтобы срабатывал «секунда в секунду и ни секундою позже». Калибровщиков в цехе немало, но каждый конструктор, прежде чем отдать реле на поток, приходит к Сергею:
— Ну-ка, Сергей Никифорович…
Сергей доводит, регулирует. От дыхания его дрожат золотистые лепестки. Под рукой — инструменты, способные мерить микроны. Но есть что-то тоньше этих мерительных инструментов. Помните, тульские мастера блох подковали. Когда Сергей целится взглядом, старается не дышать у прибора, я вижу со стороны его руки с тонкими длинными пальцами. Наверное, у туляков были такие вот руки…
Но Сергея не только за мастерство уважают. Я много слышал: «всегда поможет…», «веселый…», «принципиальный…», «друг настоящий…» Мне он тоже понравился. Немного застенчивый, чуть-чуть медлительный, с открытым, добрым лицом сердечного человека. Да вот весь он тут, на фотографии, сделанной в цехе у рабочего места, — наш корреспондент Сергей Усов.
Фото автора. Чебоксары.
«Моя река, мои журавли…»
Во всем виновата эта книжка. Это она для всех странников, для всех любителей ветра, неба, душистых трав и бездонной воды открыла страну со сказочно древним названием — Мещера. Зимними вечерами, когда в окошко стучится колючий снег, на сон грядущий перелистаешь страницы, и сразу к лампе подступят ветки нагретого ельника, пахнет болотной сыростью. Услышишь вдруг: падают капли с весел, от чавканья сапог по ковровому мху взлетают тетерева. Копны сена, болотные кочки с мелкой дробью созревших ландышей. Луна в реке, разбитая на осколки рыбьим хвостом, черного цвета озера, грибы с «телячью голову» и крики птиц, названия которых не знаешь. Шуршит снег за окошком. Тушишь лампу и даешь себе честное слово: вот как растает — сразу туда. Это ж не Африка, это же рядом — билет до Рязани, а там с попутным ветром, с попутным грузовиком.
Но так уж случается. Лето за летом. Работа или держит на привязи в городе, или так далеко отсылает — не то что слова мещера, русскую речь не каждый день слышишь. Засыпаешь усталый под южными звездами, под шорох пыльных кожистых листьев и видишь во сне бездонное озеро, заливные луга… И опять даешь себе слово…
* * *
И вот едем. Нас двое. Теплые куртки, сапожищи до пояса. За плечами мешки с едой, блокноты, фотокамеры с длинными объективами.
У Бориса походный магнитофон для записи лесных голосов. Билеты у нас до Рязани, а дальше расспросы, как лучше проехать, пройти, а вернее, проплыть, потому что вся земля залита водой и не поймешь, где реки, где озера, где луга заливные — вода, лодки, острова потонувшего леса и треугольники бакенов…
Сидим в столовой на станции Шилово. Улицы потонули. В окошко видно, как в лодке пробираются в школу мальчишки, в лодке старик везет на базар поросенка, соседка к соседке с утюгом и связкой белья плывет в лодке. По пояс в воде изгороди, столбы телефона, яблони.
— Извините, лещ у нас керосином припахивает, — сказала официантка.
Лещ действительно отдавал керосином. Розовый повар объяснял двум колхозникам, отчего лещи в Оке керосином «стали вонять».
— А может, и нельзя, чтоб не было керосину?..
— Не может быть, чтоб нельзя… Это же наше. И закон есть — не поганить…
— Воскресенский завод, говорите?.. Моя воля, директора б одними лещами кормил. Он мне: «Не хочу!» А я ему: «Е-е-ешь!..» Глядишь, посветлела бы вода…
Два рыбака от пристани к столовой в плетеной корзине несут лещей. Лещи трепыхаются, норовят выпрыгнуть из корзины.
— Поди ж ты. Живые, а с керосином…
— Эй там, в столовой! — донеслось с пристани, — закругляйтесь, капитан любит точность!..
— Что же, вся Мещера керосином побрызгана?
— Да нет, что вы, — поддержал наши мешки на скрипучих сходнях парень с берданкой. — Ока — еще не Мещера… Вы капитана порасспросите…
* * *
Капитан сказал: «Я так много видел, ребята, что мне и врать не надо, — он потер рукавом сверкавшую маленьким солнцем бляху на кителе и показал на часы: — Время!»
У капитана якорь и шрам на руке. На лице под кожей — темные точки, какие оставляют уголь и охотничий порох. Капитанские руки крутнули колесо с рукоятками. Качнулся и поплыл в сторону дебаркадер, большие круги пошли по мутному полноводью. Истово перекрестилась старуха, у которой в корзине возятся куры, а поверх полушубка, наподобие ленты с патронами, висят бублики на шпагате. Бросил за борт недокуренную сигарету чернявый, татарского вида мужчина с пустым рукавом. Он везет запасную часть для трактора и все время подкладывает тряпку, чтоб шестеренка не билась о борт. Палуба завалена грудой почтовых посылок, бидонами, мешками семян, завернутыми в брезент саженцами, разного рода покупками из района.
Сельский завмаг, одетый в желтый китайский плащ, везет два мотоцикла и пять детских колясок. На ящике с надписью «не кантовать», как мушкетеры, в резиновых ботфортах, с ружьями и собакой сидят двое охотников. У ног небрежно лежит добыча — тройка серых гусей.
В центре палубы, на груде мешков и корзин, царевной восседает девчонка в новых резиновых сапожках. Девчонке не сидится спокойно.
В зеркале отражается то рубка с темным капитанским лицом, то солнце, то бабка с баранками, то молоденький в скрипящих ремнях милиционер. Милиционер косит глаз в сторону зеркала и, набравшись наконец храбрости, садится рядом с девчонкой. Зеркало успокаивается. Теперь в нем видно воду без берегов, старые ветлы. Старые церкви без крыш и крестов и новые, белого цвета коровники, как в мираже, поднимаются из воды и уходят под воду. На крошечных островах, посреди половодья, стоят аккуратные домики бакенщиков с обязательной цифрой на стене: 450… 463… 475… Из домиков капитану машут платком или кепкой. Капитан отвечает коротким гудком.
Плывем два часа. За деревней Тырново от капитанских гудков поднимается первая стая гусей. С криком, на ходу «равняясь в затылок», гуси проходят, едва не задев линялый флажок над рубкой.
Мы с Борисом бросились к рюкзакам, но, пока налаживали длинные объективы, гуси скрылись за лесом.
— Ничего, — сказал милиционер, резво прыгнув с мешков, — это только начало.
На всякий случай он спросил у нас документы. Семнадцать пар глаз с любопытством глядели на процедуру знакомства. Милиция улыбнулась, козырнула и водворилась на прежнее место.
— Это что ж, на кино, что ли? — спросила бабка, валяя в беззубом рту обломок баранки.
— Это для газеты. На всю страну, бабка, о нашей местности хотят написать, — разъяснил обстановку милиционер.
И сразу у нас появилось семнадцать друзей.
— Что и говорить, местность не обижена богом, — сказала бабка и спрятала надкушенный бублик. — Что же, и мой домишко получится?
— Гуси! Гуси!
Теперь вся палуба хочет видеть гусей. Мы снимаем. У нас моментально кончается пленка, а пока заряжаем, новые стаи треугольником и вовсе без строя проплывают сзади и впереди и прямо над палубой.
Столько птиц виделось только во сне. Ошалелые, как мальчишки, мечемся от борта к борту, не зная, куда направить глаза. А птиц все больше. Высоко, разрезав надвое солнце, тянется ниточка журавлей. Со свистом над самой водой проносятся утки. Гуси неторопливо поднимаются и опускаются за кустами.
— Глядите… Глядите…
Такое даже во сне не увидишь. Остров. Он весь шевелится, потому что нет и метра свободной земли. Гуси сели на отдых. Две или три тысячи, а может, пять.
— Снимайте же!..
Нам надо, чтоб гуси взлетели. Вся палуба машет руками, кричит. Остров волнуется, но не взлетает. Включается капитан с сердитым гудком… Не взлетают! Остров проплывает, он уже за кормой. Такое может не повториться.
Умоляюще глядим в рубку.
— Не могу, расписание!
— Сынок, а бог с ним, с расписанием, — просит бабка.
Семнадцать пар глаз глядят в пароходную рубку. Капитан, улыбнувшись, сдается.
Пароходик поворачивает. Полкилометра плывет назад, потом крюк. Подходим из-за кустов. Капитан показывает, как надо спрыгнуть…
Вода хлещет за голенища. Шут с ней, лишь бы объективы не замочило. Как в атаке — короткие перебежки… Тысячи три, не меньше! Шевелятся. Увидели, кажется… Шум крыльев, крики, радуга водяной пыли…
Мокрые, подняв кверху «оружие», бредем к пароходу.
— Ну как? — за всех спрашивает капитан. Мы счастливо киваем. Пароход плывет дальше.
После возбуждения палуба замолкает. По рукам ходит бинокль. Изредка слышно: «Вон, вон, гляди…» На затопленных ивах зима забыла мохнатые шапки. Теперь возле них орут, суетятся грачи.
Серые цапли стоят по колено в воде, ленятся подниматься, только беспокойно сгибают длинные шеи. Над маленьким островком серебряным колокольцем висит жаворонок, а на самом острове, не зная, куда податься, мечется испуганный заяц.
— Сынок, отдохнул бы, присядь, — манит пальцем старуха. Она подробно расспрашивает, для чего ж это нужно столько снимать. И неожиданный поворот разговора:
— А ну как газета к германцам дойдет. Позарятся на красоту и опять…
На каждой пристани оставляем людей. Сошли милиционер и охотники-мушкетеры. В деревне Дубровке выгружали мешки с семенами, ящик с надписью «не кантовать», связку железных граблей, саженцы. На этой же пристани ушли старуха и девушка с зеркалом. На палубе, кроме нас, остались почтальон и тракторист с пустым рукавом. Он подсел, попросил сигарету:
— Вы вот с птицей имеете дело, а знаете ль — журавлиные перья счастье приносят… Да нет, я серьезно… Мне было двенадцать лет. Отец сказал: «Ищи, Алешка, перо журавлиное. Только стрелять не моги. Надо, чтоб сам потерял».
А журавли, известное дело, редко перо потеряют. Четыре года искал.
«Надо пораньше вставать. Перо дается в руки, кто видит, как поднимается солнце», — внушал отец. Стал подниматься до солнца.
На утренних зорях и птицы, и рыба веселят душу. Узнал, как начинаются речки в лесу, как ночью сову изловить, узнал названия мещерским травам и однажды разыскал гнездо на болоте. Там лежали яйца и пять журавлиных перьев. «Ну, береги. Теперь ты счастливый…» — засмеялся отец. И правда. Работать начал — все идет как по маслу. Девчонка, которую полюбил, с радостью пошла за меня. Сядем, бывало, в лодку. Я ей про воду, про звезды, про птиц. Обовьется руками: «Хороший ты у меня, Алеша…» Показал ей однажды для шутки перо. Глаза засияли: «Береги, говорит, Алеша…»
Ну, потом, как все, ушел на войну… Лежу под Брянском в окопе. Мокрый, вши поясницу грызут, патроны на счет, котелок языком полирован. Вы-то моложе, вам не пришлось… В окопе многое передумаешь. Вспомню, бывало, первые дни работы, вспомню, как искал перо по лесам.
Есть, думаю, Алексей, за что лежать тебе в этом окопе… Ну а на запад пошли, совсем веселей на душе. До самой границы невредимым протопал. А там угораздило. Без крыла вот вернулся.
А ничто, не в тягость живу… Да, перо со мной всю дорогу. — Рассказчик улыбнулся, заправил рукав пиджака. — Хирург у нас в госпитале был. Очень интересовался. Сядет на койку: «А ну, покажи, говорит. Неужели?» Засмеется: «Ты, говорит, хороший чудак, Алексей». А как начну про Мещеру рассказывать, присядет на койку, очки протирает. «Приеду, говорит, в гости. Вот как закончим, так сразу и жди…» — Тракторист тушит сапогом окурок, ждет, что я скажу, как я понял историю…
— Мудрый у тебя отец, Алексей. Жив он?
— Схоронил…
Медленно приближается дощатая пристань. Наклоненные вербы пьют воду тонкими ветками. Пахнет мокрыми сетями. Скипидаром пахнут штабеля желтых досок на берегу. К пристани бежит мальчик с белой собакой. Он кричит: «Папа-а!» и, как саблей, машет зеленым прутом.
Тракторист скинул в песок свою ношу:
— Да вот что, писать будете, если можно, уж без фамилии. Я ведь член партии. Засмеют, суеверие, скажут, разводишь… Да, это мой. Ванюшкой зовут… Перо? А как же. Отец наказывал: дети будут — посылай искать…
Отец и сын продели в колесо ивовый прут и вдвоем понесли…
Остаток пути мы говорили с капитаном о мудрости людей, придумавших перья жар-птицы и журавлиные перья.
— Да что говорить, — сказал капитан, разглядывая в бинокль очередной остров. — Я ведь тоже в окопе лежал. Надо человеку и знать, и любить, и беречь свою землю. Тогда и умереть за нее легче, и жить на ней бешено хочется…
* * *
На пристани Копаново нас ожидала моторная лодка из заповедника. Мы обнялись с парнем в мокром плаще.
— Вовремя. Как раз полный разлив…
Море воды в вечерней тишине стало стеклянным. Красное солнце раскаленной монетой катится в воду. Сейчас коснется, закипит, пойдет пар. Нет, солнце сверкнуло лысой макушкой, и вот один только луч, как взмах руки на прощание, светит в фиолетовой дымке. Красными каплями сверкают бакены. С затопленных дубов и берез шумно и тяжело улетают тетерева. По-прежнему гусиные стаи и справа, и слева. В этих местах проходит древняя птичья дорога. Тут птицы садятся передохнуть, покормиться. А может быть, в птичьем мире есть тоже понятие о красоте? Может, птицам нравится этот край безбрежной воды и добрых людей.
Тридцать километров плывем по разливу. Где-то в лесу мещерская речка Пра впадает в Оку. Но сейчас русло определишь только по приметным деревьям. Ныряем в затопленный лес. Веслами и руками толкаемся от дубов и берез. В воде — пожар от зари. Поднимаем весла и замираем.
— Ну как? — шепчет наш провожатый.
Молчим. В черных дубах крадется луна. Она такая же красная, круглая и большая, как солнце сорок минут назад.
— Ву-ву-ву-ву-уу!.. — кричит сова и темным шаром проносится над головой. Лодка шуршит алюминиевым дном по траве. Это маленький остров в лесу. Липовая гора. Пахнет дымом, сырыми прошлогодними листьями. Пока таскаем мешки, луна из красного пятака превращается в золотую монету. Вдоль тропинки к темному одинокому дому на ветках загораются желтые лампочки. Это ива при лунном свете зажгла фонари крупных пушистых цветов…
Заячьи острова
* * *
Все знают стихи о старом Мазае. В детстве мы верили: Мазай до сих пор живет где-то в «болотистом низменном крае». Я, помню, даже письмо написал хорошему деду. Отец смеялся и все обещал разузнать адрес.
Мы выросли, поездили, походили по свету. Стихи нам стали казаться доброй старою сказкой. Неужели и в самом деле зайцев можно в лодке катать? Врал, наверное, Мазай. Да и сколько их, зайцев, теперь, если на каждого по четыре охотника.
Но есть у нас тихие лесные уголки, где совсем не стреляют. В Москву из леса приходили хорошие письма. На синем конверте был нарисован черный парящий аист. Эта редкая птица стала эмблемой Окского заповедника. Письма приглашали приехать. «Только в самое половодье. Увидишь Мазая…»
* * *
На Липовую гору уже перевезли четыре десятка зайцев. Вчера и позавчера их снимали с маленьких островов, с пеньков, с проплывающих бревен. Самый главный заячий остров еще не тронут. Но надо спешить — вода прибывает и прибывает.
…Брезентовая байдарка гудит, как большой барабан. Спускаем на воду, плывем по лесу. Не напороться б на сук. Продырявишь лодку — ко дну пойдут аппараты, магнитофон, и сам окажешься в положении зайца.
Плывут по воде черные осиновые листья, плывет прошлогоднее гнездо дрозда. Из гнезда глядят бусинки глаз мокрой испуганной мыши.
Дятел шелушит древесину засохшей осины. «Опилки» плывут по воде узкой белой дорогой. Моросит мелкий парной дождик. Пахнет гнилыми пнями, намокшей прошлогодней осокой. Останавливаемся. Борис умоляет не сопеть, не шуршать брезентом, не трогать весел.
Накрывшись плащом, он выставил микрофон, на который надета старая варежка. Борис записывает стук дятла, журчание воды и крик близко пролетающих журавлей. В сырую, туманную погоду журавли кричат громко и часто. Крик не передашь словом. В нем тревога и грусть.
Впрочем, это человек так понимает, а журавли, наверно, кричат, чтобы не потеряться, а может, зовут на весеннюю свадьбу. Счастливчики видели, как журавли исполняют брачные танцы.
В дубовой и березовой чаще длинная лодка попадает в ловушку. Черпая сапогами, бредем по воде. Наконец…
— Смотрите, смотрите!..
За темным стволом липы — знаменитый заячий остров, полоска земли с белой старой травой. Зайцы! Протираем глаза. Целое стадо, целая «ферма», а посредине — два журавля, наверно, те, что кричали над лодкой. Не шевелимся. Журавли медленно и царственно важно переставляют ноги. Зайцы, как на игре в «каравай», кружатся рядом. Полная дружба. Стоим, пока не затекают ноги. Снимать нельзя — дождь оставляет на объективе частые капли. Журавли почуяли опасность, поднялись с криком. И сразу, как ошалелые, забегали зайцы. Теперь их сосчитать можно — двадцать семь. Прикидываем: за ночь не затопит — можно подождать для съемок хорошей погоды.
Утром нас разбудило солнце. Скорее в байдарку. Журавли услышали нас далеко и без крика сделали круг над поляной. Зайцы, как солдаты, выстроились на дальней линии острова. Лопочут ушами, то и дело становятся «столбиком» и быстро-быстро, как барабанщики, двигают лапами возле носа.
Грива земли с двумя липами, с редким красного цвета тальником и дубовым кустом — самое высокое место в этом лесу. Вода постепенно выжимала зайцев с низменных мест, и вот они целой командой ожидают судьбу. Они отощали.
Тальник и даже дубовый куст изглоданы добела. Зайцы встревожены. Они сбились в тесную кучу и, кажется, держат совет: что же страшнее — вода или четверо этих наступающих с разных сторон с длинными трубами? То ли смелый, то ли самый трусливый заяц вдруг прыгает и, ударившись о чейто сапог, скачет по мелкой воде. Бух! Бух! Бух!..
Как будто частые комья земли падают в воду. Проплыв метров двадцать, заяц испугался и повернул к острову — в беде уж лучше стадом держаться.
Фотографируем и так и сяк, залезаем на липу.
Зайцы, кажется, привыкают, пробуют грызть тальник. Но стоит шагнуть, все стадо бешеным челноком скачем из конца в конец острова.
Очень забавно видеть вблизи бегущего зайца.
Задние ноги опережают передние. Он как пружинка: то сжат в пушистый ком, то вытянут. Двадцать семь пушистых пружин с любопытством глядят, как поперек острова мы вешаем сетку.
Мазай утверждает, что зайцы совсем не боялись людей. Помните, как прыгали в лодку: «…Прыгнули зайцы мои, — ничего!» С тех далеких времен зайцы, видно, многому научились. В нашу лодку не прыгают. Но надо ж спасать непонятливых.
Мы гоним зайцев на сетку. Сначала медленно, потом с гиканьем, с киданием шапок. Зайцы проносятся как торпеды и оставляют дырки на сетке — слишком туго натянута. Вешаем заново. Загон. Зайцы путаются, бешено бьют задними лапами. За них-то и надо схватить, иначе и куртку порвет, и живот, чего доброго, вспорет.
Зайцы орут. Мало кто знает, как зайцы кричат. Пронзительно и жалобно, как ребенок. Этот крик сеет на острове панику. Зайцы прыгают в воду. Два или три самых трусливых уплывают неизвестно куда, других догоняем в воде, остальные возвращаются сами.
Сажаешь косого в рюкзак — орет и старается укусить. Опустишь на землю — рюкзак начинает бешено прыгать. Это придает нашей лесной операции неправдоподобно сказочный вид. Выливаем из сапог воду, сушим штаны, подсчитываем царапины и укусы. Не забываем крупным планом снять заячьи морды и, конечно, записать на магнитофонную пленку заячьи вопли. Потом относим рюкзаки к большой плоскодонной лодке. Ее сейчас иначе, как ковчегом, не назовешь.
Пускаем зайцев в клетку и, вспоминая стариков Мазая и Ноя, отплываем домой.
По пути ковчег пополняется барсуком. Его большую нору мы видели на заячьем острове, но он не успел, наверно, засухо добраться в квартиру, а может, общество зайцев ему не понравилось. Барсук сидел на пятачке земли возле дубового пня. Попытался уплыть, но был водворен на ковчег.
На Липовой горе зайцев окольцевали. Ловля идет не только ради спасения. Надо установить, в каких местах держатся зайцы, много ли гибнет, сколько расселяется из заповедника по окрестным лесам. Колечко с номером и словом «Москва» ставят на ухо. Операция пустяковая.
Женщины, как известно, переносят ее с улыбкой. Зайцы ж орали как сумасшедшие. После операции заяц немедленно получает свободу и прописку на самом высоком месте в лесу.
…Вечером мы разбираем лесные находки и, настроив карманный приемник, слушаем концерт из Москвы. Вдруг прибегает жена наблюдателя:
— Вас к телефону…
Звонит из центральной усадьбы заповедника старый ученый Теплов Владимир Порфирьевич:
— Как там у вас?.. Ну хорошо… Вот что, будешь писать, обязательно укажи: сегодня наш лесник схватку имел с браконьером… Да, пробрался на островок и прямо в упор перебил шесть зайчих. Беременные… Мы приняли меры, но ты напиши. Фамилия Елисеев… Елисеев Виктор. Работает на литейном заводе… Поселок Лашмы Касимовского района. Напиши. Надо и судить, и стыдить, и шкуру снимать с таких «Мазаев»…
* * *
На Липовой горе пережидают потоп шестьдесят или семьдесят зайцев. Их видишь всякий раз, когда идешь от домика к лодкам. Они прячутся в бурьяне, в канаве возле дуплистых ив, в старой колее от телеги. На острове зайцам ничто не грозит, разве что филин заберется из лесу.
В лунную ночь, когда утихает наша моторка, зайцы прыгают под окнами домика. Скрипнешь дверью — убегают в кусты, голубые, как привидения.
Один только пес Туман не понимает покровительства зайцам. Он гремит цепью, жадно нюхает воздух. Его гончая специальность — зайцы. Он трется о сапоги, преданно смотрит в глаза и опять нюхает воздух. «Чего держат? — написано на его доброй морде. — Зайцы же, зайцы кругом!» Среди ночи он вдруг начинает выть на Большую Медведицу.
К нам прилетают птицы…
В избушке на Липовой горе живут два лесных берендея. Один женатый, степенный, другой, помоложе, переживает возраст, когда хочется отпустить бороду и усы. Бороденка делает его похожим на иконного Христа. Мы дразним.
Прозвище обещает прилипнуть. Остроумно проклиная корреспондентов (а также своего шефа Теплова, который обложил бороды моральным налогом), «Христос» начинает бриться. Первого берендея зовут Святослав. Дружески мы зовем его Свет. Короткое имя очень идет Свету, открытому, доброму и веселому.
Потерявшего бороду зовут Феликс, Иванов Феликс.
Избушка, где живут ученые-берендеи, увешана ружьями, сетями для ловли зайцев и птиц, фонарями, биноклями, рюкзаками, фотографическими аппаратами. В избушке, прежде чем сесть, надобно оглядеться, иначе раздавишь скворчиные яйца, наступишь на зайчонка, который поселился в валенке Феликса, или, упаси бог, сядешь на ракеты, которые помогают закинуть сеть на токующих косачей. На столе — аптекарские весы, связки серебристых колец с номерами, пинцеты, скальпели, формалин. Одно спасение от науки — спальный мешок. Но ложимся мы поздно, когда все утихает и за окошком начинают прыгать голубые от лунного света зайцы. Феликс тянет руку к будильнику и ставит стрелку на цифру четыре.
Утром в темноте слышно: скрипят сапоги, шуршат брезентовые куртки, шепот: «Ты мою портянку забрал…» Булькает молоко, скрипит дверь, шаги, звон алюминиевых весел, иногда треск мотора, иногда скрип уключин. Берендеи ушли на дежурство…
Возвращаются часов в десять. Не дожидаясь, пока отыщется нож, ломают краюху хлеба и включают приемник. На ладонях мозоли от весел. Одеколоном заливаются царапины на лице.
Сушится одежда. Берендеи моют пахнущие бензином и мускусом руки (опять барсука спасали от наводнения), начинают готовить обед.
Когда с дощатого стола убираются крошки, наука раскладывает пинцеты, скальпели, кольца, карточки, уложенные по какой-то мудрой системе. Из сеней приносят кутейку — большую клетку, обшитую мешковиной. Свет запускает руку и вынимает скворца, утку, чибиса, вальдшнепа, дрозда, голенастую выпь… Соразмерно лапке берется кольцо с номером и словами: «Сообщите Moskwa». Сто с лишним птиц ежедневно. Получив кольцо, птица иногда вырывается и бешено бьется о стекла. Моя обязанность — выпускать.
Держишь в ладони теплый комочек, читаешь номер. Куда занесут крылья эту надпись «Moskwa»?
В этом году поймали и снабдили кольцами тридцать пять дупелей. Через год-два кольца прислали из Африки. Одно — из Нигерии, другое — из Конго… Открываю ладонь. Фрр!.. Птица летит в сторону дуба, на котором висит ворона. Воронам, грабителям гнезд, объявлен террор. Одну повесили для привлечения разбойниц. Иногда они появляются. Мы кричим: «Феликс!..» Феликс выбегает с ружьем. Но хитрые вороны хорошо знают Феликса и прячутся в лес…
Пятьдесят тысяч птиц ежегодно получают кольца в заповеднике на Оке. Тут самая крупная в нашей стране орнитологическая станция. Каждая вторая птица с московским кольцом побывала в руках у Света или его друзей. На каждую птицу — карточка.
Сейчас, пока заполняются карточки, мы с Борисом узнаем много интересных подробностей: «Сын Бианки окольцевал полярную крачку. В тот же год крачку поймали в Австралии…»
«Кольца «изобрел» датчанин. В 1899 году он пометил аистов, прилетавших к нему на крышу. Кольца были серебряные, с фамилией Мартинсон…» «Ежегодно кольцуется пять миллионов птиц… Гана и Конго начали кольцевание…»
Свет берет карандаш и подсчитывает:
— В этом году птицы несут над землей семь-восемь тонн алюминия.
…В конце рабочего дня каждый из берендеев открывает тетрадку с надписью «Святослав Поклонский», «Иванов Феликс». В такие минуты мы с Борисом стараемся не мешать. Берендеи опускают в копилку-тетрадку все, что принес им весенний день: интересные мысли, предположения, любопытные наблюдения… А есть тетрадка для всех. На обложке написано: «Календарь».
Это вахтенный журнал на Липовой горе. Каждый может оставить запись. Пишем и мы с Борисом: «Видели первую зелень на березе». «Появились летучие мыши…» Ставим число и подпись, так положено.
Лесные тетрадки, обобщенные и изученные, помогают определить, как быстро идет весна по земле. Тетрадки расскажут, когда уходит последний снег, когда прилетает первая птица. О первых цветах, последних заморозках, о сроках уборки и сева расскажут тетрадки. Подсчитано: весна идет по земле со скоростью пятьдесят пять километров в сутки, более двух километров в час…
* * *
Свет готовит свою диссертацию. Четыре десятка плотных листов лежат в ящике вместе с патронами, компасом, промокшими в лесных скитаниях блокнотами, кинокамерой и буханками черствого хлеба. Ночью, когда комната наполняется храпом, Свет склоняется над бумагой. Он листает блокноты, иногда быстро-быстро пишет, иногда долго сидит, захватив ладонями голову в плен… Неожиданно бумажный лист с хрустом превращается в ком и летит в угол. Свет выпрямляется, тушит лампу.
— Сыровата, — говорит он, когда я осторожно спрашиваю о диссертации. — Не люблю показывать половину работы. Вот буду защищать — приходи… Представляешь: сверкают ученые лысины. Умнейшие, уважаемые люди — и я перед ними без этих сапог, без этой прожженной кострами куртки. Страшно. От меня ждут нового слова. Все кругом должны сомневаться, а я доказывать должен…
В дождливый вечер мы сидим на кроватях. Хочется лучше узнать смысл нелегкой лесной
работы. Я играю роль скептика-оппонента. Задаю вопросы. Спокойный Свет начинает поднимать голос:
— Это ошибка — считать, что только атом и космос имеют загадки. Под ногами, вон в той зеленеющей травке столько еще не изучено… — Свет просматривает в лупу пожелтевшую кинопленку. — Возьмите все тех же гусей. Как находят они Мещеру? Какой компас приводит стаю на прежние гнезда? Одни говорят: рельеф, русла рек. Хорошо. Но есть птицы — ночью летят. По звездам? Возможно, по звездам — есть уже опыты. А может, магнитное поле… У природы огромный «стаж». В ней столько изобретений, столько мудрых приспособлений, что инженерам порой остается только завидовать и учиться… Ультразвук возьмите. У нас с вами давно ли на службе?
А летучим мышам ультразвук служит миллион лет. Радиолокация… У животных — древнейшее «изобретение». Ну что еще? Ракетный двигатель… Вспомните каракатицу. Аккумулятор…
Электрический угорь. Или возьмите обычного муравья. Как ухитряется перетаскивать груз, во много раз тяжелее себя?.. Тысячи загадок. Для всех сразу: для биологов, физиков, химиков, кибернетиков… И нам, лесным берендеям, тоже есть над чем поломать голову. Зимовки птиц, пути пролета, места наибольшего истребления. Это уже не только наука…
Свет ходит по комнате. По стенам, где висят сети, бинокли и ружья, прыгает тень. Из валенка на полу выползает зайчонок, любопытным глазом смотрит на лампу. Свет берет его на ладонь…
— Да, не только наука… Мы счастливые люди. Ни у кого на планете нет земли, просторнее нашей. И лес, и зверь, и птица. Охота могла бы стать хорошим подспорьем в хозяйстве страны.
А что получается? Бьем без числа и меры. Бьет кто попало, где попало, когда попало. Потом хватаемся: батюшки, все перебили!.. Запрет!
Как плохая хозяйка: всем курам головы начисто, а потом плачет — яйца нести некому. А если хорошо знать, сколько птицы можно стрелять, знать места зимовок, пути пролета, места наибольшего истребления, можно разумно вести хозяйство, без урона природе извлекать огромную пользу. Наука и законность не сказали пока в этом деле веского слова… Ну, и еще: на каждом из нас ответственность — беречь красоту на земле. Это ведь радость — весной услышать: кричат журавли… Ругайте, называйте меня чудаком, но я коммунизм не представляю себе без птичьего пения, без чистого неба, без этой чистой воды.
Слышите, как журчит… — Свет прячет зайчонка в валенок. Берет будильник, ставит стрелку на цифру четыре.
Завтра берендеи опять пойдут на дежурство…
Фото автора. Окский заповедник.
Если даже тройку иметь по истории, все равно будешь знать, какой это город. Просыпаешься утром — в окошко видны купола, тридцать куполов, пятнадцать башен. Рыбу пойдешь ловить — опять видно: купола в озеро опрокинулись. Начни копать огород или яму копни — обязательно найдешь черепки или каменный ножик, или пистоль с костяной ручкой, или еще какую штуковину. Неси в музей — спасибо скажут и в толстую книгу запишут: нашел такой-то, в таком-то месте, число, месяц, все как положено. Город ужасно древний. В этом году ему стукнет тысяча и сто лет. Представляете? Учитель говорит: Ростов еще богу Перуну молился. Деревянный такой бог, знаете? Варяги на кораблях приплывали, ну а потом-татары, поляки. Иван Калита, Иван Грозный и царь Петр приезжали. Цари любили наш город.
Называли: Ростов Великий. Видал, понастроено сколько! Американцы ездят глядеть. Машины у них, как щуки, черные и ширина — во! Поставят машину и ходят: «Хай дую ду! Хай дую ду!» В нашем отряде Жигаржевский Валерка по-ихнему здорово понимает. «Пойди, говорим, спроси что-нибудь». Стесняется. Ужасно стеснительный, все с девчонками и с девчонками. Я бы мог, но у меня по английскому — говорить стыдно…
Все это рассказал мальчишка, с которым я познакомился на берегу, за кремлем. Мальчишки любят приезжих. А если приезжий хоть сейчас готов искать наконечники стрел, дружба мальчишек ему обеспечена.
Юрку Кирпичева я покорил тем, что сразу поверил: под озером к церкви есть потайной ход.
— Вы приезжайте летом — мы тут такое разыщем! Ребят соберем — во! Да прямо весь отряд наш бери, и все!
В Юркином отряде двадцать четыре мальчишки и шестнадцать девчонок. Юрка перечисляет по именам, доходит до барабанщика Середы Васи, которому из восьмого класса девчонки записки в парту кладут, и вдруг поднимается:
— Забыл, совсем забыл. Наших же в комсомол принимают. Пойдемте?..
* * *
Ростов Великий это событие ничем не отметил. Не звонили кремлевские колокола. Над голубыми и серебристыми куполами равнодушно летали голуби, шли люди на службу, милиционер скучал на углу, дымилась труба маленькой фабрики, двое туристов поставили рюкзаки на валу и пальцем считали кремлевские купола.
В этот обычный день восемь человек из второго отряда стояли в райкоме и «страшно переживали».
— Ну как?
— Про Устав спросили…
— А ну, билет покажи…
— А мне сказали: расскажи биографию… Ну, я сказала: родилась в Ростове, состою в пионерской дружине… — На кофточке у Светланы приколот новый комсомольский значок. Она снимает галстук, прячет в портфель, потом достает снова:
— Вася, ты будешь там. Спроси, можно еще чуть-чуть поносить?
Вася Середа, тот самый, которому в парту записки кладут, волнуется больше всех:
— Биография…
— Ну, тоже скажи: родился в Ростове, ну, мать, отец… Скажи: был пионером…
Открывается дверь, бодрый голос говорит: «Следующий!» В окно видно: над куполами летают голуби и два туриста считают кресты…
* * *
Был пионером… Мне захотелось прочитать эту страничку маленьких биографий. Времени было немного. Вместе с ребятами я отправился в школу. По дороге держали совет, как познакомиться со всем отрядом.
— Проведем сбор, — сказал Костя Флягин, — вы расскажете про Гагарина, ну, и мы тоже…
Но сбор провести не пришлось. В этот день во втором отряде каждый имел задание. Три человека пилили дрова, трое сажали цветы около швейной фабрики. Света Киселева, Кирпичев Юрка и еще двое убежали на стадион, где шла подготовка к пионерскому празднику. Четверо в мастерской ладили табуретки, остальные взяли лопаты и грабли. За школой жгли мусор и готовили грядки. На участке стоял запах дыма и свежей земли. Большой серый пес терся о ноги и радостно взвизгивал. Возле моей сумки с аппаратами он нюхал воздух и поднимал уши.
— Дружок! Дружок! — позвала девочка в мальчишеских шароварах. — Извините, к вам он еще не привык.
Живет Дружок у Люды Егеревой, но весь отряд считает Дружка своим. И Дружок каждого знает. Когда идет урок, он бегает под окнами и лаем отзывается на звонки…
…Вечером всем отрядом мы идем к старому валу. Я узнаю, в каком году насыпали вал и кто насыпал. Теперь грозное укрепление заросло травою, и ребята по очереди косят траву для кроликов.
— А на ферме вы еще не бывали? Ну, обязательно приходите… Да, все сами построили. И спортивный зал сами — все сами: и стены, и крышу. Правда, там старшеклассники больше работали, но и мы тоже…
На валу, когда я начинаю расспрашивать, все глядят на Валерку Жигаржевского: «Пусть он…
Валерка все знает». Спокойный и чуть медлительный Валерка в отличие от фантазера Юрки не очень верит, что под озером есть тайные ходы. Зато он точно знает, когда построен главный собор, почему церковь называют «Спас на сенях».
От Валерки я узнаю, что в крайней башне кремля живет архитектор, а в другой башне находится библиотека. «Книги огромные, как чемоданы, и тоже с застежками».
— Валерка все знает, — восторженно шепчет мальчишка, который выпросил поносить мою сумку. — Между прочим, у него драма…
— Что?..
— Ну, как это сказать… Вон девочка, вон чистит пуговицы, Жанна Никифорова. Они с первого класса дружат. Вместе рисуют, уроки вместе. Вы знаете, как Валерка переживает, когда она у доски, — хочет, чтобы пятерка была. Ну вот. А теперь Жанна на Ваську Середу все смотрит и смотрит… Да нет. С Валеркой она по-прежнему дружит и домой ходят вместе…
— Это, наверное, тайна?
— Да нет. В отряде знают… А Валерка у нас председатель…
До самой темноты мы сидим на валу. Внизу вдоль берега у маленьких колышков привязаны лодки. Очень много. Наверное, у каждого дома в Ростове есть лодка.
— А рыба как?..
— Рыбу из озера Неро раньше возили на царский стол, — говорит Валерка Жигаржевский.
— Рыба и сейчас… Ребята, а ну, кому ближе?..
Никак невозможно отговорить, что поздно, что я и так верю. Костя Флягин садится на велосипед и мчится за удочками. И вот мы уже на берегу. Костя, прыгая с лодки на лодку, выбирает местечко. Другая удочка — в руках у Люды Егеревой.
— Она как мальчишка, — говорит Середа Вася, — барабанит лучше меня и в футбол, в баскетбол… Вот посмотрите, она раньше Кости поймает.
Люда прыгает с лодки на лодку, и следом за ней боязливо прыгает пес Дружок.
Как всем хотелось, чтобы клевало в тот вечер! Но клева не было. Костя ухитрился поймать двух ершей.
— Это рыба? — сказал он, и зло зашвырнул ершей далеко в воду.
* * *
Поздно вечером я говорил со старшей вожатой, с классным руководителем Верой Николаевной Малоземовой, с директором школы. А утром сидел на уроках, вместе с ребятами ходил проведать заболевшего Витю Балакина.
Мы сидели на скамейке у дома. Витя искал соринки на пиджаке. Вите было неловко. Голова болела «чуть-чуть». Он не пошел в школу, но ходил на занятия в гимнастической секции. Вите неловко, но никто из ребят и виду не кажет, что недовольны. Витя сам понимает, он ищет соринки и говорит, что полдня учил геометрию и физику повторил… На стадионе напротив готовятся к празднику. Слышно, как поют песню «Прощайте, голуби». Песню знают и ребятишки. Мы прощаемся с Витей. Ребята идут, насвистывают песню. Потом мы идем молча. Потом кто-то сказал:
— А Витька хороший, правда ведь, а?
И все громко заговорили: «Витя Балакин очень хороший. Сегодня это так просто, ну, с кем не бывает. Витя — гимнаст, и горнист, и поет, и самый лучший диктор в отряде — читает заметки по школьному радио. И самое главное — он веселый. Видали, какие глаза у Витьки?..»
Двадцать четыре мальчишки и шестнадцать девчонок. Семиклассники. Это как раз тот возраст, когда девчонки на переменах перестают бегать сломя голову за мячом, а, взявшись за руки, со значительным видом ходят, ходят, о чем-то говорят или петь начнут. Ребята тоже особняком.
Голоса погрубели. У кого чуб, этот в узких сверх меры брюках пришел, этот украдкой записки в парту кладет. Такой уж возраст у семиклассников. И в этом классе появились признаки «возраста». Но по-прежнему ребята зовут себя пионерами, хотя вместе с галстуком кое-кто носит уже комсомольский значок. По-прежнему Витя Балакин не стесняется сидеть вместе с Сыровой Гелей, на переменах по-прежнему шум и гвалт.
«Они не из тихих», — улыбаются и вожатая, и директор.
Двадцать четыре мальчишки и шестнадцать девчонок… Вот Киселева Света. У нее доброе в веснушках лицо и улыбка, готовая полететь.
У Светы в прошлом году умерла мать. Улыбка пропала и, может быть, никогда б не вернулась — у Светы целый месяц не высыхали глаза. Отряд — двадцать четыре мальчишки и пятнадцать девчонок — вернул Свете улыбку. Сорок друзей.
У них есть своя отрядная песня — «Орленок». Они до сих пор навещают мать погибшего летчика.
Носят ей воду, дрова, ходят за хлебом и молоком. Сорок друзей вместе ходили в походы. Они пешком шагали вдоль Волги, они ходили по ярославским местам и читали стихи «Опять я в деревне, хожу на охоту…» — в лесу, где охотился сам Некрасов. Друзья умеют разжечь костер, а все девчонки умеют и на плите приготовить: и борщ, и пудинг, и даже пирожное. У них были специальные сборы: «А что я умею?». Они стали гимнастами и баскетболистами, они поставили пьесу «Павлик Морозов» и еще восемь других пьес. Они писали письма в Чехословакию, рыли картошку и выступали с концертами в подшефном колхозе. У них много друзей на швейной фабрике. Они научились… Многому научились.
Когда мы прощались, Жанна Никифорова положила на стол картонку, на которой нитками был укреплен наконечник стрелы.
— У нас пока не делают сувениров. Это на память о нашем городе.
— Но эта дорогая для вас находка…
— Мы еще найдем! — зашумели мальчишки.
А первый знакомый Кирпичев Юра вызвался проводить:
— Автобус через два часа. Пойдемте на берег. Наш кремль еще никто не снимал с озера. Я мигом доставлю.
Был ветер, грести было тяжело. Я сменил Юрку на веслах. Волны шлепали о бок плоскодонки.
— А вы держитесь вон на ту колокольню, это как раз против ветра — тогда заливать не будет…
На Юрке были кирзовые сапоги, и я только теперь сообразил: надел он их для того, чтобы подтащить лодку к берегу, чтобы я ноги не замочил.
— Юра, а тебе в комсомол скоро?
— Через год…
* * *
В автобусе я достал наконечник стрелы. Кусочек кремня, тысячи лет назад обточенный человеком, по форме напоминал сердце.
— Это что ж, настоящее? — спросил моряк, сидевший рядом со мной, и потрогал пальцем острую сторону камня. — Сами нашли?
— Да нет… — Я опять вспомнил Юрку, представил почему-то, как будет он волноваться перед дверью в райком, как будет говорить биографию: «Ну, родился… Был в пионерах…»
Прощаясь с галстуком, ребята толком не знают еще, какую интересную часть человеческой биографии заключают два слова: «БЫЛ ПИОНЕРОМ»…
Фото автора. Ростов Ярославский, 3-я средняя школа.
Вы помните васнецовского «Витязя на распутье»? Степь. Белый конь. Тревожный закат. Всадник. Древние буквы на камне: «Как пряму ехати — живу не бывати, нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному». Это слова из древних легенд, преданий и сказок. Но живут на Руси и поныне древние камни. Столь древние, что на них даже не буквы, а таинственные, поросшие каменной зеленью знаки: рука и ступня человека, геометрические фигуры, следы рыси, косули, медведя. Знакам — тысячи лет. Камень еще тысячи лет пролежит.
Самое удивительное — мы почти не знаем этих камней. Может быть, недостаточно любознательны, может, потому, что камни не у дороги лежат.
В новгородских, калининских, ярославских, смоленских лесах лежат древние камни, позеленевшие, вросшие в землю. Их не знали ни ученые, ни туристы. Пастухи садились на них пообедать, змеи в жаркие дни выползали погреться на камни. Нашелся человек, которого камни заворожили. Прошлым летом зашел он в редакцию.
— Я из Шуи… Ильин Сергей Николаевич… — Человек поставил у двери тощий рюкзак, присел. Тонкая хворостинка стучала по сапогам.
На пыльном голенище оставались следы. Человек прошел пять тысяч верст. Не сразу, конечно. Верст триста — каждое лето. Человек положил на стол облезлую папку.
— Извините за канцелярский прием — на каждый камень я завел дело. Тут все: точное место, когда нашел, кто указал, фотография обмеры, зарисовки следов. Камни называю «следовиками».
Вот камень Щеглец — по имени ручья в Новгородской области. Вот Крестовик — по характеру знаков. Клевеческий камень. Всего двадцать два…
С Сергеем Николаевичем мы подружились. Он из породы людей, которых зовут: одержимый, фанатик, чудак. Такие думают, ищут, изобретают. Такие могут сидеть на хлебе и квасе, не спят по ночам, в стоптанных сапогах идут и идут. Такие находят, что ищут.
Почти мальчишкой, как Гайдар, Ильин Сергей «поступил в революцию». Семнадцати летнего приняли в партию коммунистов. Орден Ленина Сергей получил в то время, когда этот орден носили не на колодке, а на подкладке из красного банта. Он был политруком полка, хотя имел три класса церковной школы. Он был в первой тысяче советских парашютистов. Захотел поглядеть на землю с высоты Эльбруса. Поднялся с альпинистами и поглядел.
В тридцать седьмом году его свалил жестокий ревматизм. Пришлось распрощаться с полком.
Казалось: постель, ну там сад, огород — не дальше дорога у человека. А он именно дорогой решат победить нездоровье. Поступил к туристам инструктором, а потом сам начал ходить по лесам. И вот уже в тысячи верст за плечами дорога.
Вышел на пенсию, казалось бы, хватит; теперь — сад, огород. Нет, ходит! «На месте, как камень, обрастешь мхами», — это его слова. Ему 63, но встретите, скажете: сорок — сорок пять человеку. «Дорога продляет жизнь» — это тоже его.
Ему не платят ни суточных, ни проездных. — Пенсия — весь мой бюджет».
Ходит один. В рюкзаке — хлеб, ножик, болотные сапоги, фотокамера, блокноты, рулетка, бинокль и компас. Милиционеры на него косятся, пастухи принимают за искателя кладов. Ученые снимают шапки и говорят: СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. Уважение человек заслужил добросовестностью, точностью наблюдений, неутомимостью, бескорыстием. Его статьи и доклады печатали серьезные журналы, наши и зарубежные…
Что же это за камни и знаки на них? Ученые гадают, просматривая папку «каменных дел».
Камни и небольшие, и весом в многие тонны. Лежат камни в верхних районах Волги.
Что означает на камне ступня? Может быть, направление брода?
Направление волока? Из речки в речку в древности лодки тащили волоком. Следы рыси, косули, медведя. Это граница охоты, родовых владений или что-то другое? А знаки матриархата и крест рядом?.. Как появился крест? Может быть, все следы — знаки язычников? Может быть, камни были местом приношения жертв? А кресты появились позже, когда христианство победило язычников?
На все вопросы определенно ответить нельзя. Нужны новые поиски и находки. Папка «каменных дел» продолжает расти. Человек продолжает дорогу.
В последнем письме он сообщил: «Есть известия о новых «Следовиках». Сейчас он в лесах, где-нибудь возле вашей деревни. Встретится — помогите ему. Если знаете что-нибудь о камнях, напишите. Адрес: Шуя, площадь имени Фрунзе, дом 14, квартира 14, Сергею Николаевичу Ильину. А может, и сами к поискам подключитесь? Опять напишите — Сергей Николаевич поможет и посоветует.
Фото автора, г. Шуя.
Название точно определяет жанр. Это новелла. Фильм сдержан и лаконичен, идет менее часа. Когда мелькнуло слово «конец», в зале кто-то сказал: «Мало»… Короткий своеобразный фильм понравился.
События на далеком и близком для нашего сердца острове развиваются так стремительно, что художники не поспевают за событиями. Кубу мы знаем по документам, очеркам, кинохронике.
«Кубинская новелла» — первое слово художников.
Журналист «Огонька» Генрих Боровик хорошо знает Кубу. По его сценарию снимался документальный фильм «Пылающий остров». Теперь — «Новелла».
…Бородатые люди. Винтовки, сжатые в мускулистых руках. Музыка, зовущая к бою. Лозунг: «Родина или смерть». Фидель на трибуне.
Гул голосов: «Куба — да! Янки — нет…» Все это нам знакомо. В новом фильме сценарист Боровик, режиссер Колосов, актеры Свердлин, Якут и Дружников дают нам в руки увеличительное стекло искусства: «Посмотрите…» И мы видим в человеческом море отдельных людей. В течение часа наблюдаем их жизни.
Оказывается, есть человек, которому не просто и не легко выйти и крикнуть вместе со всеми: «Куба — да! Янки — нет!» Он работал бухгалтером и стал управляющим банком. Он честный человек. Ему выбирать надо. Мучительно трудно выбирать человеку…
Лицо врага. У него вкрадчивый голос, он приводит, казалось бы, убедительные доводы неизбежности гибели революции. У него за спиной могучий хозяин — Америка. В кармане у него пистолет и отмычка. Он готов на все…
И еще человек. У него знакомая нам борода. Он работал лифтером. Теперь он получил ключи от банка. Он должен управлять им. Слипаются над книжкой глаза. Тут же, на столе — пистолет.
Нельзя пока без пистолета. Приходят люди. Требуют денег на ясли, на школу…
Враг говорит о гибели. Человек с бородой уверен в победе. Третьему приходится выбирать. Он выбирает Кубу. Как это происходит? Об этом «Новелла» рассказывает интересно, сдержанно и убедительно.
Можно поздравить с удачей актеров. Лев Свердлин не показал нам традиционного темпераментного бородача. И все-таки веришь: это кубинец, сильный и убежденный. Правда на его стороне.
Есть еще один герой в «Кубинской новелле» — кубинский народ. Тут актеры не понадобились. «Мосфильм» пригласил кубинских студентов, и они показали людей, готовых победить или умереть.
«Кубинская новелла» снималась для телевидения. Думаю, все, кто телевизоров не имеет, будут в претензии — слишком велик интерес к Кубе.
И почему надо делить: это для телевидения, это для большого экрана. На большой экран должно выходить все, что достойно большого экрана.
Фото автора.
Разговор в самом главном кабинете московской милиции.
— Гм… На пять дней в милицию… И форму выдать?.. Но, понимаете, это ж милиция… Нет-нет, только министр может решить.
Разговор с министром внутренних дел. Министр говорит: «Да».
Два дня читаю милицейский устав. За городом на лужайке майор Богомолов учит приемам самбо. Милиционер должен быть готовым и нарушителя и преступника встретить.
Форма. Широкие брюки, куртка, фуражка, погоны, белые перчатки, свисток и таинственно скрипящая кобура. Гляжу в зеркало: я или не я?
— Смотрите, форма обязывает, — сказал генерал, которого в милиции надо звать комиссаром.
Действительно, первое чувство: огромная ответственность. Сейчас мне могут задать вопросы, позвать на помощь. Я должен откликаться немедленно. За тем и надета форма, чтобы лучше понять нелегкую службу милиции. Все должно быть по-настоящему. Любопытно, как к новой службе отнесутся знакомые?
Из знакомых первым увидел соседский Сережка. Он заорал на всю кухню:
— Дядя Вася в кино будет сниматься!
Пенсионеру дяде Яше я показал удостоверение. Он глядел на меня так, будто я только что вернулся из космоса:
— Да-а… Что же, на укрепление или в редакции не получилось?.. Да-а… Ну а зарплата? Ну, конечно, послали, куда же денешься?.. Сам?.. Да нет работа, конечно, нужная. У меня племянник в милицейской школе — развитой парень.
Чищу пуговицы, краешком уха слышу, что говорит Вася, старший сын дяди Яши:
— Куда угодно — на стройку, сапоги шить, грузчиком — круглое катать, плоское таскать, но чтоб в милицию, с пьяными пестаться!..
Может, в Кремле поставят или в театре — человек грамотный, — думает вслух дядя Яша.
Сережка провожает меня из дому. Издали с любопытством глядит, как буду «честь отдавать» и «задерживать».
На Ломоносовском проспекте в магазине есть кофейная стойка. Два года по пути на работу я захожу в магазин:
— Кофе и бутерброд…
Продавщица знает меня в лицо. Я потрогал фуражку, поправил погоны.
— Кофе и бутерброд…
Продавщица оглядывается, бледнеет и чуть не роняет корзину с ватрушками.
— Что с вами?..
Оправилась, пробует пошутить:
— Я боязливая… А вам идет форма. — Подчеркнуто точно дается сдача, и улыбка такая, будто все покупатели — близкие родственники…
У метро первые пять вопросов:
— Как пройти в магазин синтетики?..
— Товарищ милиционер, как мне в синтетику?..
— Сержант, где тут магазин?.. Ну, эти, дорогие женские рубашки?..
— Вы случайно не знаете, что там дают сегодня, в синтетике?..
— А еще в Москве есть синтетика?..
Снимаю фуражку вытереть пот. А всего лишь два часа в форме.
Я постовой. Когда держали совет, на огромной карте Москвы комиссар отыскал два квадратика:
— Ну, скажем, тут… Отделения: сорок третье и одиннадцатое. В одном месте — море людей у метро «Краснопресненская, а Шмидтовский проезд богат всякими случаями.
Итак, Шмидтовский проезд. Инструктаж — в отделении перед уходом. Стоим в ряд. Придирчивый старшина ищет стрелки на брюках, если у кого не находит — сердится и грозится. Потом даются задачи, потом телеграммы: «Из тюрьмы бежал опасный преступник. Может появиться в Москве. Приметы: высок, волосы черные, на левой руке нет половины пальца. Может иметь оружие». «Из дома ушел мальчик Королев Слава.
Одиннадцать лет. Одет в зеленую куртку, брюки спортивные, черные»… В этот час перед сменой милиционеры Москвы запоминают приметы и преступника, и мальчишки, и машины с номером МОП-50-50, которую только что увели…
Если б на асфальте оставались следы от ботинок, мой путь на посту был бы похожим на букву «т» — взад — вперед по улице и в переулок. Подходит старуха:
— Милый, поди попугай!
— Что?
— Ну, попугай, сладу с мальчишкой нет…
— Бабушка, я же не для пуганья. Нельзя так воспитывать.
— Все равно, милый, немножко. Сладу нет…
За спиной голос:
— Ну где же вы?! Вы вечно не там, где надо! — кричит толстый человек с удочками.
Толпа.
— Граждане, пропустите!
Где там! Плотный круг любопытных. В середине — отбивная из мотоцикла, растерянный, забрызганный грязью парень, рядом мальчишка держит руками голову — между пальцами кровь…
Скорей к телефону: «Скорую помощь»!» Теперь разобраться: что же случилось?
— Он вот так ехал, машина — раз его!..
— Зачем же милицию в заблуждение… Он ехал вот так… — Показывает в противоположную сторону.
Сам парень — ни слова. Губы дрожат. Под ногами валяются размятые апельсины, бутылки из-под кефира…
Записываю фамилию парня: Николай Поляков, волочильщик завода «Пролетарский труд»…
— Граждане, кто видел, прошу рассказать… Ну, кто же?
Покосившись на карандаш, прохожие начинают спешить. Остаются две яростные женщины и человек с удочками. Они явно не видели происшествия, но с энтузиазмом готовы давать показания, какие угодно…
Стою растерянный. Выручает сам парень:
— Вот что, сержант, отведи меня куда там положено. Я выпил. Всегда — ничего. А тут прямо на шпалы. Сережку чуть не угробил…
Сережку увозит «Скорая помощь». Парня ведут в отделение. Опять толпа:
— Вот уже и повел… А что повел? На свои человек выпил. Милиция у нас…
…Опять хожу буквой «т». Прохожие. Как будто нарочно лезут под самосвалы. Одна секунда дождаться зеленого — нет, мчатся. Вчера я и сам норовил поскорее… А сегодня вдруг вспоминаю шутку зарубежного журналиста: «Хорошие люди в Москве. Приветливые, веселые. Но куда так спешат? Гляжу из гостиницы сверху: старательно хотят попасть под автобус или хоть под такси. Это, увы, не всегда удается…»
Регулирую как могу. В кармане талоны для штрафа. Но, честное слово, не хочется штрафовать. Чуть-чуть дисциплины на улицах, и всем будет хорошо: и шоферу, и тебе, парень в красной рубашке, и мне — неприятно же штрафовать…
— Слушай, старшой. Нет, ты слушай!., — дорогу загородил пьяный. В руке торт, в другой гаечный ключ. — Ну, выпил. А ты спроси, почему? Я бывший вор, старшой. А теперь завязал. Вот мазут, видишь мазут на рубахе? В командировки езжу, мельницы чиню. Принесешь часы — часы починю… А она обижает. Чуть что — раз, и обидит. Ну был вором. Но теперь-то — мазут. За что обижать?! Слушай, скажи ей… Не можешь. Ну, ладно. Скажи Кудрявцеву — пусть зайдет. Кудрявцев — человек. Скажи, мол, вора Кольку Мишина видел… Нельзя обижать человека!..
