Мы напрасно искали его в течение многих недель; он был для нас врагом неизвестным, неясным, почти призраком. Мы знали его настоящую фамилию и черты лица, однако все это тоже ничего не говорило и не проясняло. На фотографии оно было спокойным и неподвижным, словно посмертная маска. Мы знали, что он убил человека, двух, а может и трех — больше ничего. Какие у него привычки, какой характер, какие союзники, какие женщины?

Все эти вопросы мучили нас своей неразрешенностью, недостаток сведений затруднял, даже делал невозможным следствие, и вдруг, благодаря случайности, он оказался в наших руках. Мы ловили человека-привидение, человека без лица и биографии, будто он появился на свет только в момент убийства и только для того, чтобы убить.

Теперь в этой душной и тесной комнате я уже знал, как за него взяться и как его сломить. Он стоял передо мной, нагло улыбался, был уверен в себе и убежден, что многого мы не сумеем доказать. Наверное, если бы на основании неопровержимых улик прокурор потребовал для него смертной казни, если бы его подвели даже к виселице — все равно он, наверное, испытывал бы удовлетворение от того, что переиграл нас молчанием и хитростью, и посматривал бы в нашу сторону с презрением. Именно так, как глядел сейчас на мое забинтованное плечо: неделю назад оно было прострелено пулей из его пистолета.

Это случилось в отеле «Континенталь». Тогда я мог просто убить его, так как стрелял быстрее и лучше. Мог застрелить его и несколькими минутами раньше, когда, стоя ко мне спиной, он разговаривал с Моникой. Однако в этой столь неравной для меня игре я должен был рисковать собственной головой, потому что его жизнь ценилась тогда гораздо дороже моей. Ведь без показаний нам никогда не удалось бы распутать того сложного дела, в которое оказалось замешано так много людей. Только он мог вывести нас на них, он и никто другой.

Именно поэтому так неестественно поменялись местами наши роли: убийца мог спокойно застрелить меня, я же имел право только обезоружить и задержать его. Именно я, которого в тот самый день отстранили от следствия по этому делу. С тех пор прошла уже неделя, и пора, наверное, забыть обо всем, несмотря на жар и мучительную боль в плече.

Были слышны острое вибрирующее шипение ацетиленовой горелки и доносящиеся из установленного во дворе репродуктора слова песни «Не говори мне о любви». Это был боевик года. Каждый сезон, впрочем, имеет свои, только ему одному присущие мелодии, и, наверное, грустным был бы он без песни, которую все поют до обалдения.

Сварщик завода «Протон» с неторопливостью хорошего специалиста резал ацетиленовым пламенем квадрат в железной двери, ведущей в комнату кассира. Рядом с ним стоял заводской охранник Габриель Броняк. Он находился здесь дольше всех, с восьми утра, или, точнее, с того времени, когда заметил свет в окне этой комнаты, размещенной на втором этаже административного корпуса. Увидев свет, охранник вошел в здание и постучал в дверь кассира. Он стучал все настойчивее, однако кассир не отзывался. Обеспокоенный Броняк поднялся к директору завода Колажу.

— Пан директор, — сказал он, — в комнате пана Эмиля горит свет.

— Ну и что из этого? — спросил Колаж.

— Вот уже несколько часов как на улице светло. Для чего же горит лампочка?

— Броняк, оставьте меня в покое. Такая экономия просто смешна! Пусть себе горит. У вас, кстати, пуговица на воротнике скоро оторвется.

Охранник потрогал пуговицу, она действительно висела на одной нитке.

— Я стучал, но пан Эмиль не отзывается.

— Может Зомбек, — кассира звали Эмиль Зомбек, — забыл вчера выключить свет и пошел домой?

— Пан директор, — сказал охранник, — Зомбек специально пришел вчера во второй половине дня, чтобы приготовить деньги к выдаче. Перед зарплатой он всегда приходит на день раньше.

— Ну вот, пришел, приготовил и вернулся домой. Сколько сейчас времени? Десять минут девятого. Хотя, если бы так, он уже должен…

— Да, пан директор. Зомбек еще никогда не опаздывал на работу. И еще ни разу не забывал выключить свет.

— Хорошо, — кивнул директор Колаж, — Встаньте у двери кассы и понаблюдайте, чтобы там никто не крутился.

С этого все и началось.

Директор позвонил к нам в управление, повторил свой разговор с охранником и добавил, что кассир Эмиль Зомбек до сих пор не выходил с завода, он лично проверил это в проходной. Неизвестно, что случилось в этой комнате, — дверь заперта изнутри на два замка и как будто еще на засов, глубоко уходящий в железобетонную стену. Так что войти туда невозможно.

— И не надо, — ответил майор. — Есть у вас на заводе сварщики? Добро. Пусть один из них подождет там с горелкой и баллоном.

Он отложил трубку и вызвал меня к себе в кабинет. Пересказал свою беседу с директором, разговор директора с охранником и поручил мне заняться этим делом. Честно говоря, я был доволен, потому что весь год меня преследовало исключительное невезение: два следствия, прекращенных за отсутствием улик, одна несчастная любовь и получение нескольких тысяч со сберегательной книжки, на которую чуть позже выпал выигрыш в размере двухсот процентов вклада. И поскольку у меня на счете оставалось всего пять злотых, выплатили мне всего десять. Многовато впечатлений для одного капитана милиции, мечтавшего о майорском кресле после того, как прежнего хозяина переведут на повышение!

— Кассир мог потерять сознание в закупоренной комнате, вот и все.

Из вежливости я согласился с майором, но сказал, что на всякий случай возьму с собой следственную группу — техника и фотографа. А из оперативников хотел бы забрать сержанта Клоса.

— В оперативном есть несколько способных молодых офицеров, — возразил майор.

— Сержант Клос тоже очень способный.

Майор ничего не ответил, и поэтому я добавил:

— Очень заинтересован в сотрудничестве сержанта.

Майор встал, подал мне руку.

— Добро.

Он всегда говорил «добро» вместо «хорошо». Был суровым, требовательным, иногда даже нетерпеливым, но, как это говорится, «ровным».

Я поблагодарил майора, забрал людей и выехал на завод «Протон».

Идя берегом озера, я увидел Броняка, который сидел с удочкой на ободранной коряге. Тут же стоял прислоненный к пню велосипед. Я поздоровался и спросил, можно ли пристроиться рядом. Бронях согласился, хотя и без энтузиазма.

Я собрал удочку; вынутую из чехла, насадил наживку и забросил в озеро. Поплавок покачивался на воде, как маятник.

— Клюет? — спросил я.

— Не очень.

У Броняка было прекрасное импортное удилище. Мне уже приходилось видеть где-то такое же, но где и когда, я так и не вспомнил.

— Вы любите ловить рыбу? — снова обратился я к Броняку.

— Только это и люблю. Может, конечно, еще что-нибудь, но рыбалку больше всего. А вы?

— Тоже люблю. Только мне не везет: всегда, как соберусь поудить, появляется какая-нибудь срочная работа.

— Сегодня вам удалось.

Удалось-то удалось, но только потому, что я очень Удачно провел порученное мне дело женщины, выловленной из Вислы. Все было именно так, как я и предполагал: Цезарь, великолепный образец немецкой овчарки, несколько минут обнюхивал землю возле стога, в котором была обнаружена одежда. Потом привел нас на берег Вислы, где мы нашли следы крови. Здесь он еще раз сунул нос в белье, которое мы взяли с собой, и вернулся к стогу. Оттуда прямо через поле рванулся в сторону старых домов пригородного поселка и остановился перед дверью одноэтажной халупы.

В грязной комнате на засыпанной пеплом постели валялся вдребезги пьяный мужчина. Пес толкнул его мордой, сел перед топчаном и посмотрел на нас. Я разбудил пьяницу и бросил на одеяло белье и платье…

Из задумчивости меня вывел голос Броняка:

— А как с паном Эмилем?

— Так себе, — ответил я. — Нормально.

— Понимаю, — сказал охранник. — Вам нельзя говорить. Служебная тайна.

— Можно, только сегодня я бы хотел отдохнуть от всего этого.

Охранник вытащил из воды крохотную рыбешку. Аккуратно снял ее с крючка и бросил обратно в озеро. Снова наживил удочку.

— А вы ничего нового не заметили на заводе? Такого, что бы касалось смерти Зомбека?

— Нет, — ответил Броняк.

— А вы сами что об этом думаете?

— Жаль, когда умирает хороший человек.

— Мы слишком мало о нем знаем, — сказал я. — Возможно, что у него на совести был какой-то грех.

— У каждого на совести что-нибудь да есть. Однако это не повод для убийства. Я пытался разведать кое-что своими силами. Расспрашивал разных людей, приглядывался. Но в этом деле просто не за что ухватиться. У меня с детства была тяга к раскрытию преступлений, я даже хотел стать детективом. А теперь, когда сам столкнулся с преступлением, понял, как это трудно. Труднее, чем в романах.

— У вас, кажется, есть какое-то образование, правда?

— Я даже ходил в гимназию. Но был очень ленивым, не хотел учиться и не получил аттестата. Я не жалуюсь, мне живется хорошо. У меня небольшие запросы.

Поначалу Броняк был недоверчивым, подозрительным, однако наконец разговорился. Рассказал мне, как несколько ночей подряд не мог спокойно спать, так сильно поразила его смерть Зомбека.

— Я тут узнал, что у пана Эмиля была какая-то баба. Кто знает, может, он из-за нее пропал? Возможно, она хотела, чтобы он украл деньги и убежал вместе с ней, а он не согласился? Вы знаете, все несчастья случаются из-за женщин. Или из-за водки. Я, например, не пью даже пива. Молоко, сыр, много движения, воскресенье на воздухе у воды. И тогда человек чувствует себя хорошо.

— А женщины?

— Я о них не думаю.

— Вы пережили какое-нибудь разочарование?

— Я не люблю об этом рассказывать.

— Вас, должно быть, сильно обидела какая-то женщина…

— Давайте не будем об этом говорить.

Броняк нахохлился. Замолчал и долго не давал снова втянуть себя в разговор. Прошел почти час, прежде чем он опять подал голос:

— Если бы я работал в милиции, то прижал бы как следует эту бабу кассира. Она наверняка что-то знает.

Через майора Птака я передал прокуратуре результаты расследования по делу трупа, выловленного из Вислы. Майор поблагодарил меня и поздравил с удачей. Я ответил, что благодарность и поздравления заслужил не я, а Цезарь. Потом поехал к Фальконовой. Не для того, чтобы «прижать ее», как советовал Броняк, а из все более растущего интереса: кем на самом деле был Эмиль Зомбек?

Эвелина не могла или не хотела отвечать на этот вопрос.

— Можно прожить с человеком годы, поверите ли, и совсем его не знать, — сказала она, — А я с ним виделась только раз в неделю. Он, бывало, смотрит на меня и часами слова не скажет. Книжек не читал. Покупал одни еженедельники, чтобы кроссворды разгадывать.

— Вам, наверное, было скучно…

— Какое там, — усмехнулась она, — дома от моего Марьяна всегда столько шума и крику! Я счастлива была, что Эмиль молчит. Когда он хотел, чтобы я сходила за пивом, то просто давал мне деньги. Я уже знала, что он посылает меня за пивом, а не за цветами.

— Вы говорили, что вас связывало что-то большее.

— Ну да, конечно, я не отказываюсь.

Эвелина заплакала.

— Убить такого человека, — произнесла она сквозь слезы, — такого хорошего человека. Кому он мешал, кому? Звери, а не люди!

Я повторил Фальконовой, что задержание и наказание убийцы зависит только от нее самой. Но она не хочет помочь расследованию, все что-то скрывает. Хвалит Эмиля, жалуется на судьбу, то и дело плачет, однако вместо того, чтобы облегчить нам поиски человека, из-за которого навсегда потеряла своего Эмиля, предпочитает выкручиваться.

— Не говорите так. Когда я вас обманывала? Ну когда? Вы же знаете, что это неправда. Вот вы сами скажите…

— Вы отрицаете, что кто-то приходил к Зомбеку двадцать третьего, за неделю до его смерти.

— Ну что…

— Подождите. Лучше уж совсем молчать, чем лгать. Вы верите в загробную жизнь, так? Вот и представьте себе, что пан Эмиль сейчас смотрит на вас и поражается тому, как мало затронула вас его смерть. Тот мужчина в болонье, что приходил двадцать третьего в полдень, сказал кое-кому, что застал вас у Зомбека. И как вы теперь будете выглядеть в наших глазах?

Фальконова вытерла глаза краем фартука.

— Да, это так… Пришел тогда этот человек, а Эмиль разнервничался еще больше и велел мне пойти погулять. У них были какие-то секреты, поверите ли.

— И вы не слышали, о чем они говорили? Ни слова?

— Нет, ни слова… Памятью покойника клянусь, что не слышала. Знаю только, как выглядит этот, который приходил, я его хорошо видела. Трудно не запомнить, если это единственный человек, который пришел к Эмилю за пять лет.

— И открытка тоже была единственной?

— Единственной, единственной, ей-богу!

— Почему же вы до сих пор не признались?

— Я тогда поклялась Эмилю, что никогда и никому не скажу о человеке, который к нему приходил. Я все боялась, что, вернувшись с прогулки, найду в квартире труп в луже крови… Но Эмиль был живой и здоровый, поверите ли, только какой-то очень нервный и испуганный. Он мне велел встать на колени перед образом Ченстоховской божьей матери и поклясться, что я никому не скажу о том человеке. Эта клятва меня больше всего поразила. После того дня я все ждала, что случится страшное! Но я же поклялась, поэтому и не могла ничего сказать.

— Вы сможете поехать сейчас в управление и описать, как выглядит этот мужчина? У нас есть офицер, который установит черты его лица по вашему рассказу.

— Но вы ведь сказали, что этот человек заявил, будто видел меня у Зомбека. Значит, вы его знаете?

— Я сказал, что он говорил кое-кому, а не нам. Мы его не знаем, зато он знает убийцу. Возможно даже, что это он и убил. Так вы поедете?

Фальконова сбросила фартук, пригладила волосы.

— Поеду. Он сам, наверное, и убил. Точно он…

К контуру, имитирующему овал лица, офицер прикладывает шаблоны с соответственно уложенными волосами, морщинами на лбу, носом, бровями, подбородком, разрезом глаз…

Фальконова сидит рядом и с интересом наблюдает за работой офицера, за его руками, бегающими по ячейкам ящика с шаблонами.

— Не такие, немножко побольше, подлиннее, о, теперь точно, — приговаривает она.

— А лоб? — спрашивает офицер.

— На лбу у него были только две поперечные морщины. Точно, только две. Такие косые складки от бровей до середины лба… О, именно такие! Совсем как настоящие. Но под глазами еще были маленькие морщинки!

Еще несколько минут, и Фальконова подтверждает:

— Это он. Как живой. Прямо как будто фотография. И уши такие же, сверху оттопыривались. И прическа — вроде бы назад, но все же немного набок, с маленьким пробором. Как живой. Но у него еще были…

По ее лицу пробегает тень испуга.

— Очки? — подсказывает офицер.

Фальконова прикрывает глаза.

— Да, действительно, у него были очки! Добавьте такие большие, в роговой оправе. Вот такие. И еще тоненькие усы. Ближе к верхней губе, не под самым носом! Так, так! Он и есть!

В следующее воскресенье у озера я снова встретил Броняка. Он сидел на той же самой коряге, вросшей в траву. Его велосипед был точно так же прислонен к пню.

— Разрешите? — спросил я.

Он кивнул. Я сел рядом и даже не заметил, когда именно начал напевать: «Не говори мне о любви, любовь цветок…» Эта песня преследовала меня с тех пор, как я впервые услышал ее, стоя у кабинета Эмиля Зомбека, когда сварщик резал дверь ацетиленовым пламенем.

— У вас сегодня хорошее настроение, — заметил Броняк. — Лучше, чем в тот раз. Наверное, кое-что проясняется в деле пана Эмиля?

— Немного проясняется.

— Вы прижали ту бабу, как я советовал?

— Не люблю прижимать. Но кое-что все-таки проясняется, это точно.

— Получили какую-нибудь анонимку?

— Нет.

Однако анонимка все же была. Письмо с жалобой на меня. Оно было адресовано майору Птаку и сообщало, будто я «приударяю» за дочкой дворника Галиной, что совершенно не подобает офицеру милиции.

Я сразу догадался, кто приложил руку к этому посланию. Марианна Вятрык. Как говорится, все это было бы просто смешно, если бы не некоторая неловкость перед майором. Он мог подумать, что я действительно флиртую с Галиной…

На коряге лежала книга. Броняк заметил, что я приглядываюсь к ней, и сказал:

— Люблю почитать. Всегда по первым числам покупаю себе пару книжек. У меня уже собралась небольшая библиотека. И никому их не даю — люди не умеют беречь книги. Пачкают, рвут страницы, даже теряют или крадут. Я бы покупал еще больше, но для этого слишком мало получаю.

— У меня тоже есть кое-что из книг, — сказал я. — Мог бы вам дать почитать. Вы-то наверняка не испачкаете и не потеряете… Какая у вас хорошая удочка. Можно посмотреть?

Охранник хмуро взглянул на меня и отодвинулся.

— Вы можете осмотреть все, что у меня есть, — отозвался он через минуту, — и все, что у меня есть, я могу вам одолжить. Деньги, книги, ботинки, рубашку, даже зубную щетку. Но удочку никогда.

— Вы так суеверны?

— Это не суеверие, это правда. Пять лет назад у меня была другая удочка, английская, тоже очень хорошая. Рядом со мной сидела какая-то девушка — это было в доме отдыха на Мазурских озерах. Попросила у меня разрешение немного половить. Ну я и позволил. И знаете что? Потом целый год не мог поймать на эту удочку ни одной рыбы! Даже мелочь не брала. Пришлось нести ее в комиссионный и покупать новую, вот эту. Выторговал ее в Колобжеге у какого-то туриста из Дрездена. Теперь уже больше никому не даю.

— Вы верите в дурной глаз?

— Не верю, я знаю, что так оно и есть. Удочку можно сглазить, лишить удачи или как там еще… Каждый хороший рыбак знает, что нельзя трогать чужие снасти.

Я хотел посмотреть и книжку, но после такой отповеди побоялся, что дотронуться до нее Броняк тоже запретит. Больше часа мы просидели молча.

Уже начало смеркаться, когда охранник снова подал голос:

— А если в деле Зомбека не найдется больше ничего нового, то его могут прикрыть?

Оно уже было прикрыто, но я не хотел говорить об этом, стыдясь своей бездарности.

— Постараюсь что-нибудь найти. Может, и вы разузнаете что-либо на заводе…

— Я там ни с кем особо не общаюсь.

— Я хотел бы иметь в «Протоне» человека, которому можно доверять.

— А с теми рабочими, которые тридцатого вечером привезли трансформаторы, вы разговаривали?

— За которыми вы наблюдали? Да, разговаривал. Общий опрос — это одно из элементарных дел, когда начинается расследование. Они приехали из Вроцлава. Никогда не бывали не только на «Протоне», но и вообще в Варшаве.

Снова наступило молчание, которое прервал охранник:

— Есть у меня на заметке еще кое-что. Как раз сейчас подумал, но это как будто уже не важно.

— Что именно? Все может быть важным.

— Когда вы приказали мне наблюдать за вскрытой дверью, бухгалтер Калета хотела войти в комнату пана Эмиля. Кажется, за конвертами для зарплаты.

— Это действительно уже не имеет значения.

— А чем черт не шутит? На заводе ее называют Марусей, а вы искали человека, чье имя или фамилия начинаются на «Мар». Меня сержант как-то спрашивал, не знаю ли я таких.

— Это интересно. Только у Калеты стопроцентное алиби. Она не могла быть в «Протоне» тем вечером.

— Вот и я так думаю. Однако должен был вам это сказать. Я сейчас еще кое-что выясняю. Но вам сообщу только после того, как все проверю… Пан капитан, если бы я помог вам в этом деле, мне полагалась бы какая-нибудь награда?

— И немалая. Это я вам могу обещать даже сейчас.

— Обещать не надо. Я только хотел узнать.

Воскресенье. Поручик Витек дежурит по управлению. Помощником у него сержант Клос. Поручик по телефону просит его зайти к себе в кабинет.

— Сержант, получено донесение из Колюшек.

— Насчет портрета мужчины, приходившего к Зомбеку?

— Да, мы передали его всем комиссариатам в Колюшках.

— Нашли кого-нибудь?

— Можно было предвидеть, что не найдут. И вообще, откуда это взялось, что человек, который приходил к Зомбеку, живет непременно в Колюшках? Почему не в Поронине?

— Мы хотели только проверить. Открытка, полученная Зомбеком, была выслана именно оттуда. Капитан решил, что этот человек потому и появился у Зомбека, что тот не ответил на его поздравление.

— А, может, он как раз ответил и пригласил его на воскресенье?

— Думаю, что нет.

— С вами с ума сойдешь! Почему нет?

— Потому что Зомбек был удивлен и напуган, когда увидел гостя. Он его совершенно не ждал.

— А вы не подумали, что кто-то может жить, например, в Лодзи или в Катовицах, а открытку бросить в ящик в Колюшках, когда пересаживается с поезда на поезд?

— Может бросить и когда пересаживается, это правда. Но может также и жить в Колюшках.

— Сержант, оставьте эту мысль в покое. Вы только будете посмешищем. По-моему, дело проиграно. Всего хорошего. Чуть не забыл: Фальконова звонила. Хочет увидеть капитана Вуйчика. Говорит, по важному делу.

— Когда звонила?

— Около полудня. Я несколько раз звонил Вуйчику, но его нет дома.

— Он поехал на рыбалку. Хотя уже должен бы вернуться…

— Не вернулся, сержант. Я звонил ему пять минут назад. А Фальконова, — поручик смотрит на часы, — через полчаса будет ждать его в баре «Закуска». Может, вы туда съездите? Капитана нет, а я отказался от этого безнадежного дела. И счастлив, что отказался. Развлекайтесь сами…

— Должен ехать именно я?

— Не могу послать никого другого, так как вы лучше всех знаете суть дела. Возьмите машину, трамваем не успеете.

Я возвращался с озера кратчайшей дорогой.

Уже оставив за собой рощицу, услышал, что сзади идет автомобиль. Обернулся. Урчание мотора приближалось, однако света фар не было видно. Силуэт радиатора вынырнул из-за деревьев неожиданно близко. Я отпрыгнул в сторону и поразился: автомобиль с погашенными фарами шел прямо на меня. Я перебежал на другую сторону дороги и тут меня ослепил свет фар. Еще один прыжок, на правую сторону, — машина повернула за мной. И в тот момент, когда я собрался перескочить широкий кювет, меня — уже в полете — настиг сильный толчок в бедро. Сила удара отбросила меня на несколько метров в сторону. Я перелетел через кювет и упал на кусты можжевельника. Автомобиль резко рванулся вперед, а через секунду уже исчез за деревьями так быстро, что я не успел заметить его номера.

Боль в бедре была сильной, однако прошла довольно быстро. Я встал, отряхнулся от пыли и иголок. Когда искал на дороге брошенную удочку, подъехал Броняк на велосипеде. Я расстался с ним у озера, так как мы никогда не возвращались в город вместе. Он уезжал по главной дороге, я шел напрямик. Причем даже не предполагал, что по ней сможет пройти автомобиль.

— Я услышал, — сказал Броняк, — что за вами поехала какая-то машина. У нее были погашены фары, поэтому я и повернул назад. Что случилось? Вас сильно ударили? Почему вы не стреляли?

Я не стрелял потому, что на рыбалку не брал с собой оружия. По крайней мере в эти часы хотел забыть, что существуют люди, которые могут меня убить и в которых нужно стрелять.

— Может в машине были пьяные или хулиганы? — предположил я.

— Неизвестно, кто там был, — ответил охранник, — К таким вещам надо относиться серьезно.

— Возможно и случайность, — сказал я неуверенно и поднял удочку — она лежала у края кювета.

— А я думаю, что это не случайность. Вы должны сюда кого-нибудь прислать, чтобы исследовали следы шин.

— Пан Броняк, у нас почти все ездят на «лысой» резине. Бережливые. Да на этой пыли и следы разобрать почти невозможно.

— Все равно не пренебрегайте этим. Не исключено, что кто-то из преступников, кого вы поймали, вышел из тюрьмы и теперь мстит.

Мы попрощались. Охранник укатил, а я пошел дальше той же дорогой, прислушиваясь, не приближается ли сзади шум мотора…

Подумал отчего-то о великолепной удочке Броняка и вдруг вспомнил, где мне приходилось видеть точно такую же, — в квартире Эмиля Зомбека. Она была прислонена к стене. Сержант еще играл ею, разговаривая с Галиной.

А не мог ли Броняк выкрасть эту удочку? Он производил, правда, впечатление человека честного и уравновешенного, но как фанатик рыбной ловли вполне мог бы решиться на что-нибудь подобное. Тем более, что Зомбек не оставил после себя наследников.

Пианист играет на расстроенном рояле и поет пропитым голосом:

Клос заказывает сосиски и два пива. Просит официантку выписать счет и прячет его в карман.

— Вам оплатят это угощение? — спрашивает Фальконова.

— У нас никогда ничего заранее неизвестно, — говорит сержант. — Но у вас, кажется, есть для милиции сообщение, за которое стоит понести расходы? Это даже приятно — пригласить на ужин милую и откровенную женщину.

Фальконова вздыхает. Съев только одну сосиску, она отодвигает тарелку.

— Жалко, что пан капитан занят.

— Вы же знаете, что я даже отсюда ему звонил. Он еще не вернулся с рыбалки.

У Фальконовой, несмотря на ее сорок лет, еще довольно молодое лицо, но руки безнадежно испорчены, изъедены мылом и содой, красны от постоянных ожогов. Сержант смотрит на ее руки.

— Капитан вам обо всем рассказал? И о том, что я поклялась покойному, тоже?

— Обо всем. Я знаю жизнь, пани Фальконова. Вы можете говорить со мной так, словно знаете меня с детства. Словно я вам носил воду для стирки…

— Да, вы человек здравый, это видно. Я обещала капитану, что подробно опишу того человека, который приходил к Эмилю.

— Раньше вы рассказывали не так, как было, правда? Я вас понимаю, пани Фальконова. Вы поклялись Эмилю сохранить тайну. А тут появляется милиция и просит вас нарушить эту клятву. Милиция, конечно, хочет как лучше, вы это знаете, но вы хотите остаться честной перед покойным. Я вас понимаю.

— Именно так и было, поверите ли. Только теперь мне стыдно, потому что я…

— Уверен, что стыдно, — тут же подхватывает сержант, — Если бы Эмиль знал, что его убьют, то обязательно попросил бы вас отомстить за его смерть. У нас по вашей милости было много хлопот. Нашим людям пришлось изрядно поработать: ходить, искать, проверять…

— Поверите ли, но у него лицо точно такое, как я рассказала. Только когда я сидела там у вас, вдруг появился у меня перед глазами Эмиль — аж в животе похолодело. И тогда я сказала, что у того человека были еще очки и усы. А он не носил ни очков, ни усов.

— Плохо. Придется нам с вами еще раз проделать эту работу. Выпьете пива? Заказать еще?

— Нет, спасибо, не надо.

— Вы хотите еще что-то сказать, правда? Тяжело человеку, когда он что-нибудь скрывает и не может никому довериться. Я это знаю, пани Фальконова. Тоже кое-что пережил.

— Это верно, на душе тяжело. И боюсь я чего-то. Хотела сегодня сказать всю правду, и все равно боюсь, поверите ли.

— Так скажите, не надо себя мучить.

— Когда я вернулась к Эмилю после прогулки, то сразу спросила что это за человек был и почему он так напуган. «Это тот, из Колюшек», — сказал Эмиль. Тогда я спросила, тот ли, что прислал открытку с поздравлением? «Он, — сказал Эмиль, — только ты сюда не встревай, не твое это дело». А потом толкнул меня на колени и заставил поклясться перед святым образом, что я забуду и об этом человеке, и об открытке. И что никому ничего не скажу, даже если меня станут пытать.

Сержант напряженно смотрит в глаза Фальконовой. Он знает, что женщина говорит правду, поэтому терпеливо ждет, что она скажет еще. Он неподвижен, не дотрагивается даже до кружки с пивом, хотя чувствует страшную сухость в горле.

— Вот и все. А еще кое-что я смогу сказать только пану капитану. Вы его попросите, чтобы он на меня не сердился. Ведь то лицо, что ваш офицер нарисовал, выглядит как на фотографии, словно живое. Только страшно мне стало, вот я и добавила усы и очки. Попросите пана капитана прийти завтра утром. Я до самого обеда буду ждать, никуда не уйду. Но только пусть он приходит не в форме, как в последний раз приходил, а то соседки будут сплетничать…

— Я скажу капитану, он обязательно придет, — говорит сержант. — Вас отвезти домой?

— Спасибо за предложение, мне недалеко. Я не привыкла шиковать на машинах.

Фальконова выходит первой. Сержант задерживается в гардеробе, покупает сигареты и спички. Ждет, не выйдет ли за Фальконовой еще кто-нибудь. Никто не выходит.

Фальконова сворачивает в боковую улочку, проходит первый перекресток. Когда она переходит на другую сторону улицы, из переулка появляется мужчина в плаще из болоньи. В тишине раздаются только шаги Фальконовой. Мужчина идет мягко, бесшумно, словно подкрадывающийся зверь. Расстояние между ними уменьшается.

Фальконова проходит мимо фонаря, ее тень падает на стену дома. Около этого темного движущегося пятна появляется тень идущего за ней мужчины. Фальконова слегка поворачивает голову, замечает карикатурно изломанную тень мужчины, но не слышит его шагов. Она уже знает, что эта тень не ее: по стене скользят контуры двух фигур. Эвелина затягивает под подбородком узел платка… Идет все быстрее. Потом бежит…

Мужчина догоняет ее в несколько прыжков. Он уже не беспокоится, что слышен звук его шагов.

Неожиданно Фальконова останавливается и оборачивается. Прямо перед ее глазами — револьвер с надетым на ствол глушителем.

Женщина открывает рот, хочет крикнуть, позвать на помощь — и тогда раздается тупой, приглушенный хлопок выстрела. Как будто выстрелили где-то в глубоком подвале или в выложенной пробкой комнате. Эвелина падает. Мужчина наклоняется над ней, стреляет еще раз.

Из переулка, который две минуты назад прошла Фальконова, выезжает автомобиль и останавливается на мгновение рядом с женщиной, лежащей на тротуаре. Кто-то открывает переднюю дверцу. Мужчина в болонье быстро садится в машину.

Возвращаясь с озера, я думал не об автомобиле, который за мной охотился. Меня занимало теперь совсем другое, я решил зайти на квартиру Эмиля Зомбека и проверить — на месте ли еще удочка, или ее присвоил Броняк. Удочка, к которой он не разрешил даже прикоснуться.

На остановке я сел не в тот автобус, которым всегда возвращался домой, а в другой, идущий до Мокотовской, и вышел из него на площади Спасителя.

На Мокотовской я зашел в дворницкую за ключом. Макух сидел за столом с каким-то худым малорослым человечком с длинным лицом, покрытым угрями. Перед ними стояли рюмки, рядом лежали смятые банкноты. На середине стола валялись карты и такие же мятые купюры на тарелке, так называемый «банк». Приятели играли в очко.

Я не знал, дома ли Галина, возможно, она была в соседней комнате или на кухне. Мне очень хотелось ее увидеть, но, вспомнив про анонимку, я подавил в себе это желание. Спросил о ключе от квартиры Зомбека. Макух угрюмо посмотрел на меня и показал на вешалку, прибитую к двери. На одном крючке висели ключи, на другом — плащ из болоньи. Оранжевый.

Я пересек двор и поднялся по лестнице. Я точно помнил, что когда выходил отсюда в последний раз, хорошо закрыл дверь, дважды повернув ключ в замке. Однако на этот раз хватило одного оборота. Видимо, Макух уже что-то искал здесь или Броняк забирал удочку.

Открывая дверь, я даже не обернулся, чтобы проверить, следит ли за мной лупоглазая Марианна Вятрык.

Тесную прихожую прошел, не зажигая света. Его предостаточно попадало в комнату от уличных фонарей. Удочка стояла у стены, там же, где и в прошлый раз.

Я притянул к себе стул, уселся перед окном и взял ее в руки. Это действительно была прекрасная вещь, во всем, даже в мелочах, такая же, как у Броняка. Но почему охранник не позволил мне до нее дотронуться?

Я внимательно осмотрел автоматическую катушку с зубчатым колесиком, придерживаемым специальной пружиной, с осью на подшипнике. Потом попытался отвинтить толстую пробковую рукоятку. Наклонившись над ней, я услышал чье-то дыхание и сухой шелест болоньи.

В ту же секунду обтянутая перчаткой рука закрыла мне рот. Я почувствовал сильный удар по черепу, потом еще один — по шее. Это было проделано почти одновременно.

Кабинет майора Птака. На письменном столе магнитофон. В дверях стоит поручик Витек. Майор показывает ему на стул, поручик садится.

Майор нажимает клавишу магнитофона. Медленно вращаются бобины с пленкой. Слышится приглушенный голос:

«Я могу поговорить с капитаном Вуйчиком?»

И отчетливый голос майора Птака:

«Я вас слушаю».

Майор выключает магнитофон.

Поручик поднимает голову.

— Но ведь это ваш голос, пан майор!

— Правильно. Капитан не мог вести этой беседы. Как раз в это время он был без сознания. Кто-то оглушил его в квартире Зомбека.

— Так оно и бывает, — говорит поручик, — когда самодеятельно продолжают закрытое следствие.

— Видимо, капитан был все-таки прав, — сухо отвечает майор, — если продолжение закрытого следствия выглядит именно так. Слушайте.

Он снова нажимает клавишу. Раздается приглушенный, но вполне отчетливый голос:

«Послушайтесь доброго совета, капитан. Если уж прокурор прекратил следствие, то, видимо, хорошо знал, что делает. Я вам уже говорил, что человек, убивший Зомбека, давно находится за границей. Зомбек унес тайну в могилу, и вы до конца жизни ничего не найдете, так как это было сугубо частным делом, личными счетами».

