Генрих Герлиак

27 мая 1942 года, Берлин Неожиданные вызовы к начальству обычно не сулят ничего хорошего. Тем более, если вызов исходит от начальника Главного управления имперской безопасности СС-обергруппенфюрера Рейнхарда Гейдриха.

Мои мрачные мысли по поводу внезапного вызова не мог рассеять даже превосходный трофейный коньяк, подаренный мне приехавшим с Кавказа офицером. Кто бы мог подумать, что русские делают отличный коньяк в этой своей Армении! Жаль, что пока так и не удалось захватить этот благодатный край. Но, судя по всему, еще до конца этого года весь Кавказ будет наш. Возможно, Рождество удастся встретить в городе моего детства Баку. Я уехал оттуда беженцем, а вернусь победителем!

В два часа дня наш «Юнкерс-52» приземлился в Гатове. Здесь мы должны были пересесть в личный самолет Гейдриха, который полагался ему по новой должности — как заместителю имперского протектора Богемии и Моравии.

Погода стояла великолепная! Жаль, не удастся съездить в Берлин. Больше всего отменой поездки в Берлин огорчен мой штабной офицер оберштурмфюрер Ланген, которого я вместе со своим денщиком, шарфюрером Фридрихом Махером, взял с собой в поездку. Ланген был уроженец Берлина и уже больше года не видел родителей. Он он очень надеялся их повидать и был просто убит известием, что самолет сядет не в Темпельгофе, а в Гатове и, менее чем через час, мы отправимся дальше.

Когда самолет закончил пробег по бетону взлетной дорожки, я вздохнул с облегчением и спустился по трапу первым, закуривая на ходу. Недалеко от нашего самолета стоял точно такой же «Юнкерс-52», и я уже собрался было направиться к нему и узнать, не тот ли это самолет, что должен доставить нас на военный аэродром Кбели в Богемии, как вдруг увидел мчащуюся к нашему самолету автомашину. Я швырнул на бетон сигарету, не обращая внимания на неодобрительный взгляд пилота, и положил руку на кобуру с «вальтером». Остановившийся рядом со мной Махер прекрасно понял мой жест, извлек из своей кобуры «люгер» и отвел руку за спину, чтобы люди в машине не видели оружия. Бывший профессиональный боксер Фриц Махер управлялся с «люгером» не хуже, чем со своими кулаками, — и в любом случае лучше, чем с сапожной щеткой. Хотя сапоги он чистил неплохо. Махер стал моим денщиком после странного и крайне неприятного инцидента в Демянском котле, я решил, что мне нужнее не денщик, а надежный телохранитель — ведь жизнь в любом случае дороже идеально начищенных сапог.

Машина приблизилась: это был «опель-капитан» с номерами гестапо. Я почувствовал, как горло словно сдавила невидимая рука беспокойства и машинально расстегнул ко-буру. «Опель» затормозил метрах в пяти от нас, и из него вышел человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть: СС-гауптштурмфюрер Кристиан Шольц.

С Шольцем я познакомился, когда его весной 1934 года перевели из Штуттгарта к нам, в Баварскую политическую полицию. Оттуда его вместе с нами — сотрудниками БПП, переведенными по указанию нашего шефа Гейдриха в центральный аппарат гестапо и СД, — отправили на работу в Берлин. Там он служил в гестапо, пока его вдруг не перевели на новую должность в исследовательский институт при Министерстве авиации, где он возглавил контрразведывательную службу. Причиной его возвышения была дружба с главой гестапо Генрихом Мюллером: Мюллеру было крайне важно иметь своего человека в стане рейхсмаршала Геринга. Тесные отношения с Мюллером — вот главная отличительная черта серого исполнителя Шольца. Но его внезапное появление на аэродроме Гатов успокоило меня: если бы меня ожидали немедленные неприятности, то в подъехавшей машине были бы не Шольц и шофер Мюллера, а мрачные головорезы из внутренней тюрьмы гестапо. Впрочем, кто знает… Возможно, я знаю не все стороны личности Шольца? Тем не менее я застегнул кобуру.

— Хайль Гитлер! — приветствовал меня Шольц.

— Хайль! — отозвался я. — Честно говоря, меньше всего ожидал здесь встретить вас, Шольц. Я здесь проездом, сегодня к вечеру должен быть в Праге. Что случилось?

— Я приехал за вами, оберштурмбаннфюрер, — сообщил Шольц. — Вас хочет видеть группенфюрер Мюллер. А в Прагу вы сегодня не попадете в любом случае: самолет протектора, на котором вы должны были лететь, сегодня не вылетит из Богемии. Так что до завтра вы останетесь здесь. Эти люди с вами? — И Шольц кивнул на Лангена и Махера, успевшего спрятать «люгер» в кобуру.

— Да, это штабной офицер для особых поручений оберштурмфюрер Ланген и мой денщик шарфюрер Махер.

— Им есть где остановиться в Берлине? — спросил Шольц. — Возможно, вам придется задержаться на пару-тройку дней.

Я краем глаза уловил с трудом скрываемую радостную улыбку на лице Лангена и обратился к нему:

— Ланген!

— Мы с Махером можем остановиться у моих родителей в Альт Моабит, — радостно сообщил Ланген.

— Отлично! Отметьте в комендатуре свои командировочные предписания и отправляйтесь в Берлин, — сказал Шольц. — Я полагаю, оберштурмбаннфюрер, что до завтра вы точно никуда не улетите.

Я повернулся к подчиненным:

— Ланген, Махер! До шести утра свободны. После шести утра находиться на квартире, никуда не отлучаясь.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер! — дружно откликнулись подчиненные. Их радость можно было понять: они целый год не были в Германии.

— Прошу вас, оберштурмбаннфюрер, — распахнул дверцу «опеля» Шольц.

Не прошло и часа, как я уже сидел в кабинете начальника IV управления Главного управления имперской безопасности (РСХА) СС-группенфюрера Генриха Мюллера. Кабинет располагался на втором этаже четырехэтажного помпезного здания с мансардой — дом номер 8 по улице Принц Альбертштрассе. Когда еще не было сыскного монстра РСХА, основанного секретным приказом 27 сентября 1939 года, то возглавляемое Мюллером учреждение формально входило в состав Министерства внутренних дел под названием «IV управление». Известно оно было в те времена под сокращенным названием «гестапо» (GeheimeStaatzPolizei, GeStaPo, «Тайная государственная полиция») и формально во главе его находился СС-группенфюрер Гейдрих. Но поскольку Гейдрих руководил также партийной службой безопасности СД и криминальной полицией (крипо), то фактическое руководство гестапо уже с 1934 года осуществлял Генрих Мюллер. Кроме посвященных, никто в рейхе не подозревал о том, что вся тайная и «явная» полиции объединены под единым руководством: управление Мюллера все знали только как «гестапо».

Генриха Мюллера я знал давно. В 1923 году, — когда скончался мой отец, а мой брат Рихард, активный участник «ноябрьской революции» 1923 года, был вынужден эмигрировать, — я и тетушка Софи остались без средств к существованию. Именно Генрих Мюллер, знавший моего брата еще по совместной работе в авиационных мастерских, устроил меня на работу в полицию. Вместе с ним в 1929 году мы сдали экзамены на полицейских чиновников и работали в БПП, пока Гейдрих в 1934 году не забрал нас в Берлин.

Вскоре наши пути разошлись, и вот теперь они снова, — непостижимым для меня пока образом, — пересеклись.

— Вы свободны, Шольц, — сказал Мюллер, и Шольц вышел, плотно притворив дверь в кабинет.

— Рад вас видеть, Герлиак, — сказал Мюллер, пожимая мне руку. — Садитесь. Я знаю: вы с дороги, устали. После беседы отправимся на обед. А пока… Кофе, коньяк, сигару?

Я знал, что Мюллер курил бразильские сигары, которые я терпеть не мог. Коньяк… вот от этого не отказался бы, но на моей памяти Мюллер практически не употреблял спиртного.

— На ваше усмотрение, группенфюрер, — осторожно отозвался я.

— Тогда коньяк, — определил Мюллер. Он достал из шкафчика бутылку «мартеля», два стакана и пояснил, разливая коньяк по стаканам: — Кофе сейчас неважный, суррогат… А рюмка коньяка в середине дня не помешает трезвости мысли.

— Насколько я помню, вы не пили коньяк, группенфюрер, — осторожно напомнил я.

— Война, напряжение… надо помочь нервам, — пояснил Мюллер, пригубив янтарную жидкость. — Очень много работы, просто изматывающей работы! Впрочем, вы последний год провели в боях на фронте и вам не понятно, как может быть велико напряжение в тылу. Не так ли?

— Сейчас всем нелегко, группенфюрер, — уклончиво отозвался я и решил перейти к делу. — Кстати, что там за недоразумение с самолетом протектора Богемии и Моравии? Обергруппенфюрер Гейдрих прислал приказ, предписывающий мне не позднее сегодняшнего вечера прибыть к нему в Прагу.

— Так вы не в курсе? — уставился на меня Мюллер пронзительными черными глазами. — Сегодня утром, 27 мая, около десяти часов, в Праге совершено покушение на СС-обергруппенфюрера Гейдриха.

Некоторое время, — сам даже не помню, как долго, — я осмысливал информацию.

— Обергруппенфюрер погиб? — спросил я наконец.

— Пока жив, — ответил Мюллер. — Ему сделали операцию, возле его постели дежурит его личный врач бригаде-фюрер доктор Гебгардт. Как сказано в утреннем рапорте от моего человека в Праге, операция прошла успешно. Из тела обергруппенфюрера успешно извлекли осколок гранаты, кусок стали от кузова автомобиля и клочки шинели. Короче, операцию можно было бы считать успешной, если бы вместе со всем вышеперечисленным хирург не вырезал бы обергруппенфюреру селезенку. Он пока без сознания, и я полагаю, что даже если вдруг и придет в себя, то ему будет не до вас, Герлиак.

— Так что же мне делать, группенфюрер? — спросил я, когда прошел первый шок от ужасного известия.

— Самолет протектора, который сегодня в полдень должен был вылететь в Гатов, остался на аэродроме в Богемии, ожидая приказа полицайфюрера Богемии и Моравии СС-группенфюрера Франка. Думаю, что завтра утром Франк помчится в ставку фюрера докладывать о здоровье Гейдриха. Фюрер уже назначил руководить протекторатом СС-обергруппенфюрера Далюге. Но вряд ли тот долго просидит на этом посту: ведь он возглавляет всю полицию порядка рейха, так что фюрер быстро подыщет ему замену. Порядок в протекторате быстро навел бы фон дем Бах-Зелевски, но вряд ли рейхсфюрер отпустит его из России — ведь там очень много работы, не так ли?

— Да, партизаны с каждым днем наглеют все больше и больше, угрожая нарушить снабжение фронта, — согласился я.

— Вот такие внезапные возникли проблемы перед нашими руководителями, — заключил Мюллер. — Так что до вас в ближайшее время никому не будет дела.

Он отпил коньяк из стакана, затем подошел к огромному окну, выходящему на улицу, и некоторое время изучал пейзаж. Потом Мюллер повернулся ко мне и сказал, словно зондируя меня своим всепроникающим взглядом:

— В Прагу уже отправился глава криминальной полиции рейха СС-группенфюрер Небе. Он затребовал себе в помощь около сотни специалистов-криминалистов. А где мы ему возьмем столько специалистов в военное время?! И вот что я подумал: а не перевести ли вас, Герлиак, ко мне в гестапо? У вас бесценный семнадцатилетний опыт полицейской работы, вы понюхали пороха на фронте, а это очень важно, — это я говорю вам как фронтовик Мировой войны. Кроме того, сотрудник СД не должен проводить на фронте более девяти месяцев. И уж тем более не имеет права находиться в зоне боевых действий, где он может попасть в плен: указания рейхсфюрера на этот счет недвусмысленны. Вы уже отбыли на Востоке девять месяцев, а ваше пребывание на фронте в качестве командира боевой части находится в прямом противоречии с приказом рейхсфюрера. Я понимаю, что вы попали на фронт в соответствии с личным распоряжением обергруппенфюрера Гейдриха, и это было вызвано, по видимому, какими-то экстраординарными обстоятельствами. Но теперь настало время все вернуть на круги своя. Как вы отнесетесь к тому, если вас отправят в распоряжение Небе, а по окончании следствия переведут в центральный аппарат гестапо?

Я некоторое время осмысливал предложение Мюллера. Насчет тезиса об «особой ценности работников СД» я весьма сомневался: бывшего начальника VI управления РСХА СС-бригадефюрера Йоста в один день разжаловали из генералов в рядовые и отправили на Восточный фронт. Обсуждая в кулуарах эту сногсшибательную новость, сотрудники РСХА не сомневались: его отправили на фронт для того, чтобы бедолага нашел свою смерть от пуль русских. Что за тайну он должен был с собой унести? И почему никто не боялся, что он унесет ее не на тот свет, а в русский плен? Никто этого не знал, кроме тех, кто отправил беднягу Йоста на фронт. И я этого, разумеется, не знал. Но зато я знал точно: от того, что произошло с Иостом, не застрахован ни один работник СД и гестапо. Вопрос в другом: дадут ли тебе честно погибнуть в бою за Фатерланд?

Еще пару месяцев назад я, не задумываясь, принял бы его предложение и с глубоким облегчением ушел бы с хлопотной должности командира боевого подразделения на привычную работу криминалиста: ведь я до сих пор числился в аппарате РСХА и вместе со званием СС-оберштурмбаннфюрера получил звание «старший правительственный и криминальный советник». Еще пару месяцев назад я бы принял предложение Мюллера. Но после того, как умирающий на моих руках СС-гауптштурмфюрер Бремер сказал мне о Смерти, дышавшей мне в спину… И я решительно, ответил:

— Группенфюрер! Я очень благодарен вам за это предложение: вы до сих пор помните меня как специалиста своего дела. Но за этот год я прошел путь от командира небольшой зондеркоманды до командира батальона специального назначения. Не люблю громких слов, но я думал, что так и останусь в заснеженных окопах под Демянском. Из котла выбрались живыми лишь каждый пятый из моих людей. Сейчас мой батальон отведен на переформирование, и я опасаюсь, что без меня мой батальон расформируют, а моих боевых товарищей разбросают по разным подразделениям. И мне невыносима мысль, что мои боевые товарищи воспримут мой уход на тыловую работу как предательство. Поэтому, с глубоким сожалением, я вынужден отклонить ваше чрезвычайно лестное для меня предложение.

Мюллер молча плеснул в стаканы коньяк: строго одинаковое количество, словно разливал мензуркой.

— Я отдаю должное вашим чувствам, Герлиак. Боевое братство — не пустой звук для любого старого фронтовика вроде меня. Возвращайтесь в свой батальон. За ваши боевые успехи на Востоке!