Записываю: «Кудрявцеву, участковому, надо непременно сходить к Мишиным». А может, и еще кому надо зайти.
…На посту, у метро подошел лейтенант:
— Сержант! Не спите? Там цветы продают… — И пошел.
Насчет цветов инструкции не было, но раз так — подхожу. Бабка. Корзина — ландыши. Прогнать? Гляжу на киоск рядом. Замок. Да если и был бы открыт, что толку — пустые горшки за стеклом. А тут заря. Нарядные девушки. В такое время как без цветов? Прошел мимо бабки, будто и не заметил. За углом, как нарочно, подбежал парнишка, взволнован:
— Товарищ! Цветы… Вот так нужно! Где продают?..
Парень купил восемь букетов и убежал.
Бабка по-своему поняла ситуацию. Сует мятый рубль.
— Бабушка! А ну, проходите отсюда…
С грустью гляжу на закрытый киоск.
Что же было еще на дежурстве? Особенного — ничего. Даже великолепный свисток как следует не опробовал. Задержал мальчишку: он предлагал стаканы выпивалыщикам «на троих» — за стакан гоните гривенник и бутылку. Схватил за руку — вырвался. Еще и крикнул из подворотни:
— Крючок! Крючок!
Там же его взял на уши какой-то мужчина…
Был на квартиру вызов. Видно, не первый раз разругались. Он — по зеркалу кулаком. Она — в милицию. Забрали его. Через час она прибегает:
— Отпустите. Сама виновата…
В одиннадцать смена постов. Сидим на диване возле дежурного.
— Что, ноги — хоть отруби? — участливо спрашивает старший из отделения Мосин Семен Григорьевич. — А я вот уже двадцать годков…
Если все ходить и ходить — за смену километров двадцать находишь. Но больше стоишь, а стоять намного трудней. Особо зимой…
В отделении душно. Бушует какой-то пьяный. Зверьком из угла смотрит карманный воришка.
— А самое нелегкое, сынок, видеть эти вот лица… И еще: бывает, горько обидят. Иной раз пуля грозит, а тебе: «человек ты или милиционер». Обидно, что есть еще такие.
Ну как, гудят ноги? А ты вот так на скамейку, повыше… Спать теперь будешь — пушкой поднимать надо.
«Я не еду в Донбасс…»
Начальник мне очень понравился. Круглый, как колобок, веселый и разговорчивый. Фамилия Шолохов. Он говорит о рыбалке, о кинофильме «Иваново детство», он собирается купить старый автомобиль.
— Мечта. Я ведь автозаводец, мастером-хромировщиком был… Скажите, а что сейчас пишет тот, основной Шолохов?
Начальнику лет тридцать пять. Из них шестнадцать — в милиции.
— Да, вы же по нашим делам! Что ж, форма сидит как надо… Понимаете, не очень удачно выбрали отделение. Раньше тут действительно было… Народ кто откуда. Одним словом, поселок Очаков гремел. Сейчас нет, дней десять походите, может, что и случится… Будут вопросы, теребите Маковского. Он тут хозяин…
Маковский Николай — старшина. Меня представили старшине как стажера: «Все покажи, расскажи, словом, подежурите вместе».
Идем с Маковским по улице.
— Коля!.. Коля!..
Наверное, что-то случилось. У девушки растрепаны волосы, тяжело дышит.
— Думала, не догоню. Дай мне физику для восьмого.
— Как войдешь — тумбочка слева. Там — для девятого. А для восьмого — под газетой, на полке.
Девушка убегает.
— Вот тут, за ларьком, месяц назад задержал вора. Дюжину сапог утащил…
— Николай, а начальник, кажется, ничего?..
— Хороший. По-моему, всякий, если у станка постоял, на нашей работе будет на месте. С людьми даже нам не всегда надо хмуриться.
Иногда улыбнись — толку в тысячу раз больше… А вот мои окна. Зайдем-ка — по чашке кофе…
Николай, как большинство молодых милиционеров, живет в общежитии. Как женился, получил отдельную комнату. У порога коляска для малыша.
— Пять дней человеку от роду, а кричит, хоть веди в отделение… Иринкой назвали, Тамара, познакомьтесь. Это новый товарищ, на стажировке. Так что еще один билет держи про запас… Тамара в кинотеатре администратором…
А знаете, как познакомились? Веду троих. Вы еще узнаете, как это троих приводить. «Граждане, — кричу, — помогите!» Тут — Тамара. Схватила одного из троих и со мной…
Пьем кофе…
— Николай, значит, начальник…
— Понравится! В милиции так: какой поп, такая и служба. Поглядишь, в ином отделении: начальник хмурый, злой — ну и все кругом будут такие же… В нашем деле и злость, конечно, нужна. С преступником без злости как же бороться.
Но чаще каких людей встречаешь? Ну, нарушил, ну, оступился. Поправь его твердо, но вежливо — скорее поймет. Наш майор на этом стоит. Вам он тоже понравится… Меня учиться заставил. Всего в отделении шестеро учатся. Я в девятом теперь.
Со мной вообще вышло забавно. После армии собрался домой, в Донбасс. И тут Шолохов: давай в милицию, кадры нужны. Я плечами пожал: зачем мне милиция? Взял он меня в оборот, часа два говорил. Вот остался… Ну что вы, разве так раньше было в Очакове! Идешь, бывало, чужой, чужой для всех. Даже не представляете, сколько надо было терпения… Батя крутой у меня. Получаю письмо: «Отец — шахтер. А ты не нашел лучше работы… Дом пустует, а сын в общежитии на холостяцкой кровати… Вот что: приеду в гости, если услышу не по имени, а «мильтоном» зовут — забираю домой! И не рыпайся.
Приехал недавно. Вместе по поселку ходили, по общежитиям. Со стороны глядел, как дежурю, с людьми, с начальником говорил. «Ну что ж, — говорит, — если уважение имеешь — работай. А может, к шахтам поближе? Дом ведь пустой. А милиция и там требуется…»
Я бы поехал, пожалуй. Да нет — к людям привык…
Опять идем по поселку. Заходим в магазины, идем к пруду, где копошатся купальщики, поднимаемся в общежития.
— Здравствуйте, Коля!
— Коля, зайди!
Заходим на две минуты. Трое ребят пришивают к майкам белые номера…
— Слушай, как бы площадку для волейбола и пару мячей… Но ты же знаешь — наш «профсоюзный князь» тебя уважает. Поговори. Пусть не жмется. Скажи, мол, меньше хулиганить будут ребята.
— Ну хороши вы — с милицией на профсоюз…
— Да нет, Коля. Ты без формы пойди… Он же тебя уважает…
— А может, проще: соберем по рублю, вот тебе свой мяч с сеткой. И дело с концом. Я тоже буду ходить на площадку…
Идем дальше.
— Друзей у тебя, Николай…
— Узнаешь постепенно, и люди тебя узнают… Случается, не в отделение бегут, а прямо домой: «Коля, пошли!» Бежишь, если и не на службе. Один раз прямо в трусах выскочил. И кто, вы думали, куролесил? Лучший приятель, Толя Синько. Осатанел с получки.
Я к нему. Он за ножик: «Зарежу!»… Ну, обезвредил как полагается… Утром приходит: «Ничего не помню…» Показал ему царапину от ножа. Глаза закрыл — стыдно…
Стоим на гулком мосту над дорогой. Рельсы белыми нитками бегут мимо зеленых и красных огней. Говорим о всяких милицейских и не милицейских делах.
— Когда на мост поднимаюсь, почему-то вспоминаю Донбасс Может, и уеду когда-нибудь. А сейчас не могу…
Звоните — 02!
Вечером над крышей у перекрестка загораются красные буквы: «Вызов милиции. Звоните — 02!» Это адрес ваших друзей. Если покой наш нарушит плохой человек, звоните 02. Помощь приходит немедленно.
* * *
Голубая машина. Мне уступают место возле стекла, чтобы больше увидеть. Нас четверо: шофер Виктор Сиротин, лейтенант Критский Сергей, сержант Танцура Леонид и я, тоже сержант.
Тихий дождик. По мокрому асфальту ручьями плывет красный, зеленый и желтый уличный свет. В машине глазком мигает радиостанция.
— Я «Чита»… Я «Чита»… «86» — займите квадрат.
«86» — это мы, патруль по Москве. Вся Москва на карте дежурного поделена на квадраты. На карте — фигурки машин. Мы тронулись, и чья-то рука переместила фигурку. Десятки синих машин разошлись по квадратам, и в каждой — зеленый глазок и голос:
— Я «Чита»… На Павелецкой — 001.
Это условный шифр нарушения. Слышно, чей-то далекий голос ответил: «Вас понял, выезжаю немедленно».
Спускается ночь над Москвой. Все меньше прохожих, засыпают дома. Гулко шуршат колеса запоздалых машин. Гаснут последние окна. Засыпают слесари и министры, бухгалтеры и студенты…
— Сколько людей в Москве?..
— Больше шести миллионов…
— Я «Чита», «29-й». срочно… Адрес: Сивцев Вражек, 4…
В нашем квадрате спокойно. Подобрали, отвезли в отделение пьяного, за неправильный поворот указали шоферу грузовика. И опять тихо шуршит резина по зеленым и красным ручьям.
Ночь коротка. Заря зарю держит почти что за руку. Только каких-нибудь час-полтора остается для кошек. Днем не встретишь кошки на улице, ночью то и дело перебегают дорогу, зеленым глазом провожают машину…
— Я «Чита». Я «Чита»… Всем, всем… Мотороллер «Вятка», красного цвета. Задержите…
И наконец нам:
— «86-й»… Срочно — Шестая улица Октябрьского Поля. Подъезд номер девять. Чердак… Двое неизвестных…
* * *
Дом без единого огонька. В темном, как колодец, дворе ищем девятый подъезд. Сердце толчками считает ступеньки… Третий, пятый этаж… Сколько ж ступеней на этой темной, как пропасть, лестнице?! Крик. Топот шагов наверху, и сразу же тишина.
На площадке у чердака с пистолетом сержант Танцура. Перед ним человек не то растерянный, не то заспанный. Молодое лицо. Черный на красной подкладке плащ. Остроносые туфли, измятые брюки… Что там в кармане, оружие?
— Нет. Черный игрушечный пистолет.
— Зачем?
— Просто с детства люблю пистолеты…
В карманах пропуск в библиотеку, жевательная резинка в яркой истрепанной упаковке, книжка на английском языке, блокнот с телефонами девушек, паспорт…
Кондарев Юрий. Двадцать шесть лет. Лаборант завода. Окончил техникум. Живет на Фрунзенском Валу. В семье: сестра, мать, отчим.
— Почему здесь?..
— Ушел из дому…
— Давно?
— Четыре недели… Нет, просто так. Решил — надо жить одному…
— А если эту игрушку направить в лицо и крикнуть: Снимайте пальто!»?
— Да, конечно… Но, поверьте, это остатки детства…
— А тот, второй, — кто он?..
— Я был один. Его не знаю. Четыре недели один… Сегодня этот подъезд, завтра еще. Спал на полу…
— Читаете по-английски?.. Ну хотя бы три строчки?.. Зачем же носите книжку?..
— Нравится и ношу…
Составляется протокол. Ответы четкие, с попыткой иронии… Кто он? Преступник? В беде человек? «Романтик-стиляга»? Это выяснят завтра. В нашей машине мигает зеленый огонь и слышен зовущий голос «Читы»…
* * *
Спят троллейбусы в длинной колонне. На трамвайных путях синяя молния варит рельсы. Пахнет горячим хлебом. По дороге на «Шереметьево» пулей промчалась машина — повезла газетные матрицы. Дождь перестал. От кустов, от асфальта поднимается пар.
— Я «Чита». Мотороллер «Вятка» задержан…
Три часа ночи. Светло. Без фонаря делаю записи.
— Сынки, дали бы закурить…
— Закуривай, Александра Терентьевна… Как, все в порядке?
Добродушная сторожиха у магазина добавляет к туману папиросного дыма.
— Споко-о-ойно. У меня надежный сосед… Миша, не замерз?!
Из тумана вырастает молоденький милиционер, отдает честь…
Все спокойно в квадрате. Белая ночь прогнала кошек. На верхушках сосен в парке запели первые зяблики… Спят еще слесари и министры, студенты, бухгалтеры и артисты. А у нас появляется сонная тяжесть в ногах. У «Читы» чуть хрипловатым становится голос… Окна высотного здания позолотила заря. Сейчас пойдут на работу кондукторы и водители. Вот уже шаги за углом. Веселые, быстрые.
Трое мальчишек.
— Здравствуйте. Куда так рано?..
Под рубашками свертки, наверное, с хлебом…
— На работу…
— ?
— Мы птиц разгоняем…
— ?
— В Тимирязевской академии у профессора — особая кукуруза. Надо, чтобы не клевали на грядках… Зовут? Я — Вова Здоренко, он — Игорь Трискус, он — Вишняков Юра. Школа № 744.
— Счастливо, ребята!..
Москва просыпается. Слышно — чья-то метла заскребла по асфальту. Петух заорал. Удивительно — петух в Москве…
* * *
Очень хочется поглядеть на «Читу». В дверях здания на Петровке дежурный долго вертит мое удостоверение.
— А это вы?… Почему на карточке в штатском?..
Большая комната. Телефоны. Кнопки. Огоньки на щитах. Знакомая карта с квадратами. Седой полковник помешивает в стакане остывающий чай, листает какую-то сводку. Потом говорит в телефон, должно быть, жене.
— Машенька, ну что со мной может случиться… Через час буду дома… Да, хорошо бы с вареньем…
Кладет трубку, проводит ладонью по высокому лбу:
— «Чита» — это я. Как прошла ночь?.. Сравнительно тихо. Задержаны трое грабителей…
* * *
Светло. Поют зяблики. Шумно купаются воробьи в лужах. Все спокойно. Ну а если что — звоните 02. Это адрес ваших друзей. Помощь придет немедленно.
Еще три слова о службе
Окончена служба. На табуретке сложены брюки, куртка с погонами, кобура и свисток. Завтра приступаю к обычной работе.
Что я узнал в последний день службы? У всех был отдых. Я тоже решил отдыхать: сделать покупки, сходить на пляж, а вечером — в театр. Форму не снял намеренно…
Вечер. Сижу у лампы. Надо писать, глаза слипаются от усталости — это после отдыха-то. Вспомнилась шинель Кузнецова Ивана Васильевича. Мне ее показали в отделении позавчера.
У человека был выходной день. Он шел из гостей и говорил с женой о сынишкиных двойках. У магазина на Ярославском шоссе стояла машина. Обычное такси. Но какое-то чувство сказало: надо проверить. Оставил жену. Подошел, приложил руку к фуражке… Из машины грянул выстрел. И только случайность спасла человека.
Пуля ударилась в пуговицу, как раз против сердца, но срикошетила, и только на шинели остался рваный пахнущий порохом след.
Трое грабителей ожидают суда. Шинель еще пахнет потом и порохом. Мне и одному новичку показали ее, чтобы знали: и в выходной день милиционер — на посту.
Это действительно так. Вот как прошел выходной.
Утром у входа на ярмарку встретил знакомую.
— О, это вы, Василий?! В милиции?.. А редакции?.. — Она так растерялась, так ей неловко, косит глаза, не увидел бы с милиционером кто-нибудь из знакомых. С облегчением убегает, играя сумочкой.
На ярмарке толчея. В тесноте и оскорбить могут, и сумочку могут украсть. Случись что-нибудь — будет искать глазами милицию…
На душе остается неприятное чувство. Мы говорим: моя милиция, наша милиция. И так вот относимся к нашей милиции.
А знаете ли, сколько одних только вопросов услышит милиционер за день?
— Я из Тюмени, как в Третьяковку?..
— Милый, где тут продается хрустящий картофель?..
— Товарищ милиционер, вон там ребятишки тополиный пух поджигают. Он, как порох. Может, вас послушаются…
— Слушай, где бы ведерко?.. Машину помыть. Сам же скажешь — нельзя на такой по Москве…
Ну и другие вопросы, в том числе: как проехать в Лужники, в ГУМ, на Новодевичье кладбище и в панорамный кинотеатр. Всего за день — сто четыре вопроса! На них надо было ответить вежливо, приложив к козырьку руку. Не на все, конечно, ответишь. Ответь, например, человеку, где этот адрес: «Новые дома»? В Москве появились уже десятки кварталов новых домов. Неужели трудное дело дать названия улицам? Почему надо ломать над адресом голову? И откуда такая «серийность» в названиях: Первая улица Строителей. Вторая улица Строителей, Четвертая… Или еще хлеще: Первая Парковая, Вторая… И так до шестнадцати.
На некоторые вопросы я ответить не мог и очень жалел, что рядом нет представителей Моссовета. На въездах в Москву нужны мойки.
Заехал — и сразу машину под душ. Пять минут — и готово, езжай по столичным улицам чистенький и опрятный. А то ведь что за глупость — я должен остановить шофера: «Нельзя грязному ехать!», а он ко мне: «Помоги ведерко найти»…
Для тех, кому надо выехать из города, не худо бы знаки поставить, ну, скажем, на Садовом кольце. Стрелка и надпись: «На Ярославль», «На Курск», «На Рязань».
Надо подумать и о других уличных знаках. Штрафуешь шофера — остановку троллейбуса проморгал. Штрафуешь прохожего — переходит не там, где надо. «Знаки же есть!» — «Сержант, честное слово, не видел!» И в самом деле не видно.
За деревьями не видно, да и не яркие, не броские знаки… Может, не штрафовать все-таки, а подумать, как лучше в больших городах мирить пешехода с растущим от года к году уличным транспортом. Это и милиционеру облегчит работу.
А милиционеру на улице много работы. Он должен преступника задержать, не пройти мимо нарушений и беспорядков. Он должен помочь старухе перейти улицу, остановить мальчишек, которые «пух поджигают». Он должен «реагировать», если лопнула водопроводная труба или если на пляж в Серебряный Бор на тридцать тысяч человек привезут одну бочку кваса. Милиционер всегда на посту, если у него даже и выходной день.
* * *
Нелегкая служба в милиции. Может, поэтому не всегда охотно идут служить молодые ребята? Да, кое-кто не хочет трудностей и уходит. Но некоторые из молодых, поработав полгода-год, уходят с откровенным заявлением: «Мала зарплата».
Мы в нашем большом хозяйстве ведем счет каждому рублю и копейке. И все-таки о милицейской зарплате надо подумать. Необязательно искать новые суммы. В том же кошельке милицейских расходов надо кое-что пересмотреть.
Надо думать о тех, кто начинает трудную службу. Надо заботиться, чтобы не «от некуда деться» приходили люди в милицию. Умные, смелые и грамотные ребята должны пополнять милицейские кадры.
Но, конечно же, дело не только в зарплате. Моя знакомая застыдилась, когда узнала, что я в милиции. В первый день «службы» бабка позвала меня попугать малыша. Вспомните любое кино с участием милиционера — обязательно выведен дураком. Есть ли в милиции дураки? Дурака можно найти в любом учреждении. Не надо терпеть дураков. Но надо заботиться о чести, об авторитете людей, которых называем: наша милиция. Без нашего уважениям милиционер, так же как и педагог, — не работник. Мы, как говорится, должны быть взаимно вежливы. И первая дань уважения милиции — наша помощь.
Ведет милиционер хулиганов. Их двое. Он один. Не проходите мимо, помогите, не считайте: «Это его работа».
За пять дней «службы» вечерами в отделениях я перебирал милицейские протоколы. Я не встретил упоминаний о бандитских и воровских шайках. Не так уж часто бывают убийства и грабежи. Но каждый день на столе у дежурного вырастает стопка протоколов о хулиганстве.
Точно подсчитано: девяносто девять из ста хулиганских проступков совершаются в опьянении.
Значит, точно известен враг № 1. Боремся с ним?
Плохо. В лучшем случае подойдем к постовому: «Вон там валяется, заберите». И милиционер «забирает» — тащит чуть ли не на плечах в отделение, в вытрезвитель. Милиция — вроде уборщика мусора. А нельзя ли нам всем сообща не сорить, сообща бороться за чистоту в нашем доме. И, конечно, надо уважать человека, который и ночью, и днем, и даже в выходной день — всегда на посту. Он служит нам с вами. Ради нашего с вами покоя не спит человек, ради нашей жизни рискует своей. Давайте уважать пока что очень нужную службу этого человека.
* * *
Двенадцать ночи. В открытое окно слышно: на соседнем балконе девичий голос поет «Тишину». Проехал мотоцикл. Наверно, патрульный, может быть, даже мой новый знакомый — сержант Володя Калинин… Луна через окно освещает милицейскую форму на табуретке. Синеватым блеском горит полоса на погоне… Чей-то голос возле подъезда… И опять мотоцикл. Это, наверно, Володя Калинин…
В газете был напечатан репортаж «Сержант на посту». Он рассказывал о милиции, о хороших людях, стерегущих наш труд и покой.
Сотни писем пришли в редакцию. «Хорошо, что сказали доброе слово…» Так пишут школьница и рабочий из Горловки, так пишет группа милиционеров из города Желтые Воды. Московский конструктор, колхозник из Воронежской области, жена капитана милиции из Вильнюса и много других людей проявляют хозяйскую заботу о нашей милиции.
Письма рассказывают о подвигах на посту, о спасении ребенка, о скромности и благородстве людей милиции. Но вот одно письмо… Оно заставило бросить дела и немедленно ехать в Полтаву.
Слесарь Василий Чужбенко получил отпуск и поехал в Карловку к родственникам. Помог бабке вскопать огород и вечером пошел на вокзал — вернуться в Полтаву. Дожидаясь очередного поезда, зашел в чайную. Попросил кефир и печенье. За стол к нему сел милиционер. Тоже попросил кефир и печенье. Поговорили о погоде и разошлись. Милиционер — на службу, Василий вышел из чайной на улицу.
Отсюда начинается история, которую без возмущения ни слушать, ни рассказывать невозможно. Подошли двое в штатском:
— Мы из уголовного розыска. Ваши документы.
— У меня только заводской пропуск.
— Пройдем…
В крошечной проходной во двор чайной сторож заставил окно фанерой и засветил лампочку. Двое в штатском начали обшаривать карма ны. Ничего, кроме заводского пропуска, не нашли.
— Зачем приехал?.. К родственникам?.. Брешешь, сволочь, ни к Нинке приехал… Ну-ка позови Нинку…
Сторож вышел. Двое погасили свет.
— За что?!
— Мы тебе покажем, за что!
Высокий в штатском ударил кулаком по голове, потом много раз подряд бил ребром ладони по шее. Потом схватил за волосы и бил головой об стену…
— Вы за другого, наверное, приняли!.. Я комсомолец, дружинник!..
Сторож привел буфетчицу Нину.
— Вы его знаете?
— Нет. Первый раз вижу.
— Ты ее знаешь?
— Нет. Видел, стояла за буфетом…
Нина ушла. Грязно ругаясь, высокий в штатском снова схватил Василия за волосы… Потом открыл дверь:
— Беги, чтоб духу не было…
У проходной стояла собака.
— Возьми! — крикнул высокий.
Василий побежал в милицию. За столом дежурного сидел знакомый милиционер — тот самый, что ел кефир и печенье.
— Вы меня узнаете?
— Узнаю. Что случилось?..
— Двое ваших избили…
В это время зашли те самые двое.
— А, ты здесь… Пройди-ка сюда…
В комнате двое сняли плащи и оказались в офицерских мундирах.
— Значит, жаловаться?! А вот это не грыз? — высокий показал револьвер, потом замахнулся и все той же железной ладонью ударил по шее…
Это случилось 10 апреля этого года.
Дорогая редакция. Три месяца тянется дело. Я не могу спокойно работать не только потому, что мне повредили здоровье, но, главное, потому, что преступники на свободе, а один из них продолжает работать в милиции. Я комсомолец, сам состою в народной дружине. Хорошо знаю: в нашей стране невиновного человека нельзя оскорбить даже словом. Почему же преступники на свободе, а один даже носит оружие?.. — Это строки из письма в редакцию.
В Полтаве я разыскал завод швейного оборудования.
— Вы по делу Василия?..
Комната моментально наполнилась людьми. Начальник цеха Колодий Николай Тимофеевич, секретарь комсомольского комитета Лукоминский Григорий, директор завода, сборщики цеха, где работает Василий Чужбенко, — все пожелали сказать свое слово.
«Василий — настоящий рабочий парень. Скромный, отзывчивый и спокойный человек». «Хороший товарищ». «Один из лучших комсомольцев завода». «Дружинник. Задержал пять нарушителей».
В цехе встретил Василия. Мы долго говорили. Я много встречал разных людей. Я редко встречал людей более скромных и искренних…
Разговор у прокурора Полтавской области Дунец Федора Артемовича.
— Вы считаете дело законченным?
— Да. Я считаю: офицеры милиции Дьяченко Александр Калинович и Киприч Василий Леонтьевич совершили тяжкое преступление.
Вина доказана. Познакомьтесь с делом. Сами увидите.
Внимательно читаю дело.
Заключение медицинского эксперта: «Повреждение нанесены твердым тупым предметом. Могут соответствовать указанному сроку».
Допросы, очные ставки, слово свидетелей…
Опытный следователь прокуратуры Шильников Владимир Евстафьевич сразу увидел: преступление. Дьяченко и Киприча надо судить, и немедленно.
Между тем и на месте, в Карловке, не прошли мимо «милицейского случая». Здесь сделали вывод: «Факт имел место». Но наказание виновным было отечески мягким: объявили по выговору. Киприч, ранее судившийся офицерским судом чести «за пьяные дебоши, за оскорбление товарищей, за то, что при задержании во время дебоша назвался фамилией «Иванов», был уволен из милиции. Дьяченко оставили на работе.
Прокурор с наказанием не согласился:
— Виновных надо судить.
Но в областном центре решили не торопиться: «Два старых работника милиции… Надо еще разобраться».
— Хорошо, давайте вместе поедем в Карловку, разберемся.
В вагоне мы ехали товарищами, говорили по-доброму, по-хорошему. Но в районном центре у комиссии вдруг пропало желание работать вместе с корреспондентом.
— Вы в той комнате, а мы — здесь…
— Почему?
— Мы получили инструкции…
Немедля звоню в Полтаву к секретарю обкома партии… Только после этого вместе садимся в комнате и начинаем слушать людей.
Дьяченко и Киприч категорически, со знанием всех юридических тонкостей отрицают факт избиения:
— Не били. Никакого документа у задержанного не было. Собакой не травили.
Заходят свидетели. Сторож Мартыненко В. К. показывает:
— Обыскивали при мне. Книжку, похожую на пропуск, видел… Да, Киприч сказал собаке: «Возьми!»
Работница чайной Майя Макаренко говорит:
— Да, в проходной, когда там находился парень, свет был потушен… Это пока не прямые свидетели преступления. Может быть, и нет таких свидетелей?.. Еще один свидетель заходит.
Гречко Иван Федорович, коммунист, бригадир тракторной бригады:
— Я в тот вечер пришел встретить жену. Она работает в чайной. Слышу разговор: «Там парня заперли в проходной». Вышел, заглянул в окно. Окно закрыто. Но угол фанеры отломан. Вижу: Киприч держит за волосы парня… Вмешаться не решился…
Какие еще нужны доказательства по этому делу?! Все они есть в папке, подготовленной прокурором. Может быть, комиссия хочет послушать людей, не имеющих отношения к данному делу, но проживающих в Карловке? Послушаем этих людей.
Данилов Петр Васильевич, председатель городского потребительского общества. Коммунист с 1939 года:
— В начале этого года я увидел: в проходной кого-то бьют. Спрашиваю у сторожей: «Что там?» Отвечают: «Киприч выпроводил нас, кого-то бьет». Избивал Киприч газосварщика Коротченко Николая. Тот вышел из проходной, сплевывая кровь. «За что он тебя?» Отвечает: «Я позвонил по телефону: нужен милиционер, тут драка. Киприч пришел, но те, кто дрался, убежали. Тогда он ко мне: «Ты звонил?» А поскольку я выпивши был, он меня так вот отделал…»
Это избиение видел и председатель городского совета Трегубов Иван Фомич. Он признается:
— Пошел по своим делам, не придал значения.
— Но вы поступили как обыватель!
Иван Фомич обижается:
— Почему обыватель?..
И еще заходят люди. И опять часто слышим: «В Карловке бьют…»
Гляжу на лица комиссии. Теперь есть какие-либо сомнения? Теперь можно верить прокурору, который еще месяц назад сказал: «Судить, и немедленно!»?..
Я привык писать о хороших людях. Кое-кто из читавших репортажи «Сержант на посту» может спросить: есть ли последовательность? Там вы сказали много хороших слов о милиции, тут столько злости… Да, есть последовательность.
Наша милиция заслуживает многих хороших слов и доброго к ней отношения. Мы не всегда бываем справедливы к милиции, забывая, как много она делает для охраны порядка и наших законов. В милиции служат достойные люди.
Уважение к ним надо воспитывать. Все мы приветствовали недавний закон, охраняющий честь милиционера и дружинника. Но, по-хозяйски заботясь о нашей милиции, мы не должны проходить мимо, если видим: завелась сорная трава, гниль. То, что случилось в Карловке, — гниль!
Товарищ Трегубов зря обижается. Только обывательский глаз мог просмотреть, как эта гниль вырастала.
Милиция стоит на страже наших законов. Но, оберегая чистоту нашей Советской власти, мы должны быть непримиримыми, если кто-либо в самой милиции нарушает основной закон нашей жизни: уважение человеческой личности.
Полтавская область.
Учитель хотел, чтоб мы любили деревню.
— Поэты вырастают в деревне. — Для доказательства он вспоминал имена, и, правда, выходило: поэты вырастали в деревне.
Учитель любил дисциплину, рассчитывал на уроке все до минуты. Но когда на сухие репейники под окна опускались щеглы, он тихонько открывал раму и сыпал на подоконник семечки.
Летом мы пололи свеклу, возили сено, ходили собирать землянику, молотили подсолнухи. В первый день десятого класса учитель сказал:
— Вот что, друзья, опишите мне поле. Я хотел, чтобы вы учились не только по книжкам. Я хочу знать, как вы любите землю…
Через пять дней учитель принес тетрадки.
— Галине Гребенкиной — пять. Молодец. Аккуратно и чисто, без единой ошибки…
— Зубков — четыре…
Чья-то тетрадка лежала отдельно.
— Петрову — три. Опять ошибки. Но это сочинение я прочту вслух.
Петров сидел красный и счастливый.
…Учитель закрыл тетрадку, сказал:
— Очень хорошо. Только как же ты перепелку забыл? Это же лучшая песня на поле.
Все улыбнулись, потому что знали слабость учителя. В его холостяцкой избенке в клетке из тонкого хвороста жила перепелка…
Мы подружились с учителем. Уже после школы, приезжая в отпуск, я в первый же день стучался в избенку. Учитель приносил из погреба холодные огурцы, варил на плите картошку и чай. Когда все новости были рассказаны, мы чуть слышно свистели, и в клетке из хвороста начиналась песня: Спать пора! Спать пора!..
Чистые, резкие звуки бились о стены, где висели пучки засохших цветов, репродукция левитановской «Осени», пожелтевшая фотография молодой женщины.
Учитель листал тетрадки, а когда разгибался, чтобы отдохнули глаза, рассказывал:
— Возле Одессы есть место: женщины утром по целой корзине набирают разбившихся перепелок. Перепелки ночью летят на юг и в этом месте, как в коридоре, сбиваются в стаи и бьются о провода…
Если я приезжал летом, мы уходили в лес или садились около ржи послушать вечерние голоса.
Над полем неслышно летал козодой, шмели обивали с колосьев пыльцу. На топком месте монотонно кричал одинокий дергач, а рядом во ржи били перепела.
В нашей области у пастухов живет хорошая сказка. Дергач пришел к перепелке посвататься.
«Нет, дружок, — ответила перепелка, — ты беден, у тебя и телушки нету…» — «Будет телушка», — ответил дергач и ушел на болото искать… И, должно быть, нашел.
Тпрусь! Тпрусь! — гонит телушку дергач…
Сказку мы вспоминали каждое лето.
— Как придумано — а? А ты говоришь, пастухи!.. Вот что, в другой раз приедешь — пойдем ловить перепелок. Я сетку свяжу, и «байку» добудем… — Это был последний разговор с деревенским учителем. Осенью я получил телеграмму: «Василь Николаевич умер…» Я был в отъезде и опоздал попрощаться. Школьники показали холмик свежей земли на опушке. Дальняя родственница Василь Николаевича провела в хорошо знакомую комнату… Пучки засохших цветов, репродукция «Осени», пожелтевшая фотография.
— А это он велел вам показать…
В свертке были стихи. Я просидел у лампы всю ночь. Стихи были слабыми. Учитель знал это, и потому стихи много лет были стянуты старым шпагатом… А как же быть с перепелкой? Не подумав, я решил ее выпустить. Птица взвилась над скошенным полем и вдруг камнем упала на стежку. Я подержал в руке теплый комочек. Сердце не билось. Слишком долго пробыла в клетке…
* * *
И еще один раз пришлось выпускать перепелок… Летом прошлого года с льговским охотником Алешей Онищуком мы заблудились и вышли к лесному кордону. Лесник Чернухин Михаил Ефремович угостил нас грибами и проводил к сеновалу.
Моросил дождик. Над самым лицом в полутьме у соломы лепилось гнездо. Пять прожорливых ртов просили еды. Ласточка долго кружилась, не решаясь садиться. Мы собрались было уйти, но ласточка осмелела и проносилась, почти царапая крыльями по лицу. Алеша рассказывал:
— Зверя и всякую птицу обмануть можно. Человек — самый хитрый в лесу. Оттого всякая тварь пуще огня человека боится. Покричи раненым зайцем — на этот крик лиса прибежит. Посвисти в берестяной манок, будто мышка, — опять примчится, даром, что хитрая. Волк идет на подвывку. Ножом о ножик поскреби у болота — коростель прибежит…
Вечером дождик перестал. Сквозь дыру в соломенной крыше мы насчитали двадцать одну звезду. Где-то рядом на овсяном поле ударили перепела, дружно, голосов в пять.
— Во! Хотите половим?..
Утром в деревне Якушино разыскали глухого деда. После расспросов и колебаний он полез на чердак, достал тонкую сетку. Мы сбегали в магазин. Подобревший дед сказал: «байка» его — настоящая. Такая сейчас, может, на всю Курскую область одна.
— Сготовлена «байка» из бычьего хвоста, на конце — гусиная косточка… — Старик подергал за нитку. «Байка» отозвалась: тюр-тюр!..
Лежим с Алешей в бурьяне возле овсяного поля. В двух шагах над землей растянута сетка. После дождей от овса поднимается пар. Голубым дымом проплывает пар между кустами.
Вечернее солнце кажется сизым и негорячим. На сухом дереве сидит настороженно кобчик. Со всех сторон несется перепелиный бой. Голосов семь или восемь. Чеканные звуки, долетев до опушки, возвращаются в поле. Кажется, весь овес кричит страстными звонкими голосами: Пить-порвать! Пить-порвать!..
Алеша трогает «байку»: тюр-тюр! Тюр-тюр!..
Влюбленный певец должен услышать только конец нашего зова… Услышал… И не один — трое спешат. Нам не видно, как бегут они по овсу. Но все ближе звучное и чеканное: Пить-порвать! Пить-порвать!..
Один не выдерживает и уже не бежит, а взлетает. Побежит и взлетает. Он уже не кричит, как обычно, а захлебывается: «Хавав! Хавав!»
Вот мы уже видим, как колышутся стебли овса. Еще две сажени, и перепел под сеткой, он бежит прямо к Алеше. Летит кверху фуражка.
Испуганная птица шумно взлетает, но тонкая сетка держит ее…
Потом опять все сначала. Перепела, завороженные луной, туманом и тусклым блеском овса, сходят с ума.
Пить-порвать!..
Тюр-тюр! — отзывается «перепелка».
Луна поднялась над кустами, над копнами сена и дубовыми пнями.
— Хватит, а? — шепчет Алеша и поднимает корзину с матерчатым верхом — девять штук…
Еще утром в колодец у лесника на веревке мы опустили бутылку вина. Теперь и закуска сидела в корзине. Идем по мокрой траве. Алеша сбивает головки цветов хворостиной и насвистывает «Марш космонавтов»…
И все же в этот вечер мы не попробовали жареной дичи. На краю поля услышали песню.
Остановились как ошалелые. Алеша осторожно поставил корзину на траву и так глядел, будто корзина должна побежать. Какой-то из девяти пленников услышал, наверно, в овсах призывную песню и отозвался.
Пить-порвать! Пить-порвать! — пела корзина.
Мы молча жевали травинки и улыбались. Потом нагнулись, развязали тесемки.
— Фр-р-р!..Фр-р-р!.. — Девять птиц одна за другой рванулись к луне и плавно опустились в овсы. И сразу к вечернему бою прибавились голоса.
Алеша опять насвистывал марш и сбивал хворостиной цветы.
— Ну-ка, покажите корзину, — сказал лесник. — Пусто?.. Я и думал: нужна сноровка. Ну ладно, доставайте вино — будем закусывать яблоками…
В полночь мы полезли на сеновал. Алеша захрапел сразу. Я долго ворочался, вспоминал.
Дом. Старики. Школа. В прорехе соломенной крыши насчитал сорок четыре звезды…
Фото автора.
О ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА, ШАГНУВШЕГО К ЗВЕЗДАМ
Шоршелы. По-русски это значит Чистый ключ. Так называют деревню. Сколько в большой стране деревень! Живет себе деревня тихо и незаметно, и вдруг название ее повторять начинают на русском, немецком, английском, китайском…
Шоршелы… Дворов сто. Палисадники, огороды, резные наличники, колхозный двор на краю, школа в старой деревенской церкви. За пригорком речка Цивиль, где водятся раки и весною на отдых становятся перелетные птицы. Со вчерашнего дня главная примета деревни — домик под старыми ветлами. Это даже не домик — избенка, по самые окна ушедшая в землю. Приезжему покажут новый кирпичный дом, где живут Николаевы. Но непременно проведут и в избенку, расскажут: тут рано умер хозяин, у матери остались дочь и три сына. Один из трех сыновей и есть Андриян Николаев. Сейчас вся деревня вспоминает его биографию. Слушаешь на завалинке старого председателя Петра Афанасьевича Громова, школьных учителей, сверстников…
Люди всегда гордятся знатными земляками. Так же вот в давности зарождались, наверно, на чувашской земле легенды о чудо-богатырях…
* * *
Ему тридцать три года. О детстве, каким бы трудным ни было детство, мы всегда говорим с радостью. Его детство было тяжелым. «Не каждый день был хлеб на столе — росли на картошке. Летом ходили босые, зимою в лаптях. Чтобы купить тетради и книжки, собирали дикие груши, ловили раков. Иногда не на что было купить соли. Мы с братом уходили на Волгу, на старых баржах по щепотке выбирали в карманы соль»…
Так о детстве рассказывал сам Андриян. Тем, кто родился после войны, пусть не покажутся страшными эти слова. Это детство целого поколения.
Это годы войны. «Тут ни прибавить, ни убавить, все это было на земле». Мы вдвойне должны быть гордыми: мы пахали землю вместо отцов, у станков мы становились на ящики, чтобы работать как взрослые. Нелегкое детство, но выросли мы здоровыми и умелыми. Суровые годы вели нас к звездным дорогам.
О детстве Андриян вспоминает без горечи. Кроме нужды и детских забот, была еще речка, были поездки в ночное, сенокосы и костры холодными осенними вечерами, печеная картошка и желание «дойти к горизонту, где земля и небо соединяются вместе».
В семье жили дружно. Мать, почти неграмотная женщина, сумела внушить сыновьям: «Никто не земле не рождается знатным. Покажите людям, что вы умеете, и люди будут вас почитать…»
Трудолюбивых братьев Ивана и Андрияна уважали в деревне. Они умели пахать, косить, умели навьючить воз, умели поставить вентерь и доставали раков из нор, отлично стреляли из старой берданки. При всем этом братья слыли в деревне как самые тихие и застенчивые. У Андрияна есть сейчас поговорка, известная всем друзьям-космонавтам: «Прежде всего — спокойствие». Эти слова точно определяют его характер: что бы ни случилось — спокойствие! Золотое правило космонавта выросло из деревенской скромности и застенчивости.
В школе похвальных грамот братья не получали. Сохранился старый журнал, где против фамилии Андрияна Николаева стоят четверки и тройки. Лишь по ботанике Андриян получал неизменно пятерку. Он до сих пор сохранил страстную любовь к цветам и деревьям. В свое время эта любовь решила выбор профессии. Вместе с братом Андриян поступил в лесной техникум. В одном не сошлись дружные братья. Иван учился на отделении лесных заготовок, Андриян выбрал лесные посадки: «Лесу и так погублено много. Надо учиться сажать…»
В 1947 году Андриян Николаев получил диплом. Вот как пишут о нем в характеристике: «В Чебоксарском лесхозе прошел практику лесной работы. Показал себя грамотным, инициативным, знающим дело… Задания выполнял добросовестно, честно и в срок. Хороший организатор, дисциплинирован, общителен с людьми. Может работать техником лесхоза или помощником лесничего»…
Андриян стал бы, наверное, хорошим лесничим. Он и теперь любит лес. Приезжая домой, он целыми днями пропадал в дубраве, подолгу сидел с лесниками и приносил домой грибы, пучки незнакомых душистых трав, ветки шиповника и рябины, вел в блокноте какие-то записи. Но где-то на перекрестке лесная дорога вдруг повела человека в небо. После года работы в карельских лесах Андрияна призывают в армию. Небо в первый раз он увидел воздушным стрелком. Он хочет управлять самолетом. Он учится. Сквозь ветровое стекло он видит, как небо на горизонте подпирают столбы тополей, потом он видит полинявшее от жары южное небо, тут небо подпирают снежные шапки. Он летает далеко выше гор. Потом он видит небо над русскими перелесками. Здесь так же как дома, скинув шлем, можно пойти в лес и вернуться с охапкой черемухи, с кошелкой грибов. Ему двадцать восемь.
Это время, когда человек думает, правильно ли выбрал дорогу? Он отвечает себе: правильно.
В биографии комсомольца Николаева Андрияна есть эпизод, которым гордился бы каждый летчик. Но даже не все друзья знают, за что командир полка подарил лейтенанту часы с именной надписью. Андриян вступает в партию коммунистов, он летает все выше. Небо сквозь стекла кабины он видит не голубым, а темным, таинственно-темным. Если внимательно приглядеться — на небе днем можно увидеть звезды.
Для всех друзей, для братьев и матери в эти годы он по-прежнему «тихий, немного застенчивый Андриян». Друзьям он пишет шутливые письма. Они начинаются так:
«Здравствуй, Коля-Николай, пишет тебе Андрей-Андриян…» Он жаден до новостей из села. Он все хочет знать: что в этом году посеяли в пойме, не погиб ли побитый бураном дубняк на опушке? Младшего брата Петра он поздравил с женитьбой, прислал кучу житейских советов.
Сестру Зину он подробно спрашивает: «Не трудно ли работать на станции переливания крови?»
Матери в каждом письме он пишет отдельную страницу по-чувашски, чтобы смогла сама прочитать. Письма его уже идут из Москвы. Но никто дома не знает еще, куда повернула дорога летчика-лесника. По-прежнему лучший друг у него — старший брат Иван. Летом они собираются вместе. Прикидывают, как перестроить избенку для матери. Решают: надо построить хороший дом. Нелегкое дело построить дом. Три брата — Иван, Андриян и Петро готовят кирпич, возят бревна.
Республиканская власть каким-то сложным путем узнает: Андриян — это же чувашский Гагарин! Его зовут в Чебоксары. Предлагают помощь в строительстве. Он сказал: «Нет. Для матери хочу сам…»
Он живет под Москвой. Когда приходили письма с пометкой «Космонавту-три», их несли Николаеву.
Он живет в холостяцкой квартире. В тех же домах, где Гагарин, Титов. С родины он получал письма с девичьим почерком. Потом письма приходить перестали. Друзья знали: переживает. Попытались спросить. Ответил:
— Прежде всего — спокойствие…
* * *
С Андрияном приходилось встречаться несколько раз. Но встречи были короткими: в Кремлевском театре, на избирательном участке, на дружеской вечеринке, куда всей группой приехали космонавты. Меня занимали его часы.
Тот ли самый подарок с надписью, полученный от командира части? Выбрав момент, я спросил:
— Те самые?..
Он сказал:
— Те самые…
…Отказала турбина. В ушах застыла звенящая тишина. Самолет падал.
— Отказала турбина… Отказала… Теряю высоту…
Ответ был коротким:
— Катапультируйте! Катапультируйте немедленно… Сорок седьмой, почему молчите? Катапультируйте!.. — Это был голос полковника, следившего за полетом.
— Хочу посадить…
— Посадку запрещаю. Запрещаю посадку…
Первый раз лейтенант не послушался приказа. Самолет был совсем новый. Спуститься на парашюте и увидеть груду металла? Нет!
— Иду на посадку…
Посадить реактивный на поле, с заглохшей турбиной?! Он бы и сам осудил смельчака… Земля! Вот она. Овраг! Нет, проскочил… Потрогал грудь, ноги. Выпрыгнул. Самолет невредим! Попытался поймать белую бабочку, севшую на крыло. По полю мчалась машина с красным крестом.
Из газика выпрыгнул полковник. Обнял…
Должен признаться: эту историю сам Андриян рассказывал без восклицательных знаков. Он говорит негромко, наблюдает, хорошо ли его понимают. Он снял часы.
— Вот, если очень интересует. Подарил полковник, тот самый — «Посадка запрещена!».
На крышке часов была надпись: «Л-ту Николаеву А. Г. от командира в. ч. 24 августа 1956 г.».
— Очень прошу, пожалуйста, не делайте из меня сверхчеловека. Каждый летчик очень не хочет бросать машину. Очень не хочет. В таких случаях прежде всего — спокойствие…
Фото автора и из архива ИТАР — ТАСС.
Должен признаться: очень приятно говорить о людях, которые сейчас там. В редакции лихорадка. Звонки, беготня. Комната, где сидят специальные корреспонденты, полна людей. Теперь, когда известны имена и фамилии, каждому хочется знать как можно больше о людях, которых еще вчера мы называли условно: «Космонавт-Три», «Космонавт-Четыре». У них много друзей, и всех сейчас осаждают: «Ну расскажи…» Интересует все: где родился, как учился, какие песни любит, как стал космонавтом, семья, характер, на кого похож — на Титова или Гагарина. Рост, тренировки, любимые книги…
Все интересно. Подвиг людей так высок, что имена их облетели планету быстрее, чем сами корабли делают свои витки. Они успели стать любимцами у Земли. И Земля хочет знать все о любимцах…
Космонавт Павел Попович… В апреле мы брели в подмосковном лесу. Павел сошел с дорожки наломать веток с пушистыми шариками. Возле куста была ямка с нерастаявшим снегом…
У дороги Павел снял ботинок и вытряхнул воду.
Шли люди, с гулом проносились машины. Кто мог подумать на той дороге, что майор, весело вытряхивавший воду, уже прошел все испытания и был готов к старту!
Сейчас, вспоминая встречи, я думаю: что больше всего запомнилось, что главное в характере человека, который стоит в шеренге — Гагарин, Титов, Николаев, Попович?..
Улыбка… Первый раз эту улыбку я увидел у матери. Немолодая женщина мазала глиной печку.
— Здравствуйте, Федосья Касьяновна! — Я поставил чемодан и стал вытирать ноги.
— Маты моя! Та вы ж вымоклы…
Федосья Касьяновна ставила на чистую скатерть блюдечки, банку с вареньем, принесла старенький пиджачок:
— Одягайтесь, и носки ось сухоньки…
Я смущенно отказывался, а она говорила певучие украинские слова, из которых каждый понял бы: «Молодые, здоровье не бережете…»
Обжигаясь, я пил малиновый чай. Федосья Касьяновна сидела напротив. Фланелевая кофта, платочек, внимательные глаза с пучками морщинок. Матери любят смотреть, как сыновья после дороги пьют чай. Тикали часы, в углу, возле печки, пробовал голос сверчок.
— А вы з малиной, з малиной…
Осторожно завожу разговор о сыне. В доме зовут его Павлик. В доме знают уже: он там, где-то рядом с Гагариным.
— Прислав лыста: «Будэ кино про космонавтов — обязательно подывитесь…» Пишлы до кино. И батько, и Колька, и я, и сестры. Дыбимся. Все летают, все тренируются. А потом идут з Гагариным весели, як бригада в колгоспи. Я как закричу: «Ой, Павлик! А батько менэ — толк: «Мовчи!»
Федосья Касьяновна тянет ослабшую нитку из скатерти, катает из нитки клубочек:
— Сынку, ты небось бачив: ци ракеты — вони дуже надежни?..
Вечером с дежурства приходит отец Павла — Роман Порфирьевич. Он долго гремит умывальником, потом, вытираясь, рассказывает заводские новости. Роман Порфирьевич тридцать лет работает кочегаром. У него чумацкие усы, веселые искорки под бровями. До полночи разговор.
Федосья Касьяновна сидит на прежнем месте, положив руки на стол. В соседней комнате листают «альбом с артистами» младшие дети Поповичей — Надя и Колька. Девятиклассник Колька успел уже рассказать гостю семейную родословную. Кроме Нади и Павла, есть еще старшая сестра и брат Петро. Он тоже военный. Колька любит историю и сумел доказать в школьном кружке: поселок Узин стоит на земле ни много, ни мало — четыреста лет…
Свои тридцать два года человек прошел по земле с улыбкой. Мать говорит:
— И в люльке не плакав… Плакав тальки два раза. Плакав, когда батько учив ремнем за кавуны з колгоспных баштанив. Плакав, когда сестру в сорок третьем уводили в неметчину…
С самого детства он веселый и добрый. Он не давал матери сходить за водой. Он перетрет тарелки, вымоет пол, наколет дров. Он вместо матери ходил «мазать хату». Есть в украинских селах обычай. Мазать глиною хату собирается полдеревни. Сегодня твою мажем, завтра — мою.
После работы веселый обед в саду, под вишнями. А потом песни. Павел любил дружные и веселые «мазанки». Приезжая в село уже офицером, он скидывал гимнастерку и брался за глину. А потом песни. На самых дальних улицах в Узине знали: Павлик в отпуск приехал…
В детстве он любил лыжи и математику. Любил книги.
Учился хорошо. Воскобойник Варвара Михайловна, воспитавшая три поколения узинцев, Павла хорошо помнит:
— Спросишь: «Кто к доске?» Его рука всегда первой поднимется. Справедливый. В классе коноводил. «Не замай, бо Павлику скажу», — говорили в классе девчонки. Читать любил о Кутузове, о Суворове, Кочубее. Мечтал моряком быть.
«У него грудь — во какая!» — говорили мальчишки. Это было в четвертом классе…
Далее биография Павла похожа на биографию первого космонавта. После шестого класса — ремесленное училище. Отец с матерью шепотом по ночам обсуждали судьбу шестиклассника. Павел начал учиться на столяра… Дипломной работой в конце учебы были — вешалка и табуретка. Они и теперь целы, эти старательно «зробленные» неокрашенные изделия. Табуретка не рассыпалась, не рассохлась, хотя сработана семнадцать лет назад.
Семилетку Павел окончил в вечерней школе, и сразу способного человека послали учиться в техникум. По дороге в Магнитогорск два друга, Попович Павел и Алексей Компанец, потеряли билеты. Ехали «зайцем» и в товарных вагонах, местами по шпалам шли. Желанный Магнитогорск был уже близко, когда истратили последние десять рублей. На привокзальный «толчок» пошли продавать запасные штаны.
— Продается?.. — пожилой стрелочник поставил фонарь и растянул брюки в руках — подойдут ли сынишке? Потом спросил: — Откуда? Куда?.. — Потом достал промасленный кошелек. — Вот двести целковых. А штаны спрячьте.
Павлом зовут? Я верю: будут деньги — вернешь. Вот адрес…
Такой человек. Когда увидишь улыбку, не только двести целковых поверишь. В индустриальном техникуме он старостой в группе.
Космонавты выбрали Павла парторгом. Утром 12 апреля 1961 года он держал в руках микрофон. Ему доверили позывной «Ландыш». Гагарин знал: это позывной друзей-космонавтов. Гагарин знал: это Павел спокойным голосом говорил: «Я — «Ландыш»…
Юра, все в порядке. Все ребята тебя обнимают…»
Он любит песни и поет хорошо. В Магнитогорске он выступал на большой сцене. Друг и земляк космонавта Алексей Компанец пел первым голосом, Павел — вторым. Обоих звали в консерваторию.
Алексей пошел, окончил и поет сейчас в Киевском ансамбле, Павел не забыл песен, но дорогу выбрал другую.
В Магнитогорском аэроклубе он первый раз поднялся на самолете и в тот же день написал в Узин: «Решено. Буду летчиком».
Аэроклуб. Военная школа. Служба в Сибири, в Карелии, на Дальнем Востоке. Он был хорошим летчиком. Вряд ли можно сосчитать все комиссии, по которым проходит летчик, пока он сможет назвать себя космонавтом.
Павлу на всей дороге «светил зеленый». В решающий день вызвали к генералу. Седой чело век подал руку, долго говорил. Потом спросил просто, как будто надо было съездить в Узин навестить стариков:
— Готовы, значит?.. Ну а если в ракете, скажем, на Марс… Решитесь?..
Это была только шутка.
— Хиба можно хохла запугать салом? — шуткой ответил и Павел.
Генерал засмеялся, вышел из-за стола, похлопал летчика по плечу. И сказал седой генерал, не веривший ни в бога, ни в черта:
— Ну, с богом…
* * *
У меня выходной. Приезжай… Его дом рядом с домом Гагарина. Из окна можно крикнуть: «Юра!» Так и поступают, когда надо собраться.
Выходной космонавт получил по случаю приезда тетки… Тетка сидит на диване. Павел весело крутит блестящие краны и рукоятки:
— Это вода, это горячая вода. Это холодильник. Газ…
Тетка уверена, что все эти блестящие штуки имеют непременное отношение к космосу…
Признаться, я и сам разглядывал три комнаты не как жилище обычного человека. Лет пять назад на обложке журнала я видел лицо человека, суровое, непреклонное — устремленные вверх глаза, плотно сжатые губы.
Таким представлял космонавта художник.
Казалось, такой человек выше всех на голову. Он ходит иначе, по-особому мыслит и песни поет особые. Сейчас так не думаешь, потому что знаешь Гагарина, Титова. И все-таки…
Стучится почтальон. Журналы и письма. В эту квартиру почтальон доставляет украинский «Перець». Павел достает из банки привезенные теткой крошечные нежинские огурцы и листает журнал:
— Нет, ты посмотри… Ха-ха-ха!
Он переводит украинский текст. Хохочем вместе. Потом Павел вздыхает:
— Скажи честно: вот ездишь, пишешь, а читать время есть?..
Сколько мудрого понаписано! Временами не по себе. Тренировки, академия. В книжный список заглянешь — то не успел, то не прочел. Иной раз всю ночь просидел бы — нельзя! Режим…
В высоком шкафу книги: «Тихий Дон», «Кобзарь», Есенин, Хемингуэй. Десятка два книжек с ракетой и обручами орбит на обложке. Ленин, Гиляровский, «Книга об альпинистах», «Красное и черное», очерки Михаила Кольцова, Маяковский, «Философский словарь», «Двенадцать стульев», Куприн. Это корешки одной средней полки. Тут же, рядом, на стеллаже — чертежная доска, огромная готовальня, рулоны бумаги, кипа учебников, теннисная ракетка, гантели, лампа с зеленым козырьком…
В кино мы видели, как готовятся космонавты. Даже мальчишки могут сейчас перечислить: барокамера, термокамера, сурдокамера…
Очень трудные камеры. В одной время измеряется длиной бороды.