Минута тишины. Слышен только тихий шелест ленты, наматываемой на кассету. И снова тот же голос:

«Алло, вы меня слушаете? Если не воспользуетесь моим советом, то я поговорю с вами так же, как в свое время поговорили с Зомбеком. Звонить уже больше не буду, это мое последнее предупреждение. Отцепитесь от этого дела, у вас наверняка есть другие, поважнее. Желаю вам успеха в этих других делах».

Майор выключает магнитофон.

— Мы проверили, откуда звонит этот человек, — говорит майор. — Из автомата на Праге. Но там его никто не видел, возле будки как раз никого не было.

— Когда был звонок?

— В то время, когда оглушенного капитана нашли у Зомбека и отвезли домой.

— Таким образом, — говорит поручик, — тайну смерти Эмиля Зомбека знают двое. Тот, кто оглушил капитана, и тот, кто звонил в отделение.

— Добро, — бросает майор. — Добро, — повторяет он, — Человек, который напал на капитана, не мог звонить нам, так как точно знал, что капитана здесь нет. Но это еще ни о чем не говорит. Только допущение. Тот же самый неизвестный мог звонить и после нападения, чтобы уверить нас в том, что в этом деле заинтересовано несколько человек. По крайней мере двое.

— Мы будем ходатайствовать о возобновлении следствия?

— Пока мы можем только поздравить друг друга с преждевременным его прекращением.

— Но у нас не было другого выхода, поэтому я и поддержал это предложение.

— Капитан Вуйчик однако нашел этот другой выход, когда продолжал вести дело на собственный страх и риск.

— Ну да, если бы не упорство капитана…

Майор долгим взглядом смотрит поручику в лицо, тот начинает терять уверенность в себе и говорит:

— Я просто не верил в успех следствия.

— Теперь нужно будет переключиться и снова поверить. Вы должны исправить ошибку, поручик. Скептицизм — это хорошее качество, но не тогда, когда он происходит из нежелания поработать чуть больше нормы. Это все, спасибо.

Когда я брал у Макуха ключ, Галина, оказывается, была дома. О моем визите она узнала от отца. Через час, обеспокоенная тем, что я так долго не возвращаюсь, побежала к Зомбеку. Поскольку дверь была открыта, вошла в квартиру и нашла меня лежащим без сознания. Она тут же позвонила в управление. Через несколько минут приехал патруль с врачом и мне сделали перевязку. Затем отвезли меня домой.

Я позвонил сержанту Клосу и попросил его приехать.

— А удочка? — спросил он, едва переступив порог, — Что с удочкой?

— Я ее видел, даже держал в руках, но когда очнулся, ее уже не было.

— Думаешь, он забрался туда специально за удочкой? В это трудно поверить. Я ее осматривал в первый визит, ничего особенного. Никто не знал, что ты идешь к Зомбеку?

— Только дворник, его дочь и какой-то маленький тип в оранжевой болонье. Он играл с Макухом в очко.

— В болонье? Оранжевой? У того человека, что приходил к Эмилю, тоже был такой плащ. Фальконова говорила.

— Франек, не смеши меня! У каждого поляка есть такой плащ. Болонья — это сегодня уже польский национальный костюм, как когда-то кунтуш, — Я дотронулся до забинтованной головы. — Черт, болит. Хотел бы я знать, чем он меня трахнул по кумполу. Это было не железо.

— В управлении говорят, что следствие по делу Зомбека будет возобновляться. Ты там теперь высоко котируешься.

— Прежде чем шеф это утвердит и прежде чем он договорится с прокурором, мы должны его возобновить сами. Франек, я тебе уже говорил о той любопытной. Марианне Вятрык. Старуха живет с ухом, приклеенным к двери, и с глазом в замочной скважине. Она-то уж наверняка видела, кто входил к Зомбеку и кто оттуда выходил. Поезжай к ней прямо сейчас и вытяни из нее все, что нужно.

Раздался звонок.

— Открыть? — спросил сержант. И, не дожидаясь ответа, вышел в коридор.

Я проверил, далеко ли лежит мой пистолет.

Вошел директор завода «Протон» Колаж. Элегантный, изысканный, он имел право на такую неординарность, поскольку считался превосходным специалистом.

— Приветствую, приветствую! — воскликнул он, — Я уже знаю, что с вами что-то приключилось. Мы с вами, правда, договорились о встрече в управлении, но поручик Витек сказал, что вы дома. Поэтому я позволил себе…

Я поздоровался с Колажем.

— Франек, поезжай туда сейчас же, — повторил я сержанту, — Не теряй ни минуты. Информация этой старухи может решить все.

Сержант попрощался с нами и вышел.

Я предложил Колажу сесть.

— Пан директор, вы обещали разузнать что-нибудь о Зомбеке.

— Опять этот кассир! Дорогой мой, было бы гораздо лучше, если бы вы занялись убийцей, а не Зомбеком. Факт.

Меня раздражали его поучения и этот сановный тон.

— Было бы еще лучше, — сказал я, — если бы вы не подсказывали, кем заняться, а просто помогли.

Колаж развалился в кресле.

— Пан капитан, у нас нет никаких секретных документов, касающихся Зомбека. Я вам уже говорил, что этот человек словно бы и не жил. В «Протоне» о нем начали говорить только тогда, когда его уже не стало. И к тому же — не о нем самом, а о его смерти.

— Он десять лет работал вместе с вами?

— Десять лет, — подтвердил Колаж.

— Вы несколько раз представляли его к наградам и еще чаще к премиям. И при этом вы о нем ничего не знаете?!

— Прежде всего я хотел бы знать о результатах следствия и о том, кого вы подозреваете. Все думают, что в «Протоне» по-прежнему обитает убийца кассира. Это как-то накаляет атмосферу и затрудняет мою деятельность. Поэтому я и хотел бы знать, в каком состоянии сегодня находится следствие.

— Для этого придется обратиться к прокурору.

— А вам бы следовало быть более вежливым. Вы, наверно, еще не знаете, кто я такой и как мог бы вам напортить…

— Слушаю? — заинтересовался я.

— …если б только хотел, — докончил директор.

— Очень вам обязан за то, что вы не хотите. Однако я никому не дам никаких сведений.

Я говорил тихо, спокойно, и, может быть, именно это вывело директора из себя.

— Ваше поведение просто возмутительно, — подскочил он. — Я буду говорить с полковником…

— Я советовал бы вам не интересоваться излишне результатами нашей работы. Однако, если вы знакомы с полковником, это будет самый лучший выход. Прекрасная мысль.

Сержант Клос, сидя в дворницкой, разговаривает с Макухом.

— Вы были дома вчера вечером?

— А где мне еще быть? — спрашивает Макух.

— И вы не видели, кто выходил из флигеля после того, как туда вошел капитан? Из вашего окна виден весь двор.

— Вы думаете, что мне больше делать нечего, как только пялиться на всех, кто входит и выходит? Ей-богу, дайте человеку немного покоя!

Из кухни выходит Галина, улыбается сержанту.

— Пан Макух, — говорит Клос, — вы лучше не огрызайтесь. Если вас вежливо спрашивают, нужно вежливо и отвечать.

Сержант отворачивается от Макуха и здоровается с Галиной.

— Я заходил во флигель, — говорит он, — хотел поговорить с пани Вятрык. Она всегда знает, кто что делает, и, возможно, кого-то видела…

— Но ведь уже два дня, как Марианна Вятрык… — прерывает его удивленная Галина, — ее нет в живых.

— Умерла? Это невозможно. Она так хорошо себя чувствовала, была такой бодрой…

— И бодрость не поможет, — вмешался Макух, — когда падаешь с лестницы и ломаешь себе шею.

— Ее кто-нибудь подтолкнул, ударил?

Макух пожимает плечами.

— Это с удовольствием сделал бы каждый из жильцов, — говорит Галина, — Но Марианна упала сама. Я даже видела, как она летела с лестницы. Я как раз стучалась к одному из жильцов этажом выше, когда Марианна шла вниз. Старуха услышала стук и задрала голову — так как ей хотелось узнать, что же там, вверху, происходит. И тут она оступилась и упала. Я видела, как она катилась по ступенькам. Это было ужасно! Сразу позвонила в «Скорую». Врач сказал, что у Марианны перелом основания черепа. Она еще лежит в морге, завтра будут похороны… А как здоровье пана капитана?

— Мы отложим погребение, — говорит сержант. — Здесь надо все проверить.

Макух поворачивается к Галине.

— Видишь? Зачем говорила, что была при этом? Будут тебя теперь таскать в милицию как свидетеля…

В ходе поисков убийцы Эмиля Зомбека я уже записал на свой счет целый ряд неудач. В их список я включил исчезновение удочки из квартиры Зомбека, удар по голове, от которого осталась большая шишка, странную смерть Марианны Вятрык и самую большую потерю — убийство Эвелины Фальконовой. Эвелины, которая должна была — как утверждает сержант — сообщить кое-что важное. Кое-что, могущее распутать загадку смерти Эмиля Зомбека и обнаружить убийцу.

Милиции в Колюшках мы снова выслали словесный портрет человека, который двадцать третьего числа приходил к Зомбеку, и нетерпеливо ждали ответа.

Обо всем этом мы говорили с майором Птаком, который последнее время каждое утро заходил в мою комнату в управлении. Он, кстати, объяснил, почему поручал мне в последнее время самые трудные дела.

— Я думал, что ты привык к быстрым и легким успехам и уже избаловался. Поэтому и давал тебе практически безнадежные задания. Однако твое отношение к этой истории с кассиром «Протона» убедило меня, что я ошибался…

Признание майора меня удивило: он неохотно говорил о своих ошибках, тем более при подчиненных. Вероятно, шеф похвалил меня в его присутствии.

— Как ты хочешь дальше вести дело? — спросил он. — Чем будешь руководствоваться?

— Много думал об этом, — сказал я, — и знаю, что теперь только один человек мог бы ответить на вопрос об убийстве.

— Кто?.

— Труп. Только труп кассира может дать нам ответ.

Я уже давно уцепился за эту идею. В самом деле, что мы знали о Зомбеке? В его папке, кроме сомнительных сведений и поверхностных характеристик, лежала его автобиография с непроверенными фактами. Запрос, сделанный в связи с этим, не дал ничего интересного, точнее, совсем ничего. Родился он в маленькой деревушке под Люблином. Во время оккупации воспитывался у монахинь в Н. Позже уехал на освобожденные земли. Закончил во Вроцлаве какие-то бухгалтерские курсы, неизвестно, впрочем, какие именно. Потом очутился в Щецине, в маленькой артели «Чайка». В папке Зомбека была справка о работе в этой самой «Чайке». Десять лет назад его приняли кассиром в еще строившийся тогда «Протон».

— Нужно еще раз проверить биографию Эмиля Зомбека, — сказал я майору. — Но обязательно, пункт за пунктом, от места рождения вплоть до артели «Чайка». Нам надо забыть о том, что всякие запросы на эту тему ничего не дали. Жизнь кассира сама должна принести ответ на вопрос, кто его убил. Другой возможности нет.

— Добро, — согласился майор, — Будем держаться этой линии. Я получил, кстати, заключение о вскрытии тела Марианны Вятрык. Мы устроили также эксперимент с манекеном на той самой лестнице. Все сходится. Показания Галины Макух — правда. Что ты еще планируешь?

— Скрытое наблюдение за Габриэлем Броняком.

— На каком основании?

— Я бы хотел, чтобы ты разрешил это без всякой конкретной причины. Уж больно меня заинтриговало то обстоятельство, что охранник так категорически отказался показать мне удочку. И что такая же удочка пропала из квартиры Зомбека.

— Этого недостаточно для установления наблюдения.

— Мы уже изучили биографии всех, кто был близок к Зомбеку на заводе. О Броняке же пока известно меньше всего. Его, правда, взволновала смерть Зомбека, он хотел мне помочь и даже посоветовал, чтобы я прижал Фальконову. Но все-таки не дает мне покоя эта удочка!

— Добро, — сказал майор. — А как ты возьмешься за биографию Зомбека?

— Поручик Витек полетит в Щецин и поищет там кого-нибудь из «Чайки». Сержант Клос отправится в Люблинское воеводство. А я — в Н-ский монастырь, где Зомбек жил во время оккупации.

Поручик Витек вот уже час блуждает по щецинскому порту. Наконец, он находит человека, которого так упорно ищет. Это крановщик, коренастый мужчина с приятным, хотя и несколько хитрым выражением лица.

— Пан Вавжик?

— Да, а вы?

Поручик показывает служебное удостоверение.

— Известно, что десять лет назад вы были руководителем отдела рыбацких артелей в уездном Народном Совете.

— Был. Это верно. Только я бросил канцелярскую работу. В порту можно больше заработать. Я делаю полторы нормы и получаю приличную монету.

Вавжик хлопнул себя по карману.

— А существует ли еще артель «Чайка»? В Народном Совете не знают.

— Ее расформировали более десяти лет назад. Даже почти одиннадцать. Была артель «Чайка», это верно.

— Там работал некий Зомбек?

— Какой Зомбек?

— Эмиль Зомбек. Он был в артели бухгалтером.

Поручик вынимает из портфеля конверт, из конверта — пожелтевший документ.

— Это справка, выданная Зомбеку директором артели. Подпись директора неразборчива.

Вавжик внимательно рассматривает справку, с недоверием качая головой.

— Это какая-то липа. В артели «Чайка» всю бухгалтерию вел я сам. Все счета, все деловые бумаги. И всех там знал. Конторщиков было больше, чем рыбаков.

— Как же вы тогда руководили еще и отделом в Народном Совете?

— Ну, знаете, — смеется Вавжик. — Нужно было как-то прокормиться. В Совете я имел небольшую зарплату, да еще по полставки в двух артелях. Каждый должен как-то устраиваться. Сам живешь и другим дай пожить. Вы знаете, как это делается.

— А остались какие-нибудь архивы, где можно найти бумаги расформированной артели? Я должен это проверить.

— Пан поручик, нужно смотреть на жизнь реальнее. От этих давних послевоенных артелей уже ничего не осталось. Архивы пошли в переработку. Тогда еще прислали циркуляр насчет того, сколько килограммов макулатуры нужно сдать государству. Вот мы и покидали в грузовик все счета и акты. Страна растет, требует бумаги, не так ли? А ваш Зомбек никогда в «Чайке» не работал. Я это знаю на все сто процентов. Боже мой, какое было время! Сколько мы водки выпили в этой артели! У меня до сих пор похмелье. А вас кто-то дурачит, пан поручик. В «Чайке» никогда не было никакого Зомбека…

Поручик прячет справку обратно в портфель.

Сержант Клос сидит за большим дубовым столом в скромно убранной комнате. Он смотрит сначала на буфет, потом с интересом разглядывает цветную олеографию, изображающую битву под Рацлавицами.

Входит ксендз из местного прихода, седой, в вытертой и выцветшей от солнца сутане, в теплых, хотя уже не холодно, туфлях. Он ставит на стол деревянный поднос, снимает с него тарелочку с медовыми сотами, несколько горбушек свежего хлеба, масленку и глиняный кувшинчик с молоком.

— Нужно подкрепиться, сын мой, — говорит он сержанту, — путь до нас нелегкий. Обещали провести железную дорогу, но это только в будущем году. Деревенька на отшибе, может, это и к лучшему.

Ксендз разливает молоко по кружкам, придвигает одну из них сержанту.

— А что с этим Эмилем Зомбеком, — спрашивает Клос, — о котором я вам говорил?

— Сын мой, это тяжелые воспоминания, — морщится ксендз, — Во время войны гитлеровцы сожгли всю нашу деревеньку за укрытие партизан. Все тогда ушло с дымом, даже деревянный храм, а было ему уже за триста лет. И приходские книги все сгорели. У нас теперь новый, каменный храм, может, видел по дороге? Сухой, прочный, крытый оцинкованным железом, а все же тот, деревянный, был сердцу милее.

Сержант высасывает мед из сот, закусывает хлебом, запивает молоком.

— Это самая здоровая пища, — улыбается ксендз, радуясь аппетиту своего гостя. — О чем это я говорил?

— Об Эмиле, который тут родился, — подсказывает сержант.

— А, правильно. Скажу тебе искренне, этого Эмиля Зомбека я не очень-то и помню. Знаю только то, что жил у него за лесочком дядька, кузнец. А родителей его гитлеровцы здесь убили. Родителей помню, почтенные были люди.

— А может кто-нибудь в деревне…

— В деревне трудно дознаться, здесь уже все новые. Из-за Буга пришли, репатрианты. Старые прихожане вымерли. Немцы всех сожгли и расстреляли, дитя мое… Хотя, подожди, соврал я тебе, бог свидетель, что соврал. Остались двое с того времени.

— И живут здесь?

— Здесь. Один — старец, блаженный с того страшного дня. А другая — его дряхлая жена, совсем глухая и неграмотная. Они, когда жгли деревню, укрылись на картофельном поле, около самого леса. Больше с того времени никто не уцелел.

— А та кузница, про которую вы говорили? А кузнец?

— Кузня была деревянная, только каменный очаг от нее и остался. А кузнец примкнул к войску, которое пришло с востока, и больше уже сюда не возвращался.

Ксендз снова выходит и возвращается через минуту с маленькой миской и лоскутом льняного полотна.

— Руки вымой после меда, — говорит он.

Сержант погружает ладони в миску, перебирает в воде пальцами.

— А как же вы уцелели, пан отче?

— За два дня до того, как сюда пришла жандармерия, чтобы спалить деревню, я уехал в Люблин… Сын мой, пути господни неисповедимы, и никогда неведомо, почему всевышний одних забудет, а других оградит. Никогда неведомо — почему.

Рука ксендза дрожит, когда вслед уходящему сержанту он чертит крест в воздухе, пахнущем мятой и сеном.

Я выехал в Н. только тогда, когда уже получил отчеты поручика Витека и сержанта Клоса.

О дороге к монастырю мне даже не пришлось расспрашивать: размещенный в старом замке, он стоял на вершине пологого холма, господствуя над окружающей местностью.

Я представился вялой привратнице. Она захлопнула ворота, оставив меня снаружи. Через несколько минут вернулась и впустила во внутренний двор.

Мы брели крутыми лестницами и коридорами, от которых веяло сыростью и холодом, потом через обширную трапезную вошли в монастырскую библиотеку. Это была, вероятно, единственная комната, выдержанная в своем первоначальном средневековом стиле, ее не затронули более поздние перестройки.

В библиотеке меня ожидала почтенная монахиня. Сначала она держалась довольно недружелюбно, но когда узнала о цели визита, тон ее изменился.

— Да, — подтвердила она, — у нас был на воспитании юноша. Быстрый, вежливый. Его звали Эмиль Зомбек. Он пас монастырский скот на лужайке у леса.

— Что с ним стало? Куда он уехал?

— Он оставил нас в последний день войны. Ушел с какими-то войсками, или они его сами забрали… В тот день он должен был пригнать скот пораньше, но так и не вернулся. Какой-то старый пастух, немного не в своем уме, говорил потом, что гитлеровцы забрали Эмиля прямо с пастбища и расстреляли. Но люди из деревни часто фантазируют.

— Почему вы сказали, что пастух был не в своем уме?

— Потому что он не ходил в церковь.

— У Эмиля были с собой какие-нибудь документы?

— Да, — ответила монахиня, — во время войны у нас все дети носили в мешочках на груди свои метрики. Ведь как-никак, здесь крутилась немецкая полиция. Искала еврейских детей, которые убежали из гетто.

— А были у Эмиля еще приметы — возможно, родимое пятно?

— Он единственный из всех носил серебряный медальончик с выгравированной надписью «Эмилю в его первый день рождения — Мама». — Монахиня улыбнулась. — Все дети ему завидовали. И еще приметы — он был щербатым, и большой палец ноги у него был раздроблен. Эмиль говорил, что помогал своему дяде-кузнецу, и молот упал ему на правую ногу.

— Это не мешало ему при ходьбе? Он не хромал?

— Нет. Можно узнать, почему вы спрашиваете об Эмиле?

— Потому, что вы его знали, — ответил я уклончиво.

Затем попросил разрешения заказать телефонный разговор с управлением. Сказал, что узнаю, сколько он будет стоить и сразу же заплачу. Монахиня придвинула ко мне железный аппарат. Я заказал срочный разговор на имя сержанта Клоса.

— А откуда взялся тут Эмиль Зомбек? Где сестры его нашли?

— Это не мы, — ответила монахиня. — Его привел к нам здешний ветеринар, доктор Шыдло.

— Вы знаете об этом докторе еще что-нибудь?

— Люди говорят, что иногда он выпивал с немцами. Однако, что его винить — он был вынужден это делать, так как работал в канцелярии старосты. Шыдло здесь уже не живет. Уехал через несколько месяцев после окончания войны. Кажется… в Колюшки… впрочем, в этом я не уверена.

Снова Колюшки! Как на почтовой марке. Если ветеринар знал Эмиля с детства, то именно он мог отправить открытку с поздравлением и даже навестить своего давнего знакомого. Необыкновенное стечение обстоятельств.

— Откуда вы знаете, что ветеринар уехал в Колюшки?

— Я вам уже сказала, что не уверена в этом. Лет пять назад, во время рождественского поста, нам позвонили по телефону. Я узнала голос доктора Шыдлы. Он спрашивал, не осталось ли после Эмиля каких-нибудь бумаг. Я ответила, что нет. Метрику он носил с собой. На этом и кончился междугородный разговор.

— Шыдло вам сказал, что звонит из Колюшек?

— Нет, он вообще не представился. Просто телефонистка с местной почты спросила меня, закончились ли переговоры с Колюшками. Больше ничего об этом не знаю.

Громко забренчал телефонный звонок.

Я опередил монахиню и первым поднял трубку. Отозвался сержант Клос.

— Франек, был ли кассир щербатым? — спросил я.

— Возможно. В верхней челюсти у него стоял мост. Зачем это тебе?

— А не было ли у него раздробленного большого пальца на правой ноге?

— Этого в протоколе, по-моему, не значилось. Очевидная причина смерти не требовала такого уж подробного осмотра. Скорее всего, этого просто никто не проверял.

— А медальон? Был ли у него серебряный медальон на груди?

— Медальон был, это — сходится. Серебряный. Очень потертый, как это обычно и бывает при высокой пробе серебра. Но надпись на обороте была еще разборчивой: «Эмилю в его первый день рождения — Мама».

— Франек, в Колюшках еще не нашли того человека? Мы выслали новый словесный портрет… Ты знаешь, о чем я говорю.

— От них еще ничего не было. Когда ты вернешься?

— В ближайшее время не вернусь. Я с тобой еще свяжусь. Знаешь, откуда звоню? Ну, хорошо. Еду отсюда в место, указанное на почтовой марке.

— Если едешь, значит знаешь зачем. Привет.

Я созвонился с центральной телефонной станцией и узнал, сколько стоил разговор с Варшавой. Подал монахине деньги и спросил:

— Кто рассказывал о смерти мальчика?

— Такой глупый, немного помешанный пастух Каппер. Он видел, как Эмиль уехал с какими-то солдатами. Потом услышал выстрелы в лесу. Но это какая-то ошибка. В этом лесу гестаповцы и жандармы постоянно расстреливали евреев, убежавших из гетто.

— Как звали того ветеринара?

— Бронислав Шыдло. Теперь ему уже лет пятьдесят.

Я поблагодарил любезную монахиню. Она молча указала мне на опечатанную банку для монастырских пожертвований. Пришлось «пожертвовать» несколько злотых, хотя я и не одобрял монашеской жизни. Легко бороться со злом и всякими соблазнами в отдалении от мира, за толстыми стенами запертых монастырей; гораздо труднее делать это, живя среди людей.

Я поехал в Колюшки и без труда разыскал там адрес Бронислава Шыдлы. Он был ветеринаром в одном из ближайших уездов.

Мне открыла дверь старая, глухая женщина с проволочными очками на носу. Ни о чем не спрашивая, она провела меня в загроможденную плюшевой мебелью комнату, в изобилии увешанную кружевными салфетками. На стенах висели оленьи рога и иконы в старинных окладах. Я сел и вынул из кармана отпечатанный в криминалистическом центре портрет мужчины, приходившего к Зомбеку за неделю до его смерти.

Вошел Бронислав Шыдло. Я еще раз бегло взглянул на фотографию и окончательно убедился: это тот самый человек, вернее, то самое лицо, с незначительными отклонениями от описания Фальконовой.

— Чем могу служить? — осведомился он.

Я спрятал снимок во внутренний карман пиджака и одновременно нажал кнопку спрятанного там магнитофона. Через рукав он был связан с микрофоном, вмонтированным в часы.

Шыдло неуверенно улыбнулся.

— Чья это фотография?

— Моей жены, — сказал я. — Люблю иногда посмотреть на ее портрет, так как мы редко видимся. Вас зовут Бронислав Шыдло?

— Да, — он был обеспокоен, однако держался хорошо. — Чем могу служить? Вы по какому делу?

— По такому, которое лично вас, в общем-то, не затрагивает.

Мне показалось, что напряжение с его лица исчезло.

— Мы хотели бы узнать, — тут я сказал, что являюсь офицером милиции, — что-нибудь, касающееся Эмиля Зомбека, которого вы во время войны привели…

— Ах, да! — прервал он меня. — Вы говорите об этом пареньке, понимаю. Это интересная история. Через деревню, в которой я тогда жил, проходил в Жешув эшелон с детьми и молодыми ребятами. Насколько знаю, на них проводили антропологические исследования и у них брали кровь для немцев. Из этого эшелона сбежало несколько человек, среди них был и Эмиль. Вечером он спрятался у меня в саду и целую ночь пролежал в кустах крыжовника и смородины. Там я и нашел его утром, спящего. Я прятал мальчика несколько недель, потому что гестапо и жандармерия обшаривали все окрестности в поисках беглецов. Это была ужасная трагедия для таких маленьких существ, беззащитных…

— Это трудно себе даже представить, — сказал я.

— Конечно, — согласился Шыдло. — Я укрывал Эмиля у себя, а потом переправил в монастырь, под опеку почтенных сестер. Они тогда держали у себя несколько десятков разных детей… Эмилем я интересовался и дальше. Это был очень понятливый мальчик. У него были исключительные математические способности. Я учил его…

Делая вид, что смотрю на часы, я выключил микрофон. Мне было достаточно уже записанного голоса Шыдлы.

— Вы виделись с ним после войны? — спросил я.

— После войны? Это очень длинная история, — уклончиво ответил ветеринар.

— Если у вас есть немного времени, расскажите, пожалуйста.

— Ну что ж… Когда немцы отступали, то забрали Эмиля с собой. Они подъехали на машине прямо к краю поля и подозвали мальчика. На шоссе стояла телега с ранеными солдатами вермахта. Ему приказали ехать вместо кучера, так как их возница, солдат, тоже был ранен и ослаб. Так Эмиль добрался до Одры. Там раненых погрузили в товарный поезд, а Эмиля отпустили.

— Он сам вам это рассказывал?

— Именно об этом я и хотел сейчас рассказать. Эмиль уже не вернулся с Одры. Ну что ж, ему действительно не к кому было возвращаться. Он остался во Вроцлаве. Ходил в школу, потом закончил курсы бухгалтерии. Еще позже соблазнился каким-то предложением и уехал в Щецин. Если не ошибаюсь, получил там должность бухгалтера где-то в артели. Понятия не имею, в какой.

— И там вы его встретили, в Щецине?

— В Щецинё? Нет, только в Варшаве. Это была совсем случайная встреча, кажется, на площади Трех Крестов. Я уже даже не помню. Девять лет прошло с того времени, может больше… Я обрадовался этой встрече, а вот Эмиль как будто меньше. К сожалению, люди быстро забывают о тех, кто сделал для них что-нибудь хорошее. Не умеют быть благодарными. Когда-то, укрывая Эмиля, я рисковал собственной жизнью…

— И что было дальше?

— Что дальше? Несколько раз он приезжал ко мне в гости. Но потом это знакомство прервалось, а с полгода назад он вообще пропал.

— А вы не приезжали к нему, не писали?

Ветеринар внимательно наблюдал за мной из-под прищуренных век. Затем неожиданно сказал:

— Вы имеете в виду ту открытку? Да, я поздравил его с праздником. Но об этом вы, наверное, знаете, потому что иначе не стали бы спрашивать. А если знаете, так и говорить не о чем.

Забавно! Говорить было о чем, и Шыдло это хорошо знал. Я ждал продолжения рассказа, особенно интересовало меня, признается ли он в том, что приезжал к Зомбеку. Марианна Вятрык и Фальконова говорили, что он был в плаще из болоньи.

— Зомбек вам ответил?

— Нет. Именно это меня и обеспокоило, его молчание. Я решил, что он заболел.

Внимательно наблюдая за реакцией Шыдлы, я медленно сказал:

— Теперь понимаю. Вот почему вы навестили его на Мокотовской.

И я тут же оценил, какой хитрый противник находится передо мной. В визите на Мокотовскую он признался бы в том случае, если бы подозревал, что кто-то его там видел. Впрочем, он знал, что его видела Фальконова. Но если Шыдле уже известно, что Фальконова мертва, он мог сейчас начать врать, как нанятый.

— Ну что ж, — сказал ветеринар, — конечно, поехал. Беспокоился, вот поэтому и поехал.

— И что дальше? О чем вы разговаривали, что говорил Зомбек?

— Трудно так дословно повторить. Я задержался у него на полчаса, может, минут на двадцать. У меня осталось такое впечатление, что Эмиль был не в себе, как будто боялся чего-то или кого-то. Я спрашивал, нет ли у него недостачи в кассе, нужна ли денежная помощь… Он сказал, что нет. Меня поразила его неискренность. Я сумел из него выжать обещание приехать ко мне в Колюшки. На рождество.

— И что дальше?

— Что дальше? — повторил он. — Дальше ничего.

Шыдло вынул из ящика стола газету и показал мне сообщение, обведенное красным карандашом.

— Дальше было это страшное несчастье. О похоронах я узнал из некролога, помещенного в «Жыче Варшавы».

— У Зомбека были еще знакомые, друзья?

Ветеринар аккуратно сложил газету и снова спрятал ее в ящик.

— Не думаю. Эмиль вообще сторонился людей. Представьте себе, он избегал даже меня, своего спасителя и опекуна. Словно умом тронулся в послевоенные годы. Когда я узнал его, ему было, кажется, десять лет. Точнее, ему исполнилось двадцать, когда кончилась война. Да, совсем забыл: в последнее время он жил с какой-то женщиной. Я ее видел только один раз, когда там был, по-моему, двадцать третьего.

— Она присутствовала при вашем разговоре?

— Удивительно, но Эмиль приказал этой женщине уйти.

Шыдло засмеялся. Свободно, естественно. Если он действительно участвовал в убийстве Зомбека или что-то знал о нем, то довольно ловко выбрался из всей этой истории, обезопасив себя со всех сторон. А как с плащом из болоньи? Я решил спросить и об этом.

— Вы были у Зомбека в оранжевом плаще из болоньи?

— Я? В плаще? По-моему, я был вообще без плаща… Как будто так.

— Но у вас есть такой плащ?

— Я не люблю этой капроновой дешевки. У меня есть импортный непромокаемый плащ из водоотталкивающей ткани, швейцарский. Может вы хотите посмотреть? — он поднялся с кресла.

Я остановил его.

— Спасибо, не надо.

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы? — обратился ко мне Шыдло.

У меня уже не было никаких вопросов. Снова все рушилось. Показания Фальконовой о приезде таинственного мужчины, информация, полученная от Марианны Вятрык, почтовая марка, проштемпелеванная в Колюшках… Все впустую! Впустую «сенсационные» открытия, впустую весь проделанный труд. Ох, до чего я был уже сыт этим Эмилем Зомбеком! Он блуждал вокруг меня, словно вампир, отнимая покой, мучил бессонницей. И зачем только я заварил всю эту кашу, зачем настаивал на возобновлении следствия? Ведь если теперь все опять уплывет из рук, то мой провал станет очевидным вдвойне, угрожая мне…

Я вернулся в Варшаву измученным и разочарованным.

Полковник Галицкий хотел поговорить с нами. Я с удовольствием отложил бы эту беседу, мне хотелось прийти на совещание с чем-нибудь конкретным, однако пока у меня не было никакого повода отсрочить разговор с шефом.

Мы встретились в кабинете майора Птака.

— Итак, этого человека, — сказал майор, глядя на портрет ветеринара, — зовут Бронислав Шыдло. И живет он в Колюшках, и оттуда же послал открытку Зомбеку. То есть все обстоит так, как и предполагал капитан Вуйчик. Это большой успех, — обратился он ко мне. — Без промаха.

У меня было другое мнение о цене этого успеха, поэтому я ничего не ответил, даже кивком головы не поблагодарил за похвалу. Только взглянул на лицо шефа, но оно, как обычно, ничего не выражало.

— Кажется, — продолжал майор Итак, — сержант Клос просматривал сегодня донесения наблюдателей, следящих за Броняком?

— Так точно, — подтвердил Клос. — Броняк проживает один, не любит никакого общества. К нему никто не приходит. Не пьет и не курит. Живет скромно и бережливо. Не тратит больше, чем позволяет его заработок. Единственная страсть — рыбалка. Характеристика, которую дал ему директор Колаж и утвердил заводской совет, положительная. Я сам хотел бы иметь такую…

— А что вы думаете об этом ветеринаре из Колюшек?

Я собрался ответить, но меня опередил поручик Витек.

— Это может быть самым обычным знакомством, которого сам Зомбек, впрочем, сторонился. Заинтересованность Шыдлы может вытекать из того, что когда-то он спас маленького Эмиля. Прятал его, позже учил. Этим вполне можно объяснить его привязанность к Зомбеку. Шыдло признался в отправлении открытки и в посещении. То есть в тех фактах, на основе которых строились наши подозрения.

Поручик здорово помог мне: несколькими словами он сформулировал все мои разбредающиеся мысли. И как будто был прав.

— Подождем с окончательными выводами, — сказал майор.

— И я так думаю, — отозвался шеф.