Мюллер поднял стакан и сделал глоток. Я последовал его примеру, поставил стакан на стол и спросил:

— Группенфюрер, я так понял, что мне не нужно ехать в Прагу? Мне ждать приказа здесь или немедленно убыть обратно?

— Оставайтесь здесь, отдохните день-другой, — посоветовал Мюллер. — На вас уже прислал запрос Бах, так что вы и ваш батальон после переформирования поступите в его распоряжение.

Мюллер встретил мой недоуменный взгляд и уточнил информацию:

— Полицайфюрер «Руссланд-Митте» СС-обергруппенфюрер фон дем Бах-Зелевски обратился в Главный штаб СС с просьбой прислать в его распоряжение отдельный батальон СС специального назначения «Люблин», необходимый ему для выполнения особо секретного личного задания СС-рейхсфюрера. Похоже, что Бах знает вас лично?

— Да, с начала октября 1941 года и вплоть до прикомандирования к дивизии «Тотенкопф», моя зондеркоманда была изъята из айнзатцгруппы Б, получила статус отдельного батальона и была передана в распоряжение полицай-фюрера «Руссланд-Митте». Мой батальон за пару месяцев успел провести несколько операций, которые, видимо, произвели хорошее впечатление на группенфюрера фон Бах-Зелевски, — пояснил я.

— Ваше мнение о Бахе? — спросил вдруг Мюллер, впиваясь в меня своим рентгеновским взглядом.

— Очень требователен, его жесткость легко переходит в жестокость, — ответил я. — В этом он очень напоминает мне командира дивизии «Тотенкопф» СС-обергруппенфюрера Айке. Впрочем, в отличие от Айке, Бах гораздо более грамотный командир, отлично ориентируется в обстановке; его решения, как правило, тщательно продуманы и профессионально реализованы. Айке берет личным мужеством, а Бах — отличной командирской подготовкой.

Разумеется, я не стал упоминать еще одну выпуклую черту характера Баха: мстительность. Во время «ночи длинных ножей» Бах был руководителем СС в Восточной Пруссии и лично дал указание о ликвидации целого ряда своих личных врагов, в том числе известного конного спортсмена, руководителя конного союза Восточной Пруссии и богатого помещика барона Антона фон Хоберга.

— Ну, еще бы! — скупо усмехнулся Мюллер. — Насколько я помню, Мировую войну Айке закончил, — как и начал, — рядовым, хотя и с двумя Железными крестами. А Бах с теми же крестами закончил войну командиром роты, а при Веймарской республике командовал пограничным батальоном. Вы ведь знаете, что в 1932 году именно он, — а вовсе не Зепп Дитрих, — руководил созданием личной охраны фюрера? Бах — профессионал высокого класса, вам есть чему у него научиться. Удачи вам на Востоке, Герлиак!

Уже в дверях Мюллер окликнул меня:

— Герлиак! Когда вы наконец справитесь с врагами на Востоке, я буду рад увидеть вас в своем ведомстве.

— Благодарю вас, группенфюрер! Хайль Гитлер! — бодро ответил я. Покинув кабинет Мюллера, я не торопился покидать здание на Принц Альбертштрассе,8: у меня еще были дела в административно-кадровом I управлении.

Мне повезло: я застал своего приятеля гауптштурмфюрера Эриха Раймлинга на рабочем месте.

— Герлиак! Черт возьми! Ты снова с нами?! — воскликнул он, хлопая меня по плечу.

Я поморщился от боли в раненом плече, и это не укрылось от Раймлинга.

— Ох, извини! Ты в отпуске по ранению? Ты ведь воевал в России? И, как видно по наградам, зря времени не терял! Как там?

— Сам знаешь: движемся от победы к победе, — усмехнулся я. — Все говорит о том, что к концу года мы отбросим русских за Урал. Но под Демянском мне и моему батальону пришлось несладко. Впрочем, то же самое тебе скажут ребята из дивизии «Тотенкопф». Вояки из вермахта предпочитали затыкать дыры в обороне и прокладывать путь из котла парнями в мундирах СС. Русские используют для этого штрафные батальоны, сформированные из преступников и проштрафившихся военных. А наш военный гений, генерал от инфантерии фон Брокдорф-Алефельд, полагал, что для лобовых атак на русские пулеметы через минные поля лучше всего подходят СС! Мы зубами прогрызли в русской обороне Рамушевский коридор и удерживали его, пока Брокдорф не вывел через него свою драгоценную пехоту! Из восьмисот двадцати четырех человек моего батальона специального назначения из окружения вышли сто семьдесят два, из них больше половины раненые. В дивизии у Айке потери были не меньше. Хотя мне повезло: мой батальон отправили на переформирование, а ребята из «Тотенкопф» так и остались там, хотя во время прорыва в бой шли даже штабисты во главе с группенфюрером Айке. Похоже, что кто-то решил избавиться от него!

— Не преувеличивай, Генрих, — остановил меня Раймлинг, прикладывая палец к губам. — Просто все знают, что группенфюрер Айке — это человек из железа.

— Разумеется! И с нетерпением ждут, когда он насквозь проржавеет в русских болотах! — съязвил я. — Ты можешь усмехаться, но лично я полагаю это заговором реакционных военных против надежной гвардии фюрера — СС!

— Нужны факты, — заметил Раймлинг. — Если появятся факты, то я думаю, что Мюллер не откажет тебе в удовольствии поработать лично с фон Брокдорофом в камере для допросов нашей внутренней тюрьмы.

— Боюсь, что для такого дела выстроится огромная очередь во главе с группенфюрером Айке, — рассмеялся я и решил перейти к делу.

— Кстати, о Демянске… В начале марта ко мне в батальон перебросили подкрепление, сто двадцать человек. Тогда творилось черт знает что, мой штаб попал под обстрел и в значительной степени архив оказался утрачен. Не мог бы ты выяснить, откуда взяли для меня это пополнение?

— Хорошо, в этом нет проблемы, — с готовностью согласился Раймлинг.

— Проблема вот в чем: уже послезавтра к вечеру меня могут отправить обратно на Восток. Поэтому информацию мне нужно получить не позднее послезавтра. Сможешь?

— Я все равно собирался посидеть допоздна. Уделю и твоему делу пару часов, — пообещал Раймлинг.

— Отлично! С меня коньяк! — обрадовался я и покинул здание родного учреждения.

Итак, у меня в распоряжении есть пара дней для отдыха. Ну уж сегодняшний вечер — точно! Как же его провести?

Сидя в моей некогда любимой пивной на Курфюрстендамм, я задумался: где бы я хотел провести сегодняшний вечер? Пожалуй, у тети Софи… но она в Мюнхене. С братом… но его семья в Дрездене, а он сам командует полком в «Лейбштандарте». И тут я вдруг понял, чего мне хочется: мне хочется провести вечер в тихом доме с пылающим камином, теплой ванной, томиком Гёте и кофе в фарфоровом кофейнике. Да, именно по домашнему уюту истосковался я за год, проведенный в окопах!

Воспользовавшись тем, что Мюллер распорядился выделить мне на вечер шофера и машину из гаража гестапо, я прямо с Принц Альбертштрассе отправился в огромный универмаг в Карштадт, на Германплац. Там, в отделе готового платья, я с удивлением узрел старого знакомого: продавца Гейнца. Почему он не на фронте? Впрочем, в следующий момент я увидел, как сильно он прихрамывает, и понял: протез. Он успел повоевать за фатерлянд, заплатить по долгам отечеству и фюреру своей ногой и вернуться обратно, в отдел готового платья.

Гейнц тоже сразу узнал меня.

— Боже мой! — вскричал он, всплеснув руками. — Господин Герлиак! Что я вижу?! Вы не теряли времени даром! Железный крест, «Штурмовая атака», ранение… Надо полагать, что вам на Востоке очень пригодилось то кожаное пальто, что я вам достал год назад! А ведь мы с вами все-таки хлебнули из одной миски… Чем могу вам помочь?

— Костюм, Гейнц, просто костюм, — ответил я. — Есть что-нибудь?

— Для вас, господин Герлиак, я достану костюм даже из гардероба рейхсмаршала! — пообещал Гейнц.

— Боюсь, мне еще долго расти до его размера! — рассмеялся я.

— Я подгоню вам любой костюм по фигуре, — заверил Гейнц. — Прошу вас в примерочную.

Через час я вышел из универмага в светло-сером костюме из превосходного довоенного английского сукна. Это великолепие обошлось мне в коробку с салями, двадцать пачек сигарет и фунт натурального кофе — полученный мной в РСХА продовольственный паек. Сорочка и галстук французского происхождения, золотые запонки — из личных запасов Гейнца. За них я щедро расплатился привезенным с собой с Востока салом и свиным окороком, которые по моему телефонному звонку привез мне прямо в универмаг Махер.

К шести часам вечера я подъехал к хорошо знакомому дому в Шарлоттенбурге. Я вышел из машины, достал из кармана ключ и открыл калитку, ведущую в маленький уютный дворик. Шофер отдал мне два аккуратно увязанных пакета: один с моим мундиром, из которого я не вылезал весь последний год, второй — с продуктами. Я отпустил шофера и подошел к входной двери. Дверь распахнулась: на пороге стояла моя экономка Эрна.

— Доктор Бахманн! — радостно всплеснула она руками. — Какая неожиданная радость! Входите скорее! Вы прямо с дороги? Я сейчас приготовлю вам ванну. Какое счастье, что у меня еще остались торфяные брикеты!

В 1934 году, дав санкцию на проведение операции «Марьяж», Гейдрих приказал оформить этот особняк в Шарлоттенбурге на имя доктора Бахманна, юридического консультанта концерна «ИГ Фарбениндустри». Под именем «доктор Бахманн» меня знали моя экономка Эрна, соседи по кварталу, блокляйтер НСДАП и местное отделение гестапо.

— Эрна, пока я буду в ванной комнате, распорядись вот с этим, — сказал я, отдавая экономке пакет с продовольствием.

Через полчаса я лежал в наполненной восхитительно горячей водой ванне и млел, погрузившись в иллюзию мирной жизни. Белый кафель с синим узором, ярко начищенный бронзовый кран, шум титана с горячей водой — что может быть прекраснее для взора усталого фронтовика?

Прекраснее был ужин, приготовленный Эрной в то время, пока я отмокал от войны и блаженствовал в кресле возле камина с бокалом коньяка в руке.

Копченая свинина, — в союзе с капустой из запасов Эрны, — превратилась в восхитительный домашний айсбайн. Аккуратно нарезанные домашние колбаса и шпиг вызывали слезы умиления Эрны при каждом взгляде: она уже давно отвыкла от продуктов, которые не выдавались по карточкам. Натуральный кофе она засыпала в ручную мельницу с почти религиозным благоговением, боясь уронить хоть одно зернышко.

Я знал, что у Эрны был брат — и больше никого в этой жизни. Замуж в молодости она не вышла, а сейчас, в бальзаковском возрасте, когда фронт перемалывал сотни тысяч молодых мужчин, это стало для нее совсем нереальной задачей. Она смирилась с судьбой и даже радовалась, что имеет работу приходящей прислуги, гордо именуя себя «экономкой». Еще в 1939 году по моей просьбе ее оформили в негласный агентурный состав СД, так что никто ее не беспокоил. По давно заведенному обычаю Эрна ночевала в доме в мое отсутствие, а когда я жил в доме, она ночевала в своей маленькой квартирке возле станции Лертер. Вот и сейчас, вымыв после ужина посуду, она засобиралась домой.

Моя машина, которой я пользовался до войны, была давно реквизирована для нужд фронта. Так что как нельзя кстати за мной на время моего пребывания в Берлине закрепили машину из гаража РСХА. Мой батальон по-прежнему числился в подчинении РСХА, а я находился в штате VI управления. Впрочем, так повелось еще с 1935 года, когда я выполнял функции личного референта Гейдриха и практически не появлялся на Принц Альбертштрассе; все те, кто знал о моем существовании, твердо усвоили: Герлиак — человек Гейдриха, выполняющий его личные задания, и потому не стоит интересоваться: что такое Герлиак и чем он занимается.

Я вызвал машину и через полчаса уже усаживал Эрну в машину.

— Это же машина гестапо, — испуганно шепнула она мне на ухо, бросив взгляд на номер.

Я удивился: никогда не думал, что тихая и недалекая Эрна может по номеру отличить машину гестапо от всех прочих.

— Мое руководство договорилось со службой безопасности концерна, что на время моего приезда в Берлин мне будет выделять машину гараж гестапо. А откуда ты знаешь, что машина из гестапо?

— Мне однажды сказал наш блокляйтер, какие номера у машин гестапо, — пояснила Эрна и испуганно замолкла: по ее легенде, я не должен знать, что она работает на СД. А она не подозревала, что СД завербовало ее с моей подачи. Эрна испугалась, что я начну расспрашивать ее о причинах особого доверия блокляйтера к ее персоне. Но я сделал вид, что не обратил внимания на ее слова, усадил женщину в машину и пожелал ей спокойной ночи.

Усевшись у камина, я с наслаждением закурил сигарету и, глядя на язычки пламени, погрузился в размышления. Собственно, мысль была одна: о ком перед смертью говорил Бремер?

Тогда, в ночь прорыва блокады из Демянского котла, я подумал, что мой начальник штаба спятил.

Демянский котел. Айке приказал захватить деревню, которую уже сутки безуспешно атаковали его бойцы из «Тотенкопф». «Это задача для ваших людей, Герлиак. Тихо и незаметно зайдите к ним во фланг, захватите эту проклятую деревню и дайте три красные ракеты. После этого вы мне не нужны: от вашего батальона не осталось и двух рот».

Нам крупно повезло: взвод разведчиков застал русских врасплох и подавил огневые точки, способные оставить остатки моего батальона в том заснеженном русском лесу навсегда. Русские минометы накрыли лес, когда мы уже выдвигались к деревне. Меня швырнуло на землю. Осколок впился мне в плечо, но это не он сшиб меня с ног: мой начальник штаба Бремер оказался за моей спиной и сейчас лежал на мне, хрипя и обливаясь кровью. Верный Ланген вовремя оказался рядом. Мы подхватили Бремера и потащили его к обугленным руинам деревни. У сгоревшего сарая мы наткнулись на землянку и втащили туда Бремера. В землянке топилась железная печка, горел сделанный из орудийной гильзы коптящий светильник. У входа валялись трупы двух русских, застигнутых врасплох моими разведчиками. Мы уложили Бремера на дощатый стол, расстегнули шинель. Плохи дела: две пули в грудь, три в живот.

— Ланген, быстро три красные ракеты! — приказал я. — Русские сейчас опомнятся и сметут нас артогнем вместе с остатками этой деревни.

Ланген кивнул и выскочил из землянки.