Много дней человек не слышит ни звуки из мира, не видит даже собственного изображения. Много дней. Выходит, пошатываясь, и если при этом человек улыбнуться способен, врачи улыбаются тоже: «Годен!» В другой камере вода закипает, хотя температура не выше, чем в комнате, и, если человек и тут улыбнулся, врачи пишут: «Годен!» В третьей камере — пекло. Потом — ураганная карусель. Парашют. Катапульта…
На листке я пишу названия всех испытаний и тренировок.
Список выходит длинным. С шутливой грустью подвожу под колонкой итог: «Корреспондентов не скоро возьмут в ракету…» Павел смеется:
— Да, не легкая лестница…
Трещит звонок у дверей. Входит женщина в кожаной куртке:
— Ребята, включайте телевизор, скорей!
Комната наполняется ревом моторов. Четыре машины прошивают на экране ровную строчку.
— Павлик, настройку!..
Еще четыре машины. Разворот. Четыре машины взмывают кверху, не теряя строя, летят вверх ногами, падают вниз, «свечка», «спираль»…
«Кто эти женщины?» — говорит диктор. Он называет портниху, чертежницу, потом называет инструктора-летчицу. Потом крупным планом лицо на экране… Фильм снимался в прошлом году, на празднике в Тушине. Женщина, которая сидит сейчас с нами у телевизора, показала высший класс пилотажа. Ее зовут Мария.
Мария Попович. Это жена космонавта. Семь лет дома на вешалке рядом висят две кожаные куртки. Он летчик, и она летчик. В этом доме жена не спросит мужа: «Это опасно?» Жена знает, каких людей берет себе небо в друзья.
На экране длинные, словно копья, машины. Пулею в небо, и только дым по экрану. Голос диктора: «Кто этот летчик?» Лицо на экране.
— Виктор, Мария, это же Виктор!
Это майор Виктор Швецов. Павел летал в звене у Швецова…
После фильма о летчиках на экране появилась девушка, объявила: «А теперь мультипликация, «Бесенок». Павел вскочил и побежал за Наташкой. Остаток дня мы смеялись над забавным Бесенком. Наташа сидела у отца на коленях.
— Пап, а тебе нравятся бесенки?.. А в нашем доме на чердаке есть бесенки?..
Наташа уснула у отца на коленях…
За ужином читали Есенина и «Тараса», спорили о фильме «9 дней одного года», смотрели альбом с фотографиями, рассказывали анекдоты и пели. Пели «Карие очи, черные брови».
Павел пел «Реве та стогне Дншр широкий…».
Потом все вместе пели «У нас еще до старта четырнадцать минут…».
— Ну а теперь рыбу съедим, — и спать, а то «дядьки» будут браниться, — сказал Павел.
Я похвалил приправу из хрена.
— Любишь? Иди сюда… Вот, гляди, десять банок купил. Мировой! Мать говорила: «Хрен будешь есть — грома не будешь бояться…»
…В электричке я почувствовал в кармане пальто маленький сверток. Хрен. Две баночки и записка: «Грома не будешь бояться…»
Полночный поезд мчался без остановок. Мелькали стрелы огней. Рядом на скамейке двое студентов, зевая, листали старый журнал.
На обложке… Что там? Вспомнился космонавт на старой обложке, суровый и непреклонный.
Я потрогал в кармане успевшие нагреться банки и достал блокнот, чтобы сделать короткую запись: «5 апреля. Был у Павла. Хороший день…»
* * *
И еще одна встреча. Она состоялась совсем недавно. Вечером позвонил телефон:
— Если можешь, немедленно приезжай.
Дверь открыл загорелый, в белой, как снег, майке человек. Обнялись.
— Прости, позвал на десять — пятнадцать минут…
Мария стояла у открытого чемодана. Рубашки, зубная щетка, бритва…
— Павлик, что еще не забыть?..
Я не спрашивал, куда собирается. У Павла, как всегда, было веселое лицо. На загорелой груди, на плечах виднелись следы электрических датчиков.
— Медицина?
— Медицина.
Павел распечатал бутылку кагора, поставил на стол сливы и яблоки. Подняли рюмки, помолчали.
— Ну, что — за дороги?
— Да, за дороги…
В комнате обычный перед всяким отъездом беспорядок. На табуретках вещи, которые взять и которые отложены. Прибежала Наташа:
— Папа, ты уезжаешь?
Отец поднял девочку на руки, долго глядел ей в глаза.
Тикают часы, Мария укладывает чемодан.
— Ровно через час уезжаю…
Вышли на улицу. На небе после дождя зажглись голубые звезды.
— Ну…
— Ну, всего! Всего хорошего!
Павел Попович улетел на космодром.
Фото В. Базанова, В. Пескова и Б. Смирнова.
КОСМОНАВТ
Это был дружеский разговор в доме космонавта незадолго до старта. Павел Попович работал у чертежной доски, когда к нему пришел наш корреспондент Василий Песков. Восемь вопросов и ответов — часть их беседы.
* * *
Павел Попович. Космонавты… Мы такие, как все. Едим, спим, работаем, любим… На нашу долю выпало проложить след. Это требует подготовки и мужества. Всякий первый след требует мужества…
Журналист. …Наступит день: о тебе будут думать, тревожиться, будут ждать возвращения. И ты будешь думать о людях. Среди них живет самый дорогой для тебя человек. Кто этот человек?
Павел Попович. Мать. Отвечая так, я не боюсь обидеть ни жену, ни дочь, ни учителей, ни друзей, которые много сделали для меня и которых я очень люблю…
Журналист. …Скажут: «На старт!» Каждому человеку ясно: полет — не прогулка на мотоцикле. В ожидании старта бывают минуты страха?..
Павел Попович. Нет. Каждый из космонавтов ответил бы точно так и ответил бы искренне. Мы знали, что выбирали.
На этой дороге не место страху. Мы знаем: в разведке нельзя без риска. Но мы уверены: после полета увидим землю и цветы на земле. Напьемся после дороги горячего чаю и споем не одну еще песню…
Журналист. …Ученые, техники, рабочие, инженеры и астрономы. Поднимаясь в ракету, ты доверишь им жизнь. Знаешь ли ты кого-нибудь лично из тех, кто делал ракету?
Павел Попович. Знаю. Этим людям мы, космонавты, должны до земли поклониться. Знаю Генерального конструктора. С ним не один раз вот так же близко сидели и говорили. На заводе я познакомился с токарем, который вытачивал какой-то тысячный винт для ракеты. Ему сказали: «Вот он полетит…» Парень долго жал мне руку. Прекрасные люди! Они сделали все, что надо сделать. Поэтому я спокоен.
Журналист. В «Комсомольской правде» была дискуссия «физиков и лириков». Кто-то сказал: «И в космосе нужна будет ветка сирени». В твоем космическом багаже будет «ветка сирени»?
Павел Попович. И меня в дискуссию, чего доброго, втянешь… Вон чертежная доска и рядом томик Есенина. Я думаю, на Земле и циркуль, и эта книжка всегда будут жить в добром соседстве. Что касается космоса… Все знают: Юрий и Герман в полете видели Землю и говорили: «Как хороша!» И пели песни. Я тоже очень люблю песни. Люблю слушать, как поют птицы и свистит ветер, как кричат на болоте весною лягушки. Все эти земные звуки память возьмет в дорогу. Можно сказать, что будет со мною «ветка сирени»…
Журналист. Как-то во время ночного дежурства в редакции мы начали фантазировать: «Летим на Луну. Груз рассчитан до килограмма. Можно взять только три книги. Какие три книги взять на Луну?»… У тебя полки с книгами. Если бы тебе пришлось выбирать?
Павел Попович (трогает корешки книг). Для твердости духа взял бы Джека Лондона и Маяковского. Потом взял бы… «Золотого теленка» взял бы и эту — Остап Вишня, — грешник, люблю посмеяться. И стихи люблю. Взял бы Тарасов «Кобзарь» и томик Есенина…
Журналист. …Каковы идеалы, за которые как Человек ты мог бы пойти на смерть?..
Павел Попович. Любовь к Родине… Верность партии коммунистов, в дело которой я свято верю… Мужская дружба…
Журналист … Будет, наверное, такой полет, когда на корабль зайдет уже не один космонавт, а два, три… Если б пришлось выбирать, кого бы ты выбрал в товарищи?
Павел Попович. В нашей группе космонавтов на каждого можно положиться. Что же касается сугубо личных симпатий и дружбы — выбрал бы Андрияна, ты его знаешь…
Журналист. Этот разговор, с твоего разрешения, возможно, будет опубликован. Скажи два слова читателям «Комсомолки».
Павел Попович (берет блокнот, пишет). «Ребята! Ничто в жизни само не дается. И пашня, и космос требуют усилий, большой работы.
Труд, труд и труд. Только он приносит победу. Попович».
СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ» СООБЩАЕТ ИЗ ПУНКТА ОТДЫХА КОСМОНАВТОВ
Сегодня утром космонавты Андриян Николаев и Павел Попович самолетом Ил-18 прибыли на приволжский аэродром. На этом аэродроме после дальних дорог вручали цветы Гагарину и Титову. Огромные букеты летчики и рабочие на этот раз приготовили новым героям. Радостный гул голосов. Среди встречающих — Юрий Гагарин. Он первый бежит по трапу. Объятия, поцелуи, дружеские хлопки по плечу. Герои выходят из самолета. Крики «ура». Улыбки, слезы радости и цветы.
Не хочется расставаться, хочется продлить радость. К космонавтам тянутся руки с букетами, с открытками, с блокнотами. Но неумолимые стражи-врачи торопят. Все понимают: людям нужен отдых, хотя на лицах космонавтов ни тени усталости. Вереница машин везет космонавтов, их друзей и врачей по дороге к домику за городом.
Потонувший в зелени дом с видом на реку хорошо знаком и космонавтам, и журналистам.
В апреле прошлого года этот домик кто-то назвал «домом Гагарина». Этот дом — спокойная пристань с коврами цветов, с пением птиц, с песчаными дорожками. Тут впервые после звездного путешествия бросил якорь Гагарин, тут отдыхал после суточной вахты Титов. Сегодня по деревянной лестнице на балкон поднялись еще два космонавта…
Всем понятно, как хочется журналистам следить за каждым шагом, за каждым словом двух человек, за четверо суток удлинивших дороги на семь миллионов верст. Но врачи говорят твердое «нет», напоминают слова Никиты Сергеевича, который лично распорядился: ребятам надо отдохнуть.
Мы повинуемся врачам. Наши машины уходят по узкой, обсаженной тополями дороге. Собравшись в шумной гостинице, жадно ловим новости, подсчитываем часы, минуты, звездные километры и безбожно завидуем тем, кто сейчас там, в «космическом домике».
К сожалению, не многие из газетчиков смогли увидеть космонавтов в первые часы на Земле. Только что я встретил своих старых друзей-кинооператоров.
Операторам повезло. Они сняли и финиш звездного путешествия. Сейчас они сидят усталые и счастливые. Они рассказывают, что видели за минувшие сутки.
Первый оператор. Одним из первых космонавта Николаева увидел доктор Виталий Георгиевич. Этот смелый человек в свое время с медицинской сумкой прыгнул с парашютом на льдину Северного полюса. Теперь он первый спешит к космонавтам. Все журналисты помнят его на пункте приземления. Веселые глаза, усы, значки парашютиста на кителе. Помощь врача не понадобилась. Двое здоровых людей от радости тискали друг друга…
Второй оператор. Но больше всего пленки мы израсходовали в Караганде, когда встретились космонавты. Что было! Они, как борцы, вскидывали друг друга, как расшалившиеся дети, тискали друг друга, улыбались, смеялись. У всех, кто видел эту сцену, захватывало дыхание от счастья, от радости за этих людей. Не знаю, получились ли эти кадры, — я тоже так волновался…
Первый оператор. Андриян был в синем спортивном костюме, Павел — в трикотажной рубашке. У Андрияна в космосе отросла борода.
С такой же бородой все космонавты во время тренировок вылезали из сурдокамеры.
Это было вчера.
— В космосе быстрее растет, — пошутил Андриян.
Появился парикмахер. Надо было видеть растерянность человека, когда он увидел бородача.
— Николаев! — от волнения парикмахер Ф. А. Димитриади вдруг заговорил по-гречески, принялся править бритву о бумагу, но потом мастерски справился с миссией брадобрея…
Второй оператор. Был медицинский осмотр. Потом обед. Попович, как это бывает после дороги, попросил чего-нибудь горячего. Были щи, виноградный сок, арбузы…
Первый оператор. А маленький домишко в это время сотрясался от радостных криков. Чуть ли не половина Караганды хотела увидеть героев. Их ждали у выхода. Знали, что они обязательно выйдут. Они вышли. Откуда-то появился стол. Героев подняли. Они стояли рядом, радостные и счастливые. Они махали руками и улыбались. Они говорили: «Спасибо! Спасибо!». И люди тоже кричали: «Спасибо! Молодцы! Ура Николаеву! Ура Поповичу!». Какая-то девушка кричала по-чувашски, как мы потом узнали: «Андриян, здравствуй!» Ну, конечно, мы не терялись в такие минуты. Хотя уже вечерело, свету было еще достаточно. Мы снимали, снимали… Я в который раз сказал спасибо судьбе за профессию.
Второй оператор. Потом состоялся телефонный разговор с Ялтой. Разговор транслировался по радио. Все слышали, сколько теплых, хороших слов сказали Никита Сергеевич и Леонид Ильич Брежнев и как взволнованны и благодарны были ребята. Телефоны стояли на круглом столе. Майор и подполковник в своих синих костюмах в эти минуты были похожи на спортсменов после победного финиша. Доведись мне говорить, от волнения слова не вымолвил бы, а они — да вы читали уже в газетах — молодцы!
Первый оператор. Потом распрощались. Космонавты отправились спать. Мы же не могли уснуть. От возбуждения и радости. Думаю, вся Караганда в эту ночь долго не засыпала… Утром были проводы. Были цветы, море рук и человеческих лиц.
Второй оператор. Конечно, мы понимали: безбожно донимать вопросами. Но вопросов за четверо суток накопилось много. К тому же ребята выглядят так, будто едут с прогулки. Они и не уклонялись от разговоров. Только врачи и нам, и им время от времени грозили пальцем.
Разговор о невесомости, о том, как работалось, как видели Землю, как слышали и видели друг друга. Андриян Николаев показал, как плавает карандаш в невесомости: «Разожмешь пальцы — остается висеть. Плавает прямо перед глазами».
Павел рассказал, как говорили и даже пели друг другу песни. В салон пришел Герман Титов. Вместе стали листать газеты. Переговаривались, вспоминали подробности приземления…
Второй оператор. Герман Титов в самолете преподал нам, бывалым киношникам, репортерский урок.
— Идите, — говорит, — снимайте. Во кадр!
Заходим в салон. Звездные братья, раздевшись, лежат рядом под белыми простынями. Спят. Лица спокойные, дышат ровно, как дети.
В круглый иллюминатор льется ровная полоса света. В самом деле, замечательный кадр. Жмем руку Герману и снимаем.
Первый оператор. Да, совсем забыл. Мы спросили, какие из земных сувениров космонавты брали с собой в дорогу. Павел достал записную книжку. Бережно развернул шелковый лоскут. На нем мастерски нарисован портрет Ленина в детстве. Потом Павел показал маленький сверкающий болтик с какой-то надписью на красной ленточке. Потом достал значок с надписью «Комсомольская правда». Сказал, что значок тоже побывал в космосе…
Вот и все. Самолет приземлился, и мы попрощались на время.
Сейчас, когда пишутся эти строчки, над городом опустился вечер. Заря окутала дымкой речные дали. Шумят нарядные улицы, слышны гудки пароходов с реки. Двое людей, отдыхающих после дороги, тоже, наверное, слышат эти вечерние звуки Земли…
А что касается значка, то в космос попал он вот каким образом. Как-то в дружеском разговоре Павел Попович обратил внимание на значок. Я сказал, что значок проехал со мной тысячи километров.
— А хочешь, прибавим к тысячам миллион километров?
— А можно?
Павел сказал, что ему этот значок тоже дорог, взял его и приколол к обложке партийного билета. Такова история сувенира, побывавшего в космосе.
Вчера вечером журналистам объявили: завтра встреча с космонавтами. Мы не спали до поздней ночи. Готовили вопросы, волновались, звонили в Москву, пытались звонить в домик над Волгой, но оттуда раздавался вежливый голос: «Сегодня никаких встреч: Попович и Николаев отдыхают; в гости просим завтра».
Утром опять напряженное ожидание. Тот же голос по телефону: «Проходят врачебный осмотр…
Отдыхают». Кто-то сказал вдруг, что видели космонавтов на Волге на катере. Первое желание было — скорей туда! Но время пресс-конференции приближалось, а космонавты — точные люди…
В тринадцать часов по московскому времени увешанные фото- и киноаппаратами журналисты сели в машины.
Хорошо знакомый «космический домик». Зелень, цветы, белая колоннада, балкон. С этого балкона в прошлом году журналистам улыбнулся Гагарин. Эта улыбка потом обошла мир. Глядим на балкон. Кто там мелькнул — не они ли?
Волнуемся так, что кто-то роняет фотокамеру.
Заходим в дом. Бильярдный стол. Возле него проводил первые часы отдыха после полета Гагарин. Сейчас возле стола — Герман Титов и два генерала. По деревянной лестнице поднимаемся в просторную комнату. Длинный стол. Садимся в два ряда. Неизбежная суета: кто-то пробует свет, кто-то спешит переменить пленку, кто-то занимает место поближе к трем стульям. Все уселись, но эти три стула еще пусты… Скромно и тихо вошли трое людей. Аплодисменты… Качнулись занавески, кажется, даже люстра качнулась от гула аплодисментов. Надо снимать, надо записывать, но руки заняты. Трое видавших звезды улыбаются, кивают головой, просят садиться.
Сами садятся. В середине — Юрий Гагарин, командир отряда космонавтов. По правую руку — Андриян Николаев, слева — Попович. Три очень знакомых и дорогих лица. Такое чувство, будто знаешь людей давно-давно, с самого детства…
Эту первую пресс-конференцию двух космонавтов будет вести Юрий Гагарин. Он говорит, что очень рад представить двух капитанов кораблей «Восток-3» и «Восток-4».
— Они долго работали в космосе, они сделали очень много. Теперь они готовы ответить на все вопросы. Времени у нас 35–40 минут…
Подготовленные журналистами вопросы читает Юрий Гагарин.
Вопрос:
Космонавт Николаев (он сидит, скрестив на груди руки, здоровый, крепкий. Он узнает среди журналистов друзей, кивает, показывает что-то знаками Павлу Поповичу. Говорит он спокойно, обдуманно, не очень громко, с едва заметным чувашским акцентом): Передайте всем. Здоровье у нас отличное. Самочувствие отличное. Всем большое-большое спасибо! Всем — счастья и успехов в труде и личной жизни.
Космонавт Попович: Очень тронуты, очень взволнованы поздравлениями и заботами. Всем, всем большое спасибо! Чувствуем себя превосходно…
Вопрос:
Космонавт Попович: Огромная радость. Каждому человеку после разлуки радостно встретиться с Родиной, коснуться ногами родной земли. Наша Родина — особая родина. Я чуть ли не плакал от радости. Чувство переполняло сердце. Я даже перчатку ударил о землю: «Наша взяла!»
Космонавт Николаев: Трудно при такой радости отыскать слово…
Вопрос:
Космонавт Николаев: Врач. Он был возле меня через несколько минут после приземления. Потом я заметил, что ко мне скачет на лошади юноша-казах, а с другой стороны — идет трактор. Сначала люди чуть-чуть растерялись, потом бросились поздравлять.
Космонавт Попович: У парня, который первым встретился мне на земле, до сих пор, наверное, ребра болят, так мы тискали друг друга от радости. Вторым подбежал врач.
Вопрос:
Космонавт Николаев: Их много, но я расскажу об одном. На четвертом витке неожиданно я услышал голос Никиты Сергеевича Хрущева. Было очень радостно, находясь далеко от Земли, слышать заботливый голос. Я человек крепкий, но растрогался. Даже на глазах слезы выступили.
Вопрос:
Космонавт Николаев: Сначала, конечно, первый виток. Это был выход на орбиту. На четвертом, я уже говорил, меня поздравил Никита Сергеевич. На семнадцатом нас стало в космосе двое. Мой лучший друг Павел был рядом со мной. Можно ли забыть эту минуту?! Ну, и последний виток. Тоже не позабудешь всю жизнь — ожидалась встреча с Землей…
Вопрос:
Космонавт Попович: Всем желаю больших успехов в труде для нашей Родины. Желаем счастья и радости.
Космонавт Николаев: Я тоже так бы сказал…
Вопрос:
Космонавт Николаев: Вчера я уже говорил по телефону с матерью, братом Иваном, с теткой, с сестрой Зиной. Ну, сами понимаете, все слова, какие просились, были сказаны. Я просил родных не волноваться. Говорил: все хорошо, до скорой встречи.
Космонавт Попович: А я позавчера говорил с домом, с женой и дочкой, а вчера говорил с мамой. Плачет от радости. Это очень приятно — сказать близким людям, что ты жив и здоров, что скоро встретишься с ними.
Вопрос:
Космонавт Николаев: Жили, трудились, как дома. И работа, и отдых — все было спланировано на Земле, рассчитано по времени. Ни минуты зря в космосе не потеряли. Все делалось, как задумали на Земле.
Космонавт Попович: Программу выполнили полностью. Много работали. Были часы для сна. Много писали, читали. Отдыхали. И даже пели песни. Дуэтом спели однажды.
Голос:
Космонавт Попович: Нашу. Ее все знают: «Заправлены в планшеты Космические карты…»
Вопрос:
Космонавт Попович: Корабли отличные. Я с удовольствием полетел бы на них еще раз. Все системы работали прекрасно и повиновались нам. Все было сделано надежно и добротно. Всем, кто их создавал, земное спасибо!
Космонавт Николаев: Одно большое русское слово надо сказать: спасибо!..
Вопрос:
Космонавт Попович: Ответить на такой вопрос коротко трудно. Это первый групповой полет в космосе. Мы летали почти что локоть к локтю. Радиосвязь в космосе — новое дело. Групповая посадка. Это ведь здорово получилось: почти одновременно коснулись Земли! Ну и налетали: километры миллионными цифрами измеряются…
Вопрос:
Космонавт Николаев: Наши друзья — первые космонавты Юрий Гагарин и Герман Титов очень много и подробно рассказывали о невесомости.
Я мог бы добавить к рассказу: по программе я покидал кресло каждые сутки, чтобы испытать невесомость в непривязанном состоянии. Получается любопытная картина. Человек повисает в кабине, парит в воздухе. Ни ноги, ни руки, даже палец не касаются стенки корабля. Если крутнуться по продольной оси, долго вертишься, как юла. Оттолкнешься пальцем от стенки — тихо поплыл в противоположную сторону. Но все движения были координированы, ориентация не терялась. В этом «отвязанном» положении при невесомости я принимал пищу, держал радиосвязь.
Космонавт Попович: Андриян хорошо рассказал. Висишь, как птица, «между небом и землей». Очень любопытная картина, если бы поглядеть со стороны.
Вопрос:
Космонавт Попович: Советов было много и разные. Мы тщательно изучили весь опыт первых полетов. Эта надежная наука первых разведок помогла нам выполнить сложную программу.
Космонавт Николаев: Большое спасибо друзьям за все советы и помощь, за все теплые слова, которые мы слышали в космосе. Друзья-космонавты нам очень во многом помогли.
Вопрос:
Космонавт Попович: Это люди чудесные, добрые, внимательные. Мы им благодарны безмерно. Они столько сделали, столько сил вложили в полет. Они чуткие и отзывчивые. Они настоящие люди. Сердечное им спасибо от нас обоих.
Вопрос:
Космонавт Николаев (улыбается): Если о первых сутках все рассказать — понадобятся сутки, а может, и суток не хватит. Чувствовал себя прекрасно. Очень приятно было слушать Землю, чувствовать, что о тебе думают, беспокоятся. На семнадцатом витке Павел Романович рядом пристроился. Летим вместе. Сразу связались по радио. Поздравляем друг друга. Все самые хорошие слова сказали в эти минуты. На душе было весело и хорошо. Великое дело — чувствовать рядом товарища. Трое суток мы не теряли друг друга. Постоянно справлялись о самочувствии, о ходе работы.
Вопрос:
Космонавт Попович: Спал крепко. Снов не видел. Просыпаясь, мы говорили друг другу по радио: «Доброе утро! Как спалось?»
Вопрос:
Космонавт Попович: Вся пища понравилась. Я и Андриян ели с большим аппетитом, как и на Земле (улыбается). Почти как в ресторане…
Космонавт Николаев: Не хватало только… (делает шутливый жест, намекая на рюмку).
Вопрос:
Космонавт Попович: Пожелали доброго приземления. Я сказал: «Андриян, все будет хорошо…»
Космонавт Николаев: Я ответил: «Паша, самое главное — спокойствие».
Вопрос:
Космонавт Николаев: О запуске я знал заранее. Все было рассчитано до секунды. Мы с Павлом Романовичем участвовали в разработке полетного задания. Я знал точно время выхода на орбиту своего друга, ждал его.
Вопрос:
Космонавт Попович: Нам повезло больше, чем Титову. У него был только обрезок Луны — тоненький месяц. На этот раз Луна была полной. Казалось, что Луна улыбается. Она предстала во всей красоте. Круглая. Она выглядит как шар, висящий в пустоте. Очень хорошо чувствуется, что это шар, а не блин, как кажется с Земли.
Вопрос:
Космонавт Попович: По широковещательному приемнику слушал музыку наших и заграничных станций. По служебному радио говорил с командным пунктом, слушал товарищей и сам говорил.
Вопрос:
Космонавт Николаев: В Обращении хорошо сказано об использовании космоса в мирных целях. Наше слово — космос должен служить только миру.
Космонавт Попович: Мы готовы сотрудничать в космосе со всеми, кто хочет мира.
Встреча окончена. Космонавты благодарят за внимание, репортеры спешат сделать последние снимки.
Космонавт Попович: А для «Комсомольской правды» у меня есть особый подарок. Значок ее корреспондента я брал с собою в космос.
Одного из нас Павел Попович ведет наверх по лестнице в свою комнату. Здесь он протягивает свою фотографию.
— Пожалуйста, передайте в редакцию. На обороте написано: «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЕ». ГАЗЕТЕ, КОТОРАЯ МЕНЯ ВОСПИТАЛА. ПОПОВИЧ. 17.08.62».
— А это — значок. Он был со мной там. Я приколол его к обложке удостоверения. Очень рад сделать такой подарок.
Космонавты вчетвером — Гагарин, Титов, Николаев и Попович — выходят на балкон попрощаться. Наши машины покидают «космический домик».
В. Нуйкин, В. Песков. Фото В. Пескова.
РЕПОРТАЖ ИЗ ВОЛЖСКОГО ГОРОДА И С БОРТА САМОЛЕТА ИЛ-18 № 75823
Вечером накануне отлета в Москву космонавты Андриян Николаев и Павел Попович пошли на Волгу. Дорога шла по густому саду. В траве лежали мокрые от росы белые яблоки. Яблоки скатились прямо на травяную дорожку. Андриян собрал несколько спелых яблок, подал провожавшим:
— Ах, как пахнут!
Дорожка спускалась к пологому песчаному берегу. Белые катера ожидают гостей.
Космонавты на Волге! Известие моментально облетело весь берег. Ребятишки бросили удочки. Купальщики поспешили на берег. Остановились женщины с ведрами, рыбак с корзиной рыбы. Какой-то милиционер, оставив службу на берегу, нарушая порядок, хочет протиснуться поближе к Николаеву и Поповичу.
Неужели это они — вот так просто с нами стоят, разговаривают! Им можно протянуть книжку, блокнот — хоть слово! Какой-то фотограф растерянно спрашивает, какую выдержку ставить. Наверняка у человека самая ответственная съемка в жизни. Он хочет не сплоховать. Берег обрастает людьми. Все хотят взглянуть, сказать хоть пару хороших слов, просто имя громко назвать.
— Андриян! Ты молодец, Андриян!..
— Павел! Хоть слово на этой открытке…
Тянутся руки с блокнотами, с книгами, с цветами. Четырехлетний мальчишка, окаменев от непонятного чувства и замешательства, растерянно держит букет. Их двое — букет один.
— Давай, сынок, любому, — выручает отец, — они дружные ребята, поделят!..
Космонавты садятся в катер, и кажется — аплодисменты относят катер на середину Волги.
Много видела славных людей русская Волга.
Этот предвечерний час 17 августа будет особым часом великой реки. Два сына Земли любуются Волгой. И река показала им всю русскую красоту. В сиреневой дымке тает прибрежный лес. Тихие волны бегут от катера и не добегают до берега — так широка Волга на этой равнине.
Эту реку двое людей видели сверху. Она виднелась тоненькой ниточкой на желтой равнине сжатых хлебов и массивов синего леса.
Сверху им не было видно, как в тихой воде отражаются звезды. Но они знали — звезды отражаются в Волге.
Глядя на истинную красоту, подобает молчать. Двое молчали. Андриян сказал:
— Я с детства знаю эти места… Волга…
А по берегу катилась большая новость: космонавты на Волге! Белый катер остановился у плеса, где собралась чуть ли не сотня рыбацких лодок.
— Ну, как клев?
Много рыбы осталось не пойманной в этот вечер. Серьезные, оснащенные до зубов рыбаки забыли про клев. Лодки, как магнитом, притянуло к катеру.
— Ну похвастайте чем-нибудь!
Какой-то удачливый парень в резиновой лодке хочет похвастаться, но лодка никак не снимается с якоря. Наконец, махнув рукой, парень вытащил из воды садок с рыбой:
— Ребята, возьмите! Ну возьмите же, осчастливьте человека! Свежая, только что из реки…
Андриян берет садок в руку, в нем трепыхаются десятка два крупных лещей.
— Ого, повезло вам… Но взять не можем. Это спортивная добыча. Завидую вашей удачи. Я ведь тоже удильщик заядлый…
Спутаны удочки, наверняка распугана рыба на плесе, потому что со всех сторон слышатся возгласы:
— Как здоровье?
— Молодцы, ребята!
— Хорошо, что приехали на нашу Волгу взглянуть!..
Даже с лодки кто-то пытается получить автограф. Павел и Андриян, подняв руки кверху, благодарят всех:
— Спасибо, спасибо!..
Катер с дорогими гостями Волга уносит дальше. Проплывают кварталы новых домов на берегу. Потом снова ветлы и тополя, палаточный город туристов. Там догадались, кто проплывает по Волге. Девочка лет четырнадцати, встряхнув мокрые волосы, плывет к катеру. Ей хочется так же, как космонавтам, поднять руки, поприветствовать. Но это не легко сделать плывущему человеку.
И уже совсем забавная встреча была на середине реки с пароходом «Герцен». На палубе кто-то крикнул: «Космонавты!» Моментально от неравномерной тяжести «Герцен» накренился на правый борт. Капитану надо бы вразумлять пассажиров. Но где там! Пожилой капитан, перегнувшись через перила капитанского мостика, сам машет руками, что-то кричит. Шум радостных голосов тонет в шуме воды. Четыре поднятые вверх руки отвечают целому лесу рук.
На берегу, у края большого сада, где приютился «космический домик», возвращения космонавтов ожидала река людей. Опять улыбки, счастливые возгласы, чувашская и украинская речь, автографы, рукопожатия. Недлинная дорога к дому растянулась почти на час. Люди не хотели отпускать двух любимцев.
Опять тихие дорожки в саду, яблоки на траве, на тонких согнувшихся ветках. Андриян дотянулся рукой. Захрустело сочное яблоко.
— Сколько всего на Земле…
Остановились, чтобы сверху, с горы, поглядеть на воду, на синюю даль. Все взволнованы прогулкой и этим вечерним видом на Волгу.
— Спеть бы сейчас. Жаль, надо поберечь голос — завтра докладывать, — сказал Павел. — Во всю мочь хочется спеть… Волга…
* * *
А утром Волга и волжский город провожали космонавтов. В большой комнате с уже известным читателям бильярдом собрались все, кто пришел пожать руку Николаеву и Поповичу.
Космонавты спустились по деревянной лестнице. Веселые, подтянутые, счастливые.
…Быстро запоминаются хорошие лица. Явись сейчас эти двое людей в любом уголке Земли — их сразу узнают. Это Николаев. Это Попович. Украинец и чуваш. Оба коммунисты. Оба вырастали в нелегкое время, на картошке и хлебе. А выросли богатырями. Таких нельзя не любить.
Космонавты принимают подарки, обнимают людей, жмут руки. Начальник политотдела Приволжского управления «Аэрофлота» Виктор Александрович Карпов вручает космонавтам авиационные значки за налет километров.
— Вы, Андриян Григорьевич, налетали три миллиона, вам — три значка…
— А это, Павел Романович, вам — за ваши миллионы…
— А это примите от нас, — говорят космонавты. Они дарят гостям большие фотографии, где сняты вместе четверо звездных братьев.
У домика вырастает толпа. Трое ребятишек озабоченно протискиваются к центру, чтобы вручить дядям-космонавтам цветы. И букеты цветов, и сами мальчишки оказываются на сильных руках дядей из космоса. Для фоторепортеров это была минута «пик»…
* * *
Десять часов тридцать минут. Длинная вереница машин движется к аэродрому. В первой машине, потонувшей в букетах цветов, космонавты. За ними в машинах провожающие и журналисты.
Очень солнечный день. Самолеты на аэродроме сверкают глыбами белого льда. Море людей. Улыбки, возгласы, поднятые кверху платки и фуражки. Космонавты поднимаются по ковровому трапу, но долго не могут взойти. Их на ходу обнимают, море людей просит задержаться хоть на минуту. Если бы не четкая программа дня, не энергичные жесты генерала из самолета, двое людей долго не смогли бы покинуть гостеприимный город.
11 часов 30 минут. Самолет Ил-18 № 75823 выруливает на взлетную полосу. Космонавты расположились в салоне. Подписывают журналистам фотографии, смотрят газеты. Экипаж самолета поздравляет космонавтов с Днем Воздушного флота, дарит им две красивые модели туполевского самолета.
— Спасибо, друзья, — говорит Павел, — и вас с праздником! С нашим праздником летчиков…
— Прошу всех надеть привязные ремни, — это голос проводницы Шуры Мельниковой.
— У нас в космосе без ремней получалось, — улыбается Андриян, — но тут повинуемся. Дисциплина есть дисциплина.
Смущенная девушка раздает нам конфеты. Космонавты тоже берут леденцы. Шутки насчет космоса и леденцов. На высоте 6 тысяч метров состоялась двадцатиминутная «пресс-конференция». Космонавты садятся рядом на кресла и на двадцать минут отдаются нам в руки. Стрекочут кинокамеры, горят яркие лампы. Космонавты отвечают на наши вопросы.
Честно признаться: так волновались, что никаких серьезных вопросов задать не сумели. Был дружеский разговор. Павел Попович, расставив руки, показывал, как человек плавает в невесомости. Андриян рассказал, насколько мельче из космоса виднелась бы проплывшая под нами дорога.
— А звук в кабине космического корабля такой же, как здесь?
— Да. Ведь кабина вместе с воздухом — частица нашего земного мира.
Вопрос Андрияну:
— Кому из людей в этот торжественный день вы хотели бы сказать человеческое спасибо за все, что имеете в жизни?
— Много хороших людей учат нас жить. Я благодарен в первую очередь матери. Она воспитывала в нашей семье уважение к людям, к труду, к земле… Многим обязан брату Ивану, друзьям по космической учебе. Все люди обязаны друг другу чем-нибудь очень хорошим. — Андриян теребит лоскуток бумаги: — Какие еще вопросы?
— Первая ваша профессия?
— Лесовод.
— Оставила ли эта профессия след в вашей душе? Любите ли вы природу?
— Да. Очень.
В это время Павел Попович прошел в кабину к летчикам. Он сказал, что хочет «тряхнуть стариной», подержать штурвал самолета. Над Ульяновском Попович принял на борт телеграмму: «Весь Ульяновск вас сердечно приветствует!»
— Большое спасибо. Спасибо! — повторил в микрофон Павел. — Спасибо городу Ленина!..
Потом за штурвал садится Андриян Николаев. Он расспрашивает летчиков о делах, о новых машинах, смотрит вниз через стекла на квадраты полей. Он тоже принимает радиограмму, на этот раз из Москвы: «Андрияну Николаеву, Павлу Поповичу. Ждем с нетерпением. По поручению Москвы газета «Вечерняя Москва».
Время завтрака. Завтракают журналисты, завтракают космонавты. Особым спросом пользуются арбузы и виноград.
— Два самолета сейчас идут в Москву, — говорит командир корабля, — наш самолет и самолет Никиты Сергеевича Хрущева с юга.
Все ближе Москва. Генерал Николай Петрович Каманин просит журналистов не заглядывать больше в салон. Космонавтам надо сосредоточиться, отдохнуть перед рапортом…
13 часов 21 минута. Все приникают к иллюминаторам. Необыкновенное зрелище. Рядом с большим самолетом в четком строю идут истребители. По два у крыльев и три чуть сзади.
Идут ровно, будто по нитке. Хорошо видны лица летчиков в шлемах.
— Наши ребята! — Павел и Андриян машут руками и улыбаются. — Наши ребята!
Летим над Москвой. Красная площадь, красная от лозунгов и знамен. Реки людей на улицах. Высота 400 метров. Все хорошо видно на ожидающей героев Земле.
Земля. Рулим к вокзалу, к трибуне, к красной дорожке, к гостеприимному берегу москвичей. В иллюминаторы хорошо видны распахнутые объятия Москвы. Люди вдоль красной дорожки, люди на вышках, на балконах и крышах домов.
Журналисты с длинными трубами объективов. Зенитки, готовые для салюта. Портреты Ленина, портреты космонавтов, флаги и пионерские гал
стуки, цветы. Загорелое лицо Хрущева на трибуне. Рядом с ним старик Попович поглаживает чумацкие усы, рядом две матери концами платков вытирают слезы.
Цветы, улыбки, торжественный марш.
Двое людей в салоне заметно взволнованы. Они пожимают нам руки и направляются к двери.
Сейчас высокий трап спустит их на красную дорожку. Всего семьдесят красных метров отделяют людей от объятия главы государства и матерей. Андриян смотрит в иллюминатор:
— Мама, Никита Сергеевич, наши ребята. Все тут, все идет отлично!
Два человека шагнули навстречу объятиям.
Фото автора.
В воронежской «Коммуне» я прочитал заметку под названием «Заживо погребенный». В сорок втором году человек дезертировал из армии.
Двадцать лет человек прятался на чердаке, совсем недавно спустился на землю и назвал свое имя: Тонких Николай.
Степное село Битюг-Матреновка. Гуси на зеленых широких улицах. Трактор тянет по улице ярко-красный комбайн для уборки свеклы. Белые мазанки. Белое двухэтажное здание школы — окна еще в известке. Ведра с краской, доски, груды кирпича.
— Тут он работает, — сказал директор.
Я присел на доски. Шесть человек убирают кирпич, пять носят доски, трое сгребают мусор, трое готовят парты. Наверное, тот высокий, в фуфайке? Но высокий макает палец в желтую краску и ставит веселую метку на щеку девушке-маляру. Смех, суматоха. Нет, это не он…
Сели перекусить. Кружком — девчонки, кружком — ребята, и еще один круг — люди постарше.
Кладут на желтые доски красные помидоры, кидают в сторону яичную скорлупу. Один человек не сел в круг. Достал из мешочка хлеб, сало, огурцы. Раза два бросил взгляд в мою сторону. Отвернулся. Потом лег на спину, положил под голову руки и стал глядеть на низкие осенние облака.
Я подошел ближе к рабочим, поздоровался.
Он первый из всех торопливо ответил: «Здравствуйте!», и принялся за кирпичи.
— Тонких? — кивнул я прорабу.
— Да. Старается, но устает. Час работает, а потом ляжет, руки под голову, как неживой…
Вечером я разыскал хату на самом краю села. Дверь открыла женщина лет семидесяти.
Руки в муке, на столе тесто для пирогов. Взгляд негостеприимный, но голос заискивающий:
— Сейчас позову Николая…
Разговор односложный: «да», «нет», «конечно, жалею»… Руки сложены на коленях, землистое лицо вздрагивает, бесцветные глаза слезятся.
Приходит отец. На стену рядом с иконами вешает вожжи.
— Ну что, Николай, теперь молчать нечего. Теперь отвечать надо…
Николай курит одну за другой сигареты. Говорить ему по-прежнему трудно, но слово за словом я узнаю всю трагедию человека-труса.
Сначала боялся смерти. Потом боялся кары. Потом боялся жизни.
В сорок втором, когда полыхал Воронеж, когда немцы рванулись к Волге, с холщевыми сумками за плечами из Битюг-Матреновки в Липецк шла группа ребят. Невеселое было шествие. Дома остались невесты, матери, а немцы вот-вот нагрянут. Парни спешили к месту, где люди получали винтовки, а потом садились в теплушки и отправлялись к Волге.
А он испугался. Он бросил друзей, глухими тропками пошел назад, к дому. В подсолнухах дождался полуночи и, озираясь, постучал в хату у Битюга.
Мать сжала его в объятиях:
— Сынок… Живой, здоровый. Никому не отдам… Один раз живем…
Так начались эти страшные двадцать лет жизни возле печной трубы. От Волги шли письма. Между прочим, ребята писали: «Колька Тонких куда-то исчез…» В Битюг-Матреновке возле хаты у речки кое-кто по ночам видел странную тень. Пошел слух по селу: дезертир…
Однажды утром в селе услыхали горькие причитания. Плакала мать Николая. В черном платке она стояла в конце огорода у могильного холмика. Белел свежий дубовый крест, горела свечка в руке.
— Коля, голубчик ты мой…
Собрались люди.
— Прибежал хворый. Метался в жару… Ни полслова, ни слова… Умер. Колюшка!..
Сидя на чердаке, сын слушал материнские причитания, в узкую щель видел людей в конце огорода над «его могилой».
С неделю поговорили, погоревали в селе.
У матери постеснялись спросить: почему не на кладбище схоронила? Трудный был год.
Горе редкий дом обходило, поэтому быстро забыли одинокий холмик на огороде. И только «усопший» в чердачную щель каждый день видел свою могилу.
Страшные двадцать лет. Семь тысяч дней, похожих, как близнецы. Наперечет известные звуки: это мать доит корову… это сестра повесила на стенку портфель… это скребется мышь… это червяк точит стропила… При каждом новом и незнакомом звуке человек у трубы вздрагивал, сжимался в комок.
На чердаке в сорок втором мать раскинула полушубок. Двадцать лет человек пролежал на старой овчине.
Я прошу Николая вместе полезть на чердак. Он нехотя поднимается.
Шаткая лестница. Двадцать лет изо дня в день по утрам на чердак поднимались ведерко и сверток с харчами. С чердака мать снимала ведро с нечистотами. Полумрак. Фонариком освещаю снопы соломы, липкую паутину, полушубок с вытертой шерстью…
Чем жил человек? Он признается: все было заполнено страхом. Всего боялся. Чужие шаги, незнакомый голос, автомобиль завернул почему-то к реке: «За мной?»
Никто, кроме матери, отца и сестер, не знал о чердачном жильце. Иногда к нему поднимался соседский кот. Круглые глаза горели зелеными фонарями. Увидев человека, фонари пропадали. А человеку много ночей от страха снились кошмары.
В потемках начал слепнуть. От голубого неба, если заглянуть в щелку, болели глаза. Зато слух, как у зверя, обострился.
Не помнит, в какую по счету весну услышал он возле хаты сдержанный шепот. Их было двое. Шептались всю ночь. И всю ночь он просидел на коленях, приложив ухо к щели. Весь день потом колотилось сердце от страха и любопытства: придут — не придут?
Двое не знали, как чутко на чердаке слушают их поцелуи. Им нравились заросли лозняка и ромашек у крайнего дома, и они приходили все лето, почти каждую ночь. И каждую ночь он сидел на коленях у щели. Потом двое перестали ходить. Он ждал неделю и не сдержался, спросил:
— Тут двое ходили…
— Поженились на Покров, — сказала мать.
В то утро вместе с едой мать подала ему крест и сказала: «Надо молиться».
Зимою ночами, когда от мороза глухо трескался лед на реке, человек не выдерживал, спускался в хату, на печку. Однажды в такую ночь постучался потерявший дорогу геодезист. Пока мать объяснялась через закрытую дверь, сын кошкой метнулся на чердак и всю ночь продрожал.
Летом в темные часы между зорями человек спускался к земле. Озираясь, он обходил вокруг хаты, трогал руками подсолнухи, прикладывал ладони к остывающим после дневной жары тыквам. Человек сливался с ночью, а чуть светало — скрипела лестница на чердак. И снова, лежа на вонючей овчине, он наблюдал, как медленно белый червяк грызет осиновые стропила. «Я завидовал тем ребятам, которые не вернулись.
Я думал: им хорошо, лежат спокойно, им носят цветы, их помнят. А я… Зачем?.. Много раз трогал руками веревку. Минута — и все. Кому я нужен? Но жутко. Это — конец. А живем один раз…»
Человек начинал вдруг рыдать… В чердачном люке появлялось лицо матери:
— Услышат… Люди услышат, сынок! Ты помолись…
Как-то ночью он открыл старый сундк. Перебирая в коробке железные бляхи и пуговицы, обнаружил два рыболовных крючка. Сколько воспоминаний разбудили два рыболовных крючка!
На чердаке он закрыл глаза и нажимал пальцем на воротник острия, пока не показалась капелька светлой крови. Забывшись, он увидел себя мальчишкой, белоголовым и резвым. Босой бежит на Битюг. Ноги обжигает роса. Останавливается на секунду: надо разбудить Ваську.
В то утро с Васькой Ивановым, глядя на поплавки, они говорили о самолетах. Вместе с Васькой в сорок втором шли в Липецк. Васька после войны вернулся, как говорит сестренка, с двумя орденами. У Васьки жена, четверо ребятишек.
Васька теперь комбайнер, зовут его, конечно, Василий Никитич… Человек открывает глаза и видит вытертый полушубок, паутину и пыльный луч.
…В тот день он жадно ждал темноты. Завернув в тряпицу крючки, выполз на луг, подкрался к лошади, выдернул пучок волос из хвоста.
Три дня не спеша, с наслаждением плел леску, прилаживал крючок. Ногтями разгреб землю на огороде и ощупью, разминая комочки земли, набрал в ладонь червяков. Он тщательно готовился. Он загадал: если на леске четное число узлов, — значит, не все еще потеряно. Число было четным. Он бодро спустился по лестнице и, слившись с ночью, пошел к Битюгу.
Он не узнал Битюга.
Дрожащими руками, цепенея от непонятного чувства, размотал леску, неловко забросил в темную воду и стал ждать. Ослабевшие глаза не видели поплавка. Подтянув леску, обнаружил поплавок у самого берега, его прибило течением. Он снова забросил. Глаза опять не видели поплавка, только звезды, как чешуя, рябили в глазах. Он бросил удочку и тихо поплелся к дому…
Часто думал: «Спущусь к людям, расскажу все». Боялся. Уже не кары за трусость боялся. Он знал: народ простил его трусость. Он боялся жизни. Все пугало: и громкий человеческий смех, и песни во время покоса над Битюгом, и грохот комбайна, на котором ездил по спелой ржи Васька. «Что скажу людям? Что буду делать? Профессии никакой. Я даже говорить разучился».
Огромная жизнь проплывала за чердаком большими белыми самолетами, красным комбайном Васьки, смехом мальчишек, плеском рыбы на Битюге. Сестра приносила с собой звучные и непонятные слова: «целина», «спутник», «телевизор», «космонавты», «ракета» «атомный ледокол»… Это была уже совсем незнакомая жизнь. Два шага от дома при солнце — и все: он будет частицею жизни. Боялся.
Вспомнил, как однажды выбирали из подвала картошку. В темноте на картошке выросли длинные белые нити. На солнце нити пожухли и превратились в серую пыль. Он часто вспоминал белые нити. Его знали восемнадцатилетним парнем, теперь ему тридцать восемь. Он ослаб и разучился говорить. За двадцать лет он прочел задачник по арифметике для третьего класса и каждый год по многу раз перечитывал книжки по географии, «про пустыню, про Крым, про Германию, про слонов, про Ленинград, про оленей и белых медведей». Он не знает ни одной песни, и петь ему не хотелось. Он не знает улыбок, ни поцелуев, не знает настоящего вкуса хлеба, потому что вкус этот знают только те, кто работает. Он ненавидел себя.
Он завидовал тем, кто не вернулся от Волги. Двадцать лет он видел свою могилу. Могила сровнялась с землей. Он знал: люди его забыли…
Он курит сигарету за сигаретой. Желтые руки сложены на коленях, глаза слезятся и смотрят под ноги. Отец чинит старую сбрую, мать месит тесто.
— Анна Александровна, вы понимаете, что произошло с вашим сыном?
— А что! Он никого не убил… Бог не всем одинаково отмерил…
У матери было семь дочерей и один сын.
Мать хотела счастья своему Кольке. И вот оно, это счастье… «Не пожелаю самому злому врагу», — говорит сын.
В семье хорошо помнят конец войны. Вернулся отец. Сын слышал: он обнимает мать, сестер. Потом все утихло, и заскрипела лестница на чердак. Обняв сына, старый солдат заплакал.
— Слезай… Люди умеют прощать…
Сын промолчал.
— Замолчи, — вмешалась мать. — Все богом дано, от судьбы не уйдешь…
Родитель бушевал с неделю, грозился сам пойти в сельсовет, но так и не хватило мужества у солдата. Смирился, спрятал в сундук медаль и стал подавать на чердак хлеб и чашку со щами.
Шестнадцать лет кормил дезертира! Взбунтовался совсем недавно:
— Что ж получается! Ты отца должен кормить, а я до сих пор ведро принимаю… Слезай!
Сын ткнул отца сапогом, и тот загремел с лестницы… А через два дня огородами к сельсовету пришел никому не знакомый человек.
— Чей, откуда?..
Молчит. Потом сказал:
— Тонких сын…
Никто не помнил сына Тонких. Потом вспомнили о могиле. Позвали мать.
— Нет, не мой. Мой умер…
Потом выяснилось: странный человек действительно Николай Тонких.
Вот и вся трагическая и жалкая судьба дезертира. Он живет теперь среди нас. Он ходит в кино и мечтает о женитьбе и сам зарабатывает свой хлеб. Он устает на работе, избегает людей. Спит он по-прежнему на чердаке: «Никак не привыкну к избе…» Вечерами, перед тем как полезть на чердак, он долго стоит во дворе, провожает закат.
Трусость в тяжкий для Родины час требует наказания. Но у кого поднялась бы сейчас рука на жалкого человека, пережившего семь тысяч дней страха, наказавшего себя сверх всякой меры. Он и теперь говорит: «Живем один раз». Но он сам понимает, как беспощадны для него эти слова. Двадцать золотых лет зачеркнуто в жизни.
И теперь что за жизнь. Не всякий подает руку. А когда идет по селу, острый слух ловит шепот:
— Дезертир…
Презрение людей — самое тяжкое наказание для человека. А живем один раз.
Фото автора. С. Битюг-Матреновка Воронежской области.
Этo что же за чудо! Медвежата почти в обнимку с людьми шагают по лесу, а маленький олененок пришел познакомиться с маленькой Леной.
Никаких чудес! Медвежат зовут Варька и Тяпа. Олененка зовут Орлик. В лесу под Владимиром зверята готовятся стать кинозвездами. Эта профессия дается не просто так. Надо учиться, надо быть дружелюбными и послушными. Тогда дрессировщики Ганна Ивановна, Георгий Георгиевич Шубин и Миша Симонов могут отпустить медвежат на речку купаться. А по дороге на речку можно поваляться в песке, слазить на елку, погоняться за бабочками. Правда, на пути можно встретить коров. А коровы, как известно, не умеют отличать кинозвезд от настоящих зверей. У коров наливаются кровью глаза, коровы начинают копытами рыть песок. Ну, тогда скорей к покровителям, и вот так, взявшись лапами за руки, продолжать путь.
Орлик весь в солнечных пятнах. Он, не в пример Тяпе и Варьке, застенчив и робок. Взрослых он избегает, собак боится, а к маленькой Лене, хотя и робко, но все же подходит.
Скоро мы увидим новые фильмы с лесными героями.
Фото автора.
РЕПОРТАЖ ИЗ КИНОЗАЛА
Этот фильм о том, как двое встретились в космосе, о том, как Земля готовила к старту двух коммунистов, о самом старте, о четырех звездных сутках, о том, как мы ждали и как встречали звездных разведчиков в Казахстане, на Волге, на Внуковском аэродроме и у Кремлевской стены.
Как на всех премьерах, были цветы и хорошие речи. Три космонавта, как и положено героям фильма, кланялись зрителям. Сейчас они вместе со всеми в зале. Вот Попович нагнулся, что-то говорит Николаеву. Улыбаются. Кому-то помахали рукой. Ожидают, когда зажжется экран. Все-таки любопытно со стороны поглядеть на себя: каков я был там, над Землей, как шел к старту?
Я видел, как этот фильм снимался. Сейчас операторы сидят в зале в темных, торжественных пиджаках. Я видел их, запыленных, небритых, смертельно усталых, с красными от бессонницы глазами. В районе приземления режиссеры, операторы и газетчики жили единым табором. Ели на ходу, спали, положив рядом сумку с кинокамерой. С самолета — на вертолет, на машину, бегом. Минута промедления — упущены бесценные кадры. Но люди не медлили.
Перед началом сеанса Андриян Николаев сказал:
— Только что опустился, только снял скафандр. Гляжу. С неба на парашюте опустился — кто бы вы думали? — человек с кинокамерой. Умоляет надеть скафандр. Я тогда не послушался. А теперь жалею. Ведь это для вас всех, сидящих в зале, старался боевой оператор…
Да, это была настоящая боевая работа.
И не только на старте и приземлении. Объектив кинокамеры проследил для нас весь сложный путь в космос. И теперь мы еще раз всей страной, всем миром переживем у экранов тревожные и счастливые четверо суток августа.
В детстве после нового фильма хотелось кадр за кадром кому-нибудь все рассказать. Каждый фильм открывал мир для подростка. После фильма о космонавтах снова видишь себя подростком. Каждый кадр — открытие незнакомого мира. Фильм открывает двери лабораторий, институтов, фильм приводит на космодром, в дом космонавта и на берег реки, где рос космонавт.
Фильм крупным планом показывает передний край науки. Мы видим удивительные, как рисунки к фантастическим книгам, рефлекторы и антенны, огромные залы с приборами, остроумные установки в космическом центре, где космонавты проходят к старту по длинной и крутой лестнице испытаний. Чертежная доска и гимнастика, лыжи и сурдокамера, прыжки с парашютом, хоккей и полки с книгами, термокамера, катапульта, центрифуга. Об этом мире мы кое-что уже знаем. Мы уже видели «лестницу» Гагарина и Титова. Для нового фильма кинокамера искала новые точки, новые ракурсы, открывала новые институты и центры связи, центры наблюдений за космосом.
Дольше, чем в предыдущих фильмах, объектив задержался на сурдокамере. Наверное, с каждым новым полетом дольше всего космонавта будут проверять именно в этой камере. Это испытание одиночеством и тишиной. Полная тишина. Ни стука часов, ни верещанья сверчка, ни голосов, ни шагов. Весь большой мир остался за толстой стеною. Только стук сердца. И день, и два, и неделя, и больше недели. А потом вдруг сразу шум, свет! Мелькают огни: зеленые, красные, желтые, визжат сирены. Сидящие в зале вздрагивают. А он, будущий командир звездолета, спокоен. Он листает журнал в сурдокамере.
И врачи, и бесстрастная лента бумаги с километрами записей биотоков ставят оценку: годен.
По всем пунктам программы надо получить такую оценку.
* * *
Все выше и выше по лестнице испытаний ведет нас кинокамера. Одной из самых больших проблем долгого группового полета была невесомость. Характер у невесомости не из легких.
Но куда денешься? Надо искать с нею общий язык. Это значит опять тренировки, упорные, тщательно продуманные медиками. Качели, специальная физкультура, вибростенд, ротор.
Мы видим ротор. Махина из кованого металла. Пуск, и махина начинает вращаться в трех плоскостях. Это самое изощренное, какое только можно придумать, вращение. Медики довольны: космонавты даже в роторе чувствуют себя хорошо. Космонавты готовы встретиться с невесомостью. А вот она, невесомость. Ее, оказывается, можно поселить в кабине реактивного самолета. Особый летный режим, и зажигается надпись: «Невесомость». Космонавт плавает по кабине, плавают в воздухе прозрачные водяные шары, листы бумаги.