— К сожалению, не все так ясно, — вставил сержант, глядя на поручика. — Фальконова хотела сообщить еще что-то важное.

— Об этом надо забыть, сержант, — возразил поручик. — Как вам известно, Фальконова мертва.

— Я, собственно, хотел сказать, — повысил голос сержант, — что смерть Фальконовой только усиливает все подозрения. Так же, как и история нападения на капитана Вуйчика в квартире Зомбека.

Витек:

— Мы уже говорили, что это мог быть просто вор, которого капитан вспугнул.

Клос:

— Почему же тогда этот человек не украл ничего, кроме удочки Зомбека? Почему он не взял удочку капитана?

Поручик засмеялся:

— На удочку капитана никто бы не польстился. А удилище Зомбека было импортным, с какой-то прекрасной катушкой. Впрочем, в темноте вор мог попросту не заметить второй удочки.

— Добро, — сказал майор. — Добро, но что думает обо всем этом капитан Вуйчик?

— Я настаиваю на последнем предложении: труп Эмиля Зомбека сам должен ответить на все эти вопросы.

— Эксгумация? — спросил поручик Витек. — Чтобы проверить, действительно ли у Зомбека был раздроблен большой палец правой ноги? И что потом? Что нам дает эта эксгумация? Мы знаем, что Зомбек убит. Только и всего.

— Я не предполагал эксгумации кассира, — сказал я. — В монастыре мне сообщили, что какой-то старый пастух, Каппер, рассказывал о смерти Зомбека. Якобы гестаповцы застрелили его на краю леса, рядом с общественным пастбищем. Это нужно проверить.

— Что вы предлагаете? — спросил майор.

— Следует поехать туда с людьми. Надо найти могилу и останки этого расстрелянного. Если там вообще есть какие-нибудь останки. Нужно откопать человека, которого застрелили в тот день.

— К сожалению, — усмехнулся майор, — умирают только один раз.

— Этот пастух, может, действительно сумасшедший? И вообще, подтвердит ли он, что видел, как расстреливали… — начал поручик.

— Каппер уже подтвердил, — сказал я. — Я нашел пастуха и спросил его об Эмиле. Каппер помнит Зомбека — они вместе пасли скот на лугу — и утверждает, что был свидетелем его смерти.

— Итак? — спросил майор, глядя на шефа.

— Предоставим капитану Вуйчику полную свободу действий, — сказал полковник. — Если уж живые молчат, то возможно, мертвые что-нибудь скажут.

Когда полковник вышел, поручик Витек спросил:

— Ты что, правда, хочешь найти таким образом убийцу Зомбека?

— Должен найти, — сказал я.

Мы поехали в Н. Машина остановилась на дороге, убегающей в глубь леса.

Мы стояли в березовой рощице, за ней тянулся густой сосняк. Деревья здесь были сухие и сильно попорченные туристами.

Каппер был уже стар — восьмидесяти лет. Дряблое морщинистое лицо, слезящиеся глаза. Редкая козлиная бородка. Пальцы его рук напоминали обрубленные коренья. Он говорил неразборчиво, нескладно, а когда увлекался, его речь переходила в невнятное бормотанье.

Пастух рассказал нам, что за день до бегства немцев из Н. он вместе с Эмилем стерег на пастбище скот. Луг тогда был гораздо больше, чем сейчас: после войны государство раздало хозяевам часть нераспаханной земли. «Стрельба стояла страшная, пушки гремели все ближе и ближе». Потом они увидели самолет, спикировавший над самой поляной. Перепуганный скот метался и ревел на все голоса. Поэтому его было решено загнать в коровник. Он, Каппер, должен был гнать общественный скот, а Эмиль — монастырский…

Пастух замолк и попросил закурить. Я дал ему целую пачку. Он закурил сигарету, а остальные спрятал в кисет из рыбьего пузыря. Потом палкой показал туда, где стояла наша машина: там, на этом самом месте, появился тогда неожиданно немецкий военный автомобиль, распахнутый, с опущенным верхом. У него было два задних сиденья. В автомобиле находились четверо военных в черных мундирах и один в штатском.

— Как выглядел этот, в штатском?

К сожалению, пастух не мог разглядеть его лица. «Я с детства был слаб глазами». Один из военных вышел из машины и подошел к ним, Капперу и Эмилю. На Фуражке у него был изображен череп, на воротнике тоже. Он спросил Эмиля, как его зовут. Мальчик ответил. Тогда тип в мундире забрал мальчика с собой. Его посадили в машину, это Каппер видел, и отъехали в глубь леса. Но недалеко, потому что мотор сразу же затих. Раздалась автоматная очередь, короткая. «Как начали стрелять, — сказал Каппер, — я тут же убежал. Бросил скотину и убежал. Вернулся за ней вместе с другими парнями уже после захода солнца».

— А вы уверены, что стреляли в Эмиля? Откуда вам известно, что именно в него? Может, они убили того штатского, что был с ними?

— Того не могли застрелить, — упирался Каппер, — тот был для них своим. Наверняка застрелили Эмиля.

— Вы нашли то место?

Да, он нашел. Несколькими днями позже отважился войти в лес. И увидел свежеперекопанную землю там, где была воронка, оставшаяся от снаряда еще с первой мировой войны. Эта воронка была засыпана свежей землей и закидана дерном. «Когда гитлеровцы убивали кого-нибудь в наших лесах, — пояснил Каппер, — то никогда не копали могил. Оставляли трупы червям и муравьям».

Я подумал о том же самом. Спросил у пастуха, сумеет ли он показать это место. «Да, иногда я молился там за упокой души Эмиля». Он провел нас в глубину леса.

Мы остановились перед небольшим возвышением, заросшим сочной травой и кустами малины. Я подозвал людей. Они сняли гимнастерки и фуражки и крепко налегли на лопаты.

— Как ты думаешь, Павел, — спросил сержант, — мы там кого-нибудь найдем?

— Если бы знал, не трогал бы этой могилы.

На следующий день мы получили результаты экспертизы, проведенной специалистами из Центра криминалистики. Останки, найденные в лесу, принадлежали Эмилю Зомбеку, который был убит в предпоследний день войны. Эксперты подтвердили, что это произошло именно в то самое время.

Майор просматривал результаты исследований.

— Погляди, — сказал он, подавая мне протокол. — «Кости большого пальца правой ноги деформированы. Этот палец подвергся размозжению скорее всего в детстве, что однако не могло затруднять свободы передвижения».

Не затрудняло. Так сказала мне и монахиня в монастыре. Но кассир «Протона» тоже не хромал.

— «Недостает нескольких передних зубов», — читал майор дальше.

«Был щербатым», — утверждала монахиня. «В верхней челюсти был мост», — сказал мне по телефону сержант Клос.

— А потому… — начал майор.

— Труп, найденный в кассе завода «Протон», — закончил я, — не был трупом Эмиля Зомбека. Но тогда кого же убили в «Протоне»?

— Кого-то другого, — ответил майор, — кто пользовался метрикой, биографией и фамилией парня, застреленного немцами.

— И его серебряным медальоном, — добавил я. — А если человек, убитый в «Протоне», носил медальон Эмиля и владел его метрикой — а их отобрали у Эмиля люди из СС или гестапо, — то это может значить лишь одно: фальшивый Эмиль получил вещи в СС или в гестапо.

— А раз он их получил, — сказал майор, — значит, имел при этом какую-то особую цель. И мы теперь должны узнать, кем же на самом деле был кассир «Протона».

Вошла секретарша майора.

— Я же просил, чтобы мне не мешали!

— Но это поручик Витек.

— Впустите.

Вошел поручик Витек. Он принес магнитофонную пленку, на которую я записал голос ветеринара Шыдлы. Была у него и еще одна пленка — с голосом человека, анонимно звонившего и требовавшего прекратить дознание.

— Пленки исследованы, — сказал поручик. — Центр криминалистики не считает, что это голос одного и того же человека. По крайней мере, эксперты за это не ручаются. Трудно дать определенный ответ, принимая во внимание различные условия записи. В одном случае — застекленная будка и доносящийся через нее уличный шум, а также треск на линии. Во втором — тесная, обитая плюшем комната ветеринара, то есть, условия почти студийные.

— В свою очередь, — сказал я майору, — мне хотелось бы, чтобы ты установил скрытое дознание по делу Шыдлы и его контактов. Стоило бы постараться получить согласие прокурора и на подслушивание его телефонных Разговоров.

Снова появилась секретарша.

— Спрашивают капитана Вуйчика.

Я поднял телефонную трубку.

Звонила Галина.

— Прошу вас не сердиться, но я по важному делу, — быстро проговорила она. — Иначе я бы никогда не осмелилась, хотя и соскучилась по вас. Сегодня уже поздно, но, может, мы встретимся завтра, в первой половине дня? У меня есть кое-что важное. В каком кафе?

— Только не в кафе, — сказал я.

— Тогда, может, в парке? Знаете, около площади Вильсона. Там есть парк Жеромского. Вы знаете, где это?

— Хорошо, в двенадцать.

— Я буду ждать около парка. Очень рада, что вас увижу.

— И я рад.

Я положил трубку.

— Успокоился бы ты с этой Галиной, — усмехнулся поручик Витек.

«Дурак, — подумал я. — Дурак и свинья. Хочет приписать мне в присутствии майора какой-то глупый роман».

— Зачем эти инсинуации? — спросил я его.

Витек невинно улыбнулся и посмотрел на меня с укором.

— Ты, наверное, не так меня понял, — сказал он.

— Добро, — откликнулся майор, не очень понимая, о чем идет речь. — Встретитесь в клубе и там будете говорить о женщинах. Министерство убухало кучу денег на этот клуб, чтобы вам было где поговорить. А вы все болтаете о личных делах на работе.

С Галиной мы встретились в парке Жеромского. Я приехал на пятнадцать минут раньше, что тоже, конечно, является своего рода непунктуальностью. Это свидание интересовало меня по двум причинам. Может, удастся узнать еще что-нибудь, касающееся так называемого Эмиля Зомбека, точнее, человека, задушенного в сейфе. И второй причиной было то, что мне просто хотелось увидеться с Галиной.

Она пришла вовремя, сияющая и веселая. У нее была хорошая улыбка, улыбка маленькой девочки, которая что-то натворила и хочет, чтобы другие не придавали этому особого значения.

— Я рада, что вы пришли, — начала она. — А вы довольны? Мы должны чаще встречаться. Правда?

— Не знаю, что можно назвать правдой, — сказал я. — У Марека, вашего жениха, была бы на этот счет другая «правда».

— Жених — это ужасное слово! Очень скучное и старомодное. Сейчас женихов уже не бывает.

— Я немного старомоден.

— Но ведь в вашем распоряжении современнейшие средства раскрытия преступлений! Противоречие. Вы должны осовремениться.

— И что тогда будет с вашим парнем?

— А что с ним должно стать? Я скучаю без мужского общества. Люблю нравиться и люблю, чтобы мне об этом говорили. Вы вот мне еще ничего приятного не сказали.

— Может, и сказал бы, если бы не этот Марек.

Ее рассмешило мое возражение. Я сказал это для того, чтобы как-нибудь поддержать разговор; мне совершенно не хотелось говорить о Мареке, я думал только о Галине.

— Разве я виновата, — спросила она, — что его забрали в армию? И вообще, влюбленных парней нельзя призывать на службу. Потому что любовь может пройти. В военном билете так надо было бы писать: «как жених подлежит переводу в запас».

Мы вошли в парк и двинулись по аллее, параллельной улице Красиньского. Другие дорожки размокли от дождя, который шел всю ночь, а Галина не хотела портить свои выходные туфли.

На чердаке возвышающегося над прочими строениями дома перед узким вырезом окошка стоит мужчина с коротким итальянским карабином в руках. На стволе оружия укреплен оптический прицел. Вот мужчина поднимает карабин и прикладывает его к плечу.

В прицеле, размеченном делениями, видно густую листву деревьев, потом лицо капитана Вуйчика и лицо Галины. Ствол карабина следует за этими лицами. Вот капитан поворачивается к девушке, та останавливается и закрывает своей головой его лицо. В прицеле появляется ее старательно уложенная прическа. Руки мужчины затянуты в черные кожаные перчатки, палец соскальзывает со спускового крючка и отдыхает на ограждающей его металлической скобе.

Мы останавливаемся в конце боковой дорожки.

— Вы, кажется, обещали сообщить мне нечто важное? — спросил я.

— Да, но только, я думаю, это уже не имеет никакого значения. Можете расценивать мое обещание как повод… встретиться с вами.

— И все-таки, мне хотелось бы услышать…

— Это действительно пустяк, пан капитан. Я должна была давно об этом сказать…

— О чем?

— О той открытке, с которой пан Эмиль отклеил для меня марку с котом. Я не знала, что там было написано. Текст был короткий, всего восемь или десять слов. Забыла вам только сказать, что на открытке был вид Гдыни или Хеля, во всяком случае, — морской. Довольно пошлый: бурное море, кусочек пляжа с дюнами, вдали какой-то корабль и, конечно, чайки над волнами.

Чердак высокого дома. Ствол карабина медленно перемещается вправо, затем влево. В прицеле отчетливо видны увеличенные оптикой головы капитана и Галины, выступающие из-за большого дерева на повороте аллеи. Ствол останавливается, палец снова касается спускового крючка. В этот момент лица капитана и Галины заслоняются головами проходящей мимо парочки. Палец вновь расслабляется и отодвигается от крючка.

— Понимаю, — сказал я. — Вы вспомнили этот морской пейзаж и решили, что кто-то в качестве сигнала высылает вид с пляжем и чайками…

— …из Колюшек, — докончила фразу Галина, — Это меня и удивило. Но только вы не думайте… Я действительно хотела вам помочь. Мне теперь стыдно. Наверное, попала пальцем в небо.

— Большое вам спасибо, — сказал я. — Не знаю, в чем тут дело, но… Из Колюшек действительно не посылают морских видов.

Наклонившись вперед, мужчина пытается уклониться от света, бьющего через длинное чердачное окошко прямо в глаза. В перекрестье прицела — деревянный столб с табличкой — «Береги зелень». С одной стороны столба лицо капитана. С другой — отдаленное от него на несколько сантиметров лицо Галины.

Мужчина в перчатках задерживает дыхание и нажимает спуск.

Раздается выстрел.

Пуля пробивает табличку «Береги зелень», находящуюся между липами. В тот же миг капитан резко толкает Галину на газон и падает сам. Лежа выхватывает пистолет. И тут раздается звук еще двух выстрелов, две пули с визгом расщепляют столб.

— Мой костюм, — причитает Галина, — Мой новый костюм…

Мы пригласили Галину в управление. Поскольку поручик Витек все еще не оставил намеков насчет моего так называемого романа с ней, я поручил ему самому записать показания девушки.

— Подумайте, — сказал ей поручик, — в вас стреляли, значит, кто-то знал, что вы договорились о встрече с капитаном Вуйчиком! Знал время встречи и место.

— Никто не знал. На самом деле — никто.

Галина улыбнулась ему. Я был готов разорвать ее на части.

— А ваш отец? — продолжал поручик.

— Когда я выходила из дома, — снова улыбка, — он спросил, куда я иду. Я сказала, что условилась о встрече с капитаном. Но не говорила где. Отца нельзя подозревать. У него нет никакого повода…

— Видите ли, девушка! Человек, который стрелял, Должен был знать о свидании заблаговременно. Чтобы успеть найти удобное место, принести туда оружие и ждать соответствующего момента. Кому вы говорили о встрече?

— Никому не говорила! После телефонного разговора с паном капитаном я вернулась домой. Не встречала никаких знакомых, ни одной подруги. Мне еще нужно было забрать у портнихи костюм и вымыть голову…

— А откуда вы звонили в управление? — спросил я.

— Ах, да! — воскликнула Галина. — Наверное, именно там кто-то и подслушивал, в этой битком набитой закусочной «Подкрепись»! В очереди к телефону стояло еще несколько мужчин. Там телефон висит прямо на стене и нет никакой загородки или будки.

— Вы не заметили никого, кто бы придвинулся поближе?

— Около меня всегда кто-нибудь крутится. Но я на мужчин не обращаю внимания, — сказала Галина и выразительно посмотрела на меня. — Если только мне кто-нибудь очень понравится, но это редко случается. Я не запомнила людей, которые стояли у телефона. Никогда не смотрю в глаза чужим мужчинам, потому что они от этого наглеют. Так что, — обратилась она к поручику, — если кто-нибудь и узнал о времени и месте встречи, так только в баре «Подкрепись». Тот, кто специально подслушивал. Поверьте, я действительно хотела вам помочь. Мой отец не любит милиции, но я… — и снова красноречивый взгляд на меня.

Теперь уж поручик не отцепится — раструбит об этом на все управление, не простит этих взглядов Галины. Я был действительно в бешенстве, когда она при Витеке так явно афишировала свои симпатии.

— Это все, — сказал я. — Можете идти, спасибо.

Галина изо всех сил тянула с уходом.

— Можно будет еще как-нибудь позвонить пану капитану?

Я заметил язвительную улыбку поручика и поэтому ответил:

— В ближайшее время не надо. Если вы мне будете нужны, я сам с вами свяжусь.

— Я думала, — грустно сказала она, — что всегда буду вам нужна.

Я проводил ее до двери.

— Похоже, она говорит правду, — заметил поручик.

— И я так думаю.

— Прекрасная девушка.

— Брось это. Как ты думаешь, имеет ли смысл какая-нибудь проверка контактов Галины, ее знакомств, условий жизни?

— Скорее всего нет, — ответил поручик, — Потому что проверяющие вышли бы на твой след. Но хватит шуток. Мы должны предположить, что в нее тоже мог кто-то стрелять, не только в тебя. А мы не можем ее охранять. Из-за этой истории с Зомбеком в управлении, уже не хватает людей.

— И это еще не все, — сказал я, — потому что в воскресенье мне понадобятся еще пятнадцать или двадцать человек. Придется, наверное, одолжить из моторизованных подразделений. Нужно окружить озеро, где я рыбачу.

— Юморист! — захохотал поручик. — Милицейская облава на рыбу, чтобы ты, наконец, хоть что-то поймал?

— Да, — ответил я. — Чтобы, наконец, поймал.

И поймал.

Это случилось в воскресенье. Милиционеры в гражданской одежде, не обращая на себя излишнего внимания, оцепили ближайшие окрестности города. Они выглядели, словно случайные отдыхающие.

Я спрятался в зарослях камыша по другую сторону озера, откуда хорошо видел почерневшую колоду, на которой обычно сидел Броня к. Осматривая тот берег в бинокль, я заметил, что на этот раз он ловил с лодки. Я обнаружил его как раз в тот момент, когда он, сидя на задней скамейке у руля, прятал в рыбацкую сумку какой-то металлический предмет величиной с пачку сигарет. Это само по себе могло и не иметь никакого значения, но меня заинтриговало другое — рукоять удочки была проволокой связана с сумкой. Вот Броняк отцепил от сумки конец этого провода и сунул его в боковую стенку катушки. Может, это второй конец лески? Первый, тот, что свисал с удилища, был погружен в воду. Ясно виднелся подскакивающий на волнах поплавок.

Я осмотрелся вокруг и нигде не заметил другой лодки. Только недалеко от зарослей, в которых я укрывался с биноклем, стояла на воде двухместная байдарка, привезенная сюда на рассвете нашими людьми.

В той одежде, в которой обычно появлялся на рыбалке, я сел в это суденышко. Рукоятку удочки я всунул в щель деревянного сиденья. Начал грести в сторону охранника, ногами регулируя положение рычага с рулевыми бечевками.

Вокруг не было больше никого, поэтому Броняк заметил меня довольно скоро. Поскольку его слепило солнце, он прикрыл глаза рукой, а еще через секунду поднял ее, приветствуя меня дружеским жестом. Я волновался: что будет, если мое туманное подозрение в отношении Броняка не оправдается? И все же чувствовал, что без «расшифровки охранника» мне не продвинуться дальше ни на шаг. Поэтому надо действовать быстро и решительно.

Байдарка остановилась почти рядом с истлевшей лодкой, уже не раз подвергавшейся починке и конопачению смолой. Броняк теперь стоял, держа удочку в руке. Я забросил свою и сделал это так, чтобы зацепить леску Броняка.

— Э, осторож… — закричал он, но не успел закончить фразы.

Своей удочкой, как кнутом, я описал полукруг и рванул ее к себе. Броняк, не ожидавший этого, покачнулся и выпустил удилище из рук.

— Что за штучки? — крикнул он, рассвирепев, бросился в воду, чтобы поймать свою удочку. Я притянул ее к себе, расставив ноги в качающейся с борта на борт байдарке. Здесь было мелко, но вода все же доставала Броняку до плеч. Я поднял его удочку над головой, чтобы он не мог дотянуться. При этом чересчур резко качнул байдарку, и она опрокинулась.

Уже падая, услышал крик охранника:

— Не люблю глупых шуток!

Я нырнул в воду головой вниз и быстро пришел в себя.

Броняк, гневно фыркая и что-то крича, уже схватил удочку своей сильной рукой. Наблюдатели, конечно, заметили, что тут творится что-то неладное, однако помочь мне не могли. Я даже не предполагал, что схватка из-за удочки произойдет посреди озера, поэтому мы не приготовили другой лодки. Наша единственная байдарка набирала воду и шла ко дну.

Броняк ударил меня кулаком. Я ответил ему точным крюком в подбородок. Охранник покачнулся, но не упал, потому что держался за удочку, которую я тоже не выпускал из рук. При дальнейшем обмене ударами мне удалось занять удобное положение и приемом дзюдо отбросить противника назад. Несколько переодетых милиционеров бежало вдоль берега в нашу сторону. Один из них на ходу сбросил одежду и кинулся в воду.

И в ту минуту, когда Броняк был уже побежден, я вдруг споткнулся о какой-то корень или кусок железа и упал лицом вниз. Охранник воспользовался моментом, схватив меня сзади за воротник куртки, нанес мне сильный удар в висок. В глазах у меня потемнело. В страхе, что пойду ко дну, я успел ухватиться за борт старой лодки.

Как сквозь туман, я видел быстрые движения Броняка. Он раздирал спутавшиеся удочки и крепче привязывал к себе рыбацкую сумку. Потом поплыл в сторону прибрежного камыша. Я услышал резкие свистки и несколько окриков. Кто-то плыл кролем в мою сторону. Опираясь левой рукой на плечо милиционера, я медленно добрался до берега. Последние метры мне удалось преодолеть собственными силами. В руке у моего спасителя была удочка. Моя удочка. Вокруг ее поплавка запутался кусок лески Броняка вместе с крючком.

Броняк умело и быстро плывет в направлении камышей. Дугой огибает полуостров, вдающийся в озеро. На полуострове находится один из наблюдателей. Заметив плывущего Броняка, он высовывается из-за пня и наклоняется над водой. В руке у него пистолет. Он снимает предохранитель и загоняет в ствол патрон.

Броняк оглядывается по сторонам, рассматривает прибрежные заросли. Замечает на мысу милиционера. Опускает голову вниз и ныряет.

Милиционер внимательно наблюдает за поверхностью воды. Неожиданно прямо перед ним всплывает удилище без катушки. Милиционер обеспокоен. Броняк все не появляется.

Рядом с удочкой, качающейся на воде, показывается несколько слабых пузырьков воздуха. Милиционер несколько раз вслепую стреляет туда, потому что не видит ничего, кроме этих пузырьков.

Я пребывал в растерянности. Поручик Витек заинтересовался инцидентом на озере, однако все же заметил, что я просто сам довел охранника до крайности. Умышленно зацепив его удочку, привел Броняка в ярость. Поэтому все и произошло, доказывал поручик. В выловленном из озера удилище Броняка не оказалось никаких секретов.

— Что ты привязался к этой удочке? — спрашивал он.

С этим можно было согласиться. Но в самом исчезновении Броняка все же крылась какая-то тайна. Озеро и прилегающая роща были окружены и контролировались нашими людьми. Все окрестности этого места были несколько раз прочесаны с использованием лучших служебных собак — и безрезультатно. Броняк «испарился».

— Может, он просто боится ответственности, — предполагал поручик, — все-таки как-никак поколотил капитана милиции?

Но я все же продолжал настаивать на дальнейшем наблюдении за озером. Мне удалось также склонить майора к тому, чтобы двое наших работников незаметно следили за воротами и лестничной клеткой того дома, где жил Броняк.

Мы с поручиком сидели в кабинете майора, возмущавшегося моими «фокусами» на озере, когда в дверь постучал сержант Клос. Он принес кусок лески от удочки Броняка, тот, который зацепился за мой поплавок. Положил его на стол.

— И что я должен с ним делать? — спросил майор. — Отдайте его лучше капитану. На память.

Рядом с леской сержант положил конверт.

— Здесь подробное описание этого трофея, — сказал он.

Пока майор разрывал конверт, сержант повернулся ко мне.

— Эта нейлоновая жилка оказалась на металлической основе. Внутри проходит тонкий, как волос, медный провод.

— Да ведь такая проволочка не сделает нейлон прочнее! — пожал плечами поручик.

— Зато может сделать из лески антенну, — отозвался майор, откладывая вынутое из конверта заключение экспертизы.

Я посмотрел на поручика Витека.

— Теперь ты понимаешь, почему охранник так берег свою удочку?

— И почему пропала точно такая же удочка из квартиры кассира, — добавил сержант.

— Таким образом, — начал поручик, — этот хваленый Зомбек с Крестом Заслуги…

Оставьте Зомбека в покое, — перебил его майор. — Может еще оказаться, что этот Зомбек, точнее, так называемый Зомбек, заслужил кое-что большее, чем Серебряный Крест.

Я не понял, что имел в виду майор и чего он еще ждал…

Были у нас хлопоты и с наблюдателем, который стрелял в озеро. Всякие выстрелы были нам запрещены, но милиционер твердил, что Броняк мог скрыться, поэтому он просто хотел предупредить остальных. Сам он был уверен, что охранник утонул. Может, он его подстрелил?. Скорее всего нет, потому что на воде не было следов крови. Я не верил в смерть Броняка. Здесь наверняка было что-то другое, о чем ни один из нас не догадывался.

Майор распорядился сменить людей, наблюдавших за побережьем озера, затем позвонил полковнику и коротко доложил о ходе событий. Шеф потребовал, чтобы мы тут же отчитались у него в кабинете, — майор и я.

Он разговаривал с нами коротко, не вдаваясь в подробную оценку происшедшего. Приказал ввести готовность номер один на всех милицейских постах на всех пограничных пунктах. Потом велел тотчас же разослать фотографии Броняка всюду, где они могут пригодиться.

Прощаясь со мной, полковник сказал:

— Подумать только, этот человек уже был у нас в руках.

Наверное думал, что я начну объяснять все сначала. Но я молчал. У меня не было ни одного факта в свое оправдание.

«Не говори: любовь тебе нужна, — ни с того, ни с сего пришел мне на память припев модной песни, — не говори о будущей надежде».

— О чем вы думаете? — спросил полковник.

Я, конечно, не признался, что о песне. Ответил по-другому:

— О том, что нужно все исправить.

— Не имею ничего против, — хмыкнул полковник, — Исправляйте.

Я тоже не имел ничего против этого. Но как же все исправлять, если до сих пор мы не поймали Броняка, который исчез из озера самым непонятным образом? Нырнул и больше не вынырнул.

О том, как это случилось на самом деле, я узнал уже намного позже.

Броняк огибает зеленый мыс и плывет к обрывистому берегу.

Оглядывая прибрежные заросли, он замечает наблюдателя. Бронях ныряет и выпускает из рук удочку, с которой уже снял катушку. Слышит приглушенный грохот и догадывается, что это стреляет человек, которого он заметил на берегу.

Проходит еще несколько минут, в течение которых охранник, прячась в камышах, только один раз высовывает голову, чтобы глотнуть воздуха, добирается до каменного свода, похожего на вход в подводную пещеру. Несколько больших рыб испуганно бросаются в стороны, касаясь его тела. Кончается подводный тоннель, и Бронях всплывает на поверхность. Хватается за край скалы, подтягивается на руках. Поднимается на гладкую каменную площадку.

Теперь он находится в подземном гроте, низком, но довольно просторном. Сюда не проникает дневной свет. Бронях, пригнувшись, чтобы не задеть головой о свисающие скальные выступы, пробирается к боковой нише. На ощупь находит фонарик. Узким лучом шарит по своду, включает освещение. Сильный свет электрических ламп заливает внутренность пещеры, снаряжение которой напоминает хорошо оснащенный лагерь опытного туриста или участника какой-нибудь экспедиции. Походная кровать, одеяла, груда консервов, бутылок, стеклянных банок и пачек с сухарями. Газовая туристская плитка и баллоны со сжиженным бутаном. Радиоприемник, фотоаппарат, несколько других приборов в непромокаемых чехлах. Еще какие-то предметы в нейлоновых пакетах, канат, тонкий кабель и несколько инструментов: топор, лопата, кирка, молоток…

Бронях снимает мокрую рубашку, тиковые брюки и плавки. Вынимает откуда-то полотенце и насухо вытирается. Потом достает из мешка новые — плавки, надевает их, на плечи набрасывает купальный халат.

В одном месте свод пещеры нависает в каком-нибудь метре над полом. Охранник кладет туда одеяло, садится на него и из трубки, вмонтированной в потолок, вытаскивает другую, заканчивающуюся внизу окулярами. Это перископ. Броняк, слегка поворачивая его вправо и влево, осматривает окрестности. Видит нескольких людей в гражданской одежде и двух растерянных псов, вынюхивающих какой-то след; собаки кружат на одном месте, потом рвут поводки в разные стороны.

На следующий день я отправился в «Протон» к директору Колажу.

— Ну, наконец-то я узнаю нечто новенькое! — обрадовался он, когда его накрашенная секретарша ввела меня в кабинет.

Я рассмеялся.

— А я пришел к вам в уверенности, что от вас получу хоть какие-то сведения, — сказал я ему.

— Вы знаете больше, чем я, — обиделся Колаж. — Садитесь, пожалуйста. Хотите кофе? Моя секретарша плохо стенографирует, зато умеет варить замечательный кофе.

Я отказался, у меня было мало времени.

— Пан директор, охранник Броняк был сегодня на работе?

— Нет. И это меня беспокоит. Вы понятия не имеете, как трудно сейчас с хорошими охранниками. Вы не могли бы порекомендовать мне какого-нибудь верного человека?

— Я бы охотно порекомендовал самого себя, — ответил я. — Попрошу вас об этой должности, если не распутаю дела с вашим кассиром.

Директор хотел что-то сказать, однако у меня не было ни настроения, ни времени на дружескую пикировку. Тем более, что благодаря слову «порекомендовать» я неожиданно наткнулся на то, о чем раньше никогда не думал.

— Кстати… Пан директор, а вы не помните, кто рекомендовал на завод Броняка?

— Броняка? — переспросил директор. — Конечно помню. Его рекомендовал пан Эмиль, пять лет тому назад.

— Они были знакомы?

— Насколько я знаю, Броняк тогда получал у нас в кассе какую-то плату за вывоз отходов или мусора, уж не помню. Отсюда и их знакомство. Он просил пана Эмиля, чтобы тот замолвил за него словечко…

— И пан Эмиль замолвил. Понимаю.

Дальше спрашивать уже было не нужно. Я понял, как это получилось.

— Но что случилось с Броняком? Вы все-таки что-то от меня скрываете. Я думаю, мне можно доверять.

Ведь речь идет о моих людях! Я должен ориентироваться…

Я вспомнил угрозы Колажа. И хотя не принадлежу к злопамятным людям, однако на этот раз не выдерживаю:

— Лучше всего, если вы спросите об этом своего знакомого полковника, о котором недавно говорили.

— Видимо, мне придется сделать именно так, — ответил директор, вставая, — У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Вопросов у меня не было. Сегодня за один час я узнал больше, чем за две недели следствия.

Сержант тормозит на Пельцовизне и Дешчовой. Поворачивается к двум мужчинам на заднем сиденье и указывает им на один из домов.

— Там уже есть двое наших, вы должны их сменить. Наблюдайте за воротами и лестницей, особенно за квартирой номер четыре на втором этаже. Речь идет об этом типе, фотографии которого у вас есть. Габриэль Броняк. И осторожнее, он может быть вооружен. Если появится — не пускайте его внутрь, иначе потом его будет трудно оттуда выкурить. Телефон есть в соседней, пятой, квартире. С хозяином мы уже договорились. Это железнодорожный сторож на пенсии, человек верный-. На ближайшей улице стоит наша машина с рацией. Все ясно?

Оба мужчины согласно кивают.

— Скажите тем двоим, что ждать их не буду, — говорит сержант, — Нельзя обращать на себя внимание. Сейчас отъеду немного дальше, там вы и выйдете.

У берега озера, густо заросшего кустами и камышом, движется туда-сюда шершавая палочка, до удивления похожая на сухую камышинку; ее не отличить от других таких же тростинок, которые качает ветер. На верхушке этой сухой тростинки, посреди пушистой кисточки, находится стеклянный глазок. Тростинка медленно поворачивается вокруг своей оси, поднимается и опускается.

Она вмонтирована в трубку, которая уходит в глубь подземного грота. Это перископ, через который Броняк осматривает окружающую местность. Вот он отрывается от стекол и берет в руки открытую банку. Доедает из нее остатки мясных консервов, запивает их горячим кофе. Снова наклоняется в сторону перископа. Видит уходящих людей: трое мужчин с разных сторон идут в направлении шоссе. Один из них ведет на коротком поводке собаку. Уходящие исчезают из поля зрения. Броняк опускает перископ вниз.

В два брезентовых мешка Броняк упаковывает все вещи, которые находятся в пещере. Он бросает в общую кучу и тот купальный халат, который был на нем. Из угла вынимает пластиковую сумку с темной одеждой, матерчатым плащом и другую, поменьше, с полотенцем и бельем. Сквозь пластик третьей, самой маленькой сумочки просвечивают пистолет и два запасных магазина. Все три пакета охранник связывает кожаным поясом. Куском резинового кабеля он закрепляет багаж у себя на плечах.

В свете ручного фонарика Броняк подтаскивает брезентовые мешки к краю каменной площадки и спихивает их в воду. Раздается громкий всплеск. Мешки идут на дно. Здесь достаточно глубоко, по крайней мере несколько метров.