Бремер захрипел, выкашливая алую кровь. Я понял: жить ему осталось не много, до стола хирурга он точно не дотянет. Бремер что-то пытался сказать. Я нагнулся к нему, пытаясь разобрать хриплый шепот умирающего.

— Генрих, он стрелял в тебя!

— Что?! Спокойно, дружище! Сейчас подойдут ребята из «Тотенкопф» и мы доставим тебя в лазарет, — пообещал я ему.

— Бесполезно… я умираю, — прохрипел Бремер. В последнем усилии он впился мне пальцами в руку и сказал:

— Сзади какой-то солдат… стрелял в тебя. Я обернулся и увидел… Сумел закрыть… Я не видел его лица, Генрих. Но он стрелял в тебя не случайно, он целился в тебя… Понимаешь?

Отчаянное усилие исчерпало все его силы, и он потерял сознание.

Когда мы соединились с частями, деблокировавшими котел, я повез Бремера в лазарет. Я прорвался к хирургу и, угрожая ему пистолетом, уложил бесчувственного Бремера на операционный стол.

Бремер не узнал того, кто целил мне в спину, и очень этим мучился. Он только успел встать между мной и тем, кто хотел меня убить. Или это просто предсмертный бред?

Хирург гневно посмотрел на меня и воскликнул:

— Я же сказал, что он безнадежен! Уберите пистолет, оберштурмбаннфюрер, иначе у вас будут неприятности!

— Извините, доктор, — сказал я, но пистолет убирать не спешил. — От чего он умер?

— Да вы с ума сошли, что ли?! — вспылил хирург. — Пять пулевых ранений, из них минимум два смертельных!

— Я вижу! — повысил я голос и снова наставил на него ствол «вальтера». — Доставай пули! Хотя бы пару! Живо!

Хирург побледнел, но послушно заработал скальпелем. В миску упали одна за другой две пули.

— Хватит! — остановил я его. — Спасибо, доктор. Больше мне ничего не нужно.

Я действительно увидел то, что было нужно. До этого момента во мне еще теплилась надежда, что какой-нибудь русский, оказавшись у нас в тылу, решил пострелять нам в спины. Но в извлеченных из тела Бремера кусочках металла я сразу узнал пули от девятимиллиметровых патронов «Парабеллум». Даже сильно деформированными эти пули нельзя было спутать с пулями от патронов для русских пулеметов: они были меньшего калибра. Я взял пули, положил их в карман и направился к выходу.

— Пока я возился с вашим покойником, наверняка умер кто-нибудь из тех, кому можно было помочь! — с яростью крикнул мне в спину врач и тут же добавил, остывая: — Оберштурмбаннфюрер, у вас все плечо в крови. Идите сюда, я посмотрю.

— Не стоит, доктор. Занимайтесь остальными, — ответил я, чувствуя, что плечо словно одеревенело.

— Вы сумасшедший! — покачал головой врач.

Мне было наплевать, что он думает. Главное, что Бремер оказался прав: ему достались пули, предназначенные мне. И их выпустил из своего МП-38 солдат моего батальона.

С того момента я все время возвращался к мысли: кто и почему хотел меня убить?

Ни один из солдат моего подразделения не мог желать мне смерти: я лично готовил их и мог поручиться за каждого. Значит, это был кто-то из пополнения, которое прислали к нам по воздуху в начале марта. Но кто именно? И почему? И зачем меня так внезапно вызвал в Прагу Гейдрих? Есть ли связь между двумя этими событиями?

Я залпом выпил щедрую порцию коньяка. Так и спятить недолго! Вся надежда на Раймлинга: может быть, он отроет в архиве кадрового управления информацию, проясняющую дело.

Меня начало клонить в сон. Я посмотрел на часы: первый час ночи. Надо было оставить номер телефона моей берлинской обители Раймлингу, чтобы он мог со мной быстро связаться. Я позвонил дежурному по I управлению и попросил соединить меня с гауптштурмфюрером Раймлингом.

— Извини, Эрих! Я забыл дать тебе телефон для связи… — начал я, но Раймлинг перебил меня:

— Ничего страшного, ты как раз вовремя! Я нашел нужные документы. Итак… Пополнение для батальона РСХА специального назначения «Люблин» в количестве ста двадцати человек отправлялось Главным штабом СС на основании личного рапорта СС-обергруппенфюрера Гейдриха рейхсфюреру СС. Почти все люди для твоего батальона были взяты из различных учебно-запасных частей.

— Почти… это сколько конкретно? — поинтересовался я.

— Конкретно: все, кроме одного. Один человек, некий СС-обершарфюрер Вильгельм Хедер, был направлен из IV управления РСХА.

— Хм… интересно, чем он там занимался? Где он числился в гестапо, в какой группе?

— Нигде. Это очень странно, Генрих, но в кадрах гестапо Вильгельм Хедер никогда не состоял. Нет ни его личного дела, ни даже учетной карточки в картотеке.

Владимир Коровин (портрет)

29 мая 1942 года, Москва

Телефонный звонок. За последний год Коровин впервые проснулся от звука телефонного звонка. Он даже не сразу понял, что это за звук, и с минуту лежал, глядя в потолок и пытаясь сообразить, где он и почему.

Звонок звонил долго и требовательно. Мозг наконец вышел из оцепенения и выдал информацию: гостиница «Москва», номер на пятом этаже; позавчера он, капитан госбезопасности Владимир Коровин, вернулся из рейда по немецким тылам; вчера написал отчет и ходил по начальству; сегодняшний день должен был стать днем отдыха. Коровин посмотрел на часы: пятнадцать минут пятого. Судя по раннему звонку, сегодняшний день явно не станет днем отдыха.

Он прошлепал босиком по полу и взял трубку.

— Слушаю, капитан госбезопасности Коровин.

— Володя, тебя внизу ждет машина. Срочно ко мне, — раздался из трубки знакомый голос.

Коровин сразу узнал его: начальник 4-го (разведывательно-диверсионного) Управления НКВД старший майор госбезопасности Павел Судоплатов. Вот и закончился отдых! Коровин положил трубку, быстро оделся, допил оставшийся в стакане со вчерашнего вечера чай и вышел из номера. Внизу, на улице, он увидел черную «эмку» и возле нее человека в длинном кожаном пальто. Увидев Коровина, он махнул рукой:

— Сюда, товарищ капитан!

Коровин подошел к машине.

— Лейтенант госбезопасности Петрищев. Прошу вас, товарищ капитан госбезопасности.

И лейтенант распахнул дверцу. Коровин уселся сзади, лейтенант сел рядом с шофером. Путь до площади Дзержинского недолог, и через пять минут Коровин уже входил в знакомый подъезд. Дежурный выдал ему пропуск, и Коровин отправился по знакомому маршруту: когда-то он ходил им каждый день.

Судоплатов ждал его в своем кабинете на седьмом этаже.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Идем, нас ждет товарищ Берия.

Выходя из кабинета, Коровин взглянул на цифры, закрепленные на двери кабинета. «755». Он вдруг вспомнил, как в начале ноября 1938 года явился в этот же кабинет и тоже после ночного звонка. Судоплатов внимательно взглянул на Коровина и спросил:

— Ты себя нормально чувствуешь? Не заболел?

— Это кабинет Шпигельгласса, — невпопад ответил Коровин.

Судоплатов помрачнел.

— Да, это был его кабинет, — согласился он. — А что это вдруг ты вспомнил?

Когда-то Коровин часто заходил в этот кабинет. Поскольку начальник Иностранного отдела НКВД (именовавшегося после реорганизации в конце сентября 1938 года «5-й отдел 1-го управления Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел ГУГБ НКВД») старший майор госбезопасности Пассов ничего не понимал в разведывательной работе, Коровин работал непосредственно под руководством опытного разведчика Шпигельгласса. Последний раз Коровин был здесь, когда ноябрьской ночью 1938 года ему позвонил заместитель начальника Иностранного отдела НКВД Шпигельгласс и попросил его срочно прибыть на службу. В кабинете Шпигельгласса, на этом самом месте, Коровина ждали двое вооруженных охранников.

Он сразу подумал, что это связано с Дорнером. Почему? Наверное, потому, что после того разговора с Дорнером в июне 1938 года Коровин ждал ареста каждую ночь.

В купе мягкого вагона Коровин был один: майор госбезопасности Фролов, вместе с которым они должны были вернуться из Ленинграда в Москву, в последний момент был срочно вызван в Большой дом.

Дверь в купе вдруг плавно открылась и так же беззвучно закрылась. Коровин инстинктивно положил руку на подушку, под которую, сняв портупею с кобурой, по привычке засунул «наган» и поднял глаза на вошедшего.

— Август! — удивленно воскликнул он. — Какими судьбами?

Он сразу узнал Августа Дорнера, хотя тот был одет в длинное летнее пальто с поднятым воротником и надвинутую на глаза шляпу. Дорнер, немецкий коммунист, работал в Коминтерне и в Иностранном отделе НКВД. Он начал работу в ЧК еще в 20-х годах: попав в плен в Первую мировую, с восторгом воспринял идею Мировой революции и отдался ей со всем пылом 19-летнего юноши. Сражался в Сибири с белочехами в Интернациональном батальоне, был ранен. После излечения направлен на работу в ЧК. В начале двадцатых работал в Германии и чудом сбежал от расстрела бойцами бригады Эрхардта в Берлине. Коровин впервые встретился с ним во время командировки в Испанию в 1937 году. Дорнер был начальником оперативного отдела в штабе 11-й Интербригады, которая комплектовалась австрийскими и германскими добровольцами. В той же бригаде воевала его жена Магда — миловидная блондинка лет на пять моложе Августа. Коровин покинул Испанию осенью 1937 года, а Август и Магда остались там воевать за свободу испанского народа.

Коровин спросил:

— А как поживает Магда?

— Никак, — мрачно ответил Август. — Магда погибла в декабре прошлого года под Теруэлем. Там сложили головы многие мои товарищи. И обидно, что сложили их напрасно. Мы могли! И обязаны были отстоять Теруэль! Но когда этот предатель Кампенсино, — будь он проклят, мерзавец! — бросил 46-ю дивизию, которой командовал и за которую нес ответственность, то все дрогнули. И кто после этого сможет упрекнуть защитников Теруэля?! Когда командир бежит из осажденной крепости, то кто посмеет осудить бойцов?!

Август замолчал, достал из кармана пачку папирос и закурил.

— Да, там все не так просто, — отозвался Коровин и достал из портфеля бутылку грузинского коньяка, которую перед отъездом ему передал старый друг, ленинградский чекист Ваня Белый.

— Вот что, нам надо отметить встречу, — предложил Коровин, ставя бутылку на столик. — Сейчас позову проводника, чтобы он выдал нам стаканы…

— Нет! Ни в коем случае! — встрепенулся Август. — Я не должен ехать на этом поезде. Понимаешь? Поэтому будет лучше, если никто не будет нас видеть вместе. Допивай чай и тогда выпьем из твоего стакана по очереди.

Коровин допил чай, осмысливая сказанное Августом. Потом осторожно осведомился:

— Август, а что не так?

— Все не так, — мрачно ответил Август. — Меня отозвали из Испании месяц назад. Я сразу понял, что отзыв не сулит ничего хорошего. Понимаешь, Володя… буду откровенным: мы проиграли войну в Испании. Проиграли фашистам. Мы не оправдали доверия партии. И за это кто-то должен ответить. Вполне справедливо, что за это должны ответить те, кто фактически был на острие борьбы. В том числе и я, возглавлявший разведку и контрразведку 11-й Интербригады. Проигравший платит за все!

Он отхлебнул, не поморщившись, полстакана коньяка и продолжил, глядя в пространство:

— Мы имели в Испании хорошие возможности. Но проиграли по всем статьям. Безусловно, нам здорово подгадили троцкисты и анархисты. Особенно троцкисты. Их восстание здорово ударило по позициям республиканцев. Но и мы перегнули палку! Неужели все те пятьсот интербригадовцев из Четвертого Интернационала и ПОУМ, которых Андре Марти расстрелял на базе в Альбасете, были врагами?! Это какая-то чудовищная мания преследования, Володя! Да, возможно Андре Нин и был врагом, но ведь сотни расстрелянных в тылу могли принести пользу революции, сражаясь на фронте. При всех тяжелых обвинениях никто не посмел обвинить их в том, что они хотят открыть фронт фашистам! Так зачем надо было их снимать с позиций и расстреливать?! Чтобы Франко сказал нам спасибо?!

— Август, это линия партии: давать отпор и вести непримиримую борьбу с троцкизмом всегда и везде, — решительно заявил Коровин. — И не наше дело обсуждать линию партии.

Вера убежденного коммуниста быстро нашла слова. Август внимательно посмотрел на Коровина.

— А тебе никогда не приходило в голову, что линия партии может быть неправильна? — тихо спросил Август.

— Нет, — твердо ответил Коровин. Ему действительно никогда не приходило это в голову, потому что с такими мыслями невозможно ни жить, ни работать на пользу революции.

— А вот мне приходило, — поделился Август. Эта мысль явно была ему невыносима, потому что он поспешно добавил: — Я не снимаю с себя вины за все, что произошло! Действительно, коммунизм одержал убедительную победу на огромной территории от Днепра до Камчатки, а вот в маленькой Испании мы проиграли. Это вина тех, кто сражался в Испании: мы сражались недостаточно самоотверженно.

— Почему ты решил, что мы проиграли войну в Испании? — не выдержал Коровин. — Это тебе так кажется, узкий взгляд окопника! А я располагаю объективными разведданными. 16-го апреля этого года итальянское правительство решило вывести свои войска из Испании и заключило «джентльменское соглашение» с англичанами по этому поводу: англичане не препятствуют выводу итальянских войск, а Италия признает «статус кво» в Средиземноморье. Даже немецкий посол в очередной депеше высказал сомнение в победе Франко. Так что я не согласен с твоим мнением относительно победы фашистов в Испании.

— Ты не понимаешь… — тихо ответил Август. — Есть нечто, что страшит Сталина больше, чем победа Франко. Он больше опасается мирного договора между испанским республиканским правительством и Франко. Уж лучше пусть победит Франко, чем будет достигнут компромисс. Мысль ясна?

— Мысль вполне ясна. Только не понятно, какие факты лежат в ее основе, — медленно проговорил Коровин, цепенея от ощущения смертельности того, что он говорит.