Готовы люди. Готов к старту огромный мир науки, готовы приборы и снаряжение. Все продумано до мелочей, каждый прибор многократно испытан, проверен. Все должно быть надежно: двигатели с миллионами лошадиных сил и костюм космонавта.
Простая, казалось бы, вещь — костюм. Однако посмотрите, какие сложные требования предъявляет космос к одежде. Случись в корабле авария, и костюм обязан превратиться во вторую кабину. Автоматически в костюме создается «земное» давление, включается кислород. Костюм, как городская квартира: свежий воздух, отопление, свет, радио, канализация. А если так сложен костюм, надо его еще и еще раз проверить. Тут мы знакомимся с людьми новой благородной профессии. Мы видим невысоких, таких же как космонавты, парней — испытателей. Это они на Земле «знакомились с космосом». Они первыми заходили в сурдокамеры, в термо-, баро- и прочие камеры. С большим уважением говорят космонавты об этих безвестных парнях, познавших космос в лабораториях. Испытатель надевает костюм, идет в газовую камеру, в камеру холода, ныряет в бассейн. Все в порядке.
Доспехи не пропускают ни капли воды, ни молекулы газа. Все в порядке — докладывают ученые, инженеры, испытатели, радисты. Все готово к новому старту.
И космонавты готовы. Прощание с Москвой.
Мы видим, как Попович идет с дочкою в зоопарк, видим, как Николаев покупает рыболовные снасти. Он уверен: после полета снасти понадобятся.
Последняя готовность. Таинственный, загадочный космодром. Наука в белых халатах склонилась над глобусом, над огромными «сундуками» электронной памяти. Земля еще не знает, что будет завтра, но уже направлены в небо чуткие уши локаторов, звенят на ветру антенны.
И вот старт. Эти кадры можно смотреть без конца. Оранжевый костюм и неуклюжая походка космонавта в высоких ботинках. Люди на космодроме, занятые обычной для них работой.
Улыбки, объятия. Прощально поднятые руки Николаева перед уходом в кабину. Минутная готовность. Рев, дым. Пригнутая, намочаленная огненной бурей трава, оранжевый след, и через минуту тающая в голубом небе звезда. И голос: «Все хорошо»…
И еще один старт. Рев, дым, оранжевый след в небе… И у Поповича все хорошо. Они уже встретились, они обнимаются в космосе.
И на Земле люди обнимают друг друга. Земля видит космос дома, у телевизоров, так сказать, без отрыва от чая. Впрочем, до чая ли, если видно, как плавают в кабине карандаш и блокноты Поповича, слышно, как Николаев говорит с Хрущевым из космоса.
Четыре дня люди Земли ложились спать и встречались утром с одним вопросом: «Ну, как они там?» Люди не отходили от телевизоров, стояли в очереди за газетами. Во многих городах побывала в эти четыре дня кинокамера. И мы видим волнение, радость, заботу людей о двух парнях-коммунистах.
А потом приземление. Главный космический сувенир — борода Николаева, попавший в историю грек-парикмахер. Встреча в Караганде, потом на Волге. Почетный строй истребителей по дороге в Москву. Потом уже на московской земле — красная дорожка, объятия Хрущева, объятия матерей, объятия москвичей. Цветы и орудийные залпы. Ленинский проспект и Красная площадь. Их теперь четверо на трибуне. Невольно прикидываешь — скоро на Мавзолее уже не хватит места для космонавтов. На старте в автобусе был Космонавт-5. Есть шестой и седьмой космонавты. Их тоже ждет красная дорожка от самолета к трибуне. Летайте, друзья, всем хватит места в народных объятиях! Этим символическим кадром заканчивается фильм о двух разведчиках-коммунистах, о двух космических братьях.
Зажигается свет. Аплодисменты. Все поворачивают головы к ложе, где сидят космонавты, режиссеры, операторы. Все взволнованы. Познакомимся ближе с теми, кто держал в руках и кто направлял кинокамеру. Сценарист Евгений Рябчиков. Режиссеры: Дмитрий Александрович Боголепов и Игорь Гостев, операторы: Дмитрий Гасюк, Игорь Касаткин, Всеволод Афанасьев, Михаил Бесчетнов, Борис Головня, Асламбек Каиров, Руфим Тришин. И еще два оператора: Андриян Николаев и Павел Попович. Их работа тоже есть в фильме: они сняли Землю с высоты космоса.
* * *
Семьдесят минут в зрительном зале воскресили для нас четверо суток. Очень важных четверо суток в жизни Земли. Семьдесят минут вместили и образ героев. И фронт науки, и наши тревоги, радость и гордость. Время сулит нам много новых событий. Но для всех поколений семьдесят минут в кинозале будут радостью.
Бесценные кадры во все времена воскресят для людей величие подвига осенью 1962 года.
Не все, что снято, могло уместиться в фильме. Не все и показать можно, что снято. Пока не выпали зубы у наших врагов, кое-что надо держать под замком. Но наступит час — люди увидят эти свидетельства мощи нашей техники, нашей науки, нашего духа. Эти документы добыли для нас неутомимые люди с кинокамерой. Они сейчас в зрительном зале, они обнимаются с космонавтами. Принимают цветы. Сегодня их праздник.
А завтра — завтра опять в дорогу. А коли так, надо сказать несколько дружеских слов, которые могут годиться в дороге.
Группа работников студии научно-популярных фильмов снимала и два предыдущих фильма о космонавтах. Такое постоянство и верность большой теме накапливает опыт в работе, оттачивает мастерство. Но с каждым новым фильмом накапливаются и трудности, возникает опасность повторения. В этом фильме ее удалось избежать. Но будут еще полеты. И чтобы каждый из фильмов был произведением неповторимым, нужны новые поиски. Новых путей надо искать сценаристу и операторам. Вероятно, более динамичным может быть монтаж фильма.
И что особенно важно — надо постоянно заботиться, чтобы все кадры не теряли документальной непосредственности. Уже во втором фильме о космонавтах наметилась тенденция «украсить кадр». В бытовых сценах появились элементы игры. Это чувствует зритель. Но и там, где камера была только свидетелем события, кое-что портит «тщательно продуманный свет». Свет «ставился», как при съемках в павильоне. А это лишает кадры аромата непосредственности.
Пусть бы длиннее были тени, пусть контрастнее освещение, пусть бы местами кадр чуть-чуть дрожал — все эти «недостатки» работали бы на документальный фильм. Событие, о котором он рассказывает, так значительно, что малейшая попытка приукрасить его идет только во вред.
Эти дружеские размышления не должны обидеть способную и неутомимую группу кинолетописцев космоса. Они могут сказать: трудно бывает на съемках. Трудности эти известны.
Все, кто стоит рядом с космонавтами, кто направляет их работу, кто готовит наши полеты, должны с еще большим вниманием относиться к людям, которым доверена летопись великого дела. При всех событиях, при всех опытах и тренировках всегда должно найтись место для человека с кинокамерой. Ведь не случайно же при расчете багажа космонавтов в кабины космических кораблей были доставлены телекамеры, а сами космонавты снимали Землю на кинопленку и по праву стоят в одном ряду с операторами, создателями бесценных фильмов о нашей дороге в космос. Новых успехов вам, летописцы земных и космических дел!
Вчера наш корреспондент В. Песков встретился с четырьмя людьми, побывавшими в космосе.
Юрий Гагарин в этот день работал в космическом центре. Герман Титов вернулся в Москву после отпуска. Андриян Николаев и Павел Попович встречались с москвичами.
— Космический корабль идет к Марсу. Скажите два слова по этому поводу.
— На эту просьбу корреспондента космонавты ответили:
Ю. Гагарин:
— Сколько ни живи на земле, сколько ни узнавай — человеку всегда мало. Человек должен идти дальше и знать больше. Вот уже к Марсу летим. Был мальчишкой, казалось: до этого часа — тысяча лет. Но вот, оказывается, как быстро идут наши дела: первый спутник, первый полет человека, четверо суток над земным шаром, и вот уже Марс на дороге. Вы, конечно, хотите спросить: а скоро ли человек поднимется на корабль, уходящий к Марсу? Честно скажу: не знаю. Я в равном положении со всеми, кто мечтает привезти на Землю горсть марсианской «земли». Это было бы здорово — привезти на Землю горсть марсианской «земли»! Не станем гадать, когда это будет.
Я думаю, люди нашего поколения смогут обнять человека, видевшего Марс.
Г. Титов:
— Весть о полете «Марса-1» я услышал в отпуске. Как раз под рукой была книжка о фантастическом путешествии к Марсу. И вот в одно мгновение фантастика отстала от жизни. К Марсу летит корабль. Наш корабль. Мы первые. Так и должно быть. Радость. Гордость… Каждый наш человек испытывает эти чувства. Дорога у нашего «Марса» очень далекая. Будем ждать вестей.
Будем терпеливо ждать вестей. Вести с Марса!
Голова кругом идет…
А. Николаев:
— Даже зная, что такое звездные километры, трудно поверить: марсианская даль становится близкой. Возможны фотографии старика Марса… Трудно поверить, но это реальность. Я думаю, все мы сегодня должны снять шапки перед нашей Наукой.
П. Попович:
— …Как это в песне: «Я верю, друзья, караваны ракет…» Вот и еще одна ракета унесла наш советский корабль. Вот мы уже сможем узнать: пыльные тропинки у дальних планет или не пыльные, есть ли тропинки или нет. Если нет тропинок на дальних планетах, коммунисты земляне проложат.
Что еще сказать? Космонавты хорошо знают, какое это сложное дело — вывести корабль на дорогу к дальней планете. Летит! Очень здорово получилось: праздник — и он летит. Мы будем идти со знаменами, будем поднимать тосты, а он летит. Свой тост я бы поднял за всех, кто прокладывал путь «Марсу-1». За всех, кто сидит сейчас и будет в праздник сидеть у приборов, кто ловит голос нашего «Марса», кто разгадывает для Земли, для нашей страны, для нашей науки новые тайны Вселенной. За наши будни и праздники!
Эти снимки два дня назад сделаны в полтавском селе Кулаженцы. Речь пойдет не о спортивном соревновании. Это — десятиклассники.
Из школы они едут на колхозный двор. Так же вот дружно они уезжают вечерами домой в соседние хутора. Так же дружно они приезжали на колхозное поле.
Сейчас на поле остались только кукурузные листья. На меже мокнет калина под осенним туманом. Одинокий сарыч с телеграфного высматривает добычу под кукурузными листьями. Поздняя осень. В белом высоком здании школы даже днем приходится включать электричество, чтобы разглядеть на доске мудреные формулы. Эти ребята последний раз в эту осень сели за парту. Они самые старшие в школе. Они для первоклассников вывесили у входа плакат: «Ласково просимо», они показывают кино, ведут передачи по школьному радио. Они, правда, не прочь вот так, всей «командой», на велосипедах погонять гусей на лугу и даже могут разбить футбольным мячом стекло. Такой возраст. Сегодня разговор об отметках. Завтра о трудовых делах разговор.
У этих ребят из села Кулаженцы в этом году разговор сразу и об отметках, и о делах трудовых.
Разговор вот какой.
Пришли вести в Москву: школьная бригада собрала с гектара по пятьсот пудов зерна кукурузы. В редакции не поверили: на полтавской земле взрослые редко получали такое. Позвонили. «Да, — говорят, — вырастили».
Очень захотелось поглядеть на ребят, ну и, само собой, разведать «секреты» работы — пятьсот пудов не шутка!
Два дня я был у кулаженцев. Сидел за партой, слушал школьное радио, ездил на велосипеде. Обыкновенные ребята. В классе половина девчонок, половина мальчишек. Веселые. Завидуют Поповичу. Очень любят петь «Верховину» и «У нас еще до старта четырнадцать минут…» Как везде, готовились к празднику. С удовольствием показали желтые кукурузные горы.
— Точно. Каждый гектар — пятьсот пудов!
Присели на кукурузу. Шелушим початки и выясняем: как же получилось пятьсот?
— А що казать? Робылы, та и всэ…
— Лида, ты расскажи…
Лида Карпенко, черноглазая в белом свитере девушка. Она непререкаемый авторитет в классе. Она управляла бригадой. В ее сторону, стараясь, чтобы я не заметил, кто-то из ребят кидает кукурузные зерна.
— Робылы, та и всэ… По снигу возылы навоз. Попросылы добрых симян. Ну, сиялы, як положено. Потим пололы, пасынковалы, опыленье робылы. Трактор на поли робыв, та и мы з сапочкой приходылы. Радио по всих хуторах с 3 вечора оголошую: «Збор коло школы…» Булы и загар и мозоли. А осинь пришла — наивыщий в классе Миша Голян (ось вин сидыть) подняв руки. Подняв руки Миша Голян, а кукуруза выше рук! Дуже добрая выросла… Дудка Иван робыв на тракторе. Батько механизатор, так Ваня навчився. Ну и вси мы тут, на поли, вчилысь…
Вот и вся история о школьном урожае. Двадцать гектаров земли — десять тысяч пудов зерна. Старшие классы работали в поле. Для прошлогодних десятиклассников был выделен особый участок на этой земле. Там у звеньевой Шуры Пунько результат такой же высокий.
Был в школе праздник урожая. Прикидывают сейчас ребята, какие покупки для школы сделать на заработанные деньги. С директором Павлом Григорьевичем Батраком мы говорим о главной сути школьного урожая.
— Десять тысяч пудов… Ребятам, конечно, приятно знать, что при подсчете всего полтавского урожая и эти пуды были положены на весы. Но важно было не просто вырастить урожай. И худой хозяин бросает в землю зерно — авось что-нибудь вырастет. Надо было вырастить очень хороший урожай. Теперь ребята видят: нет никаких тайн и секретов в успехе.
Трудолюбие, дисциплина, организованность — вот что главное для хозяина на земле. Честно работай, и земля честно заплатит за труд. Большинство наших ребят остается в колхозе. Понимаете, как важно здесь, в школе, научить человека мудрости земледельца? А ведь это — самое ценное приложение к нашему школьному аттестату зрелости человека. Я, если хотите знать, с судьбой этих ребят связываю все доброе, что надо сделать на селе и на земле. А дел очень много…
Гребенковский район, Полтавская область.
После медного звона погожей осени наступает пора ожидания холодов. Если сверкнули звезды — быть завтра морозу. А чаще нет ни солнца, ни звезд. Чернотропом зовут дождливую пору ожидания зимы.
«Сегодня-завтра, сегодня-завтра…» — падают в светлую лужицу капли с рябины. Сегодня-завтра все забелеет. Каждый след будет виден.
А пока жухнет одеяло из листьев. Россыпью гвоздей лежат в лужице колючки от елок. Только кукушкин лен бодро зеленеет в березняке. Простились птицы с уснувшим, оцепеневшим лесом. Только дрозды, увлеченные пиром, снуют по рябине. Но тут же, на ветке, зваными гостями сидят свиристели и снегири — вестники белых узоров.
Заяц уже готов зимовать. Давно уже приобрел он белые шаровары. А на этой неделе лесные портняжки сшили ему и белую куртку.
Однако поспешил заяц одеться — зима застряла где-то в лесах вологодских. Сидит заяц белым сугробцем на виду у всего света. Крепко сидит косой. В трех шагах пройдешь — сидит. Напружинился, глазом шаги провожает. Не задержался, не хрустнуло под ногой — так и не вскочит. За этим зайцем, опередившим зиму, и ходят в лес охотники в сапожищах, с ружьями и котомками за плечами.
Подняться надо пораньше и по часам, потому что робкий рассвет не скоро продерется между еловыми и калиновыми ветками, запеленившими окна в егерьской хатке.
— Ну, с богом! — по-старомодному скажет егерь и откроет калитку. Нос у егеря большой, сизо-красный, чему виною щедрая и постоянная благодарность приезжих из города. — А надысь трех взяли, — скажет он и для порядка продует помятый, сработанный, должно быть, еще при Тургеневе медный рожок.
Собаки от сладких звуков взвизгивают, рвутся обнюхать гнилые колоды и оставить под пнями собачьи отметки. Зовут их забавно — Фукса и Фукс.
— Вязкие? — осторожно спрашивает новичок.
— Не зря хлеб переводят…
Возле подгнившего столба на перекрестке квартальных дорог егерь делает знаки рассыпаться. Собаки, схватив носом невидную нитку, начинают распутывать сложный клубок лесных ароматов.
«Аф… Аф…» Это не зайца облаяли. Какой-то неторопливый, не шибко пуганый зверь держит собаку… Лоси! Друг за дружкою.
На просеке стали. Вертят ушами. По ним не стрельнешь, только полюбоваться можно.
Через минуту осторожный, а может, любопытный вожак снова взглянул, но, поймав ноздрями человеческий запах, пошел ломать частый осинник… А в березняке рядом зачинается песня, от которой сладко немеют ноги, чаще удары под телогрейкой, серенький лес, кажется, вот-вот запляшет от радости и спелые капли на ветках хрусталем зазвенят и посыпятся в траву.
«Аф, аф, аф!..» — в два голоса, то удаляясь, то нарастая, льется по лесу музыка.
— Добрали… — уверенно говорит егерь, что в переводе должно означать: увидели зайца, идут по горячему следу.
— Ну, что рассоломились?.. Становись, — молодым голосом шепчет егерь и взводит курки.
«Аф, аф, аф!..» — поет осинник, потом березняк, потом старые елки заливаются собачьими голосами. Гонимые страхом, заячьи ноги состязаются с нюхом Фукса и Фуксы. Заяц пустился на старую хитрость — сделать дугу и вернуться на прежний след. Но где же знать зайцу, что хитрость его известна!
Нас пятеро. Слушаем гон. Ждем возле старого следа.
«Аф, аф, аф!..»
И вдруг хриплый мальчишеский голос егеря:
— A-ту!.. Лежачих не бьем…
Присевши от испугу на светлой просеке, заяц нырнул в бурьян. Выстрел. Синий дымок.
— Промазал, Семеныч?..
— Лежачих не бью…
Повезло зайцу, выскочил прямо на старика. Не то «мазнул» старик, не то пожалел зверя, не то пожелал протянуть песню…
«Аф, аф, аф!..» — возбужденные выстрелом рвутся собаки.
Опять круги, опять устаревшая заячья хитрость. Кому повезет? Стоим на просеке. Пять ружей. Два дорогих, заграничной работы. Этим ружьям чаще всего не везет. Зайцу надо бояться старой, одноствольной, ободранной «тулки».
Держит «тулку» сын егеря Сашка, сноровистый, с верным глазом…
«Аф!..»
На облетевшей березе дрожит последний листок. Ветер шевелит потемневшие ветки.
Лист вздрагивает, но остается висеть. Забываешь о зайцах. Глядишь, как семья муравьев заделывает последние норки в своем хозяйстве…
И снова взгляд на листок. «Держишься? Молодец!» Опять ветерок… Висит! А когда все утихает, вдруг сам по себе листок отрывается, тихо по невидимой горке скользит и желтой монеткой ложится в зеленую шапку кукушкина льна. Последний лист осени…
«Па-ах!!!»
Едва не роняешь ружье от грома. Видишь, как синим туманом разливается дым по поляне.
— Взял?!
Сладкая усталость в ногах. Скорей бы к огням.
— Достал… — нарочно равнодушным голосом говорит Сашка, сын егеря. Сквозь синие космы видно, как он поставил к березке «тулку» и вяжет к поясу зайца.
К вечеру еще один раз полыхнул гром. И все.
Может, новая тактика объявилась в заячьем мире, может, Фукса с Фуксом устали, может, ноги у нас… Целый день на ногах! Словом, только двух удалось…
У старого пня на поляне зажегся костер. Если на ивовый прут кружками нанизать колбасу, получится что-то похожее на шашлык. Вкусно. Но после смертельно хочется пить. На пути к дому обгоняет машина. В кузове сочно скрипит капуста.
— Угостила бы!..
— Одного хватит?! — кричит девчонка с кирпично-красными от быстрой езды щеками.
В траву катится, трескаясь на ходу, огромный кочан…
Что там квас, лимонад, если, мучаясь жаждой, вы хоть раз отведали холодной, хрустящей, с грядки, осенней капусты!
Сладкая усталость в ногах. Скорей бы к огням!.. Через дорогу с тихим задумчивым свистом перелетели и сели на елку два снегиря — вестники белых узоров зимы…
Фото автора.
В вагоне не оказалось воды. Хотелось пить и, как это бывает, разговор пошел о воде.
— В Кишиневе в сорок четвертом — ни капли! Город из рук в руки переходил. Водопровод — в клочья. Ни капли! Вспомнили о родничке в старом саду, называется Боюканы. С бидонами, с ведрами, с кружками и стаканами стояли в очереди. Ну, конечно, сейчас же и спекулянт появился. Стоит спекулянт на базаре, стеклянной банкой продает воду: «Пять рублей!..» Белым вином умывались, выходило дешевле… Точно. Я сам умывался.
— А у нас от воды деться некуда. Вся жисть на воде… Про нас и в журнале… Так и сказано: «Вся жисть на воде». Да-а… Это в аккурат там, где Дунай целость теряет, петлять начинает по гирлам, по камышам…
В блокноте у меня очень давно записано название городка: «Вилково. Вместо асфальта — вода. Рыбаки. Староверы. Дунайская сельдь».
Теперь выпадал случай поглядеть на вторую Венецию.
Дорога из Кишинева оказалась несложной.
В Измаиле (том самом, где Суворов прославился) надо сесть на маленький пароходик и плыть по Дунаю к Черному морю. Если дорого время, надо сесть на «Ракету». Этот сверкающий белый снаряд дрожит от нетерпения, как норовистая лошадь. И когда капитан в своей обтекаемой рубке отпустит наконец удила, «Ракета» срывается с места, мчится, как и подобает ракете, только не дым из хвоста, а белая дунайская пыль. И все, кто первый раз оседлал эту лошадь, переглядываются, улыбаются: вот это да!
Наверх подняться? Что вы! Не только шапку, самого встречным ветром, как листок, сдует, и тогда Дунай тебе покажется особенно широким.
На Дунае новичок сразу Штрауса вспоминает и удивляется: почему же не голубой?.. Действительно, не голубой. Но вода ведь такая штука: небо огнем полыхает — и вода полыхает, небо свинцовое — и вода серая, как тоска. Наверное, в тот день Штрауса небо было голубое-голубое.
В погожее время Дунай кроткий и чистый, как дорогое зеркало. Если чайка летит, кажется — две чайки летят. Четыре берега. Два обычных, два «кверху ногами».
Как и подобает силачу, который держит на хребте своем черные баржи, рыбацкие лодки и белые пароходы, Дунай не хвастает попусту силой. Шумливы только мелкие речки. А тут ширь и глубь и красота така-а-ая… Что-то шепчут губы девушки, которая стоит на корме рядом со мной.
Угадываю: «Ду-най го-лу-бой…»
Справа и слева одинаковые берега. Старые, кургузые ветлы. Слева — наша земля, справа — заграничная. Слева — наши столбы, полосатые, с гербом. Справа — румынские. Что-то сверкнуло. Наверное, стекла бинокля. Пограничники всё видят… Два рыбака. Один ловит справа, другой — слева. У границы свои законы. Говорить не положено на реке. Но я думаю, эти два рыбака говорят. Наверное, так: «Ну, как сегодня?..» — «А никак. Осень. Какая рыба…»
Пристань с надписью «Вилково». Толпа на пристани. Сегодня проводы в армию. Бритые рыбаки непременно хотят разбить каблуками дощатый пол дебаркадера, гармошка выдыхает через медные ноздри весь дух, какой только есть в гармошке, и вот-вот выпрыгнет из-за белого полотенца. Чья-то косынка вьется над бритыми головами. Старуха плачет. Две девчонки хохочут и сыплют пригоршнями на бритые головы лепестки белых и красных астр. Частушки. «Последний нонешний денечек», «У нас еще до старта…» — все смешалось…
— Ну, все. Трап! — Капитан вошел в рубку. Видно, как притронулся к «удилам».
«Ракета» сверкнула белым хвостом и понесла гармошку и бритые головы по Дунаю.
И вот уже пусто на пристани. Плавают по воде лепестки астр и оброненная кем-то пачка сигарет «Лайка».
Двое мальчишек обращают внимание на мою пушку со стеклами.
Через две минуты мы уже связаны контрактом любопытных людей. Я им — поносить сумку и «пушку», рассказать про Гагарина и Москву. Они мне — показать Вилково.
Когда шел подсчет всех чудес света, почему-то семь насчитали. А их много больше. Вилково тоже надо считать.
Разве это не чудо! Дома, палисадники у домов — в рядок, как положено. На плетнях горшки, белье на веревках. Однако попробуй заехать на улицу в этом городе. Только на лодке заедешь!
Вместо асфальта, булыжника или даже простой деревенской травы-муравы вода течет по всем улицам. Домики чуть выше воды. Около домиков — виноград, груши, яблони. Поспеет яблоко, захочет на землю упасть, а земли-то, глядишь, и нет под веткой. Блюк! — и поплывет яблоко. А что касается ребятишек, рыбы захотел половить — пожалуйста, бери бредень, лови прямо на улице; купаться — хоть из окна прыгай. Из окна же, если захочешь, можно закинуть и удочку. Лещи, сазаны, караси, судаки — отцепляй прямо на сковородку. А на бережку, в илистом палисаднике, все что хочешь родится. Земля такая: загородят палками край канала, глядишь — палки листья пустили, и вот уже превратилась ограда в аллею кудрявых ракит — еле-еле продерешься на лодке. А лодка тут — все!
Родился человек — из роддома по воде доставят, свадьба — на лодках, что-нибудь по хозяйству купил, кровать, скажем, стол — на лодке везут. Умрет человек — последнее путешествие тоже на лодке.
Если вода небольшая, мимо домов можно пройти и сухопутным путем.
Тянутся вдоль канала на сваях деревянные «тротуары», где шириной в полметра, где в одну доску. Ночью чужак, глядишь, бултыхнется с мостков. А свой человек уверенно ходит.
В темноте сразу определить можно, кто идет по мосткам.
Стонут доски, скрипят — подгулявший рыбак в сапожищах до пояса дом ищет. А эти каблучки спешат на свидание. А это — бочку с рыбою покатили…
Все мостки и каналы приводят в главный канал. Туг лодки ночуют. Сколько б, вы думали, лодок ночует в канале? Две тысячи! Лодки зовут каюками, похожи они на пирОги, — помните, у индейцев? — борт крутой, нос загнутый. На многих лодках моторы. Но это только для моря и для реки. С мотором по улице — не моги! Нарушителя сразу за ворот, а утек — номер запишут. На каждой лодке номер, как на машине. Зато уже на самой реке лодки — хозяева.
Каюки, чуть больше каюков — могуны, совсем большие — фелюги и уже совсем корабли — сейнеры. Весь этот деревянный и металлический флот караулит дунайскую рыбу. А рыбы тут много, и хорошая рыба.
Есть такое название: дунайская сельдь. Нежность необычайная у селедки. Ее и коптить будто бы запретили — жиром исходит. Да-а… Ну и, кроме селедки, тут красная рыба, лещ, судак, сазан, линь, сом.
Я попросил ребятишек отвести меня по мосткам к самому главному рыбаку. Ваня и Петька советуются, перебирают фамилии:
— Унгаров Яков… Унгаров Володька, дядя Кондрат Севизин, дядя Куприян Изотов…
— Нет, — сказал Петька, — хоть деда Махно на почетной доске и нет, все равно он — главный рыбак… Ищем деда Махно.
Дед стережет сети. Надо бы звать деда Федосей Васильевич Овсянников. Да так уж повелось: Махно и Махно. Старик не обижается, даже поднимает брови, когда вдруг слышит имя и отчество.
— Да, семьдесят семь… Из них почти семьдесят — на воде. Всяко ловил… Что, белугу?.. Нет, не брешут. Вот такая была. Верхом ее окорячил — ноги до земли не достали. Сорок пудов! — Старик оживляется, садится верхом на скамейку, и мы не можем уже не поверить, что действительно ноги до земли не достали. — Первый год на путину не вышел, сижу вот, стерегу… Эх, сынок, это понимать надо! Сижу, стерегу… А насчет путины Володьку Унгарова поспрошайте — хорошо ловит…
Но молодой капитан сейчас где-то под Керчью ловит хамсу…
Городок небольшой. За день Петька Изотов и Карасев Ваня показали мне все, что могли показать. Я только в конце дня заметил: Петька как вышел из дому в отцовских войлочных шлепанцах, так и отправился в путешествие. Обувка неподходящая. Но Петька вернуться не пожелал, снял шлепанцы, смешно держит в обеих руках и шлепает по мосткам красными, как у гуся, лапами.
С высоких мостков мы видели, как с лодок возле домов сгружали снопы камыша (к зиме на топку). Другая лодка под самый борт насыпана красной морковкой (к зиме с огорода). Из третьей лодки рыбак выгребал колючие, гремевшие, как железо, водяные орехи (свиньям на зиму).
В четвертой лодке стоял молодой, видно, приезжий поп с модным кожаным саквояжем и журналом «Огонек» под мышкой.
Спрашиваю:
— Ребята, вы бывали на колокольне?
Петька и Ваня не бывали на колокольне. Всем троим так захотелось побывать, что молодой батюшка удивленно закачался на лодке: куда это городской человек и два отрока заспешили?
Чтобы подняться на колокольню, нужна «виза» церковного попечителя. Шла субботняя служба. Потолкавшись с минуту в душной, пахнущей потом, воском и сургучом церкви, нашли попечителя.
Старик с синевато-пепельной бородой спросил: «Кто? Откуда?» — и открыл дверцу на узкую лестницу. Петька с Ваней стали считать ступеньки, я тоже перебирал…
Первые русские поселенцы появились тут в самом начале прошлого века. Дворов десять.
Поселились старообрядцы — люди фанатично религиозные, но крепкие, работящие. Отвоевали кусок земли у Дуная. На насыпях построили дома, сады заложили и так глубоко житейские корни пустили, так зелено расцвели ветки на родословном рыбацком древе, что теперь уже в Вилкове числится десять тысяч рыбацких душ. Умеют работать не хуже дедов-кряжей поселенцев, хоть в бога молодежь давно не верует. В конторе колхоза я увидел «молнию»: «План путины выполнен на…» Забыл, на сколько. То ли на сто пятнадцать, то ли на сто двадцать пять. Во всяком случае, за сто процентов перевалило рыбы в этом году…
Скрипят ступеньки наверх. Внизу, слышно, поют какую-то жалобную церковную песню. Две церкви стерегут рыбацкие души. Но сейчас взят правильный курс. С колокольни видно: поднялся уже над городом Дом рыбака. Он и ростом церкви под стать, ну, и, конечно, изнутри Дом будет такой, что церкви не под силу будет тягаться с Домом. Но пока на той колокольне, где мы стоим, колокола продолжают звонить. Петька прочел литую надпись на бронзе: «Пожалован купцом Семякиным и сыновьями». Если даже пальцем щелкнуть по колоколу, он с минуту густо-густо гудит.
Небось не все, кто поет там, внизу, знают, какой вид открывается с высоты. Все люди на земле связаны друг с другом дорогами и тропинками. Тут каждый дом связан с другим серебристыми линиями. В январе, как говорят ребятишки, вода застынет — станет длинным бесплатным катком для мальчишек. А сейчас дунайская вода серебрится, собирает желтые листья с деревьев. Вода побывала в Германии, Австрии, Чехии, Венгрии, Югославии, Болгарии, Румынии и теперь сверкает и плещется у домов русского городка Вилкова.
Кое-где Дунай служит границей, но он служит и дорогой людям друг к другу. Всюду одинаково рыбаки радуются восходу солнца-над Дунаем, одинаково рады, если сбываются планы, и печалятся, если красной рыбы становится меньше в Дунае.
Мы втроем глядим на Дунай и думаем каждый о своем. Я кладу на плечо стоящему справа ладонь.
— Ну, кем будешь, когда батькины сапоги впору придутся?..
— Киномехаником, — отвечает Ваня. — У меня и сестра…
— У! — фыркает Петька. — Киномеханик! Кино можно и так поглядеть. Я рыбу ловить иль матросом. Если в эту сторону плыть, восемнадцать километров по рукавам — и Черное море. А в эту — весь Дунай проплывешь. И чтоб не «Ракетой», а потихоньку, чтобы все увидать…
Опять щелкаем пальцем по дару купца Семякина. Колокол густо-густо гудит…
Неумолимо течет вода. Ване и Петьке, когда им впору придутся отцовские сапоги, будут звонить совсем другие колокола.
Вилково-на-Дунае.
В канун Нового года наш специальный корреспондент побывал в городке космонавтов. Там, как и везде, шли предновогодние хлопоты.
На балконах темнели только что привезенные из лесу елки. В магазине бойко торговали стеклянными игрушками.
В доме космонавта Поповича состоялся такой разговор.
Корреспондент: Минувший год во все земные календари, во все времена войдет годом Николаева и Поповича, годом наших побед в космосе и на Земле. В канун Нового года вся страна соберется у праздничных столов. Мне поручено пригласить вас к молодежному столу читателей «Комсомолки». За этим столом будут колхозники, рабочие, ученые, солдаты, художники и артисты. Наше общее мнение: первое слово — вам.
Николаев: Спасибо за приглашение. К старику 62-му у нас не будет претензий. Хороший был год. Для нас с Павлом это был, наверное, самый значительный год в нашей жизни. Это был год исполнения нашей мечты. Но, оглянувшись назад, мы вспомним не только полет «Востока-3» и «Востока-4». Вспомним осень.
В этом году на моей родине, на Волге, уродился хороший хлеб. В минувшем году была запущена межпланетная станция к Марсу. Под Новый год мы поднимем бокалы. Вспомним в эту минуту: около звезд пролетает умная станция, собранная нашими с вами руками. На станции даже температура такая же, как в этой комнате. Это наше тепло, тепло наших рук мчится сейчас в холодном космосе.
И еще надо вспомнить на пороге Нового года: в 1962 году на людей Земли холодными жадными глазами поглядела война. Это большое счастье, что на Земле в эту новогоднюю ночь будет литься не кровь, а вино. Поэтому мы должны сегодня сказать благодарное слово победившей человеческой мудрости. Весь мир, окидывая взглядом минувший год, назовет сейчас человека, проявившего мудрость. Этот человек вместе с нами сядет за большой новогодний стол нашей Родины. Я предлагаю тост за мудрость партии коммунистов!
Попович: На этот раз Новый год мне придется встречать не под елкой, а под пальмами на Кубе. Вот видите, укладываю чемодан. Вылет завтра. Но от слова за молодежным столом не отказываюсь. За молодежным столом я выпил бы за Мечту. За то, чтобы сбылись все желания, которые мы загадали. Что касается космонавтов, то наши дороги будут идти все дальше и дальше.
Мы не знаем пока, когда за новогодним столом сможем поднять руку и показать: «Это камень с Луны!» Но такой праздник наступит. Будет такой год: за столом поднимется парень, и в его руке мы увидим таинственный камень. Никто сейчас не знает этого парня. И я не знаю, и Андриян не знает. И сам этот парень не знает еще своих дорог. Но он уже сидит за нашим новогодним столом, этот парень. Он, наверное, застенчивее всех, потому что моложе всех. Но теперь уже скоро мы узнаем имя этого человека. Мой тост, друзья, за советского человека, за нашу Мечту, за то, чтобы все наши мечты сбывались!
Ему девять лет. Для птицы это почтенный возраст. Он справедливо считает: в лесу я самый сильный, самый мудрый и самый красивый.
Два желтых глаза светят, как фонари. Когда удивляется, топорщит большие уши. Когда летит на охоту, щелкает клювом и так кричит, что зайцы и белки приседают от страха. Охотится филин ночью. А днем его редко увидишь. Днем он сидит в темном месте, чистит перья и дремлет, а если услышит шорох, удивленно топорщит уши.
Все девять лет он просидел на нижнем суку молодой елки. Темно. Летом прохладно. Зимой густые зеленые ветки укрывали от стужи.
Филин хорошо знал свою елку. Возвращаясь утром с охоты, он издалека видел высокую верхушку с желтыми смолистыми шишками и летел, будто бы к маяку. Сядет на сук, рвет клювом добычу. Летят под елку заячья шерсть, птичьи перья.
Под Новый год вздумал филин днем полететь по какому-то делу. Не так уж долго и был, а вернулся… что за история? Заблудился, что ли? Нет елки. Сделал круг-другой над оврагом. Нет елки! Только свежий пень торчит из-под снега и чьи-то следы на снегу.
Третий день сидит филин, думает, удивленно топорщит уши: где же елка?..
Фото автора.
В этом цехе писали ответ Аденауэру. Письмо опубликовано в челябинской газете.
Старый канцлер и его друзья из НАТО хорошо знают, как много металлических труб требуют наши стройки. Мы платили за трубы золотыми рублями. И все-таки канцлер, нарушив договор, отказался продавать трубы. Расчет простой: помешать «коммунистической семилетке». Решение Аденауэра ставит крест на крупном трубопрокатном заводе в Дуйсбурге. Покупателя нет — завод закрывается. «Но и коммунистам придется туго», — потирают руки на Западе.
Трубы нам действительно очень нужны. Особенно большого диаметра. Сегодня таких труб ждут на трассе нефтепровода «Дружба», на трассе газопровода Бухара — Урал.
Старику Аденауэру, наверное, любопытно узнать: что же вышло из решения «не продавать»? Что же, прервется нитка нефтепровода?
«Нет, господа Аденауэры. Не хотите продать — сделаем сами. Днем и ночью не выйдем из цеха. Будут трубы. Будут выполнены все наши планы», — так написали рабочие цеха, где сейчас действительно днем и ночью не гаснут огни горячей стройки.
Из окон на снег ложатся голубые квадраты.
В цехе дрожит туманная дымка. От голубого света электросварки в иные минуты весь цех кажется голубым и бесконечно большим. Он и в самом деле огромный, этот новый пролет в старом трубопрокатном цехе. Рядом на действующем стане с гулом проносятся трубы. Завод-ветеран дает стране тысячи километров разнокалиберных труб.
Малые трубы делают просто: прессы, как картон, сгибают стальные листы в трубочку. Электрический шов — труба готова! Большую трубу так не сваришь. Нужен слишком широкий лист.
Решили делать трубы из двух листов. У прессов, где делают заготовки, можно уже сейчас посмотреть, как будут рождаться эти необычные широкие трубы. Из двух листов пресс в полминуты согнет два длинных стальных «корыта». Потом два «корыта» приложат друг к другу, обожмут.
На сварочном агрегате сверху и снизу пройдет электрический ток. Испытания прочности, калибровка, обрезка — труба готова! Кажется, просто. Да, просто, если бы трубы были картонные или жестяные. Но труба весит несколько тонн, и очень немногие знают, наверное, какое это сложное и громоздкое сооружение — трубопрокатный стан. Такой стан и строят сейчас в Челябинске. Его готовились строить раньше. Были готовы проекты, был заложен фундамент, заказано оборудование. «Аденауэр приблизил пусковой срок», — шутят рабочие.
В декабре в цехе были горы земли. Сейчас во всю шестисотметровую линию уже виден четкий контур огромного стана. В цехе началась наладка сборочной линии. Тут работают монтажники мастера Александра Букаткина.
У молодых ребят самое деликатное дело. Стальные руки сборочной машины должны соединять заготовки-«корыта» с микронной точностью. От того, как будет работать этот участок, зависит успех всего дела.
Но это только начало цеха. Огоньки голубой сварки, как маяки, ведут по всей линии стана.
Вот сварочный агрегат, вот «мозг» управления станом. Если бы человеку закрыть глаза и подвести к пульту этого «мозга», он решил бы, что его привели к пульту запуска межпланетных ракет. Сотни стрелок, сотни приборов на высоких щитах, тысячи проводов: толщиной в руку и тонких голубоватых, как кровеносные вены, и совсем тонких и золотистых, как женские волосы.
Умные приборы будут управлять всем процессом прокатки и сварки. Сейчас очень важно найти свое место каждому проводку-нерву. Эту непостижимую для новичка работу делают колдуны-монтажники во главе с Ефимом Дмитриевым.
Я попытался заговорить с Ефимом. Он держал по пучку проводов в каждой руке, третий пучок держал в зубах. Замахал головой:
— Некогда, некогда с разговорами.
Еще полкилометра пути по цеху — мимо глубоких цементных ям, мимо фундаментов чуть ли не с площадку для волейбола, мимо кранов, автомобилей, электрических моторов, катушек кабелей, опалубных досок и только что вынутых из контейнеров механизмов.
И вот уже конец цеха. Знакомство еще с одним бригадиром монтажников. Зовут бригадира Георгий Князев. Этот бригадир оказался словоохотливым.
— Вот, обратите внимание: сидим и курим.
Восьмой раз садимся курить. Фундамент готов, который день ждем оборудования. Подводят ребята с Коломенского и других заводов страны.
Сказали бы через газету: «Ребята, там, мол, в Челябинске, здорово жмут. Дело за вами. Давайте все сообща утрем нос старому канцлеру. А тогда и покурим…»
Две тысячи молодых челябинцев не тушат огней на боевой стройке. Не просто и не легко в короткое время построить махину-стан. Тем более что строит его не один Челябинск, а добрый десяток заводов-поставщиков. Но уже определен срок рождения первой трубы. Вначале назывался апрель, сейчас называют март. Первого марта заработает первая линия сборки и сварки.
Поздно вечером я зашел в конторку, где сидит начальник стройки Георгий Степанович Шеркунов. На столе, как карты большого сражения, грудой лежали синие и белые чертежи. Георгий Степанович строил все цехи трубопрокатного завода. Сейчас у начальника усталое от бессонницы лицо. Киваю на голубые окна нового стана:
— Пойдет труба к первому марта?
Георгий Степанович поднимает глаза на молодых ребят-инженеров:
— Пойдет. Пойдет труба-1020, господа Аденауэры. На линию Бухара — Урал пойдет, на линию «Дружба», на другие линии наших строек. Ваш стан в Дуйсбурге остановится. Наш новый стан в Челябинске будет пущен. Судите сами, кто выиграл.
Фото автора. Челябинск.
Таким людям надо каждое утро цветы приносить…
Из разговора с прохожим, у которого я спросил, где живет Ангелина Дмитриевна Золоцевская.
— Вот так было… Дорога трудная, но прямая. Клевана пулями, зубы цинга поела, поседела. А вот смеяться не разучилась. Иначе и жить нельзя.
* * *
Это конец разговора с Ангелиной Дмитриевной. «Не разучилась смеяться…» Сейчас вы узнаете, что эти слова не так просто сказаны.
Во всех учебниках сказано так: «Боевое крещение Красная Армия получила под Псковом и Нарвой». Слова: «Под Псковом и Нарвой» стали почти отвлеченными. Малахов курган — это Малахов курган. Каждый может представить.
А вот место под Псковом никто не представит. Это оттого, видно, что плохо чтим святые для нас места. Из школьных книжек я не помню картинки «место под Псковом». По досадному безразличию на месте этом нет до сих пор памятника.
В феврале, когда справляется день рождения армии, заходят в редакцию генералы, приносят статьи, рассказывают. Захотелось взглянуть на это место под Псковом.
Псков — старый воин. На серой кремлевской стене, если потрогать рукой, можно нащупать щербины от стрел, от ядер и от термитных снарядов последней войны. От древней стены до реки Черехи два десятка минут езды на машине.
Поглядите на снимок места, где грянул бой. Полоска мелкого ивняка, крутой левый берег, мост, сосны на берегу, снежный холст на реке. Это и есть место, где четыре с половиной десятка лет назад состоялось первое сражение новорожденной армии. Теперь у армии атом, ракеты и подводные корабли. А в те первые свои дни армия оставляла на снегах следы от лаптей. Не всяким бойцам хватало винтовок. И все-таки в первый свой день, 23 февраля 1918 года, армия остановила врагов под Псковом.
Этот день хорошо помнит Ангелина Дмитриевна Золоцевская. Это она рассказывает ребятишкам и двум солдатам, как это было:
— Мы лежали в снегу, вон там, где ивняк. Немцы — там, на пригорке. К вечеру снег покраснел…
Солдат спрашивает:
— А сколько вам было тогда?
— Пятнадцать лет…
Для нее армия началась 21 февраля. Утром гимназистка Лина Махновская с книжками шла от подруги. По городу сновали солдаты. Горели костры, солдаты стреляли в собак, просили по домам хлеба. У тумбы, где висела афиша с названием представления «Коберия», рыжий солдат взял ее под руку.
— Грамотная?.. Читай.
В самом низу под афишей белела бумажка: «Социалистическое отечество в опасности…»
Внизу приписка карандашом корявыми буквами: «Запись в Красную Армию производится в кадетском корпусе». Солдаты попросили еще раз прочитать. Потом подошли другие. Гимназистка читала и читала. Ноги в стареньких туфлях отбивали холодную дробь. Солдаты курили, переговаривались: кайзер… Петроград… Красная Армия… Ленин… Отечество…
Кое-кто из солдат сразу же спрашивал, где этот кадетский корпус.
Лина не помнила, как и почему под вечер вместе с солдатами пошла к кадетскому корпусу.
Во дворе реального училища два офицера царской армии жгли карты. Черный пепел летел над городом, оседал на снегу, на белых куполах кремля. Иногда сгоравшая карта не разрушалась и летела по ветру хрупкою черною птицей.
Один такой лист упал на дорогу. По ломкому серому пеплу проступали кружки городов и ниточки рек: Петроград… Псков…
— Кайзер на Петроград прет, — обсуждали листовку солдаты.
Вместе с солдатами гимназистка шагнула на ступеньки кадетского корпуса. В большой комнате за столом сидел небритый, зеленый от бессонницы человек.
— Да, я командующий. Позерн Борис Павлович… Что, в Красную Армию?! — командующий поглядел на самодельную шляпку, на городские туфельки и неожиданно согласился. — Хорошо, полку нужен грамотный человек.
На стол перед Линой сразу же положили кипу желтой бумаги, разыскали чернильницу.
Хлопала дверь, подходили рабочие и солдаты, называли фамилии. В Пскове спешно получал пополнение один из самых первых полков Красной Армии. В этот день солдатам выдавали патроны, папахи, шинели, таранку, хлеб, табак и жалованье за полгода вперед. Гимназистка писала, писала. Краешком глаза видела, как чернявый солдат гляделся в осколок зеркала, как мочил квасом и приглаживал чуб. Слышала, как сказал комиссар:
— Кто обидит, будет с ротой дело иметь…
Вечером на той же табачной бумаге написала для матери: «Иду в Красную Армию, не убивайся, родная. Надо защищать революцию. Скоро увидимся». В тот же вечер, посылая записку с подругой, Лина не знала, что не увидится с матерью целых четыре года. Не знала, что Махновская Александра Георгиевна через два месяца после дочери сама пошла в Красную Армию санитаркой и тоже написала родным: «Ухожу защищать революцию».
Ночью на станции полыхал пожар. Красные отблески блуждали по куполам древних церквей. Красноармейцы вповалку спали в казармах. Лина лежала на подоконнике, глядела на языки пламени, не могла уснуть. Она первая услышала сигналы тревоги. Это было в канун 23 февраля 1918 года.
Первая цепь лежала недалеко от дороги в заснеженных дюнах. Дорога вилась между соснами. По ней, если никто поперек не станет, немцы в остроконечных касках пойдут до самого Петрограда. Они были уже где-то недалеко. Первая цепь ждала. В первой цепи в снегу с винтовкой лежала Лина. Она почти со слезами упросила строгого командира полка Черепанова дать ей винтовку. Студент с фамилией Римский-Корсаков (родственник композитора) успел окрестить ее псковитянкой. Псковитянка не умела стрелять, и очкастый солдат показывал ей, как надо обращаться с винтовкой…
Немцы шли с песней и папиросами. Ангелина Дмитриевна до сих пор помнит эту немецкую песню. «Мой милый Аугустин…» — пели солдаты на передней машине. Выстрелы, взрывы гранат.
Машина полетела с дороги. Немцы, от границы не встречавшие сопротивления, остановились. Полчаса тишины. Потом грянул бой.
У молодого полка ни опыта, ни мастерства. Оборону возле реки заняли не очень удачно. Лежали на белом снегу. Глянуть с берега — как тараканы. Молодой командир Черепанов нервничал из-за этой позиции. Многие из рабочих первый раз держали винтовку. У полка не было ни одной пушки. Но люди стояли у дороги на Петроград.
Люди решили умереть на этой дороге, но не пустить врагов к Петрограду. Ангелина Дмитриевна помнит, как белый снег постепенно стал красным, как бой растянулся на три километра вдоль по реке. Немецкие гранаты с длинными ручками летели дальше наших «бутылок». Чтобы долетали «бутылки», передняя цепь ротного Будакова ползком почти вплотную подвинулась к немцам. Рванулись в штыки. Одна схватка, другая. Немцы не выдержали, зелеными тенями побежали по снегу в сосны… Появился бронепоезд с пушками, мотоциклы, машины. В какой-то момент дрогнула крайняя рота. Все, кто жив остался после этого боя, помнят, как поднялся во весь рост агитатор Калинин:
— Сам Ленин идет к нам со всей питерской гвардией!
Рота остановилась. Горстка смельчаков по снегу поползла к бронепоезду. Взрывы. Поврежден паровоз, и только потому, что с другого конца был еще паровоз, бронепоезду удалось скрыться. Взлетели на воздух мосты. И правый, и левый берег усеяны убитыми. До вечера стлался над берегами дым схватки.
В те дни у республики еще не было боевых орденов. А если бы были — каждый после этого боя достоин награды. И, наверное, в первую очередь надо было наградить ротного Будакова, ротного Сливу, красноармейцев Уфимцева, Костева, Пахомова, командира стрелков. Это он в нужный момент один выскочил на санях на дорогу и на ходу поливал немцев пулеметными очередями, посеял панику, дал ротам занять новую позицию у реки. Все, кто помнит тот бой, не забыли девушку-псковитянку. В солдатской папахе и в сером пальтишке она перебегала от роты к роте. Залегала, стреляла. Вряд ли от пули ее упал какой-либо немец. Слишком неопытны были девичьи руки, но зато там, где она появлялась, никто не подумал сделать и полшага назад.
Просто стыдно было бы дрогнуть на глазах гимназистки, лежавшей с винтовкой в первой цепи.
Так, в день 23 февраля под Псковом миру заявила о себе армия нового государства. С этой армией на всю жизнь связала свою судьбу псковитянка Махновская Ангелина Дмитриевна.
Январской ночью 1922 года в общежитие Могилевского красноармейского техникума постучались.
— Махновская есть? — спросил простуженный голос.
— Есть. А вы ей кто?
— Дочь.
Через минуту дежурный видел, как две женщины в гимнастерках обнимались и не могли сказать слова. Горел на столе фитилек, опущенный в баночку с керосином. Появилось и угощение — миска с почерневшей от мороза картошкой. Мать гладила девичьи волосы, мать слушала дочь.
…Было много боев. Осенью 1918 года полк, где служила пулеметчица-псковитянка, встретился с Колчаком. Лина видела колчаковцев через прицел пулемета. Жаркие были бои. Обморозила ноги, никакая обувка не шла. Носила лапти. В бою у лесной деревушки кончились патроны, и не могла отойти: подвели опухшие ноги. Плен. Пермская тюрьма. Выпали от цинги зубы. Ожидание в камере: сегодня поведут на расстрел. Потом надежда: в окошко тюрьмы долетело эхо далеких выстрелов. Убегая из Перми, колчаковцы забрали и пленных. Долгий путь в товарных вагонах до Омска, потом до Харбина. Сыпной тиф. Однажды, очнувшись, увидела свечку у изголовья.
— Потушите, товарищи, я не умерла. И в бога теперь не верю…
В Перми в вагоны вошло две тысячи пленных, в Харбине из вагонов вышло всего только триста людей-скелетов.
Лагерь в Харбине. Не умерла только потому, что подпольщики-коммунисты помогли бежать. Недели две скрывалась у китайских товарищей. Потом работа на консервной фабрике.
Снова арест за агитацию. Снова побег, на этот раз в партизанский отряд под Николаевском-Уссурийским. Опять бои, опять глядела на врага через прицел пулемета. В сражении под Спасском чужая пуля попала в висевшую на груди пулеметную ленту. Сразу четыре раны. Друзья на руках унесли пулеметчицу.
Стала на ноги — назначили начальником красноармейского клуба. Там, на Востоке, вдруг очень затосковала по дому, по матери…
Мать гладила волосы дочери, поправляла фитилек над склянкой с керосином, спросила:
— Вступила в партию?
— Пока нет.
— Ну что ж, дочка. Я тебе дам рекомендацию в партию… А теперь надо учиться.
Мать и дочь сели за одну парту.
Три друга, три военных курсанта — Иван Золоцевский, Севрюков Федя и Алеша Казмин, вздыхая, тайно друг от друга ходили к старшей Махновской просить руки младшей Махновской.
— Ребята, да вы как при старом режиме. Такие дела пусть сама дочь разрешает.
Младшая Махновская пожелала стать Золоцевской. Пришли вчетвером в загс, Все в буденовках, в гимнастерках. Секретарь поднял глаза от бумаг, строго спросил:
— А где же невеста?
Смеялись. И в тот же день закатили свадьбу. Сорок два миллиона рублей стоила свадьба.
На эти деньги на базаре было закуплено: фунт махорки, котелок молока и два фунта семечек.
…Потом было пятнадцать лет радости. Росли два сына. Володя и Рэм. Рэм любил музыку. Сядет за рояль, играет Чайковского, Брамса, а потом что-то вдруг совсем незнакомое.
— Что это?
— Это так, что думаю… 22 июня 1941 года. В этот день Володя ушел добровольцем. Рэм ушел в 42-м.
Мать пыталась удерживать:
— Сынок, нет и шестнадцати…
— Мама, а тебе сколько было?..
В октябре 42-го пришло письмо в синем конверте: «Ваш сын в боях за Кавказ…» А через три недели второе письмо: «Ваш сын Рэм Золоцевский… Под Сталинградом в ночь с 8 на 9 декабря…»
В политическом училище был строгий приказ: «Просьбы послать на фронт рассматриваются как серьезное нарушение дисциплины». Преподавателя кафедры политической подготовки Золоцевскую седой генерал не стал отговаривать. Спросил только:
— Не можешь иначе?
— Не могу. Должна уехать сегодня же…
Пули ее щадили. Со Вторым Украинским фронтом капитан Золоцевская прошла Днепропетровск, Карпаты, Венгрию. Войну закончила в Праге. В сорок шестом году встретилась с матерью. На этот раз и у матери, и удочери волосы были белыми.
— Ну, как будем жить, мама? Какое место выберем на земле?
Выбрали Псков.
Приехали, на вокзале оставили чемоданы и сразу прошли до кремля, прислонили ладони к шершавой стене.
— Это след от стрелы, это от пули, это, наверное, осколок от бомбы… Упорный наш Псков. Никому не сдается…
— Пять лет назад умерла мама. Осталась одна… Вот так, Вася, трудная была дорога, но прямая. Могу людям в глаза честно глядеть.
Потому так смело сейчас воюю и с дураками, и с бюрократами. Силы пока еще есть, воевать и смотреть не разучилась. Иначе и жить нельзя…
Так закончился разговор. Переступая порог дома, где живет Ангелина Дмитриевна, я думал увидеть тихую старушку. Я узнал неукротимого человека, который покажет вам древние башни и купола, расскажет легенды о псковских воинах, будет читать наизусть Пушкина, Маяковского, Блока, расскажет, как идет стройка новых домов в городе и как идут дела у соседского мальчишки, которому взялась помогать по немецкому.
Таким людям надо каждое утро цветы приносить.
Фото автора.
Мы ехали по сухой африканской саванне. Всю ночь перед машиной горели зеленые и красные светофоры. Временами мы останавливались полюбоваться волшебным светом. Но раздавался топот копыт, хлопанье крыльев, и фонари гасли.
В Африке много крупных птиц и зверей. Но чтобы полюбоваться удивительным светом, идущим из глаз, в Африку ехать не надо. Ночью на подмосковной дороге и даже на московской улице вы увидите живые изумрудные фонари, если осветите кошку, лисицу. В неясном свете луны люди не различали волков, но видели мерцание огоньков.
Удивительное живет рядом с нами. Сегодня, когда вы шли на работу, под ногами капустой скрипел снежок. Все ли знают, что это ломались снежинки? Одну снежинку сломай — звука не слышно. Тысячи снежинок сломались под валенками — громкий приятный звук.