Когда круги на воде успокаиваются, подплывает стайка маленьких рыбок, привлеченных отраженным в воде светом. Держа в руке водонепроницаемый фонарик в резиновом чехле, Броняк сходит вниз.

Он плывет к узкому, заполненному водой тоннелю.

Ныряет.

А еще через несколько минут выплывает у того самого мыса, с которого стрелял милиционер. Разрывает пластиковые мешки, вынимает из них одежду — ботинки, белье, полотенце. Сбрасывает мокрые плавки и сильно растирает тело. Он одевается без спешки, старательно завязывает галстук. Потом проверяет содержимое бумажника, который достает из внутреннего кармана пиджака: польские банкноты и доллары, какое-то удостоверение. Осматривает пистолет и прячет его в карман вместе с запасными магазинами.

Плавки, полотенце и маленькие сумки складывает в большой мешок, кладет туда же камень, найденный на берегу, завязывает и бросает как можно дальше в озеро. Пакет громко шлепает по воде и идет ко дну.

Броняк набрасывает на плечи плащ, уходит.

После исчезновения охранника я тотчас же поднял на ноги соответствующий отдел управления в Колюшках: нужно было следить за ветеринаром Брониславом Шыдлой. Не дать ему возможности уехать, а в случае нужды задержать под каким-нибудь предлогом.

Вскоре пришел ответ: Шыдло уехал. Он часто уезжал, особенно в соседний уезд, что входило в его обязанности. Однако на этот раз он пребывал там довольно долго. Прослушивание телефона Шыдлы тоже не принесло нам ничего интересного: несколько бесед на сугубо ветеринарные темы, уведомление о какой-то конференции и разговор с домоуправлением по поводу воды, накапливающейся в подвале. Старая женщина, которая у него убирает и готовит, в доме не живет, но приходит ежедневно.

— Вы можете объяснить причину наблюдения за ветеринаром? — спросил следственный офицер из Колюшек. — Возможно, это натолкнет нас на что-нибудь интересное.

— Похоже, что он замешан в подготовленном нападении на кассу одного завода в день получки, — ответил я.

Броняк выходит из такси на углу Бялолецкой и Огинского. Входит в ближайшее кафе, оставив плащ в гардеробе. Выпивает кофе и через несколько минут уходит — не забирая плаща.

Выходит на улицу, соседствующую с Дешчовой, быстро входит в ворота, идет проходным двором. Теперь он находится с задней стороны дома, в котором живет. Охранник взбирается на строительные леса, оставленные штукатурами.

Пока два сменившихся милиционера терпеливо охраняют ворота и лестницу этого самого дома, Броняк острием ножа приподнимает задвижку узкого окна туалета. Влезает в квартиру и прикрывает за собой окошко.

Ситуация была такой напряженной и сомнительной, что мне приходилось по многу раз обдумывать каждый следующий шаг. Я не хотел ни с чем опаздывать, все нужно было делать быстро, предупреждая каждое действие противника. Так же, как он до сих пор предупреждал нас.

Я решился на секретный обыск в доме ветеринара Шыдлы. Охотнее всего я бы поехал туда сам, но боялся, что за время моего отсутствия в управлении может произойти что-нибудь важное. Поэтому пришлось просить об этом сержанта Клоса.

— Франек, тебе нужно поехать в Колюшки.

— Ты из меня каждый раз жилы тянешь. Но работать с тобой хорошо, это факт.

Я объяснил ему, в чем дело: прежде всего просмотреть у Шыдлы все бумаги, корреспонденцию, фотографии. Возможно, что он получил тревожное известие от Броняка и поспешно бросил свое жилище, поэтому надо исследовать содержимое мусорного ящика и пепел в печах.

— А если он уже вернулся и сидит дома?

— Тогда ты откажешься от обыска и сделаешь все, что будет в твоих силах, чтобы помешать ему уехать. Даже если придется его задержать. В этом случае тебе понадобится связаться с местным управлением.

Я еще не закончил разговор с Клосом, когда меня вызвал майор Птак.

Майор был взволнован. И хотя уже много лет мы называли друг друга по имени, он сразу, принял официальный тон.

— Мы возобновили следствие по делу Зомбека, — сказал он. — Ты сам этого хотел. Но теперь я жалею, что в этой второй фазе не поручил дознание кому-нибудь другому.

— Ты так сильно недоволен? — спросил я.

— Не думаю, что ты и сам доволен собой!

И я выслушал нотацию, которую, возможно, мне и следовало бы получить. Оказывается, что я уже личность в годах, что я переоцениваю свои силы, затевая драку с таким сильным мужиком, как Броняк. Что это могло бы плохо для меня кончиться. А что бы тогда делал он, майор Птак? Как бы выглядел в глазах шефа? Ведь этот Броняк мог меня убить…

— Я с ним справился, — всунулся я, — и если бы не этот проклятый корень…

— Всегда найдется какой-нибудь проклятый корень, — резко перебил меня майор. — Всегда что-нибудь найдется в наше оправдание! Ты думаешь, я тоже не ищу оправданий, когда меня прижимают к стенке? Например, за твои дела на озере?

Через минуту он, впрочем, успокоился и угостил меня сигаретой.

— Садись, — тут он указал на кресло. — Ты очень неосторожен. Ведь Броняк был уже у тебя в руках вместе с капитальным вещественным доказательством — той передающей аппаратурой, которую он носил в сумке. С удочкой-антенной… И ты погубил такой шанс… След прервался. Вуйчик, так нельзя работать. Ты должен больше доверять остальным. Никогда не думай, что ты самый лучший. На озеро, к слову сказать, ты мог бы поехать вместе с поручиком Витеком.

— Тогда бы Броняк наверняка тут же сбежал. И у нас не было бы даже этого кусочка лески…

— Добро, оставим это. Квартира Броняка окружена?

— Там дежурят два наблюдателя, им помогает сосед Броняка. Думаю, двоих хватит? Нельзя его спугнуть, если он захочет пробраться в квартиру.

— А что с фотографией Броняка?

— Все так, как приказал шеф. Мы достали снимки из картотеки и разослали копии всем постам и пограничным пунктам.

— Как ты думаешь, а милиционер тогда на озере не подстрелил случайно его? Не лежит ли сейчас Броняк на дне?

— Он бы не отважился на драку со мной, если бы собирался тонуть. Если до сих пор не всплыл труп, это значит, где-то всплыл живой Броняк.

— Добро. Я постараюсь как-нибудь выгородить тебя перед шефом, но за результат не ручаюсь. Что до Шыдлы, так он тоже пропал. После бегства с озера Броняк должен был как-то с ним связаться, скорее всего по рации.

— Возможно, мы еще что-нибудь узнаем, — сказал я. — В Колюшки выехал сержант Клос…

Броняк переходит из туалета в маленькую кухню. Впрочем, о том, что здесь была кухня, говорят только раковина и газовая плита. Сейчас это помещение больше походит на лабораторию. Сложная аппаратура, стопка специальных книг, фотоаппарат, увеличитель, реторты.

Стены кухни выложены глазурованным кафелем. Броняк ловко выдвигает одну из плиток, открывая небольшой тайник в стене. Вынимает оттуда газовую зажигалку и паспорт. Раскрывает его и смотрит на собственную фотографию, отличающуюся от оригинала только длинными баками и усами.

Затем снова закрывает тайник и на середине выложенного терракотовыми плитками пола сваливает в кучу все приспособления и аппараты, на самый верх кладет ролик микропленки. Снова берет его в руки, рассматривает на свет кадры, решая — забрать ли пленку с собой. Наконец отказывается от этой идеи, бросив микрофильм в кучу, громоздящуюся у его ног.

С полки снимает бутылку и поливает все собранные предметы какой-то жидкостью.

Поручик Витек сидит около дежурного, получающего донесения патрульных машин. Слышится голос одного из наблюдателей, стерегущих квартиру Броняка. Дежурный передает трубку поручику.

— Звоню от железнодорожника. У Броняка что-то происходит. Я слышал шум — словно разбилась бутылка или еще что-то такое.

— Может просто ветер хлопнул окном?

— Нет, окна закрыты. Это мы проверили с самого начала.

— Пусть один из вас следит за окнами квартиры. Мы сейчас подъедем. Донесение принял поручик Витек.

Слова наблюдателя поручик тотчас же передал мне. Мы поехали на Дешчовую, взяв с собой несколько человек из оперативной группы. Дальнейшая осторожность была уже не нужна: если Броняк не появился дома до сих пор, то теперь уж тем более не появится.

Двери квартиры оказались крепко запертыми. Мы открыли один замок, но другой держался надежно. Тогда дверь просто сняли с петель и вошли в скромно обставленную комнату, вполне отвечающую своим видом небольшой зарплате Броняка. Здесь ничто не говорило о таинственной деятельности охранника завода «Протон».

Дверь в кухню была закрыта, но на этот раз мы управились с замком довольно быстро и обнаружили там полнейший разгром. В воздухе стоял запах жженной кинопленки, обугленной пробки и каких-то химикатов. Вошел поручик Витек с сообщением, что окно в туалете приоткрыто, а на раме около задвижки есть свежие царапины. Я сразу же распорядился о патрулировании всех ближайших улиц, трамвайных остановок и закусочных…

Поручик присел и стал громко читать названия лежащих у стен книг: «Кибернетика», «Электроника», «Полупроводники», «Радиоактивные изотопы», «Термодинамика»…

— И все это он должен знать, — задумчиво протянул Витек, закончив осмотр. — Наверное, был инженером-электронщиком, изображавшим полуинтеллигента? Или кто-то гораздо умнее самого Броняка жил у него нелегально!

— Он сам прятался, — сказал я.

В эту самую минуту я и поклялся себе, что должен схватить его любой ценой — и только живым. Мертвый Броняк не имел для нас никакой ценности.

Мы вернулись в управление, проверив по пути готовность городских застав. Я знал, что все это напрасно — Броняк наверняка уже давно выбрался за черту города. Мы только даром потеряем время, поскольку наши посты обязательно задержат для проверки нескольких человек, похожих на него.

Броняк стоит на шоссе. Плащ, забранный из гардероба кафе, свисает с его плеч, как пелерина. Охранник смотрит на машины, проходящие мимо. Один автомобиль останавливается, но Броняк отказывается от предложения шофера подвезти его.

Показывается фургон-рефрижератор, принадлежащий Рыбной Централи. На нем номерные знаки Колобжега. Броняк поднимает руку и машет ладонью. Водитель тормозит.

— Вам куда? — спрашивает он Броняка.

— А вам? — вопросом на вопрос отвечает тот.

— Еду в Быдгощ.

— А потом?

— В Быдгоще заберу ящики из-под трески и покачу в Колобжег, на базу.

— Можно с вами?

— Если вам это подходит, то можно. Залезайте.

Несколько минут они едут молча. Потом водитель начинает говорить о погоде, о дорожных происшествиях, о том, что в машине плохо работает холодильная установка. Однако Броняк не поддерживает разговора, его не интересуют все эти дела. Он отделывается междометиями и замолкает после каждой попытки втянуть его в разговор.

— Я беру пассажиров, — говорит шофер, — не для того, чтобы заработать пару грошей, а потому, что на длинных трассах тяжело ездить одному, как-то скучно. Иногда я даже боюсь, что засну за рулем.

Расхоложенный неразговорчивостью Броняка, шофер замолкает.

Через некоторое время Броняк прислоняется плечом к двери и спрашивает:

— А вы не могли бы потом повернуть на Гданьск? Довезите меня хотя бы до Грудзяжа. Там у меня живет хороший знакомый, у которого я мог бы одолжить «Волгу» и доехать до Гданьска сам.

— Этот номер не пройдет, — говорит шофер. — Не стоит и говорить.

— Я вам хорошо заплачу, — настаивает Броняк. — Был в отпуске, но пришлось неожиданно уехать. У меня в Гданьске жена попала в больницу — преждевременные роды. Я должен там быть сегодня ночью.

— Не получится. Я вас высажу в Быдгоще. Там вы найдете кого-нибудь, кто едет на Грудзяж.

Броняк лезет в карман пиджака, как будто хочет достать бумажник.

— Я мог бы хорошо заплатить, вы не пожалеете. Уж очень мне надо попасть в Гданьск.

— Да успокойтесь вы, — твердо отвечает водитель, — Незачем и говорить. Меня уже трижды останавливал милицейский патруль, когда я выезжал из Варшавы. Проверяли все документы. У меня хорошая работа, и я не собираюсь ее терять.

Броняк выпрямляется, садится поудобнее и говорит, глядя перед собой:

— Ну нет, так нет. Быдгощ меня тоже устраивает.

— А молодая жена? — спрашивает водитель, — Это первый ребенок?

— Первый, — говорит Броняк.

— Моя уже троих родила. Гладко у нее все прошло, как у кошки.

Машина въезжает в полосу дождя. Водитель включает «дворники». Один из них, тот, что перед Броняком, не работает. Стекло покрывается подвижным, бегущим слоем воды.

Мне хотелось тотчас же броситься в погоню за Броняком. Но куда, в какую сторону? Я думал, что убить кассира мог либо он, либо Шыдло. А может, кто-то третий или четвертый? Тот, о котором мы еще ничего не знали? Если у кассира была метрика Эмиля Зомбека, если он знал Шыдлу и сам рекомендовал на работу Броняка…

Все это как-то вязалось между собой, о чем-то говорило — но было только частью правды. Возможность бегства Броняка мы предусмотрели, однако я знал, что в нашей заградительной системе осталось еще много неохраняемых лазеек, через которые может проскользнуть преступник.

Сержант Клос приехал из Колюшек и привез с собой кое-что чрезвычайно интересное. Я всегда был уверен, что на него можно положиться. Ночь он провел у Шыдлы, поэтому, вернувшись домой, услышал от жены массу «теплых» слов.

Из-за этого сержант был угрюмым и мрачным. «Вы оба загоните меня в гроб, жена и ты», — сказал он мне.

Из Колюшек Клос привез три альбома фотографий. Эти снимки были вставлены в специальные уголки, приклеенные к зеленым и коричневым страницам, и было похоже, что всем им не меньше десяти лет. Именно десять лет назад по каким-то своим причинам Шыдло бросил любительскую фотографию.

На некоторых страницах виднелись надписи, аккуратно сделанные белой тушью: «Прогулка к Морскому Оку», «Польская осень», «Детские головки», «Будничный день в Колюшках», «Демонстрация 22 июля» и тому подобное. Под пояснениями Шыдло помещал соответствующие серии фотографий. В этой педантично собранной коллекции было и кое-что подозрительное: кадры некоторых «детских головок», например, снимались на фоне военных объектов или промышленных предприятий.

В одном из альбомов сержант нашел несколько карточек, озаглавленных «Наши победные бои с бандами УПА». Именно в этой серии Клос разглядел — так ему показалось — лицо охранника Броняка, гораздо более молодое, чем мы его знали. Броняк стоял в группе самодовольных молодцов, одетых в мундиры дивизии «СС-Галиция».

— А знаешь, как я догадался, что это может быть наш Броняк? — спросил сержант, — Посмотри, вон тут, над самой головой, снимок слегка наколот иголкой.

Шыдло или кто-то другой специально отметил этого человека.

Мы послали карточки на экспертизу и попросили майора, чтобы он нажал на Центр Криминалистики — ответ должен прийти как можно скорее.

Кабина рефрижератора Рыбной Централи. Теперь Броняк уже поддерживает разговор, зато водитель стал отвечать ему односложно.

— Вы хотите спать? — спрашивает Броняк.

— Что-то вроде этого… — отвечает водитель.

— Может закурите? — говорит Броняк, вынимая сигареты и зажигалку; ту зажигалку, которую взял из тайника, скрытого за кухонным кафелем.

— Давно бы бросил к черту это курево, — говорит водитель и берет сигарету, — если бы не дальние рейсы. Дайте огоньку.

Броняк, опершись плечом о дверцу, слегка повернув лицо к приоткрытому окну, вытягивает руку и щелкает зажигалкой. Огня нет, из зажигалки вырывается только газ. Водитель снижает скорость, тянется к зажигалке сигаретой.

— Не горит, — сплевывает он. — Эти газовые никуда не годятся. У меня была когда-то зажигалка… из гильзы от карабина. Вот она горела…

Водитель зевает.

— Что-то заело, — говорит Броняк и снова чиркает колесиком. Из зажигалки снова выходит газ.

Водитель поднимает руку к лицу, как-то неловко протирает глаза. Затем откидывается на спинку сиденья и ослабляет нажим ноги на педаль акселератора.

— Что-то со мной такое… черт… странно…

Через минуту его голова бессильно свешивается на плечо.

Левой рукой Броняк хватается за руль. Правой берет железную трубу от домкрата, которую заметил еще раньше, и бьет ею водителя по голове. Не очень сильно, поскольку ему недостает места для размаха.

Ведя машину с минимальной скоростью, он открывает дверцу. Подъезжает к краю шоссе и выталкивает тело шофера в придорожный кювет.

Захлопывает дверь и, сидя уже на месте водителя, прибавляет газу.

На указательном щите фосфоресцирующая надпись: «БЫДГОЩ — 10 километров».

Мы очень быстро получили результаты исследований той групповой фотографии, где молодой Броняк стоял в окружении сослуживцев из дивизии «СС-Галиция». Надпись над этим и другими, помещенными рядом, снимками гласила, что они были сделаны во время борьбы с бандами УПА; была среди них и карточка генерала Сверчевского вместе с солдатами. В действительности же возраст снимков этой серии восходил к 1942–43 годам, то есть ко времени войны, как утверждало заключение из Криминалистического Центра.

На обороте фотографии инфракрасные лучи обнаружили выполненную симпатическими чернилами стрелку, направленную к проколу над головой Броняка, и надпись:

«Штандартенюнкер Гаврила Марчук, СС-Галиция, 1943».

Итак, Габриэль — это по-украински Гаврила; штандартенюнкер — воинское звание в СС, соответствующее в вермахте чину «фаенрих», или нашему хорунжему.

И потрясающее открытие: фамилия МАР-чук! Наверняка она имела прямую связь с теми тремя буквами, выцарапанными ножом на внутренней стенке сейфа в «Протоне»! Отсюда вывод, что человек, которого мы привыкли называть чужим именем — Эмиль Зомбек, — знал настоящую фамилию Броняка. Задыхаясь, теряя остатки сил и сознания, Зомбек хотел оставить нам фамилию своего убийцы. В состоянии агонии он думал о нем не как о Броняке, а как о своем старом знакомом Марчуке. Это была наиболее правдоподобная гипотеза.

— Запыленные альбомы я нашел на чердаке, — сказал сержант Клос. — Когда Броняк уведомил Шыдлу о случае на озере, тот уехал в такой спешке, что даже забыл об этих снимках. А может, они уже не имели для него никакой ценности.

Я догадался, почему Шыдло припрятал фотографии: он хотел держать Броняка в кулаке, на всякий случай. Либо потому, что был его подчиненным, либо потому, что Броняк был подчинен ему.

Мне уже трижды звонила Галина, чтобы условиться о встрече.

— У вас есть еще что-то, касающееся Зомбека?

— У меня не было бы сердца, — отвечала она, — если бы я надоедала вам такими делами. Я интересуюсь только тем, что касается вас и меня. Когда же мы сможем увидеться?

— После того случая в парке я не хотел бы подвергать вас риску.

— Мне очень нужна эта встреча, пан капитан.

— Я действительно не могу. Каждую минуту я должен считаться с возможностью отъезда. Теперь мое время уже мне не принадлежит.

— А вы хотите, чтобы я порвала с Мареком? — спросила она после минуты молчания. — Или вы думаете, — снова минута колебания, — что я имею по отношению к вам какие-нибудь… серьезные намерения? Так я никогда не причиню вам никаких хлопот.

— Пани Галина, поверьте мне…

— Не верю! — отрезала она, — Я в самом деле ни с кем не встречаюсь, жду только вас. Но сколько же можно ждать?

— Пока не закончу следствие по делу Зомбека. Хорошо?

— А вы уже напали на след убийцы, правда?

— Если всем начну рассказывать, то снова его потеряю.

Мы теряли след Броняка. Об этом свидетельствовали рапорты, поступающие в управление.

Первое донесение прислал патруль милиции из Быдгоща: на десятом километре перед городом в кювете был найдет мужчина в бессознательном состоянии. Многочисленные ушибы, поверхностная рана головы, опьянение, вызванное каким-то дурманящим газом или наркотиком. Пострадавший находится в Быдгощской больнице под наблюдением.

— Вашим или врача? — спросил я.

— Врача, — ответил офицер из Быдгоща.

И следующее сообщение:

— Раненый дал показания о случившемся. На шоссе Варшава — Быдгощ он подсадил какого-то человека. Тот чем-то одурманил его, скорее всего газом из зажигалки, а потом оглушил и выбросил из машины.

— Куда добирался тот человек?

— Он уговаривал водителя сменить маршрут, обещал хорошие деньги. Очень спешил в Гданьск и просил подвезти его до Грудзяжа.

— Портрет?

— В словесном портрете, сделанном по показаниям водителя, не хватало нескольких деталей. Только тогда, когда мы показали шоферу фотографию Броняка, он сказал, что это тот самый человек.

— Каково состояние раненого?

— Через несколько дней «его уже можно будет выписать. Мы предприняли на своем участке розыск грузового автомобиля-рефрижератора, принадлежащего Рыбной Централи. Уведомили об этом также Грудзяж и Гданьск.

Я передал содержание разговора майору. У него сидел поручик Витек.

— Ну, видишь, — сказал майор. — На других тоже можно полагаться. Если бы не этот быдгощский патруль, ты бы так ничего и не узнал о бегстве Броняка.

— Человек, который убегает, — ответил я, — не будет оставлять за собой таких явных следов, как оглушенный водитель из украденной машины. Это даже не след, а живой свидетель. Думаю, Броняк сделал это нарочно.

— Вполне понятно, — заметил Витек. — Шофер сообщил, что Броняк хотел как можно быстрее попасть в Гданьск или в Грудзяж. Он ему отказал. И поскольку Броняк был ограничен во времени, ему не оставалось ничего другого, как избавиться от водителя. Поэтому нужно прежде всего блокировать именно Грудзяж и Гданьск.

Я позавидовал той чудесной самоуверенности поручика, с какой он всегда высказывал свое мнение.

— А как ты думаешь, — спросил я его, — почему же в таком случае Броняк не забрал документов шофера и не убил его? Он должен был знать, что мы сразу же начнем преследование, как только кто-нибудь обнаружит в кювете тело водителя.

— Есть две причины, — ответил поручик, — по которым Броняк не убил шофера.

— Всего две? — улыбнулся майор.

— Первая из них, — продолжал Витек, — Броняк просто слабо ударил. Спешил, нервничал, может, контролировал руль. А вторая та, что он боялся убить шофера. В случае, если мы его поймаем, с чем он должен был считаться, не хотел отягощать себя еще и убийством. По-моему, логично.

— Добро, — сказал майор. — Может быть, и так. Но есть и третья причина: Броняк специально ударил шофера так, чтобы его не убить. Он хотел, чтобы тот мог дать показания после того, как очнется.

— Не понимаю, — пожал плечами поручик. — С какой стати?

— Через шофера он собирался уверить нас в том, что поехал в Грудзяж или в Гданьск. Что ты об этом думаешь? — обратился майор ко мне.

— То же, что и ты. И еще одно: если Броняк рассчитывал, что водитель очнется достаточно скоро, то, очевидно, планировал бросить машину Рыбной Централи через несколько минут. Только таким образом он мог свести к минимуму риск быть пойманным и быстро скрыться от преследования, направив его в Грудзяж и Гданьск. Я хотел бы немедленно вылететь в Быдгощ вместе с сержантом Клосом. Ты должен дать мне шанс лично взять Броняка. Шеф сказал…

— Я знаю, что сказал шеф. Добро, поезжай.

Мы с Клосом полетели в Быдгощ.

Броняк проверяет, не едет ли кто за ним, после чего сворачивает с шоссе на боковую дорогу. Через несколько минут он выезжает на лесную просеку, проложенную среди редких деревьев. Загоняет машину в рощу орешника и глушит мотор.

Опирается руками в тонких перчатках на руль и сидит неподвижно, уставившись невидящими глазами в какую-то точку за лобовым стеклом кабины. Это оцепенение длится минуту, не больше. Броняк приподнимает рукав пиджака и смотрит на часы.

Потом вынимает паспорт, выписанный на другую фамилию. Внимательно рассматривает фотографию, особенно усы и баки, которых он не носит. В портфеле из черной кожи находит пластмассовую коробочку с гримом и усами. Приклеивает их над верхней губой, наблюдая в зеркальце за каждым движением и сравнивая результаты с изображением на снимке. Затем изменяет прическу, укладывая волосы назад. Все это он делает старательно и спокойно, словно актер, гримирующийся перед спектаклем.

Закрывает портфель, приглаживает волосы и поправляет узел галстука. Вынимает из замка зажигания ключ, с которого свисает оловянный амулет в виде подковы. Выходит из машины и захлопывает дверцу. Ключик с подковой выбрасывает в кусты. Напоследок снимает перчатки, надевает плащ, еще раз смотрит на часы и уходит.

На аэродроме нас ожидала черная «Варшава» из городского управления милиции. Мы поздоровались с инспектором и сели в машину; сержант занял место рядом с водителем. «Варшава» помчалась в сторону шоссе, на котором был обнаружен оглушенный шофер холодильника.

От инспектора мы узнали, что совсем Недавно патруль милиции наткнулся на брошенную машину Рыбной Централи. Ее нашли в роще, в двух километрах от Быдгоща.

— Теперь уж Бронях не подсядет ни в одну машину, — сказал сержант. — Либо осядет в Быдгоще, либо улизнет ближайшим поездом.

Бронях ушел на поезде.

Он сидит в расхлябанном вагоне первого класса возле узкого окна, рама которого неутомимо дребезжит.

Из портфеля он вынимает газету, разворачивает ее и читает. В соседнем, также распахнутом настежь, купе галдят двое пожилых мужчин, заигрывающих с молодой женщиной. То и дело раздается ее глубокий гортанный смех.

— Да ну вас! — вскрикивает развеселившаяся пассажирка. — Вы меня уморите, ну вас!

Броняк складывает газету и снова прячет ее в портфель. Смотрит в запыленное окно. Стекло отражает его спокойное лицо и слабую, едва заметную усмешку.

— Этих поездов здесь, должно быть, до чертовой матери, — сказал сержант.

— Однако Броняк выбрал только один из них.

— То-то и оно. Если бы он выбрал все сразу, было бы намного легче.

Я напомнил, что, согласно показаниям водителя, Броняк оглушил его около шестнадцати часов. Притормаживая, чтобы прикурить сигарету, которой угостил его Броняк, шофер посмотрел на часы и хорошо запомнил время.

— Теперь мы можем подсчитать. За десять километров до Быдгоща Броняк выкинул из машины водителя. За два километра бросил саму машину. Эти восемь километров он проехал за восемь или десять минут.

— А может, он жал на все сто?

— Торопился, конечно, но все же не рисковал. Поэтому прибавь к шестнадцати часам десять минут на то, чтобы доехать до места, где была найдена машина. И добавь еще двадцать или тридцать минут, чтобы дойти от этого места до быдгощского вокзала. Мы должны проверить, какие поезда и куда отправляются оттуда после шестнадцати тридцати.

— Ну, значит, не так все плохо, как я думал, — согласился Клос, — Это ты хорошо рассчитал.

Броняк сидит в пригородной забегаловке недалеко от Старогарда. Над входом в заведение надпись: «Закусочная». Кроме него, здесь — в противоположном конце зала — только старая женщина в трауре. Из динамика, соединенного с местным радиоузлом, слышится песня в исполнении Доменико Модуньо. О луне, о любви и о лазурном море…

Броняк с усилием глотает кусок подгорелой яичницы. Потом отставляет тарелку и кладет в нее выщербленную алюминиевую вилку. Официантка с черными волосами и чересчур красными губами подает ему кофе в баночке из-под горчицы.

Броняк бросает в кофе кусочек сахара. Смотрит на часы, уже третий или четвертый раз.

На вокзале я показал фотографию Броняка в управлении службы пути. Показывал я ее и кассирше, и дежурному милиционеру, и даже женщине, продававшей газеты и папиросы в вокзальном киоске. Этого человека не видел здесь никто. Не видели его ни официанты в ресторане, ни носильщики на перроне.

Я поговорил с дежурным по вокзалу: после шестнадцати тридцати отошло три поезда — один в Варшаву, второй в Старогард, где можно пересесть на поезд до Щецина.

— А третьим тоже можно доехать до Старогарда?

— Та ясно, що можно, — ответил дежурный с явным львовским акцентом. — Тильки тогда йому треба буде робыты дви пересадкы.

Я вернулся в машину, где ждал сержант Клос.

— Ну и что? — поинтересовался он. — Тепло или холодно?

— Холодно, — ответил я. — Поехали в Щецин.

— Играешь втемную?

— С завязанными глазами. Поехали, только так, чтобы захватить Старогард. Были какие-нибудь новости из Центра?

— Ничего не было.

Сержант свернул в сторону щита, указывающего на Щецин.

Неожиданно я подумал о том, что меня уже совершенно не волнует, найду ли Броняка лично я. Вылетая из Варшавского аэропорта, я только и думал об этом как о способе реабилитации. Теперь это уже не имело никакого значения. Просто кто-то из нас, кто-то из нескольких десятков людей, выслеживающих сейчас Броняка, должен его задержать. Неважно кто.

И еще я думал о том, что почти каждый день кто-то из нас задерживает какого-то преступника, предупреждая тем самым новое нападение, убийство, ограбление, насилие. Каждый день в каком-нибудь из уголков страны кто-то в форме или в обычной одежде рискует своей жизнью, защищая других людей. Наши фамилии попадают на страницы газет только тогда, когда преступники убивают кого-то из нас. Может, поэтому мы, люди с милицейскими погонами, и не ищем известности? Ведь мы лучше других знаем, сколько стоит слава и какой ценой нужно за нее платить.

низким баритоном поет мужчина, лицо которого трудно себе представить: он на десятки километров отдален от динамика, висящего в закусочной под Старогардом.

Броняк подходит к буфету и наклоняется над застекленной витриной. Смотрит на несколько высохших бутербродов с сыром и на косо обрезанные ломтики свиной колбасы.

— Я хотел бы расплатиться, — говорит он полной женщине, стоящей за прилавком, и возвращается к столику.

— Геня! Клиент платит! — кричит буфетчица в сторону кухни.

Вскоре появляется Геня — официантка с черными волосами и очень ярким ртом. Она останавливается перед столиком Броняка и что-то царапает в маленьком блокнотике. Ее раздражает провокационное безразличие гостя. Броняк смотрит в окно, вернее, не смотрит, а явно высматривает что-то.

Бросает беглый взгляд на счет, платит. Официантка тянет с отсчетом мелочи. Однако со стороны клиента не заметно никакого жеста, освобождающего ее от скрупулезной возни с монетками, не слышно даже слова «спасибо», означающего то же самое. Броняк полностью забирает сдачу и даже дважды пересчитывает мелочь.

Официантка пожимает плечами, желая тем самым выразить свое презрение, и отходит с пустым подносом. Тарелка из-под яичницы и банка с остатками кофе по-прежнему остаются перед Броняком.

Он еще раз смотрит на часы и снова поворачивается в сторону окна. Низкий баритон продолжает захлебываться:

Какой-то автомобиль резко тормозит рядом с закусочной.

Раздается дважды повторенный сигнал клаксона.

Броняк встает, бросает на руку плащ.

Шыдло выходит из «симки», смотрит в сторону закусочной. В дверях показывается Броняк и быстро идет к машине.

— Вот и ты. Пунктуально.

— Я специально переждал полчаса на боковой дороге, чтобы приехать точно, — говорит Шыдло.

— Паспорт для меня?

— Получишь в Щецине. Встретимся завтра вечером в «Континентале», в девять. Ты приготовил снимок для паспорта?

— Заберешь меня сейчас?

— С ума сошел? Тебя же разыскивают.

— Тебя тоже, — отвечает Броняк.

— Тем более мы не можем рисковать. У меня паспорт на чужое имя и заграничные номера. Меня уже задерживали, но извинились и отпустили. Если бы я вез тебя, то это кончилось бы гораздо хуже, без извинений.

— А я? — цедит Броняк сквозь стиснутые зубы. — Только у меня контакты в «Протоне», и только я смогу организовать там сеть, хоть и «погорел». Нужно было сразу же поручить это мне, а не Зомбеку.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы бросим тебя на произвол судьбы? Иначе я бы сюда не приехал. А ты даже «спасибо» не сказал.

— Ты бы приехал в любом случае. Побоялся бы, что я тебя засыплю прежде, чем ты выберешься из Польши.

— Зачем ты так говоришь? С нашим уровнем подготовки — не засыпаются, ты это знаешь. Знаешь также, что нужен нам. Габрысь, здесь нельзя торчать. Поезжай каким-нибудь поездом в Щецин. Завтра в девять вечера я принесу паспорт в ресторан «Континенталя».

Мимо проезжает машина, за ней другая. Шыдло наблюдает, как последний автомобиль скрывается за поворотом. Он обеспокоен.

— Да завтра, Габрысь. Ты не забыл о фотокарточке для паспорта? Давай, чего ждешь?

Броняк засовывает пальцы в нагрудный кармашек пиджака, но передумывает и прячет руку в карман брюк.

Шыдло замечает в его глазах огонек ненависти и отступает всего на полшага…

— Выключи радио, — говорит буфетчица черноволосой официантке. — Мне уже плохо от этих любовных песен. Только вздыхают и сохнут, ничего больше. Стошнить может.

Официантка иронично улыбается.

— Кому как. Когда мне будет столько же лет…

— Не беспокойся, — подхватывает буфетчица. — Ты до моих лет не доживешь… Сколько тебе дал тот клиент?

— Хрыч и скряга. Проследил, чтобы я сдала ему последние пять грошей.

— Такой элегантный мужчина и… скупой.

— Элегантный! — официантка выключает радио. — Теперь так — чем больше скряга, тем лучше одет.