— А факты тоже простые и вытекают из анализа информации. Летом прошлого года в моей 11-й немецкой Интербригаде собственно немецких и австрийских добровольцев насчитывалось не более двух сотен, то есть примерно десять процентов от общей численности бригады. Все остальные бойцы были призванными на службу правительством местными жителями вследствие чего боеспособность бригады очень сильно упала. А почему? Добровольцам обещали быструю победу над фашизмом, буквально за два-три месяца. А что в реальности? Войне не видно ни конца ни края. Прошлым летом командир 2-й итальянской Интербригады Паччиарди откровенно поднял перед командованием вопрос о роспуске итальянской бригады. Он сказал, что потери с каждым днем все больше, приток итальянских добровольцев все меньше, а испанское пополнение никуда не годится. И он был прав, черт возьми! Я читал доклад о состоянии Интербригад — так одних дезертиров на март 1938 года было около пяти тысяч! И это при том, что реально на фронте в это время сражалось около семи тысяч добровольцев из почти тринадцати тысяч числившихся по спискам. После прошлогодних июльских боев в Брунете базу Альбасеты буквально наводнили деморализованные дезертиры, и только жесткие меры командира базы полковника Белова предотвратили хаос. Но в испанском правительстве и руководстве компартии укрепляется мнение о необходимости убрать из Испании интербригады. Зачем — это понятно: подготовить почву для переговоров с Франко. Вот почему я с полной ответственностью заявляю: мы проиграли войну в Испании. И за это кто-то должен ответить! И я готов к этому. Меня отозвали из Испании месяц назад. Два дня назад я приехал пароходом в Ленинград. Едва сойдя с парохода, я почувствовал слежку. Я оторвался от преследователей и встретился с Ваней Белым. Ты помнишь его?

— Да, он сейчас работает в управлении НКВД по Ленинграду, — ответил Коровин.

— Так вот… Он сказал, что есть указание: сопровождать меня до самой Москвы. Я выехал в Москву еще вчера, вышел из поезда в Бологом купить сигарет… Короче, никто не знает, что я еду в Москву именно в этом поезде. Я специально сел в этот поезд, поскольку Ваня сказал мне, что этим поездом в Москву поедешь ты. Мне больше не к кому обратиться, понимаешь? Для себя я все решил: что бы со мной ни случилось, я не потяну за собой никого! Но у меня есть одна просьба, с которой я могу обратиться только к тебе. Пообещай, что ты ее выполнишь! Это просто личная просьба, не более того.

Август с надеждой смотрел на Коровина. И он не мог отказать.

— Я непременно выполню твою просьбу, — твердо заявил Коровин.

Август закурил новую папиросу.

— Ты, наверное, не знаешь… короче, у нас Магдой есть дочь. Она живет у сестры Магды, под Острудой… когда эта местность была частью Германии, то городок назывался Остероде. Там у отца Магды было поместье. Сейчас оно принадлежит ее брату и вместе с его семьей там живет незамужняя сестра Магды. Когда Магда уезжала в Испанию, то оставила нашу дочь на попечение сестры. Сейчас моей Марте пятнадцать лет, а я ее не видел уже лет десять…

Август на мгновение замолчал, дернув кадыком. И продолжил:

— Магда погибла, а я не могу сделать ничего хорошего ни для нее, ни для своих друзей… кроме как пустить себе пулю в лоб, чтобы не подставить под удар никого из тех, кто мне дороги!

Коровин хотел возразить, но Август вдруг порывисто ухватил его за плечи и требовательно воскликнул:

— Спаси мою дочь, Володя! Если польские власти узнают, что она дочь сражавшихся в Испании интербригадовцев, то ее ждет печальная судьба. Тем более, родители немцы… Переправь ее по каналам Иностранного отдела в СССР, устрой в интернат для детей революционеров, там у нее будет шанс начать светлую жизнь. Спаси мою Марту, я прошу тебя!

Коровин озадаченно молчал. Что ему оставалось делать? Он не знал, как вытащить из Польши абсолютно неизвестную ему девочку, но отказать Августу он не мог: скорее всего, в Москве Дорнера действительно ждал арест и больше ничем Коровин не мог ему помочь.

— Я обещаю, Август, — твердо ответил Коровин.

— Спасибо, — прошептал Август. — Запомни: поместье Редлихов под Острудой, дочку зовут Марта Редлих, родилась 2 марта 1923 года в Берлине.

Он налил в стакан коньяку, залпом выпил и поднялся, застегивая пальто.

— Прощай, Володя.

Еле слышно стукнула дверь купе. Мягкий свет настольной лампы освещал пустой стакан и початую бутылку коньяка. Будто и не было полуночного гостя в несущемся ночном экспрессе.

Август благополучно добрался до Москвы. Он прибыл в Москву, обманув сыщиков из Оперативного отдела, и пришел на свою квартиру, в которой жил до командировки в Испанию. Наружка из Оперативного отдела явно не ожидала, что он придет на свою квартиру, и возле дома Августа никто не дежурил.

Август принял ванну, пообедал в ресторане, затем позвонил из квартиры Шпигельглассу и доложил о своем прибытии. Он знал, что вместо Шпигельгласса на встречу с ним явятся оперативники с ордером на арест, поэтому сразу после телефонного звонка Шпигельглассу пустил себе пулю в лоб из наградного «браунинга», врученного ему еще в 1926 году «за успешную борьбу с контрреволюцией» лично Председателем ОГПУ товарищем Менжинским.

С той самой июньской ночи Коровин утратил покой и стал ожидать ареста. Это вполне согласовывалось с атмосферой ежовских «чисток». Жизнерадостный и доброжелательный Шпигельгласс ходил мрачнее тучи и прекратил веселые воскресные вечеринки с сотрудниками. Когда в сентябре 1938 года секретарь главы НКВД Ежова застрелился во время прогулки на лодке по Москве-реке, то стало ясно: чистка добралась до самых верхов, разрушая все представления о партийной иерархии, партийных авторитетах и партийной дисциплине. Под ударом мог оказаться каждый, вне зависимости от званий и заслуг.

Звонок Шпигельгласса в начале ноября подвел черту под ужасом ожидания и отправил Коровина в ужас осязаемый. В эту ночь были арестованы Шпигельгласс и Пассов. Оперативники, производившие аресты, опасались, что Коровин скроется, и заставили уже арестованного Шпигельгласса вызвать Коровина в свой кабинет.

Дело в отношении «преступной деятельности» лейтенанта госбезопасности Коровина вел следователь Следственной части НКВД старший лейтенант госбезопасности Херувимов. Поначалу он держал себя довольно корректно, зондируя линию поведения подследственного.

— Итак, гражданин Коровин, вам предъявлено обвинение в установлении связи с троцкистскими организациями во время вашей командировки в Испанию в 1937 году, а также в работе на германскую разведку, — с места в карьер сообщил Херувимов, важно шелестя бумагами.

— Я категорически отвергаю эти обвинения и хотел бы знать: откуда они получены, — с трудом сдерживаясь, заявил Коровин.

— Ну-ну, не надо так надувать щеки, гражданин Коровин, — с усмешкой заметил Херувимов. — Я бы рекомендовал вам как следует подумать и покаяться в своей вражеской деятельности. Возможно, суд учтет ваше раскаяние и, невзирая на тяжесть совершенных деяний, сохранит вам жизнь.

— Спасибо, гражданин следователь! — иронически поблагодарил Коровин: опытного чекиста не так просто было смутить. — Только для начала я хотел бы узнать: что лее такое тяжкое я совершил?

— Значит, не хотите разоружиться перед лицом неопровержимых улик, — сокрушенно вздохнул Херувимов и снова зашелестел бумагами.

— Вот! — торжественно объявил он, потрясая листком. — Вот показания вашего сообщника и руководителя, бывшего старшего лейтенанта госбезопасности и заместителя начальника оперативного отдела Управления НКВД по Ленинграду Ивана Белого. Он показал, что руководил подпольной троцкистской организацией, охватывающей Ленинград и Москву, а также некоторые другие города в Центральной России. Финансировалась организация немецкой разведкой, с которой вы установили связь через давнего немецкого шпиона, внедренного в НКВД с помощью врага народа Шпигельгласса. Имя этого агента вы назовете?

— Лучше я услышу его от вас, поскольку даже не могу предположить, кто это, — усмехнулся Коровин.

— Очень жаль, что вы не хотите сотрудничать, — огорчился Херувимов. — Но имя агента немецкой разведки, через которого вы держали связь, мы знаем. Это некий Август Дорнер. Как видите, мы знаем все!

— Август Дорнер не «некий», — с плохо сдерживаемой яростью проговорил Коровин. — Август сражался с контрреволюцией на фронтах Гражданской войны, когда ты еще в школе парты разрисовывал! Он уже в 1926 году за разоблачение подпольной белогвардейской организации был награжден Менжинским именным оружием. Понятно?

— Понятно, — кивнул Херувимов. — Уже тогда Дорнер хитро маскировался. Не думал тогда, гад, что мы его все-таки разоблачим… Так же, как и тебя, сволочь троцкистская!

Херувимов, возможно, знал о существовании психологии и игре «добрый следователь — злой следователь». Но за недостатком времени, а возможно, и просто по причине лености, он решил совместить эти два персонажа в одном. Он полез в ящик стола и закопошился там, осклабившись ухмылкой маньяка.

— Зря упираешься! Твой подельник Белый все рассказал и раскаялся, какой белой сволочью он был. Забавный каламбур, не правда ли? Иван Белый оказался замаскировавшимся «белым».

— А ты как не маскируйся, на херувима все равно не станешь похож, — дерзко ответил Коровин и тут же получил сокрушительный удар в зубы. Удар был так силен, что Коровин вместе со стулом перекувырнулся и отлетел к двери.

Херувимов надел кожаные перчатки и решил попрактиковать свою правую на «закоренелом троцкисте»: он явно занимался боксом. Коровин почувствовал, что его рот наполняется кровью, и выплюнул на пол выбитые зубы. Херувимов «обработал» лежащему на полу подследственному почки начищенными до блеска сапогами, затем снова принялся за физиономию.

— Подписывай, сука! — орал он, потрясая уже написанными его рукой «собственноручными показаниями члена троцкистской банды Коровина». — Все равно тебе не отвертеться! Дорнер сумел ускользнуть от нас на тот свет, но Белый у нас в руках, дает признательные показания. Устроить тебе с ним очняк?

— Валяй! — прохрипел Коровин сквозь кровавую пену на губах и снова получил сокрушительный удар в лицо.

Херувимов старательно отрабатывал материал. Он явно намеревался либо выбить из подследственного признания, либо отправить на тот свет. За месяц работы он достиг впечатляющих результатов: выбил Коровину все передние зубы, сломал нос, все пальцы на левой руке и семь ребер.

Правую руку он берег специально для того, чтобы Коровин мог подписать «признание». Но Коровин ничего не подписывал. Работа затягивалась, и Херувимов (видимо, чтобы оправдаться перед начальством) постоянно увеличивал список людей, против которых Коровин должен был дать показания. В списке были как лично незнакомые Коровину люди, вроде начальника ленинградского УНКВД Литвина, так и, напротив, хорошо знакомые — как заместитель начальника Иностранного отдела Судоплатов.

Но упрямый подследственный ничего не подписывал, и Херувимов потихоньку зверел. Когда во время очередного допроса он разбил о голову Коровина графин с водой и подследственный чуть не истек кровью от многочисленных порезов, Коровин решил: хватит! Уж лучше смерть, чем непрерывные издевательства от этой мрази!

Когда Коровина доставили на очередной допрос после трехнедельной «отлежки» в тюремном лазарете, он твердо решил действовать. Вспомнив уроки бокса, преподанные ему артистом бродячего цирка, Коровин ловко поставил блок против удара Херувимова, ударил его правой в солнечное сплетение и тут же нанес мощный удар своей тренированной левой в лицо, ломая не ожидавшему отпора следователю нос и верхнюю челюсть. Обливаясь кровью, Херувимов ничком рухнул возле стола. Коровин спокойно достал из его портсигара папиросу, с наслаждением закурил и стал ждать дальнейшего развития событий.

Скрипнула дверь, послышался стук сапог. «Ну вот и конвой», — подумал Коровин, вминая окурок в пепельницу. Он был готов к граду побоев и втайне надеялся, что рассвирепевшая охрана сгоряча забьет его до смерти и чудовищный кошмар наконец прекратится.

— Встать! — послышался резкий окрик.

Коровин встал и повернулся лицом к вошедшим. Странно: это не был конвой. Два сержанта госбезопасности с наганами в руках.

— Где Херувимов? — отрывисто спросил один из них.

Коровин понял, что лежащий между шкафом и столом Херувимов им не виден, и ответил:

— А вон… возле стола отдыхает.

Один из сержантов склонился над Херувимовым и присвистнул:

— Ого! Что это с ним?

— А разве не видно? Упал неудачно, ударился о стол, — усмехнулся Коровин. Он чувствовал странную эйфорию: сейчас они рассвирипеют и забьют его насмерть сапогами. И все наконец закончится!

Но сержантов Коровин явно не интересовал.

— Он без сознания. Как же мы ему сообщим, что он арестован? — озадаченно спросил один.

— Вызовем врача, тот приведет его в чувство, тогда и сообщим, — рассудительно сообщил второй. Он подошел к лежащему Херувимову, достал из кобуры следователя наган, ловко сорвал с него значок почетного чекиста и знаки различия.

— Похоже, майор госбезопасности Херувимов вышел из доверия? — спросил оценивший ситуацию Коровин.

— Разоблачен как пособник врага народа Ежова, — коротко ответил сержант. — А он вел твое дело? И рожу тебе он так разукрасил?

— Совершенно верно, — согласился Коровин. — Очень старательный следователь… был.

— Ну, считай, повезло тебе, — усмехнулся сержант и крикнул: — Конвой!

Появился растерянный конвоир.

— Уведи подследственного и вызови врача, — приказал ему сержант. — А мы пока обыщем кабинет.

В течение двух месяцев после ареста Херувимова Коровиным никто не занимался. Его подлечили и подкормили в тюремном лазарете; он вновь почувствовал себя человеком. В начале апреля Коровина переодели в новую форму и доставили в кабинет Берии. Там находился Судоплатов.

— Ну что, Коровин, выглядишь неплохо, — заметил Берия и повернулся к Судоплатову: — А где его орден? Ведь он награжден орденом Красного Знамени?

— Не успели восстановить, Лаврентий Павлович, — ответил Судоплатов.

— Ладно, успеется! Короче, Коровин… Дело против тебя прекращено, — и Берия потряс толстой папкой. — Но в сейфе оно у меня полежит. Кстати, пометку эту видел? — И он ткнул пальцем в красные буквы на обложке дела: КРТД. — Контрреволюционная троцкистская деятельность… За такую пометку расстрел дают без разговоров. Чувствуешь? Цени!

И Берия запер дело в сейф.

— Судоплатов! Ты говорил, что Коровин владеет испанским языком и имеет опыт создания разведывательной сети? Это так, Коровин?

— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности! — прошепелявил Коровин: выбитые зубы нарушили дикцию.

— Да я гляжу, у тебя с зубами непорядок! — нахмурился Берия. — Судоплатов! Ему срочно надо вставить зубы. И не стальные, а золотые! Преуспевающий испанский торговец не может иметь стальные зубы. Давай, пока ему будут делать зубы, введи его в курс дела. Времени очень мало!