Взгляните летом под ноги — вы увидите удивительный мир. Муравей тянет осу. Околевшая оса в десять раз тяжелее муравья. И все-таки тащит. Остановился передохнуть, решил перекусить муравей, подскочил к маленькой тле, пощекотал усиками. Коровка-тля немедленно выдала капельку сладкого молока. Удивительно…
В каплях дождя рождается радуга. Пушистая белка ныряет в глубокий снег и каким-то непостижимым чутьем именно в этом месте находит орех. Птицы, возвращаясь из Африки, без карты и компаса находят область, район, деревню, двор и скворечник, из которого они первый раз увидели жизнь. Падают звезды, сверкают зарницы, вслед за солнцем поворачивается подсолнух, само солнце на закате становится красным и огромным, как блюдо. Привычно и удивительно.
Можно научить человека черчению, можно научить его обращаться со станком, со счетной машиной, можно научить его варить сталь, управлять комбайном и даже ракетой. Но если человек ничему в жизни не удивляется — этот человек бескрылый, неинтересный.
Однажды в разговоре на эту тему я услышал вопрос: «Удивляться. Ребенок я, что ли?» Не назову имени человека. Я убежден: переставший удивляться подобен автомату, который ест, пьет, что-то делает. Такой автомат не видит, не чувствует жизни, не радуется. Такой человек вряд ли в ясную ночь смотрел на звезды, вряд ли рассматривал в бинокль странные рытвины на Луне. Такой человек не чувствует звучности слова, его не волнует огромная тайна: как в крошечной, с пылинку, живой клетке природа ухитряется «запланировать» живое существо — светлые волосы, две руки, два, а не три глаза, греческий нос, характер, схожий с отцовским… Нелюбопытный человек прислал в редакцию вопрос: «А зачем спутники, зачем на Луну собираться? Много ли корысти в полетах?»
Если бы по природе все люди были такими же равнодушными к жизни, не было бы ни великих открытий, не было бы прекрасных картин, волшебной музыки. Да и сам человек ходил бы, наверное, на четвереньках. И хорошо, что пока живет человек на земле, он, как ребенок, будет останавливаться, удивленный красотой, величием и тайнами жизни. А удивившись, человек сделает еще один шаг к знаниям, к открытиям.
Можно уверенно сказать: все великие открытия начались с удивления. Рентген удивился, рассматривая засвеченную в темноте фотопластинку. Значит, есть в природе невидимые глазу лучи? Есть. Теперь это знает и школьник, а все началось с удивления. Тысячи лет люди удивлялись и завидовали полету птиц. А сегодня купите билет на самолет, и разве не удивительна сила, несущая десятки тонн металла и человеческое тепло в морозной синеве над землей?
Космонавт Павел Попович рассказывал, с каким удивлением разглядывал он в кабине космического корабля пробирку с жидкостью.
На Земле было, как и положено быть: жидкость внизу, сверху под пробкой — воздух. А в космосе воздух собирается пузырем в самой середине жидкости. И ученые удивились. И пока что не решили, отчего происходит такое. Но если уж удивились — значит, подберут ключ к загадке.
Природа неисчерпаема, бесконечна для любования, для открытий и удивлений. Во все века композиторы будут искать вдохновение в шуме дождя, в звуках грозы, в шелесте листьев и пении птиц. Для художников природа всегда будет образцом чистоты красок, совершенства линий и форм. А поскольку в каждом из нас от рождения живет и поэт, и художник, природа всегда будет удивлять, радовать и учить.
Именно учить. За последние полтора века инженеры придумали тысячи хитроумных машин и приборов и были ими вполне довольны.
Но вот присмотрелись поближе к живой природе и удивились. Оказывается, особой «конструкции» кожа дельфина делает его непревзойденным пловцом. Оказывается, дельфин, кроме удивительной кожи, имеет еще и «локатор» и «видит» в мутной воде. В ноздрях альбатроса обнаружен «прибор», который опресняет морскую воду. Каракатица очень давно «изобрела» реактивный двигатель, а летучие мыши тысячи лет пользуются звуковым локатором. И что самое любопытное: все эти «приборы» и «изобретения» часто бывают гораздо совершеннее, экономичнее, гораздо меньших размеров, чем те, которые изобрел человек.
Невозможно перечислить все, чему приходится удивляться в природе. И не надо за красотой и загадками отправляться куда-нибудь далеко. Удивительное рядом.
Эту заметку-размышления я написал после того, как увидел удивительный фильм. Его придумали и сделали прославленный артист и любознательный человек Сергей Владимирович Образцов, оператор и режиссер Студии документальных фильмов Исаак Григорьевич Грек.
Очень хороший фильм получился. Он учит видеть жизнь, радоваться жизни. Не буду рассказывать о фильме. Я завидую всем, кто еще не видел его, кто проведет у экрана удивительные час и десять минут.
Фильм называется «Удивительное рядом».
Волка уже много столетий истребляют всякими способами: стреляют, ловят в ямы, травят собаками, обкладывают флажками, отравляют ядами, последние годы бьют с самолетов. Любой другой зверь был бы давно уничтожен. Волк приспособился и выживает только потому, что держится вблизи человека и знает его «повадки».
Подсчитано: сельским жителям каждый волк обходится за год в восемь сотен новых рублей.
Недавно «Известия» сообщили: волк забежал на пятый этаж нового дома в Черемушках.
В «Комсомольской правде» в минувший вторник была заметка: «Волк забежал на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку». И это при большой редкости волков в Московской области.
В Западной Европе доконали волков (слишком много людей пришлось на каждую волчью голову). Радовались. А потом пожалели — поскучнела природа. Кажется, во Франции последнему убитому волку поставили памятник.
В наших степях и лесах еще есть волки. Много волков за Уралом.
В Челябинске в гостиницу мне позвонил старшой военных охотников Хоменко Иван Павлович:
— Не хотите ли принять участие?.. «Лебедь» выезжает завтра.
Ночью челябинский постовой решительно загородил улицу:
— Это что за машина?
Было чему удивляться. На буксире у нашего «газика» мотался странный алюминиевый жук: кабина, пропеллер, три лыжи. Из-под лыж на асфальте, как от точильного камня, струились искры. Постовой обошел «технику», проверил наши бумаги, оглядел ружья, пожал плечами:
— Ни пуха ни пера…
«Лебедь» — это сани с пропеллером. Челябинский слесарь Сашка Золотарев соорудил сани из листов алюминия, мотора и самолетных лыж.
Синей краской по левому борту вывел фасонную надпись: «Лебедь». Сани никак не похожи на птицу, но Сашка столько труда и рублей и любви вогнал в этого «Лебедя», что другое название просто немыслимо. Конечно, лучше бы ехать не на буксире, а крутануть пропеллер — и своим ходом в «волчий район», но «Лебедь» столько бензина жрет, что лучше уж на буксире.
На горбинах дороги «газик» буксует. Прыгаем из машины и берем «Лебедя» под микитки.
Нас семеро. Не считая газетчика, три Александра и три Николая: два слесаря, летчик, бухгалтер, шофер и полковник в отставке. Шесть ружей и одна фотокамера.
На остановках возле чайных ребятишки мнут «Лебедю» алюминиевые бока. Взрослые осторожно осведомляются: «Это куда ж экспедиция?» Мы, в свою очередь, наводим о волках справки. Дорога все дальше ведет в Зауралье.
Белая степь с белыми островами берез. Острова называются колки.
Первый след волка. Кого-то, видно, перепугался. Кажется, не волк, а лошадь сиганула через дорогу и пошла оставлять в снегу глубокие ямы.
Проехав деревню Бродокалмак, речку Теча, деревню Русская Теча, в деревне Кирды узнали: есть волки. Лесник, у которого волки задрали телушку, сразу бросил вязать веники из березы и повел нас к приваде.
— Шесть волков. Летом в совхозе сорок овец порешили, корову… Неделю назад разрыли крышу в овчарне, уволокли трех собак из села. Теперь на приваду заходят. Вот поглядите: чисто отделано, а тут не притронулись, даже помочились презрительно — в этом месте охотник отраву запрятал…
На блестевшей при лунном свете санной дороге виднелся четкий след от когтей. След тянулся от привады к леску. Только очень опытный следопыт догадался бы, что прошел не один волк, а шесть. Шли, как умеют ходить только волки: след в след.
Вечером мы сидели над картой. В русской печке на большой сковороде жарилась рыба.
— Зима снежная и морозная. Рыба «горит» подо льдом, — сказал хозяин избенки.
Хозяин ходил ловить рыбу. Принес полведра окуней и плотвы. По дороге домой кто-то его угостил самогонкой. Он лег на печке и всю ночью то ли во сне, то ли спьяну вздыхал и ругал «Лебедя». Он был тоже охотник. Но только без карты, и только на лыжах, и только одного волка за всю жизнь положил… «А они, смотришь: раз, раз… И каждый волк полсотни рублев…»
В полночь я вышел во двор поглядеть, не поднялась ли метель. Над сахарными от снега копнами сена круглым сыром висела луна. Гавкали и рвались у плетня две собаки. И вдруг из леса издалека:
— Уоо-о-о-о!..
Голодный, тоскливый вой. И еще раз… Больше не повторилось. Но уснуть уже было нельзя.
Утром небольшое село разбудил рев нашего «Лебедя».
У околицы из снежной борозды сломя голову выскочил заяц и пошел в белой полосе света от фар, и пошел, и вот уже наступаем на пятки струхнувшему зверю. Бежит, не догадается в сторону прыгнуть, пугается темноты. Так на хвосте у зайца «Лебедь» выскочил в поле.
Волки приходили к приваде. Съели у нашей телки зад, опять презрительно помочились.
Ищем следы. Километров десять волки шли по твердой санной дороге след в след, а потом почему-то рассыпались, шесть следов. Выбрали самый крупный.
Целый день без роздыху след вел то полем, то сворачивал в колки. Волк за сутки способен полсотни верст отмахать. На чистом месте «Лебедь» оставляет белую тучу взбитого снега.
Скорость под сотню километров — три широких следа остаются от лыж. Морозный воздух режет глаза, но надо стоять, высунув голову из кабины, глядеть, не мелькнет ли серая тень. Иногда след ныряет в березы — надо глушить мотор и становиться на обычные лыжи.
Нашли в кустах рыжую шубу. Хитра лиса, а не сумела одолеть человеческой хитрости.
Хватанула припасенного для волков ядовитого мяса. До берез пробежала, а тут судороги повалили лисицу. Лежит, как будто в сказке, прикинулась мертвой. Двух сорок тут же, в березняке, настигла беда. С голодухи нахватались, видно, лисьей отрыжки, и сразу же душа вон у сорок. И вредная птица, а жалко видеть такую погибель…
На исходе бензин. Зуб на зуб не попадает.
Солнце еще не село. Но тени от берез начали уже сливаться в сплошную синюю тень. В этот час наш стрелок Николай Черепанов сначала зашептал, потом заорал:
— Волк!..
Погоня была недолгой. Огромный волчина сразу обнаружил слабину «Лебедя». Минут пять он по брюхо в снегу бежал через поле.
Колька уже вздернул курки, но волк вдруг свернул и бросился в камыши. Остановились. Скорее на лыжи. Но где там: камыш по самые метелки в снегу. Волчий след туннелем тянется в камышах. Мы на лыжах вязнем по самую шею. Вытирая шапками пот, возвращаемся.
Огорчение скрасила стая тетеревов. Они уселись у камыша на березах. Жадно глотают почки, не обращая внимания на машину с пропеллером. Красная заря. Белые нити берез.
И угольно-черные птицы. Кто-то за ружьем потянулся. Но тут же остановился:
— Эх, если б декабрь, погрелись бы супом из дикой курятины.
По дороге домой около скирд спугнули косулю и лося. И почти полчаса глядели, как пасутся на самой дороге куропатки. Серые птицы шевелили лапами клочья овсяной соломы. Если мы двигались тихо, не улетали, а торопливо и смешно бежали в десяти метрах.
Ночевали мы в той же избушке у рябого хозяина. Хозяин позвал охотника-отравителя. Тот разложил на тряпице пилюли из крахмала и воска, внутри которых был спрятан белый порошок яда. Еще охотник достал баночку с черной мазью и стал хвалиться:
— Теперь конец. Этот запах какого угодно зверя обманет. Сварил из щуки и свежей хвои.
Теперь конец. И действительно, завтрашний день был печальным для волчьей стаи.
До зари отравитель забарабанил в окно:
— Один хватанул!
Охотник стал на лыжи и быстро ушел по следу. «Лебедь» тоже взял след.
Все было, как и вчера. Там, где след был хорошо виден, Сашка давал газу, и по всему полю металась снежная пыль. В кустах становились на лыжи…
Солнце покраснело, и мы, продрогшие, уже решили: в Челябинск придется с таком вернуться. Как вдруг у самого горизонта сквозь выжатые морозом слезы увидели точку. Глаз. И вот уже точка стелется по степи здоровенным волком. Зверь давно уже, видно, почуял опасность. Он отыскал старую тропу, по которой ходила стая. Чуть в сторону — снег по брюхо. А на тропе твердо. Тропа и погубила волка. Ему бы в лес завернуть, а тропа повела его в чистое поле, к совхозной овчарне. Запыхавшись, волк раза два садился, но рев «Лебедя» снова поднимал его на ноги. Появилась у волка надежда на избавление: вдали замаячил лесок, а сани, увязая в снегу, приближались не быстро. Но в решительную минуту, подхватив фотокамеру, я выпрыгнул из саней. Облегченный «Лебедь» рванулся, и через пару минут я видел, как волк вихрем вскочил на верхушку низкого овсяного стога и как Колька вскинул ружье.
Тах!.. И еще раз для верности.
Когда я подъехал, охотники закуривали. Невесть откуда прилетевшие сороки тут же, почти около ног хватали в снегу еще не остывшую волчью кровь.
Волк был здоровый и почти совсем белый.
— Красный уральский, — определил Сашка.
От волка пахло, как от собаки. Мы тем не менее по очереди клали его на плечи, фотографировались. А когда завели мотор, Сашка пожелал положить волка сверху на кузов саней, и «Лебедь» проехал мимо конторы совхоза.
— Пусть директор увидит, что не зря палили совхозный бензин.
Как раз в это время с другого конца деревни, согнувшись от тяжести, местный охотник нес еще одного волка. Молодой зверь, видно, не послушался вожака. Хватил пахучей отравы и околел недалеко от привады.
Финал охоты был похож на большой праздник. Вся деревня Кирды вышла на улицу. Бабы просовывали сквозь толпу маленьких ребятишек и говорили:
— Погляди, погляди…
Охотники в стороне очень солидно курили.
Старший из Александров прикидывал, во что обошелся наш белый волк. Директор совхоза вел свою бухгалтерию. Выходило, что мы сберегли десятка четыре овец, коров, гусей. Сашка, конструктор «Лебедя», горевал:
— Мало. Надо бы всех шестерых.
Молча радовался рябой хозяин ночлега.
«Остались волки, а каждый — полста рублей премии».
Я был доволен: радость охоты, добычу везем в Челябинск. И еще одна странная радость — не всех шестерых уложили. Природа хоть слабо, но все же противится железному наступлению человека!
Фото автора. Челябинская область.
ИНТЕРВЬЮ С
Сразу после Сообщения ТАСС о запуске новой советской ракеты к Луне, корреспондент «Комсомольской правды» В. Песков встретился с Юрием Гагариным. Вот ответы первого космонавта на несколько вопросов корреспондента.
Вопрос.
Ответ. Здорово! В такие дни все мы особенно гордимся своей страной, нашими учеными, нашими инженерами и рабочими. Это новая большая победа. Будем ждать вестей с космической лаборатории.
Вопрос.
Ответ.
Вопрос.
Ответ. Об этом лучше всего расскажут ученые. Я же могу сказать: этот рейс прокладывает дорогу к Луне для нас, космонавтов. Я думаю, будут и еще полеты и автоматических станций, и животных, прежде чем человек поднимется на борт корабля-лунника. Важно, что человеку теперь уже недолго ждать. Три часа назад, когда передавалось Сообщение ТАСС, наша группа космонавтов стояла у репродукторов, переговаривались, обменивались мнениями. Была и такая фраза: «Теперь скоро…» Очень может быть, что по Луне сделает первые шаги кто-нибудь из тех ребят, кто сегодня слушал сообщение у репродуктора…
Через «Комсомолку» передайте, пожалуйста, от нас, космонавтов, спасибо и сердечное поздравление ученым, рабочим, инженерам, готовившим запуск лунной ракеты.
Звездный город,
РЕПОРТАЖ ИЗ ДОМА ПЕРВОГО КОСМОНАВТА
Это второй репортаж. Первый раз я был в этом доме 12 апреля 1961 года в 10 часов 15 минут…
Та же комната, те же обои, тот же портрет Циолковского. Та же хозяйка, две девочки. Только хозяин сегодня дома, а в тот день и в тот час хозяина не было даже и на земле. Я помню у Вали в руке намокший платок. Смешались слезы радости и тревоги. Валя то садилась к приемнику, то брала телефонную трубку, то отмечала в тетрадке минуты, когда диктор говорил: «Полет проходит успешно». В тот день ни одна женщина на земле не волновалась больше, чем две русские матери. Одна в Гжатске и эта — его жена и мать его ребятишек. Она то и дело садилась к белой кровати, пристально, словно стараясь узнать судьбу, глядела в личико младшей дочери. В тот день маленькой Гале Гагариной было тридцать пять дней. Сегодня ей — два года и тридцать пять дней. Галя сидит у меня на коленях и рисует в блокноте:
— Тоцька, тоцька, огурецик…
Рядом лежит стопка пахнущих свежей краскою книжек.
На обложке — человек в скафандре и в оранжевом костюме.
— Это кто, Галя?
— Папа Гагарин.
— Он что делает?
— Я не знаю, я тогда была маленькой…
Сейчас папа стоит в дверях, широко держит руки.
— Ну, скорей, Галя, скорей!
На папе куртка из коричневой кожи. Он положил у порога тяжелый сверток, видно, только что полученный летный костюм. Папа пришел с работы. Галя ворошит ему волосы, теребит за пуговицы, целует, вынимает у отца из кармана блокнот. Рядом с деловыми записями космонавта появляется Галкин рисунок.
— Тоцька, тоцька… огурецик…
Очень забавно видеть «человечка» рядом с какой-то формулой, с пометкой «Завтра позвонить в Верховный Совет», с адресом человека из Франции.
Папа пришел с работы. Чем же был занят этот один из самых популярных людей на земле?
На столе гора писем. Это ежедневная почта. Сейчас, когда Галка уляжется спать и кончится наш разговор, Гагарин сядет за письма. Но письмам отдать весь вечер нельзя: рядом с конвертами — стопка общих тетрадей. На корешках (точь-в-точь, как у школьников) надписи: «Матанализ», «Английский язык», «Черчение», «Аналитическая геометрия». Точно такие тетради и чертежные доски и полки с учебниками я видел у Титова и у Поповича с Николаевым. Космонавты учатся в академии. Днем лекции, а ночью надо открывать эти тетрадки. Отметки. Экзамены.
Вряд ли кому-либо еще приходится учиться так же сложно. Пока мы сидим, восемь звонков:
— Ну, хоть на десять минут…
— Юрий Алексеевич, без вас такое дело состояться не может…
— Всего три слова… Но ведь миллионы читателей…
Бывают просьбы, когда не откажешь. Встречи, беседы, праздники, приветствия, депутатская работа. И только глубокая ночь остается для этих тетрадок — «что там в космосе перегрузки!».
Весь мир два этих года хотел видеть Гагарина. По сложным законам человеческой жизни одна фамилия вобрала в себя успех миллионов людей. Мир узнал Гагарина, потому что мы хорошо плавили сталь, потому что мы победили в войне, потому что бросали зерна в трудные земли на целине, потому что на нашей земле жил Ленин и родилась Революция. За эти два года Гагарин побывал в двадцати пяти государствах.
Большие города называли его своим почетным гражданином, дарили ему ключи к городским воротам. Пятнадцать стран вручили Гагарину самые высокие свои ордена. Посол нашей славы — всегда самый желанный человек в любом городе, в любом доме и хижине на земле.
За эти два года еще три фамилии прославили коммунистов. Титов, Николаев, Попович. Земля хочет видеть их, хочет обнять. И тоже не только за их храбрость и мужество. Два этих года мы шли вперед. Мы создали большие заводы.
Нашей воле покорилась большая река Енисей. Шире стали наши поля, дальше к звездам летели наши ракеты. В эти два года четыре коммуниста почти двести часов отработали в космосе. Эти двести часов работы под звездами — венец наших больших работ на Земле. Поэтому мир рукоплещет и бросает цветы к самолетному трапу, когда Гагарин, или Титов, Попович или Николаев говорят людям: «Здравствуйте!» В кино мы видели хронику этих визитов. Люди стараются протиснуться вперед, пожать руку или хотя бы взглянуть: «Каков он, этот Гагарин?» Всегда было так. По лицам героев судят о нации.
И вот герой дома. Его дом напоминает сейчас небольшой музей. Со всего мира — подарки и сувениры. Новейшей марки магнитофон, барометр, кинокамера, похожая на модель этажерки — модель самого первого самолета. Яйцо страуса. Я вез его для Гагарина из Африки. Там, на экваторе, торговец продавал сувениры. За это яйцо он не взял с меня денег: «Это подарок.
Передайте Гагарину». На столе — модели самолетов и новейших ракет, книги и трогательный рисунок мальчишки из Ярославля с просьбой сообщить, как поступить в космонавты.
Тикают часы. Галя уснула у отца на коленях.
Отец уносит ее в постель. Возвращается. Опять разговор о разных земных делах, о новых стартах.
— Будут?
— Конечно.
Гагарин берет большой календарь, листает, улыбается:
— Нет, я и сам не знаю когда… И кто, пока трудно сказать. Готовимся…
Гагарин по-прежнему староста в «космическом классе».
Сегодня он вместе со всеми летал.
— Самолет — лучшая тренировка для космонавта.
Три дня назад он прыгал на парашюте.
— Приземляюсь. Бегут ребятишки навстречу: «Гагарин!.. Гагарин опять летал!..»
— А что, такой случай не исключается?
— Конечно, нет…
Прощаемся на пороге. Еще чей-то звонок. Гагарин берет трубку:
— Да… Слушаюсь… Хорошо, товарищ генерал…
Пути проложены. Будут новые старты.
С каждым годом первый полет все больше будет казаться узенькой тропкой. Но именно за эту первую тропку люди во все времена будут отмечать двенадцатый день апреля.
Фото автора.
Красная площадь. 20 апреля. Полдень. Медленные шаги. Старики. Дети. Военные. Бородатый колхозник. Шофер. Русский. Монгол. Американец. Поляки. Индус. Украинец… Там, где люди идут, камни заметно стерты подошвами. Идут тридцать девять лет. Тысячи и тысячи людей.
У двери с надписью «Ленин» снимают шапки.
Кто эти люди? Десять минут я говорил с проходившими. Спрашивал каждого пятого: назовите ваш город, деревню, давно ли в Москве, как зовут, профессия?
Десять ответов:
Я из Иркутска. Шпиро Борис. Мастер на заводе. Родом с Украины. В Москву приехал утром сегодня. Да, сюда в первую очередь…
Я из Москвы. Сорокина Таня. Вожатая 20-й спецшколы. Привела своих ребятишек. Вот они — семьдесят малышей…
Я из деревни Богуславки Горьковской области. Сычев Кузьма Иванович. Годов — 72. Решил: раз в жизни надо съездить в Москву. Нынче утром с дочкой приехал. Конечно, дела разные есть. Но сегодня все отложил…
Я из Нью-Йорка… Доктор Хрлич по-русски знает только два слова: спасибо и Ленин. Доктор поставил у меня в записной книжке свой штампик с адресом: «Доктор Хрлич М. Д. Бруклин, 29. Нью-Йорк».
Я из Пекина. Тан Бао-тань. Инженер. Это мой друг Ну Кей-чин…
Я из Медногорска. Это, может быть, слышали, около Оренбурга. Владимир Самойлов. Профессия — грузчик. А это жена — Тося. Она работает аппаратчицей. Сегодня утром приехали. Да, к Ленину первый раз.
Я из Познани. Андрей Пэучинский. Студент.
Я с группой польских туристов. Москва замечательная. Но все остальное потом. Наш долг: сначала прийти сюда…
Я из Кременчуга. Банков Юрий. Металлист. Это моя жена Валя. А это дочка Виктория. В Москве проездом.
Я с Цейлона. Парламентарий. Имя? Записывайте… Конгахаканканамге Д. Д. Перера. А это мой спутник. Фамилия такая же длинная. Мы прилетели сегодня ночью…
Я из Зарайска. Василий Савушкин. Шофер. Оставил тут в одном месте машину. В спецовке вроде бы и неловко. Но к Ленину, говорят, даже в лаптях приходили…
Друг за другом — тысячи людей. К Ленину за советом, за верой, за силой, за мудростью. Дорожка по стертым камням — к Ленину. Легче потом по всем дорогам идти…
Всю ночь кричала, задыхаясь от страсти, дикая утка. Кричали жерлянки. Под самым окном плескалась вода. Раза три за ночь мы брали фонарик и, пугая уснувших кур, шли к берегу. За день под водой скрылся выгон с плетнями и остатками почерневшего сена. Берег отступал и уже приготовился отдать половодью лесную избенку с палисадником, старыми санями и белыми курами во дворе. В воде у ветлы стояла деревянная рейка. Последний раз она показала нам цифру 100 м и скрылась. Лесник сел в лодку и перенес рейку на край воды.
Остаток ночи мы вспоминали снежную зиму, вспоминали, в каком году случился такой же разлив, говорили о самолетах, бомбивших лед у мостов, о вертолетах, снимавших у Дона людей с затопленных крыш.
А утром речная пойма запылала пожаром. Загорелась сначала полоса неба, потом вершины бронзовых сосен, потом красным и розовым светом загорелась вода. И пошел дым. Зеленый пахучий дым клубился над самой водой. Из дыма вставало солнце.
Вчера вечером был такой же пожар. Но дыма не было. Лес стоял темно-сиреневый. За одну теплую ночь на затопленных ветлах лопнули почки. Прозрачная зелень пошла над водою клубами легкого дыма. И никто не тушит пожара. Летают пчелы в дыму. Дрозд и зяблик повернули головы к солнцу и славят лесной пожар. Два журавля летят низко над лесом, потом взмывают и кружатся, кружатся. Лес гудит пчелиными крыльями, птичьими голосами.
Три человека без шапок стоят у воды и молчат. Лодка привязана к сухому облезлому дереву.
Если стукнуть по дереву палкой — гудит колоколом. Дятел выбрал самый певучий сук, ударил носом: дррр-р-р… Упругий сук отзывается, как струна. Далеко слышно. Не всякий скажет, что это птица. Кажется, трутся друг о друга деревья.
Дятел взлетает челноком, ныряет в верхушках осин. Возвращается на тот же сук. Дррр-р-р…
Мы переглядываемся:
— Как назовем экспедицию?
— Давай в честь него: экспедиция «Дятел».
Беремся за весла, зеленый дым плывет нам навстречу.
* * *
Две лодки. Одна — моторная, другая — маленький челночок — привязана сзади моторной.
Цель экспедиции: поглядеть, как живется зверью. Зима стояла суровая. Зверь отощал, а тут сразу нагрянуло вселенское наводнение, вся пойма Хопра затоплена. Летом, если испетлять заповедник, насчитаешь больше трехсот озер.
Сейчас все слилось в сплошное море. Плывем вровень с ветками вязов, осин и дубов, поддеваем веслами размокшие сорочьи гнезда. Вода дотянулась к самым скворечникам. Водяная крыса испуганно прыгнула с ветки, поплыла и юркнула в птичий домик.
Упавшие деревья лежат в воде черными крокодилами. Приглядишься к дереву-крокодилу — на нем еще одна крыса, а рядом колечком свернулся уж. И еще один рядом. Э-э… это не уж. Нет на голове желтых опознавательных знаков.
Егерь Леонид Иванович тянет руку с веслом, но промахивается. Змея скользнула в воду и поплыла. И еще семейство ужей лежит колечками во всю длину упавшего дерева. Подняли головы, провожают нас взглядом, на всякий случай показывая раздвоенные быстрые языки.
Скоро мы убедились: на моторке увидишь только ужей. Оставляем большую лодку и плывем на маленьком челночке. Стараемся не ронять даже капель с весла. Тихо скользит челночок между стволами ольхи. Летит пух от коричневых шишек рогоза. Тревожно кричит птица канюк. Черный потонувший ольховник кажется сказочным древним лесом. Кажется, повали в воду деревья — и сразу начнет зарождаться каменный уголь. По мутной воде перед лодкой то и дело разбегаются стрелки. Поднимаем вопросительно брови.
— Рыба, рыба… — шепчет егерь.
Из Хопра и заповедных озер рыба сейчас вышла на мелководье, гуляет по лужкам и опушкам, где летом пасутся олени, мечет в потеплевшую воду икру. Тут, в мутной воде, легче всего поймать загулявшую рыбу. Тут браконьеры чаще всего ставят сети. Тут легче всего и накрывать браконьера. Тихо плывет челночок, даже капли с весла не уронит.
Браконьеров не оказалось. Зато в ольховнике встретили целую армию черепах. Издали черепаха похожа на перевернутую сковородку.
Подъезжаешь поближе — у сковородки появляется голова, и почти сразу за этим: бух! — брызги, круги по воде. Будто и не было черепахи. Но вот на пне еще одна сковородка, вот сразу три.
И еще, и еще. Тратим на черепах несколько пленок. Одновременно стараемся угадать, почему именно тут собрались черепахи. Рыбья икра?
Егерь улыбается и правит челночок к песчаному берегу:
— Смотрите.
На желтом песке — следы, будто валенком прочертили. Черепахи ходят в разведку. Прогреется песок — вся бронированная армия полезет на берег. Роет черепаха яму в песке. Аккуратно одно за другим кладет яйца. Польет кладку водой с панциря, примнет песок и опять на бревно греться. Черепахам невдомек: в это самое время на берегу лисица роет песок. Но, конечно, не все яйца находит лисица. В сентябре из песка в воду поползут странные существа ростом не более трех копеек. Так пополняется армия черепах.
Сейчас прямо по нашему курсу на пне дремлет не иначе, как сам бронированный генерал — огромная, потерявшая бдительность черепаха.
Изловчаемся и берем в плен генерала. Потом в плен попадается маленький, размером с блюдце, сержант.
Покидаем ольховник и просекой, похожей сейчас на строгий канал, плывем к Сосновому озеру. На лодку садятся передохнуть пайки и комарики. То и дело из-под самого носа с шумом взлетают утки. На всплывшей куче валежника замечаем яйцо. Утиное. Гнезда нет. Обронила утка яйцо.
Сороки, нагнув головы с веток, усердно ищут что-то в плывущем мусоре. Еще ниже, на самом мусоре, дергает хвостиком трясогузка. А вверху над зеленым дымом летает странная птица.
Плавно поднимается вверх, потом круто падает и когда падает — блеет барашком. Это бекас. У птицы нет голоса. Барашком блеют тугие перья хвоста.
Еще три взмаха веслом, и егерь подносит палец к губам. Сосновое озеро. Бобровое царство.
И так и сяк лежат в воде срубленные зубами деревья. Тихо скользит над озером черный коршун. Тихо плывет челнок.
Осенью егерь сложил вдоль озерного берега плотики из крупного хвороста. Сейчас плотики всплыли. Для бобров они стали чем-то вроде спасательной станции. Первый плотик. Не дышим.
Бобриха и два годовалых бобренка. Бобрята лежат, как дети. Раскинули лапы. Один подставил солнышку брюхо и, кажется, — вот-вот начнет всхрапывать. Бобриха лежит с краю плота. Делаем поворот, выбираем место для съемки. Щелчок. Для бобров этот звук показался, наверное, пушечным выстрелом. Бобрята, не просыпаясь, прыгнули в воду, бобриха задержалась на полсекунды. Зато теперь мы услышали пушечный выстрел. Бобриха ударила по воде широким, как наше весло, хвостом. И сразу со всех сторон, со всех плотиков: бух! Бух! Это сигнал по бобровому царству: опасность!
Единственный бобр не подчинился сигналу. То ли уж очень старый бобр, то ли никак не проснется, то ли мы ему показались нестрашными.
Подплываем. Как человек, трет глаза передними лапами, нюхает воздух. Один из нас наклоняется, проводит рукой по бобровому меху. Это бобру не понравилось. Прыгнул, ударил хвостом.
Звук — оглушительный. Залиты брызгами и объективы, и глаза. Вытираемся и только потом замечаем: старый бобр вынырнул, уселся в развилке дуба, грызет сосновый прут. Бобрам половодье — одно удовольствие.
* * *
А каково барсукам, оленям, лосям, енотам, куницам, лисам, зайцам, ежам. Лес залило, а вокруг леса — поля. Гудят трактора, ходят люди.
Есть в лесу высокое, заросшее дубами и осинами место. В любую воду тут остается сухой островок. Любой зверь в первый же год жизни находит это сухое место. И каждую весну, когда плывет над водою зеленый дым, звери живут на острове дружной колонией.
…Лодка около острова пополнилась пассажиром. С пенька сняли отрезанную от всего мира беременную ежиху. Ежиха сначала свернулась в колючий шар. Но голод не тетка. Плавленый сыр, положенный рядом, заставил ежиху высунуть нос. Поела, поискала, где спрятаться.
По душе ежихе пришлось место рядом с канистрой бензина.
Высадку двуногих на острове сразу заметили. Самым первым, наверное, заметил лось.
Он с настороженным любопытством наблюдал из-за осинника, как мы, хлюпая сапогами, тащили лодки по мелководью, как несли в берете ежиху и рюкзаки с черепахами. Кто-то опрометчиво закурил, и, видно, этот запах больше всего напугал зверя. Тут мы его и увидели. Он бежал против солнца по мелкой воде. Огромный зверь. Длинные ноги вышибали брызги белого серебра. И сразу в лесу послышался свист. Свистела пятнистая олениха. Остров насторожился.
На поляну выскочило большое стадо оленей. Отдельно самки. Отдельно рогатые женихи. Страх подгоняет — бегите! Любопытство держит на месте. Самки кинулись в чащу. Самцы застыли и не меняют позы. Один держит поднятой переднюю ногу, другой круто назад заломил голову. У трех из восьми по одному только ветвистому рогу.
Начало мая — самое время терять рога. К осени вырастут новые. А теперь не потерять бы еще и голову — очень уж настойчиво подходят эти двуногие, наводят черные трубы. Свист — и на поляне остались только следы, желтые листья и синие звезды подснежников. Чернеют остатки от стога сена, светлой ледяшкой сверкают остатки от глыбы соли. Сено и соль егерь осенью перевез на поляну. Зимою все пошло в дело. Сейчас олени теряют рога, но и рога пойдут в дело. Рога съедят мыши и зайцы. Решаем не оставлять зайцам. Попробуем сами рога отыскать.
Кладем на поляне новую глыбу соли. Наставляем объективы и, вздрагивая от хруста веток под сапогами, идем по обетованной суше…
Два отощавших за зиму енота бредут, как пьяные, обнюхивают каждую кочку, каждый листок. Замираем. Черный нос зверя упирается в носок сапога. Безмерно удивленная морда поднимается вверх. Енот моментально соображает — опасность! И… прикидывается мертвым.
Лежит, вытянув лапы, и, кажется, даже не дышит. Подруги и след простыл, а он лежит. Мы беззвучно хохочем и пятимся. Енот открывает глаз, вскакивает. По шуршанию листьев берем направление и скоро находим барсучий дом.
Барсуки уже много лет живут на самом высоком месте земли. Не меньше десятка нор. Квартира большая — барсуки ничего не имеют против, если ленивый енот завладеет на время какой-нибудь старой норой. Вот еноты и завладели.
У одной из норок следы совсем свежие. Конечно, это наши знакомые сидят сейчас под землей и ждут, пока мы уйдем.
Ходим по острову… Заяц проковылял. Куница прошла по веткам. Новое стадо оленей. Гнездо орлана-белохвоста, огромное, на огромном дубу. Большой, в человеческий рост, муравейник. И на каждой поляне — обязательно журавли. Каждый год в заповедник возвращается более сотни воспетых всеми поэтами птиц. Сейчас они разбились на пары. Мы замерли — может, придется увидеть знаменитые журавлиные танцы? Нет, осторожные птицы заметили нас. Разбегаются, полетели. Громко, протяжно кричат.
Достаем книжечки — сразу записать крик. Не получается. Нельзя передать буквами крик: тревога, и грусть, и радость — все вместе. За этот призывной крик люди с очень давних времен любят и берегут птицу.
К вечеру мы нашли оленьи рога, правда, вместе с белым оленьим черепом — в лесной драке погиб великан или свалили оленя зимние снег и морозы. На самый нос ставим в лодку рога, беремся за весла. Объезжаем остров кругом, внимательно смотрим, нет ли следов браконьеров, и берем курс на лесную избушку. Кричат журавли. Журчит на быстринах вода. В одном месте поднимаем весла и замираем.
— Соловей?
— Соловей.
* * *
Опять было утро с зеленым дымом. Мы сломили прутики вербы. Вчера листочки были с ноготь мизинца. Сегодня — с ноготь большого пальца. На сухом дереве на том же суку сидел дятел. Вода замерла на высокой отметке и, кажется, приготовилась отступать. Мальчишки картузами ловили майских жуков. Посреди двора на старых санях мы укладывали рюкзаки. Ежиху выпустили. Она проворно побежала в канаву, но встретила вдруг незнакомого черного зверя.
Зверь замяукал, ежиха фыркнула. Оба смутились и кинулись в разные стороны.
Мы присели перед дорогой. Старались запомнить звуки. Шмель. Лошадь жует старое сено. Трактор за лесом. Синицы. Дрозд. Зяблик.
Самолет. Плеск рыбы. Чьи-то шаги по листьям. Пчела. Журавли. Голос: «Степа, тебе письмо…»
Не перечесть звуков. Самый сильный — гуденье трактора…
…Это счастье — среди полей увидеть остров земли, оберегаемый человеком. Человеку нужны хлеб, молоко, мясо, уголь, железо. Человеку дают их Труд и Земля. Но есть на земле ценности, которые не измерить ни рублем, ни метром, ни килограммом. Это гордость за красоту земли, на которой родился. Это ощущение радости бытия. Это встречи с бесконечным многообразием жизни. Ценности эти питают душу, делают человека благородным и сильным, и преданным земле, по которой он ходит. Вот почему надо беречь среди наших полей, наших лесов и заводов полоску заповедной земли. Невелика у Хопра такая полоска. Сорок километров в длину, в ширину всего десять. Но радостно встретить такую землю, рассказывать радостно и знать, что есть она, эта земля, — тоже радость.
Сейчас, когда вы читаете эти строки, зеленый дым над Хопром превратился в зеленое море. Цветет черемуха. И самое-самое время для соловьев.
Фото В. Пескова. Б. Панкин, В. Песков.
Хутор Варварино на Хопре, Воронежская область.
СПЕЦИАЛЬНЫМ КОРРЕСПОНДЕНТ «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ»
Это репортаж с космодрома. Не слушается перо. Слишком велико волнение. Только что, секунду назад, скрылась из глаз ракета. Только что она стояла вон там, на сером мысу бетона. Еще не улеглась пыль, еще никто не может вымолвить от волнения слова. Еще больно глазам от нестерпимо яркого пламени.
Листки блокнота шевелятся от горячего ветра. Это ракета прибавила зною степному ветру. Голос: «Все отлично, отлично. Вижу Землю!» — это голос Валерия. Сегодня утром мы жали ему руку.
Мы ехали вместе на космодром. Я видел, как он поднимался в ракету. Мы слышали гром, и вот его голос — голос советского человека. Голос нашего сверстника-комсомольца. Он только что стартовал. Старт его был прекрасен. Подробнее о старте я расскажу в конце репортажа. А сейчас прочтите дневниковые записи корреспондента о том, как проходили дни перед стартом.
Уже дана команда: ракету на старт! Заседание государственной комиссии. Простая комната без украшения. Длинный зеленый стол буквой «Т». Пепельницы, нарзан. Сидят ученые. Если бы каждый из них надел парадный костюм, мы увидели бы Золотые Звезды и медали лауреатов. Сейчас они сидят по-рабочему, в рубашках, в простых пиджаках. Прямо против нас, по другую сторону стола, сидят космонавты.
Голос члена государственной комиссии:
— Космонавты к полету готовы. Они преданы Родине и партии. Они полностью прошли тренировку. Они абсолютно здоровы. Командиром корабля «Восток-5» предлагаю утвердить космонавта-комсомольца Валерия Федоровича Быковского.
— Нет голосов против?
Говорят ученые, говорят конструкторы корабля и ракеты. Хорошие слова гордости и напутствия. Поднимается космонавт. Он уже не просто космонавт, он капитан корабля. Он благодарит за доверие. Два десятка ровных, спокойных слов. Спокойно пишет что-то на клочке бумаги.
Космонавт-дублер тоже должен быть готовым. Он тоже пойдет на старт.
— Я выхожу на старт комсомольцем. Я выполню задание как коммунист.
Десятки рук тянутся к новому капитану: инженеры, физики, математики. Поздравляем и мы, журналисты. Мне особенно приятно было сказать:
— Комсомольцу от «Комсомолки» — самые хорошие пожелания.
Несколько дней перед стартом мы живем с космонавтами в двухэтажном крытом шифером доме. Вчера утром я проснулся от шлепанья тапочек по асфальту. Выглянул за окно: трое спортсменов делают зарядку: Гагарин, Быковский, дублер Быковского. Бегут по дорожке.
После завтрака вся группа космонавтов идет за ворота, к автобусу. Ветер. Космонавты придерживают фуражки. Низко в пояс кланяются тополям. У ворот мальчишки машут Гагарину, Титову и Николаеву. Мальчишки еще не знают пятого.
До старта осталось немного. Космонавты ездят обживать площадку, где уже во весь рост поднялась ракета.
Вечером все утихает. Распрямляются тополя.
Сильно пахнут голубые цветы у дома. Космонавты в трусах и майках играли в волейбол. Валерий, обыграв «старичка»-конструктора, посылает к земле трудный мяч. Ловлю на мысли себя: мог бы так же спокойно играть за день — за два до старта?
Вечером в нашем домике крутят фильм.
Вчера смотрели документы о полете Николаева и Поповича. Сегодня идет «Гусарская баллада». В окно слышно, как поют гусарскую песню.
А у ворот проходной двести мальчишек кричат: «Ти-тов! Ти-тов!» Мальчишки космического городка жаждут автографов. Мальчишки еще не знают пятого космонавта. Когда он проходит, никакого внимания. Зато нас, журналистов, он очень интересует. Вот он вышел из кинозала под руку с Николаевым, плечом к плечу прошли вдоль аллеи и тихо переговариваются. Смотрят какую-то книжку. Валерий в белой рубашке, в спортивных брюках, в спортивных кедах, худощавый, сосредоточенный.
Ночь. Только огонек дрожит в темноте. Один огонек! Кто-то варит, наверное, чай на костре. Возможно, идет какой-нибудь разговор о наших огнях.
В парке под фонарями летают белые бабочки. Где-то среди городских огней играет оркестр. Если прислушаться — определяешь: вальс «Березка».
Люди проходят группами — точь-в-точь гулянье в Сокольниках. Но присмотритесь: гуляют крупный математик, знаменитый физик, конструктор… А вот опять космонавты. На дорожке появляется врач.
— Ребята! — и смотрит на часы. — 10 часов 30 минут!
Космонавты уходят. Огни в их комнате гаснут. Тишина. Но события приближаются. С площадки запуска к космонавтам приехал Главный конструктор. Его провожают благоговейными взглядами. Вдалеке над степью проплывает огонь сигнальной ракеты. Где-то люди не спят и всю ночь не уснут. Люди готовят большую ракету. Люди готовятся. Звенят цикады. Сильно пахнут цветы. Одно окно горит в нашем доме — окно Главного конструктора. Вероятно, мешая ложечкой чай, он думает о дне, который еще не назван нам, журналистам, но, может быть, завтра его уже назовут. Наверно, он думает и о парне, который станет именинником этого дня.
Кто же он? Как прожил свои двадцать восемь лет капитан корабля, которому уже приготовлено место на самой вершине ракеты?
Он считает себя коренным москвичом, хотя родился в маленьком городе под Москвой. В Москве он учился и вырастал. Во дворе живы, наверно, и дворник, и управдом, у которых лет пятнадцать назад чесались руки нарвать уши черноголовому мальчишке, выбивавшему окна футбольным мячом. Ему попадало за чтение книг на уроках, за озорство, за, казалось, нелепые эксперименты в физическом кабинете. Однако родители и педагоги сумели не погасить в мальчишке буйной любознательности. Он с увлечением строит модели морских кораблей. Один их них — ракетный корабль — взрывается в руках испытателя. Опаленные брови, рубашка в дырах, ссадины… Но открыта еще одна, быть может, и не очень большая тайна… Таким был школьник Валерий Быковский.
К девятому классу он твердо решает: «Буду моряком, геологом или топографом, хочу видеть Землю…» Этот характер сразу нащупал летчик, приехавший в школу из первого московского аэроклуба.
— Вы понимаете, летишь… — летчика звали Николай Ерофеев — на самолете он и сам еще не летал, летал на планере, но здорово говорил о полетах.
— А можно попробовать?
…Валерия взяли в полет. Десятиклассник вернулся в школу в горящими глазами.
— Понимаете, летишь… — он рассказывать хорошо не умел, но все, кто знал Валерия, поняли: дорога выбрана.
В десятом классе он вступил в комсомол и вместе с аттестатом зрелости получил свидетельство летчика. Он ушел в жизнь с твердым желанием: летать, летать хорошо.
Ему повезло. После Качинского военного авиационного училища, которое в свое время окончил Покрышкин и сотни других героев войны, он попал в подразделение Героя Советского Союза Георгия Голубева
Валерий хорошо знал, за какие заслуги получил командир Золотую Звезду. Голубев был ведомым Александра Покрышкина. Они вместе вгоняли в землю немецких асов. В части были свои традиции, своя высокая мера летного мастерства. Чернявый лейтенант быстро сравнялся с ветеранами части. Он первым из молодых истребителей стал подниматься в ночные полеты, он уверенно приводил машину к аэродрому только по мерцанию огоньков на приборах кабины.
…Их стояло больше десятка. Разглядывали друг друга с нескрываемым любопытством.
— Ну что же, давайте знакомиться, — чернявый летчик первым протянул руку, — я Быковский.
— Я Титов…
— Я Гагарин…
— Я Николаев…
Тогда они не знали, чья фамилия станет известной первой. У всех было поровну шансов и летать, и быть отчисленными. Никто не мог точно сказать, когда и как придется летать. Космос надо было осваивать на Земле.
Они стояли у центрифуги.
— Кто первый?..
В группе трусливых не было. Но что таит в себе карусель, похожая на ложку с длинной ручкой?
— Дайте попробовать, — первый шаг сделал Валерий…
И в сурдокамеру он первым вошел и вышел из нее победителем. Пошли дни, знакомые нам по рассказам о космонавтах, по репортажам и кинофильмам. Труд. Упорный до соленого пота труд, за которым следил внимательный глаз врача. Кое-кого из друзей первого эшелона отчислили. Он выдержал. Он вышел на гагаринский старт, готовый надеть скафандр. Каждый новый старт приближал и его день. Но каждую новую борозду на космической целине надо было вести и дальше, и глубже. Значит, надо было запасаться большей выносливостью, значит, новые тренировки…
И вот он сидит рядом со мною. Человек, которому двести двадцать миллионов людей доверили показать миру, на что способны их разум и руки, доверили добыть для науки новые знания, доверили показать характер советского человека.
— Какая черта твоего характера помогла осилить дорогу и выйти на этот старт?
Долго молчит. Чертит прутиком под ногами.
— Если отвечать обязательно, я назвал бы настойчивость, желание больше узнать, потребность увидеть новое.
— Кого сегодня ты мог бы назвать с благодарностью?
— Комсомол, если сказать коротко. А если перечислять, я назвал бы много людей.
После дальней поездки на рыбную ловлю, в ожидании ухи окружаем пятого космонавта снова.
— Самый памятный день в жизни?
— Пожалуй, два дня надо назвать: первый раз поднялся на самолете и день рождения сына.
— Последнее комсомольское поручение?
— Лекция у комсомольцев завода о космосе…
Разговор окончился неожиданно. Валерий хитро улыбнулся:
— Я знаю, какие дальше будут вопросы. Так вот, сразу: стихи читаю, но не очень увлекаюсь. Симфонической музыке предпочитаю песни. Читать люблю о летчиках, о геологах, словом, о всех, кому не сидится на месте. До сих пор люблю футбол. С удовольствием постоял бы сейчас в воротах, но разве доктор позволит? У него расписано по часам! Доктор, доктор! Спасите от журналистов! — И побежал по дорожке, озорно оглянулся.
Это было за сорок часов до старта. Знакомый инженер сказал: «Ракета готова».
Едем на стартовую площадку. Бетонная лента дороги.
Последняя остановка. Пятьсот шагов по дороге. Не верю своим глазам. Неужели она? Замедляю шаги. Не хочется скомкать эти несколько минут приближения к ракете. Наверное, с таким же волнением древние путешественники приставали к незнакомому берегу. Наверное, так же космонавты замедлят шаги, приближаясь к Луне.
Кажется, все идет хорошо: сверху один за другим приходят доклады готовности. Диспетчер дает по радио команды, не очень понятные постороннему.
Под ногами ноздреватый, опаленный огнем бетон. Еще десять шагов к ракете: теперь ее можно потрогать рукою.
Да, примерно такой я ее представлял. Опускаю ремешок у шляпы, чтобы не падала, чтобы можно было, задрав голову, оглядеть ракету снизу доверху. Четкие, благородные формы. Даже нехудожник нашел бы для нее поэтическое сравнение.
На нее смотришь, как на что-то живое, имеющее душу. Она в самом деле имеет послушный, исполнительный ум: множество сложных приборов скрывает от глаза серый глянцевитый металл.
Каждый прибор, перед тем как скажут последнее слово команды, надо проверить и еще раз проверить. Если закапризничает самый маленький из приборов, старт, безусловно, задержат.
Четко звучат команды. На черной доске дежурный синоптик каждые два часа пишет мелом цифры температуры, давления, влажности воздуха, скорости ветра.
А вот идет самый интересный человек на этой площадке. С ним встретиться я мечтал не меньше, чем с самой ракетой. Это в его голове зародились прекрасные контуры этой серебристой ракеты. Он является ее главным творцом.
Его так и зовут: Главный. Главный конструктор. Это он населил ее послушными приборами, определил в ней место для человека. Его слово — самое авторитетное на площадке. Его слушают не только потому, что лучше его никто не знает нрава этой устремленной в небо громады.
Его слушают потому, что голос его человечен и мягок. Он очень просто одет — белый пиджак, рубашка с молнией, полинявшая на ветру соломенная шляпа. Вот он потрогал пальцем висок, слушает команды по радио.
Солнце. Он надевает очки с серебристыми стеклами. Он пожимает нам руки.
— Все идет хорошо. Скоро и журналиста возьмем. Хотите? …Нет, я без шуток. Тренировки показывают — всякий здоровый человек может летать…
В стеклах его очков я вижу отражение ракеты. Он повернулся — в стеклах появилась крупно голова инженера. Он докладывает: «Система готова». В стеклах отражаются железные фермы, отражаются лица монтажников, дальний степной горизонт. Кажется, еще поворот — и появятся в стеклах заводы, увидишь людей над станками и чертежами. Увидишь, как плавится сталь, увидишь отца своего в картузе, увидишь руки в машинном масле, лица в угольной пыли, увидишь ученых, увидишь стрелки кремлевских часов. Люди! Это ваши руки подняли над этой степью стальную струну, готовую зазвенеть, готовую взбудоражить Землю новой победой разума и труда…
Стоит ракета. Просто трудно поверить, что отец вон того механика носил российские лапти, и не так уж давно ездили мы на телеге в одну лошадиную силу…
Скоро старт. С последней командой проснется в ракете мощь — непостижимая уму. И земля уже не удержит в объятиях могучее творение человека.
Космонавт по традиции приехал на стартовую площадку в день перед стартом. Около готовой к пуску ракеты космонавта встречают конструкторы, инженеры, рабочие, члены Государственной комиссии, друзья-космонавты.
Люди стоят правильным четырехугольником у подножия ракеты. Двое стоят в середине. Два космонавта в одинаковой форме, одинакового роста, одинаково готовые к старту — Валерий Быковский и его дублер. Тридцать торжественных минут у подножия ракеты. Сердечные слова, стихи, цветы: «Мы все сделали для тебя. Страна все сделала, чтобы твой старт, чтобы полет твой прошел успешно. Обнимаем тебя. Счастливой посадки». «Спасибо, друзья. Я здоров. Задание знаю отлично. Клянусь вам, друзья: буду достойным вашего труда, вашего доверия, — Валерий говорит негромко. Он стоит на один шаг впереди дублера. Таким маленьким кажется человек рядом с утесом-ракетой.
Как велик человек, готовый подняться на этом утесе под звезды! Всем понятно — предстоящий полет не прогулка. Быковский знает всю меру трудностей предстоящей работы. Он готов все испытать. Он сын великой нации, он комсомолец.
Гимн. Люди стоят без шапок. Космонавт стоит, приложив к козырьку руку. Как красив человек в такие минуты! Как хочется, чтобы все видели его сейчас: и мать, и Валя с сынишкой…
Гимн. Оркестр небольшой, но как торжественно он звучит.
К ногам космонавта падают лепестки от цветов.
Валерий обходит людей с поднятыми вверх руками. Он каждого готов бы обнять, и каждый готов заключить в объятия человека, который завтра покинет Землю. Готовая к старту, стоит ракета.
Вечером космонавт приехал в белый домик недалеко от старта. Он проведет тут последнюю ночь. Он присел с журналистами у калитки на траву. Он, конечно, взволнован. Он снял фуражку, теребит веточку с голубыми цветами.
Двадцать минут разговора. Последние вопросы.
— Мы будем слушать тебя на космодроме. Мы будем держать связь с Москвой. Что передать твоим близким и родственникам?
— Передайте: беспокоиться не надо.
— Ваше самое большое желание перед стартом?
— Сделать все, как задумано. Выполнить все на отлично и вернуться на Землю. Вот так же сидеть потом на траве и говорить, шутить и смеяться…
— Почти двадцать миллионов девушек и ребят — комсомольцев будут с восхищением следить за полетом комсомольца Быковского.
Не хотел бы ты через «Комсомольскую правду» сказать несколько слов своим друзьям по союзу.
— Хорошо.
Валерий просит перо и блокнот. Через несколько минут он выходит из домика.
— Вот мой привет друзьям-комсомольцам.
Ночь. Темные тополя, похожие на ракеты, стерегут тишину около домика. Мы звоним врачам:
— Спит?
— Спит.
Медовый запах идет от цветов. Летают белые бабочки у фонарей. Дрожат над степью крупные спелые звезды. Земля еще не знает человека, спящего в домике под тополями. Завтра имя его облетит землю. Завтра старт.
Это был солнечный тихий день. Валерия разбудил дублер, проснувшийся ранее. Как и в обычно утро, зарядка, завтрак.
Валерий Быковский ел телятину, апельсины, мандаринные дольки, пил кофе из подогретой тубы…
Одевание в дорогу.
Большая комната. Два стула посредине. Заходят космонавты. Они в легких белых халатах, около висков наклеены квадраты электрических датчиков. В карман на бедре Валерий кладет красную книжку — удостоверение космонавта.
Пока идет одевание, Валерий, как всегда, шутит, подмигивает журналистам:
— Бумаги хватит?
Поверх костюма надевается скафандр. Трое инженеров в белых рубашках помогают космонавту одеться. Скафандр космонавта — это сложное изделие портных, инженеров, ученых. Рядом со мной сидит Герман Титов.
— Обувь, одежда, шлем — все подогнано для каждого космонавта по меркам, так сказать, индпошив, — улыбается Герман. Надевается шлем. На нем красные буквы: СССР. Надевается шелковый оранжевый комбинезон сверху скафандра. На рукавах комбинезона укреплены зеркальце, часы «Антарктида» с московским временем и суточным циферблатом. Все!