В наступившей тишине раздается гул мотора. Это отъезжает машина, остановившаяся перед закусочной несколько минут назад.

В зал вбегает повариха в перепачканном фартуке, ее правая рука облеплена рыхлым тестом.

— Езус Мария, убили!

— Кого, где? — охает буфетчица. И кричит официантке, побежавшей в окну: — Отойди, это тебя не касается!

— Ножом зарезали, — вопит повариха, — собственными глазами видела! Мой пацан туда сбегал. Всюду его черти носят!

Она шлепает по затылку мальчишку, который стоит рядом.

— Кого убили? — спрашивает официантка. — Того хрыча, что здесь был?

— Думаешь, я побегу смотреть? Лежит там один тип прямо под кухонным окном, где машина стояла, а ударил его чем-то по голове тот, что стоял рядом. Да еще потом ножом пырнул. А пацан сразу туда, интересно ему, дураку. Когда-нибудь и его еще прирежут! Будет тогда знать!

Она снова отпускает подзатыльник мальчишке.

— Не бей ребенка, — говорит официантка, — что ты от него хочешь? Еще дураком станет от битья. Нужно позвонить в милицию.

— Ты и звони, — огрызается повариха. — Я в свидетели не пойду. Тот, что ножом пырнул, вскочил в машину и тю-тю. А этот лежит под окном… Что за люди, так бросить человека!

— Не для того убивал, чтобы с собой забирать, — перебивает ее официантка. — Может пойти туда, посмотреть — вдруг он еще живой?

— Ты лучше не лезь в такие дела, — удерживает ее буфетчица. — Позвони в отделение. Там на стене написан номер, химическим карандашом.

— Знаю, — говорит официантка, идя к телефону, висящему на стене возле буфета, — не раз туда звонить приходилось.

— Какого черта ты туда полез? — допытывалась у парнишки разволновавшаяся повариха. — Не знаешь того, что такие бандиты могут даже ребенка убить? Я вот тебе полезу в другой раз, подожди у меня!

— Я вздремну, — сказал сержант Клос. — Если что — разбудишь. Слышишь, Павел?

Мы поменялись местами, и я сел за руль.

В этот момент зазуммерила рация. Я принял сообщение.

«В Старогарде полчаса назад в закусочной неизвестный ударил ножом мужчину и уехал на автомобиле потерпевшего в сторону Пыжиц.

При потерпевшем не обнаружено никаких документов. Направление бегства преступника подтверждается показаниями трех свидетелей. Марка и номер машины не установлены. Всем патрульным экипажам названного района двигаться на Пыжице. Установить строжайший контроль… В дальнейшем приказываю всем радиофицированным машинам соблюдать в эфире полнейшую тишину. Внимание, повторяю…»

— Ну вот и вздремнул, — жалобно протянул Клос. — Теперь не поспишь, даже несмотря на тишину в эфире. Поедем на Пыжице.

— Нет, — ответил я.

— Почему? — спросил сержант.

— Подумай и догадаешься. Я помню фокус Броняка с шофером холодильника. Он любит оставлять за собой живых свидетелей, которые уверенно направляют погоню на ложный след. Сейчас он сделал то же самое.

— Если это был Броняк, — возразил сержант, доставая карту.

— Ты прав, Франек. Но если это был Броняк, то он только для видимости повернул на Пыжице, вот проверь по карте, видишь? А сам по какой-нибудь второстепенной дороге вернулся на щецинскую автостраду. Есть там какая-нибудь такая дорога?

— Да, проехать можно, — подтвердил сержант, — Но ведь от закусочной он отъехал полчаса назад.

— Поэтому мы и не будем тратить времени на Пыжице.

Снова раздался сигнал рации. И новое сообщение:

«Внимание! Внешность мужчины, подвергшегося нападению под Старогардом, не совпадает с описанием разыскиваемого Болеслава. Есть подозрение, что «Болек» был напавшим».

«Болек» — таким псевдонимом в целях обеспечения секретности был окрещен Габриель Броняк, точнее, Марчук.

И опять распоряжение по рации: «Операцию продолжать до полного отбоя. Приказываю всем радиофицированным машинам соблюдать тишину в эфире. Передавать сообщения разрешаемся только экипажам по линии Старогард — Пыжице. Перехожу на прием».

Тишина в эфире…

В такой тишине Броняк шел на самые рискованные действия. Он знал, как нужно бороться в такой ситуации: безжалостно, без колебаний. Он всегда опережал нас по крайней мере на полчаса, а теперь, при этой тишине в эфире, сумеет, видно, опередить нас еще больше.

— Мы заглянем в эту забегаловку? — спросил сержант.

Я мчался в сторону Старогарда со скоростью сто километров в час.

— Знаю, ты спешишь, — снова подал голос сержант, взглянув на приборный щиток. — Но подумай, пожалуйста, о моей бедной жене с детьми.

— Я приму над ними опекунство, — ответил я.

— Сбавь лучше до восьмидесяти. Никто так не позаботится о детях, как родной отец…

В поселке Швенте мы проскочили через мост над рекой Кремпель и вскоре въехали в предместья Старогарда Щецинского.

Броняк, повернувшись спиной к залу, сидит за боковым столиком ресторана в щецинском отеле «Континенталь». Играет оркестр, однако никто не танцует; в ресторане уже мало народа, как и бывает обычно в первом часу ночи.

В самом углу зала, через два столика от Броняка, пьет чай девушка с губами, накрашенными под цвет светлого вереска, и явно приклеенными ресницами. Перед ней, кроме чая, стоит наполовину опорожненная рюмка водки. Больше ничего на столе нет.

Она замечает заинтересованный взгляд Броняка, но не реагирует на него. Отпивает глоток водки, над чем-то задумывается. Потом снова смотрит на улыбающегося ей Броняка и тоже улыбается.

Движением подбородка Броняк показывает на ее столик и свободный стул рядом. Девушка опускает Длинные искусственные ресницы и кивает. Броняк подходит, вежливо кланяется соседке и целует ей руку. Не дожидаясь приглашения, садится рядом.

— Вы уже что-нибудь заказали за тем столиком? — спрашивает девушка. — Ничего страшного, здесь обслуживает тот же официант.

— Что мы будем пить? — интересуется Броняк.

— Мартель. Обожаю коньяк, — тотчас же отвечает девушка, будто проверяет, как отнесется к этому предложению ее новый кавалер и есть ли у него деньги. — И черную икру, — добавляет она. — Вы любите икру? Я ее обожаю.

Она внимательно смотрит на Броняка: не предложит ли он ей просто «чистую» с селедкой.

— Мне бы хотелось доставить вам удовольствие, — успокаивает ее Броняк. — Где здесь официант?

— Уже идет.

Броняк по-прежнему сидит спиной к залу.

— Извините, я, кажется, не представился…

— Меня зовут Моника, — говорит девушка. — А здесь однако скучно, да?

В закусочной я застал инспектора из старогардского отделения милиции. Мне хотелось услышать подробности от поварихи, официантки и буфетчицы. Поэтому поварихе пришлось рассказать все уже в третий раз.

— Этот, что смылся, как пырнет ножом того, второго, который уже лежал на земле, потому что первый его еще раньше ударил. А тот, второй, почти не защищался, только лежал. А мальчишка уже тут как тут, сразу туда полетел. А его ведь тоже могли убить, правда, могли? Это мой сын. Слыхал? — она дернула мальчишку за уже малиновое ухо. — Слыхал, что этот пан говорит? Что тебя тоже могли убить! Езус Мария!

Я не говорил ничего подобного, однако возражать не стал, надеясь заручиться расположением разговорчивой поварихи. Официантке я заметил, что у нее красивые волосы, буфетчицу же похвалил за тонкий вкус и неприязнь к «пустым песенкам» — в тот момент она рассказывала о том, как велела выключить радио. Польщенные, они все наперебой старались рассказать мне о происшествии как можно больше.

— Все это я уже записал, — вмешался инспектор.

Я присел на корточки перед мальчиком и спросил, что он видел, когда побежал к машине, стоявшей перед закусочной.

— Ты, по-моему, умный малый и наверняка запомнил, как выглядел тот автомобиль?

Мальчишка важно кивнул.

— Это была «симека».

— «Симка», — поправил инспектор.

— «Симка», — повторил мальчик. — У нее были не наши номера, а какие-то заграничные.

— А ты их не запомнил? — быстро спросил инспектор.

Мальчишка отвернулся, он явно не хотел с ним разговаривать. Я сделал инспектору знак отойти и снова спросил юного свидетеля о номере машины.

— На конце было две единицы, — ответил он.

— Казик еще не умеет считать, — с гордостью сказала повариха. — Но единицы уже знает, потому что у нас квартира номер один. Это мой сын. Вы чувствуете, какая голова? Он в отца такой умный. Ну, Казик, что ты еще видел? Скажи пану.

— А ты мог бы нарисовать еще какие-нибудь цифры с этого номера или заграничные буквы? — спросил сержант Клос.

Мальчик заупрямился. Он помнил только «две единицы на конце».

Инспектор из старогардской милиции спросил, почему он не сказал об этом раньше.

— Потому что вы на меня кричали, — выпалил мальчик. — А этот пан, — он показал пальцем на меня, — добрый, ему я сказал.

— Пойду передам сообщение для наших, — замялся смущенный инспектор.

— Обязательно, — согласился сержант, — Только тот человек уже наверняка бросил «симку», не ожидая, пока мы передадим сообщение.

— Нужно собрать донесения патрулей, которые видели «симку» с иностранным номером, — добавил я, — и узнать, на какой это было дороге.

Инспектор подал офицеру местной милиции исписанный листок из записной книжки. Тот вышел.

— Что с раненым? — спросил я инспектора. Мне уже доложили, что потерпевший лежит в комнате заведующего. Врач все еще хлопочет возле него, из-за чего я не мог туда попасть.

— Когда врач окажет помощь, вам дадут знать, — сказал инспектор. — Сейчас там дежурит наш капрал.

Я догадывался, кого ударил ножом Броняк. От инспектора я знал, что раненый отказался отвечать на вопросы. Потом приехал врач, и от дальнейшего допроса пришлось отказаться.

Мы уже знали марку машины, на которой скрылся Броняк, но я понимал, что это еще ничего не значит, что он снова сумел опередить нас в этой полной напряжения тишине эфира. И только здесь, наверху, в комнате, расположенной прямо над нами, находилась первая ошибка Броняка: свидетель, которого он хотел убить, которого должен был убить, но который остался жив.

Ресторан отеля «Континенталь».

За уставленным деликатесами столиком девушка пьет много, но не пьянеет, только веселится. «У меня крепкая голова», — шутит она. Броняк, напротив, пьет в меру. Оркестр играет «ча-ча-ча», Моника подпевает.

— Вы танцуете? — спрашивает она.

— Сегодня нет, — отвечает Броняк.

— Где вы живете?.

— А вы?

— Я остановилась здесь. Это лучшая гостиница, я обожаю хорошие отели. А вы тоже нездешний, да? Наверное из Варшавы?

— Я поляк, — говорит Броняк, гладя лежащую на столе руку девушки, — но живу за границей. Отсюда я уехал еще во время войны. У меня нет здесь никаких дел, приехал сюда просто так, по сентиментальному капризу — навестить родину.

— Вы не врете? — спрашивает девушка. — Насчет заграницы?

Броняк вынимает из внутреннего кармана пиджака заграничный паспорт, переплетенный в тонкую кожу. Моника вытягивает руку, хочет посмотреть его, но Броняк снова прячет документ в карман.

— А как вас зовут, вы так и не сказали?

— Том, — отвечает Броняк.

— Обожаю это имя! У меня был как-то один знакомый швед, его тоже звали Том. Он хотел на мне жениться, но должен был уехать. Выпьем на брудершафт, вы не против?

Они пьют. Девушка подставляет губы, однако Броняк целует ее в щеку.

— Поцелуемся позже, — говорит он, — У тебя красивый рот.

— Представляю себе эти поцелуи! — смеется Моника — А кем ты работаешь? Что делаешь?

— Мои сбережения позволяют мне не работать. Я вложил деньги в кое-какие предприятия, а сам путешествую.

— Обожаю такую жизнь! А я тебе действительно нравлюсь? Том, скажи, я тебе нравлюсь?

— Ты самая лучшая женщина из всех, каких я встречал в Польше. И первая, которая меня заинтересовала. Знаешь, Моника, другие, как только увидят иностранца, сразу становятся нахальными, хотят неизвестно чего. Ты же — самая скромная, непосредственная… Моника, я хотел бы тебе кое-что предложить.

— Доллары? — быстро шепчет обрадованная Моника.

— Доллары — это глупость, — отвечает Броняк.

— Для тебя, Том, но не для меня. Знаешь, у нас есть такие магазины — «ПКО», там на валюту можно купить различные тряпки, косметику и вообще всякие мировые вещи.

— Хорошо, будут у тебя эти доллары. А теперь послушай меня, Моника. Я тебе предложу кое-что, выгодное для нас обоих, понимаешь? Внакладе не останешься.

— Понимаю, — говорит она и наклоняется к Броняку. — Со мной можешь говорить обо всем на свете, я знаю толк в жизни. Я, правда, молода, но знаю, как надо жить. Говори, Том…

Врач все еще был наверху, в комнате человека, упорно цепляющего за жизнь. Тем временем я показал женщинам фотографию Броняка.

— Он, вроде, был какой-то не такой, — сказала буфетчица.

— Вблизи я его не видела, — ответила повариха.

— Может и похож, но у того были усы, — заметила официантка, поправляя вороной локон, выбивавшийся из-под кружевной наколки.

Я достал карандаш и пририсовал Броняку усы.

— Вот-вот, он и есть! — обрадовалась буфетчица. — Еще заказал яичницу с грудинкой, водки не брал.

В двери за буфетом появилась фигура инспектора.

— Вы можете поговорить с раненым, — сказал он и оглядел зал. — А где тот сержант, с которым вы приехали?

— Я послал его на разведку в Щецин.

— Щецин мы уже уведомили.

— Именно поэтому я его туда и послал. Нам нельзя терять времени.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице, опираясь на расхлябанные перила. Я постучал в дверь, указанную инспектором. На пороге появился человек в белом халате.

— Это дежурный врач районной больницы, доктор Швентек, — отрекомендовал его инспектор. — А это, — он указал на меня, — капитан Вуйчик из Варшавы.

— Пан доктор, — сказал я, — мне нужно срочно побеседовать с вашим пациентом.

— Я бы хотел, чтобы вы отложили разговор. У него сильное кровотечение.

— Это опасно?

— Уже нет, но раненый до сих пор находится в шоковом состоянии. Но это скоро пройдет — у него исключительно сильный организм и мощная мускулатура. Нож пробил напряженные мышцы. Ткани пострадали, но опасных повреждений внутренних органов нет. Его спасла толстая кожаная куртка: она ослабила силу и последствия трех ножевых ударов. И все-таки с допросом следовало бы подождать.

— Я должен допросить прямо сейчас. Без его показаний преступление может повториться в городе. Человек, который его покалечил, воспользуется временем и сможет от нас уйти.

— Ну, если должны… Возможно, он потеряет сознание, тогда сразу же зовите меня.

Броняк лежит на кровати в номере отеля «Континенталь». Моника ходит по комнате в чулках и черном эластичном поясе, просвечивающем через тонкую нейлоновую комбинацию.

— У тебя, наверное, с собой не только этот портфель? Где же остальные вещи? — спрашивает она.

— В камере хранения, — лжет Броняк. — Ты хорошо это придумала — мне с ключом пойти вперед, а тебя впустить позже.

— Я тебе уже говорила, Том, что понимаю толк в жизни.

— Ты не пожалеешь об этом, Моника. Ни о чем не беспокойся, мной ты будешь довольна. Через месяц приедешь ко мне, и я тебя там хорошо устрою.

— Посмотрим еще, что будет через месяц.

Моника садится рядом с Броняком.

— Тебе хорошо со мной?

— Ни с кем еще мне не было так хорошо. Я впервые встречаю такую женщину, как ты.

— Не врешь?

— Убедишься.

— Ну и мирово. Ты тоже первосортный парень. Я обожаю таких парней.

Передо мной весь в бинтах лежал Бронислав Шыдло, ветеринар из Колюшек. Только на этот раз глаза его — были мутными, а брови стянула гримаса боли. Я махнул дежурившему здесь капралу, и тот вышел из комнаты.

— Ну вот мы и встретились, — сказал я ветеринару.

— Этого никогда бы не случилось, если бы не подлец…

— Кто?

— Тот, что меня… А вообще — зачем вы меня разыскивали? Я ничего не сделал. И не хочу с вами разговаривать.

Я придвинул стул к самой постели и сел, касаясь коленями изголовья.

— Это вы только что спорили за дверью с врачом? — спросил Шыдло. — Он там кричал что-то, вроде «не согласуется с состоянием раненого». Что не согласуется?

— Врачебная этика, — сказал я. — Он не хотел говорить вам всю правду.

Шыдло приподнял голову. Он следил за движением моих губ, как человек с поврежденным слухом.

— Мы разговаривали о ваших ранах, — продолжал я. — У врача нет никаких иллюзий насчет вашего состояния здоровья. Я просил сказать вам правду, чтобы вы могли хоть в последние двадцать — тридцать минут жизни…

— Двадцать — тридцать минут…

— К сожалению. Этот ваш подлец…

Голова ветеринара снова упала на подушку, он тяжело дышал.

— Ну и сукин сын, — прошептал он с ненавистью, — сволочь, мерзавец…

Он повернулся ко мне, его лицо налилось кровью, жилы на висках набухли.

— Ну вы сами скажите! Эта паршивая гнида меня оглушила, так? Он мог забрать мой паспорт, мою машину! Мог или нет? Я бы его уже не догнал, не заложил. Ну скажите, зачем это ему было нужно? Зачем он меня пырнул? За что?!

Не обращая внимания на боль, усиливавшуюся при каждом движении, Шыдло закрыл лицо руками и замотал головой. Он был в отчаянии.

— Я всегда знал, что Броняк способен на это! — сказал я. — Вы были знакомы с ним дольше меня и могли предвидеть, чем все это кончится.

— А что вообще можно предвидеть? Не будьте наивным! Предвидеть нельзя ничего, никогда… — Он удивительно легко приподнялся, опираясь на локоть. — Прошу вас, скажите правду, неужели мне осталось жить только двадцать минут? И не удастся ничего сделать?

— Возможно, тридцать. Вы сами знаете, что можно сделать — инъекцию какого-нибудь возбуждающего наркотика или другого средства для поддержания работы сердца. Но зачем продлевать агонию?

— Что за сволочь, — с ненавистью выкрикнул Шыдло, — что за проклятая сволочь! Я бы никогда не сделал с ним такого. Значит, всего двадцать минут…

Я поднялся со стула.

— Может пригласить доктора? Он подтвердит то, что я сказал.

— Останьтесь, — уже спокойнее сказал Шыдло, — и садитесь. Я знаю, что это правда. Доктор мне сказал другое, наверное, поэтому мне и стало немного лучше. Эти врачи никогда не говорят правды. Разве они скажут кому-нибудь, что у него, к примеру, рак? Я всегда был против такой лжи. Он, видимо, думал, что эти сказки об исцелении заставят меня говорить? Должно быть, его в местной милиции подговорили. Не дождутся!

— Вы не хотели бы передать что-нибудь семье или…

— Да, у меня есть дочка. Но я ей уже не нужен. Да и кому может быть нужен человек, которому осталось двадцать минут жизни? Вы и так не сможете меня посадить… Слишком поздно и для вас, и для меня… Я сейчас только об одном мечтаю — чтобы вы прикончили эту сволочь. Чтобы вы его… этого скота. Ну для чего он бил ножом?

— Успокойтесь. У вас сильное внутреннее кровотечение.

— Наверное, брюшина тоже перерезана… И селезенка… Я чувствую, как там хлюпает кровь… Что-то мне там здорово задел этот…

Внезапно он остановился, словно споткнувшись о последнее слово. Я быстро договорил начатую им фразу:

— Этот Гаврила Марчук из «СС-Галиция»…

— Гаврила Марчук, — повторил ветеринар, как будто вспоминая о чем-то. Потом он вдруг понял смысл сказанного и уставился на меня удивленно и озабоченно. — Откуда вы знаете? Вы не можете этого знать!

— Пан Шыдло, у нас много хороших специалистов. Марчук был под наблюдением уже давно, с самого дня смерти Эмиля Зомбека.

— А он никогда не говорил этого… Даже перед тем, как меня ударить… Мы могли бы избежать этого, знай я раньше…

— Если бы не Марчук, мы, наверное, никогда не сумели бы выйти на вас. И вам не пришлось бы убегать из Колюшек.

— Значит, это он… — прошептал Шыдло. Он с усилием поднял голову и отчаянно закричал: — Ну для чего он решил меня убить? Зачем ему это? Он мог и так все забрать, все, но оставить меня в живых! Ему ничего не угрожало, а я бы выбрался как-нибудь иначе…

Я нажал кнопку магнитофона, спрятанного в кармане пиджака. Затем оперся рукой на колено, чтобы микрофон, вмонтированный в часы, находился на уровне рта лежащего Шыдлы. Ветеринар говорил:

— Это они всучили мне Марчука, уверяли, что он незаменимый человек. Я отказывался, но мне приказали его принять.

— Вы были резидентом разведсети?

— Да. Мне уже нет смысла кого-то выгораживать. Я вам скажу только, что необходимо прикончить этого скота, эту…

Шыдло говорил с трудом, слабым дрожащим голосом.

— Но сначала о Зомбеке, об этом кассире из «Протона»— он тоже был связан с Марчуком. Он был хорошо подготовленным агентом. Когда завод только начали строить, мы послали его туда, там как раз был нужен кассир. Я хотел обезопаситься полностью, и Зомбек получил хорошие документы из артели, которой уже не существует. Она называлась…

— «Чайка».

— Да, «Чайка». Мы дали ему настоящую метрику и хорошую полную биографию. Он проработал в «Протоне» пять лет и заслужил отличную репутацию, когда наверху решили, что пора действовать дальше. От Зомбека потребовали, чтобы он устроил туда Броняка, то есть Марчука, вы уже знаете. Как вы докопались до его настоящего имени?

Очевидно, Шыдло забыл о фотографии в альбоме, который нашел сержант Клос на чердаке в Колюшках. По крайней мере сейчас он не связывал эти факты между собой.

— Говорите, — уклонился я от прямого ответа, — это я вам объясню позже.

— Мы обязательно хотели пристроить в «Протон» именно Марчука, потому что он — квалифицированный специалист, инженер-электронщик. Под видом работника охраны он мог иметь доступ всюду, особенно по ночам… Сколько мне еще осталось? Я чувствую себя хуже, тошнит. Принесите воды…

— При внутреннем кровотечении нельзя пить. Вы лучше ложитесь поудобнее и говорите спокойно.

— Ну тогда дайте закурить, — попросил он.

Я дал ему сигарету.

— Скотина этот Марчук. Вы еще не знаете, что в Старогард я поехал только из-за него? Специально, чтобы договориться о том, где лучше передать ему паспорт. Я сделал это для него! Подвергал себя опасности, рисковал… А он меня ножом… Своего шефа! Пан капитан, моя дочь… Она заканчивает школу и о моей работе ничего не знает… совсем ничего. Клянусь вам! С ней ничего не случится? Я ее хорошо обеспечил, но не в этом дело, вы не…

Он был возбужден и с трудом сдерживал дрожь в голосе.

— Я постараюсь, чтобы ваша дочь сохранила свое доброе имя, — заверил я его, — Решающее значение здесь имеет ваша искренность, мы сумеем за нее отблагодарить. Вы только рассказывайте, рассказывайте обо всем.

Броняк сидит за столом в гостиничном номере и вертит в руках заграничный паспорт с фотографией Шыдлы.

Осторожно отдирает фотографию ветеринара.

— Том… Ты не хочешь прописаться в гостинице на все это время?

— Ты знаешь, что с иностранцев в ваших отелях дерут три шкуры. Мы за все должны платить долларами. Я предпочитаю лучше оставить их тебе.

— И ты все время будешь со мною?

— Да, только я буду должен иногда менять гостиницы. А с тобой буду везде, где ни пропишешься. Или, может, тебе удастся найти частную квартиру?

— Мирово! — бросает Моника.

Броняк снова склоняется над паспортом. К тому месту, с которого только что была отклеена фотография Шыдлы, он прикладывает свой снимок, с усами и бачками.

— А сколько денег ты мне оставишь, Том?

— Когда приедешь ко мне, будешь иметь, сколько захочешь.

— Э, когда приеду! Это еще на воде писано. Сколько ты мне оставишь перед отъездом? Если собираешься вызвать меня к себе, то должен знать — мне понадобятся деньги на дорогу. А, Том?

— Я тебе оставлю триста долларов, только это не на дорогу. Потом я пришлю еще, вместе с вызовом. Завтра ты поищешь комнату, и мы будем ходить в разные рестораны. Так будет лучше.

— Как захочешь, так и будет, — соглашается Моника.

— Ужин будешь готовить «дома». Я вообще не хочу лишний раз показываться в городе.

— Ну и хорошо. Ты только говори, что я должна делать, — Моника выходит из ванной, завернувшись в купальное полотенце, — а я буду делать все так, как ты скажешь. У тебя есть «пушка», правда?

Броняк резко вырывается из объятий Моники.

— Рылась в карманах?

— Что с тобой? Ты так, пожалуйста, не разговаривай. Я никогда не роюсь в чужих карманах.

— Так откуда…

— Вешала твои брюки в шкаф — ты швырнул их на стул. Я не хотела, чтобы они мялись. А ты сразу…

— Да, у меня есть пистолет, — остывает Броняк. — И еще много других дел, в которые ты не лезь. Поняла?

— Я знаю, что у тебя много дел, — говорит Моника. — Только ты не бойся, я спокойная.

Броняк возвращается к паспорту ветеринара. Бритвой он аккуратно отделяет от фотографии тонкий слой фотобумаги с оттиском печати.

Шыдло жадно затянулся табачным дымом и тотчас же закашлялся. Я подумал о Броняке: где он сейчас, что делает, когда бросил машину, с кем устанавливает новые контакты? О том, что его задержали, я не допускал и мысли. Наверное, он успел уже приучить меня к тому, что всегда опережал нас и уходил невредимым.

— Вот так все и было, как я рассказал, — продолжал Шыдло. — Зомбек в дирекции замолвил словечко за Броняка, и того приняли на работу в охрану. Теперь, пока завод не достроен и охраняется лишь одним человеком, а не целым отделом, мы обеспечены агентурой. Вскоре в «Протоне» стали выпускать первую продукцию… Потом начали строить новый цех — с «электронным мозгом» и так далее. Тогда из центра пришел приказ: приступить к созданию в «Протоне» постоянной агентурной сети. Меня торопили. На этом заводе семь секторов, поэтому, чтобы получить понятие о продукции в целом, мы должны были иметь своих людей в каждом из них. Или, по крайней мере, в пяти самых важных.

— И тогда вы поручили Марчуку возобновить контакты с Зомбеком? Зомбек должен был вербовать людей…

— Да. Только на этот раз хорошо разработанный план нас подвел. За эти десять лет Зомбек засиделся, размяк, начал бояться. Кроме того, ему нравилось на заводе, он полюбил свою работу и даже получил какие-то награды. Одним словом, он отказал Броняку. Тот нажимал, но Зомбек оказался упрямым. По этому поводу я еще получил донесение от Броняка. У Зомбека была какая-то женщина.

— У вас в Колюшках был коротковолновый передатчик?

— Это уже неважно и к Броняку отношения не имеет. А я говорю о нем. Когда я узнал о фокусах Зомбека, то повторил требование выполнить приказ.

— Прислали ему открытку с видом морского пляжа…

— Этот пейзаж служил предостережением и сигналом тревоги. Открытка с Гевонтом означала бы необходимость ликвидировать сеть, а с костелом… Но я не об этом. Зомбек не ответил на мое предупреждение. Он его просто игнорировал.

— И тогда вы поехали на Мокотовскую к Зомбеку?

— Мне не хотелось его «убирать». Я решил узнать, чего он хочет. Ему и Броняку мы платили пока совсем немного, чтобы они не сделали какой-нибудь глупости. Основные деньги перечислялись обоим на заграничные счета, причем там скопилась вполне порядочная сумма. Но Зомбек отказался от этих денег. Он даже заявил, что… выплатит нам сумму, которую мы ему дали. Все выплатит, даже проценты, лишь бы мы оставили его в покое. Я его и уговаривал, и угрожал ему, но так ничего и не добился. В конце концов Зомбек пригрозил, что выдаст нас… если мы от него не отцепимся.

— Он знал ваш адрес в Колюшках?

— Нет. Его не знали ни Зомбек, ни Броняк. В предпоследний раз я видел Зомбека еще в Н., перед самым окончанием войны. Он был с нами в машине, когда офицер специальной группы «СД-Инланд» расстрелял того парня из монастыря, настоящего Эмиля Зомбека… Но я опять не о том. Короче, Зомбек от всего отказывался, кричал, чтобы я убирался, грозил милицией… Такой тряпкой оказался! А мы-то снабдили его настоящей метрикой, хорошим именем, бумагами, помогли устроиться после войны. Не осталось уже людей с характером, — вздохнул Шыдло, — одни тряпки.

— Итак, вы попрощались с ним, а позже приказали его убить?

— Это сделал Броняк, вы знаете. Он запер Зомбека в сейфе — хорошая, чистая работа.

— И в меня стрелял тоже Броняк?

— Нет, один из его людей. Тот же человек «пощупал» вас радиатором, когда вы шли с озера. Броняк съездил к нему на велосипеде и показал, какой дорогой вы обычно возвращаетесь домой. Машина была угнана со стоянки, а потом ее бросили на шоссе… Мы уже знали, что вас нужно опасаться. Ведь если бы не вы, следствие было бы заморожено. Убивать вас мы не хотели — чего нет, того нет. Я даже предупреждал вас по телефону. И человек Броняка тоже предупреждал. Именно тогда Броняк и отправился к Зомбеку за удочкой с антенной в леске. В квартире ему пришлось рас оглушить.

— Фальконову вы убрали лично? Она видела вас у Зомбека и могла…

— Могла. Броняк должен был узнать у вас, сказала ли она что-нибудь. Зомбек пообещал, что если мы его не тронем, то и Фальконова будет молчать. Броняк в это не верил, а его человек сообщил, что Фальконова вам звонила… Я хотел обойтись без трупов, но вы сами видите, что это не удалось. Теперь скоро будет еще один труп. Мой. И почему? Неужели было так обязательно бить меня ножом? Меня, единственного человека, который хотел ему помочь! За все смерти отвечает только Броняк, только он один!

Шыдло говорил все с большим трудом. Его очень ослабила потеря крови. Я не подгонял его, когда он останавливался, и терпеливо ждал, пока ветеринар отдохнет и начнет дышать ровнее.

— Плохо мое дело, а? Я, наверное, кошмарно выгляжу? Но внутри вроде бы полегче…

— Вы получили обезболивающее, оно уже начало действовать.

— Да, поэтому, видимо, и боль стала меньше… Послушайте меня, я хочу сказать о Марчуке еще кое-что. А все остальное меня не касается.

— Вы еще не сказали, на какую фамилию выдан тот заграничный паспорт. Если уж ловить Броняка…

— Томаш Кардель. Вы запомните? Кардель. Но он может что-нибудь изменить в паспорте… Ищите его в Щецине, он должен быть там, этот проклятый уголовник. Вы его найдете?

— Он, видимо, уверен, что вы мертвы?

— Конечно, для того он и подколол меня, как поросенка… Он думает, что со мной покончено, и наверняка пропишется в гостинице под фамилией Кардель. У него есть и другой фальшивый паспорт, польский. Не помню, на какое имя. Черт бы подрал, жаль… Пан капитан, попросите вашего врача, чтобы он дал мне какой-нибудь наркотик. Чтобы я еще немного пожил. И чтобы увидел, как вы приведете в наручниках этого Марчука. Паршивого мясника… Господи, ну за что он меня решил убить, за что? Нет, вы сами скажите, за что?

Шыдло беспокойно пошевелился, охнул, дотянулся до моего запястья.

— Сделайте что-нибудь, чтобы я дожил…

— Обязательно доживете, — сказал я, — даже до суда. Такого человека, как вы, мы просто обязаны вылечить. Вы будете главным свидетелем.

— Не говорите так, — вздохнул Шыдло, — не надо меня утешать. Я сам чувствую, как все больше слабею… Мне всегда было интересно, как это., умирают. Теперь я это знаю.

— Врач вам гарантирует по крайней мере еще двадцать лет жизни. Только вам придется следить за собой.

Шыдло ослабил пальцы, стиснутые на моей руке. До его сознания медленно доходило то, что я сказал. Однако он еще не верил своим ушам.

— Сколько? Двадцать лет?! Вы, наверное, не будете…

— Пан Шыдло, вы крепкий мужчина. А ваша смерть для нас очень нежелательна.

Теперь я мог выключить магнитофон. Даже если и не хватило пленки на последние несколько фраз, то сейчас это уже не имело большого значения. Самое главное было записано.

Я открыл дверь и подозвал капрала. Подождал, пока он усядется у постели, и вышел.

Врач с инспектором стояли на лестничной площадке. Я подошел к ним и приказал ни на секунду не оставлять ветеринара одного. Дальнейшие распоряжения поступят позже.

— Что вы сказали раненому? — спросил доктор Швентек.

— Я слушал то, что говорил он. Он мог сообщить гораздо больше, чем я.

— Но вы сказали ему, что он умрет?

— Доктор, вы, несмотря ни на что, недооцениваете живучести этого человека. Вы не встречались еще с такими людьми, как он, и не знаете, сколько они могут выдержать. Он гораздо крепче, чем мы с вами.

— Так вы сказали или нет?

— Я ему сказал, что он проживет еще как минимум двадцать лет. Если только прокурор не потребует другого приговора, который сделает ваши заботы о здоровье раненого напрасными.

— Но вы как будто не торопитесь его забирать?

— Вы сами должны решить, когда его можно будет перевезти к нам. Вы и никто другой.