Через месяц Коровин оказался в Мексике, где создал сеть агентуры для обеспечения операции по ликвидации Троцкого. Однако в этой операции его агентура не понадобилась: люди Эйтингона справились с работой. И в конце 1940 года Коровин вернулся в Москву. Ему поручили вычищать в Западной Белоруссии немецкую агентуру, засылаемую под видом беженцев. А с началом войны Коровин несколько раз ходил в рейды за линию фронта: организовывал партизанские отряды, выводил попавшие в окружение части. И он все время думал о последней просьбе Августа: найти его дочь Марту. Коровин пытался навести справки о ней по линии агентуры на бывшей польской территории, снова присоединенной к Германии, но узнал лишь одно: Марта Редлих в окрестностях Остероде не проживает.

Итак, в конце мая 1942 года Коровин снова оказался в кабинете народного комиссара внутренних дел генерального комиссара госбезопасности Берии. Явно предвиделось какое-то сложное задание.

Берия сразу перешел к делу.

— Есть очень любопытное сообщение от нашего агента, работающего в обеспечении железнодорожных перевозок в тылу группы армий «Центр». Немцы начали сооружение железнодорожной ветки, представляющей собой ответвление длиной около пятидесяти километров от железной дороги Брест-Барановичи. Вроде бы совершенно несущественная информация… если бы удалось получить точный ответ на вопрос: зачем немцам нужно строить в своем глубоком тылу дорогу, оканчивающуюся в лесистой и болотистой местности? Какие соображения есть по этому поводу?

— Возможно, заготовки леса для нужд армии… скажем, для строительства оборонительных сооружений, — предположил Судоплатов.

— А то им леса в ближнем тылу не хватает! — презрительно фыркнул Берия. — Кроме того, имеющиеся данные говорят о том, что немцы вовсе не собираются переходить в оборону, а наоборот, готовятся к активным наступательным операциям.

— Возможно, аэродром для дальней авиации, — выдвинул еще одно предположение Судоплатов и искоса взглянул на Коровина, явно давая тому возможность высказать версию, которая заинтересует Берию.

— А ты что, воды в рот набрал, Коровин? — обратился к нему Берия. — Есть мысли или ты только приказы выполнять можешь?

— Я думаю, товарищ Берия, что с учетом планируемых в этом году немцами широких наступательных операций там будет сооружен важный объект германского Верховного главнокомандования: центр связи или, возможно, даже ставка Верховного главнокомандования, — сказал Коровин.

— Во как, Судоплатов! — удовлетворенно отметил Берия. — Надо мыслить масштабно, как Коровин! Чем черт не шутит: может, и вправду туда сам Гитлер пожалует? Ну а если не Гитлер, а всего лишь центр связи, так все равно неплохо и по нему удар нанести! В общем, надо послать туда разведывательнодиверсионную группу во главе с опытным и умным человеком, который все сможет разведать, понять, грамотно спланировать и провести операцию. Как считаешь, Коровин справится?

— Я готов поручиться за него, — без колебаний заявил Судоплатов.

— А ты сам как думаешь, Коровин? — последовал следующий вопрос Берии.

— Я готов к выполнению любого задания в тылу врага, товарищ генеральный комиссар, — решительно ответил Коровин. — За последние девять месяцев я выполнил семь рейдов за линию фронта. Так что дело привычное.

— Тогда формируй группу, Коровин! — приказал Берия. — Судоплатов тебе поможет, обеспечит всем необходимым. Кто знает, вдруг ты и вправду нам Гитлера привезешь? — И он расхохотался.

Присутствовавшие чекисты сдержанно рассмеялись, оценивая шутку начальства.

Оборвав смех, Берия посмотрел на Коровина и вдруг сказал:

— Кстати, а что это ты все со «шпалами» капитанскими разгуливаешь? Я ведь еще вчера приказ подписал о присвоении капитану госбезопасности Коровину очередного звания «майор госбезопасности». Так что цепляй ромб в петлицу и отправляйся готовить группу. Рапорт о готовности жду через две недели.

Мы вышли в приемную, и Судоплатов сказал Коровину:

— Поздравляю, Володя, с очередным званием. Ну а если там немцы действительно затеяли что-то серьезное в этих болотах, то при удачном завершении операции второй ромб в петлицу вставишь. А старший майор госбезопасности соответствует армейскому генерал-майору. Тут уж тебе «проставиться» придется!

Они оба рассмеялись. Выйдя из приемной в коридор, Судоплатов вдруг посерьезнел и сказал:

— Помнишь, ты все справки наводил о Марте Редлих, проживавшей до войны в Польше? Мне удалось выяснить через нашего человека в Данциге… он лично съездил в поместье Редлихов и узнал вот что: в конце августа 1939 года в поместье приехал некий господин Франц Майер с письмом якобы от матери Марты, в котором она просила Марту приехать к ней в Белосток. Девушку без всяких колебаний отпустили с посланцем и они уехали.

— Но этого не может быть! — недоуменно воскликнул Коровин. — Ведь Магда Дорнер, в девичестве Редлих, погибла в феврале 1938 года в Испании под Теруэлем!

— Тем не менее сестра Магды уверяла, что узнала почерк сестры, — ответил Судоплатов. — Она также описала Франца Майера. Лет пятидесяти, рост примерно метр семьдесят пять, шатен с проседью, глаза карие, особых примет не отмечено. В общем, внешность абсолютно стандартная.

— Так, значит, Марта сейчас в Белостоке? — спросил Коровин.

— Нет, — ответил Судоплатов. — После воссоединения Белостокской области с Советской Белоруссией органы местной власти не зарегистрировали Марту Редлих или Франца Майера. Сам понимаешь: война, Белосток вначале оккупировали немцы… Возможно, что Марту, как дочь немецких революционеров, кто-то из местных коммунистов попытался спрятать от гитлеровцев. Или же Майер просто передумал ехать в Белосток. Так что будем надеяться, что она жива и здорова.

Генрих Герлиак

27 мая 1942 года

— Ты слышишь, Генрих? Это очень странно, но в кадрах гестапо СС-обершарфюрер Вильгельм Хедер никогда не числился.

— Как же это может быть? — спросил я. — Человека на фронт отправляют из гестапо, а он никогда не числился в кадрах РСХА. Это недоработка военного времени или какая-то ошибка?

— Нет, у нас не может быть недоработок! — категорически заявил Раймлинг. — Сколько работаю в кадрах, еще никогда такого не было.

— Тогда быстренько придумай мне объяснение, Эрих! — взмолился я. — Ну не обращаться же мне по этому вопросу лично к обергруппенфюреру Полю?!

— Если для тебя так важно, то можешь составить официальный запрос! — резко ответил Раймлинг. Он начал раздражаться: ведь я усомнился в образцовом порядке учета кадров. И я поспешил разрядить ситуацию.

— Ну представь, Эрих, когда я получу ответ! Через целую вечность! — примирительно заметил я. — А тут ведь наверняка можно получить ответ за пять минут. Ну, напрягись! Как такое могло получиться?

— Есть один вариант, — ответил после короткой паузы Раймлинг. — Если он не был сотрудником РСХА, а числился за IV управлением в качестве заключенного внутренней тюрьмы.

— О чем ты говоришь?! — поразился я. — Из внутренней тюрьмы человек может попасть либо в концлагерь, либо на тот свет — но никак не в спецподразделение СС!

— Ну почему же! — невозмутимо возразил Раймлинг. — Допустим, член СС совершает преступление и попадает в тюрьму. Он подлежит суду СС, но гестапо подозревает политические мотивы и тогда подследственного переводят в ведение гестапо, обычно в нашу внутреннюю тюрьму. Следствие не устанавливает политических мотивов в его преступлении, да и преступление по сути мелкое, на грани с проступком. Тогда его дело решается обычным приказом рейхсфюрера или его заместителей. Рейхсфюрер личным приказом отправляет его искупать вину на фронт — вот и все! Скорее всего, так оно и было. Поэтому человек попал на фронт из РСХА, хотя не состоял там на службе. Правдоподобная история?

— Довольно правдоподобная, — согласился я. — Но насколько она реальна?

— А это уж твое дело, разбираться дальше! — засмеялся Раймлинг.

— Спасибо, дружище! — поблагодарил я и положил трубку.

Итак, Раймлинг порекомендовал искать следы Хедера во внутренней тюрьме гестапо. Но как подобраться к тюремной картотеке? Внутренняя тюрьма находилась в ведении канцелярии IV управления. Но не обращаться же мне лично к Мюллеру или начальнику канцелярии СС-штурмбаннфюреру Пиперу!

Так, а как там поживает мой старый знакомый гауптштурмфюрер Краус? Надо бы его навестить.

Следующим утром я взял бутылку французского коньяка и направился в кабинет заместителя начальника внутренней тюрьмы РСХА СС-гаутштурмфюрера Эрнста Крауса.

Я знал Крауса еще в те времена, когда он был заместителем начальника охраны концлагеря Дахау: я часто заезжал туда, подбирая людей для работы по операции «Марьяж». Потом Крауса перевели в заместителем начальника внутренней тюрьмы на Принц Альбертштрассе, и он был рад встретить здесь земляков.

Краус оказался на месте и с удивлением воззрился на меня.

— Хайль Гитлер! — отсалютовал я ему бутылкой коньяка.

— Хайль, Генрих! — обрадовано заорал Краус, хлопая меня по плечам. — В цивильном костюме… Ты к нам в отпуск? Или снова работаешь в центральном аппарате?

— Нет, просто решил отдохнуть в одной из отдельных камер, — усмехнулся я. — Надо поправить нервы после фронта, а у тебя здесь тихо… и работают прекрасные массажисты.

Краус загоготал и от избытка чувств хлопнул меня по плечу. Он относился к категории жизнерадостных тюремщиков и любил веселые шутки. Правда, эти шутки не всегда нравились его подопечным.

— Для тебя подберу самую удобную и тихую камеру со всеми удобствами! — подмигнул он и покосился на бутылку.

— Ты сейчас свободен? — спросил я.

Вместо ответа Краус запер дверь кабинета и выставил на стол два стакана.

— Вы там, на фронте, наверное, думаете, что мы тут в тылу жируем и пьянствуем, — сказал Краус, наливая коньяк. — А ведь это не так, совсем не так. У нас тут по горло работы. А вот ты, я вижу, отличился в боях!

— Да, моему батальону пришлось туго, — ответил я, пригубив коньяк. — Поварился в Демянском котле вместе с дивизией Айке. Кстати, однажды вместе с пополнением ко мне прибыл парень из ваших… служил в охране внутренней тюрьмы.

— Да? — удивился Краус. — А ты ничего не путаешь? Из наших никого не отправляли на фронт. Как его звали?

— Хедер. Обершарфюрер Вильгельм Хедер, — ответил я.

Краус выпучил на меня глаза, потом расхохотался. Отсмеявшись, он сказал:

— Я отлично помню этого парня! Только он не служил в нашей охране. Я служил с ним в охране концлагеря Дахау. Он был тогда рядовым, СС-манн. А потом, когда формировалась дивизия «Тотенкопф», он попал служить туда.

— И ты его с тех пор не видел? — осведомился я.

— A-а… это самое интересное! — самодовольно воскликнул Краус, подливая коньяк в стаканы. — Забавная история, тебе стоит послушать! В общем, где-то в конце февраля к нам доставили заключенного из Дахау. Числился он непосредственно за Гейдрихом.

— Подожди, он же служил в дивизии «Мертвая голова», — напомнил я. — Как же он оказался в Дахау?

— А он сам мне поведал о своем горе — так просто цирк! — отозвался Краус, давясь от смеха. — В общем, этот бравый вояка чувствовал себя на фронте не в своей тарелке. И однажды обратился с рапортом о переводе его на службу обратно в охрану Дахау в связи с резким ухудшением здоровья. Рапорт попал к Айке, и тот отправил Хедера на медицинскую комиссию. Врачи написали в медицинском заключении, что Хедер абсолютно здоров. Айке прочитал заключение и собственноручно написал на рапорте: «Просьбу удовлетворить, отправить обратно в Дахау». И внизу в скобочках сделал маленькое примечание: «заключенным». И вот парень, как и хотел, оказался снова в Дахау — только по ту сторону колючей проволоки! Каково?!

И Краус, опрокинув в глотку щедрую порцию коньяка, радостно загоготал.

— Да, не повезло парню, — посочувствовал я.

— Еще бы! — жизнерадостно согласился Краус. — Ведь это не конкретный срок и даже не охранный арест! По личному приказу Айке и до особого распоряжения… Считай, пожизненное заключение!

— Да, но как он оказался здесь, во внутренней тюрьме гестапо? — вернул я Крауса к теме.

— Так я же сказал: его из Дахау вытащил сюда Гейдрих, — напомнил Краус. — Ведь он в тюрьме числился за ним.

— Странно, зачем он мог понадобиться Гейдриху? — удивился я.

— Ну, это уж я не знаю! — развел руками Краус. — Но сидел он у нас всего лишь пару недель. А потом приехал офицер от Гейдриха с предписанием об освобождении Хедера и отправке его в распоряжение Главного штаба СС. Его прямо в камере переодели в форму обершарфюрера и — больше я его не видел! Вот такая история.

Я выяснил, что хотел. Все указывало на то, что стрелял в меня именно Хедер. И стрелял он не просто так: он выполнял приказ Гейдриха. Почему Гейдриха? А зачем тогда Гейдриху понадобилось вытаскивать его из Дахау? А учитывая обстоятельства его заключения — фактически с того света. Но вот почему Гейдрих решил меня ликвидировать? И узнав о том, что Хедеру не удалось меня убить, обеспокоился и вызвал меня к себе в Прагу. Судя по всему, до Праги я бы не доехал…

Чем больше я думал над этим, тем больше приходил к выводу, что Гейдрих решил меня убрать по причине моей глубокой осведомленности в операции «Марьяж». Впрочем, не так важно — за что. Важен сам факт. И важнее всего: продолжат ли сейчас, после тяжелого ранения Гейдриха, охоту на меня? Судя по всему — продолжат. Тогда я весьма предусмотрительно отказался от заманчивого предложения Мюллера вернуться в центральный аппарат РСХА: в Берлине меня прикончить гораздо легче, чем на Востоке. Ну что же, придется послужить под командованием СС-группенфюрера фон дем Бах-Зелевски! Вот только зачем я понадобился Баху? А ведь понадобился, раз он посылал специальный запрос относительно меня. Впрочем, вряд ли Бах в сговоре с Гейдрихом: Гейдрих всегда предпочитал не афишировать свои темные делишки. А их у него было немало!

В любом случае, экстраординарное происшествие с Гейдрихом предоставило мне возможность выбора: перейти в аппарат гестапо или вернуться на Восток. Что я думал по этому поводу?