Рыцарь готов в дорогу. К нему подходит приехавший со стартовой площадки Главный конструктор. Крепко жмет руку. Главный говорит, что будет сам держать связь, и напоминает, какие данные надо сообщить с борта в первую очередь.
Последняя проба — примерка одежды в специальном кресле. Космонавт сидит полулежа.
Специалисты проверяют все оборудование скафандра. Точно такое же кресло ожидает космонавта в кабине корабля…
С поднятыми вверх руками два космонавта несколько неуклюже поднимаются в синий автобус, садятся в кресла напротив друг друга.
Рядом с Быковским садится Андриян Николаев. Он прильнул к другу, говорит что-то очень проникновенное. Потом песня: «Давай, космонавт, потихонечку трогай…» Поют все, кто едет. Громко поет Валерий.
Прощание. Космонавт и дублер прильнули друг к другу, подняли стекла у шлемов, целуются. Этот поцелуй в гермошлемах и трогателен, и забавен. Все космонавты по очереди обнимают Валерия.
Автобус остановился у подножия ракеты.
Торжественная тишина. Две минуты доклада:
— Товарищ председатель Государственной комиссии, космонавт Быковский к полету готов!
Медленно по косой горке уплывает кабина лифта. На самом верху космонавт на минуту выходит на площадку. Яркий костюм факелом светится на синем небе. Прощально поднятые вверх руки. И вот уже нет никого на площадке…
…Смотровая площадка. Я представлял себе это место совсем иначе. Я думал, что буду видеть ракету в узкую щель из бункера, из подземелья. А тут над головою легкий навес. Под легкою крышей свили гнездо воробьи. На столе стоят графины с холодным квасом, у барьера — стереотрубы, рядами лежат бинокли. Сюда съедутся все, кому надо увидеть, как стартует ракета.
Голос:
— Объявляется пятнадцатиминутная готовность. Закройте гермошлем. Наденьте перчатки!
На площадке хорошо слышно, что происходит возле ракеты. Слышен голос Гагарина. Он держит связь с кораблем.
— Я «Ястреб». Ты меня слышишь?.. «Ястреб», хочешь музыку?
— Включай, Юра, — отвечает Быковский.
— «Ястреб», у тебя проведено измерение физиологических функций. Все показания хорошие. Так держать!
Ракета освободилась от железных опор. Ее отделяет от нас неширокая полоса степи. Желтый песок, синее небо и серебристая четкая линия между желтым и голубым. Хорошо видно высокое, стройное, серебристое тело. На острой вершине сверкает солнечный зайчик.
Ракета выглядит маяком, погруженным на дно голубого светлого моря. Вот-вот могучая сила начнет поднимать маяк со дна на поверхность.
К нашей площадке торопливо пылит машина. Кто-то последним лезет на нашу площадку.
Минуты огромного напряжения. Не отрываем глаз от ракеты. Полная тишина. Слышно, как стрекочет кузнечик, чирикают птенцы воробьев под навесом, слышу, как стучит сердце, как бежит на часах секундная стрелка. А как он там, на верхушке ракеты? Судя по бодрому голосу, у него все в порядке. Он не волнуется.
— «Ястреб», будьте готовы!
«Минута готовности». Ее делят на части удары сердца. Секунда. Секунда. Секунда. Сейчас палец в бункере под землей приблизится к кнопке. Сейчас, сейчас. Старт!
Легкий нарастающий гул. Ураган пыли и дыма. Ракета видна еще четче, чем раньше. Гром, и пламя плывет кверху. Сантиметр, еще сантиметр. Плывет ракета, тянется вверх. Гром.
Дрожит крыша. Дрожит на столе ложечка в чайном стакане. Кажется, небо расколет могучий гром. Пламя. Огненные нити связывают ракету с землей. Оборвало. Нестерпимо яркое пламя.
Больно глазам. Два солнца на небе. Каждодневное Солнце, и это, с ярким хвостом, зажженное человеком. Быстрее, быстрее! Ракета уже в самом зените. Глядеть надо прямо над головой.
Ракета на глазах превращается в полосу серебра не больше этой автоматической ручки. Но хорошо еще видно слепящее солнце. Локатор, глядевший на горизонт, сейчас задрал кверху антенну, ловит ракету. Вижу в бинокль только крохотную белую серебристую стрелку и огонек. Все растаяло, тает и белый туманный след от ракеты.
Голос из синевы:
— Растут перегрузки… Все отлично, отлично вижу Землю! Вижу красавицу Землю!
Это говорит Быковский Валерий, гражданин Советского Союза, комсомолец. Он видит Землю…
Счастливой работы, дорогой Человек.
Космодром «Байконур»,
Это репортаж с космодрома, с главного командного пункта управления полетом.
Космодром днем и ночью несет вахту. В небо нацелены антенны, работают радиостанции, трудятся сотни приборов. Днем и ночью несут службу ученые, радисты, космонавты. Земля слышит каждый шаг, каждый вздох своего дорогого человека. Сейчас я откладываю блокнот. Включили телевизор. Из космоса идет передача на главный пункт управления полетом. Я вижу лицо космонавта. Он бодр, он улыбается: «Все в порядке! Все в порядке!» С космонавтом говорит член Государственной комиссии. Уточняются детали полета.
«Все идет по программе, по полной программе. Много работал. Отдыхал. Хорошо спал». Это говорит человек из космоса. Это говорит парень с веселым, бодрым лицом. Уже не первый раз появляется на этом экране дорогое лицо. В двенадцать ночи он говорил с космодромом. У аппаратов связи дежурил его друг, еще не бывавший в космосе космонавт. Вот как записали магнитофоны, стоящие в комнате, этот разговор.
— Я вижу тебя, Валерка. Мы видим тебя. Ты слышишь нас? Улыбнись, если слышишь… Ты молодец, Валерка. Мы готовим тебе цветы.
Голос из космоса:
— А заслужил?
— Ты еще спрашиваешь…
В эти минуты корабль летел в направлении Индии. Наглядно определить положение корабля над Землей помогает удивительный прибор. Он стоит рядом со мной — серебристый ящик, в два раза меньший обычного телевизора. Я могу с разрешения конструктора этого прибора даже щелкнуть рычажком индикатора. Конструктор говорит: это сложное сочетание электроники и механики. Специальный индикатор — две окружности с перекрестием — показывает, над какой точкой Земли находится космонавт. Точно такой же прибор находится на борту корабля. Космонавт, взглянув на него, видит сейчас: пролетаю восточнее Мадагаскара. Если бы сейчас космонавт захотел приземлиться, он смог бы точно узнать место посадки.
Поворот ручки, резкий поворот глобуса. Перекрестье стоит над районом Дальнего Востока.
Умный прибор показывает долготу и широту нахождения корабля. Маленькое окошко, как у счетчика километров «Москвича», показывает четкие цифры. Только на Земле километры, а тут витки. Сейчас я вижу в окошке цифру семнадцать.
Только что подошел Андриян Николаев:
— Великолепный прибор. Я им пользовался.
На него глянешь — берег моря, вниз глянешь — берег моря.
Конструктор добавляет к этим словам:
— Будет развиваться космонавтика, будут новые ракеты, будут новые корабли. Но этот прибор, вероятно, останется на борту. Мне кажет с я, он никогда не состарится, как не состарился компас для путешественников.
Снова на секунду оставляю блокнот. Космонавты с Земли дают сигналы сверки времени.
Сейчас, в эту секунду, он посмотрел там, над Землей, на часы. Его голос: «Все в порядке!»
Крутятся катушки магнитофонов, мерцают лампочки, ритмично щелкает механизм мудрого глобуса. Люди в белых рубашках, с наушниками, микрофонами стоят у больших карт, испещренных стрелками и кругами. На столах растет стопка листов информации с борта «Востока-5».
Из этого зала весь поток информации передается в другой, столь же просторный зал.
Тут тоже карты, диаграммы и схемы, в которых постороннему едва разобраться. Тут анализируются все данные, поступившие с корабля. Итог подводится после каждого витка.
Самые первые данные поступают врачу — здоровье космонавта прежде всего. Цифры, цифры — температура, давление, пульс, влажность в кабине, количество кислорода, уровень радиации. Общий итог: все в порядке. Полет можно продолжать.
Математиков интересуют изменения в орбите, конструктора волнует работа всех систем корабля. Молодой физик интересуется уровнем радиации. Тут учитываются, составляются показания десятков приборов. Малейшее отклонение от заданных норм — Земля будет принимать нужные меры. Но все идет хорошо.
После каждого из витков ученые, конструкторы, инженеры, врачи, космонавты собираются на летучку. Заключительные строки этого репортажа я пишу на одной из этих летучек. За столом видный советский ученый, член Государственной комиссии. Четкие, короткие сообщения. Обращается внимание на цифру температуры в кабине ниже обычной. Новое сообщение: «Все в порядке». Все в порядке на корабле.
В комнату заходит Главный конструктор. Он доволен. Все в порядке. Его вызывает Москва.
Он говорит с кем-то о новостях, о предстоящем Пленуме ЦК партии, говорит о строительстве, о каком-то из молодых работников:
— Нет, я считаю, ему полезно будет поработать на этом участке. Нет-нет, я твердо против…
Главный извиняется и уходит в комнату связи. Сейчас он будет говорить с космонавтом.
…Космодром на вахте.
Главный пункт управления днем и ночью следит за полетом «Востока-5».
С корабля поступает новая информация. Вот сейчас я держу в руках новую фотографию, полученную с борта корабля по телевидению. На фотографии — Валерий Быковский. Он улыбается. Он чувствует себя отлично.
Фото автора. Космодром.
Фото автора.
Мужество — привилегия не только мужчин.
Сегодня у приемников люди вспоминают имена женщин, прославивших Землю. Славу о них хранят легенды и бронза. Сегодня Земля узнала еще одно имя славной своей дочери. Это имя навечно войдет в календарь человеческой памяти.
Валя Терешкова. Двадцать шесть лет. Дочь тракториста. Родилась в деревне, росла в Ярославле. Училась в школе и техникуме. Работала на комбинате прядильщиков и ткачей. Последняя работа — секретарь комсомольского комитета. Парашютистка. Член партии коммунистов.
* * *
12 апреля 1961 года. Старт Гагарина. Что думала, что делала в этот день Валя?
Огромный комбинат. Название «Красный Перекоп». Трубы. Яруса окон. К петровской мануфактуре уходят корни этого огромного предприятия. Сейчас на главном фасаде комбината ткачей и прядильщиков — орден Ленина. Люди на комбинате, как в песне: «незамужние ткачихи составляют большинство».
В управлении производством, на втором этаже, в большой комнате у парторга стоит приемник. Очень старый. Приемник наверняка помнит челюскинцев и Чкалова. Этот приемник сказал в сорок первом: война. Этот приемник закончил войну Берлином. Давно бы пора заменить потемневший, охрипший ящик. Но есть вещи, к которым привыкаешь, как к людям.
Дело в том, что хозяина приемника Валентину Федоровну Усову ткачихи больше двадцати лет выбирают своим секретарем, сначала комсомольским, потом партийным. В ее комнату в дни больших новостей ткачихи приходят узнать, что и как. Много хороших вестей сказал старый приемник. 12 апреля приемник говорил о Гагарине. Взбудораженные ткачихи забегали по очереди:
— Ну как он?
У приемника сидели две Вали. Старшая Валентина Федоровна и младшая — секретарь комсомольцев. Младшая крутила ручку:
— Девчонки, пошел на посадку… Девчонки, давайте все будем думать о нем — ему легче будет. Посадка — самое трудное…
Девчонки слушали каждый вздох, каждый шорох старого ящика. А потом девчонки плясами от радости. Валя опять крутила ручку:
— Он говорит… Его голос. Его голос, девчонки. Какой человек!
Тут же сообща ткачихи сочинили хорошую телеграмму: «Москва, Гагарину». Весь день не выключали приемника. Кто он? Откуда?
В тот день секретарь комсомольского комитета Валя Терешкова не знала: через два года подруги будут бегать из цеха к тому же приемнику. Мир будет сидеть у старых и новых приемников. Миллионы людей будут с нетерпением спрашивать: кто она? Откуда?
* * *
Ее родина — деревня Масленниково в ста километрах от Ярославля. В этой деревне отец Вали, Владимир Аксенович Терешков, работал трактористом в колхозе. Отец не вернулся с войны, Валя знает его по рассказам матери и фотографиям.
Валя не помнит времени, когда ее мать с узлами и тремя ребятишками ехала в город.
С грудным сыном и двумя дочерьми Елена Федоровна Терешкова поселилась в маленькой бревенчатой комнате с низким потолком и единственным окном. В окно сын и две дочери видели грядку зеленого лука, борозды картошки и чудом уцелевшую вишню… «Дети росли на картошке. В особенно лихие годы… Не знаю, как и выросли. Откуда здоровье взялось», — это говорит мать.
«Мать для нас сделала все и даже больше, что может сделать самая любящая мать. Всю жизнь, все самое дорогое ей отдавать, и все равно перед нею будешь в долгу», — это говорит о матери дочь Валентина.
Здоровыми, крепкими, хорошими людьми выросли дети Елены Федоровны. Старшая, Люда — ткачиха. Сын Владимир — шофер. Средняя дочь — космонавт. Средняя дочь росла сорванцом. «Водилась с мальчишками. Брата обидят — обидчику нос расквасит. Одежда огнем горела. Портфеля на зиму не хватало. Летом наперед всех мальчишек с железного моста в реку сигала. За проделки ее меня в школу тягали, — рассказывает мать. — Училась хорошо. Особенно ладилась математика»…
Валя легко решала задачи и свои, и старшей сестры, и даже девчонок из техникума. Семь лет ходила Валя в дневную школу. К осени мать, как всегда, купила книжки, новый портфель. Но дочь твердо сказала:
— Мама, я должна пойти на работу. Надо тебя сменить.
На работе в прядильные и ткацкие цехи стали ходить втроем: мать и две дочери.
* * *
Но учебники не лежали без толку. Одной только работой мечтательная, непоседливая девчонка жить не могла.
Вечерняя школа. День работы, а потом книжки. У подруг глаза слипаются от усталости, а ей и этого мало. Лыжи. Кружок домбристов. Связки книг из заводской библиотеки. Работа по дому: пол в маленькой комнате начищен до блеска, на окне всегда чистая занавеска, прополота картошка, посолены огурцы, сшиты для племянника распашонки. И все с шутками, с песнями.
«Есть такие люди. Работать начнут — у всех руки чешутся взяться за дело, за стол сядут — у всех аппетит появляется. Валя у нас такая». Это слова Людмилы, сестры Вали.
После школы Валя пошла в заочный техникум. Опять — днем работа, вечером книжки. Лыжи, лесные костры, волжские плесы. Появилась и еще одна страсть. Эта страсть пугала и мать, и сестру, а Валя смеялась:
— Это ж совсем не страшно!
Началось с того, что Валя стала подниматься утрами раньше обычного. Тихо, чтобы не проснулись мать и сестра, выйдет к калитке и смотрит. А там, за крайней улицей, каждое утро пролетал самолет. Если пристально поглядеть, увидишь, как самолет высыпает на землю темные гвоздики. Гвоздики падают и один за другие превращаются в легкие одуванчики.
Медленно, чуть наискосок, одуванчики проплывают над лугом. Так было в каждое тихое утро. Когда шли на работу, Валя говорила матери и сестре:
— Вот люди, да!
В какое-то утро она не выдержала. Едва только самолет появился — побежала. Побежала по грядкам картошки, перемахнула, как мальчишка, через забор и прямиком к лугу.
Потом, спустя два месяца, явилась домой в синяках и с вывихнутой ногой. Мать расплакалась, а она бросилась целовать:
— Мама, ну что ты, многие так начинают… Мама, это же счастье: из самолета шагаешь в небо. Плывешь и петь хочется…
И мать поверила в это непонятное для матери счастье. Дочь уходила задолго до рассвета.
Мать поднималась следом за ней. Мать у калитки ждала самолета. С тревогой и смутной радостью мать наблюдала, как на восходе солнца по небу плывут белые купола.
Дочь добровольно выбрала трудную жизнь: рано утром прыжки, днем работа, вечером техникум.
* * *
Есть такая работа: сколько ни делай — все мало, и сделанного часто не видно, и похвалу не часто услышишь. Поднимаешься с солнцем, ложишься, когда все окна потушили огни. В суматохе не всегда пообедаешь вовремя. И каждый день отдаешь людям частицу своего сердца.
Эта работа не удается, если нет большого и горячего сердца. Две тысячи ткачих выбрали Валю Терешкову на такую работу.
В 1960 году Валя окончила техникум и перешла в ремонтно-механический цех «по-настоящему изучить оборудование». Это было продолжением учебы, но времени теперь было больше, и Валя не расставалась с парашютом. Ранец с парашютом она принесла в комсомольскую комнату. Это не была парадная комната, с плакатами и диаграммами достижений. Тут после воскресников, случалось, стояли лопаты и метлы, на столах лежали рулоны бумаги для стенных газет, в шкафу костюмы для маскарада, подарки шефам. Парашют, конечно, всем знакомая штука, но больше по кино, по картинкам. А тут можно растянуть по комнате пучок тонких веревок, потрогать рукою холодное белое полотно. Много нашлось любопытных ткачих. Так родилась парашютная секция. Валя Терешкова стала руководителем секции. Но скоро вокруг Вали стали собираться не только по делам парашютным. У кого-то из вечерней школы не получилась задача,
Валя сидит, решает вместе с девчонкой. Кого-то обидели в цехе, Валя идет в завком. Валю отводят в сторону: «Валя посоветуй…» — и доверяют случай, какой доверишь не всякому.
Тут как раз приспели выборы нового секретаря комсомола. Должность нелегкая. Были на комбинате люди с опытом комсомольской работы, но ткачихи захотели выбрать «Валю-парашютистку».
Позвали Валю в партком:
— Тебя называют. Ты как?
— Но я же не справлюсь. Протоколы, собрания…
— Думаешь, люди выбирают тебя писать протоколы… Легкого не жди, не такая работа… У тебя должно получиться.
— Хорошо. Дайте подумать.
Утром она сказала:
— Если выберут, я согласна.
— Ее выбрали и не ошиблись, — так рассказывает старая коммунистка Валентина Федоровна Усова.
Полтора года работала Валя комсомольским секретарем. Две тысячи комсомольцев. Собрания, протоколы, воскресники, походы, персональные дела, боевые листки, шефский концерт, семинары, рейды на производство, первомайская демонстрация… Кто смог бы перечислить дела, которые принято называть комсомольской работой. Их не все запланируешь. Их не ждешь, они приходят сами. Заходит девчонка, вытирает платочком слезы. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры у девчонки, ни жилья, ни работы.
— Хорошо, Вера, недельку поживешь у меня… — Ведет секретарь девчонку к себе домой. А дом все тот же — одно окошко. Спят рядом. Девчонку наконец берут и на работу, и в общежитие. А у секретаря новые хлопоты. У кого-то в семье нелады, кому-то квартира нужна.
А тут вызывают в горком, «снимают стружку» за какую-то недоделку, за какой-то не вовремя сданный отчет. Случалось, и плакала, и ругалась до хрипоты. Ткачихи горячо полюбили веселую, готовую всегда подраться за правду «Валю-парашютистку».
В марте 1962 года Валя подала заявление в партию коммунистов. За нее поручилась комсомольская организация и трое особенно хорошо знавших ее людей. Валентина Федоровна Усова написала: «Трудолюбивая. Жизнерадостная. Смелая. Преданная Родине. Любит людей».
* * *
Несколько слов о большой страсти, которая привела ярославскую девушку в городок под Москвой, где готовятся космонавты.
Первый прыжок был зимой. Она приземлилась. Подбежали подруги.
— «Да» или «нет»?
С парашютом так: после первого раза или человек скажет «нет», или станет для него божеством парашют.
— Да, да, да, да! — кричала Валя. — Буду прыгать миллион раз. — Ее подбрасывали вверх на руках.
Целый день лицо ее светилось счастьем. И так было при каждом прыжке.
В Ярославле она прыгнула около сотни раз.
Прыгала и утром, и ночью, и в траву, где росли одуванчики, и в Волгу на большом празднике.
«Отними парашют, жизнь покажется пресной». Она, как альпинист, узнала чувство победной радости — шаг за шагом к вершине, шаг за шагом к познанию своей внутренней силы, выдержки. Она узнала чувство острого ощущения жизни. Это чувство не всем знакомо, не всем понятно.
* * *
Валя любила эту забавную песню, рожденную на аэродроме в часы ожиданий прыжков.
Летают чибисы и жаворонки. Солнце одним только глазом выглянуло из-за леса. Подруги Валя Терешкова и Таня Морозычева обрывают лепестки у цветов, провожают глазами непривычные для утра облака.
— Вон те два облака на что похожи?
— Целуются два кита.
— А я думаю, крылья, как у богов на картинке…
Валя мечтала поступить в авиационный институт. В потрепанной сумке рядом с бутербродами, с пригоршней пластмассовых медиаторов для домбры она всегда носила учебники. Чаще всего раскрывала книжку, читала подругам стихи по-французски.
Говорили о космонавтах. Полетят ли женщины? Решали: когда-нибудь полетят, но все-таки это, наверное, мужская работа.
Однажды в аэроклуб приехал полковник. Листая бумаги, наводил справки. Долго говорил с Валей. О чем говорил, никто не знает. Узнали: Валя уезжает в Москву. Подружки пришли проводить. Кто-то спросил:
— Надолго? Далеко?
— Вале поручается важная работа, — предупредительно и кратко ответил полковник.
Валино лицо осветилось счастьем.
* * *
Письма в Ярославль из Москвы. Матери, подругам на фабрику, подругам-парашютистам.
«Дорогая моя Танюша. Нет слов благодарить тебя. Ждешь сына. Назови Романом или Андреем. Я верю, что будет парень…
Я только что вернулась с прыжков. Видно, определяли, какие мы из себя, ведь тут все корифеи, а я-то — сама знаешь. Но ты скажи всем нашим, не подведу Ярославль. Выполнила все десять прыжков. Сначала колесила, потом уже стабильно делала развороты накрест и спирали.
Инструктор у нас мировой. Когда с ним — падаешь хорошо и радуешься, как ребенок. Я так ему благодарна. Передай поклон всем нашим инструкторам, которые из «кулемы» сделали человека. Я не согласна с тобой, что жизнь проходит мимо. Надо не смотреть на жизнь со стороны, а идти вместе с ней…»
* * *
«Мама, родная моя!
У меня все хорошо. Ни капельки не надо ни волноваться, ни беспокоиться. Все идет так же, как в Ярославле: прыжки и разные другие тренировки. Бывают и не очень легкие. Но ты ведь наешь, я выносливая… Часто бываю в Москве.
Стояла вечером у кремлевской стены, терлась щекой о шершавый кирпич. Кремль ночью особенно красив. Вот ты приедешь — мы сходим вместе к Кремлю ночью…
Скоро приеду. Привезу Володе костюм и обещанный Сережке маленький парашют…»
* * *
«Самый дорогой человек!
Была на съезде. Встретилась с нашими, ярославскими. С Виктором Жуковым жали друг другу руки и вспоминали, как ругались в горкоме… Сидела рядом с Гагариным. Совсем рядом, как в школе за партой…»
* * *
«…Подружки у меня хорошие. Есть чему поучиться. Как работает комбинат, как комсомолия наша? Яблони принялись или нет?.. Была на первомайском параде. Какое море людей! Вспоминаю, как мы оформляли свои колонны. Теперь бы я не так сделала…»
* * *
«Какой день!.. Кремль. Длинная лестница, ковер. Горнисты по сторонам. Идут Николаев с Поповичем. Оркестр заиграл «Славься». Кажется, сердце вот-вот выскочит из груди…
Нас всех подвели к Никите Сергеевичу. Ах, какой разговор был! Давай будем верить, что наступит день, и я все-все тебе расскажу подробно. Я ничего не упущу, потому что этот день никогда не забуду».
* * *
«Мама, родная моя!
Все хорошо. По-прежнему прыгаем. Тренируемся на разных снарядах, есть такие снаряды, что просто не выговоришь…
Получила квартиру. Удивительно, у меня своя квартира! Вымыла полы, раковину, ванну, балкон. Стала посреди комнаты — пусто. В один угол поставила парашютную сумку, в другой — унты. И рассмеялась — есть обстановка!»
* * *
«Танюша, дорогая моя!
…Много работы. Бывает, дохнуть нет часа. Прыжки, тренировки, книги. В свободные минуты ставлю пластинку, помнишь — Чайковский.
Второй концерт для фортепьяно с оркестром?
Играет Ван Клиберн. Музыка… Как будто раздвигаются стены у нашей маленькой комнаты. После такой музыки почти всегда думаешь о жизни, о счастье… Счастье, по-моему, — это уметь бороться, уметь смеяться, уметь работать и идти в ногу со всеми, кто за счастье воюет.
У нас людям много дано, чтобы быть счастливыми. Надо быть достойным этого счастья.
Целую тебя.
Привет Андрейке и Сереже.
Валя».
* * *
Космический центр. Желающих готовиться в космонавты было много. Отобрали самых достойных. Стали готовиться. Девушки прошли до старта всю трудную лестницу подготовки, какую прошли космонавты-мужчины. Девушкам было, пожалуй, труднее.
Тренировки, тренировки. Свободное время — спорту и музыке. Уезжая на воскресенье в Москву, она непременно бывала в Большом театре, в Большом зале Консерватории. Ее друзьями стали Чайковский, Бетховен, Эмиль Гилельс, Ван Клиберн. Конечно, встречи с друзьями не всегда получались — тренировки, учеба и не так уж близко от Звездного городка до Москвы. Поэтому друзей-музыкантов пришлось поселить в маленькой комнате гостинцы космического городка. На этажерке, возле кровати, как книги в шкафу, стояли пластинки: песни и танцы и, конечно, Чайковский, Бетховен. По вечерам из окошка в лесную чащу плыли волшебные звуки. Сквозь тонкую занавеску с улицы можно было увидеть человеческий профиль: девичьи волосы, щека подперта рукою. Друзья-музыканты помогали жить, думать, помогали идти впереди.
И вот старт.
Это репортаж с космодрома. Несколько минут назад Валя была еще на Земле. Утром мы подносили Вале цветы и слышали, как она говорит, как улыбается. А потом гром старта. Я расскажу, как начинался день старта на космодроме, расскажу о «Чайке».
Какой нежности нужно найти слова, чтобы о ней рассказать!
…Строй мужчин у ракеты. Мужские шаги по бетону. Мужчины-ракетчики в обветренных загорелых руках несут ей цветы. Обычное дело — мужчина подносит цветы. Но можно поручиться — никогда еще на Земле мужчины не подносили цветы женщине с такой нежностью. И уважением. Две девушки — одна в красноватом платье, другая в платье небесного цвета. Это Валя Терешкова.
— Валя, мы передаем тебе ракету. В ней все проверено, отлажено, все готово к полету.
Девушка и ракета. Вот они стоят рядом: девушка и ракета. Девушка в белых туфлях и в строгом голубом платье. Если бы я увидел ее не здесь, в пустынной степи на бетонных стартовых плитах, я бы подумал: девушка идет на свидание. Красивая, стройная. Ветер чуть шевелит русые волосы… Девушка принимает ракету. А вот они стоят рядом. Ромашка и огромной высоты тополь. А вот почему так взволнован ракетчик-мужчина передающий цветы, вот почему взволнованы председатель Государственной комиссии и ученые.
Еще не остыла степь от жара первой ракеты. Еще не улеглось волнение первого старта.
На первом старте я стоял с нею у смотрового барьера. Она была в простом синем платье с цветочками. Она глядела в бинокль туда, где стояла ракета Быковского. На ее плечи легла двойная перегрузка ожидания. Она, как свою, пережила отпущенную Валерию долю волнений. Она, не открываясь, глядела на извержение молний из ракеты. Казалось, от грома, а не от ветра колышутся ее волосы. Старт был прекрасен. Спустя секунду после того, как она опустила бинокль, я дотронулся до руки:
— Валя, два слов об этом… Прости…
— Нет слов подходящих. Потом…
Днем я встретил ее на пункте связи. Она сидела у большого телеэкрана. На экране лицо человека, которого только что проводили в космос. Она взяла микрофон:
— «Ястреб», «Ястреб». Ты узнаешь голос?.. Привет тебе, горячий привет!
Лицо на экране улыбнулось:
— Жду.
И вот она сама — уже хозяйка ракеты. Красный пожар заката. Засветилось окошко в домике под тополями. Мы, журналисты, ждем у дома, не выйдет ли Валя. До этого в ночь перед стартом в домик всегда приезжали космонавты-мужчины. Отсюда утром они шли надевать доспехи. Сейчас хозяйка в домике — девушка. Появляется Главный конструктор, делает знак рукой:
— Ребята, спать. Ее нельзя беспокоить…
У калитки седоволосая женщина — Мария Петровна. Она стелила постель Гагарину, Титову, Николаеву, Поповичу. Старая женщина смотрит на дорожку вдоль тополей. Там в белой рубашке проходит Главный конструктор. Женщина шепчет нам:
— Вот и Юрочка, когда улетал, он все ходил, ходил… Почти до утра… Подойдет, спросит: «Спит?» — и опять ходит.
— Мария Петровна, понравилась вам Валя?
— Я всех их, как детей, провожала… К Вале особое чувство. Каждой матери пожелаю такую…
В ожидании старта на космодроме мы, журналисты, жили в одной гостинице с космонавтами. Вместе играли в волейбол. Вместе ходили на рыбалку. Мы видели, как Валя выходила делать зарядку, видели, как внимательно изучает она журнал корабля, видели: слушает музыку, смотрит кино, видели, как вместе с Гагариным она укладывала пакеты с едой — багаж Быковского. Мы видели, как с помощью парикмахера Валя приводила в порядок прическу.
Все на космодроме полюбили девушку в синем платье.
Что говорить, космонавт есть космонавт. Лишний раз стесняешься подойти. К Вале всегда подходишь смело. Твои глаза встречаются с голубыми глазами. Голубые глаза улыбаются.
Лицо простое, открытое — такому человеку при первой встрече расскажешь все. Эти глаза взяли от матери доброту, этим глазам прибавила доброты жизнь среди рабочих людей, нелегкая работа комсомольского вожака. Валя Терешкова очень веселая. Она сама горазда на шутки и шутку слушает с удовольствием, понимает.
В дни перед стартом Валя много работала. Знакомилась с документами корабля, еще и еще раз изучала программу полета. Каждый день — физкультура, поездки на площадку, где готовились корабли. На отдыхе она готовила уху на костре. Перед тем, как костер разложили, она умоляла рыбаков отпустить трепетавшего на жарком песке сазана…
Валя много читала. Вчера на стартовой площадке я видел книгу. Она читала Стефана Цвейга. Ее любимый писатель? Она назвала Льва Толстого, Макаренко, Шолохова: «Пишут правдиво». Ее любимая песня? Мы часто слышали песню «Я люблю тебя, жизнь». Это не увлечение песней. Просто это ее песня. Эта песня хорошо определяет сущность ее характера, она действительно любит жизнь. Работала ткачихой, парашют. Комсомольская работа. Учеба. Музыка. Для нее все это было сплошной музыкой жизни.
Она добровольно нагружала себя работой и всякую работу доводила до конца. Трудную дорогу в космос, на которой отсеялись многие кандидаты, она прошла не хуже мужчин. Но и ничто женское ей не чуждо. Ее любимые духи — «Красная Москва». Ее любимые цветы — полевые ромашки и белые гладиолусы…
Земля предоставила ясный, погожий день. Над космодромом с востока на запад тянулись прозрачные, похожие на сказочных птиц облака. Нам сообщают: «В восемь она проснулась, делала зарядку. Сейчас надевает скафандр».
И вот мы уже видим не просто девушку, а девушку-космонавта. Синий теплый костюм. На груди эмблема: на синем поле — лучи солнца и вышитый шелком силуэт голубя. Внизу красные четкие буквы: СССР. Надевается шлем.
Укрепляются датчики.
На старте в это время ракетчики и ученые ведут последнюю проверку корабля и ракетоносителя. Голоса с разных участков площадки:
— Система готова… Готова…
Точно по расписанию в сорока шагах от ракеты останавливается синий автобус. Десятки глаз смотрят на дверь.
— Выходит…
Аплодисменты. Аплодируют люди внизу, аплодируют, оторвавшись на минуту от дела, с верхних площадок. У всех космонавтов на пути к кораблю, кажется, одна и та же походка.
В оранжевых костюмах они кажутся совсем одинаковыми. Но вот лицо. Улыбка девушки. Сегодня мир узнает эту улыбку. Мы видим первыми эту улыбку в овале скафандра.
Четверть минуты делового доклада:
— Космонавт Терешкова к полету готова!
Прощальные поцелуи. Люди, которые к Вале подходят, годятся ей в отцы и даже в деды. А вот поцелуи ровесников — Гагарина, Титова, Николаева.
Шаги вверх по ступенькам. Кабина лифта.
Точно так же позавчера было. Точно так же стоял Валерий. Одна рука жмет другую над головой. Ветер уносит в степь прощальное слово. Щелчок двери лифта. Точно такой же щелчок, как в наших домах. Вместе с Валей к вершине ракеты поднимается один из конструкторов корабля.
Он помогает Вале занять место в кабине, дает последние советы. Все. Люк закрывается. Теперь человеческий голос Валя услышит только по радио. Земля говорит голосом космонавта Гагарина:
— «Чайка», как самочувствие? Начинаем проверку аппаратуры, включите глобус…
— Я «Чайка»! Я «Чайка»! Включаю аппаратуру…
Из другого репродуктора голос: «Покинуть площадку». Уезжаем на пункт наблюдения за стартом.
Я стою на том же месте, где стоял перед стартом позавчера. На барьере, окрашенном масляной краской, — глубокая черточка. Ее ногтем позавчера оставила Валя, в минуту, когда услышала: «Старт». Сейчас ее голос из корабля.
— Я «Чайка»! У меня все в порядке. Аппаратура в порядке. Давление, влажность, температура в кабине — все хорошо.
Голос Главного конструктора:
— Мы тебе, Валя завидуем. У нас жара тридцать пять градусов.
По небу над космодромом высоко проплывают тонкие паутинные облака. По желтой степи мимо ракеты ветер гонит тонкую пыль. И вот ракета стоит, открытая всем ветрам. Наверное, шуршат по ракете песчинки. Как бы хотелось потрогать сейчас ракету рукой, ласково пожелать счастливой дороги. Кое-кому из романтиков это, видимо, удается. Гагарин сообщает на борт корабля: «Чайка»! «Чайка»! На ракете появились надписи мелом: «Счастливой дороги, Валя!», «Валя, мы все сразу целуем тебя. Ракетчики». «Ты молодец, «Чайка»!»
Объявляется 15-минутная готовность…
— Я «Чайка»! Закрыла иллюминатор скафандра, надела перчатки.
Пятнадцать минут до старта. Сколько поэтов воспели эти пятнадцать минут. Во многом поэты не ошибались. Пятнадцать минут готовности к старту очень волнуют.
— Я «Чайка»! Я «Чайка»! К старту готова!
Тают пятнадцать минут. Не отрывая глаз от часов, звоню на главный пункт управления полетом:
— Интересно узнать, а где в эти пятнадцать минут Валерий?
Пол минуты расчетов:
— Валерий летит сейчас от экватора в направлении Индии…
Сейчас для пуска важны не только минуты, не только секунды, но и доли секунды. Знойная тишина. Кажется, над степью опрокинули синий прозрачный колпак. Ни звука под знойной крышей. Даже не крутит над степью дымных вихрей. Только слышно, как просят еды птенцы воробьев под легкой крышей. Гляжу на часы.
До чего же равнодушна секундная стрелка! Но, кажется, именно она даст сигнал, сравнявшись с цифрой четыре. Тик-тик-тик…
Старт!
Сначала короткий свет, как будто зарница сверкнула с ракеты маяком. Потом огромной высоты облако пыли и дыма, будто дремавший тысячи лет вулкан выбросил к небу темные тучи. И гул. Нарастающий гул. От него покалывают кончики пальцев и, кажется, шевелятся листы у блокнота. И пламя. Сначала круглый, светящийся шар, потом слепящие полосы. И вот уже видно — ракета в воздухе. Пошла! Пошла!
Длинные языки пламени тянет по небу ракета. Мгновение. Кажется, ракета оставила в небе полосы снега. Это белый инверсионный след. Еще две секунды. Еще секунду горит огонек. Вот он превращается в искорку, растворяется в синеве.
Аплодисменты. Хочется кричать от радости.
— Я «Чайка»! Я «Чайка»! На борту все в порядке. Чувствую перегрузки. Самочувствие отличное. Вижу горизонт! Голубая и синяя полоса. Это Земля. Это Земля.
— Поздравляю, поздравляю, поздравляю, Валюта! — это голос Главного конструктора. — «Чайка, «Чайка», все отлично, орбита отличная.
— Я «Чайка»! Я «Чайка»!.. — это голос бывшей ткачихи. Это голос советской девушки! Это голос коммуниста!
…Люди, запомните эту минуту на часах вашей истории. В космосе русский парень! В космосе русская девушка! В космосе двое советских людей!
Космодром.
Фото автора.
Космонавты Валентина Терешкова и Валерий Быковский отвечают из космоса на вопросы специального корреспондента «Комсомольской правды» Василия Пескова.
* * *
Этот разговор с космосом состоялся 17 июня в 15 часов по московскому времени с главного пункта наблюдения за полетами. По разрешению председателя Государственной комиссии наш корреспондент подошел к микрофону радиосвязи космос — Земля. Космический корабль «Восток-5» делал в это время 50-й виток. Вот запись интервью с командиром «Востока-5»:
Журналист: Валерий, Валерий, у микрофона корреспондент «Комсомольской правды». Как самочувствие?
«Ястреб»: Самочувствие отличное.
Журналист: Валерий, что видишь сейчас под кораблем?
«Ястреб»: Вижу горы! Вижу Кавказские горы. Вижу снег на вершинах. Вижу Каспийское море. Вижу Каспийское море!
Журналист: Что передать читателям?
«Ястреб»: Читателям «Комсомолки» космический привет. Космический привет!
* * *
Не успел корреспондент выпустить из рук микрофон, как был вызван другой космический корабль — «Восток-6». Он делал 19-й виток.
— Я «Чайка». Я — «Чайка». Прием.
Журналист: Говорит Журналист «Комсомольской правды». Валя, как самочувствие. Только что я слышал по радио голос вашей матери из Ярославля. Что ей передать?
«Чайка»: Очень рада вас слышать. Передайте, маме передайте: она у меня самая хорошая. Передайте маме, пусть не беспокоится обо мне. Передайте всем матерям — беспокоиться не надо. Корабль «Восток-6» сделан руками советских людей. Сделан хорошо. Это надежный корабль. Передайте маме: ее дочь не подведет советских людей. Я полностью выполню задание Родины. Передайте маме: волноваться не надо.
Всем, всем большой привет.
Над космодромом почти не бывает облаков. Днем небо выцветает от нестерпимо жаркого солнца. Ночью над степью загораются южные звезды. Неподвижные звезды. И только если очень долго постоять на дорожке под тополями, замечаешь: звезда была слева от высокого тополя, теперь она — справа. Но вчера над космодромом проплыла быстрая земная звезда. О ее появлении знали заранее. Знали, с какой точностью она появится над горизонтом. Ее ждали. Люди на космодроме напряженно глядели на степное небо: не спутать бы с другою звездой. Нет, как появилась, ее сразу заметили. Возгласы: «Смотрите, смотрите, это Валя!»
По радио дежурный кричал в микрофон:
— «Чайка, «Чайка», мы тебя видим.
— Я «Чайка». Вас хорошо слышно. Вижу ваши огни. Вижу ваши огни.
Звезда в две минуты пересекла небо прямо над головою. Две минуты полета. Люди проводили ее до горизонта и долго не расходились.
Много людей выводили на небо эту нашу звезду. Люди плавили сталь, не спали над чертежами. Рабочие руки тщательно готовили каждый винтик ракеты, люди воспитывали человека, готовили его для полета. Каждый человек в нашей стране может гордиться этой нашей звездой.
В этом репортаже я расскажу о людях космодрома, которые готовили старт кораблей. Это талантливые люди. Они очень заняты на космодроме, встречи с ними были минутными. Поэтому рассказ о них, к сожалению, короткий и беглый.
Заместитель Главного конструктора
Человек приветливый. Держится дружески просто. О себе говорит не очень охотно. Охотно говорит о товарищах.
— Люди нашего коллектива — талантливые, дружные, преданные делу. Главные принципы в нашей работе: четкость, инициатива, добросовестность. Видишь что-либо не так — немедленно доложи. На площадке каждый этап подготовки запуска фиксируется в журнале. В любую минуту можно увидеть: где, что, в каком состоянии, какие меры надо принять. В нашем деле без дисциплины нельзя.
О Главном конструкторе наш собеседник сказал:
— Космонавтика многим ему обязана. Большой ум, большой организатор. Умеет найти для работы людей талантливых, энтузиастов. Он никогда не откажет в помощи человеку, но признает только людей дела. На советах он первым не предлагает решений, он слушает всех, он заставляет думать людей. Уважение к нему безгранично, он удостоен самых высоких наград.
Его увлечения: серьезная музыка, любит поработать в саду.
В конце разговора мы просим заместителя Главного конструктора рассказать все-таки о себе. Улыбается:
— Что сказать? Предан технике. Дорогие дни в моей жизни — первый спутник, запуск Гагарина и этот последний запуск.
Инженер
Негромкий голос. Но сразу же увлекается, говорит горячо. Чем больше увлечен, тем четче слова.
— По образованию инженер. Наблюдал запуск первых ракет. Кроме техники, увлекаюсь медициной. Мне довелось провожать в космос всех космонавтов, кроме Гагарина. Я провожаю их в лифте до верха ракеты, помогаю сесть в кресло, говорю последние слова напутствия. Сказать о Валином старте? Молодец, Валя. В лифте она чуть волновалась. Я заметил это по блеску глаз.
Вошла в корабль, успокоилась сразу. Я объясняю так: увидела привычную по тренировкам обстановку. После полета космонавты часто приходят взглянуть на корабль, на котором летали.
Начальник стартовой команды
Жизнерадостный. Очень спокойный, уверенный в себе. Хорошо улыбается.
— Валерия провожать было особенно радостно — земляк! Первая ракета, которую я увидел, была «Катюша». Это было в сорок третьем. И вот судьба привела к новой ракете.
Перед запуском, когда все уходят с площадки, наш собеседник находится в бункере под землей. В перископ он наблюдает ракету. Это он говорит слово: «Пуск!»
— Человек я спокойный. Но должен признаться, в это мгновение подрагивают кончики пальцев. Вижу пламя, слышу гул, чувствую — бункер дрожит. В нашем деле главное — не пропустить нужное мгновение. В минуты перед пуском в бункере полная тишина. Без надобности ни слова. Главный конструктор во время пуска стоит рядом. Я слежу в перископ, он наблюдает за моим лицом. «Пуск!» По моему лицу он видит: все в порядке.
Специалист по двигателям
Он протягивает руку, улыбается.
— Называйте, если хотите, богом огня. Я отвечаю за подготовку двигателей ракеты. Наверное, слышали перед запуском на площадке: «Система готова!», «Система готова!» Потом я докладываю: «Система готова!» Для меня минута самая приятная, когда узнаю: активный участок пройден, двигатели отработали, корабль вышел на орбиту. Все в порядке. Значит, мы, двигателисты, как надо сделали дело.
Знакомимся с человеком, который, как нам сказали, «большим пальцем правой руки нажимает кнопку на пульте управления стартом».
— Я нажимал кнопки, когда стартовали Гагарин и Титов, Николаев и Попович. Два последних раза кнопки нажимал мой друг по работе.
У меня сейчас на площадке другая работа. Я отвечаю за связь. Моя обязанность — точно довести до нужных мест все сигналы, все команды, все доклады готовности и самое слово «Пуск!».
Да и о кнопке, конечно, могу рассказать. Обычная кнопка. Ждешь команды: «Ключ на старт!», «Есть ключ на старт». «Пуск!». Мгновенно нажимаю кнопку. Волновался ли я? Да, волновался.
Я думаю, любой человек в эту минуту не может не волноваться. Но, как видите, нужные секунды не пропускал.
Вот такие они, люди на космодроме. Обычные люди. Умеют шутить, умеют много работать. Умеют четко и вовремя выполнить задание Родины. Они, как все мы, только, пожалуй, чуть больше гордятся, когда среди звезд проплывает земная звезда. О них всех рассказать невозможно. Тут есть академики и просто члены команды. Тут все одинаково отвечают, работа всех важна одинаково. Все они гордятся своей работой. 16 июня сразу же после старта «Востока-6» на плитах еще не остывшего бетона состоялось торжественное собрание. Молодым ракетчикам, готовившим запуск, вручались комсомольские билеты.
Космодром «Байконур»,
НАШ СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ СООБЩАЕТ ИЗ РАЙОНА ПРИЗЕМЛЕНИЯ
Утром стало известно: «Программа полетов выполнена. Сегодня приземление кораблей».
Этот репортаж я пишу на командном пункте района приземления. Горячий ветер свистит в проводах. Вдоль стен — серые шкафы приборов приемо-передающих радиостанций. Люди с наушниками, с телефонными трубками, с микрофонами в руках напряженно слушают небо. Почти у каждого радиста около аппарата кнопками приколота фотография девушки. Фотография Вали Терешковой. Уже известно: командир «Востока-6» включила тормозную установку. До родной Земли еще далеко, но Земля уже открыла объятия.
На нашем пункте люди склоняются над огромной картой. Вся карта в строгих квадратах, хорошо видно красную полосу направления орбиты. Вот полоса обрывается. Это место обведено кружком. Над картой — радисты, начальник пункта приземления, летчики-космонавты.
В окно видно широкое поле аэродрома. Два часа назад из окна были видны самолеты и вертолеты. Сейчас поле пустое. Самолеты и вертолеты поднялись в воздух. Каждый самолет держит связь с нашим пунктом. Радиограммы. Звонки.
Люди теснее склоняются над картой. Корабль «Восток-6» идет на посадку…
Ждем сообщений из нужного квадрата. Как долго тянутся одна, две, три, четыре минуты!
Напряженные лица. Трещит морзянка. Шорохи в репродукторе. Наконец один из радистов поднимает счастливые глаза:
— Есть. Приземлилась!
У всех счастливые лица. Сейчас радиоволны понесли над Землей дорогое долгожданное слово: «Приземлилась!» Люди на пункте обнимаются, поздравляют друг друга. Поздравляем космонавтов, конструктора корабля. Радио приносит новые вести. «В точку приземления идут самолеты и вертолеты». Сигнал с самолета: «Вижу, вижу «Чайку». Новый сигнал: «В точку посадки космонавта Терешковой приземляется врач». Еще один сигнал: «Состояние космонавта отличное!»
Первый в мире космонавт-женщина успешно закончила беспримерный полет. Она была в космосе 71 час, сделала 48 полных витков, прошла над Землей около двух миллионов километров.
Ждем встречи с ней. Готовим Вале цветы.
Я не успел положить перо, как в комнату вбежал взволнованный космонавт: «Приземлился! Приземлился Валерка!»
Большая радость! Два молодых человека Земли, два советских человека, два коммуниста благополучно вернулись на Землю. Уже слышно московское радио, уже над всей Землей летит крылатая весть: «Приземлились! Состояние космонавтов хорошее!» Земля обнимает героев.
Вечером самолет доставил Валю в Караганду. Тысячи людей с самого утра ждали ее.
— Валя! Ва-ля! Ва-ля! — сплошной гул приветствий.
— Ва-ля! Ва-ля! Ва-ля!
Машина идет среди цветов, по коридору ликующих людей. Чьи-то руки протягивают ей ромашки. Где их смогли найти в казахстанской степи, эти цветы ее родины?
Мы встретились с Валей в домике, где она теперь отдыхает. Ее опекают врачи, ее обнимают друзья-космонавты. Но она не забыла и журналистов, провожавших ее на космодроме.
— Труженики, вы уже тут?
Валя пожимает нам руки.
— Как самочувствие, Валя?
— Чувствую себя хорошо.
Это и без слов видно: Валя чувствует себя хорошо. Она улыбается, так же приветствует, как и перед стартом. Она сразу спросила:
— Ребята, а песня как?
На космодроме журналисты написали шу¬
точные куплеты о космонавтах. Валя говорит,
что брала их с собой в космос. Валя спрашивает:
— Наверное, новые есть?
— Конечно, есть.
Стоим, взявшись за руки, счастливые, как мальчишки, декламируем новую шутку. Валя заразительно смеется. На ней легкая спортивная голубого цвета кофточка с белым воротничком. Она не успела еще переодеться после полета. Она счастлива. Она готова сейчас сделать для людей все, что попросят. Делаем снимки.
Звонит телефон. С космодрома звонит Главный конструктор.
Надо было видеть этот трогательный разговор. Мы не слышали, что спрашивает Главный конструктор. Мы слышим, что говорит Валя.
— Спасибо вам. Спасибо за корабль, за заботу, за все большое спасибо. Чувствую себя превосходно. Все хорошо.
Валя говорит о своих впечатлениях, о полете, о первых встречах с людьми.
— При встрече я расскажу много-много. Полет был замечательный.
Еще раз атакуем Валю с фотоаппаратами. Ей подносят ромашки и гладиолусы. Кто-то из присутствующих подносит сувениры.
За дверью строгие глаза врачей:
— Пора и честь знать!
Снова цветы. Какая-то девочка у порога с цветами.
— До встречи! До встречи!
Река телеграмм идет Вале со всех сторон: из Ярославля, из Москвы, из Киева, из Воронежа, из Донецка. Адрес простой: Вале Терешковой!
Сейчас, когда я спешно диктую по телефону, наступила полночь. Мы позвонили в домик, где только что простились с Валей. Тихий голос ее подруги:
— Поужинала. Спит.
Полночь над казахстанской степью. Тишина. Над головою крупные звезды.
Тише, люди, космонавты спят. Завтра они встретятся.
Тише, Земля. Тише, люди, космонавты спят, космонавты после дороги спят.
г. Караганда.
После большой работы сон их был крепок. Валя спала в доме под тополями в Караганде.
Утром в Караганду позвонили:
— Здравствуйте! Это я, Валерий. Здравствуйте, дорогие друзья!
Два космонавта в первое утро на Земле поздравили друг друга со счастливой посадкой.
В восемь утра два самолета взяли курс к Волге. Один из Кустаная, другой из Караганды. Караганда улыбками, цветами, возгласами:
«Ва-ля! Ва-ля!» проводила желанную гостью до ковровой дорожки самолетного трапа.
Ил-18. Летят врачи, космонавты, конструктор корабля, операторы, журналисты. В салоне за столиком с белой скатертью наша Валя, Валентина Владимировна Терешкова. Она работает, она готовится к докладу Государственной комиссии. Что-то пишет, пишет. Рядом со столиком свежие карагандинские розы.
На Вале — голубое, как небо в иллюминаторе, платье. Именно в этом платье она принимала на космодроме ракету. Потом девичье платье на трое суток сменил костюм мужества. Она с честью прошла дорогу, по которой ходили мужчины.
Мы, журналисты, в самолете переживаем подробности ее вчерашнего приземления.
Рассказывает один из очевидцев.
Мы, журналисты, в самолете переживаем подробности ее вчерашнего приземления.
Рассказывает один из очевидцев.
Вижу с самолета большой круг людей. Она! Приземляется: я и врач… Они, между прочим, подруги. Бросились друг к другу, целуются, разговор — сплошные радостные междометия. Потом наконец доктор вспомнила: надо же пульс попробовать. Пробует пульс. Валя улыбается: все в порядке. Сообщаем по радио: состояние отличное. А круг людей все растет и растет. Каждый человек хочет сказать хоть слово. Валя всем машет, улыбается: «Спасибо, дорогие, спасибо!» Какая-то старушка с радостными слезами пробирается в середину круга: «Пустите за ради бога. Мне жить осталось немного, дайте поглядеть, какая она». Валя сердечно обнимает растроганную женщину,
Ил-18 идет к Волге, к ее реке, к городу, в котором пьют ту же волжскую воду, что и в ее родном городе, в ее Ярославле. Волга, на твоих берегах растили крылья Чкалов, Андриян Николаев. Встречай, Волга, дочь свою!
Журналистам сказали: «Валя работу окончила. Теперь полчаса — вам». Атакуем салон с блокнотами и фотоаппаратами, даем для автографов первые фотографии. В салоне кажется светлее, хотя здесь те же круглые иллюминаторы. Тут светлей от улыбок.
…Два самолета и море людей. Два человека у всех на глазах обнимаются, тонут в цветах.
Два человека идут доложить людям: задание выполнено. Море плещет цветами, платками, счастливыми возгласами. Два человека докладывают.
Валерий Быковский:
— Товарищ председатель Государственной комиссии, рад доложить вам: задание выполнено.
Председатель:
— Поздравляю с благополучным приземлением. Поздравляю с высоким званием коммуниста.
— Большое спасибо за все.
— Ты большой молодец.
Объятия. Крепкие мужские объятия. Объятия с председателем, с Главным конструктором, с друзьями. Гагарин обнимает именинника.
Подходит Андриян Николаев. Они молча держат друг друга за плечи, припадают друг к другу и оторваться не могут. Так встречаются только сердечно близкие люди.
Ее доклад. Стройная. Счастливая. Взволнованная. Валя говорит председателю все, что должен сказать человек, исполнивший все, что надо было исполнить.
Председатель:
— Поздравляю вас, Валентина Владимировна, с благополучным приземлением… — И не выдерживает председатель: — Валюша, дай я тебя поцелую.
Объятия. Так отцы обнимают любимых своих дочерей. Еще, еще объятия. Объятия, поцелуи, цветы, возгласы счастливых людей:
«Молодец, Валя, молодец!» А Валя в эту минуту забыла, кажется, обо всех. Она держит за руку человека в голубой на выпуск рубашке. Губы ее шепчут: «Спасибо, спасибо».
Человек тоже очень взволнован.
«Спасибо, спасибо», — Валя вдруг порывается, роняет голову на грудь человеку и плачет. Это — Главный конструктор космических кораблей. Гладит волосы девушки. Этот мудрый человек хорошо знает цену мужеству. Это он не спал ночь перед стартом, мерил шагами дорожку возле домика, где она спала. Мир узнал ее мужество. Сейчас она плачет. Говорят, она никогда не плакала с самого детства….
А потом, взявшись за руки, два молодых человека обходят море людей. В руках букеты цветов. Два человека машут руками: всех обнимаем, спасибо, спасибо.
Они счастливы? Да, очень счастливы двое этих людей. Счастливы люди, видящие их в эту минуту. Счастлива земля, растившая их. Счастлива партия, их воспитавшая. Два человека идут по счастливой земле навстречу людям…
Фото автора.
Только что закончилась встреча журналистов и космонавтов. Она длилась более часа. Журналистам хорошо знаком домик, где происходят эти встречи после полетов. Из окон домика видны просторы лугов, видно Волгу, пароходы и облака. В открытое окно ветер приносит запах цветов и скошенных трав. Наверное, именно такой видели космонавты Землю во сне, во время трудовых суток. Впрочем, надо оговориться. На вопрос о снах Валерий и Валентина ответили: снов в космосе они не видали.
Вчера у космонавтов был обстоятельный разговор с учеными. Вечером космонавты отдыхали. Большой прогулочный катер шел вверх по Волге. Встречные капитаны удивленно поднимали брови: за рулем быстрого катера стоял подполковник Гагарин. А на палубе — Титов, Николаев и еще двое. Конечно, это они, кто же их сейчас не узнает — Валентина Терешкова и Валерий Быковский. Они стояли у борта, махали руками моторным лодкам, весельным лодкам, людям, стоявшим на берегу. Волга слышала смех, слышала песни счастливых людей, видавших Волгу из космоса.
Сегодня с утра космонавты попали в руки врачей. Врачам надо знать, как перенес человек влияние космоса. А после обеда большую комнату домика космонавтов заполнили журналисты. Длинный стол, яркий свет ламп. Вот они входят.
Аплодисменты, треск кинокамер. Они веселые, бодрые. Они садятся у середины стола. Журналистам их представляет Герой Советского Союза Николай Петрович Каманин.
Вопросы. Ответы. По очереди спрашивают журналисты, по очереди отвечают космонавты. Дружеский, непосредственный разговор.
— В общей сложности вы пробыли в космосе восемь суток. Какой общий итог работы?