Инспектор проводил меня к машине: сержант уехал гораздо раньше меня с патрулем, направляющимся в Щецин.

— Я останусь тут, — сказал инспектор. — Боюсь, что еще есть возможность… Что кто-нибудь захочет его добить.

— Такая возможность, действительно, есть.

— Тогда я прикажу отодвинуть кровать Шыдлы от стены и поставить на середину комнаты.

— Так будет лучше.

— Ну, всего хорошего, спасибо.

Я сел в машину. Когда проехал несколько километров, передали сообщение, что два поста перед Щецином заметили проезжавшую «симку» с заграничным номером, заканчивающимся на «11». И что по-прежнему необходимо соблюдать тишину в эфире…

Эта тишина была уже не нужна. Бронях сумел использовать ее до последней секунды. Он добрался до Щецина и растворился в городе.

Я прервал тишину, вызвал управление. Доложил, что «Болек» уже находится в Щецине. Всем патрульным машинам нужно передать новый приказ: тишина в эфире отменяется…

В варшавском управлении милиции поручик Витек отчитывается перед майором Птаком.

— По делу Броняка нет пока ничего нового, — докладывает он. — Вообще ничего. Разрешите высказать свои соображения?

— Пожалуйста.

— По-моему, Броняка уже нет в Щецине. Мы каждый день самым тщательным образом проверяем все рапорты и сообщения. Ежедневно контролируется прописка в гостиницах, подозрительные проверяются особо. Так что исключено, чтобы Бронях мог укрыться в Щецине, именно там, где…

— Где что? — перебивает его майор. — Бронях ведь не знает, что Шыдло жив и дал показания.

— Но он уверен, что мы нашли труп Шыдлы там, где он его оставил — у закусочной. Возможно, что он о чем-то и догадывается, раз не прописывается на имя владельца паспорта, Томаша Карделя. Я не знаю, чего еще ждет капитан Вуйчик. Они с сержантом уже неделю мотаются по Щецину…

— К деятельности капитана мы не можем предъявить никаких претензий. Шеф прослушал пленку с признаниями Шыдлы, доставленную курьером. Это действительно очень интересная история.

— Да, — соглашается поручик, — я и не подозревал, что дело будет таким опасным и запутанным.

— Добро, — говорит майор. — Нам всегда приходится сталкиваться с делами, которых мы не ожидаем.

— Через полчаса у меня разговор со Щецином, — вспоминает Витек. — Будут какие-нибудь поручения для капитана Вуйчика?

— Пусть вместе с Клосом возвращается в Варшаву, в Щецине справятся как-нибудь без них.

— Но капитан очень заинтересован в том, чтобы самому взять Броняка.

— Мы хорошо обеспечили наблюдение на всех пограничных пунктах. Теперь вся хитрость только в том, чтобы Броняк не ускользнул из Польши. А за это я спокоен. Для капитана у меня есть другое, не менее сложное дело в Катовицах.

— Что же мне передать капитану?

— Я уже сказал. Чтобы возвращался. Десятый день идет, как он сидит в Щецине, хотя до отпуска ему еще целых восемь месяцев. Хорошенького понемножку, особенно для офицера милиции.

Туман и дождь. Дождь и туман. А ко всему еще и воздух, пропитанный тем же дождем и туманом. Дышать таким воздухом просто невозможно.

Каждый день я по несколько раз врывался в щецинское управление милиции, чтобы узнать, не нащупал ли кто-нибудь хоть самый слабый след Броняка. Сам я искал его днем и ночью, отводя на сон по нескольку часов в сутки. По городу я обычно ходил один. Каждое утро мы с сержантом Клосом делили между собой районы и места, которые нужно обыскать сегодня, и расходились в разные стороны, договорившись встретиться вечером.

Несколько ошибочных сообщений, тут же мною проверенных, — вот и весь наш улов по делу Броняка и украденной «симки». Мы не нашли даже автомобиля. И это было самым удивительным — ведь речь шла вовсе не о пресловутой иголке в сене, а о четырехместной машине в городе, где мы знали уже все гаражи, двери и сараи. Неужели Броняк решился выехать из Щецина на автомобиле, который так упорно разыскивался? В это я поверить не мог.

И вот однажды я остановился около стоянки на аллее Войска Польского. На огражденной площадке стояло несколько десятков машин, три из них были накрыты чехлами. Я показал сторожу свое удостоверение и вошел на стоянку. Осмотрел несколько заграничных автомобилей, потом заглянул под чехлы тех трех, что стояли сбоку. Одна из машин была «симка» с иностранным номером, оканчивающимся двумя единицами. Это была машина, на которой приехал Броняк. На ее крыле виднелось пятнышко засохшей крови.

Я вернулся к сторожу, укрывшемуся от дождя в будочке. Это был старый инвалид войны с нездоровым цветом кожи и глубоко запавшими глазами. Он страшно обрадовался, что кому-то еще нужен и может помочь. Сторож с готовностью рассказал, что на «симке» приехал десять дней назад какой-то пан.

— Он спешил?

— Нет. Заплатил за две недели вперед и сказал, что должен уехать из Щецина на поезде. А за машиной вернется только через две недели.

Это было похоже на почерк Броняка: он стремился на случай обнаружения машины предоставить нам побольше фальшивой информации. Как обычно, позаботился и о свидетеле, который, сам того не ведая, должен был навести нас на ложный след. Сказал сторожу, что уезжает, а сам наверняка остался в Щецине. Если же он заплатил за две недели вперед, значит, он предполагает уехать только через эти полмесяца. Но ведь эти две недели ему нужно где-то пересидеть.

Мои предположения начинали подтверждаться.

Я показал сторожу фотографию Броняка, ту самую, на которой еще в Старогарде нарисовал карандашом усы.

— Это он?

Инвалид долго разглядывал снимок, поворачивая его то так, то эдак.

— Вроде бы он, — ответил наконец, — однако поклясться перед судом я бы не мог. Все-таки время прошло. Помню только, что у него был с собой такой хороший черный портфель, кожаный… Что я должен буду делать, если хозяин придет за «симкой»?

Я знал, что за «симкой» Броняк не придет. Но нужно было предвидеть все — возможное и невозможное. Поэтому я и сказал старику:

— Когда стемнеет, спустите переднее колесо. Если же хозяин придет, постарайтесь его задержать как можно дольше. И не говорите, что о нем спрашивали.

— И тут же сообщить в милицию?

— Позвоните прямо в управление.

— Хорошо, — серьезно сказал сторож. — На меня вы можете положиться.

В стекло мерно бьет осенний дождь, он грохочет в желобах, барабанит по железной крыше. Броняк стоит у окна и смотрит, как отдельные струйки воды сливаются в широкие потоки и сползают по краю оконной рамы.

В окне отражается его изменившееся лицо — аккуратно подстриженные настоящие усы, точно такие, как на фотографии, вклеенной в паспорт Шыдлы, и бачки, доходящие до середины щек. Волосы уже привыкли к новой прическе.

Входит Моника. Она замечает стоящего у окна Броняка и быстрым взглядом окидывает захламленную комнату с кувшином и тазом на мраморной доске старого комода.

— Сделала что-нибудь? — не оборачиваясь, спрашивает Броняк.

— Я делаю все, что ты говоришь, — отвечает Моника. Она снимает мокрый плащ и стряхивает с него воду в углу.

— Меня сейчас поймала хозяйка.

— Чего она хотела?

— Говорит, что ты здесь уже второй день, просила паспорт, чтобы тебя прописать.

Броняк поворачивается к Монике, подозрительно смотрит на нее.

— А ты что?

— Сказала, что сейчас принесу. Но попросила ее не беспокоиться, так как мы вечером собрались уезжать. Тогда хозяйка спросила, заплатим ли мы за сегодняшний ночлег. У нее сутки начинаются с восьми утра. Может дашь ей хорошие чаевые?

— Человек, который дает хорошие чаевые, всегда обращает на себя внимание. Заплатишь ей за ночлег, но сдачу получишь всю до гроша. Номер достала?

— Да, но только в «Континентале», хоть ты этого и не хотел. В «Грифе» нет мест.

— А та гостиница, у Портовых Ворот?

— «Поморская». Я там никого не знаю, да она и небезопасна. Пришлось брать в «Континентале». Ты же не будешь второй раз ночевать в комнате для приезжих вместе с голытьбой. Это наша последняя ночь перед твоим отъездом.

— Ладно, — соглашается Броняк. — Пусть будет «Континенталь».

Он подходит к зеркалу, всматривается в свое отражение.

— Думаю, в «Континентале» меня уже не узнают.

— Конечно не узнают, ты страшно изменился, только без этих баков тебе лучше… Том, — Моника подходит к Броняку вплотную, — ты мной доволен, правда?

— Об этом я тебе скажу завтра, в семь утра, когда мы отсюда выберемся… Ты давно не была в Щецине?

— Я часто сюда приезжаю. Меня здесь уже немного знают. Но милиция ко мне ни разу не цеплялась.

— У тебя со мной было много хлопот, но это последняя ночь. Тринадцатая, да?

— Да. Не боишься? Это плохое число.

— Я боюсь только легавых и длинного бабьего языка.

Моника ложится на железную койку. Скрипят пружины продавленного матраса.

— Тебе нечего бояться. Слышишь, Том? Похоже, что тебя никто не ищет. В газетах ничего не было. Самое худшее уже позади. Ты доволен?

— Скажу завтра, в семь утра, — повторяет Броняк. Он все еще стоит перед зеркалом и рассматривает свое ставшее неузнаваемым лицо.

— А те триста долларов ты мне дашь сегодня?

— Завтра, в семь утра.

— Не веришь мне? — спрашивает Моника.

— Не чирикай, — говорит Броняк.

Майор Птак входит в комнату Витека.

Поручик сидит за письменным столом. Увидев майора, тут же вскакивает. Он удивлен — майор впервые позволил себе войти, не постучав.

— Меня не было три дня, — говорит майор, — а вернувшись, я узнаю интересные вещи. Где капитан Вуйчик?

— Как раз три дня назад ему удалось найти «симку», которую Броняк угнал в Старогарде.

— Добро. Но «симка» меня не интересует. Я хочу узнать, где сам капитан.

— Пан капитан не хочет уезжать из Щецина. Он просил меня передать это вместе с известием о машине, но вас уже не было в управлении. Капитан уверен, что Броняк по-прежнему в Щецине. Я лично сомневаюсь, чтобы оставленная в городе машина свидетельствовала о том, что Броняк тоже там. Он просто не мог бросить ее где попало и потому спрятал на стоянке…

Майор нетерпеливо хрустит пальцами.

— Отправьте телефонограмму капитану Вуйчику. Завтра он должен явиться в управление. Делом Броняка, учитывая его специфику, займется другой отдел.

С тех пор как мне удалось наткнуться на «симку» Шыдлы, я окончательно потерял покой. А тут еще телефонограмма Витека и приказ майора!

Изо дня в день мне все более ускоренными темпами приходилось осваивать город. Я сутками мотался по улицам, переулкам и вокзальным перронам, заглядывал в самые подозрительные места, в третьеразрядные рестораны и кафе. Тем временем сержант Клос несколько дней рыскал по предпортовому району, прочесывая улицы Гданьскую и Васко да Гамы.

Каждый день утром и вечером я лично изучал донесения из всех портовых городов, из бесчисленного количества отелей. Но никому пока не удалось выйти на что-нибудь такое, что могло бы меня заинтересовать.

А в довершение этот проклятый дождь! Я весь будто набряк сыростью. В тот самый день, впрочем, я решил, что дождь непременно прекратится к полудню и поэтому договорился встретиться с Клосом не где-нибудь в забегаловке, а прямо на углу аллеи Пястов и улицы Нарутовича. Он опоздал на десять минут и появился усталым и подавленным. Он тоже болезненно переживал наши неудачи.

— Ты подумал о том, что со мной будет, когда я вернусь домой? — спросил сержант.

— Боишься жены?

— Она мне отравит целый месяц. Хорошая женщина, но чертовски любит болтать. Жужжит, как оса. Только осу можно отогнать, а сделать то же самое с женой я бы лично не отважился. Уж как начнет в понедельник, так будет брюзжать до…

Меня удивило, что сержант стал вдруг так много говорить. В последнее время он был особенно молчалив и хмур. Я подумал, что у него есть сообщение и поважнее, коли он начал издалека.

— Павел, — неожиданно произнес он, когда мы уже шли под дождем вдоль аллеи. Третьего Мая. — Из управления пришла телефонограмма.

Вот оно что! Я догадался, что в этом послании для меня нет ничего приятного.

— Нас отзывают в Варшаву. Майор сам подписал приказ… Я сейчас опоздал, потому что покупал билеты в спальный вагон.

— Покупал билеты?

— Да, поскольку знаю… знаю, что ты поедешь.

— Ну, что ж, поедем. Объясним майору, как здесь обстоят дела, и послезавтра вернемся.

— Нас уже не отпустят. Что ты будешь объяснять?

— Броняк еще здесь. Я уже понял его методы. Если бы он действительно хотел уехать, то сказал бы сторожу на стоянке, что останется в Щецине. А поскольку он собирался остаться, то сказал, что уезжает. Это его почерк.

— Майор не любит этих, как он выражается, «интуитивных улик».

— Франек, он где-то здесь. Наверняка. Я это чувствую на улицах, в закусочных, в порту. Иногда даже оборачиваюсь, потому что мне кажется, что я слышу его дыхание, его шаги. Вижу отражение его лица в витринах. Я вчера сидел в ресторане, и меня не покидало чувство, что несколькими минутами раньше Броняк встал с этого самого стула.

Я не знал, что на самом деле думает сержант о моих «интуитивных уликах». Наверное он был уже порядком сыт моим упрямством, безнадежностью поисков и продолжал работать здесь только во имя дружбы. Желая хоть как-то меня утешить, Клос вернулся к тому, что было нашим несомненным успехом. Он спросил:

— Интересно, как оценивают в Варшаве пленку с показаниями Шыдлы?

Об оценке этого допроса я случайно узнал от Кароля, которого вместе с еще одним офицером, представляющим «другой отдел» министерства, прислали в Щецин в связи со специфическим характером признаний Шыдлы. В погоне за убийцей так называемого Эмиля Зомбека мы вышли на след шпионской организации, существование которой подтвердил Бронислав Шыдло. Именно поэтому здесь и оказался Кароль, мой хороший знакомый — после войны мы с ним несколько лет вместе работали в Кракове.

Он сообщил, что в министерстве с уважением отзываются о допросе, проведенном в закусочной под Старогардом. Ветеринара уже перевезли в Варшаву. Ему вкатили солидную порцию антибиотиков, чтобы пресечь начинавшуюся инфекцию, и пока оставили в покое.

Ни сам Кароль, ни другой офицер не вмешивались в мои планы и не ставили под сомнение наше с Клосом пребывание в Щецине. Возможно, у них просто не было других инструкций на этот счет. Хотя, как открыто заявил все тот же Кароль, теперь уже нужно действовать совершенно иначе. «По нашей линии, — сказал он. — Игра в Холмса тут ничего не даст».

— Да, — ответил я сержанту. — В Варшаве пленка понравилась. И вообще нами там, кажется, довольны.

Еще мне удалось узнать от Кароля, что в Щецине уже довольно давно находится один из наших общих знакомых, сотрудник их отдела, некий Роман. Это было приятной новостью. Если Роману удалось где-нибудь случайно заметить Броняка, мои шансы возрастали. Не имея возможности пользоваться новейшими методами розыска, я рассчитывал уже только на случай, ожидая какого-то чуда. Роман работал в «Континентале»…

— У тебя есть на сегодня какой-нибудь план? — спросил сержант.

— Я бы хотел встретиться со старым приятелем. Это человек с феноменальной памятью. На него наша последняя надежда. Не хочу больше ничего о нем говорить, потому что познакомить вас не могу.

— Понимаю. Ты, надеюсь, не забудешь, когда уходит поезд?

— Через четыре часа. Если в течение четырех часов я ничего не успею сделать, мы проиграли. А ты сейчас поезжай в отделение и садись у телефона срочного вызова. Не отходи от него, даже если придется ждать всю ночь. Рано утром на Варшаву идет другой скорый.

— Мне это не нравится.

— Обещаю тебе, что завтра мы уже будем докладывать в управлении.

— О третьем заваленном деле в этом году, — вздохнул сержант, — Может мы уже не годимся для этой работы? Я иногда чувствую, что чертовски устал. Но когда подумаю о пенсии, так просто страшно становится. Что я буду делать? Для чего утром вставать?

— У тебя есть жена и дети, — сказал я.

— Есть, — согласился сержант. — Ну ладно, привет.

— Привет.

Он ушел, а я чуть не бегом бросился в сторону «Континенталя». Шел проливной дождь.

Ресторан отеля «Континенталь».

Броняк сидит в глубине, за самым дальним столиком, повернувшись к залу спиной, и только изредка украдкой бросает через плечо тревожные взгляды на застекленную входную дверь. Моника сидит рядом с ним, чуть правее.

— Ну будь хоть немного ласковей, — говорит она. — Самое худшее уже позади, завтра ты уедешь… Том, ну будь же ласковым.

— Я буду ласковым, когда мы поднимемся наверх. Ты пойдешь первая, но двери оставишь приоткрытыми, чтобы мне не нужно было стучать…

— Чего ты нервничаешь? Меня-то уж не надо бояться. Знаешь, Том, а тебе даже идут эти усы и баки. Тебя сейчас никто бы не смог узнать. Ты нервничаешь оттого, что я столько говорю? Внимание, Том, официант идет…

Официант собирает со стола грязные приборы. На одну из тарелок высыпает окурки из пепельницы. Сложенной салфеткой стряхивает крошки и снова вешает ее на руку.

Броняк заказывает два кофе и просит счет.

Официант берет графин с остатками коньяка и наполняет пустые рюмки.

— Том, — говорит Моника после того, как он уходит, — я тебе не говорила, но у меня есть жених… Он обо мне заботится, отдает половину денег. Но сейчас он сидит за ограбление банка.

— Значит, тебя допрашивали? И знают в милиции?

Моника деланно смеется.

— Но не здесь же, а в Кракове. Допрашивали меня раз десять, только я обвела и прокурора, и всю милицию. Они ничего не смогли из меня вытянуть.

— Зачем ты об этом рассказываешь?

— Чтобы ты знал: я не заложу. Ведь им я ничего не сказала, хотя знаю, где спрятана часть денег.

— А мне бы сказала?

— Не будь смешным, нет, конечно. Ведь меня не касаются твои дела… верно. Пусть мои останутся при мне.

Моника пьет коньяк маленькими глотками. Броняк тоже поднимает рюмку.

— Слушай, Моника, завтра, уходя, я оставлю «пушку» в номере. Она мне не нужна, я не хочу рисковать. Ты должна будешь ее где-нибудь выбросить, только не в туалете. И вообще не в гостинице.

— Выброси сегодня сам. Я боюсь даже дотрагиваться…

— Я сказал, что завтра ты ее выбросишь…

— Хорошо, Том, — покорно соглашается Моника. — Сделаю, как ты хочешь.

Я остановился в дверях гостиничного ресторана. Именно здесь я должен был найти Романа, о котором мне напомнил Кароль. Войдя, я огляделся и заметил мужчину с баками, доходящими до середины щек, и аккуратно подстриженными английскими усиками. Я тотчас же узнал Броняка. Слишком часто мне приходилось видеть его, сидя с удочкой на почерневшей, ободранной коряге. Поспешно я вышел в вестибюль.

Броняк сидел с молодой изящной девушкой. Она была красива, ничего не скажешь, хотя лицо ее не вызывало доверия, в нем было что-то вульгарное. На столе, рядом с рюмками, лежал гостиничный ключ.

Бывший охранник не заметил меня, однако дальше рисковать не стоило, следовало незаметно исчезнуть. Об осторожности мне напомнила мелодия, которую в этот момент играл оркестр: «Не говори: любовь тебе нужна». Она преследовала меня с того самого дня, как убили Эмиля Зомбека.

Выходя из зала, я столкнулся с официантом, который нес на подносе кофейник и две чашки. Я взглянул на поднос, чтобы убедиться, не перевернул ли я чего-нибудь, и тут официант воскликнул:

— Павел! Не узнаешь Ромека?

Теперь я его узнал. Именно его, Романа, я и искал здесь.

— Послушай, Роман, у меня сейчас нет времени на всякие разъяснения. Поговорим потом. Те столики, у окна, твои? С левой стороны?

— Мои. Я как раз несу туда кофе. Хочешь поесть? Садись, я тебе подам самый лучший обед. Что ты тут делаешь?

— Ромек, один я тут ничего не сделаю, а с твоей помощью смог бы многое. Ты знаешь этого пижона с бачками и усиками? Или кралю, которая с ним сидит?

— Кралю знаю.

— А тип, что с ней сидит?

— По-моему, я где-то уже видел его, только не могу припомнить — где. Может с той же Моникой… Она была здесь две недели назад. И не с тем ли самым клиентом? Только тот…

— Не носил баков? — спросил я, показывая Роману снимок Броняка.

— Точно! — сразу же согласился Роман. — Он самый, ты знаешь мой глаз, я никогда не ошибаюсь. Он был с ней, только без баков. Я их тогда не обслуживал, но помню, что они заказывали «Мартель» и астраханскую икру. Это было две недели назад. Если тебе интересно, могу проверить по рабочему расписанию, так как дня я точно не помню…

— Это неважно, дату я знаю. У них на столике лежит ключ от номера…

— Она здесь живет. Кажется, только сегодня въехала — на обеде их не было. И вчера на ужине — тоже. Павел, а ты не из ревности все это выспрашиваешь?

— Ромек, прошу тебя — рассмотри на ключе номер комнаты. Ведь это для тебя ничего не стоит, правда? А потом у меня будет еще одна просьба…

Я достал из кармана серый металлический кружок размером с монету в два злотых, прикрепленный к плоской резиновой присоске.

— Попробуй незаметно прилепить это под их столиком.

Ромек улыбнулся, блеснув ровными крепкими зубами.

— Во что ты играешь? — спросил он, — Микрофон?

— Нет, — ответил я, — Пластиковая бомба.

— Это для меня, — снова улыбнулся Роман. — Подкладывать бомбы — мое любимое занятие.

Он уже уходил, когда я еще раз окликнул его:

— Ромек! Можешь мне ответить… кто-нибудь…

— Я знал, что ты об этом спросишь. Да, кто-то уже интересовался этим человеком. Этот «кто-то» днем показал мне такой же снимок, как у тебя. Только на том снимке не было дорисованных карандашом усов. Павел, только благодаря тебе я смог связать эту рожу с фотографией, которую мне показывали. Сам понимаешь, я обязан доложить…

— Можешь это сделать через двадцать минут?

— Через пятнадцать.

— Спасибо.

Роман переложил микрофон в правую руку.

Официант направляется к Броняку и Монике. Слышит, а может, и просто по движению губ читает ее слова.

— Уже несут кофе.

Ставя поднос, он ловко задевает лежащий на столе ключ и роняет его на пол.

— О, простите, — нагнувшись, он неуловимым движением прижимает микрофон к тому месту, где прикрепляется ножка. Затем поднимает ключ и кладет на стол. — Простите, пожалуйста, — повторяет официант.

Броняк, все время сидящий лицом к Монике, бросает через плечо:

— Я просил счет.

— Прошу вас, — любезно улыбается официант и ставит перед Броняком тарелочку с лежащим на ней фирменным счетом отеля «Континенталь». Затем наливает в чашки кофе.

— Спасибо, — говорит Броняк.

Официант забирает поднос и отходит.

Роман вернулся скоро. Он отложил в сторону пустой поднос и подошел ко мне.

— Бомба подложена, — доложил он. — Номер комнаты триста десять.

— Третий этаж?

— Да. Не знаю, какой радиус действия у твоей радиостанции, но думаю, тебе лучше спрятаться в нашей Раздевалке.

Он проводил меня в тесную комнатку, где висели служебные костюмы на плечиках, и оставил ключ.

— Потом отдашь его мне лично. А я в зале понаблюдаю за твоим подопечным, чтобы он не сорвался.

Я заперся изнутри и достал транзисторный подслушивающий аппарат. Потом снял часы и приложил их к динамику. Часы были соединены с миниатюрным микрофоном.

Теперь нужно было принимать какое-то решение. Зная о солидарности преступников, я понимал, что Моника и Броняк будут действовать заодно. Если бы я вздумал подойти к их столику, она обязательно предупредила бы его об этом. Устраивать в ресторане стрельбу, да еще не имея права подстрелить противника? Это было бы самым худшим выходом. Может удастся использовать Монику в моем плане захвата Броняка? Она, видимо, точно знает, есть ли у него оружие.

Я включил подслушивающее устройство, несколько дней назад с трудом выпрошенное у местной милиции. Отрегулировал громкость и чистоту звука.

Сначала раздался сильный стук — видимо, Броняк задел ботинком за ножку стола. Потом послышался шелест — то ли деньги, то ли бумажные салфетки — и голос самого Броняка.

— Черт побери, я уже потратил все злотые. Осталась только мелочь…

Моника: И что ты думаешь делать? Покажи-ка счет… Сто семьдесят пять злотых.

Броняк: Если бы ты не захотела целой бутылки коньяка, то нам бы хватило. Но ведь ты обязательно должна налакаться…

Моника: Жалеешь для меня коньяка? Наш последний ужин — и без выпивки!

Броняк: Не делай из этого проблемы, выкладывай-ка лучше деньги.

Моника: Разменяй в кассе несколько долларов.

Броняк: Идиотка. Из-за дурацкой сотни злотых я должен рисковать? Особенно сегодня, за день до отъезда? Может ты еще хочешь, чтобы я пошел через весь ресторан, размахивая этими долларами? Плати.

Моника: Ты стал какой-то странный. Все боишься, что я тебя обману.

Броняк: Ничего я не боюсь. Не такие пробовали…

Моника: Тогда почему ты мне не отдал обещанные доллары? Почему тянешь до последней минуты? Я тоже могу быть гордой.

Броняк: Не будь идиоткой! Я тебе хоть сейчас могу отдать эти три сотни зеленых. Ты уже и так две недели на моем содержании… Я плачу за жратву, за гостиницу, за все. Так что доставай деньги и плати.

Моника: Но у меня нет с собой денег, Том!

Броняк: А те две тысячи, которые я дал тебе в первый вечер? Якобы на чулки? У тебя в чемодане было шесть пар чулок, и новых ты не покупала. Где же деньги?

Моника: Это очень любезно с твоей стороны — пересчитать мои чулки. Я не знала, сколько их у меня! И вообще я тебе тогда сказала про чулки только для того, чтобы проверить — есть ли у тебя деньги, не жмот ли ты. Терпеть не могу жмотов… Том, перестань! Пусти, больно!

И через минуту снова голос Моники:

— Эти две «косые» и немного собственных денег — у меня в номере. С собой ничего нет, только паспорт и косметика…

Броняк: Ну и не выкобенивайся, а иди и принеси две сотни. Но чтобы одна нога здесь, другая там.

Моника: Бери ключ и иди сам. Деньги в моей дорожной сумке, она на кровати… Том, я женщина спокойная, но люблю играть с открытыми картами. Я пойду наверх, а ты… может сбежишь с долларами! Том, перестань! Больно, я тебе говорю! Пусти или закричу!

Броняк: Чтоб тебя! Надо же было мне связаться с такой дурой. Ты о чем думаешь? Я должен идти и твоим ключом открывать номер? Ну, а если дежурная спросит — что я здесь делаю?! Я потеряю последний ночлег… Ты, кажется, говорила, что будешь выполнять все, что я прикажу. Так вот, бери ключ и иди наверх.

Моника: Хорошо, Том. Только допью коньяк… И кофе. Пусть будет, как ты хочешь.

Я выключил приемник. Подумал: если все пройдет гладко, то успею еще на скорый и завтра утром появлюсь у майора Птака. Если все пройдет гладко. Но может быть и не повезет… Каждое новое дело меня чему-нибудь учило…

Я понимал, что мотивы моих действий, моего упорства снова изменились. Мне вновь хотелось самому, только самому задержать Броняка. Но вот корни этого желания были теперь совершенно другими.

Я знал, что Броняк вооружен, что он будет отстреливаться, когда мы его обложим. И если бы он убил кого-нибудь из наших, я чувствовал бы за собой вину. Потому что именно я позволил Броняку ускользнуть. Все это было первой причиной, по которой борьбу с вооруженным Броняком я должен был принять на себя.

Вторая причина была несколько иной: тот из наших кто один на один столкнулся бы вдруг с вооруженным Броняком, мог застрелить его, обороняясь. А Броняк нужен живым. Он должен рассказать нам все.

Итак, Моника допивает коньяк и кофе, а через несколько минут начнется запланированное мною действие. Я только не мог заранее предвидеть эпилога этого спектакля. В памяти всплыли предостережения майора: не делать все в одиночку, не считать себя лучшим и незаменимым… Я отмахнулся от этих мыслей — уже не было времени, чтоб уведомить управлениё. В течение ближайших двух-трех минут все равно никто не успеет появиться. А у меня в распоряжении были только эти две, самое большее — три, минуты. И я хотел, чтобы Броняк жил. Он должен был жить.

Моника допивает коньяк и отодвигает пустую рюмку.

— Выпей тоже, — говорит она Броняку, — тебе сразу будет лучше. Обмоем наше прощание… я не верю, что ты вытащишь меня за границу после того, как уедешь. Ну и ладно, все и так было мирово. Когда ты дашь мне деньги, я поеду на несколько месяцев в Закопек…

— Куда?

— В Закопане, у нас его так называют. Ты не сердишься, правда? Я с тобой стала немного нервной. Нужно было сразу идти за деньгами. Ты всегда все знаешь лучше. Ты не обманешь меня, нет?

Броняк приближает свое лицо к ее накрашенной мордочке.

— Доллары у меня в кармане. Я могу отдать их тебе прямо сейчас, все три сотни. Но зачем рисковать? Этот официант все еще на нас пялится. Я это знаю, даже не оборачиваясь. Я не заплатил сразу, когда подали счет, и он что-то подозревает.

Моника бросает взгляд в сторону официанта, который стоит, опершись о косяк двери.

— Он, видно, боится, что мы сбежим не расплатившись. Ну, я пошла, Том, привет. Оставляю тебе сумочку с документами, чтобы ты не думал…

Броняк подает Монике ключ.

Она встает. Проходит мимо официанта и идет в холл. Лифтер распахивает перед ней дверцы.

— Третий, — говорит Моника.

Перед «Континенталем» резко останавливается мотоцикл. Из коляски выпрыгивает сержант Клос и вбегает по гостиничным ступеням в холл. Осматривается. Замечает вход в ресторан и заходит в зал. Оркестр играет чарльстон. Через мелькающие в танце пары сержант внимательно осматривает столики.

Официант, подойдя к нему, видит его потертый, но старательно отутюженный костюм и интересуется:

— Уважаемый, кого-нибудь ищете?

Сержанту не нравится насмешливый тон официанта.

— Да, уважаемый, — отвечает он.

Официант сразу улавливает иронию.

— Можно узнать, кого? — спрашивает он уже без тени язвительности.

Сержант однако не прощает оказанного приема.

— Еще одного уважаемого.

— И как выглядит этот «уважаемый»? — не сдается официант.

— Крепкий мужчина в светло-сером костюме, среднего роста, брюнет, со шрамом на виске. Он здесь был?

— Был. А вы договорились встретиться?

— Жить друг без друга не можем.

Официант улыбается, заметив оттопыривающуюся полу пиджака на правом бедре сержанта.

— Если не ошибаюсь, речь идет о служебных делах?

— И к тому же не терпящих отлагательств, — торопится сержант, — где я его могу найти?

— Одну минутку, — говорит официант. — Я сейчас посмотрю.

В это самое время Моника выходит из лифта на третьем этаже. Она быстро идет по коридору, открывает дверь с номером «310».

Входит в комнату и направляется прямо к кровати, на которой лежит бежевая дорожная сумка. Девушка наклоняется над ней, нажимает на кнопку блестящего никелированного замка. Неожиданно ее рот закрывает сильная рука.

Я зажал девушке рот и почувствовал, как под пальцами размазывается помада. Когда Моника поняла, что вырываться бесполезно и успокоилась, я сказал, что бояться нечего. Однако из опасения, что она закричит, я по-прежнему не отнимал руку от ее рта.

— Успокойтесь. Вам ничего не угрожает, прошу только не поднимать шума и не кричать. Сейчас я все объясню. Согласны?

Моника кивнула.

Я освободил ей рот. Она глубоко вздохнула, поправила прическу. Тем временем я закрыл дверь.

— Если вы забрались в мой номер, — сказала Моника, — значит вы сыщик. Иначе быть не может. Только чего вы от меня хотите? Обвинить меня все равно вы ни в чем не сможете.

— Я хотел спросить о человеке, с которым вы сидели в ресторане. Возможно, я ошибаюсь и мне нужен не он, а возможно…

Моника моментально сориентировалась в ситуации и тут же начала играть совершенно новую роль в той же «пьесе», с теми же «партнерами».

— Человек, с которым я сидела? Ужасный тип. Я сразу поняла, что он какой-то подозрительный, и сразу ему об этом сказала, как только он подошел к моему столику. Но он все равно уселся рядом. А поскольку я была одна, то подумала: пусть сидит, черт с ним. Потому что иначе был бы скандал, а я этого не люблю, да еще в таком приличном месте.

— Вы узнали его только сегодня?

— А когда же еще?

— Вам лучше знать.

— Понятно, что сегодня. Я ведь сказала, что он просто подсел ко мне. Только я не захотела, чтобы этот прохвост имел потом ко мне какие-то претензии и воображал неведомо что. Вот почему я не согласилась, чтобы он за меня платил. Я сейчас как раз пришла за деньгами. Вы можете это проверить. А у него, наверное, и вообще денег нет, а если есть, так пусть он ими подавится. Все равно такой тип не станет за меня платить.

— Моника, сядьте и отдохните немного от разговоров. Очень уж вы много наговорили.

— Что вы, я не могу садиться. Мне нужно еще спуститься вниз и расплатиться за обед, официант ждет. Что он обо мне подумает?