Для меня проблема заключалась в одном: где у меня больше шансов выжить?

И я пришел к выводу: для меня более всего безопасна служба во главе моего подразделения, где я могу взять под контроль ситуацию, нежели Берлин, где в любой момент мой труп могут найти в окрестных лесах или руинах разбомбленного дома. В последнем случае вряд ли даже начнут расследование: спишут все на очередную бомбежку. Итак, надо быстрее отправляться в распоряжение Баха!

Мне не пришлось долго ждать приказа: на следующий день я получил предписание, определяющее мою дальнейшую судьбу. В течение ближайших трех дней я должен был прибыть в Минск, в распоряжение Высшего Руководителя СС и полиции «Руссланд-Митте» СС-группенфюрера фон дем Бах-Зелевски.

Ближайший самолет на Восток вылетал завтра днем из Гатова, для меня и моих людей там уже были забронированы два места. Ну и славно! Предшествующие события показывали, что мягкий климат Рейха для меня более вреден, чем морозная Россия.

Я позвонил Лангену и уведомил его, что завтра жду их с Махером в Гатове в полной готовности.

— Россия? — упавшим голосом спросил Ланген.

— Разумеется! Вместе с нашим батальоном, — ответил я и повесил трубку. Я понимал, почему ему не хочется возвращаться в гибельную Россию, и хотел утешить его тем, что он окажется там вместе с боевыми товарищами.

Я не успел пошить новый мундир, но в ателье штаба СС мой старый знакомый портной Эрвин Гросс нашел готовый мундир, который за пару часов подогнал по фигуре.

— Рад вас видеть, господин майор! — расплылся в улыбке старик и, взглянув на петлицы, тут же поправился: — О, простите! Господин подполковник. Какой набор наград! Да вы герой! Похоже, в России вы зря времени не теряли? Надеюсь, в ледяных русских пустынях вам пригодились мои творения?

Перед отъездом в Россию я подогнал по фигуре у Гросса превосходное кожаное пальто, которое мне достал Гейнц. Гросс по своей инициативе сделал к нему теплую меховую подстежку на натуральной овчине и роскошный меховой воротник, а по образцу кепи СС модели 1934 года сшил мне великолепный кожаный головной убор с подкладкой из отличной цигейки. Пальто и кепи буквально спасли меня от ледяных объятий господина Мороза под Демянском. Я с благодарностью пожал руку старику и ответил:

— Дружище Эрвин! Твои творения — это чудо! Надеюсь, ты приведешь в соответствие с моей фигурой стандартный мундир, а то уже завтра днем я снова отправлюсь в Россию. Ведь мой старый мундир, как ты сам видишь, окопы и блиндажи успешно превратили в лохмотья.

— Безусловно, господин подполковник! — заверил старый портной. — Всего два часа — и вашему мундиру позавидует сам рейхсфюрер!

И действительно: через два часа я с удовольствием лицезрел в огромном зеркале примерочной подтянутого, убеленного сединами (и, что греха таить, украшенного заметной плешью), но молодцеватого СС-оберштурмбаннфюрера.

— Великолепно, Эрвин! — с восхищением отозвался я. — Ты действительно велик в своем деле.

— Все дело в том, господин подполковник, что у вас отличная фигура, — поскромничал Гросс.

Я расплатился с ним, добавив пакет с частью своего пайка, чем несказанно обрадовал старика: в условиях карточной системы жестянка с салями значила гораздо больше, чем бумажки рейхсмарок.

Я вернулся на виллу, неся сверток с новым мундиром: я не должен был раскрывать свое истинное лицо перед экономкой, таков в свое время был приказ Гейдриха. И не важно, жив в настоящее время Гейдрих или мертв: его приказа никто не отменял и прислуга должна думать, что я — преуспевающий юридический консультант «ИГ Фарбениндустри». И при этом не забывать, что моя вилла на самом деле — собственность РСХА, пока еще остающаяся в моем пользовании.

Эрна встретила меня с радостью комнатной собачки: она металась между столовой и кухней, выставляя к обеду удивительную домашнюю готовку, немыслимую в военных условиях: оладьи с земляничным вареньем, неимоверно вкусные овощи домашнего консервирования и, — немыслимое дело в условиях строгого нормирования мяса и жиров, — настоящий берлинский айсбайн!

— Бог мой! Эрна! — воскликнул я в изумлении. — Откуда это богатство?!

— Ну что вы, господин! — зарделась румянцем удовольствия Эрна. — На черном рынке можно купить многое… и даже свиную ножку. А консервированные овощи мне прислали родственники. У них своя ферма под Аахеном, этих домашних консервов и варенья у них полно! С мясом, разумеется, проблемы: все забирает фронт, но выручает черный рынок. Ах, как кстати пришлись деньги, что вы вчера дали! Я даже купила настоящего мокко — ведь вы так любите хороший кофе!

— Спасибо, Эрна! Это очень кстати, — благодарно отозвался я. — Ведь завтра я снова уезжаю. И очень надолго. Война для всех нас придумала новые занятия, которые поглощают нас без остатка.

— Ой, как вы мало пробыли дома! А я думала, что вы останетесь хотя бы на неделю! — искренне огорчилась Эрна.

А вот я был рад, что уезжаю: проклятый инцидент под Демянском не шел у меня из головы. Я теперь был уверен, что именно Гейдрих организовал покушение на мою жизнь: во всяком случае, проведенное мной экспресс-расследование недвусмысленно свидетельствовало об этом. И даже смерть Гейдриха вряд ли могла остановить эту машину: выпущенные на свободу демоны часто начинают жить сами по себе. Кто знает, сколько еще убийц должны выполнить приказ о моей ликвидации? Гейдрих всегда любил держать в кармане запасных тузов и джокеров — он никогда не полагался на случай, удачу и везение. И какое им, убийцам, дело до того, что отдавший приказ уже лежит в могиле? Приказ есть приказ и он должен быть выполнен: ведь так велят Долг и Честь.

Утром я с наслаждением принял ванну, съел приготовленный Эрной завтрак: омлет с хрустящими гренками и настоящий кофе. Гренки были смазаны, — хотя и тонким слоем, — но настоящим сливочным маслом! Откуда?! Сливочного масла в Рейхе не водилось уже лет пять! На мой вопрос Эрна лишь довольно улыбнулась. Черный рынок, надо полагать…

К двенадцати часам появился автомобиль. Я уложил на заднее сиденье чемодан и пакет с мундиром, обнял на прощание Эрну и уселся рядом с шофером. Эрна стояла у дверей в дом, с глубокой печалью глядя мне в след. Когда я еще ее увижу? И войду ли я снова в эту виллу, столь долго создававшую у меня иллюзию собственного дома?

Машина медленно тронулась с места. Эрна зябко закутала плечи в платок, — хотя было совсем не холодно, — и ушла в дом. Бедняжка! Ведь ей еще предстояло написать подробный отчет о визите внезапно появившегося хозяина виллы куратору из главного отдела берлинского гестапо (Statspolizeileitstellen) и блокляйтеру.

До Минска мы добрались на транспортном «Юнкерсе» с промежуточной посадкой в районе Позена. Меня и моих спутников разместили в гостинице для офицеров в центре Минска. Ужиная в ресторане, наполненном офицерами вермахта, люфтваффе и СС, я почувствовал, как возвращаюсь в привычную военную обстановку. Здешний тыл совсем не похож на берлинский.

Наутро я немедленно отправился в штаб Баха. Штаб оказался весьма скромен по размеру и количеству работников. Бах принял меня незамедлительно.

— Хайль! Не ожидал вас увидеть так быстро, — отрывисто произнес Бах, отвечая на мое приветствие. — Садитесь, оберштурмбаннфюрер. И сразу приступим к делу.

Что он и сделал.

— Я получил ответственное задание лично от рейхсфюрера. На меня, как на высшего руководителя СС и полиции «Руссланд-Митте», возложена задача обеспечить охрану совершенно секретного объекта, возводимого по личному приказу фюрера. Объект сооружается на стыке границ между Рейхом, Украиной и Белоруссией. Получив задание от фюрера, рейхсфюрер оказался в щекотливой ситуации. Очевидно, что фюрер придает данному объекту исключительное значение. Однако избранный для его сооружения регион оказывается в пересечении интересов целых четырех административных структур: руководств Восточной Пруссии, Генерал-губернаторства, Имперского комиссариата Украины и Генерального комиссариата Белоруссии. Именно в связи с этим обстоятельством рейхсфюрер ходатайствовал перед фюрером о необходимости сосредоточения вопросов безопасности объекта в одних руках, дабы избежать неизбежных трений между территориальными управленческими аппаратами и местными отделами гестапо и СД. Таким образом, ответственность за охрану объекта и обеспечение секретности его деятельности оказалась возложена на меня, как на Высшего руководителя СС и полиции «Руссланд-Митте». Но главное: учитывая важность оперативного решения проблем, связанных с обеспечением секретности и безопасности столь важного объекта, фюрер наделил меня правом осуществлять необходимые мероприятия в прилегающих в Белоруссии районах Украины, генерал-губернаторства и даже Рейха без обязательного уведомления местных властей. Вот так!

Бах сделал паузу и строго взглянул на меня с целью выяснить: оценил ли я важность стоящей перед ним задачи, тяжесть которой он собирался разделить со мной. Честно говоря, мне стало не по себе от его тяжелого взгляда, не теряющего своей холодной суровости даже пройдя сквозь стекла круглых очков. Бах напоминал мне моего школьного учителя, и, видимо, вследствие этого мой страх перед ним носил инстинктивный характер. Если бы я стоял, то я бы вытянулся под этим взглядом по стойке «смирно». Но поскольку я сидел, то всего лишь выпрямил спину и твердо взглянул Баху в район переносицы, создавая впечатление «пожирания глазами начальства».

Видимо, Бах остался доволен тем, что разглядел на моем лице, поскольку закончил свою короткую речь следующей фразой:

— Я счел необходимым для обеспечения успешного выполнения задачи просить рейхсфюрера передать в мое распоряжение подразделение опытных бойцов во главе с решительным боевым командиром, имеющим опыт действия в сложных условиях. Выбор остановился на вашей кандидатуре, оберштурмбаннфюрер. Есть все основания считать, что вы и ваша зондеркоманда отлично справитесь с непосредственным обеспечением безопасности объекта.

Вот как! Меня и моих людей собираются использовать в качестве охранного подразделения? Что-то здесь не так…

Бах, видимо, уловил тень смятения на моем лице и спросил:

— У вас вопрос, оберштурмбаннфюрер? Давайте!

— Я не совсем понял, обергруппенфюрер, зачем для охраны объекта, пусть даже весьма важного и секретного, привлекать боевое подразделение, а не обычные охранные части. Неужели с задачей охраны объекта не справился бы обычный шума-батальон?

По лицу Баха пронеслась тень неудовольствия.

— Если бы речь шла об охране продуктового склада от оголодавших окруженцев-красноармейцев или мародеров из местного населения, то я бы, не колеблясь, привлек украинский или латышский шуцманшафтбатальон. Кстати, сейчас зону строительства объекта охраняет латышский шума-батальон. Но в данном конкретном случае речь идет о сверхсекретном объекте, который имеет серьезные шансы подвергнуться нападению специально подготовленных и хорошо вооруженных диверсантов. Я очень невысокого мнения о боевых качествах шума-батальонов, а издержки их применения бывают слишком высоки по сравнению с практическим эффектом их применения. Вот пример: в прошлом году на Украине один из лагерей, в котором содержались заложники из числа местных жителей, подвергся нападению партизан. Они освободили находившихся в лагере своих людей и немедленно исчезли. Во время атаки охрана лагеря из состава украинского шума-батальона не оказала бандитам никакого сопротивления: они попросту попрятались кто куда! Зато после ухода партизан они вылезли из укрытий и выместили свою досаду на тех заключенных, кто не успел или не пожелал скрыться. Под горячую руку расстреляли и местных жителей, случайно оказавшихся поблизости от лагеря. Разумеется, подразделение было расформировано, каждый второй расстрелян в назидание другим. Но кто может сказать, сколько родственников убитых во время безобразного эксцесса заложников и просто случайных людей окажутся вследствие этого в партизанских отрядах или просто со страху попрячутся в лесах, вместо того чтобы трудиться на благо Рейха?

Бах замолчал, недовольно поиграв желваками, затем продолжил:

— Разумеется, задача очистки восточных территорий от расово неполноценных элементов не может быть снята с повестки дня. Мы практически очистили эти земли от евреев и цыган и на очереди теперь, безусловно, стоит в первую очередь славянское население. Но это следующий этап, который может быть начат только после окончания войны. Очищаемые от славян территории будут планомерно заселяться возвращающимися с войны немцами. Именно планомерно, дабы не допустить простоя промышленных предприятий и выпадения из севооборота земель. И пока война не закончена, эксцессы со стороны шума-батальонов оставляют Рейх без рабочих рук в тот самый момент, когда они больше всего нужны! Именно поэтому я скептически отношусь к применению шума-батальонов. Брутальная неразборчивая жестокость в сочетании с весьма низкой боеспособностью и дисциплиной есть их визитная карточка — как я могу поручить этому сброду охрану столь важного объекта?! Когда здесь появятся русские диверсанты, я хочу, чтобы им противостояли отлично подготовленные опытные бойцы! Именно эти соображения я изложил рейхсфюреру, и он полностью со мной согласился.

Бах встал из-за стола, показал жестом, чтобы я продолжал сидеть, и прошелся по кабинету.

— Охрана объекта — это вовсе не караул на вышках за колючей проволокой. Это ежедневная вдумчивая работа. Если противник узнает о существовании объекта и решит его атаковать, захваченный врасплох караул не сможет долго сопротивляться. Поэтому вы должны не просто отсиживаться за колючей проволокой, а досконально знать обстановку на прилегающих к объекту территориях. Маршруты патрулирования, внезапные проверки близлежащих населенных пунктов — все это должно быть спланировано с учетом меняющейся реальности. И основное: наличие агентуры на важнейших направлениях подхода к объекту. Я все это говорю, поскольку имел в свое время опыт командования батальоном пограничной стражи. Своевременная и точная информация, быстрое и адекватное реагирование на угрозы — вот что обеспечит надежную охрану объекта! Вы имеете бесценный пятнадцатилетний опыт реальной полицейской работы и не менее бесценный опыт боевого командира. Это именно те качества, которые нужны начальнику охраны секретного объекта. Поэтому я уверен, что именно вы наиболее подходите для этой миссии!

Бах испытующе посмотрел на меня. Я вскочил и уверенно отрапортовал:

— Обергруппенфюрер! Я полностью осознаю возложенную на меня ответственность и готов немедленно приступить к охране объекта, как только люди прибудут в Белоруссию.