Валерий:
— Сделано много интересных наблюдений, интересных исследований. Сейчас обо всем рассказать невозможно. Соберемся с мыслями, расскажем, когда приедем в родную Москву. На мой взгляд, самым значительным был факт полета моей спутницы — Валентины Терешковой. Все понимают: ее полет — это ответ на многие вопросы медиков, людей, занимающихся подготовкой космонавтов.
— Что показалось самым трудным в полете?
Валентина:
— Никаких неожиданностей полет не принес. На Земле при тренировках ученые создают космические условия: перегрузки, камера одиночества. Прибавьте к этому рассказы наших друзей, уже побывавших в космосе… Словом, никаких неожиданностей. Но, конечно, полет в космос — это не прогулка по этому парку. Самое сильное ощущение — невесомость. Первые сутки чувствуешь необычное состояние. А потом привыкаешь. Состояние все трое суток было отличным.
Валерий, улыбаясь:
— Я бы сказал, что с невесомостью мы подружились. Мне нравилось в отвязанном состоянии плавать по кабине. Честное слово, я даже ожидал момента, когда для работы надо будет покинуть кресло. Постепенно я даже перестал замечать невесомость и обнаружил ее только тогда, когда из рук уплывали бортжурнал, карандаш. Как это происходит, вы видели по телевидению.
— Валерий Федорович, двое суток вы были в космосе один. Ощущалось ли одиночество?
Валерий:
— Нет, я был от Земли далеко, но чувствовал людей совсем рядом. В любую минуту можно было услышать Землю. Я слышал голос Левитана. Я знал все в ту же секунду, что и вы на Земле узнавали. Пролетая над родной Землей, я слышал голоса друзей-космонавтов. Я был все время с людьми. Но, конечно, радость прибавилась вдвое, когда услышал: на орбиту вышла Валя. Мы сразу связались по радио. Поздравили друг друга и потом уже не теряли связь.
Валентина:
— Это огромная радость: чувствовать рядом большого друга, знать, что у него все в порядке… У нас было много работы, но было, конечно, и свободное время. В это время мы особенно много переговаривались. Вместе пели песни.
Валерий:
— Однажды она предлагает: давай споем. Я в это время как раз воблу приканчивал. Поел, стали петь вместе. Пели одну нашу любимую песню о дружбе, пели о Москве.
Валентина:
— Я с удовольствием пела сочиненные журналистами на космодроме смешные частушки о космонавтах. Космонавты рассказывают о наблюдении звезд и Земли из космоса.
Валентина:
— Особый интерес и большую красоту представляют закаты и восходы. Необычайная игра красок.
Валерий:
— Я длительное время наблюдал Землю. Хорошо видно очертания материков, озера, моря, реки. Хорошо видно города, особенно ночью. Я передавал, что вижу Ленинград. Город весь в огнях. Когда пролетал над Кавказом, ко мне по радио с вопросом обратился корреспондент «Комсомольской правды». Он попросил: «Валерий, посмотри на Землю, что видишь сейчас?»
Я посмотрел и ответил: «Вижу Кавказские горы, вижу вершины со снегом, вижу Каспийское море…»
Журналистов интересует питание в космосе.
Космонавты рассказывают. Пища была обычная, земная, все было упаковано в целлофан и в тубы. Мы ели жареную свинину, котлеты, апельсины, воблу, хлеб, пили натуральные соки. Вся пища натуральная, не консервированная. Очень хорошей была вода. Наша привычная московская вода.
На третьи сутки я соскучилась по черному хлебу и горячей картошке, признается Валя.
Журналисты спрашивают:
— Вы много раз облетели Землю. Какой из витков вам больше всего запомнился и почему?
Валерий:
— Мне запомнился день 18 июня. Я услышал голос Титова Германа. Он сказал: «Валерий, поздравляю. Постановлением Центрального Комитета ты принят в партию». Это была самая большая радость, самая большая для меня новость, услышанная с Земли.
Валентина:
— А я не забуду третий виток. Я говорила с Никитой Сергеевичем. Я никогда не забуду его взволнованный отеческий голос… Мне запомнились очень минуты, когда по программе я бралась за ручки управления. Корабль удивительно послушен…
— Чем отличался распорядок дня космонавта в первые и последние сутки полета?
Валентина:
— Особенно ничем. В первые дни, пожалуй, было больше работы: наблюдения за Землей, небом, самоконтроль, эксперименты. На последних витках началась подготовка к спуску.
— Вы говорили друг с другом, когда получили команду о приземлении?
Валентина:
— Да. Я пожелала Валерию счастливого приземления.
Валерий:
— Я также сказал: «Валя, всего хорошего, счастливой посадки».
Далее космонавты рассказывают:
— Работа в космосе не мешала следить за земными делами. Мы внимательно слушали сообщения по радио о начале работы Пленума ЦК КПСС. Мы обменивались мнениями по этому поводу.
Журналистов интересует: брали ли космонавты в полет какие-нибудь дорогие сердцу предметы?
Валентина:
— Накануне полета пионеры одной из школ принесли мне в подарок два небольших знамени. На них шелком вышиты серп и молот. Эти знамена я брала с собой. Ребятишки просили одно вернуть им на память, другое передать Конгрессу женщин. Я выполню их пожелания.
Валерий:
— Я брал с собой фотографию сына, брал 11 комсомольских значков. Я решил так: передам значки в ЦК комсомола, пусть их вручат кому-нибудь из самых хороших комсомольцев.
11-й значок был у меня на рубашке. Этот значок я буду беречь для сына, вырастет, вступит в комсомол — вручу.
— Ваши первые ощущения после приземления?
Валентина:
— Радость. Радость, что вижу Землю, что вижу березы, что стою на Земле, что вижу людей, что выполнила свой долг. Встречали люди удивительно горячо и сердечно. Кто первый обнял? Не могу вспомнить, людей было так много, и все хотели обнять. Запомнилась старушка.
Очень древняя, ее вели под руки. Хочу, говорит, поглядеть, какие они, космонавты. Плакала от волнения старушка.
— Говорили ли вы со своими родными и близкими?
Валерий:
— Да, я сразу же, в день приземления говорил по телефону с женой. Она подносила трубку к лицу сынишки, и я слышал, как он что-то лепечет. Потом говорил с мамой и отцом. Целых полтора часа говорил. Очень волновались, конечно, и я, и они. Они говорили: скорей, скорей приезжай, ждем.
Валентина:
— Я говорила с мамой и братом. Не спрашивайте, какие слова говорила. У каждого есть мать, и все хорошо вы понимаете…
В заключение разговора Валя просит передать привет ее землякам-ярославцам, ее друзьям из Ярославля, ее подругам на комбинате «Красный Перекоп».
— Я знаю, они очень за меня волновались. Передайте им самое сердечное спасибо. Самые хорошие пожелания. Передайте: скоро увидимся.
Беседа подходит к концу, уже нетерпеливо смотрит на часы генерал Каманин. Последние вопросы.
— Ваш любимый цвет? Ваши дальнейшие планы:
Валентина улыбается:
— Я люблю голубой цвет. Наверное, это потому, что очень люблю небо. Я ведь парашютисткой была. Планы? Хочу учиться. Хочу летать.
Сколько еще будет интересных полетов, наверное, на Марс, на Луну, на Венеру. Дороги в космос только-только еще начинаются.
Беседа окончена. Журналисты поздравляют Валерия со вступлением в партию. Вале журналисты, провожавшие ее до ракеты, дарят ее любимые духи. Все, кто был на беседе, тянутся к космонавтам с блокнотами, с газетами, фотографиями. Всем хочется получить дорогие автографы…
А потом берег Волги. Два человека, взявшись за руки, бегут по траве. Два счастливых человека бегут к Волге. У них все позади. У них все впереди. Завтра их встречает Москва.
Фото В. Арсеньева и В. Пескова.
Город на Волге.
Утром я зашел в комнату, где жила Валентина Терешкова в дни перед стартом. Все осталось, как было при ней. На столе неувядшие степные цветы, на тумбочке возле кровати пакет с грецкими орехами, флакон «Красной Москвы».
На 224-й странице раскрыта книга «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Возле двери на коврике стоят белые туфли-лодочки, в которых она ходила по земле, прежде чем надеть скафандр. Из-под шкафа выскочил ежик. Мы с корреспондентом радио Юрием Летуновым поймали ежика в степи недалеко от стартовой площадки и подарили Вале незадолго до полета…
Когда Валерий и Валентина были в космосе, журналистам не надо было заглядывать в сводки сообщений, все было написано на лицах ученых, которых мы встречали в коридорах главного пункта наблюдения за полетом.
Еще вчера, кажется, все мысли инженеров, ученых, врачей были на стартовой площадке. Все мысли были сосредоточены на долях секунды. В сутках 86.400 секунд, из них выбирается не секунда, а доля секунды. Если именно в это мгновение будет дан старт — два корабля в космосе встретятся. Одна секунда промедления — корабли разойдутся на километры. Вот какую роль играет доля секунды. Корабль и ракета — сложнейшие машины. Ни один из приборов не должен подвести в нужное время. Ни один человек не должен оплошать. Все произошло именно в эту долю секунды. Мир восхищен точностью запуска. Ученые тоже довольны. Вчера в садике космодрома я видел: молодой доктор наук, как подросток, возбужденно, с хлопанием по плечу рассказывал прилетевшему из Москвы коллеге, как это было.
У всех на космодроме хорошее настроение.
Конечно, нам в первую очередь захотелось поговорить с Главным конструктором. Мы видели его перед стартом. Сосредоточенный, он опускался в подземный бункер, откуда в телескоп наблюдают подъем корабля. Мы слышали его торжествующий голос по радио в первую минуту полета «Востока-6»: «Поздравляю, поздравляю, поздравляю, Валюта!» Конечно, это поздравление шло не только космонавту. Поздравление шло всем, кто готовил полет. Сегодня он весел и бодр.
— Ну что, друзья, умаялись? Я готов побеседовать.
Длинная комната. Единственное украшение — большая, коричневого цвета доска. На ней мелом — кружки, головоломные цифры. Только что в этой комнате двое седовласых ученых с темпераментом студентов первого курса доказывали друг другу: «Нет, именно так пройдет эта линия…»
Главный конструктор приглашает за стол.
Главный конструктор: Этот полет рассчитан на весьма длительное время. За всю историю летательных аппаратов столь длительных беспосадочных полетов не было. Два корабля «Восток-3» и «Восток-4» уже принесли нам массу интересного. Но мы всерьез думаем о завоевании космоса. Поэтому необходимо накапливать такой опыт для более длительных орбитальных полетов, для создания орбитальных станций. Ну и, конечно, для полета к ближайшим планетам.
Эти полеты будут длительными. Ведь, например, полет межпланетной станции «Марс-1» потребовал семь месяцев. Американская станция «Маринер-2» летела к Венере около четырех месяцев. А облет Луны может длиться 8-12 суток.
Надо вблизи от Земли накопить опыт длительных полетов. И первый групповой полет, и полет Быковского и Терешковой — это работа по накоплению такого опыта.
В предыдущих полетах решалось много научно-технических вопросов, из них особенно важны проблемы биологического комплекса.
Хотелось возможно лучше узнать, как перенесет человек невесомость, особенно длительную.
Опыт показывает: организм человека приспосабливается к невесомости. Важно хорошо изучить физическое состояние космонавта, состояние его психики. В этом плане важно участие в полете женщины-космонавта. До сих пор космонавтами были мужчины, летчики реактивной авиации, люди закаленные, привыкшие к скорости и перегрузкам. Командир «Востока-6» Валентина Терешкова раньше была парашютисткой аэроклуба и с перегрузками встретилась только при подготовке к полету в космос.
Можно было бы сказать так: полет Гагарина — первая серьезная проба, полет Титова — глубокая проба, полет Николаева и Поповича — еще один шаг вперед. Полет Быковского и Терешковой — новый шаг вперед не только по длительности, но и по научно-техническим задачам. Ученых, например, интересуют наблюдения в космосе за созвездиями. Быковский и Терешкова проведут наблюдения за созвездиями. Намечено фотографирование Солнца. На восходе и заходе будут сфотографированы переходные спектры.
Вы, конечно, понимаете большие возможности фотографии в этих условиях. Во-первых, заход и восход с корабля наблюдается каждые полтора часа. Во-вторых, на снимке исключаются влияния атмосферы Земли.
Исключительный интерес для науки представляют измерения радиационного фона, ионизирующих излучений на тех высотах, где будут проходить орбиты космических кораблей.
Несколько слов о других исследованиях. Космонавты наблюдают Землю визуально и с помощью оптических средств. Мы хотим знать, как выглядят из космоса реки, горные хребты, снежные пики. Для чего это нужно? Я большой оптимист. Я верю, что не так далеки продолжительные межпланетные полеты. При возвращении на Землю человеку нужны будут знания ориентиров.
Далее Главный конструктор возвращается к значению совместного полета Быковского и Терешковой.
Командиры «Востока-5» и «Востока-6» поддерживают между собой связь по радио. Конечно, важен и моральный фактор: в космосе не один человек, а двое. Попович и Николаев говорили, как важно в полете чувствовать дружеский локоть. В недалеком будущем между кораблями, видимо, будет существовать и двухсторонняя телевизионная связь.
Совместный полет — это сложная задача не только для космонавтов, но и для многих людей на Земле.
Мы можем говорить с космонавтами, можем их видеть, контролировать состояние организмов и системы корабля. Принципиальное значение имеет участие женщины в этом полете. Это, пожалуй, одно из самых ярких доказательств равноправия советских женщин, их большого мужества. Полет женщины в космос свидетельствует не только о мужестве человека, но и о высокой технике. Теперь совершенно ясно: подготовка космонавтов является проблемой решенной. Мы можем готовить космонавтов столько, сколько нужно. Но, конечно, не следует представлять себе это так, будто стать космонавтом очень просто. Для того чтобы космонавт мог выполнить свои задачи, нужна длительная и серьезная подготовка.
Ну вот, я коротко сделал вступление. Если вопросы есть, пожалуйста.
Вопрос:
Ответ: Проблема встречи и соединения, как мы говорим, стыковка космических кораблей, поставлена в повестку дня космоплавания. После решения этой проблемы можно будет говорить о создании крупных станций на орбитах вокруг Земли. Такие станции нужны ученым, такие станции могут стать своеобразными пристанями космических кораблей. Для чего нужны эти пристани? Пока наши корабли летают по так называемым самотормозящим орбитам.
Это значит: во всех случаях, даже если откажут тормозные устройства, движение корабля будет замедлено сопротивлением атмосферы. Через сравнительно непродолжительное время корабль опустится на Землю. Вопрос может быть только о месте посадки. Возможность соединения кораблей друг с другом и наличие космических пристаней позволит использовать более высокие орбиты, раздвинет границы космоплавания.
Вопрос:
Ответ: Несомненно. Но надо сказать, полет к Луне — чрезвычайно заманчивая, но очень трудная задача. Полет на Луну сложен, возвращение с Луны на Землю — тем более. Советские ученые работают над решением стоящих здесь проблем. Уверен, недалеко время, когда полет человека к Луне станет реальностью, хотя для практического решения задачи потребуется, по всей видимости, не один год.
Главный конструктор прощается с журналистами. Беседа заняла 34 минуты. По моей просьбе на пункте наблюдения подсчитали, сколько километров прошли над Землей за это время Быковский и Терешкова. За 43 минуты нашего разговора они прошли свыше 15 тысяч километров. Так работает время в космосе.
Космодром.
Итак, последний репортаж. Репортаж начинался на космодроме возле ракеты. Я кончаю его в самолете, который минуту назад приземлился в Москве. Сейчас откроются двери, и двое людей шагнут в объятия Москвы. Дорога Земля — космос — Земля окончилась счастливой красной дорожкой от самолета к трибуне…
Сегодня утром в городе на Волге мы вместе с космонавтами шли по берегу. Утро было прекрасным. Синий туман окутал прибрежный лес.
Волга отражала в чистой воде баржи, облака, голубей, белые пароходы и неподвижные рыбацкие лодки. Валерий и Валентина вышли проститься с Волгой. На берегу их окружила толпа ребятишек. Мальчишки и девчонки тянут руки с цветами, ребятишки непременно хотят фотографий с тетей Валей и подполковником дядей Валерой.
Удивительно тихое и ласковое утро. По дороге от Волги потянулась шеренга машин. Ехали лесом и полем во ржи, вдоль луга, ехали мимо гор, подернутых синей туманной дымкой. Вдоль дороги звенели птичьи голоса, ромашки склоняли головы и пчелы бились о ветровое стекло. Земля хотела сказать: смотрите, люди, я стою того, чтобы ко мне возвращаться…
Самолет. Двое людей стоят на трапе, подняв руки с цветами: До свидания! До свидания! Спасибо! 12 часов 30 минут!
Ил-18 с номером 75870 разбежался и взял курс на Москву. Два космонавта вместе со всеми сидят в креслах, привязавшись ремнями.
Земля уже четвертый день ласкает героев.
В волжском городе им подносили цветы и подарки. По дороге в аэропорт шоферы встречных машин глушили моторы и махали им вслед замасленными руками. Из окон автобусов люди кричали «Мо-лод-цы!». И тут, на борту самолета, Земля не ослабляет объятий. Командир авиационного отряда Борис Павлович Бугаев вручает космонавтам значки авиаторов. На одном надпись: «Два миллиона триста тысяч километров», на другом: «Два миллиона»… Миллионами измеряются километры полета вокруг Земли. По традиции летчики дарят космонавтам модели реактивного самолета. Бортпроводницы подносят космонавтам цветы. Бортпроводницы Инесса Давыдова и Марина Мосина в таком же самолете, на этой же трассе дарили цветы Гагарину, Титову, Николаеву и Поповичу. Девушки привыкли к этой дороге длиною в два часа от Волги к Москве. Но и они сегодня взволнованы.
Рядом с космонавтом-мужчиной сидит хрупкая девушка. Кофта в полоску, темная юбка, туфельки. Бортпроводницы мерят достоинство пассажирки своею женской меркой и остаются довольными.
— Простая, веселая, скромно одета…
Проводница ставит на столик конфеты, апельсины, черешню.
— Черешня! Черешня! — Валя выбирает самые крупные ягоды, угощает Валерия. Сама принимает угощение от него, угощает черешнею спутников.
Когда ваза пустеет, космонавты приходят в салон журналистов. Дружеский разговор.
— У вас сегодня большой день. Кого из самых близких друзей вам хотелось бы сегодня обнять?
— Есть у меня в Ярославле подруга Таня Морозычева. Если б когда-нибудь было плохо, я пришла бы к ней. Сегодня я счастлива. Хотелось, чтобы рядом, вот тут, была Таня. Я знаю, она думает обо мне, она ждет. Передайте: я обнимаю ее сегодня, мы скоро увидимся…
Разговор о космосе, стихах, о погоде в Москве. Космонавты очень спокойны. Они делают записи в наших блокнотах, просматривают телеграммы, поступившие на борт самолета.
Радиограмма из Ульяновска с поздравлением, пожеланием счастливой дороги, с приглашением в гости. Радиограмма от москвичей. Валерий берет карандаш, пишет, протягивает бортрадисту листок: «Дорогие москвичи! Всем сердцем с вами. До встречи остались считанные минуты.
В. Терешкова, В. Быковский. Борт самолета».
Скоро Москва. Валерий надевает сшитый на Волге китель, поправляет галстук. Валя сменила юбку и кофту с полосками на строгое черное платье-костюм. Смотрим в иллюминаторы.
14 часов 16 минут. Точно по расписанию с земли поднялись семь истребителей. Они быстро берут высоту. И вот уже видны лица летчиков. Истребители идут рядом с нашими крыльями. Мы машем летчикам, видим, как летчики улыбаются. Валерий прильнул к иллюминатору:
— Вот на таких я начинал. Красиво идут! — Валерий вдруг порывисто вскакивает, проходит к радисту. Мы видим: летчики улыбаются.
Летчики слышат Валерия. Он говорит с ними на языке летчиков.
— «Сокол», «Сокол»! Говорит «Ястреб»! Красиво идете, ребята! Спасибо за встречу! Привет от «Чайки», привет от «Чайки». Прием…
Довольный разговором, Валерий садится к иллюминатору. Молча глядим, как истребители рвут облака. Два самолета по правому борту, два по левому борту, три истребителя сзади.
Кто-то сказал:
— Сегодня 22 июня…
Никто не ответил. Но все в самолете шагнули мыслями на двадцать два года назад, к 22 июня 1941 года… Прикидываю. Валерию было семь лет, Вале — четыре. Ничего, конечно, не помнят. А генерал Каманин помнит, и этот седой генерал с лесенкой орденских планок на кителе тоже хорошо помнит. Фронт стоял под Москвой в сорок первом как раз вон там, северней Химок. Вот так же истребители рвали дымные облака.
Эти истребители, проводив нас, вернутся таким же красивым строем домой, а тогда, случалось, истребители не возвращались… О чем Валерий сосредоточенно думает? Может быть, о том дне 22 июня. Наверное, он все-таки помнит — было семь лет. Не может не помнить.
— Валерий, сегодня у всех праздник. Видишь, сколько людей там внизу. Сегодня вся земля ждет вашего слова. Наверное, надо сказать спасибо тем, кто не дрогнул в тот день 22 июня.
— Да. Да, конечно. Обязательно надо сказать.
22 июня 1941 года. Люди, не дрогнувшие в тот день, нынешний праздник — ваш праздник. Нам было тогда по семь лет. Мы летаем сегодня. Весь мир гордится нашим полетом. Сегодня большой день нашей молодости. Вы насмерть стояли за этот наш день. Спасибо вам, люди, на чьих могилах сейчас растут васильки. Спасибо всем, чьи руки в тот день не уронили винтовку, кто верил: будет на нашей улице праздник. На нашей улице было много праздников. На нашей улице будут новые праздники. Во имя их мы работаем на Земле, мы работаем в космосе.
22 июня 1941 года… 22 июня 1963 года.
Двадцать два года разделяют два этих дня. Мы стали взрослыми. Мы умеем летать. Мы знаем, как надо беречь, как надо любить, как надо славить родную землю…
Снижается самолет. Под крыльями — Красная площадь, море людей, реки красного кумача.
Аэродром. Красная дорожка. Трубы оркестра. Орудия для салюта. Тишина ожидания.
Двое людей готовы к выходу.
— Волнуетесь?
— Волнуюсь, — честно признается Валерий.
Открываются двери. Двое людей шагнули на трап. Двое людей идут по красной дорожке к трибунам. Там стоят родные. Там — Никита Сергеевич Хрущев.
На нашей улице большой праздник сегодня.
Фото автора.
Не помню, где прочитал: «В Карелии сорок две тысячи озер…» С тех пор, как только скажут слово «Карелия», сразу вспоминаю: «Сорок две тысячи…». Глянешь на карту- кажется, и того больше: голубые льдинки озер тянутся с северо-запада на юго-восток, и нет им счету. И не все, конечно, уместились они на карте, потому что, кроме озер больших, есть еще озера маленькие. Зовут их поместному ламбы или еще красивее: ламбушки.
И дивишься людям, которые все озера, все ламбы и ламбушки обошли, исходили все берега, измерили глубину светлой воды, нарисовали все на карте и дали названия: Айталамба, Кучозеро, Юстозеро, Шурозеро, Янгозеро, Линдозеро… всего сорок две тысячи. У нас пять свободных дней.
Какое озеро выбрать? Закрыли глаза, ткнули карандашом в карту. Справа внизу город Медвежьегорск. Сверху синеет огромное величиной с ноготь Сегозеро. У нашего озера названия нет.
Тем лучше, на месте выясним, а пока назовем его озером № 42000, и скорей за билетами.
В мире нет звуков. Только скрипит ржавое железо уключин. От ложки к темному берегу лениво бежит волна. Удар весел — волна. Удар весел — волна. Друг за другом бегут по спящей воде стеклянные волны и вдалеке неслышно припадают к каменному берегу. В берестяном коробе трепыхается рыба. Хозяин лодки, обрусевший карел Петро Егорович Яковлев, сидит на корме, тихонько правит веслом.
— Стоп.
Сушим весла. Лодка сбавляет ход. Петро Егорович находит глазами выступающий в воду валун, чуть правее берет глазом сухую березу, ведет по воде две воображаемые линии. Там, где линии сходятся, он говорит:
— Бросай.
Бросаем в теплую, как молоко в подойнике, воду камень на длинной веревке. Кидаем удочки. Столбики поплавков сразу идут косо вниз.
Небольших, в ладонь окуней, подержав, отпускаем. Лодка стоит над лудой — подводной грядой камней. Тут с прошлой осени Петро Егорович опустил на дно пушистые верхушки елок.
Окуни любят такие места. Мы знаем: вслед за мелким пойдет окунь крупный. Надо только посерьезнее делать наживку… Согнулось удилище.
Невидимая сила стремительно уводит лесу под лодку. Дзинь! — одно удилище в руке. Попробуй угадай, кто там ушел с твоим синеватым крючком в губе. Минутное дело привязать новую леску. Пока возимся, приятель кричит:
— Подсак!
И вот в берестяной коробке бьет хвостом окунище в килограмм весом. А у тебя леса звенит струной, и тоже кричишь:
— Подсак!
Настоящий разбой. Клев идет на червя и на живую рыбку, на рыбий хвост, на рыбий глаз, на блесну, на рыбьи кишки, и даже голый крючок поднимаешь, а на нем за живот схваченный окунь.
Почти в каждом из нас живет первобытный охотник. Родился этот охотник давным-давно в погонях за зверем, у древних костров, на озерах и реках. Давно уже человек вышел из леса, стал пленником городов, человек доволен вполне жизнью в каменных клетках. Но в каждом из нас не умер и древний обитатель лесов. Оттого так целебен для нашего глаза зеленый цвет листьев, оттого нам приносят душевное равновесие пение птиц, плеск волны и шорохи леса. И почти в каждом из нас живет охотник. Давно нет мамонтов, и даже зайцы становятся редкостью, в иной реке и ершей не осталось, но древний дух, пробудившись однажды, зовет нас из города. И мы в морозный день, вызывая насмешки, сидим где-нибудь на Москве-реке, ловим пять-шесть окуньков ростом с мизинец или, получив отпуск, едем за тридевять земель половить окуней покрупнее. Мы жаждем чистого неба, светлой воды, душистых цветов, первобытной еды, сваренной на дымном костре, тишины. Живущим в каменных городских клетках это необходимо хотя бы летом, хотя бы в году один раз…
Как усы от лодки к двум берегам уходят тихие волны. На минуту перестаем грести.
— Петро Егорыч, а в город не тянет? Ваши вот все подались…
— Подались, подались, — грустно соглашается лодочник. — Всех тянет… И то сказать — все тебе удовольствия, а тут что же, тут на любителя…
Лодка проходит в узком, поросшем осокой месте. Вечером вдоль берега кто-то выставил жерлицы. Почти на каждую попалась щука. Заслышав лодку, щуки подняли возню, одна ухитрилась высягнуть из воды, мелькнула белым матовым брюхом, затрясла удилище.
— Пожалуй, сполпуда будет, — равнодушно сказал Егорыч. — Учитель приехал. Любит эту глупую снасть. Поставит, а сам у костра…
И правда, за поворотом мелькнул огонек.
Белесый дым от костра стлался низко над самой водой, щекотал ноздри.
— Это ты, Егорыч? — послышалось с берега.
— А кто же кроме… Другой бы к огню пригласил, — тихо ворчит Егорыч. — Плохой человек, все думает, его щук с жерлиц снимают…
Полночь. Мы кидаем на берег удочки, ставим берестяной короб с неуснувшими окунями. Егорыч, подтянув лодку на камни, глядит на синевато-белое небо.
— Юпитер, — говорит он протяжно не то с грустью, не то с сожалением. — Ну вот, можно считать, кончились белые ночи.
Кончились белые ночи. Сегодня рядом с ярким Юпитером на светлом небе мы разглядели еще две маленькие звездочки. В белые ночи звезд не увидишь, а сегодня звезды можно хорошо разглядеть даже в тихой воде. И все-таки очень светло. Следы от солнца, как перья подбитой птицы, плавают над деревьями, отражаются в озере, а чуть правее по горизонту уже появился румянец восхода. Середина неба, лес, озеро забиты матовым серебряным светом — ночь и не ночь. В трех шагах от тропинки спит на сучке, положив под крыло голову, серая птица. Не слышно чаек, Только белая лошадь тихо ходит по берегу. Два молодых зайца пасутся у нее под ногами.
Зайцы еще не знают людей. Подходим, а они чуть в сторону из-под ног лошади и продолжают обкусывать стебелек высокой травы. Озеро, синее при солнечном свете, сейчас как будто наполнено молоком. На холодных, обросших голубоватым лишайником валунах выступила роса. По гулким скрипучим мосткам идем к бревенчатой бане на сваях. Садимся, опускаем босые ноги в теплую озерную воду, чистим рыбу. Если минут через двадцать подойти к этому месту и нагнуть с мостков голову, увидишь, как в лунного света воде кормятся раки. Раки терзают рыбьи головы и кишки. Сняв рубаху, наклоняешься, запускаешь в воду руку по самые плечи… хвать! — кидаешь на берег первого рака. Разговариваем вполголоса — то ли потому, что устали, то ли нельзя иначе в такую ночь. Плещется рыба в молочном озере. Где-то я уже видел этот серебряно-матовый свет. Это было, кажется, в детстве при затмении солнца.
Было так же тихо и непривычно тревожно. Белая ночь. Слышно, как хрустит трава на зубах белой лошади. У берега на сваях забрели в воду десять бревенчатых бань. Когда-то десять хозяев жили на озере. Десять больших бревенчатых домов глядят в воду потускневшими окнами. Но только в одном доме загорается свет, когда кончаются белые ночи, кончается лето и наступают длинные белые зимы. В девяти домах нет хозяев. Сначала в город и в селения, что покрупнее, ушла молодежь, а за ними, пожив в одиночестве зиму-другую, ушли старики. Один Петро Егорыч и остался, и то, наверное, потому только, что выправили ему в Петрозаводске должность егеря — присматривать за рыбой и зверем в этих краях.
Мы живем в большом чуть прохилившемся доме с резным крыльцом, подпольем, с гулким сухим чердаком, заваленным обрывками сетей, старыми удочками, обломками прялки и мотоцикла, граблями, ухватами. В доме пахнет глиной давно нетопленной печи, старым деревом и старым сеном. Хозяева бросили дом два года назад. Но дед домовой, живущий по поверью на чердаке возле борова, остался в доме и без хозяев. Под утро, похлебав холодной вчерашней ухи и пожевав хлеба с черникой, мы ложимся на сено, но долго не можем заснуть. На чердаке кто-то шуршит, громыхает. Потом кто-то скребется в сенях. Тихо идем к двери, чтобы застать врасплох домового, распахиваем — никого нет.
Но утром видим: лески на удочках спутаны так, что легче оторвать и привязать новые, опрокинута деревянная чашка с рыбой, из мыльницы на крыльце украдено мыло…
— Да, не иначе как привидение, — смеется Петро Егорыч. Он стоит у крыльца с веслами, с берестяным коробом и самодельным спиннингом, блесны для которого он делает из старинных николаевских пятаков.
Чтобы стряхнуть сон, бросаемся в синюю холодную при солнце озерную воду. Пьем чай и опять в лодку.
В середине дня обязательно вылезаем на берег, варим уху, спим на горячем песке. Потом, распугав в ельнике косачей, собираем горстями сизую, прогретую солнцем чернику. В одном месте, прыгая с кочки на кочку, добираемся к зарослям дикой малины. Прислушались: кроме нас, кто-то еще бросит по зарослям. Петро Егорыч сразу смекнул: с этим любителем ягоды лучше бы не встречаться. И точно — на сыром песке возле болотца встречаем следы огромной медвежьей лапы. Скорее в лодку!
Последнюю ночь не спали совсем. Была ночь прощального ужина и прощального разговора.
Вспомнили рекордного веса щуку с утенком в желудке, вспомнили привидение. Мыло, оказалось, украла ворона, она и ко второму куску пригляделась, да сама едва не попала на зубы хозяйскому «Мальчику». А лески ночами путам хорек…
На прощальном столе — редкая рыба ряпушка, какую хозяин ездил ловить далеко на край озера. В тарелках грибы, карельские лепешки-калитки.
Подавались уха и жареный окунь, черника, малина в сметане. Хозяин рассказывал:
— … И осталось нас двое. Федя и я. Феде было тринадцать. Говорю генералу: так, мол и так, разрешите поехать — будет сынишка в полку воспитанником… Весь взвод пришел просить генерала: шинель сошьем, сапоги справим, одним словом, будем воспитывать. Ладно, — говорит, только чтоб быстро. И поехал я в сорок третьем с фронта за сыном. Привез, в десять дней обернулся. Полюбили Федю в полку: шапку, шинель, сапоги, приварок — все чин-чином. И дошел он в сапогах солдатских со мной в саму Австрию, до города Вены. У меня пригорошня медалей и у него столько же. Сейчас тут по соседству работает. Лесоруб — в день три нормы отдай. И еще сына имею. Этот мальчишка еще. Сейчас в город уехал гостить. Боюсь, как бы не застрял там…
А я нет. Тут и умирать буду. Велю схоронить вон там на бугре, чтобы вся ламбушка как на ладони. Человек пупом прирастает к родному месту.
Вон ушли люди, дома побросали — молодые еще туда-сюда, а старые приезжают и плачут. А как не плакать — приволья красоты такой где найдешь? До Вены дошел — такого нет…
В окошко видно Юпитер, молочного цвета ночей на озере в том краю, где озер великое множество. Большие озера имеют название, а маленькие называются ламбы или совсем ласково — ламбушки.
Фото автора. Карелия.
В последний день августа к Волге, к бугру, что стоит в сорока километрах от Сызрани, ехали люди. Большое начальство из центра, инженеры из Куйбышева, газетчики. Ждали журналиста из ГДР. Раньше других приехала полная женщина с девочкой. Журналисты приняли ее за прораба. Она смутилась:
— Нет, я тут почти посторонняя… Как бы это сказать — болеть приехала, очень ответственный день.
Женщина сидела в конторе и робко просила:
— Юра, ты бы поел…
Юра, Юрий Иванович Калинкин, сидел над бумагами небритый, с воспаленными от бессонницы глазами и не слышал жену. Есть и спать было некогда.
У Волги, на крутом правом берегу, занимали позицию тяжелые тягачи, трубоукладчики, бульдозеры и лебедки на гусеницах. Водолазы, в последний раз прошагав по дну Волги, доложили: «Траншея в порядке». На маленьком суденышке они варили оглушенную взрывами рыбу. Обед прервали. «Оборвало трос!» Летит за борт недоеденный помидор.
Ослепительно сверкают стекла и желтая медь скафандра. Стук свинцовых ботинок по палубе, и вот уже с двадцатиметровой глубины Волги идут воздушные пузыри и голос в наушниках: «Нашел».
Толя Символоков нашел концы троса, связал.
Четыре нитки троса тянутся с правого берега к левому. На левом берегу четким строем в сорока метрах один от другого стоят трактора-трубоукладчики, а посредине песчаной лощины лежит виновница всех волнений — труба. Длина ее тысяча пятьдесят метров. Она лежит двумя готовыми к спуску плетями. В несколько слоев ее покрыли черной смолистой массой, обернули бумагой, обложили досками и спеленали проволокой. У самой воды маляр красной краской покрыл заостренный, очень похожий на ракету конец трубы.
Вечер. Стихают два берега. Слышно, как за поворотом пыхтит баржа с лесом. Ясно слышен запоздалый голос с правого берега:
— Разве это экскаватор, им только могилы копать.
На левом берегу, в лунном свете возле трубы, мелькает белая рубашка. Подъезжаю.
— Вы, Юрий Иванович?
— Да, хожу вот…
Восемьдесят человек из полевого отряда легли спать, а он еще раз один прошел вдоль трубы. Завтра ответственный день…
Тысячи километров отделяют город Альметьевск в Татарии от ГДР, Венгрии, Польши, Чехословакии. Представьте на минуту, что вы начали пешее путешествие из Альметьевска в эти страны наших друзей. Дорог в таком путешествии нет. Только прямой путь: река — через реку, болото — через болото, горы — прямиком через горы. Именно так идут строители нефтепровода «Дружба». Много верст трудной работы уже позади. Строители идут несколькими отрядами. Трасса уже готова на многих участках, участки соединены, и кое-где нефть идет уже по трубам. В августе пришла очередь перешагнуть через Волгу. Ширина воды — километр, глубина — двадцать метров. Сильное течение. Пятнадцать лет назад мы только-только начинали наши дороги для нефти и газа. Перед поездкой на Волгу я навел справки: «А как сегодня?» Ответили: «На сегодня проложено пятьдесят тысяч километров труб газо- и нефтепроводов». Неплохо идем, копим опыт на каждом километре, на каждом метре пути.
Волга приготовила неожиданность — скальный грунт на большой глубине. Землесос тут бессилен. Нашли выход. Водолазы с воды бурили глубокие скважины в скале, на глубине клали взрывчатку. И вот после двух месяцев подготовки траншея готова. Теперь задача протянуть трубу по дну Волги и непременно по этой траншее.
Волга течением норовит дугою выгнуть трубу, малейшая несогласованность правого и левого берегов — порвутся канаты, неверное движение — в трубе появится трещина, да еще такая, что заявит о себе, когда нефть уже двинется по дороге…
День начался десятиминутной летучкой. Главный инженер Васильев сказал короткую речь: «У нас должно все сработать, как у ракетчиков…»
На правом и левом берегах установлены высокие вышки, на них радиостанции, люди с биноклями, с красными и белыми флагами.
Последняя проверка. Загудели моторы у тягачей. На левом берегу трубоукладчики бережно подняли гибкую ношу. Сигнал по радио, взмах белого флага — красная ракета на конце трубы поплыла книзу, к воде, хлебнула воды, пошла медленно-медленно и скрылась. Дежурный катер тревожными гудками предупреждает идущие пароходы: «Малый ход!» Труба уходит под воду. Повеселевший начальник отряда кричит в микрофон маленькой дочке:
— Таня, смотри, пошла, пошла!
Журналистов начальник принимает прямо на вышке:
— Итоги подводить рано. Но, я думаю, все будет благополучно… Да, о людях надо сказать доброе слово. Скажите о водолазах. Видали, они и на суше как управлялись? Обязательно назовите Анатолия Символокова, Новикова Михаила. А вон смотрите — парень на бугорке. Трубоукладчик Андрей Маутер, золотых рук человек.
А вон братья — Алексей и Николай Мельниковы.
Уже много лет кочуют со стройкой. А это около вышки — Щербаков Костя. Сварщик — за морем такого не сыщешь. Ему поручено сварить эти две плети… Стоп! Стоп!
Час остановки, проверка, подгонка досок, и снова поднимается белый флаг, ревут моторы… К обеду другого дня сигнальная бочка, привязанная на тонком тросе к трубе, плавает уже на середине реки. Все идет хорошо…
Этот репортаж пишется в поезде. Сегодня, когда вы откроете газету, труба приблизится к правому берегу Волги. У нефтепровода «Дружба» более пяти тысяч километров. Сегодня пройден еще один километр пути. Возможно, один из самых трудных километров на трассе.
Фото автора. Сызрань — Москва.
Вчера в «Комсомольской правде» был гость — Коля Шешин. Тот самый мальчик из села Лубяны Костромской области, о котором газета рассказала 29 августа в статье «Схватка в Лубянах».
Коля — смелый мальчик. Это он объявил войну браконьерам. В половодье даже родному отцу не разрешил вылавливать рыбу в речке Семченке: спрятал подальше от дома и жак, и верши, приготовленные к лову.
Вместе с учителем Юрием Ивановичем Комковым Коля и его друзья не раз исследовали окрестный лес. Они выпускали на свободу молодых зайчат, рябчиков, тетеревов, которые бились в силках и попружках, расставленных браконьерами.
Это был вызов браконьерам. Он потребовал от школьников силы воли и мужества. Ведь ребята пошли против взрослых, сильных людей.
В свои пятнадцать лет Коля уже понял, что такое борьба и что такое радость победы.
И вот Коля рядом с нами. Невысокий, очень застенчивый. Светлые, выгоревшие от солнца волосы, как он ни старался их причесать перед торжественной минутой, упрямо торчали ежиком.
Встретиться с Колей захотели многие. Заместитель председателя президиума Центрального совета Всероссийского общества охраны природы, доктор биологических наук, профессор Николай Алексеевич Гладков преподнес Коле Почетную грамоту общества и чудесный альбом с яркими видами Москвы. Наташа Голубева и Таня Зорина, воспитанницы профессионально-технического училища (Коля ведь тоже со 2 сентября в Костромском училище осваивает профессию слесаря), от имени своих друзей сообщили Коле, что он принят в Клуб революционной и трудовой славы.
Пионеры школы № 201 имени Зои Космодемьянской и юные натуралисты Дворца пионеров принесли нашему гостю цветы.
Только вчера Коля стал комсомольцем, а сегодня он уже получает награду от Центрального Комитета ВЛКСМ «За мужество и комсомольскую принципиальность, проявленные в борьбе с браконьерами» — так сказано в грамоте, которую вручила Коле представитель ЦК ВЛКСМ Людмила Цыганкова.
И вот слово самому виновнику торжества.
— Я еще ни разу в жизни не выступал, — сказал он. — Вот мне тут всего надарили, а я ничего такого не сделал…
Он рассказывал медленно, тихим голосом, часто останавливался и говорил не о себе, а о деле, которому предан.
Коля погостит в Москве несколько дней. Он увидит Красную площадь, посетит Мавзолей, проедет по новым кварталам столицы. Он обязательно хочет искупаться в бассейне «Москва» — очень любит нырять. И побывать в зоопарке. В свои пятнадцать лет этот парнишка обрел качества настоящего борца и при этом остался мальчишкой, самым простым, обыкновенным.
Фото автора.
Хочу рассказать о мальчишках, которые ловят рыбу у волжской плотины. Но это не будет рассказом о поэтической рыбалке с вечерним костром и тройной ухой…
Две недели назад, оставив чемодан в гостинице городка Жигулевска, я пошел к Волге. Солнце скрылось за каменистым берегом, на плотине зажглись огни. Сверху, с бетонной дорожки машинного зала известной всему миру электростанции, была видна большая вода большой реки. На правом берегу у плотины взад-вперед ходил человек в форме и с пистолетом, на полверсты тянулась ограда из проволоки, висела табличка: «Запретная зона». А далее по всему берегу, как муравьи, копошились мальчишки с удочками.
Человек с удочкой всегда вызывает симпатию. Я спустился с плотины и прошел в самую гущу удильщиков. Присел на камень около белобрысого, обветренного мальчугана.
— Ну, похвастайся…
Мальчишка недовольно глянул через плечо и, не удостоив ответом, продолжал кидать удочку. С такой же молчаливой сосредоточенностью кидали лески справа и слева. Бросок, быстрые движения рукой у катушки, частые подергивания… Я никогда не видел, чтобы рыбу удили с такой холодною деловитостью. Вот один из мальчишек тяжело потянул лесу, засуетился. Большая рыбина, сопротивляясь, забилась на мелководье.
Удачливый мальчишка подтянул рыбу к берегу. Здоровенный судак был пойман за брюхо.
— За брюхо?!
— А ты что же, не видишь — «багрим»…
Только теперь замечаю: ребятишки не сажают на крюк ни хлеба, ни червяков, не было и блесны. Рыболовы бросали голый крючок и тянули, цепляя рыбу за что попало.
— Купишь? — мальчишка поднял судака с разорванным брюхом.
Я отказался.
— А чего же сидишь тут?..
Вся компания, недружелюбно повернув головы, продолжала «багрить». Мальчишка спрятал рыбу в камнях и снова стал у воды.
С наступлением темноты рыболовы пошептались, разделились на две группы и нырнули под проволоку у таблички «Запретная зона». Человек в форме ускорил шаги. Но мальчишкам, видно, точно было известно, на сколько шагов можно его подпустить. Подхватив удочки, они, ловко прыгая по камням, побежали из-под самого носа у часового. А в это время другая группа «багрила» у самой плотины. Охранник — туда.
И сразу же первая группа опять нырнула в запретную зону…
Два часа наблюдал я это, похожее на игру, состязание часового с двумя стайками маленьких браконьеров, потом сам перелез через проволоку. Охранник, поглядев документы, сразу стал жаловаться.
— Сами видели… Может, через газету, а?.. Тут ведь такое бывает. Бывает, после дежурства пустые гильзы сдаешь…
Если в солнечный день стать на кромку плотины и глянуть в прозрачную воду, увидишь черные рыбьи спины. На вековом рыбьем пути вверх по течению Волги стала бетонная загородка. Еще во время стройки электростанции я видел, как огромная, пудов на двадцать, белуга билась о бетонную стену в поисках выхода. Люди стояли на плотине, не зная, как помочь рыбе.
На второй день белуга, устав бороться с преградой, повернулась вверх брюхом, из-под жабер в светлую воду струилась белужья кровь. Лещ, жерех, осетр, судак, окунь, и чем ближе к плотине, тем плотнее косяки. Протяни крюк в воде — обязательно с рыбой поднимешь. Велик соблазн вычерпать рыбу возле плотин — легко и просто.
Но хозяйская мудрость давно уже научила человека оберегать зверя и рыбу, если они попадают в беду. Место у плотины объявлено заповедником. Тут строжайше запрещено кому бы то ни было покушаться на рыбу. Но слишком уж привлекательно место для браконьера. Все помнят баталию у плотины, облетевшую все газеты.
Обнаглевшие браконьеры, не прячась, перешли в наступление на рыбоохрану. Был строгий суд. Но и после него не убавилось охотников поживиться легкой добычей.
Мы стоим с охранником в центре запретной зоны. Слева, у самой плотины, ребятишки, косясь в нашу сторону, лихорадочно мечут в воду «багры». Справа — другая стайка. Не выдержав, мы с охранником быстро направляемся вправо и влево. Поняв, что рыбалки больше не будет, мальчишки, скверно ругаясь, скрываются в темноте. А через минуту с обрыва на кромку берега, где мы стоим, сыплется град тяжелых камней.
Я приседаю от удара в ногу. Охранник вскрикивает и падает от удара в плечо. Разгорячившись, он выхватывает пистолет и палит вверх: пах! пах! пах! С плотины на выручку бегут люди.
Выясняется: дело, в общем, обычное. И так уже не одно лето, не одну осень. Пойманную рыбу мальчишки тут же сбывают. Тут же рядом, в киоске, мальчишки покупают папиросы и водку, тут же на берегу, в скалах, и выпивают, тут же в скалах, бывает, остаются и ночевать.
Я пообещал охранникам вмешаться и утром пошел в райком комсомола. Райком почти рядом с плотиной. Там совсем не удивились рассказу.
— О, что вы, тут еще и не такое бывает!
— Ну, а вы как же?
Райком «пытался бороться». Несколько раз на берег ходили рейды дружинников. Дело доходило до схваток. И в этих схватках с браконьерами райком и дружинники сложили оружие. «Не будешь же каждый день делать облаву».
Действительно, ловить всех на берегу дело нелегкое, да и что сделаешь с пойманными?
Но, может быть, надо пойти путем более долгим, но более верным? Все ли родители в Жигулевске знают, где ходит их сын до двенадцати ночи? (Ведь случай с выстрелами, о котором я рассказал, был за двадцать минут до полуночи.) Все ли матери знают, что это их сыновья заставляют охранников стрелять в звезды? Это их сыновья уже привыкли к этим «выстрелам попугать». Родители, комсомол, горсовет, школа. Неужели недостаточно этой силы, чтобы излечить язву, развившуюся у плотины, чтобы прекратить ночные выстрелы сторожей? Дело ведь не только в пойманных варварским способом судаках и лещах. Дело не только в принципиальном соблюдении одного из наших законов, что уже само по себе очень важно. В данном случае речь идет о человеческих душах. На глазах формируются хищники и стяжатели. Сегодня тринадцатилетний мальчишка украл из «ничейной реки» судака и выгодно сбыл его. Завтра он будет искать новые способы легко и быстро добыть деньги. Он обманет и украдет. Так оно и случилось.
Только что, когда писалась эта статья, из Жигулевска пришло сообщение: на берегу у плотины мальчишки обокрали палатку туристов, несколькими днями позже обокрали торговый ларек у реки. Ничего неожиданного! Именно так и должно было случиться. Неужели и теперь в Жигулевске останутся равнодушными к судьбе маленьких рыбаков у плотины?
И еще несколько слов. Подозреваю, что родители ребятишек в Жигулевске хорошо знали, как и при каких обстоятельствах добываются судаки с рваным брюхом. Может быть, даже и возмущались: «Стреляют. А что рыба, чья она?!» Это, к несчастью, очень распространенное рассуждение. «Это — мое, это — соседа.
Это — не тронь. А это — общее или совсем «ничье». Это можно». Это «можно» частенько распространяется на колхозное поле, на колхозный ток и особенно «ничейна» у нас природа. Убить зверя, рыбу поймать не вовремя, срубить дерево в роще — это не стало еще у нас предметом строгого осуждения. Даже порой считается удалью хитро провести лесника или егеря. Идет это от старых времен, когда лес и охота принадлежали помещику. Но теперь-то все наше! Чувство бережливости К НАШЕМУ надо воспитывать с детских лет. Именно тут формируется лицо гражданина страны. Человек, смолоду честный в отношении к общественному достоянию, вырастает человеком честным во всем.
Недавно в редакции у нас побывал мальчишка из Костромы — Коля Шешин. Он ровесник мальчишкам из Жигулевска. Он не видел больших электростанций, до приезда в Москву он не видел даже и паровоза. Но мы, взрослые люди в редакции, много ездившие, много видавшие, с восхищением слушали маленького гражданина, поднявшего руку на браконьеров. В его краю их тоже немало. Бьют рыбу из ружей, ловят запрещенными снастями. Борьба Коли Шешина и его друзей с браконьерами была нелегкой.
В числе противников был и Колин отец. И все-таки победили мальчишки. И было великой радостью слушать рассказ подростка, что борьба эта не только дань мальчишеской романтики, но трезвое соображение хозяина на земле. И это в пятнадцать лет!
Хорошую закалку получил костромской парень в начале жизни. Можно поздравить всех, кто помогал ему вырастать. В Жигулевске же с этим поздравить некого.
— Едут, едут. Архитекторы едут, плотники едут, художники едут, разные другие граждане едут. Тыщ сорок за лето. Художник Рерих бывал. Пришвин, писатель. Из других государств приезжают. Нашего края люди плоты гонят или рыбу везут — в Кижах обязательно остановка. Тыщ сорок за лето. Вы-то откуда?
— Я из Москвы, из редакции.
— Да-a, с Дальнего Востока бывают. Нынешним летом трое из Африки были. С лица темные. Тоже, видать, красоту понимают. Подняли головы. Лопочут по-своему, нравится, стало быть…
Нечего сказать, старики свое дело хорошо знали.
Эту песню сложили. Восьмой десяток живу, пора для последнего дома доски стругать, а не успел наглядеться. Топором, одним топором без гвоздя и железа сработано. Старики знали, как ставить…
Стариками плотник Михаил Кузьмич Мышев зовет плотников, живших на острове лет триста назад.
— Михал Кузьмич, а известно, кто строил?
— Э-э, не тебе одному узнать интерес. Ищут в бумагах. Нету. Кому надо было записывать плотников? Умерли, и мир праху. А она вот стоит, и разные люди едут глядеть…
На Онежском озере, как уверяют путеводители, тысяча семьсот островов. На больших — деревянные избы поселков. На малых — одинокие маяки, полосатые щиты навигации, чтобы пароходы не сбились с дороги. На ином острове видишь часовню. Стоит как игрушка. Кто молился, когда? Кроме древней часовни, никаких следов человека. А есть острова совсем малые — два десятка черных, узорчатых елей, синие от лишайника валуны и все. Пожалуй, только змеи мирятся с одиночеством на этих камнях, среди холодной светлой воды.
Один остров лежит на великом пути из Новгорода в «поморские страны». Высокий холмистый остров зовется Кижи. Двести пятьдесят лет назад на Кижском острове, будто бы в честь победы над шведами, поставили церковь. Она-то и сделала Кижский, длиною в пять километров, остров известным на всей земле.
Два года назад в Риме в магазине у букиниста я листал дорогую книгу архитектурных шедевров. Колизей, собор Парижской Богоматери… И вдруг в разделе деревянной архитектуры читаю «Russia Kigzi». Тут же фотография во весь лист. Стыдно стало: я, русский, не видел этого чуда, сотворенного русскими плотниками…
…И вот свидание с чудом. Стою в рубке у капитана. «Ракета» пожирает синие километры.
Мелькают чайки, треугольные бакены, рыбацкие лодки.
— Вот так, по курсу глядите, сейчас покажется. — Капитан дает тяжелый морской бинокль.
На воде особенно чувствуешь, что земля — шар. Откуда-то, «с той стороны» плывут навстречу деревья… ага, кажется, купол. Из воды поднимается целый букет куполов. Резная серебристая пирамида стремительно приближается.
Видишь рядом другую церковь и колокольню, видишь уже кружевную резьбу куполов, старые серебристые бревна, карнизы. Не верится, что все это необычайно высокое и большое построено из дерева.
Замирает «Ракета». Прыгаем на дощатую пристань, осматриваемся. Справа, за низкой оградой из камня — церкви, слева — чуть качается на волнах «Ракета». Чудо из дерева и белое легкое чудо из металла на крыльях. Какому чуду кланяться? Мы много кланяемся белому чуду.
И справедливо. Оно нам ближе, оно сделано нами сегодня.
«Но глянем и на правую сторону, куда сейчас смотрит, широко расставив ноги на палубе, молодой капитан. Он вынул бинокль, любуется вязью осиновой кровли на куполах. О чем думает капитан, в сотый раз любуясь древней работой? Не о боге, конечно. О художниках-плотниках думаем мы, глядя на чудо-песню из дерева. Не вина, а беда мастеров — пращуров наших, что их работа дошла к нам только в виде церквей, царских палат и барских домой. Счастье, что работа дошла, пережила время. Создавая свою красоту на земле, мы должны знать, как глубоко уходят корни нашего природного мастерства. Не по химическим формулам создана кровь в наших жилах. Такая же горячая кровь текла в руках плотника, нашего предка.
И потому есть незримые нити между красотой этой церкви и красотой чуда — «Ракеты». И слово «Родина» только тогда имеет для человека свой великий и полный смысл, когда гордится он и тем, что сам сделал сегодня, и тем, что отец его сделал вчера», — такие мысли приходят в голову, когда сходишь на дощатую пристань в Кижах.
Вряд ли главный мастер в артели плотников, сказавший: «Вот так надо ставить!», знал чертежи и делал расчеты, без каких сегодня не строят даже и гаража. Строилось на глазок. Но глаз у первого мастера был безукоризненным и точным. Знатоков дела Преображенская церковь и теперь поражает совершенством формы, нарядностью, величественной красотой, целесообразностью. Всех деталей. Слишком дорогое по тем временам железо в дело не шло. Только дерево! Только топором работали мастера. Двадцать два купола разных размеров бегут наверх ступенчатой пирамиды. Каждый купол стоит на «бочке», напоминающей стрельчатую подкову. Каждый купол и каждая «бочка» покрыты резной осиновой «черепицей», которая исстари называется лемехом. Она-то и придает всей постройке особую сказочную нарядность, особую легкость.
Специалист, приглядевшись к хитрым сплетениям кровли карнизов и переходов, заметит в них тщательно продуманный водосток. Вода не проникала в тело постройки, если шел прямой дождь и если шел косой дождь. Множество граней, углов, уступов и поворотов постройки, и всюду бревна подогнаны ладно и плотно друг к другу, так плотно, что лезвия бритвы теперь не удалось бы сунуть между бревен. Оттого и стоит постройка счастливо долго. И красотой не убавилась, хотя и видела несчетно дождей, много снега оседало на куполах, знала много ветров и солнца постройка, а стоит как невеста.
Рядом с ней еще одна церковь. Покровская.
Это родная сестра первой, появилась на острове полстолетием позже. К этому времени мастера, спевшие первую песню, поумирали. Но умение искусно обращаться с деревом жило в Заонежье в каждом селении, в каждом доме. А среди большого числа мастеров всегда вырастает большой художник, которому по плечу работа, способная пережить человека. Покровскую церковь строил большой художник. Он взял все доброе и нужное от отцов, но спел свою, неповторимую песню.