— Не принимайте этого близко к сердцу. Посмотрим, что будет делать ваш новый знакомый, если вы не вернетесь.

— Что будет делать? Да устроит какую-нибудь драку, что еще такой тип может сделать? Прилетит сюда и устроит скандал, вот увидите. Отпустите меня, мне нужно идти в ресторан, честное слово…

Я был уже по горло сыт этой болтовней и не мог больше притворяться.

— У него есть при себе оружие? Пистолет, нож?

— Нож! Какой нож? Только тот, которым он резал мясо за столом. Он не показывал больше никакого ножа, впрочем, я этого типа не знаю, вы же слышали…

— Хватит! Моника, если собираешься врать и дальше, то лучше вообще молчи. Я предпочитаю сказки Андерсена.

— Какого Андерсена?

— Был такой, писал сказки.

— Вы мне не верите?

— А ты сама себе веришь? После того, что здесь наплела?

Она отвернулась и взглянула на дверь.

— Мне очень нужно в ресторан. Я расплачусь и вернусь. Правда.

— Садись и будь послушной.

Броняк беспокойно озирается. Смотрит на часы, на оркестр, на входную дверь. Допивает остатки коньяка, отодвигает рюмку. Выпивает остывший кофе и заглядывает в кофейник — нет ли там еще. Пусто. Броняк отставляет кофейник в сторону. Потом проверяет колонку цифр в счете. Встает.

Перед ним вырастает официант.

— Уважаемый…

— Я сейчас вернусь, — бросает Броняк.

— Мне показалось, вы еще чего-то хотите…

— Забыл кое-что в плаще. Разрешите…

Официант не трогается с места.

— Извините, пожалуйста, — вежливо говорит он, показывая на счет, — но вы…

Броняк отвечает голосом, полным сдерживаемого Раздражения.

— Вы не видите, что моя дама оставила свою сумочку?

— Ах, да, — улыбается официант, — я не заметил, извините, пожалуйста.

Броняк выходит, споткнувшись по дороге о стул.

Официант обметает скатерть и ловким движением снимает микрофон с нижней стороны стола.

Я посмотрел на часы. С момента, когда Моника вошла в номер, прошло уже восемь минут. Сейчас, в полном соответствии с моим приказом, она забилась в угол кровати. Я же встал так, чтобы оказаться за дверью в том случае, если ее откроют.

По коридору кто-то быстро приближался.

Я достал пистолет и подал Монике условный знак.

Дверь резко распахнулась, в ее проеме появился взбешенный Броняк.

— Обманула, стерва? — крикнул он. — Ты что вытворяешь? Я там жду… а ты…

Моника видит налитые кровью глаза Броняка, слышит его дрожащий от злости голос. Она знает, все происходящее может кончиться для нее трагически и потому встает и движением головы, невидимым капитану, показывает в тот угол, где притаился Вуйчик.

Броняк тут же понимает, о чем идет речь, и подмигивает Монике.

— Ты плохо себя чувствуешь? — заботливо спрашивает он, — Что случилось?

Одновременно он осторожно — так, чтобы не шевельнуть локтем, — передвигает руку вправо, в сторону рукоятки пистолета, заткнутого за брючный ремень.

— Не сердись, если я был неправ, просто я очень…

Докончить он не успевает, так как неожиданно слышит голос капитана:

— Руки за голову.

В эту же секунду Броняк молниеносно оборачивается. Его пистолет нацелен в грудь Вуйчика. Он шипит:

— Поздно!

— Не будет поздно, если бросишь оружие, — как можно спокойнее сказал я. — Это хороший совет, Марчук. Брось оружие.

— Наверное, так действительно будет лучше, — прошептала Моника.

И черт дернул ее вмешаться! Это было так же нелогично и непоследовательно, как то, что она сделала минуту назад. Из-за нее я угодил в капкан. Она, несомненно, подала Броняку какой-то знак, предупреждая его! Обычно, несмотря на «блатную солидарность», такие женщины, как Моника, панически боятся тюрьмы и потому легко предают своих соучастников. Они любыми средствами стараются выйти из игры, лишь бы сберечь собственную шкуру. Именно на это я и рассчитывал. Но просчитался.

Что-то однако перевесило в неожиданных рассуждениях Моники. Может доллары, которые ей обещал этот тип? Но ведь могла же она догадаться, что теперь-то ей наверняка не видать этих долларов! Если, конечно, эта барышня с приклеенными ресницами вообще способна рассуждать. Сначала она охотно приняла мое предложение о «невмешательстве», потом предупредила Броняка и довела дело до той грани, за которой в любую секунду могли раздаться выстрелы, наконец, принялась убеждать его не делать глупостей.

Нельзя было делать ставку на логику и рассудок Моники, ох, нельзя! Да и вообще — на что я мог ставить, взяв на себя риск в одиночку задержать Броняка? И несмотря на все, я не жалел об этом, сосредоточенно глядя на нацеленный в меня ствол, на мелкое дрожание указательного пальца, лежащего на спусковом крючке.

Ясно было одно: если Броняк все время держал пистолет под рукой, значит, я прав. Значит, жизнь того человека, которому поручили бы его задержать, была в опасности.

Что ж, выходит, я поступил совершенно правильно, не втянув больше никого в этот поединок.

В дрожащей тишине, которая воцарилась в комнате, я слышал частое дыхание испуганной Моники и отголоски уличного шума.

Молчание было наполнено напряжением, сконцентрированным в ладонях, сжимающих рукоятки пистолетов, в глазах, направленных на эти пистолеты.

Мы оба вздрогнули, когда раздался крик Моники:

— Я хочу выйти отсюда!

Она стояла около кровати, в метре от Броняка.

— Садись! — приказал я. — Ты должна сидеть.

Мне непременно нужно было усадить ее, потому что только в этом случае я мог бы одним выстрелом разоружить Броняка, даже не повредив его руки.

Но Моника по-прежнему торчала на линии выстрела.

— Пустите меня, я хочу выйти! — снова закричала она и ринулась к двери.

Реакция Броняка оказалась молниеносной: он схватил пролетающую мимо Монику за плечо и сильным движением левой руки притянул к себе, заслонившись этим живым щитом. Он знал, что я не смогу выстрелить в женщину; он, который убил бы ее, не задумываясь, если бы это помогло ему скрыться.

Воспользовавшись тем, что в этот момент его правая рука с пистолетом оказалась на фоне стены, я выстрелил и в ту же секунду услышал выстрел Броняка.

Пистолет, выбитый мной из его ладони, отлетел в сторону и упал на пол, ударившись о край кровати.

Моника пронзительно закричала.

Одновременно я почувствовал удар в плечо. Броняк попал мне в ключицу.

— Остановись, парень, — сказал я, — Еще не поздно.

Броняк удерживал Монику перед собой, обнимая за талию левой рукой. Девушка с испугом смотрела на мое плечо. Я тоже взглянул на него и увидел быстро расползающееся темное пятно. Только теперь я почувствовал сильную боль, вызванную, наверное, поворотом головы, боль такую дикую, что мне пришлось на момент сомкнуть веки. Я переложил пистолет в левую руку.

— Через минуту может быть поздно. Хочу, чтобы ты знал, что левой я стреляю точно так же.

Упавший пистолет лежал на ковре, скрытый от меня краем кровати. По движению бедра Броняка я понял, что он пытается ногой придвинуть его ближе к себе. Он делал это, ловко прикрываясь Моникой, не отрывая взгляда от моих глаз. Очевидно, пистолет был уже совсем близко, в пределах досягаемости — я заметил, что Броняк собрался наклониться. Предупреждая его намерение, я приблизился еще на один шаг. Мне было необходимо неожиданно оттолкнуть в сторону Монику и тем самым лишить противника свободы передвижения. Я дотронулся языком до нижней губы и почувствовал, как из уголка рта сочится кровь.

Пересиливая боль, я вытянул раненую руку в сторону девушки, однако именно эта парализующая боль заставила меня пошатнуться. Броняк оказался быстрее. Он резко толкнул Монику на меня, чтобы не дать мне выстрелить, а сам, отказавшись от намерения поднять оружие — это потребовало бы слишком много времени, — отпрыгнул в сторону и распахнул дверь.

В распахнутой двери стоял сержант Клос. С реакцией, достойной самого лучшего ринга, он нанес удар в живот выбегающему Броняку. Тот охнул и согнулся словно хотел ударить головой, но тут же получил второй удар, в подбородок. Я мог только наблюдать за этой сценой, потому что Моника судорожно вцепилась в мою вооруженную левую руку.

Теряя сознание, Броняк медленно осел на пол.

— Мы еще успеем на варшавский скорый, — сказал сержант.

Мои силы были на исходе. Тыльной стороной ладони я отер струйку крови, бегущую изо рта, и посмотрел на покрытый пятнами рукав. Мне хотелось одного — упасть.

Сержант взял через платок лежавший на ковре пистолет Броняка. В том месте, где оксидированный ствол сходился с рукояткой, был заметен след от пули.

— Ты стреляешь так же, как и до войны, — с удовлетворением отметил Клос и украдкой взглянул на все увеличивающееся темное пятно на моем пиджаке.

Я спрятал свой пистолет и оперся о спинку кресла.

— Мое счастье, что Броняк не знал… что я не имею права в него стрелять… — мой язык ворочался с трудом.

Моника сидела в кресле. Она спрятала лицо в ладонях и всхлипывала.

— Господи, что я наделала… — простонала она.

— Когда-то я потерял его след, Франек, — продолжал я, — и теперь должен был задержать его живым. А ты… Зачем ты пришел? Ты должен был ждать. Что случилось… Почему ты пришел?

Сержант даже не взглянул на меня. Он присел на корточки перед лежащим Броняком, надел на него наручники и только тогда спросил:

— Продырявил он тебя, да?

— Ерунда, — пробормотал я. — Перед тем, как сяду в поезд, хирург вытащит пулю… Что случилось, зачем ты сюда пришел?

Клос приподнял обмякшего Броняка и прислонил его спиной к кровати. Он все еще не смотрел мне в глаза. Склонившись над задержанным, произнес:

— В управлении получена срочная телефонограмма из Варшавы.

— Чего они хотят?

— Тебя отстраняют от следствия. Майор подписал приказ.

Я улыбнулся, или мне только так показалось, что улыбнулся.

— На этот раз майор опоздал. Нам исключительно повезло. Исключительно. — Я не мог больше стоять, хотя твердо решил продержаться до конца и не показывать слабости. Очнулся я уже сидя в кресле.

Как в тумане, слышал голос сержанта — он, кажется, разговаривал по телефону, хотя я и не видел, когда он подошел к аппарату.

— Приезжайте с людьми в «Континенталь», номер триста десять. Лучше со двора, а не с главного входа…

Закончился поединок без секундантов, неравный поединок, в котором каждая пуля в пистолете Броняка была отмечена смертью, тогда как ни одна из моих не должна была причинить ему вреда.

В варшавском управлении милиции поручик Витек допрашивает Броняка. Броняк отвергает каждое обвинение, напропалую отрицает все факты.

— Я никогда в жизни не видел вашего Шыдлы.

— И не пытались убить его ножом?

— Если я его не знаю, то как я мог пытаться? Откуда мне знать какого-то ветеринара?

— Вы были в закусочной под Старогардом, это подтверждают официантка и буфетчица. Вы заказали там яичницу с салом и кофе. И заплатили…

— А если я там и был, так что с того?

— Как вы добрались от Старогарда до Щецина? Автомобилем Шыдлы?

— Я не воровал никаких автомобилей и вообще не видел там никакого Шыдлы. Вероятно, если этот Шыдло там и был, то его хотел убить кто-то другой… Меня подсадил по дороге шофер грузовика.

— Мы нашли у вас доллары и паспорт на имя Томаша Карделя.

— Я подобрал их в туалете кафе «Поморка». Даже не успел сдать в милицию, а ведь, честное слово, собирался. Но на меня напал этот ваш капитан.

— Вы нашли в туалете паспорт с собственной фотографией?

— Этот снимок я приклеил просто так, для забавы. Девушка, которая со мной была, видела, как я это делал, она даже смеялась. Спросите, она вам скажет то же самое.

— Почему вы бросили работу в «Протоне»?

— Я поколотил капитана Вуйчика и боялся, что он будет мстить. Меня разозлила эта глупая выходка с удочкой, а я — человек вспыльчивый.

— А смерть Эмиля Зомбека?

— Я его не убивал. Этого мне никто не пришьет.

— Что скажете о пистолете?

— У меня есть разрешение на оружие, оно действительно до конца года. Если бы не встретил в Щецине Монику, то, конечно, вернулся бы на работу и постарался бы уладить недоразумение с капитаном.

— В вашей удочке была антенна… Нам удалось найти обрывок металлизированной лески с крючком.

— Это не от моей удочки. Возможно, леска лежала на дне озера. Никто ведь не докажет, что она именно с моего удилища. Моя-то катушка утонула.

И так далее…

Допросы Шыдлы проходят примерно так же. Он ни с чем не соглашается, выворачивается, отрицает очевидные факты.

И лишь на очных ставках Шыдлы и Броняка ветеринар упрямо твердит, что именно Броняк был тем самым хулиганом, который напал на него в закусочной.

— Итак, это все же была ваша «симка»? — спрашивает поручик Витек Шыдлу.

— Моя собственная.

— Где вы взяли заграничный номер и для чего?

— Я ничего не знаю о заграничном номере. Наверное, этот бандит, — он показывает на Броняка, — выбросил мой номер, чтобы его не поймали, и привесил какой-то другой. Мой номерной знак был официально зарегистрирован в Колюшках, можете проверить.

— А откуда паспорт, который Броняк у вас украл?

— Какой паспорт? Первый раз слышу!

Поручик показывает ветеринару документ.

— Этот.

— Но ведь здесь не моя фотография, значит, и паспорт не мой.

— Как попала фотография Броняка в ваш альбом?

— Я на этих снимках никого не знаю. Собирал когда-то фотографии, сам снимал. Некоторые карточки в деревнях покупал, если они касались каких-нибудь исторических событий, у старых солдат…

Броняк не возражает Шыдле и не обвиняет его. Он отрицает лишь нападение на ветеринара.

Когда Витек устраивает очную ставку Броняка с шофером рефрижератора из Рыбной Централи, Броняк переходит в атаку.

— И что, это был я? — кричит он на водителя. — Я остановил машину, да? И у того человека были такие же баки, как у меня? Такие же усы? Не было, вы слышите, пан поручик, он говорит — не было! Так чего же вы ко мне цепляетесь? Зачем вводите милицию в заблуждение? Это карается законом.

Витек знает, что большинство выдумок этих двух типов можно опровергнуть. Например, несколько раз патрули дорожной милиции записали фальшивый номер его машины, однако ни один из них не видел настоящего номера. Шыдло скорее всего выбросил его за пределами Колюшек. Однако задача Витека состоит вовсе не в том, чтобы проверять, где правда, а где ложь в показаниях Броняка и Шыдлы. Он должен только отбирать факты, которых мы еще не знаем, необходимые для полной картины преступления и для обвинения Броняка в убийстве Эмиля Зомбека.

А для этого пока у нас нет полных данных.

Я лежал в госпитале. Поначалу мое состояние было определено как «очень тяжелое», и я даже не мог дознаться о том, как продвигается следствие по делу Броняка и Шыдлы.

Когда врач заявил, что наступило «заметное улучшение», я узнал, наконец, что со мною произошло: пуля пробила правое легкое, повредила кость ключицы и, несколько раз перевернувшись, застряла в разорванных тканях. Опасаясь осложнений, хирург не решился на срочное извлечение этого кусочка свинца.

Как только мне разрешили принимать гостей, в палате сразу же появились с интервалами в две-три минуты майор Птак, поручик Витек и сержант Клос. Днем раньше сам шеф прислал мне бутылку вина.

Майор уселся на кровати, сержант на стуле, а поручик Витек встал в ногах. Я почувствовал себя окруженным заботой.

Беседа со всеми сразу утомила меня; было бы лучше, если бы они пришли порознь. Я слышал все, что коллеги говорили, однако проходило какое-то время, прежде чем до меня доходил смысл сказанных слов.

Майор разливался больше всех. Он радовался тому, что при обороне я мог пристрелить Броняка, но не сделал этого. Он с удовольствием вспомнил о том, что в прошлом году я занял второе место на всепольских соревнованиях по стрельбе по движущимся мишеням. Через неделю, сказал майор, снова начнутся эти ежегодные соревнования, и на этот раз я просто обязан получить первый приз.

Но самое главное — меня снова подключили к следствию.

Потом в разговор вступил поручик Витек; он говорил очень сердечно, и я почувствовал в его голосе искренность.

— Если бы не твоя инициатива, следствие вообще могло бы зачахнуть… И если бы ты не задержался в Щецине, Броняк получил бы возможность ускользнуть.

Тут снова вступил майор. Он сообщил, что состояние моего здоровья еще… неважное, опасность не миновала, и он не может этого скрывать. Поэтому сейчас я должен думать только о предписаниях врача и уж ни в коем случае не должен курить и волноваться.

— Ты не сердишься на меня? — спрашивает Витек, наклоняясь над спинкой кровати. — В управлении сейчас только о тебе и говорят.

Я сказал поручику, что никогда на него не сердился.

Сержант Клос молчал.

Поручик достал из кармана белый конверт и положил его на одеяло.

— Письмо от Галины, — объяснил он, — Девушка звонила уже раз двадцать и просто замучила меня вопросами…

— И, конечно, опять при майоре!

— Ну и что из этого? — отозвался сержант, — Человек не муха.

— Добро, — хлопнул ладонями по коленям майор. — Ты устал и должен отдохнуть. Идемте, — обратился он к поручику и сержанту.

Было слышно, как, выходя из палаты, майор говорил Клосу:

— Я всегда собирался послать вас в офицерскую школу. Потому что сержант вы очень хороший… образцовый…

— Мне уже поздно учиться, я для этого слишком стар, — усмехнулся сержант, — И потом… если весь младший состав пойдет вдруг в офицерские школы, то не останется образцовых сержантов. А такие тоже нужны…

Они ушли.

Я разорвал конверт и прочитал письмо. Оно начиналось со слов «Дорогой Павел». Галина извинялась, что пишет именно так. Впрочем, она была обижена, что я столь долго не обращал на нее внимания.

«Я ничего не хотела от вас, — писала она, — Знала только, что нам может быть хорошо вместе. У меня нет никаких предрассудков, и я считаю, что женщина имеет такое же право на счастливую жизнь, как и мужчина. Может вы боялись, что я буду назойливой и начну требовать больше, чем вы смогли бы мне дать?

Если бы я могла быть с вами в тот момент, когда в вас кто-то стрелял, то заслонила бы вас собой. Я люблю жизнь, даже очень люблю, но ведь моя стоит меньше, чем ваша. И когда вас выпишут, помните, пожалуйста, что я вас жду. Я не буду уже ни звонить, ни писать. Это меня только унижает, я не умею навязываться. Хотела бы только заверить вас в том, что на меня можно рассчитывать и что наши встречи скрасили бы вам тяжелую работу. Человек не может жить один, ему нужно иметь кого-нибудь близкого… И вы совершенно не должны говорить мне о любви. Пусть все будет, как в той песне: «Не говори, любовь тебе нужна…» До этого времени я жила глупо, потому что лень отупляет человека. Но сейчас я уже устроилась на работу. Жду и очень скучаю. Все «вам» да «вас» — глупо написала, правда?»

На всех дальнейших допросах Броняк не отступает от принятой линии поведения. Поручик Витек и другие следственные офицеры теряют терпение, их выводит из себя невозмутимое нахальство Броняка.

— Почему, уехав из Быдгоща, вы отпустили усы и баки?

— А что, разве нельзя? Это сейчас модно.

— Моника рассказала нам обо всех ваших делах. Как вы подделывали паспорт Шыдлы, ночевали без прописки в гостиницах и других местах; как встречались с человеком из Колобжега, который должен был перебросить вас за границу. Его адрес вы нашли в бумагах Шыдлы.

— Сказки, — перебивает Броняк, — она выдумывает.

Когда вопросы касаются нападения на шофера рефрижератора и отравления его газом, Броняк говорит:

— Наверное у вашего шофера после этого нападения все в голове перемешалось. Только травил его кто-то другой. Я ехал поездом и не знаю никаких шоферов.

Когда же Броняка спрашивают о лаборатории, устроенной в его квартире на Дешчовой, он отвечает:

— Какая там лаборатория! Я работал в «Протоне», поэтому и начал немного играть в химика. Самообразовывался в свободное время. А что, может, нельзя учиться? Наше государство дает гражданам право на образование. Научные книжки мне достались бесплатно от одного инженера, который у нас работал и год назад умер от сердечного приступа. Я, правда, мало в этих книжках понимаю, но все-таки посидел над ними. Человек никогда не знает, что ему пригодится.

Целая серия наивной лжи и уверток. Броняк играет на затягивание дела. Может он на что-то рассчитывает?

Ясно одно: если бы удалось доказать, что Эмиля Зомбека убил Броняк, это позволило бы связать воедино все этапы преступления и проследить связь между Броняком и Шыдлой. А она в свою очередь дала ключ ко всему делу и повлекла за собой лавину новых доказательств, которые помогли бы выявить всех участников.

Наш разговор с сержантом прервало появление директора «Протона» Колажа. Он притащил с собой какие-то шоколадные конфеты и несколько лимонов. Я терпеть не могу шоколадных конфет, а лимонов у меня уже было больше, чем надо, однако мне пришлось поблагодарить гостя за этот волнующий знак внимания. Впрочем, повода к недовольству у меня не было: если бы Колаж не зашел сам, мне все равно бы пришлось звонить ему и просить помощи. Именно об этом мы и говорили только что с сержантом.

— Самые лучшие пожелания передает вам наша бухгалтер, Ванда Калета, — просиял Колаж.

— Спасибо. И пани Ванду поблагодарите от моего имени. Я даже понятия не имел, что завоевал такую симпатию. По-моему, я этого не заслужил.

— Ну, симпатии как будто обоюдны? — засмеялся Колаж. — А как себя чувствует наш убийца?

Неужели снова отсылать его за ответом к прокурору?! Почему этот человек, не разглашающий посторонним тайн продукции «Протона», пристает ко мне с таким упорством?

— Так как же чувствует себя наш убийца, капитан? — повторил директор.

— А как себя чувствует ваш знакомый полковник?

На этот раз он не обиделся на мой ответ. Только улыбнулся и извинился за то, что когда-то позволил себе вспомнить о полковнике. Он, мол, знает его еще с войны, но не хочет морочить ему голову такими мелочами, как дело кассира…

И он называл это «мелочами»?!

— Могу я позвонить вам завтра в середине дня, если мне понадобится ваша помощь? — спросил я.

— Хорошо, — ответил директор, — я буду в «Протоне» до шестнадцати.

Когда директор вышел, сержант пересел на стул, стоящий поближе к изголовью.

— Слушай, Павел, твой план не имеет смысла! — он вернулся к разговору, который мы вели до появления Колажа.

— Думаешь, у меня с Броняком ничего не получится?

— Ерунду говоришь. Дело не в Броняке, а в тебе. Ты истечешь кровью, умрешь прежде, чем туда доедешь! Я не могу тебе этого позволить, не могу.

— Франек, не беспокойся. Мой план совсем несложен и вполне реален. Вечером, где-нибудь около десяти, ты приведешь Броняка в «Протон». Обо мне не беспокойся. Я буду ждать прямо на этаже, у двери кассы.

— Но ведь ты не доедешь туда, даже не доедешь!

— Если я в гораздо худшем состоянии доехал из Щецина до Варшавы, то уж в поездке на завод тем более не вижу ничего сложного. Из госпиталя я смогу вырваться только после десяти.

— Нет, Павел, на это согласиться я не могу. Ты все время из меня жилы тянул, в гроб вгонял. А теперь хочешь погубить еще и самого себя. Не уговаривай, не могу.

Я не знал, как его убедить, у меня не хватало ни аргументов, ни сил.

Зазвонил телефон, стоявший на ночном столике.

Вахтер осведомлялся — можно ли впустить девушку, которая хочет увидеться с паном капитаном.

Я сказал, чтобы ее впустили через пятнадцать минут. Мне было уже ясно, что это за девушка.

— Послушай, Франек, — буквально простонал я, откладывая трубку, — ты единственный человек, который меня понимает. Дело Зомбека — последнее крупное дело в моей жизни. Я это чувствую и не попадусь на удочку врачей, уверяющих, что я выйду отсюда здоровым, годным к прежней работе. Они потому и не соглашаются на операцию — она угрожает моей жизни. Слишком ничтожны шансы остаться после нее живым.

Сержант беспокойно заерзал.

— Не говори так. Зачем ты выдумываешь?

— Чтобы ты знал правду, которой я сам боюсь. Мне нужно довести дело Зомбека до конца. Я должен сломать Броняка. Я его раскусил и уже знаю, что это за человек. Каждый из нас должен быть немного психологом, сам знаешь. Если бы Броняк не был инженером, я бы один его расколол и добился правды. С некоторыми преступниками это удается, ты же сам психолог в некотором роде, умеешь влезть в душу подследственного. Франек, я знаю Броняка уже настолько, что сумею его сломать. И знаю, что для этого есть только один способ.

— Осмотр места? Это ничего не даст.

— Ты не знаешь, о каком осмотре я думаю. Даже не догадываешься. Франек, я начал это дело, мое последнее большое дело, и я должен довести его до конца. Когда Броняк признается в убийстве, он признается автоматически и во всем остальном, подтвердит прежнее показание Шыдлы, приказавшего убить Зомбека. Этим признанием Броняк будет обороняться, а нам только того и нужно, чтобы он обвинил Шыдлу.

Сержант кивнул, убежденности в его лице все же не было. Машинально он взял мой чай — как будто его поставили здесь специально для него — и залпом опорожнил почти полстакана. Затем сказал:

— Внизу кто-то ждет. Я пойду.

— Отказываешься? А ты слышал, что сказал майор? Что он отменил приказ, отстраняющий меня от следствия. Теперь его по-прежнему веду я. Не забыл? А ты придан от оперативного отдела для помощи, не для рассуждений.

Я старался говорить жестко и твердо.

— Правильно, — ответил Клос, — но ты болен. Тебе нельзя. Нужно это как-то согласовать…

— Если я хочу допросить подследственного в особых условиях, то не должен этого согласовывать ни с кем.

Сержант был растерян. Он поднял обе руки в каком-то совершенно безнадежном жесте и тяжело уронил их вниз.

— Не могу, Павел… Почему ты не хочешь понять…

— Делай, как считаешь нужным, — тихо сказал я. — Что касается меня, то сегодня я буду в «Протоне» в двадцать три часа. Ты привезешь Броняка…

— Не привезу.

— Тогда я буду ждать всю ночь. Сдохну там, но не тронусь с места. Ты меня знаешь — я буду ждать. А теперь иди, я устал.

Сержант склонился над кроватью.

— Павел, не езди туда…

Я отвернулся от него и произнес картонным голосом:

— Идите, сержант, вы свободны.

Разговор с сержантом действительно измучил меня, тем более, что я не знал, послушается ли он. Я лежал с прикрытыми глазами в сонном оцепенении, когда почувствовал, что рядом кто-то стоит.

Это была Галина. Через полуопущенные веки я видел ее детскую улыбку, большие глаза и ненакрашенные губы:

— Спасибо, что вы разрешили мне зайти, — улыбнулась она. — Я принесла цветы, но не знаю, куда поставить, здесь нет вазы… Глупости я написала в том письме, правда? Мне самой стыдно, что я отправила это письмо, вы могли меня не так понять… Может вам неприятно, что мой отец… Я с ним больше не живу на Мокотовской и денег его мне не нужно… И с Мареком я порвала, вы знаете? Меня раздражают такие мальчишки… И еще я работаю — меня приняли в бюро воздушного сообщения, я хорошо знаю английский, а живу сейчас у подруги…

Она сообщала все это так поспешно, будто боялась, что я начну говорить сам и скажу ей что-нибудь неприятное.

Я предложил ей сесть. Она устроилась на стуле, прикрывая колени сумочкой.

— Когда вы отсюда выйдете?

— Сегодня, — сказал я, думая о запланированном «осмотре места».

— Правда? Это здорово… Но вы… шутите? Да?

— Ну конечно, — вздохнул я. — Так просто отсюда не убежишь. Меня ждет еще операция. Доставание пули. Мелочь. Что-то вроде удаления миндалин…

— Вы все шутите. А вы знаете, что я написала правду? Серьезно. Я подхожу к этим вопросам без предрассудков. И буду вас ждать. Вы позволите, чтобы я ждала?

— Вы мне очень нравитесь, — сказал я. — И у вас замечательная улыбка.

— И мы с вами будем встречаться?

— Не знаю… Прежде всего мне надо выйти из госпиталя. Вы не беспокойтесь за цветы, я потом попрошу, чтобы принесли какую-нибудь банку. И не покупайте мне больше цветов.

— Но вы можете мне сказать…

— Конечно могу. Спрашивайте.

Галина придвинулась ближе. Чувствовалось, что она здорово смущена всем ходом нашей беседы. Я не мог облегчить ей признаний, и поэтому ей пришлось говорить самой.

— У вас жар, — забеспокоилась она, дотрагиваясь до моего лба. — Я, наверное, мешаю, вы себя плохо чувствуете…

— Вы не дадите мне чаю?

Галина взглянула на столик.

— Чаю нет, стакан пуст.

— Ах, да! Его выпил сержант.

— Какой сержант?

— Не напоминайте мне об этом сержанте. Я в нем разочаровался.

Она снова склонилась надо мной.

— Скажите мне… Может у вас кто-то есть… Ну, вы с кем-нибудь встречаетесь?

— Последний раз я встречался восемь месяцев назад. Но об этом прошу не напоминать.

— Вы ее уже не любите?

— Если бы я ее любил, мы бы не расстались. Вы хотите еще о чем-то спросить?

Лицо Галины просветлело.

— Теперь уже больше ни о чем. Я буду вас ждать. И вам не надо мне ничего обещать. Совсем ничего. Спасибо.

Она еще ниже склонила голову и поцеловала меня в губы.

Когда я открыл глаза, то увидел, как Галина выбегает из палаты.

На столе лежало несколько красных гвоздик. Впервые в жизни мне подарили цветы.

Сержант Клос останавливает машину перед слабо освещенной проходной завода «Протон». Он в форме. При виде его вахтер поднимается со стула. Где-то далеко слышатся раскаты грома.

— Откройте ворота, — говорит сержант вахтеру.

— Ага, — зевает сонный вахтер, — это, значит, вас кто-то дожидается…

— Мы должны кое-что осмотреть, — отвечает сержант.

— Понимаю, — кивает вахтер. — Дело в этом кассире, да? Добрый был человек, тихий, никто даже не замечал, что он здесь работает.

Он отпирает ворота. За стеклом автомобиля замечает силуэт еще какого-то человека.

— Так вас здесь много?

— Много, — отвечает сержант, — А охраны нет?

— Да нет, — говорит вахтер, отпихивая тяжелое железное крыло ворот, — Нового охранника директор сегодня уволил — тот вынес с завода колесо для машины. Это я доложил в дирекцию. Не люблю воров. А нового должны прислать только утром. Но у нас и так спокойно, сами справляемся, без охраны.

Ворота открыты. Сержант подходит к машине.

— Жаль Броняка, — добавляет вахтер. — Хороший охранник был. Второго такого уже не найти.

— Да, — отзывается сержант, — второго такого вам, конечно, уже не найти.

Машина медленно въезжает во двор и останавливается перед административным корпусом.

Сержант выходит, открывает дверцу и выводит Броняка. В свете молнии, пронзившей небо, на скрещенных запястьях бывшего охранника блестят наручники.

Сержант ведет Броняка впереди себя. Они поднимаются на второй этаж. В конце коридора у окна ждет капитан Вуйчик в наброшенном на плечи плаще. Он стоит возле железной двери, из которой ацетиленовым пламенем вырезан кусок металла. Сейчас отверстие забито толстыми досками.

— Я знал, что ты придешь, — улыбается он сержанту.

— И я знал, что ты будешь ждать.

Сержант встревоженно смотрит на забинтованное плечо капитана, на его правую руку, висящую на перевязи.

— А дверь все так же распорота, никак не могут заменить, — говорит он.

— Они к ней уже привыкли, — отвечает капитан, — Или в годовом бюджете этот расход не предусмотрен.

— Ну конечно, — соглашается сержант, — Если будут грабить, они услышат крик и позовут милицию. Зачем же вставлять новую дверь?

Войдя в комнату кассира, я зажег свет. Потом вложил нужный ключ в замок пустого сейфа, вынул из него три полки и прислонил их к боковой стенке ящика.

— Откуда у тебя ключи? — спросил сержант, — Ты же хотел говорить о них с Колажем.

— Попросил, чтобы он оставил их в проходной. Франек, останься с Броняком в коридоре. Мы ему покажем все с самого начала. Ты когда-нибудь играл в театре?

— Хотел записаться однажды в наш драматический кружок, но там сказали, что у меня голос пропитой.

— А я тебя принимаю и с пропитым голосом. Сейчас мы разыграем представление специально для этого типа. Ты сыграешь Броняка, а я — Эмиля Зомбека. Возьми это, — я подал сержанту сложенный вдвое заклеенный чистый конверт. Потом обернулся к Броняку, который тупо смотрел перед собой и делал вид, что все это его не касается, — Этот конверт я нашел в твоей квартире на Дешчовой. Заклеенный, сложенный пополам конверт, в котором ничего не было. Кроме следов, свидетельствующих, что ты носил его в кармане.

Броняк пожал плечами.

— Мало ли у людей конвертов?

— Таких, как этот, ни у кого нет, — сказал я. И сержанту: — Франек, сыграй свою роль хорошо, чтобы я мог тебе поверить.

Я запер дверь. Уселся за стол и крикнул:

— Начинай!

Сержант постучал. Я спросил — кто там, и он ответил:

— Броняк.

Я отказался его впустить, проворчав: «О чем ты там думаешь, я ведь считаю деньги».

Он снова принялся стучать и требовать, чтобы его впустили.

— Мне нужно подготовиться к зарплате, — сказал я, — Уйди.