— Садитесь, Герлиак! Я не сомневался в вашем ответе, — удовлетворенно сообщил Бах, возвращаясь за стол. — Я сегодня получил сведения, что ваш батальон практически укомплектован. Первоначальным местом вашей дислокации я определяю город Слоним. Вам следует не позднее завтрашнего дня убыть в Слоним и там при помощи местного гебиткомиссара подобрать подходящее место для размещения ваших людей по мере их прибытия. Штаб вашего батальона пока останется в Рейхе, завершая укомплектование и оснащение. Ваш начальник штаба достаточно опытный человек?

— Мой начальник штаба был достаточно опытный человек, но он погиб под Демянском, — ответил я. — И кто сейчас назначен на его место, я не знаю. Но в любом случае, начальнику штаба и основным силам батальона, на мой взгляд, следует прибыть тогда, когда объект будет подготовлен к приему охраны. Пока мне будет достаточно одной роты, а также саперов и связистов. Их следует отправить в первую очередь.

— Хорошо, приказ будет подготовлен и отправлен сегодня же, — сделал пометку в блокноте Бах. — Теперь ознакомьтесь со схемой объекта.

Бах достал из сейфа карту и разложил ее на столе.

— Как вы видите, объект находится в лесистой местности и представляет собой практически правильный квадрат площадью примерно сто двадцать гектар. Внутри квадрата находится обезлесенный участок в виде круга радиусом примерно пятьсот метров: он обозначен на плане как сектор D. С северной стороны к правому углу объекта подходит одноколейная железнодорожная ветка, представляющая собой ответвление от железной дороги Белосток — Волковыск. К другому углу подходит грунтовая дорога, проложенная от старой и малоиспользуемой грунтовой дороги, по которой можно добраться до шоссе Пружаны — Слоним. Правая верхняя часть обозначена как сектор А, а левая верхняя часть — как сектор В. Сектор А является той частью объекта, где будут размещаться казарма и материальная часть вашего батальона. В секторе В размещаются склады материалов и горючего, электростанция и водокачка. Через территорию секторов А и В проходит травяная взлетная полоса длиной примерно 900 метров. Она предназначена для приема транспортных самолетов. Кроме того, вашему батальону будет придана авиационная служба в количестве пяти человек и два связных самолета. Между сектором А и D расположен сектор С. Это и есть самая секретная часть вашего объекта. Там будут располагаться специалисты, и никто, включая вас, не имеет права входить в сектор С. При необходимости допускается передвижение через сектор D, но приближаться к находящемуся в центре сектора объекту менее чем на двести метров всем, кроме вышеуказанных специалистов, запрещено. Что касается специалистов, то им категорически запрещен выход за пределы секторов С и D. Специалисты, а также установленное в секторах С и D оборудование являются самым секретным элементом объекта. У вас будет специальная инструкция, в которой сказано, что следует делать с оборудованием и специалистами в случае опасности.

Бах выпил воды из стакана и продолжил.

— Теперь о готовности объекта. Пока объект охраняется ротой латышского шума-батальона. 2-я строительная бригада СС уже практически закончила возведение необходимых сооружений, охранного периметра, железной и грунтовой дорог. После того как вы смените шума-батальон, прибудут специалисты, которые и произведут монтаж специального оборудования. Кстати, командир шума-батальона уверен, что там сооружаются армейские склады, которые решили уберечь от возможных бомбовых ударов англичан. Вопросы?

— Оберруппенфюрер! А какое кодовое обозначение присвоено объекту?

— Пока мы его упоминаем, как «объект операции Каменное небо», — ответил Бах. — Однако для разговоров по линиям связи надо придумать другое кодовое обозначение, поскольку операция «Каменное небо» секретна и ее упоминание по незащищенным линиям связи запрещено. Скажем, для непосвященных этот объект будет всего лишь местом дислокации вашего батальона. Как полностью именуется ваше подразделение?

— В самом начале, когда я формировал подразделение в Люблине, оно называлось зондеркоманда СД «Люблин». Затем нам придали батальонный статус и подчинили непосредственно рейхсфюреру СС, после чего подразделение стало именоваться «батальон СС специального назначения «Люблин 500». Под таким названием мы воевали в составе дивизии «Мертвая голова». Когда нас отвели на переформирование, то я узнал, что мы снова подчинены РСХА, но об очередной смене названия пока не информирован, — исчерпывающе ответил я, позволив себе в конце речи легкую иронию.

— В таком случае объекту присвоим кодовое наименование «база Люблин 500», — заключил Бах. — Нет, лучше еще короче: «база 500».

Он тут же карандашом написал на карте аккуратными готическими буквами «Stutzpunkt 500» и убрал карту в сейф, после чего спросил:

— У вас есть еще вопросы?

— Нет, группенфюрер.

— Обращаю ваше внимание, Герлиак, что у вас очень мало времени на раскачку. Как только вы будете иметь в своем распоряжении достаточно людей для охраны объекта, вы должны немедленно этим заняться. Дело в том, что монтаж специального оборудования начнется не ранее, чем вы доложите о принятии объекта под охрану. В соответствии с планом операции, монтаж оборудования должен начаться не позднее первого августа. К этому моменту вы должны быть полностью готовы к отражению возможной атаки противника на объект.

— Вы полагаете, обергруппенфюрер, что противник уже осведомлен о существовании объекта? — осторожно осведомился я.

Бах снисходительно усмехнулся. Черт возьми! Почему люди считают, что более высокое звание дает право на снисходительный тон?! Ведь Бах всего года на три старше меня!

С улыбкой превосходства Бах ответил:

— Дорогой мой Герлиак! Я в силу своей должности и своего знания знаю гораздо больше, чем вы. Не скажу, что это знание делает меня счастливым, но оно позволяет мне принимать ответственные решения и сохранять уверенность в своей правоте!

Бах снова сделал многозначительную паузу. Точно как мой школьный учитель Эберхардт Шельде. Говорят, старик совсем спился… Интересно, а Бах любит заложить за воротник? Я слышал, что у него со здоровьем большие проблемы.

Бах прервал мои размышления, торжественно сообщив:

— В Москве знают об объекте. И уже выслали людей с целью его захвата.

30 мая 1942 года, Москва,

площадь Дзержинского,

штаб-квартира НКВД

— Давай перейдем к конкретике, — предложил Судоплатов.

Коровин расположился на диване в его кабинете и пил чай из тонкого стакана в серебряном подстаканнике. Судоплатов разложил на большом столе для совещаний карту Белоруссии и бросил через плечо:

— Иди сюда, хватит нежиться.

Коровин встал с дивана и подошел к столу. На нем была расстелена карта Белоруссии.

— Вот смотри… Здесь — твоя цель, немецкий объект.

И Судоплатов указал на карандашный кружок километрах в восьмидесяти северо-восточнее Бреста.

— Далековато… И как мы туда будем добираться? — спросил Коровин.

— Есть два варианта, — ответил Судоплатов. — Первый: выброска с самолета. Своих людей у нас там практически нет, так что посадочную площадку для вас готовить некому — только десантирование. В данном случае ты окажешься в непосредственной близости от цели. Это плюс — пожалуй, что единственный. А вот минусов гораздо больше. Ну ты их и сам знаешь! Потеря части людей, грузов, — и это в лучшем случае. Недавно выбрасывали группу, так из двадцати человек только пять явились к месту сбора. Хорошо, хоть рацию не потеряли! Ну а в худшем… Что там с этими летунами творится, совсем не понимаю! Осенью одну из групп они умудрились выбросить над линией фронта: половина людей приземлилась на наши позиции, а вторая половина — на немецкие.

— Да уж сколько времени прошло, поднабрались опыта, наверное, — заметил Коровин.

— Да уж! Не далее как месяц назад везли группу на выброску, всего человек пять. То ли ветром самолет с курса снесло, то ли еще что… ну, не знаю я этих летных нюансов! Короче, самолет оказался над железнодорожным узлом Витебска. А там зенитки, звукоулавливатели… они самолет засекли, осветили прожекторами и открыли огонь. Самолет поучил повреждение, группа начала выпрыгивать с самолета, едва город миновали. Летчик нашел в лесном массиве поляну и посадил подбитый самолет. Только это оказалась не поляна, а вырубка. Переломали руки, ребра, челюсти — хорошо хоть никто не не погиб. Остался один член группы, который выпрыгнуть не успел, и экипаж. Две недели пробирались к своим. Добрались, а там за них СМЕРШ взялся…

Судоплатов сделал паузу, отпил чаю из стакана.

— Наши доблестные особисты переломали им оставшиеся кости — признания выбивали. Хорошо хоть кто-то из штаба догадался в Москву позвонить, успели мы вытащить их живыми. А то ведь вывели бы в расход как немецких шпионов — и все дела! — невесело закончил Судоплатов.

Он закурил папиросу, выпустил густой клуб дыма и решительно заявил:

— Поэтому я полагаю так: выброска с воздуха в данном случае абсолютно неоправданна. Есть другой, более надежный вариант: пешим порядком через линию фронта.

— Что?! — изумленно воззрился Коровин на начальника. — Фронт в пятистах километрах от объекта! И как мы будем группой пробиваться? Нам сразу немцы сядут на хвост и будут вести, пока не затравят!

— Все несколько проще, — скупо улыбнулся Судоплатов. — Есть один нюанс… В январе — феврале наши предприняли попытку освободить Витебск. Операция не удалась, но в результате нее 3-я и 4-я ударные армии прорвали оборону противника и создали между Велижем и Усвятами так называемые Витебские, или, как их еще называют, Суражские, «ворота». Это сорокакилометровый разрыв в линии фронта на стыке немецко-фашистских групп армий «Север» и «Центр». Трудно переоценить значение этих ворот для проведения разведывательно-диверсионных операций в тылу немцев и развертывания широкого партизанского движения в Белоруссии. Это же огромный коридор прямо в немецкий тыл!

— Разве немцы не знают о существовании этих ворот? — удивился Коровин.

— Разумеется, знают! — усмехнулся Судоплатов. — Но нам эти ворота нужны как воздух! Поэтому есть приказ: держать ворота открытыми как можно дольше. Для этого подступы к району Суражских ворот удерживают части 4-й ударной армии и две партизанские бригады. Немцы стараются захлопнуть эти ворота, провели несколько антипартизанских операций, для чего постоянно держат в этом районе целую полицейскую дивизию — но пока безуспешно. Так вот: пока ворота открыты, крупные группы для минимизации потерь целесообразно засылать только через них. Вот и твоей группе надо идти через Суражские ворота.

— Это займет слишком много времени! — решительно заявил Коровин. — Пятьсот километров по тылам врага! Да в самом лучшем случае мне понадобится на преодоление этого расстояния месяца полтора!

— А тебя никто и не торопит, — спокойно заметил Судоплатов. — Главное: чтобы ты, сохранив людей и снаряжение, добрался до места назначения. И я уверен, что ты это сможешь сделать! Скажу прямо: ты не будешь первым, кто проведет крупную разведывательно-диверсионную группу через Сурожские ворота в тыл врага. Путь уже неоднократно проверен по крайней мере до Налибокской пущи. А от Налибокской пущи до объекта менее ста восьмидесяти километров! Я полагаю, что в Налибокской пуще тебе следует создать основную базу, а уже оттуда действовать рейдовыми группами.

— За сто восемьдесят километров до объекта? — недоверчиво улыбнулся Коровин. — Ну, как говорится, бешеной собаке и сто верст не крюк…

— А ближе не получится, — вздохнул Судоплатов. — Дело в том, что стандартная радиостанция «Север», которой мы снабжаем все разведгруппы, в нынешних условиях сможет обеспечить уверенный прием и передачу лишь до линии Лида — Пинск. Поэтому твоя основная база должна находиться восточнее этой линии.

— То есть мой оперативный район будет находиться не ближе полутора сотен километров от основной базы?! — не сдержавшись, воскликнул Коровин. — Да самый резвый связной две недели будет преодолевать это расстояние!

— Таковы условия игры, — жестко заметил Судоплатов. — С другой стороны, есть и большой плюс в этой ситуации: руководство понимает всю сложность задачи и тебе даются огромные полномочия. Ты действуешь абсолютно автономно и любое твое решение априори одобрено на самом высоком уровне, если оно продиктовано стремлением выполнить задание. Понятно?

— Не совсем, — отозвался Коровин. — Я буду действовать не в безвоздушном пространстве. Там есть подпольщики и партизаны. Каков допустимый уровень взаимодействия?

— Ты можешь их использовать так, как считаешь нужным, — решительно ответил Судоплатов. — Однако есть нюанс: в районе Налибокской пущи действуют группы Разведупра. Каждая из них является ядром более или менее крупного партизанского соединения. Разумеется, тебе дадут пароль для связи с ними, но… все может быть. Понимаешь? У них свои задания, а у тебя — свое. В любом случае, для успешного выполнения задания в заданном районе тебе придется создать свою разведывательную сеть, свои базы… Ну, не мне тебя учить!

— Такое внимание к этому объекту… Неужели там действительно строят ставку Гитлера? — не удержался Коровин.

— Ну, это Лаврентий Павлович добавил, чтобы тебя раззадорить! — улыбнулся Судоплатов. — А если серьезно… Есть данные от разведки в Англии. Не удивляйся: и там есть наши люди, и очень успешно работают! Ну что поделаешь: не все хочет нам сообщать наш дорогой союзник господин Черчилль! Так вот: из источника в британской разведке стало известно, что на них вышел человек, весьма осведомленный в секретных проектах Третьего рейха. Еще до воины от нашего агента, имеющего доступ к британской информации высшей степени секретности, стало известно, что 4 ноября 1938 года британский военно-морской атташе в Осло получил от немецкого гражданина, утверждавшего, что он «благоразумный ученый», секретную папку. Из документов выяснилось, что немцы создают целый ряд новых секретных средств оружия, таких как ракеты, реактивные бомбы и магнитные мины, и то, что они разрабатывают электронную систему на основе радиолучей, которые позволят самолету измерять расстояние до специальных наземных станций. Также упоминалось и о сверхсекретных исследованиях, ведущихся на острове Уседом в Балтийском море, в небольшом городке под названием Пенемюнде. Большая часть данных, о которых говорил таинственный немецкий ученый, была совершенно нова для британцев, но то немногое, что они уже знали о немецком оружии, полностью совпадало с тем, что содержалось в документах.

— И как англичане отреагировали на этот документ? — спросил Коровин. — Могу поклясться, что наш военный атташе расценил бы это как провокацию!

Судоплатов невесело усмехнулся.