Девять чешуйчатых куполов венчают граненый бревенчатый сруб с пристройкой и нарядным высоким крыльцом. Четкие строгие линии, легкость и благородство рисунка. Все вместе: две церкви, колокольня более поздней постройки, ограда и полоска суровой каменистой земли делают неповторимо прекрасным и притягательным для людей этот пустынный остров.
Дома на островах гораздо моложе церквей, но всюду увидишь: топор держал истинный мастер — резные балконы во всю ширину лицевой стенки, резные наличники, крыльцо с широкой лестницей, резными столбами и кружевным «полотенцем» под кромкою крыши.
Один из домов, огромный и красоты необычной, мудрые люди перевезли недавно на Кижский остров по бревнышку и так сумели собрать, будто весь век стоял он на острове. Заходишь. Хозяев нет. Как будто только-только все, до малых детей, вышли из дому. Утварь на месте. Все из дерева. Бревенчатые стены. Скамейки вдоль стен. Кадки. Лохань. Ковшики маленькие и огромный с ведро. Самое ведро — тоже из дерева. Стол. Обувка — калоши и сапожки из бересты. Мешок берестяной. Туеса. Прялка. Ткацкий станок. Посуда. Ложки. Огромный черпак для скотины. Бидон для молока и отдельно для творога из бересты. Солонка. Кровать. Сундук. Дудочка на окне. Корыто… Два шага в сени — ларь для зерна. Сани. Мялка для льна. Вилы. Грабли. Соха. Борона и так далее. И все только из дерева, без единого гвоздика. Все практично и необычайно красиво. Все служило века и теперь быстро и невозвратно уходит.
И если не собрать остатки сейчас, не сохранить на память хотя бы в музеях, то уже дети наши будут думать, что всю жизнь мы ели из пластмассовых чашей металлической ложкой.
Надо беречь старину, потому что есть незримые нити между величавой постройкой древнего плотника и благородными контурами белой «Ракеты». И, слава богу, люди это, кажется, понимают.
Едут, едут. Архитекторы едут, плотники едут, художники, разные другие граждане едут. Тыщ сорок за лето… Мы сидим с плотником Кузьмичом на меже у края поспевшей ржи. Чуть шевельнешься — за воротник падают теплые зерна.
За островом полыхает закат. Темные, как будто тушью по зареву писаные, стоят две церкви и колокольня. Как будто уцелели в прекрасном пожаре и только обуглились.
— Восьмой десяток живу. Не нагляделся. Будто вчера было: стоял молодым на этом вот месте. Таким же был и закат…
Михаил Кузьмич — редкого мастерства плотник. На соседнем острове он родился, с другого острова жену на лодке привез. Отец его тоже плотник. И дед его плотником был. И, может быть, именно его предок и звенел топором, когда валили тут бревна и ставили первую церковь. Такого мастера, как Кузьмич, не только на Онеге, не только в Карелии, но, может, сейчас и на всей земле такого мастера-плотника нету.
Это и сами архитекторы говорят. Когда ученые люди хотят определить, сколько лет деревянной постройке, без Кузьмича не обходится дело.
Немало исходил Кузьмич по земле с топором. Был на работах в Финляндии, был в Новгороде, в Ярославле, строил дома пограничникам, звали его чинить постройку в кремле Ростова-Ярославского, много ездил по островам Онежского озера, но всегда возвращался сюда, в Кижи. Хозяйским глазом присматривал, не повело ли куда старое дерево. Подправлял, клал новый осиновый лемех на купола.
Артель плотников под руководством ученых и Кузьмича по бревнышку собирает привезенные с островов курную избу, водяную и ветряную мельницы с потертыми жерновами и огромными деревянными шестеренками. За такой работой нужен глаз да глаз.
Живет плотник на острове в большом доме возле церковной ограды. Летом в доме не протиснуться от приезжих. Летом к острову плывут белые пароходы, плоты, катера, приходит «Ракета». Но замерзает озеро, и остров с церквами, старым домом и мельницами погружается в сон.
Бывают дни — ни звука. Даже старые бревна давно уже не трещат от мороза. Только самолетом можно добраться зимой на остров. Уедет молодой архитектор Костя. Уедут экскурсоводы. Два человека останутся. Михаил Кузьмич и старуха его, Марья Васильевна. Как всегда, старуха будет ворчать: «Какая жизнь, пора бросать, к сыновьям бы…»
У стариков есть где жить в городе. И пенсия Кузьмичу, если бросил бы остров, выходила б такая же, как зарплата. Не бросает. Марья Васильевна долго и не ворчит, знает нрав старика. Зимуют вдвоем. Остается на острове еще лошадь Мушка, коза Мушка и кошка того же имени. В морозные дни на остров будут приходить плотники из островных деревень. Будут работать. А в метельные дни, когда ветер гудит в дырявой трубе и замерзшие галки с криком носятся под крестами, старики будут думать о лете. И лето приходит. Опять идут пароходы, плоты и лодки. Едут и едут люди. Едут люди за радостью и красотою.
…Тихо. Закат из красного стал лимонным.
Остывшие, сухие зерна ржи, чуть шевельнешься, падают за воротник. Упала звезда в темные деревья соседнего острова. Тихо шевеля воду винтами, подошел к берегу трехпалубный белый «Чайковский».
— Кузьмич, а хорошо видеть, как люди радуются?
— Семьдесят годов, а будто один день пролетели, — думает о своем старый плотник…
Фото автора. Карелия.
Неделя перед зимой
Плачут окна. Холодные тучи грозятся снегом. Цепляясь за верхушки деревьев, тучи теряют белые редкие хлопья. Принято ругать эту пору, когда осень шуршит жестким дубовым листом, кутает землю туманом, но уже чувствуешь: надо готовить валенки. Сыро и неуютно.
Последние недели перед зимой мы проводим под крышей, и потому мало кому известная туманная красота облетевшего леса. Особенно хорошие тихие дни, когда даже случайно уцелевший осиновый лист не дрожит, когда дым из трубы лесника поднимается прямо вверх и остается висеть над трубой. Туман в такой день держится до обеда. Он так плотен, что из него на полеглую бурую траву падают тяжелые редкие капли. Кричать или даже говорить громко в таком лесу невозможно. Невольно подчиняешься немому оцепенению. И даже собака у лесника не лает, а, высунув язык, ошалело глядит в синеватую глубину леса и нюхает воздух. Пахнет прелыми листьями, намокшим дубом, острым и приятным, как дорогие духи, запахом гниющей осины.
К полудню начинаешь угадывать солнце в тумане. Глядеть на него не больно. Лес залит серебристо-молочным светом.
Крупные капли росы на листьях от этого света кажутся лунными брызгами. Лес стал просторным, прозрачным. За сотню шагов видно среди осинок рябину с красными кистями и стаю дроздов на ветках.
Много желудей в этом году. В дубняке, положив на землю ладони, накроешь сразу не меньше десятка желудей, тяжелых и холодных, как пули. В дубняке сейчас надо искать всю лесную живность. Кабаны приходят из крепей в сумерки и уходят с рассветом. Олени и лоси мягкими губами подбирают с земли сытный, хрустящий корм.
В дубняке встретишь белку и сойку, и даже утки с озера прилетают перед дальней дорогой поглотать желудей…
И бывает в неделях перед зимой день, как праздник в череде буден. Небо бездонно высокое, голубое, с изморозью легких, почти невидимых облаков. Увядшая трава присыпана морозной солью. Идешь и слышишь, как травинки ломаются и остаются следы от сапог на белой траве. Как в горах, прозрачен промытый дождями и подмороженный воздух. И лес, и озимь возле опушки, и стайка нарядных щеглов на репейнике кажутся опущенными в застывшую прохладную синеву.
Стоишь, прислонившись щекой к березе, мнешь в кулаке шапку: «Может, это самый хороший из дней, отпущенных тебе жизнью». С горячим лицом идешь без дороги по лесу, отводишь от лица ветки, идешь через поляны. Замечаешь вдруг одинокий, может быть, единственный на весь лес запоздавший цвести фиолетовый колокольчик.
Нагибаешься: «Для меня цвел…» Трогаешь пальцем — замерз. Вот сейчас брошу в него замерзшую росинку, и, кажется, зазвенит…
Садишься перекусить возле засыпанного пожухлыми листьями бочага. Улыбаясь, ищешь в кармане пятак — бросить в воду на счастье. Кидаешь. Пятак с гулким звоном катится к дальнему берегу и не тонет, а бочаг отзывается: гу-гу-гу! — лед уже толще бумаги.
Да, надо готовить валенки…
* * *
Терпение награждается иногда самым неожиданным образом. На Усманке, у Маклока, с весны остался ослабевший, брошенный стаей гусь. Я заметил его, когда спасался в кустах от разъяренного на реву лося. Заманчиво снять дикаря. Я сделал в кустах шалаш, настлал под живот сена и стал ждать. Рано или поздно гусь должен выплыть из камышей. Но гусь не спешил. Он поднимался из камышей и скрывался в темном ольшанике на болотце. Первый день из шалаша я снял трясогузку да с тем и пришел на кордон. На второй день взял в шалаш книжку скоротать время. Неправда, думаю, прилетишь. И прилетел. Но за чтением я прилет прозевал. Поднимаю глаза — плавает возле самого берега, вытянув шею, ищет что-то в песке. Подтягиваюсь на локтях, чтобы лучше увидеть гуся, и вдруг замечаю краешком глаза два черных пятна. Глянул как следует и замер…
Что там, гусь! — в трех метрах от шалаша к моему гусю крадется лисица. Она почти сливается с желтой травой, и я бы ее не заметил, наверно, не будь этих угольно-черных ушей.
Увлеченная охотой, лисица меня не видит.
Я жду — вот сейчас почует меня, вот прыгнет в сторону… Нет, ползет прямо к гусю. Но поняла плутовка: не бывать гусю у нее в зубах — к воде тянется чистая полоска песка. Тут незамеченным не пройти. Разве что прыгнуть? С замиранием сердца вижу, как нервно дергается белый кончик хвоста. Прыгнула! Но гусь не дремал, захлопали крылья… и в ту же секунду дрожащими от волнения пальцами я нажал нужную кнопку. Второй снимок сделать не удалось. Лисицу как будто пружиной подбросило, мелькнула желтым комком. Пока я выбирался из шалаша, ее как будто и не было.
Фото автора.
Всем на земле живущим — плотник ли ты, глава государства, простой садовник или окруженный почетом герой, — всем одинаково нужно простое человеческое счастье. Любить и быть любимым, иметь детей, спешить с работы к зажженным окнам своего дома. Это простое счастье роднит всех людей на земле.
В минувшее воскресенье еще два человека взялись за руки, чтобы идти вместе. Мы пишем об этом потому, что эти два человека всем нам хорошо известны и дороги. Валентина Терешкова и Андриян Николаев. С первого знакомства с их биографиями мы сердечно желали каждому найти свое земное счастье. Они сделали шаг к этому счастью. В Москве, в большом нарядном доме по улице Грибоедова состоялся обряд сочетания браком. Было все, как и принято быть в этом доме. Цветы. Музыка. Только нашего брата, журналистов, торжественный зал не видел еще в таком числе. Это и понятно.
Весь мир хотел видеть, какими будут они, двое мужественных людей, в дорогую для их жизни минуту.
По обычаю невеста была в белом платье, ее нареченный — в строгом костюме. Две матери рядом. Я глядел на их лица. Они волновались не меньше, чем в ту минуту, когда миру стали известны имена их сына и дочери.
Самые близкие друзья космонавтов пришли в этот зал музыки и цветов. Слова добрых напутствий молодоженам сказали председатель Московского Совета Владимир Федорович Промыслов, секретарь ЦК комсомола Вадим Саюшев, генерал-лейтенант авиации Николай Петрович Каманин. Поздравления друзей, поздравления всех, кто присутствовал в этот час в зале. Музыка, цветы, традиционное шампанское…
В Дом приемов на торжество свадебный поезд шел через всю Москву. Этой дорогой до Ленинских гор начался совместный путь нашедших друг друга людей.
Много гостей пригласили молодожены на свадьбу. Поздравить их приехали Никита Сергеевич Хрущев с супругой, члены правительства, маршалы, ученые, конструкторы кораблей, космонавты, родственники, друзья-земляки.
Хорошие, сердечные слова сказал молодым супругам Никита Сергеевич Хрущев. Он говорил о большой дороге, которая не всегда ровной бывает. Могут попадаться на ней и рытвины, и камушки. Надо с честью пройти эту дорогу жизни. Любовь и уважение друг к другу, служение Родине — вот что делает людей счастливыми. Поднимая бокал с вином, Никита Сергеевич желает Валентине и Андрияну большого счастья…
Было все, что должно быть на свадьбе. К микрофону поздравить молодых, пожелать им счастья подходили Климент Ефремович Ворошилов, секретарь ЦК комсомола Марина Журавлева, президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш, Юрий Гагарин.
Много раз звучало русское: «Горько!» До позднего вечера светились окна в Доме приемов. Счастливые молодожены танцевали вместе со всеми, пели, принимали бесконечные поздравления.
…Поженились хорошие люди. Они испытали большое счастье взглянуть на Землю с космической высоты. Пожелаем теперь им простого земного счастья. Счастливой дороги вам, Валя и Андриян!
Фото автора.
РАДИОГРАММА С БОРТА САМОЛЕТА ИЛ-18
Московское время 17.10. Два самолета держат путь в Антарктиду. Пройдено 10 тысяч километров. Позади Ташкент и Дели, позади серый песок пустынь и ослепительно белый снег Гималаев. В Дели была заправка и отдых. Извели первые сотни метров фото- и кинопленки, провели пресс-конференцию.
Сейчас, когда пишется радиограмма, мы в воздухе. Над нами черное небо. Под крыльями тоже темень. Справа чуть тлеет полоска уходящей зари, впереди незнакомые звезды. В темноте короткие вспышки — очень частые, каждые две секунды. Это гроза. Первый раз вижу грозу где-то внизу, в темноте. Такое чувство, будто в темноте бой: вспышки и дымы разрывов. Это молния вырывает из темноты облака. Разрывов не слышно, ровно гудят моторы нашего «Ила».
На борту самолета 35 пассажиров. Мы уже успели познакомиться и подружиться. После прогулки по Дели на самолет вернулись как в родной дом. Снимаем галстуки и делимся впечатлениями. Очень хорошие ребята летят в Антарктиду.
Два самолета продолжают полет к шестому континенту. Воздушные корабли прошли почти половину пути от Москвы до Мирного. Все агрегаты действуют безупречно. Участники экспедиции чувствуют себя хорошо. Только что связались с Мирным. Сообщают: «Ждем, готовим полосу».
РАДИОГРАММА С БОРТА САМОЛЕТА ИЛ-18
Советские самолеты продолжают полет в Антарктиду. По московскому времени 6 утра. Два часа назад поднялись в Сиднее и взяли курс к Новой Зеландии.
Сейчас участники перелета, утомленные большим многолюдным городом, спят в креслах. Кое-кто рассматривает сиднейские сувениры и свежие газеты. Мои соседи по креслу, Коля Корнилов и Яша Баранов, не раз зимовавшие в районе Северного полюса, развернули карту Антарктики.
До Антарктиды семь тысяч километров. Под нами голубая вода без единого островка — вода и белые облака. Приближаются наиболее трудные участки пути. Все более напряженной становится работа у экипажа.
Радист Коля Старков по моей просьбе говорит с Антарктидой: «Какая погода?» В Мирном отвечают: «Отличная! Солнце, штиль. Заканчиваем подготовку посадочной полосы. Ждем с нетерпением!»
Идем точно по курсу и точно по графику. Уже вижу Новую Зеландию.
СОВЕТСКИЕ САМОЛЕТЫ ДОСТИГЛИ ЛЕДОВОГО МАТЕРИКА
Вчера в редакцию с борта самолета Ил-18 пришла срочная радиограмма. Специальный корреспондент «Комсомольской правды» В. Песков сообщает:
Сегодня решающий, самый трудный участок перелета. Три часа назад мы стартовали в Крайстчерче и взяли курс к Антарктиде. Впереди с интервалом в 20 минут самолет Полякова.
Предстояло преодолеть четыре тысячи двести километров пути. Высота восемь тысяч метров. Под крыльями редкие облака и вода. Ни острова, ни корабля, ни одного ориентира! И так будет до самой Антарктиды. Даже локатор сейчас не помощник — вода не отражает волны локатора.
В самолете обычная температура. Но уже «пахнет» Антарктидой. Все ребята приготовились к высадке, надели меховые сапоги и штаны, приготовили кожаные куртки и шапки. На всякий случай на спинки кресел повешены ярко-оранжевые надувные жилеты.
Но полет проходит благополучно. Только что беседовал с командиром нашего корабля Михаилом Протасовичем Ступишиным. Он тоже готовит теплый костюм. Связался по радио с Александром Сергеевичем Поляковым. Поляков ответил: «Все идет нормально».
Разносят обед. Едим новозеландский сыр, сэндвичи и бананы.
Крайстчерч встретил нас приветливо. Но посадку 27 ноября вспоминаю как самую тревожную за все мои путешествия по воздуху. Командир корабля тоже сказал: «Такое не часто бывает». Перед самой посадкой появилась сплошная низкая облачность. Высота 200 метров — земли не видно. 100 метров — земли не видно. Высота 80 метров — и только тогда в каком-то дыму мелькнули верхушки деревьев и бетон незнакомой посадочной полосы. Сели точно. Я видел, как командир, обычно подтянутый и аккуратный, вытер пот рукавом белоснежной рубашки.
В Крайстчерче были два дня. Тщательно проверялись моторы и снаряжение. Штурманы готовили карты, сверяли приборы, каждые пять часов справлялись о погоде в Антарктиде.
Участники экспедиции знакомились с городом. В Крайстчерче весна. Цветут сады и поля, ярко зеленеют березы и сосны. А в витринах магазинов белые деды-морозы приглашают делать покупки — новогодний праздник новозеландцы по традиции начинают месяцем раньше.
…А в самолете ребята все продолжают примерять шапки, подгонять одежду. По моей просьбе Коля Старков пытается связаться с американской базой Мак-Мердо. Вот он снял наушники: «Спят еще!» В Москве сейчас тоже мало кто проснулся — четыре часа утра. А у нас в самолете полдень, солнце над головой. Трещит морзянка. Коля связался с Мирным. Там радист не спит, как праздника, ожидает прилета…
Сегодня в самолете разговор о доме, о родных. Позади более двадцати тысяч километров.
Тридцать девять часов полета. Шли точно по курсу, точно по расписанию. Еще пару часов — и Мак-Мердо, встреча с американцами. Потом последний бросок — и Мирный.
Ждем айсбергов. Подсчитывают: через сорок минут Антарктида! Но вот зовет командир самолета. Михаил Протасович дает мне свои темные очки: «Смотри, Антарктида!»
Вот она, Антарктида! На горизонте справа в солнечном тумане белая гряда облаков. Все с аппаратами и кинокамерами прильнули к иллюминаторам. Штурман улыбается, просит закурить и тоже берется за кинокамеру. Вот сейчас отдам эту радиограмму радисту и тоже возьмусь за фотоаппарат.
* * *
Когда уже верстался номер, в редакцию пришла вторая радиограмма, на этот раз из Антарктиды:
Два часа назад самолеты советской экспедиции приземлились на ледовый аэродром в пяти километрах от базы. Последние 500 километров пути шли вдоль гор Альберио. Летели над темной водой с плавающими льдинами. Слева по борту видели действующий антарктический вулкан Эребус.
Посадку Поляков и Ступишин совершили великолепно. Самолеты встречали все зимовщики американской станции. На тракторных санях все участники экспедиции доставлены в поселок. Разместились в теплых домиках, пообедали вместе с американцами.
Сейчас, когда я пишу эти строки, начальник перелета Алексей Федорович Трешников говорит с Мирным. Он узнает, когда смогут принять самолеты. Наверное, это будет завтра.
В Мак-Мердо яркое солнце, слегка морозит. Здесь наступил полярный день. Ослепительно блестит снег, все ходят в темных очках. Наши летчики готовят машины к последнему перелету. Остальные участники экспедиции осматривают американскую станцию.
Антарктида, Мак-Мердо, 12 часов.
СОВЕТСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ — НА БАЗЕ МАК-МЕРДО
В Мирном второй день бушует метель. Замело снегом приготовленную для посадки полосу. Пользуемся гостеприимством американцев в Мак-Мердо. Живем в похожей на ангар брезентовой палатке. Обедаем вместе с американцами в столовой. Вовсю идет обмен сувенирами, шапками, рукавицами. Ходим в кино, встречались с учеными. Побывали в домике Скотта, в снегу раскопали ящик с газетами, оставленными его экспедицией. Вчера с гляциологами ездили смотреть большой ледник. Он расположен в двадцати километрах от станции. По пути около трещин во льду встречали много тюленей. Сегодня поднимались на склон горы, где расположена американская атомная электростанция.
В Мак-Мердо тепло, можно ходить в берете с легкой куртке. Один сплошной день — ни звезд, ни луны. В любое время суток над головой солнце. Ослепительный снег, синие гористые дали, подернутые дымками-облаками.
Но сегодня с утра пасмурно, падает редкий снег. Антарктида остается Антарктидой. За день до нашего прилета в Мак-Мердо из-за плохой видимости врезался в лед американский вертолет.
Будем ждать хорошей погоды. Сейчас пойду на радиостанцию. Она на горке. Оттуда виден весь поселок Мак-Мердо: домики, трактор, вертолеты, ящики, бочки с горючим. Видно людей в ярко-красной и зеленой солдатской одежде.
Они гостеприимны, эти люди. Без этой дружбы людям в Антарктиде было бы трудно.
Сейчас, когда передается эта телеграмма, летчики и начальник перелета А. Ф. Трешников обсуждают возможность посадки на запасной аэродром в оазисе Бангера, в четырехстах километрах от Мирного.
НАШ СПЕЦКОР РАДИРУЕТ ИЗ АНТАРКТИДЫ
В Мирном несколько дней бушевала метель.
С большим трудом приготовленную полосу занесло снегом. Решено садиться на лед озера в оазисе Бангера. Пусть читателей не введет в заблуждение слово «оазис». Это все тот же лед, все те же неуютные скалы и снег. Но из-за ветров снег здесь на льду не задерживается, поэтому можно решиться на посадку. Сегодня утром в оазисе Бангера стартовал головной самолет.
Четыре часа мы ждали вестей, и вот наконец радист Коля Старков просиял: все в порядке, приземлились благополучно.
Сейчас курс на Бангер держит второй самолет. А пассажиры первого в эти минуты на двух небольших самолетах летят в Мирный. Впрочем, вот сейчас Коля оторвался от рации и сообщил, что они уже приземлились в Мирном.
Наш самолет идет над сплошным морем снегов. Кое-где поднимаются слепящие глаза остроконечные скалы. Белое царство! Именно таким я представлял себе по сказкам царство снежной королевы. В Мак-Мердо на могиле погибших зимовщиков стоит скульптура снежной королевы.
Где-то здесь, в этом районе закончил свой путь мужественный человек Роберт Скотт. Его могилы сейчас никто не сможет найти, она растворилась в снегах.
Южный полюс остался у нас слева по борту. Сейчас пролетаем еще один полюс — полюс холода. Тут отмечена самая низкая температура на нашей земле — минус 88 градусов. Это самое трудное место зимовки на всей земле. И все-таки здесь работают советские люди. На полюсе холода расположена антарктическая станция Восток.
Наш маршрут идет по прямой линии Мак-Мердо — оазис Бангера. Линия на штурманской карте помечена тонким пунктиром. В 1958 году тут в первый раз пролетел Виктор Перов. Мы идем по этой, уже проложенной воздушной тропе через весь материк Антарктиды.
Американцы в Мак-Мердо нас хорошо встретили и хорошо проводили, но не зря говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. Мирный — наш дом. Далекий от Москвы, от большой земли дом.
Под крыльями по-прежнему белый холод. Высота — восемь тысяч метров. Сейчас отдам телеграмму радисту. Остается всего один час полета.
Борт самолета Ил-18.
Вслед за первой пришла вторая радиограмма, уже из Мирного.
Все отлично! Наш самолет благополучно приземлился в оазисе Бангера. Сразу же попали в объятия загорелых, обветренных бородатых людей.
Два небольших самолета доставили нас в Мирный. Сейчас наши чемоданы уже под снегом, то есть в домиках Мирного. Стоит чай на столах, раскрываются письма родных. Бесконечные расспросы, разговоры… Люди соскучились, они бесконечно рады встрече.
Итак, перелет окончен. Пройдено 25 тысяч километров. Наши авиаторы одержали еще одну замечательную победу. Сейчас в Мирном их поздравляют больше всех.
Мирный… Это, конечно, единственный, ни на что не похожий поселок. Я помнил Мирный по первым фотографиям. Где же знаменитые домики? На ровном месте — длинный ряд колодцев в снегу. Спускаемся вниз по двум крутым лестницам. Коридор, и далее все, как в обычной квартире: стол, две кровати, обои с цветочками на стенах. На полу — большое корыто, в которое с потолка спускаются две веревочки. По ним катятся светлые капли воды.
В минувшую зиму снегу было особенно много. Над крышами домов — семиметровый слой.
Утром сосед звонил по телефону соседу: «Ребята, откапывайте! Время идти на завтрак». Над снегом стоят только мачты радиостанции, будки аэрологов и астрофизиков. Виднеются красные тракторы и бурая верхушка каменного острова. Все остальное скрыто от глаз. А снег продолжает расти. Десять минут назад в центре поселка произведен взрыв. Сделали попытку покрыть снег черным порошком, чтоб таял и уплотнялся. Но запас снега и ветра над Мирным неиссякаем.
Вот и ведутся разговоры о переносе советской антарктической столицы на станцию «Молодежная». На днях туда вылетает группа строителей, прибывших самолетами из Москвы.
Но Мирный продолжает нормально жить, работать и под снегом. Правда, на пару дней обычный ритм жизни нарушился: слишком много новостей привезли из Москвы самолеты. Люди читали письма, разбирали посылки, слушали магнитофонные записи с голосами родных и друзей. Люди соскучились по людям.
Три раза встретимся с человеком в поселке — три раза поздороваемся. Старожилов Мирного сразу узнаешь: обветренные лица, потрескавшиеся от солнца и холода губы, у многих бороды.
Это крепкие, бывалые люди. Они дрейфовали на льдинах в Северном Заполярье, зимовали на арктических станциях. Они признают: Антарктида намного суровее. Но и Антарктида их не сломила.
На снегу, как раз над домами, стоят двое ворот. Перед нашим прилетом состоялся единственный в своем роде футбольный матч: Москва — Ленинград. Играли в валенках, в шапках, в кожанках и теплых штанах. Играли по всем правилам: со штрафными и угловыми, были афиши, был судья «антарктической категории», были комментатор, болельщики. Даже пингвины, привлеченные необычными звуками, пришли к окраине Мирного. Счет матча — 3:3. Об этом извещает огромный плакат в подснежной столовой. В этой же столовой вечером мы смотрели два веселых рисованных фильма, подаренных Мирному американцами с базы Мак-Мердо.
Веселье — главный друг зимовщиков в Антарктиде. Позавчера на дне рождения у начальника отряда связи Коли Тюкова гостям прокрутили ролик очередного сборника шуток с пометкою: «Только для мужчин». Хохотали так, что на стол с окна стали падать зеленые огуречные листья.
Я не оговорился: на окнах комнаты Николая Тюкова растут в ящиках лук, огурцы и помидоры.
Этот огород — единственный на всю Антарктиду. Сотня светло-зеленых листков растений помогла хозяину домика легче перенести суровую зиму во льдах и весело встретить свое тридцатипятилетие.
Надо признаться, сильно соскучились по дому ребята. Вчера Коля подозвал меня к микрофону и достал с полки запыленную пластинку.
Эту пластинку они не играли ни разу. По традиции ее заводят в Мирном, когда получают вот такую телеграмму — Коля прочел ее в микрофон: «Эстония» вышла из Ленинграда. Будет в Мирном 10 января».
И зазвучала пластинка. Это была неизвестная мне песня: «Домой, домой»… Раз в году ставят эту пластинку. Я видел слезы на глазах у одного из тех, кто ждал этого дня. Матери, жены, дети, люди Большой земли, это по вас соскучились люди в Мирном! Скоро домой!
Прибывшая смена уже приступила к работе. Ребята, летевшие в самолетах, ремонтируют в мастерской вездеходы, готовят посадочную полосу для «Илов», которые оставлены пока в оазисе Бангера. Двое из новичков — Борис Поспелов и Павел Смирнов — варили сегодня обед.
Четверо перестилают полы в будке у аэрологов. В окошко из радиорубки сейчас видны еще шестеро. Пилою они вырезают в снегу огромные белые глыбы, делают проходы к колодцам домов. Вот присели, варежками вытирают пот, глядят в сторону еще покрытого льдами моря.
Голубые айсберги застыли огромными горами. Рядом с поселком — ослепительно яркий снег. Белое и голубое… Непривычная, леденящая душу пустынная красота. Если спуститься вниз из поселка и осторожно пройти через опасные ледовые трещины, придешь к острову Хасуэлл.
Сюда, так же как и к нам, по весне из теплых краев прилетают птицы. Они кладут яйца в каменистые гнезда. А в километре от острова всю зиму живут удивительные существа — пингвины.
Мы целый день бродили с гидрологом Германом Барановым по их шумной колонии. Птицы совсем не боятся людей. Я не заметил, как извел половину запасов пленки, и не ушел бы, не будь в Мирном строгого правила: приходишь точно в обещанное время — иначе пойдут искать. Пингвинов ходят смотреть и те, кто только приехал, и те, кто видел их десятки раз. Пингвинами в Мирном гордятся так же, как где-нибудь под Воронежем хозяин гордится хорошим садом или парой аистов на крыше. Любит человек все живое.
Сегодня утром диктор радиоузла сделал вот какое объявление: «Комсомольская правда» прислала в Мирный необычный подарок. Послушайте!» В домиках под снегом закричали подмосковные чайки, зашумел лес, затоковали тетерева и глухари. Люди шли в столовую и останавливались у репродуктора. На потонувшем в снегу столбе, над голубым льдом, над домиками, занесенными снегом, куковала кукушка и кричали журавли далекой родной земли…
Антарктида, Мирный.
РЕПОРТАЖ О ПОЛЕТЕ К ПЯТНАДЦАТИ ОТВАЖНЫМ
Радиостанция в Мирном два дня назад получила тревожную телеграмму: «Авария. Вышла из строя коробка передач. Стоим».
В глубь Антарктиды к полюсу холода идет санно-тракторный поезд. Из Мирного месяц назад вышли пятнадцать человек на восьми тягачах. С восемью санями. Идут тридцатые сутки пути. Люди здоровы. Металл не выдерживает — уже брошены один тягач и двое саней. Вчера «сдал» еще один тягач. Надо лететь на помощь.
Накануне прибывший из Москвы инспектор «Аэрофлота» Олег Николаевич Архангельский строго запретил брать на борт даже сотню килограммов лишнего груза. Доводы основательны: откажет один мотор — самолет камнем пойдет вниз. Но люди ждут помощи, и приходится рисковать.
Выбрали Ли-2 — самолет, который может сесть на бугристый снег рядом с поездом. Грузят огромный ящик с запасной коробкой скоростей.
Грузят четыре бочки с горючим на обратный полет…
Инструктор качает головой и решает: «Сам полечу!» Первым пилотом садится летчик Виктор Кубышкин.
— Возьмите журналиста… — хорошо понимаю, как нелепо просить, и все-таки прошу. — Возьмите…
Молча глядят летчики друг на друга, глядят на меня, думают.
— Ладно, садись.
6 часов 30 минут. Солнце. Сильный ветер. В Москве сейчас полночь. Делаем два круга над Мирным — набираем высоту. Поселок еще не проснулся, только две собаки бегают над занесенными домиками. Далеко внизу зеленеют айсберги, поднимается бурая глыба островов Хасуэлл. Колония пингвинов кажется горстью мака, брошенной около айсберга.
Ложимся на курс и медленно-медленно лезем вверх. Обязательно надо вверх: ведь прямо от замерзшего моря Антарктида поднимается белым ледяным куполом…
Высота три тысячи двести метров. Для нашего Ли-2 это еще не «потолок», но ему уже тяжеловато. Кабина у нас не герметичная. Дышим воздухом трехкилометровой высоты. Воздух разрежен — кружится голова, клонит в сон.
Штурман — мой земляк, воронежец, Евгений Федорович Рудаков прокладывает путь. На земле нет никаких ориентиров, лишь белый снег.
Но штурман все-таки что-то находит, делает аккуратные пометки на карте, подзывает меня поглядеть. Абсолютная высота три тысячи пятьсот, а земля рядом — двести метров, порой сто пятьдесят. Антарктида лежит под нами белой плоской горой.
Внизу черная точка. Это бочка, которую бросили с поезда. Десяток километров — еще бочка. Потом брошенные сани. На пятьсот сороковом километре сиротливо уткнулся в сугроб покинутый тягач.
Пролетели станцию «Пионерскую» — из-под снега, как спички, торчат верхушки антенн.
Станция безлюдна. Моторы жадно пожирают бензин. По шлангу перегоняем в баки горючее четырех бочек. Кружится голова. Все выше на ледяной купол забирается самолет. Теперь мы хорошо видим след прошедшего поезда. Вот он делает петли, вот вытоптана в снегу поляна — тут видно, шел ремонт тягачей. И снова белая сверкающая пустыня. Один-единственный друг у нашего самолета — наша тень. Она торопливо, будто на привязи, бежит сбоку, не отстает…
На борту у нас запас теплой одежды, ракеты, запаянные ящики с аварийной едой, шоколад, спирт, галеты, сгущенное молоко. Рядом лежит груз для ребят: гостинцы, пачка свежих газет из Москвы и, главное, письма, письма, о которых уже спрашивали по радио: «Везете?»
Тонкий след тянется все дальше, в глубь Антарктиды. Поезд идет на станцию «Восток». Пройдено 780 километров. Впереди еще 640.
С огромным уважением думаешь о людях, которые прочертили эти еле заметные линии на снегу. Одни, шаг за шагом, тридцать километров в сутки… Их курс, как и на самолете, определяет штурман. Еда, сон, ремонт, научные наблюдения — все на ходу. Мороз — 55 градусов, ветер — на месте не устоишь. Снежная пустыня мертва, но человек живет здесь, работает, двигается. Медленно, но вперед и вперед. Поезд везет на «Восток» горючее, оборудование для станции и для похода еще более трудного. Этот поход начнется у «Востока» и пройдет в район белых пятен антарктической карты.
У поезда нас ждут. Сообщают погоду: «Вам повезло, сегодня тепло — мороз сорок градусов».
Тракторами для нас немного примяли холмистый, твердый, как камень, снег. В морозном тумане на горизонте видим темную точку.
Минута полета — и вот под крыльями мелькнули сбившиеся в кучу сани и тягачи, пятнадцать человек с поднятыми руками. Они бегут к самолету, что-то кричат, подхватывают нас на руки.
Обветренные, загорелые, чумазые. Первое слово: «Письма!» Хватают, тут же, у самолета, рвут бумажные пакеты, бережно прячут под телогрейки. Я, натянув свитер до носа, пытаюсь фотографировать, но аппараты замерзли. Закостеневшая пленка ломается…
Семь ярко-красных тягачей с пингвинами на боку. На самой первой машине полощется на ветру красный флаг. Огромные сани загружены бочками и ящиками. Через верхние люки залезаю в «балкИ» — так в Антарктиде зовут жилые домики поезда. Горят печки. На кухне с надписью «Филиал ресторана «Пингвин» повар (он же и поездной врач) Юрий Семенов жарит говядину. Койки в два яруса, ящики и банки с продуктами, приборы, книги, на стенах фотографии ребятишек, матерей и подруг.
На десять минут собираемся в каюткомпании. Десятки торопливых вопросов.
И первый — как выглядит Терешкова? Никто из ребят еще не видел ее портрета. Достаю фотографии, сделанные на космодроме и на свадьбе в Москве. Радости у ребят нет предела. Настает моя очередь спрашивать. Записываю фамилии участников похода. Их надо обязательно назвать, эти пятнадцать имен: Анатолий Лебедев, Иван Аристов, Анатолий Калистратов, Владимир Шлапунов, Александр Темляков, Петр Шуленин, Анатолий Щеглов, Борис Путилов, Анатолий Кунделев, Василий Харламов, Иван Ушаков, Александр Ненахов, Юрий Семенов, Борис Жомов, Герман Сакунов.
Это водители тракторов, механики, радисты, ученые. Эту работу иначе как подвигом не назовешь. Пятнадцать людей идут к полюсу холода.
Они родились в разных концах нашей большой страны: под Могилевом, в Сибири; в Ленинграде, в Воронеже, в Москве, под Калинином… Их земляки, их жены, невесты и матери могут гордиться: к полюсу холода идут крепкие люди, настоящие мужчины.
Голос от самолета: «Скорей! Мерзнут моторы!»
Обнимаемся. Бьет кувалда по лыжам — самолеты примерзли к снегу. Прыгая на снежных застругах, машина с трудом отрывается. Делаем прощальный круг. Пятнадцать пар рук подняты к небу. Темная точка исчезает в морозном дыму.
Три миллиарда людей живет на земле. Можно поручиться: ни у кого нет более тяжелой работы, чем у этих пятнадцати. И только вспоминая людей, тянувших полвека назад нарты к Южному полюсу, думаешь: тем было еще труднее…
Хорошо долетели до Мирного. Пилот Виктор Кубышкин похлопал перчаткой заиндевевшее самолетное брюхо:
— Мы еще полетаем, старик…
В Мирном весело орало радио, двое из вновь прибывших кидали друг в друга снежками. Из будки метеорологов пошел к солнцу радиозонд.
Я вспомнил слова ребят с поезда: «Мирный — это курорт».
Вечером мы пользовались главной благодатью «курорта»: мылись в тесной, занесенной снегом баньке. Хлестали друг друга березовыми вениками и поливались водой, натопленной из голубого айсберга…
Антарктида, Мирный.
КАК ЧИТАЮТ ПИСЬМА В АНТАРКТИДЕ
Обычные письма. На синих конвертах штемпеля: Москва, Ленинград, Брянск, Красноярск… Наши самолеты привезли в Антарктиду два мешка таких писем. Прошло десять дней, но письма читают, как будто только что получили. Вечером после работы, после кино, после разговора за чаем все ныряют под снег, в жилые домишки. Полночь. Над снегами плывет безмолвная белая ночь. Усталость. Но никто не тушит лампы в комнате под снегами. Комнату тут называют каютой. Перед сном в каютах читают письма.
Десятый день наблюдаю соседа Леньку Шалыту. Лезет под подушку и достает листок: два десятка слов, написанных печатными каракулями: «Здравствуй, дорогой папа! Я по тебе очень скучаю. Приезжай скорее. Я буду тебя встречать». Человеку, писавшему это письмо, пять лет от роду. Его отцу-радисту — двадцать восемь. Он читает листок подряд много раз и засыпает. Листок остается в руке поверх одеяла.
Вчера Ленька позвал в свою лабораторию. Тут сотни лампочек, качаются стрелки, пищит морзянка. На полках катушки магнитной ленты.
Ленька взял одну из катушек. Поворот ручки — и мы слышим семейный разговор за столом.
Голос сынишки. Звуки передвигаемых тарелок. Смущенный, взволнованный голос жены. Брат старается говорить мужественно, дает всякие советы, потом говорит: «Ну, наливаем за тебя!»
Тетка плачет: «Ленечка, милый, эти слезы от радости, что с тобой говорю».
Дядя Леньки, директор какого-то ленинградского клуба, начинает очень торжественно, как на трибуне: «Дорогой Леонид! Поздравляю тебя с всенародным праздником сорок шестой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции…» Пленку мы привезли самолетом.
Ленька слушает ее, закрыв глаза.
Вчера за чаем выясняли, в чем самая большая трудность зимовки тут, в Антарктиде. Дружный голос: «Далеко от дома!».
Каждый день радисты со станции «Молодежной» и с «Новолазаревской» спрашивают: «Ну когда же? Когда же придет самолет?» Ждут писем. Три дня назад я летал к поезду, который идет в глубь Антарктиды. Вот первые слова, которые услышал в открытую дверь самолета: «Письма есть?». Письма были. Одному только не было писем. И он как будто заболел в две минуты. Зато все, кто держал конверты в руках, забыли про все на свете. «Братцы, теща!». Врач Юрий Семенов размахивал фотокарточкой: «Теща!». Хохот: «Вот как живем. Теще обрадовался!». — «Братцы, у меня же теща — человек!».
Письма сюда приходят и необычные. Вчера в столовой механик Иван Романов с гордостью показал мне письмо от жены — семь школьных тетрадей в клетку, исписанных мелким почерком: «Представляешь, каждый день по странице, будто со мной разговаривала. Начала писать в июне». Но рекорд Антарктиды, кажется, держит Игорь Зотиков, гляциолог. Он получил от жены сразу 84 письма…
Каждое утро в 7 часов 30 минут нас будит бодрая музыка. Вслед за этим диктор читает фамилии тех, кому есть телеграммы. В эти минуты в каютах мертвая тишина. Приподняв с подушек головы, все слушают, боятся пропустить слово.
Кому есть — бодро бегут. Кому нет — тянут одеяло до подбородка: еще десять минут «покемарить».
Бывали дни: метель такая, что в столовую за сто метров не решались идти. Но за телеграммой шли.
Тут, в Антарктиде, острее, лучше понимают, что является истинной ценностью в человеческой жизни. Тут ценят мужскую дружбу, умнее ценят и веселье. Но самое дорогое для человека, видавшего ночь Антарктиды, — слово привета с Родины. Человек не может один, человек должен знать: его ждут, его помнят. Человек безмерно счастлив, когда читает на синем листке телеграммы десять-пятнадцать слов от матери, от любимой.
Эту заметку я написал по просьбе всех, кто получает вести из дому. Все просят сказать вам спасибо за то, что не гаснет в наших домах огонек ожидания.
Мирный, Антарктида.
В Мирном бушует пурга. Утром по радио передали: «Внимание! Штормовое предупреждение. Ожидается пурга. Ветер до тридцати метров в секунду. Будьте осторожны». Последние десять дней в Мирном стояла штилевая, ослепительно солнечная погода. Носы от солнца шелушились, как молодая картошка. Губы надо было мазать губной помадой. Лица почернели, и только около глаз от темных очков остались белые пятна.
Новичкам и корреспондентам, много слышавшим об антарктических бурях, уже приелись невозмутимая синева далей и светлый круглосуточный день. Сейчас в Мирном шутят: пурга по заявкам корреспондентов. Миряне эту пургу за пургу не считают. Однако пурга такая, что Большой земле она и не снилась.
Отменены все полеты. Легкие самолеты прочными тросами притянуты к якорям, к тракторам и бульдозерам. С тяжелыми «Илами» ветру не справиться.
Сегодня один из «Илов» должен был стартовать в самую глубь Антарктиды, где никогда еще не ступала нога человека. Но полет отменен. А в последнюю минуту отменен полет и на станцию «Молодежная», где с нетерпением ожидают строителей, прибывших из Москвы. Какие полеты, если до столовой пешком едва добираемся! Вылезаем на свет божий через люки над головой. А белого света не видно. Ветер швыряет, валит, залепляет очки. Идешь, навалившись на «стену» ветра плечом. Белая мгла. Идешь, как в шарике от пинг-понга. Все достали из мешков штормовую одежду. Закутаны с головы до ног в меха и непродуваемые ткани. Но пурга находит щели в одежде, моментально наполняет снегом карманы. Идем, взявшись по двое за руки. Лишь на мгновение мелькнет в свистящем молоке яркий свет маяка над столовой и высокая мачта с антенной. Люди мелькают как тени.
В столовой новички говорят: «Да…» А старожилы довольно смеются: «Антарктида не Крым. Но разве это пурга!» И начинают рассказывать невыдуманные истории о «настоящей пурге».
…Самолеты сбрасывало с обрыва на лед. Палатки геологов рвало, как носовые платки. Два самолета на озере Ричардсона на глазах у людей превратило в груду обломков. Ветер в Антарктиде достигает такой скорости, что если бы средний самолет и поднялся в воздух, он висел бы на месте — скорость ветра равняется скорости самолета.
Часты ли бури? Синоптик Геннадий Бардин достает из кармана маленький календарь: «Вот смотри. Когда штиль, я ставлю на числе крестик, когда умеренный ветер — штрихую, в бурю ставлю черные пятна». Почти весь календарь у синоптика в черных пятнах.
Эта пурга началась с легких стремительных облаков, упрятавших солнце в белую пуховую шаль. Метеорологи сообщили: от южных берегов Африки идет циклон. Встретившись с холодом Антарктиды, циклон набрал силу.
Пожалуй, только пилоты могут сидеть на кроватях, пришивать к курткам пуговицы, читать потрепанные книжки и вспоминать, где и когда так же вот не летали. Все остальные спешат на работу. В разных местах поселка над снегом и под снегом стоят десятки приборов и целые лаборатории ученых. Наблюдения лишь тогда имеют ценность, когда проводятся аккуратно, день за днем, час за часом. Поэтому геофизики из отряда Петра Астахова, кроме обычных приборов, уносят сегодня из дома лопаты. Часа два уйдет на откапывание входа, прежде чем человек может взглянуть на приборы. Геофизики ловят земные токи, слушают шумы нашей Галактики. В Антарктиде это делать гораздо удобней, чем в любой части света. Зимою геофизики снимают на пленку свет полярных сияний, а сейчас сплошной день. Но с помощью локатора ученые и теперь видят эти сияния.
Много хлопот в пургу у аэрологов и синоптиков. Три раза в день из их будки в синее небо уходили наполненные водородом шары. Радиопередатчик с большой высоты слал на землю сигналы о скорости ветра, температуре, давлении, о космических излучениях. Сегодня особенно важно знать, что там делается, «поверх» пурги. Аэрологи Иван Пилипович, Володя Баяревич и Иван Выбрик готовят аппаратуру, готовят водород для шаров. Не простое дело запуск в пургу шара-зонда.
Мы долго смеялись, узнав, как Володя Баяревич лишился роскошной антарктической бороды. Шесть раз подряд пытались запустить шар.
Неудача. Пурга прижимает шар к земле, подбрасывает и бьет о сугроб тонкие приборы радиопередатчика. В секунду рушится пятичасовая подготовка к каждому запуску. Шесть раз подряд…
У седьмого шара измученный Володя мрачно пообещал: «Если запустим, правую половину бороды отдаю». Шар улетел. Друзья заставили выполнить обещание.
Сегодня аэрологи не давали обетов. Только что позвонили: шар с первого раза благополучно ушел. Уже обработаны сигналы приборов.
В ближайшие сутки пурга не ослабнет. Температура — минус один, минус два. От Южной Африки к Антарктиде движется еще один циклон.
Прогноза из Мирного ожидают в Москве, ожидают на антарктических станциях «Восток», «Молодежная», «Комсомольская» и «Новолазаревская». Особенно важны предсказания погоды китобоям, которые промышляют у берегов Антарктиды. Ежедневно в 6 часов 30 минут по московскому времени радисты Мирного по фототелеграфу передают на китобойные матки «Советская Россия» и «Советская Украина» оперативные карты погоды.
Пурга продолжается. Наготове отряд спасателей во главе с опытным полярником Виталием Кузьмичом Бабарыкиным. Мало ли что может случиться с человеком в такую метель. Наружные работы отменены, но под снегом идет обычная жизнь. Только что я позвонил в ремонтную мастерскую: «Что делает сегодня отряд транспортников?»
— Ремонтируем тракторы и бульдозеры. Готовимся к выгрузке кораблей.
Корабли «Обь» и «Эстония» идут в Антарктиду. Они уже прошли Бискайский залив и вышли в Атлантику. Они везут грузы и зимовщиков новой антарктической экспедиции. В Мирном корабли будут встречать седьмого — одиннадцатого января.
Антарктида, Мирный.
Рассказывают случай: в Антарктиду пришел корабль. Зимовщики готовились вернуться на Родину. На палубе и в каютах только и разговоров: «Восточники», «восточники… Капитан корабля не выдержал: «Покажите мне этот «Восток». С ближайшим самолетом капитана повезли на «Восток». Это ни много ни мало — 1400 километров в самую глубь Антарктиды.
Капитан бодро вышел из самолета. О том, как чувствовал себя капитан на «Востоке», в Антарктиде, ходят легенды. Человек же, который был с капитаном, так говорит: «Капитан держался достойно, как и подобает капитану, видавшему штормы и качки. Но когда вернулся на борт корабля, сказал: «Да, не зря свой хлеб ели ребята». Собрал всех «восточников» и такой пир закатил! В Антарктиде о капитанском пире тоже ходят легенды.
Советская антарктическая станция «Восток» отмечает юбилей. Шесть лет назад, 16 декабря 1957 года, сюда благополучно дошел санно-тракторный поезд. Его вел известный полярник Алексей Федорович Трешников. Не заглушая моторов, сразу поставили мачту, стали торжественно в ряд. В морозной антарктической тишине был поднят советский флаг. Теперь этот флаг есть на всех антарктических картах. В тот же день вокруг мачты поставили домики, привезенные на санях, подняли антенну. 16 декабря мир узнал новость: на самой суровой точке земли есть станция советских ученых. Ее назвали по имени одного из кораблей, на которых Михаил Лазарев и Фаддей Беллинсгаузен в 1820 году открыли Антарктиду.
Почему же видавший виды капитан почтительно снял шапку перед теми, кто зимовал на «Востоке»? За две недели пребывания в Антарктиде я много слышал об этой станции. Далеко расположена. Сюда в полярную ночь что бы ни случилось, самолет не пошлешь. Сильный мороз. Нигде на земле не отмечено более низкой температуры — минус 88,3 градуса. О том, что это значит, я расскажу позже — рассказывать надо много. Но это не все. «Восток» расположен на ледяном щите Антарктиды, на высоте трех с половиной тысяч метров над уровнем моря.
Воздух сильно разряжен, давление почти вполовину ниже обычного. Самолет с площадки «Восток» взлетает с трудом. Люди, выйдя из самолета, дышат, как рыбы на берегу. Чуть шаг ускоришь — садишься. Хочется жадно, поглубже вздохнуть — мороз не дает. Дышишь через полог одежды, через свитер, натянутый до самых глаз.
Первые три дня человек не может работать, двигаться. С трудом говорит. Головная боль, рвота. У человека меняется кровяное давление меняется состав крови. После третьего дня начинают отходить понемногу, но не все. В Мирном живут пятеро, которых с «Востока» пришлось увезти.
Спросите: «Зачем же человек терпит такие лишения? Стоят ли этого крупицы знаний, добытые наукой?». Да, стоят! «Восток» — очень интересная точка нашей планеты. Это центральное место ледяного щита Антарктиды. Как ведет себя лед? Как ведут себя ветры? Почему именно тут самая низкая температура? Но главное — над этой точкой Земли сходятся магнитные силовые линии, окружающие Землю. В «магнитную воронку» устремляются потоки космических частиц. В любом другом месте Земли эти частицы не могу пробиться через толщу магнитного поля.
На «Востоке» наблюдают полярные сияния, изучают прохождения радиоволн. Только через «воронку» радиоприборы могут заглянуть в космос и увидеть картину неискаженной. С «Востока» ждут информации ученые всего мира.
Сразу после Нового года со станции «Восток» выйдет санно-тракторный поезд. Побывает в районе белых пятен антарктической карты. Поезд пройдет полторы тысячи километров и закончит поход на станции «Молодежная». Что увидят ученые? Горы, ледяную равнину, впадины? Сейчас никто не может сказать — над этим районом не летали даже и самолеты. Это будет первый человеческий след.
* * *
Поход возглавит молодой ученый Андрей Капица. Он участвовал в нескольких внутрниконтинентальных походах. Последние две недели Андрей хлопотал с отправкой на «Восток» приборов и оборудования. Несколько дней назад туда улетели друзья Андрея. К «Востоку» сейчас подходит санно-тракторный поезд с продуктами и запасом горючего. Вчера утром на аэродром Мирного привезли сани с остатками оборудования. Тяжелые ящики с приборами, огромная бутыль аккумуляторной кислоты, мешки, газеты, каркас из металлических труб неофизикам и огромный арбуз, которые удалось довезти из Ташкента.
Летим на «Восток». Шесть часов дороги над ледяным куполом. У штурвала — опытные пилоты Герой Советского Союза Александр Яковлевич Марченко и Герой Социалистического Труда Александр Сергеевич Поляков. Путь прокладывает штурман Тихон Михайлович Полиевский Он то и дело подзывает к иллюминатору: «Смотри, вышли на санный след. Смотри — бочки».
Весь путь до «Востока» усеян бочками, брошенными проходящими поездами. Над поездом, идущим сейчас на станцию, проносимся низко, едва не цепляя антенны радиомачт. Это своеобразный привет ребятам на трудной дороге. Над станцией «Комсомольская» покачали крыльями.
Шесть часов полета. Андрей, переживавший за каждый толчок, дремлет сейчас, обхватив руками арбуз. Это бесценный подарок. Он уже обещан по радио. Когда мы садимся наконец на длинную снежную полосу около станции, из толпы встречающих слышится веселый голос: «Арбуз кидайте!»
Объятия. Поцелуи. Станцию «Восток» никак не могу рассмотреть — потеют очки. Разозлившись, сбрасываю, чтобы успеть заснять самолет, людей, говорящих друг другу дорогие при встречах слова. Штурман Полиевский обнимается с чехом в ярко-красной одежде. Уже в помещении станции мне рассказывают, почему так дружески встретились эти двое. В начале года чех, зимующий на «Востоке», заболел двусторонним воспалением легких. На самолет, летевший в Мирный со станции «Молодежная», пришла радиограмма: «На «Востоке» серьезно болен Станислав Фишер. Принимайте решение». Ответ последовал сразу: «Летим на «Восток».
В этот день самолет Ил-14 находился в воздухе шестнадцать часов. Летчики после посадки валились от усталости, но человек был спасен.
После месяца лечения в Мирном он вернулся на «Восток». Он здоров, работает, успешно завершает зимовку со своим товарищем Богославом Славиком и тринадцатью советскими полярниками…
Пятнадцать зимовщиков ведут нас в квадратные домики, над которыми высоко развеваются флаги — советский и чешский. Около домиков — тракторы, тягачи «Харьковчанка», которым предстоит дальний путь в глубину Антарктиды. К павильонам ученых по снегу идут ходы сообщения. Станция необычно опрятна, я бы назвал ее даже красивой — цветные квадраты домов с узором ходов сообщения.
Самолет ждали. На столе с белой скатертью стоит все, чем может похвастать полярник. Веселый повар Коля Докукин чуть не со слезами просит: «Еще полтарелки. Это наша солянка, цыпленок по-восточному». В маленькой комнате начальника станции с книгами, с белой антарктической картой и большой фотографией трех ребятишек состоялось короткое интервью. «Все здоровы. Кроме меня, зимуют радист, повар, два механика, остальные ученые. Работы много, Станция на год была закрыта. В комнатах — как в пещерах: наросли сталактиты. Сейчас почти все отстроено заново. Нравится у нас? Я очень рад. У нас хорошая библиотека. Сто девять кинокартин. Вчера смотрели «Чистое небо». Очень часто крутим «Улица полна неожиданностей».
Картина не бог весть какая, но в Антарктиде особый спрос на комедии… Самая низкая температура этой зимы — минус 78,4. Сегодня очень тепло — минус 27 градусов».
Начальник станции Василий Сидоров — ветеран Антарктиды, зимует в четвертый раз.
На «Востоке» — третью зиму. Здоров, подтянут, весел. У всех ребят настроение хорошее, хотя кое-кто за зиму убавил в весе килограммов на десять-двенадцать. Сказывается кислородное голодание.
Я забыл на несколько минут об этом голодании — влезал на сугробы, забирался с фотокамерой на тягачи. Я забыл о строгом правиле на «Востоке»: ходить медленно, работать с частыми передышками. Совершив бросок к уже ревущему самолету, я дышал, как карась, брошенный на песок. Кружилась голова, давило на грудь, мысли как будто в тесте увязли… Пять часов полета до Мирного прошли как в бреду.
Приземлились поздно вечером. Только после крепкого чая и какой-то таблетки, сумел разобрать блокнотные записи. Теперь я хорошо знаю, почему капитан сказал: «Да…» и выставил обед для «восточников», о котором в Антарктиде ходят легенды.
Антарктида, «Восток» — Мирный.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректор
Верстка
Подписано в печать 25.09.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 10. Заказ № 106946.
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия
* * *