Сержант понизил голос.

— Есть срочное сообщение из Колюшек.

— Из Колюшек? — переспросил я тревожно.

— Шыдло разрешает тебе выйти из игры.

Я накрыл стол листами газет, как это сделал когда-то Эмиль Зомбек, пряча от посторонних глаз миллион семьсот тысяч злотых.

— Тише! С ума сошел!

— Здесь никого нет, — проникновенно убеждал сержант. — Открой. Шыдло передал для тебя важное письмо.

— Отдашь его мне потом, в проходной.

— Если не откроешь, брошу его перед твоей дверью!

Я встал. Оттянул язычки замков, откинул задвижку.

Приоткрыл дверь и спросил:

— Где письмо? Давай.

Сержант махнул перед моими глазами сложенным конвертом. Другой рукой он сильно толкнул дверь и вошел в комнату.

— Занавес, — сказал я. — И антракт. Ты сыграл отлично, Франек. Руководитель драмкружка, который тебя не принял, много потерял.

— Тебе, правда, понравилось?

— Ты был великолепен. Говорил так, что я просто не мог не открыть. Именно так и нужно.

Марчук смотрел на мое забинтованное плечо.

Душно, чертовски душно было в этой унылой комнате, но открывать окно мне не хотелось. Приближалась гроза, молнии сновали в небе и отражались в запыленных стеклах, словно вспышки магния.

…С быстрого крещендо стук Марчука перешел в медленный ритм тамтама. Удары слабели.

Не задохся ли он там? Как будто нет. Эта крепкая скотина умирала бы в сейфе в два раза дольше, чем кассир Зомбек, вопреки мнению наших экспертов, утверждавших, что запаса воздуха хватит на час, на два.

Я достал магнитофон, посмотрел, правильно ли установлены кассеты с пленкой. Проверил соединение аппарата с часами, в которые был вмонтирован микрофончик.

Еще три слабых удара, затем только два. Марчук начал бороться за жизнь. Знал, что каждое сильное движение требует и большого количества воздуха, приближает конец. Он подумал, наверное, что я решил отомстить ему за все неудачи и унижения, с которыми столкнулся, ведя его дело.

И снова удар, но такой слабый, что в шуме дождя, бьющего по стеклу, сержант не мог услышать этого звука.

Я открыл сейф.

Задыхаясь и глотая воздух, словно воду, из него на четвереньках выполз позеленевший, покрытый потом Марчук.

Наконец-то он был у меня в руках!

Мне не нужно было ничего делать или говорить; я ждал только, пока он поднимется и немного придет в себя. Никогда бы я не смог решиться на такой убийственный прием — запереть человека в сейф, даже самого страшного преступника, — если бы не знал, что Марчук поступил точно так же с другим человеком, Эмилем Зомбеком. Я действовал, как он, потому что только таким способом мог заставить его признаться.

Марчук поднял голову, присел на корточки. Он все еще жадно пил воздух и, похоже, ничего не видел и даже не соображал. Потом начал тихо бормотать, выдавливать из себя отдельные слова, несвязные фразы.

Неожиданно я почувствовал себя лучше. Откатилась назад волна жара, стихла боль под правой ключицей. Я подумал, что это результат действия психодрина, однако это мог быть и подъем, вызванный результатами моего замысла.

Я широко расставил ноги, чтобы чувствовать себя увереннее. Марчук заметил перед собой мои ботинки. Он поднял голову выше, посмотрел мне в лицо. Точно так же, как и я, он пропотел насквозь, с волос, слипшихся в космы, пот стекал ему на лоб и щеки.

Зрачки его были расширены, выражение глаз — безумное, но дышал он уже легче. Наконец он поднялся.

— Я! — крикнул он, судорожно вцепляясь в отвороты моего пиджака. — Я убил Эмиля! Эту вошь нужно было убить!

Влажным носом он почти касался моего лица. Я почувствовал его кислое дыхание и содрогнулся от омерзения.

— Я, — повторил Марчук, — я удушил в сейфе этого паршивого труса… здесь… в сейфе… Я, — прошептал он тише, — такой же трус, как и он, ваш Эмиль.

И вдруг снова заорал:

— Слышишь? Это я! Я!

Он схватил меня за лацканы, и я на секунду потерял равновесие. Но тут же уперся ладонью в его подбородок и с силой оттолкнул. Марчук покачнулся, ухватился за сейф. Но тут же отпрянул. Марчук боялся этого железного ящика.

— Вы ведь не хотели меня задушить… Правда? Вы не хотели… вы бы меня все равно выпустили… не могли… не хотели… — повторял он с истерической интонацией в голосе.

И через минуту немного спокойнее:

— Это Шыдло приказал убить Эмиля. Тот, у которого я забрал в Старогарде «симку» и паспорт. Думал, что убил его, а он, оказывается, жив. Извивался под ножом, как червяк, визжал… Он вам все скажет, должен сказать. А если что-нибудь забудет, я ему напомню. Если бы я не прикончил Эмиля, Шыдло добрался бы и до него, и до меня. Я должен был убить Эмиля, со страха убил.

Марчук осмотрелся, заметил на столе стакан с водой, в котором плавал окурок сигареты. Качаясь, двинулся к столу. Двумя руками схватил стакан и принялся жадно пить, не обращая внимания на плавающий окурок.

Допив, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня более осмысленно.

Я понял, что теперь очередь за мной. Первый раунд выигран, второй я должен закончить нокаутом. Удивительно, но, думая о своей игре, я почему-то пользовался спортивной терминологией, хотя это была игра совершенно иного рода, без разрешенного в спорте тайм-аута. Этот тайм-аут не могла взять ни одна из сторон.

— Ну что? Закроем сейф или хочешь туда вернуться?

Я скосил глаза в сторону ящика, и черты Марчука исказила гримаса ужаса. Можно представить себе, что он там пережил!

— Пан капитан, вы знаете… Я уже сказал. Лучше закройте его.

Я не спешил захлопнуть бронированную дверцу, время у меня еще было. Страшно было только каким-нибудь неловким словом или движением все испортить, выдать свою слабость. Надо было придерживаться и дальше тактики напора.

— Можно мне сесть? — спросил Марчук.

— Садись.

— Эмиль тогда плакал, знаете, когда влезал в этот гроб. Плакал, как ребенок, но ничего не говорил, только плакал. Даже противно было…

— Теперь напиши все, что ты знаешь о смерти кассира.

Марчук склонился над листом бумаги. Взял ручку, лежащую на уродливой чернильнице, и дрожащей рукой написал несколько фраз. Конечно, признание вины само по себе еще не является доказательством, но в данном случае, сходясь в мелочах С записанными на пленку признаниями Шыдлы, оно подтверждало явную связь между обоими преступниками.

— Вот все как было, — сказал Марчук.

— Подпиши.

Он подписал.

— А сейчас вместе с сержантом поедешь в управление и там дашь подробные показания, — распорядился я. — Повторишь все, что рассказал здесь, и ответишь на все вопросы.

— Хорошо, — согласился он, — Не, думайте, будто я не умею проигрывать. Я играю по-крупному и всегда знал, что когда-нибудь могу проиграть. Пять лет готовился к этой развязке.

Я выключил магнитофон. Марчук этого не заметил. Он успокоился, но уже не улыбался, словно оставил свою неизменную издевательскую улыбку в недрах бронированного ящика.

Неожиданно на меня накатилась страшная усталость, а вместе с ней и дергающая боль под правой ключицей. Я вытер пот со лба, пальцами несколько раз надавил на глазные яблоки.

Теперь — в госпиталь, как можно скорее. Сержант подбросит меня на милицейской машине, а потом отвезет Марчука в камеру. Лента, которую я записал сегодня, должна здорово помочь ребятам. Нужно отдать ее сержанту здесь, не в машине. Марчук не должен знать, что я записал слова, сказанные им после освобождения из сейфа. И еще нужно отдать сержанту ту бумагу, которую подписал Марчук.

Это было точкой в следствии по делу об убийстве Эмиля Зомбека. Об этом я мечтал в течение многих недель. И однако, сейчас, когда мое желание исполнилось, я не ощущал ожидаемой радости. Было скорее утомление, всепобеждающая усталость, бороться с которой я больше не мог. И еще я боялся, что упаду в обморок, хотя такого со мной ни разу в жизни не случалось.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Отдал сержанту показания Марчука и магнитофон. Объяснений не потребовалось, Клос все понял сам.

— Едем? — спросил он.

Я кивнул. Сержант вынул из кобуры пистолет.

Я вернулся в комнату и взглянул на Марчука.

— Не передумал?

— Нет, — пробурчал он, — Я уже сказал, что умею проигрывать. У меня нет охоты отвечать за чужие грехи. Я был не один.

— Поехали, — сказал я. — Выходи.

Он встал, подошел к двери. Через щели меж толстыми досками виднелся силуэт сержанта.

Ключ от двери висел на той же связке, что и ключ от сейфа. Я подошел к сейфу, запер его и собрался вынуть связку из замка. В это мгновение Марчук резким движением ударил по двери. Коротко охнул сержант, он оказался зажатым между железной дверью и стеной. Металлическая створка двери еще раз глухо стукнула по телу сержанта и с треском захлопнулась.

Это случилось так неожиданно, что я даже не успел вынуть ключ из замка сейфа. Бросившись к двери, я с трудом открыл ее — на пороге, преграждая путь, лежал сержант. Пока я оттаскивал Клоса, Марчук добежал до конца коридора.

Выскочив в коридор, я выстрелил. Но что случилось с моей рукой? Возможно, в этом был виноват жар, но, несмотря на умение метко стрелять, мне не удалось попасть в убегающего Марчука. Он обернулся и, прячась за поворотом коридора, выстрелил в меня. Пуля с визгом рикошетом отлетела от стального косяка двери.

А секундой позже я услышал грохот шагов по железным ступеням запасной лестницы. Невозможно было определить, вверх или вниз бежал Марчук, поскольку топот был не только громким, но и тяжелым. Вниз бегут обычно быстрее, но более легким шагом.

Он мог скрыться, спрятаться от меня, и я должен был бежать за ним, не дать ему уйти. Однако меня беспокоило состояние сержанта, нужно было узнать, что с ним. Бросить его просто так было нельзя. Я наклонился над Клосом, обхватил его голову.

— Франек!.

Сержант приподнял веки и посмотрел на меня невидящим взглядом.

— Туда, — он почти неуловимым движением показал в сторону, куда побежал Броняк. — Туда… за ним…

— Что с тобой? Ранен?

— Нет, ничего… — прошептал Клос. — Ты должен…

Я осторожно прислонил его к стенке и побежал в сторону железной лестницы. Шагов Броняка уже не было слышно. Меня охватило отчаяние.

Броняк знает, что перелезть через высокий забор, окружающий территорию «Протона», ему не удастся. Знает об этом и капитан. Поэтому один из них думает о том, где можно спрятаться, другой — о том, где лучше догнать и обезоружить противника.

По лесам, стоящим у административного корпуса, Броняк перебирается во двор. Капитан, вслушиваясь в каждый подозрительный звук — очень трудно уловить их на фоне отголосков грозы, — старается определить направление бегства Броняка. Несколько раз он теряет след и замирает на месте — беспомощно, встревоженно — до тех пор, пока новая молния не выхватывает из темноты мелькающую фигуру убийцы, силуэт его головы или просто тень, падающую на белые стены.

Несколько раз капитан стреляет — осторожно, охваченный страхом, что может смертельно ранить Броняка. В темноте невозможно угадать полет пули. Он целится в ноги. Броняк же палит вслепую, туда, откуда доносятся неуверенные выстрелы капитана.

За время погони между домами и сараями проливной дождь промочил обоих насквозь. В свете молнии капитан замечает, как Броняк резко оборачивается, хватается за правую руку. Укрывшись за углом, он стреляет в капитана, бегущего через двор, и попадает ему в правое бедро.

Капитан падает на землю, в лужу. Теперь он загорожен железной бочкой.

Выглянув из-за своего укрытия, капитан уже не видит Броняка, тот успел спрятаться в цехе. Капитан вынимает из кармана плаща фонарик, а плащ оставляет лежать на бочке. Затем выбрасывает пустой магазин и вставляет новый. Быстро подсчитывает в уме, сколько патронов осталось в пистолете Клоса, которым завладел Броняк. Убийца не успел взять запасного магазина из кобуры сержанта. Капитан знает, что Клос носит не служебный, а свой собственный пистолет — чешский, одиннадцатизарядный. Если из него было сделано шесть выстрелов, значит, осталось еще пять патронов. Об этом нужно помнить, чтобы спровоцировать Броняка на последние выстрелы.

Капитан пригибается и с усилием преодолевает пространство между бочкой и входом в цех. Он ползет на четвереньках, так как понимает, что представляет собой очень хорошую цель в освещенном квадрате ворот. Броняк, спрятавшись за штабелем ящиков, замечает капитана: пуля ударяется в стену буквально в сантиметре от его головы. Еще через секунду капитан переводит дыхание за огромной катушкой толстого кабеля. «Осталось четыре патрона, — думает он. — Еще четыре».

В самой середине зала, под куполом, висит тысячесвечовая лампочка, прикрытая сверху белым эмалированным абажуром. В ее свете можно разглядеть все три этажа цеха, галереи, бегущие вдоль стен, строительные машины и длинный коридор, образованный нагроможденными друг на друга мешками, ящиками и бочками.

Неожиданно раздается выстрел — цех погружается в темноту. Это стрелял Броняк, уверенный, что не потратит пули даром. Темнота способствует его замыслам.

Но теперь у него осталось только три патрона.

Над входом и вдоль стен висят еще несколько слабых лампочек, но их свет не проникает в центр забитого ящиками зала.

Итак, Броняк может выстрелить еще трижды, об этом надо помнить.

Почти не доносится сюда шум грозы, оставшийся за железобетонными плитами стен и толстыми двойными стеклами.

Оба пробегают по темному тоннелю, прижимаясь к машинам и ящикам, крадутся в тишине тесного коридора. Останавливаются, тяжело дыша и прислушиваясь к каждому звуку или шелесту, к протяжному звону потревоженных железных листов и труб.

Слабеющий от потери крови капитан забирается на груду тяжелых ящиков. Они уложены ступенями, наподобие египетской пирамиды. Капитан бесшумно, сантиметр за сантиметром, поднимается на вершину этого сооружения. На самом верху он останавливается и… слышит тяжелое дыхание Броняка.

Капитан слегка пригибается и замечает самого преступника, точнее, только его голову, которую видно до линии рта. Броняк сидит на корточках за бесформенной массой какой-то накрытой чехлом машины. Силуэт его головы вырисовывается на фоне освещенной стены. Снова Броняк находится всего в нескольких метрах от ствола пистолета. И снова капитан не имеет права стрелять.

Поэтому капитан лежит неподвижно, до боли в глазах всматриваясь в знакомый силуэт и стараясь дышать как можно тише. Его мокрая одежда прилипает к телу, неприятно пахнет сырой шерстью. Вода мешается с кровью, обильно вытекающей из раны на бедре.

Внезапно капитана пронзает мысль, что он может потерять сознание, лежа на этой пирамиде из ящиков. И капитан решает действовать. Он сильно стискивает веки. Через мгновение разжимает их и чувствует, что стал видеть лучше. Старательно целится в голову Броняку. Вот выемка прицела и вертикаль мушки совмещаются на верхушке оттопыренного уха Броняка.

Капитан стреляет. Он уже знает, что не промахнулся.

Тотчас же голова Броняка исчезает, и на ее месте появляется рука, вооруженная пистолетом. Раздается выстрел, заставляющий капитана распластаться.

В обойме преступника остается еще два патрона.

Капитан слышит, как Броняк отступает. Оставаться на пирамиде больше нельзя: если Броняк сумеет взобраться на галерею, идущую вдоль стены, то оттуда сможет подстрелить своего преследователя предпоследней пулей.

Капитан спускается. Броняк обо что-то споткнулся, слышен грохот опрокинутого ящика с гвоздями или шурупами.

— Броняк! — кричит капитан.

Броняк не отвечает.

— Броняк, у тебя осталось два патрона. Только два.

На это раздается голос Броняка:

— А ты с нескольких шагов целишься в голову, а попадаешь в ухо!

— Сдавайся! Ты говорил, что умеешь проигрывать.

— Умею, — отвечает Броняк — но только тогда, когда не остается ни одного шанса…

— У тебя нет этого шанса, — убежденно говорит капитан, — Через несколько минут прибудет наш патруль.

— Пока он прибудет, я тебя подстрелю.

Капитан понимает, что Броняк пользуется этим разговором для того, чтобы приблизиться. Его голос раздается уже с другой стороны.

— Ты получил две пули, — злорадствует Броняк. — Одну около бочки во дворе, а вторую — пока ползал у входа. Ты истечешь кровью прежде, чем приедут твои легавые.

— Я вообще не ранен! — бросает капитан.

— Ну да! Я только что вляпался в лужу твоей крови. Если позволишь мне уйти, я не стану тебя добивать.

Голос Броняка слышится все ближе.

Капитан двигается по кругу вслед за ним, все время держась так, чтобы не терять из виду вход в цех.

В конце концов противники оказываются в разных концах одного коридора, образованного грудами ящиков, мешков и бочек. Оба измучены получасовым кружением, нервы их на пределе.

Капитан замечает Броняка, который, лежа на цементном полу, пытается втиснуться в один из узких боковых проходов. Он снова хочет обойти капитана и оказаться у него за спиной. Капитан отлично понимает этот маневр, но плохая видимость и усталые, словно присыпанные песком, глаза не дают ему возможности выстрелить так, чтобы не нанести Броняку серьезного ранения.

Он опускает нацеленный было пистолет. Снимает пиджак. Вынимает из него служебное удостоверение и перекладывает в карман брюк, где уже лежит фонарик. Потом собирает валяющиеся вокруг тряпки, клочья пакли и обломки досок, запихивает все это в застегнутый и связанный рукавами пиджак. Получившуюся неуклюжую куклу капитан закрепляет между ящиками так, чтобы с той стороны, откуда покажется Броняк, она выглядела как наклонившаяся человеческая фигура.

Справившись с этим, капитан осторожно отползает к месту, которое только что покинул Броняк.

Тем временем убийца подкрадывается с другой стороны. Он пробирается в тоннель, где минутой раньше заметил плечи капитана.

Капитан уже дополз до облюбованного места, находящегося в десятке шагов от оставленной куклы. Он прячется за перевернутым ящиком, проверяет, достаточно ли ящик прочен и тяжел, чтобы служить надежным укрытием от пуль. Этот путь всего в несколько метров измотал капитана так, будто он прополз по крайней мере километра два.

Отдышавшись, он кладет пистолет на ящик и достает из кармана фонарик. Теперь он снова берет пистолет, а фонарик кладет рядом с собой. По-прежнему капитан действует одной левой рукой, потому что правая одеревенела полностью и не чувствует ничего, кроме боли.

Гроза уже умчалась за город, дождь перестал.

Капитан вслушивается в тишину, наполнившую огромный куб здания, тишину мрачную и грозную. До его ушей не доносится ни одного шороха. У выхода из коридора висит слабая лампочка. В крохотном кружке отбрасываемого ею света капитану не удается высмотреть Броняка, однако он предполагает, что противник уже должен находиться где-то совсем рядом с куклой, он кладет дрожащую руку на край доски и стреляет в чучело.

Кукла слегка подскакивает. Скорее всего именно теперь ее заметил и Броняк, потому что от его выстрела кукла подскакивает еще раз. Она начинает клониться в сторону, как живой человек, и проваливается в щель между ящиками.

В пистолете Броняка остался только один патрон.

Кукла, зажатая ящиками, теряет последнюю точку опоры и оседает еще ниже. Через секунду она, наверное, коснулась бы пола, из нее даже выпала какая-то дощечка и стукнула о цемент, но в этот момент Броняк стреляет еще раз, уверенный, что добивает капитана.

Чучело обвисло и перекосилось, из него высыпаются тряпки, куски пакли, щепки, но Броняк не слышит этого.

Он выпустил свой последний патрон.

Капитан видит его пригнувшуюся, едва заметную тень. Капитан хочет подняться, встать на колени, но напрасно… Тело уже не слушается его.

Броняк подходит вплотную к расстрелянной кукле.

Капитан откладывает пистолет, и зажигает фонарик. Луч бьет Броняку в лицо, ослепляет его — и преступник замирает, не успев даже заслониться от этого неожиданного света.

— Не двигаться! — приказывает капитан, — Ты уже отстрелялся.

Броняк не двигается. Несколько раз он нажимает на курок направленного на фонарь пистолета. Слышатся сухие щелчки вхолостую работающего бойка.

— Не двигайся, Марчук, — повторяет капитан в отчаянной надежде, что тот его послушается. — Садись на ящик. Ну, быстро!

Может Броняк догадывается, что капитан не может застрелить его? Или предполагает, ошибочно оценивая выстрел в ухо, будто капитан ослаб уже настолько, что не сможет в него попасть? Неизвестно. Во всяком случае он отступает назад, всего на полшага. Тогда капитан стреляет в разряженный пистолет Броняка, выбивая его из рук убийцы. Однако этот выстрел уже не такой удачный, как тогда, в отеле «Континенталь». Пуля попадает в согнутый указательный палец правой руки Броняка.

Броняк вскрикивает и помутневшими от бешенства глазами пытается найти своего противника. Но напрасно: круг света надежно заслоняет лежащего за ящиками капитана.

И Броняк капитулирует. Он садится на ящик.

У его ног лежат измятые, продырявленные пулями лоскутья пиджака.

Капитан ощущает пронзительный холод и жалеет об оставленном на улице плаще. Его бьет озноб, влажная рубашка вызывает неприятную дрожь в разгоряченном теле.

Проходит еще несколько минут.

— Истечешь кровью, — говорит Броняк. — Ты уже встать-то не можешь. А через десять минут потеряешь сознание. Так и сдохнешь за этим ящиком.

Капитан хочет ответить, но ему уже не хватает сил даже на несколько слов.

— Я же вижу, как кровь стекает на пол, — продолжает Броняк. — О, еще несколько капель! Ты наверное чувствуешь, как вытекают остатки? Еще семь минут осталось, да? Выдержишь еще семь минут? Шесть.

Капитан понимает, что ему не выдержать даже одной минуты. Он из последних сил стискивает ладонь на рукоятке пистолета.

— Ты еще жив? — спрашивает Броняк.

— Не двигайся… — хрипит капитан. — Не…

— Что ты там бормочешь? — вызывающе кричит Броняк. — Ты уже говорить не можешь. Еще три минуты. Выдержишь еще две минуты?

Капитан с трудом поднимает веки. Броняк кажется ему очень далеким, с чертами, размытыми набегающим туманом.

Сердце бьется неритмично, с каждым ударом перебои становятся длиннее. Капитан думает о победе, которая превращается в поражение. Не впервые, впрочем. Только на этот раз поражение будет окончательным. Он думает о сержанте, беспокоится о нем. И радуется, что удар дверью, как бы силен он ни был, не смог все же убить Клоса. Но если так, то почему Франек не идет?

Капитан вспоминает, как сбежал из госпиталя. И как сегодня его навестила Галина. Она говорила, что будет его ждать, и что придет завтра. Нет, сегодня, потому что уже, наверное, перевалило за полночь. Придет сегодня и узнает… О чем она узнает? Что меня уже нет, а это значит…

Он открывает глаза и на этот раз отчетливо видит Броняка. Тот смотрит на него, ухмыляется. Капитан ощущает к нему непреодолимое отвращение и ненависть — прежде всего за то, что уже не встретится с Галиной, никогда ее не увидит.

Глаза снова заволакиваются туманом, веки опускаются.

Как сквозь сон до капитана доносится голос Броняка:

— Ты уже готов? Кончился или нет еще? Через минуту я сам подойду и заберу у тебя пистолет, как игрушку у спящего ребенка… Тебе не повезло, что ты встретился именно со мной.

В цехе раздается громкое эхо шагов, прогудевшее над головами капитана и Броняка. Капитан слышит эти шаги. Он лежит неподвижно, уткнув лицо в шершавые доски. Броняк поднимает голову. В том месте галереи, где висит лампочка, замечает сержанта Клоса.

— Павел! — кричит сержант.

Эхо повторяет это имя.

Капитан слышит его, пытается что-нибудь ответить, подняться, подозвать сержанта, но не может.

— Павел!.

Капитан беззвучно двигает губами.

Молчание капитана придает Броняку уверенность. Он всматривается в силуэт ящика, за которым лежит капитан, но не видит ничего, кроме слепящего светлого круга. Однако надо попробовать, всегда надо пробовать до самого конца.

Сидя на своем ящике, Броняк медленно, сантиметр за сантиметром, отодвигает в сторону правую ногу. Потом выжидает, но ничего не происходит, капитан не реагирует на это движение. Тогда он слегка заводит назад левую ногу, чтобы иметь более прочную опору для прыжка.

— Павел! — еще раз зовет сержант, но уже с другой стороны галереи. Он приближается к этому искусственному коридору.

Капитан решает расправиться, наконец, с этой проклятой непокорностью своего тела, с неподвижностью, которая прижимает его к земле. Рано умирать, ему еще надо покончить с преступником… Он хочет опереться на левую руку и встать и уже бессознательно, в предсмертной судороге сжимает ручку пистолета. Гремит выстрел. Как раз в этот момент Броняк начинает приподниматься. Пуля попадает в переднюю стенку ящика.

Броняк тотчас же садится на место.

Голова капитана падает.

— Павел! — кричит сержант. — Не стреляй. Это я, Франек, сержант Клос!

Сержант находится на галерее, в том месте, откуда виден глубокий проход меж ящиков и бочек. Он замечает свет фонаря, бледное лицо Броняка и его скорчившуюся фигуру. Клоса беспокоит только молчание капитана. Почему он не отвечает? Неужели умирает? Но тогда откуда этот выстрел?

Сержант спускается с галереи по металлическим прутьям арматуры, полный самых худших предчувствий. Надо что-то сказать, но только, чтобы Броняк не догадался, что сейчас совсем не до него. Поэтому он обращается к капитану:

— Павел, лучше молчи. Ты, наверное, устал. Это хорошо, что Броняк у тебя на мушке. Я уже позвонил в управление, через несколько минут оттуда приедут…

Чтобы пробраться в коридор со стороны капитана, сержанту надо пересечь соседний коридор. Он начинает говорить громче:

— Я взял пистолет у охранника и приказал ему с карабином встать у входа. Правильно я сделал?

Сержант не может войти в круг света, потому что Броняк сразу же заметит, что он не вооружен.

Клос исчезает за кучей мешков — он старается как можно громче стучать сапогами по цементному полу — и появляется в конце того прохода, где сидит Броняк.

— О! Ты снова разоружил его своим знаменитым выстрелом! Я всегда говорил, что ты стреляешь так же хорошо, как до войны.

Броняк не видит сержанта, заслоненного световым щитом, только слышит его голос.

Клос идет очень медленно и, наконец, находит то, что ищет. Капитан лежит, прислонившись к ящику левым плечом.

Время останавливается для умерших. Они уже не живут, но слышат все, что происходит вокруг, слышат так тонко, что это заменяет им зрение.

Капитан слышит каждое слово сержанта, его медленные шаги и знает, с какой стороны он появится.

Он еще слышит, все понимает — но ничего не может сделать. Не может произнести хотя бы одно слово, шевельнуть пальцем, сказать сержанту все то, что хотел передать Галине.

Когда Клос медленно идет к капитану, внимательно наблюдая за Броняком, — ведь у него нет оружия, — это тянется ужасно долго. «Быстрее, быстрее! — хотел бы крикнуть капитан, — Быстрее, чтобы Броняк не понял, что меня уже нет, что я остался в том неподвижном времени, когда хотел приказать ему не двигаться и не смог этого сделать…»

Наклонившись над капитаном, Клос понимает, что его товарищ мертв и что последний выстрел был случайным…

Сержант встает рядом с ящиком, берет фонарик. Другой рукой он пытается вынуть пистолет из костенеющих пальцев капитана.

— Не двигайся, — резко предупреждает он Броняка, — сиди!

Ладонь капитана судорожно сжата на рукоятке.

«Хорошо, — думает капитан, — возьми мой пистолет, ведь твой забрал Броняк. Я разжимаю пальцы, бери же!»

Мертвые пальцы, словно окаменевшие когти хищника, не расслабляются, не выпускают рукоятки. Сержант, чтобы обмануть Броняка, говорит:

— Так, Павел, хорошо, теперь обопрись на меня. Я думал, тебе будет труднее, но видишь, как…

Волнение и горечь не дают ему договорить.

Он хватается за ствол пистолета, но напрасно. Ослабить мертвую хватку капитана не удается.

— Положи руку сюда, Павел, вот так. Не беспокойся, мне это не мешает. Можно идти. Только ты молчи, береги силы.

Следует еще несколько напрасных попыток высвободить пистолет из застывшей ладони.

«Я был уверен, — думает капитан, — что сержант уже взял оружие. Ведь я понимаю его отчаянное положение, ему просто необходим этот пистолет. Я уже разжал руку, а он его не берет. А правда ли я разжал руку? Проверить этого я не могу. Может и не разжал! Ведь я живой, Франек, я живой!»

Голос сержанта дрожит от сдерживаемых слез:

— Ну видишь, тебе трудно говорить. Но ничего, мы уже идем. Так, — он специально ударяет по ящику носком сапога, — так и давай, шаг за шагом.

Клос покачивает фонариком, делая вид, что они с капитаном движутся, и, еще раз пытаясь вырвать пистолет, обращается к Броняку:

— Ну, хватит этой игры. Вставай. Так. Руки положи на голову. И вперед. Я посвечу, чтобы ты не споткнулся. А ты, Павел, иди спокойно, не спеши. Ты отлично держишься.

Клос уже понимает, что взять оружие не удастся. Он опускает руку капитана, и та падает, ударив стволом пистолета по какой-то доске.

— Осторожно, Павел! Ты чуть не упал.

И Броняку:

— Пошел! Не тяни время. Ты знаешь, со мной шутки плохи. Я тебе уже один раз доказал это в Щецине.

«Значит, они уходят, — думает капитан. — А я останусь здесь один. Впрочем, не только здесь. Где-то еще он должен остаться, во многих местах сразу. И во многих делах, законченных и незаконченных, в мыслях Галины, в волнении верного сержанта Клоса, который едва сдерживает слезы. Он останется также и в Щецине, и Старогарде, и в том монастыре…

…Получается так, что он умирает как бы во многих местах одновременно, и остается в этих местах, и живет там. Значит, смерть сама по себе не так уж и сложна, не абсолютна. Она… что же она такое? Потеря власти над телом?»

Внезапно страшный холод охватил капитана, забрался под кожу, проник в мышцы, в кости. Как жаль, что плащ остался лежать где-то во дворе, возле бочки, наполненной смолой!

— Иди, Павел, — капитан слышит удаляющийся голос сержанта. Ему хочется ответить, что он идет, сейчас пойдет, пусть сержант немного подождет. Но он не может говорить, не может двигаться, он потерял всякую власть над своим телом.

— Не спеши, Броняк! — прикрикивает сержант. — В тюрьму всегда успеешь. Еще споткнешься и набьешь шишку.

…Это, кажется, шеф говорил, а может, и сержант, что после войны погибло двадцать тысяч милиционеров. Интересно, каждый ли из них умирал так — в разных местах одновременно, оставляя с собой свое время? Или время — это только ходьба, разговоры, переезды с места на место, вообще всякое движение? И именно оно, это движение, обусловливает существование самого времени?

Броняк идет вперед, каждый раз попадая ногами в движущийся круг света, указывающий ему путь. Его сплетенные пальцы лежат на затылке. Из правой руки и правого уха сочится кровь.

— Стоять! — приказывает сержант. — Павел, прислонись к этим бочкам. И подержи фонарь.

Клос втыкает ручку фонарика в щель между ящиками и направляет свет на плечи Броняка. Подходит к нему.

— Давай сюда руки. Через верх подавай, ты, падло!

Он ловко защелкивает наручники на запястьях задержанного.

Потом возвращается за фонариком, вынимает его из щели и говорит, обращаясь к мешкам:

— Дай фонарь, Павел. Можно идти дальше.

Только после этого он вытирает пот со лба. Он знает, что у выхода нет вооруженного охранника и что милицейский патруль из управления не приедет, потому что, убегая из административного здания, Броняк предусмотрительно разбил центральный телефонный пульт. И еще он знает, что больше не сможет обманывать Броняка — когда они выйдут во двор, тот сообразит, что случилось с капитаном… Поэтому он, Клос, и надел на него наручники. Поэтому он и говорит:

— Павел, посиди тут, подожди. Я отведу Броняка в машину, а ты дождись патруля. Привет, Павел… Ты был прав: нам исключительно повезло… Просто чертовски повезло…

Голос сержанта срывается.

Капитан уже не понимает, почему сержант уходит. Догнать бы, задержать его, потому что кругом темно и холодно, и он не хочет оставаться здесь один.

Страх охватывает все еще живое сознание. Наверное сержант думает, что он умер? Как убедить его в том, что это не так? Может он говорил «обопрись и иди» потому, что капитан действительно шел вместе с сержантом? Нет, сержант идет вместе с Броняком, и эта добыча сейчас ценнее всего золота мира.

Бегство из госпиталя, Галина, врач, бронированный сейф — все это живет в памяти одновременно, но где-то на разных этапах сознания. Капитан не жалеет ни о том, что покинул госпиталь, ни о том, что случилось позже. Человек до конца должен нести груз, который на себя взвалил.

Капитана раздражает это банальное сравнение с грузом, потому что дело здесь совсем в другом, потому что все уже кончено, безвозвратно потеряно, и наступает мучительное одиночество, через которое нельзя перешагнуть.

И нет уже ни рая, ни ада, о которых ему рассказывали в детстве. Есть только одиночество — в беспощадном круге его время останавливается для умерших.

В коридоре, образованном штабелями ящиков и мешков, лежит едва различимое в темноте тело капитана Вуйчика. Белая рубашка в крови, рука вытянута вперед.

И пистолет, зажатый в этой руке.

И больше ничего.

Здесь и дальше перевод стихов В. Андреева.