— Естественно, что документ вызвал большие разногласия между британскими разведслужбами, военными и учеными, которые вели исследования и разрабатывали новое оружие. Некоторые, разумеется, были убеждены, что это дезинформация, предназначенная ввести в заблуждение британских разработчиков вооружений, или даже всего лишь пропагандистский трюк, преследующий целью удержать Великобританию от объявления войны Германии. Другие утверждали, что немцы хотели ввести в заблуждение британских ученых и специалистов, чтобы подтолкнуть их в сторону безрезультатных исследований. Однако нашлись и разумные люди, а не только пугливые перестраховщики. Одна из групп посчитала, что было бы правильно исследовать подробности этого драгоценного кусочка информации более тщательно. Это мнение возобладало — и не в последнюю очередь потому, что среди них был британский премьер-министр Уинстон Черчилль, который сразу же после начала войны и угрозы неизбежных бомбежек с использованием средств электронного наведения забил тревогу: «Если эти факты соответствуют действительности, то это представляет смертельную опасность!» Черчилль немедленно образовал комитет ученых для исследований не только того, что содержалось в документах из Осло, но также и для исследований возможности применения прикладной электроники в военных целях, на использовании которой Черчилль все больше и больше настаивал.

— Давай подробнее: что за оружие так испугало Черчилля? — попросил Коровин.

— По своей эффективности оно превосходит самые мощные бомбардировщики. Самое главное: оно абсолютно непоражаемо современными средствами противовоздушной обороны. Вначале мы думали, что речь идет о самолетах-снарядах. Но в принципе их достаточно успешно можно перехватить истребителями в силу того, что они летят на сравнительно малой скорости и высоте, того же порядка, что скорость и высотность противостоящих им истребителей. Но источник абсолютно уверенно утверждал, что речь идет о совершенно новом типе оружия: реактивных снарядах с весом боевой части не менее тонны, летящих по баллистической траектории с максимальной скоростью значительно выше скорости звука и на расстояние порядка четырехсот километров, причем это расстояние преодолевается за несколько минут! Представляешь? По сути, это внезапная смерть: она появляется ниоткуда, ничем не проявляя своего приближения, словно обычный артиллерийский снаряд, но способный уничтожить целый городской квартал!

— Это какая-то фантастика! — недоверчиво заметил Коровин.

— Источник заслуживает доверия, — не поддержал его скепсиса Судоплатов. — Во всяком случае, англичане всерьез обеспокоились и их разведка начала активную работу по данному направлению. Источник утверждает, что с весны 1939 года по личной инициативе командующего германскими сухопутными войсками генерала Вальтера фон Браухича работа над этим проектом имеет высший приоритет. Мы выяснили мнение наших специалистов, и те также пришли к выводу, что обеспокоенность англичан имеет под собой солидное основание.

— А когда же наши специалисты создадут такое оружие? — спросил Коровин.

Судоплатов нахмурился и ничего не ответил. А что он должен был ответить? Что почти все те советские инженеры из тех, кто одновременно с немцами начал заниматься подобными проектами, все еще валят лес в Сибири?

— Что-то я не пойму, — усомнился Коровин. — Если дальность этих таинственных снарядов не более четырехсот километров, то какой смысл строить для них базу на удалении почти в шестьсот километров от фронта?

— Нет, тут дело похитрее, — начал объяснять Судоплатов. — Разумеется, стартовые позиции снарядов немцы будут размещать как можно ближе к линии фронта и там, где действия бомбардировочной авиации затруднены из-за наличия мощных средств противовоздушной обороны, например под Ленинградом, против важных узловых станций в нашем тылу и прочих хорошо прикрытых объектов. Но ведь важно еще хорошо прицелиться! Наши специалисты прикинули, что разброс снарядов, летящих на такую дальность по баллистической траектории, должен быть не менее полутора километров!

— Да, так важную цель не накроешь, — согласился Коровин. — Разве что по крупному городу, для устрашения населения…

— Так вот какую штуку немцы придумали, когда столкнулись с проблемой наведения бомбардировщиков на цели в Англии. Они использовали узконаправленные радиоизлучения для точного наведения бомбардировщиков на цели и добились в этом деле впечатляющих результатов.

— Звучит очень фантастично, — признался Коровин. — Никогда об этом не слышал.

— Потому что не интересовался, — пояснил Судоплатов. — Вспомни Козьму Пруткова: «некоторые вещи нам непонятны не в силу их непостижимости, а лишь потому, что они не входят в круг наших понятий». А я вот заинтересовался и выяснил, что проблема точного наведения управляемых снарядов уже вполне разрешима современными средствами. Вот, скажем, еще в 1930 году немецкая фирма «Лоренц» разработала и стала производить радионавигационную систему, предназначенную для выполнения посадок в условиях ночи, а также недостаточной видимости. Система состояла из двух абсолютно одинаковых антенн, излучающих узкий пучок радиоволн на одной длине волны. Антенны размещались рядом так, чтобы их диаграммы направленности перекрывались. Каждая из антенн была соединена со своим передатчиком, конструкции которых были идентичны, лишь за исключением модуляции их сигнала: один излучал последовательность точек кода Морзе, а другой — последовательность тире. Пилот самолета, движущегося вдоль зоны перекрытия диаграмм направленности антенн, одновременно слышал оба сигнала, которые дополняли друг друга, и потому он слышал непрерывный сигнал через наушники в виде ровного гула. Это означало, что самолет находится точно на курсе. Если бы самолет отклонился от курса, то летчик слышал бы или последовательность точек или тире и мог, таким образом, легко определить, в какой стороне от равносигнальной зоны находится. Сравнивая относительную интенсивность обоих сигналов, он мог бы также скорректировать свой курс так, чтобы вернуться на курс направлением на передающую станцию аэродрома, которая работала как направленный радиомаяк. Систему «Лоренц» немедленно установили и в гражданских аэропортах, и на военных аэродромах не только в Германии, но также и во многих других странах, в том числе и в Великобритании.

— Оказывается, вот уже двенадцать лет летчикам легче легкого летать вслепую, — удивился Коровин. — А я то считал это высшим искусством!

— Ну, не все так просто в реальности, — улыбнулся Судоплатов. — Но благодаря системе Лоренц полеты вслепую стали обычной практикой. Но самое интересное не это, Любые изобретения рано или поздно начинают применяться в военных целях. И система радионаведения Лоренц тоже не стала исключением. В 1933 году. немецкий ученый доктор Ханс Плендл начал исследования по возможности использования системы Лоренц для увеличения точности бомбометания в условиях плохой видимости и ночью. Система доктора Плендла, названная «Икс-герат» — то есть «Икс-аппарат», — состояла из нескольких лучей системы Лоренц, один из которых был основным лучом радионаведения. По этому основному лучу должна была наводиться авиационная группа, а другие лучи, излучаемые поперек основного луча, пересекали его в определенных местах. Как правило, эти вторичные лучи пересекали основной луч над местами, которые отмечались на навигационных картах, что давало летчику возможность определения своего точного местоположения. Эта система была объединена со специальным бомбосбрасывателем, который автоматически сбрасывал бомбы в том месте, где основной луч пересекался с последним вторичным лучом. Самолеты, имеющие на борту эту систему, в условиях ночи сбрасывали на цель бомбы с исключительной точностью. Сразу же после оккупации Франции и Бельгии немцы построили сеть «Икс-герат»-систем на северном побережье этих стран. Впервые система «слепого» бомбометания получила боевое крещение в ночь на 14 ноября 1940 года при бомбежке города Ковентри. Две группы общим числом примерно в 450 бомбардировщиков взлетели глубокой ночью с аэродрома Ваннес на территории оккупированной Франции. Почти все бомбардировщики были оборудованы новым прибором доктора Плендла и благодаря лучам наведения «Икс-герат» безошибочно достигли своей цели — центра города, стерев его с лица земли.

Судоплатов вдавил окурок папиросы в пепельницу и продолжил:

— Разумеется, англичане тоже не сидели сложа руки и находили способы, как сбить бомбардировщики с курса. Но все это делалось методом проб и ошибок. А представь, что немцы начнут атаки своими баллистическими снарядами, используя метод радионаведения, о котором мы понятия не имеем? Пока мы изобретем способ противодействия, они успеют нанести нам очень тяжелый урон!

— Погоди, ты хочешь сказать, что немцы собираются в Беловежской Пуще поставить мощную станцию наведения баллистических снарядов? — недоверчиво воскликнул Коровин.

— Это не я говорю, — ответил Судоплатов. — Такое предположение высказали специалисты. И мы не можем его игнорировать. Мощный узконаправленный радиосигнал можно направить и со значительно удаленной от цели станции, поскольку столь большой высокоскоростной реактивный снаряд, летящий по баллистической траектории, поднимается на десятки километров и коррекция его полета, видимо, будет производиться именно в верхней точке траектории. Как мне сказали специалисты, летящий по баллистической траектории снаряд на удаление в 400 километров в высшей точке траектории должен достигнуть высоты 80–90 километров. Объект, излучающий прямой узконаправленный радиолуч для корректировки траектории снаряда может в таком случае находиться на удалении до 800 километров! Такой корректировки вполне достаточно для сужения зоны вероятного поражения до 150–200 метров, поскольку к земле снаряд будет подходить на скорости, превышающей скорость звука и в силу этого возможные отклонения от атмосферных воздействий на конечном участке полета будут достаточно малы. Разумеется, чтобы точно оценить возможную эффективность применения такого оружия, необходимо знать точные характеристики снаряда и средств наведения, а мы этого не знаем. Но в данном случае исходить следует из худшего варианта. Вполне возможно, что немцы строят не станцию наведения, а один из объектов полигонной отработки оружия. Одно ясно: этот объект возводится весьма спешно и в обстановке полной секретности. Уже поэтому им следует заинтересоваться.

— Я все понял, — подытожил Коровин. — Я отправлюсь пешим порядком с группой человек тридцать к цели операции, находящейся за 450 километров от линии фронта. При этом моя основная база будет находиться на удалении в 150 километров от оперативного района. Не взирая на это, я должен в кратчайший срок создать в оперативном районе разветвленную разведывательную сеть и преобразовать разведывательно-диверсионный отряд численностью в 30 человек в партизанское соединение, способное взять штурмом отлично охраняемый секретный объект в глубоком тылу противника. Завораживающие перспективы!

Судоплатов молча выслушал эскападу Коровина, после чего произнес:

— Да, задача сложная. Очень плохо, что я не могу дать тебе для связи даже местных подпольщиков. У нас была группа в Минске, связанная с небольшим партизанским отрядом, оперирующей в интересующем нас районе. Месяц назад, когда только появилась информация о подозрительном строительстве в Беловежской Пуще, мы дали задание подпольной группе передать партизанам приказ: разведать подступы к объекту, систему охраны, связь и все такое.

— И каков результат? — нетерпеливо спросил Коровин.

— Никакого, — мрачно ответил Судоплатов. — Вот уже три недели подпольщики не выходят на связь. Что там случилось, можно лишь гадать: то ли группа арестована, то ли вышла из строя рация или же вынуждено меняют дислокацию… Может, с ними еще все обойдется, но в любом случае дать тебе на связь эту группу не могу: слишком высока вероятность, что твоей группе после этого на хвост сядет гестапо. Задание не из легких. Но тебе не приходится выбирать: сам знаешь, что у кого-то в нашем ведомстве вырос огромный зуб на тебя. И только успешное выполнение важного задания позволит игнорировать тот материал, который наши старательные следователи накопили на тебя. Но я приберег кое-что специально для тебя.

— Шапку-невидимку? — усмехнулся Коровин.

— Нет, гораздо лучше, — серьезно ответил Судоплатов. — Персональную линию связи с Центром.

— Подожди! Ты же сказал, что уверенную связь с Центром мы можем поддерживать лишь западнее линии Лида— Пинск! — удивился Коровин.

— Верно! — согласился Судоплатов. — Но наши люди есть не только в Москве. Если ты внимательно посмотришь на карту, то увидишь, что есть города, из которых гораздо надежнее держать связь с оперативным районом в Беловежской Пуще, нежели из Москвы.

— Из Берлина, что ли? — недоверчиво ухмыльнулся Коровин.

— Нет, там гестапо будет очень сильно беспокоить, — скупо улыбнулся Судоплатов. — А вот столица нейтрального государства Стокгольм — это совсем другое дело.

— Я не совсем понял, — напряженно проговорил Коровин.

— Все очень просто, — начал объяснять Судоплатов. — Перед войной мы начали отрабатывать варианты связи с нашей агентурой в Европе, пользующейся портативными батарейными передатчиками. Они не могли обеспечить надежную двустороннюю связь с Москвой. Поэтому было принято решение задействовать радиостанции наших посольств, находящиеся в нейтральных государствах. Мы создали точку в Волковыске, откуда сумели обеспечить надежную связь с нашим посольством в Стокгольме. Канал отрабатывался в течение полугода. Когда началась война, я придерживал эту точку на крайний случай. И я хотел передать эту точку тебе, как твой личный канал связи на крайний случай. О нем должен знать только ты. Никто, даже твой заместитель по разведывательной работе, не должен знать об этом канале связи.

— Отлично! — обрадовался Коровин. — Вот это подарок так подарок!

— Погоди благодарить, — остановил его Судоплатов. — Неделю назад мы провели контрольный сеанс с точкой и получили подтверждение о готовности к работе. Но внезапно возник один нюанс…

Судоплатов достал из коробки папиросу и принялся тщательно ее разминать.

— Что за нюанс? — не выдержал Коровин.

Судоплатов закурил папиросу и сказал:

— Радист из нашего посольства в Стокгольме, который полгода работал с радистом точки Волковыск, представил официальный рапорт. Из рапорта следовало, что при сканировании эфира был обнаружен передатчик, работающий на Швецию предположительно с юго-восточного направления. Волна, на которой систематически осуществлялись передачи, не относится к тем волнам, что используем мы для связи с агентурой. Сообщения передавались кодом, неизвестным нашим шифровальщикам. Но главное вот что: радист посольства категорически утверждает, что он узнал почерк человека, передающего эти сообщения. За полгода работы он изучил почерк нашего радиста в Волковыске. И убежден, что не поддающиеся расшифровке сообщения на нештатной частоте посылает именно тот человек, который полгода отрабатывал с ним связь «Стокгольм — Волковыск».

— Подожди, — остановил его Коровин. — Получается, что тот радист, которого ты хочешь передать мне на связь в оперативном районе, в настоящее время работает на чужую разведку?

— Получается, что так, — жестко ответил Судоплатов.

Генрих Герлиак

5 июня 1942 года,

Генеральный комиссариат Вайсрутения, Минск

Я был ошеломлен признанием Баха. Дело приобретало совсем другой оборот. Вместо спокойной охранной службы предстояло противостоять не просто готовым на все коммунистическим фанатикам из местного подполья, но отлично подготовленным профессиональным диверсантам! Я сделал паузу, осмысливая заявление Баха, затем осторожно осведомился:

— Прошу прощения, обергруппенфюрер, но откуда это известно?

— Все очень просто, Герлиак! — усмехнулся уголками рта Бах. — Неделю назад гестапо задержало связного между подпольной группой в Минске и партизанским отрядом, оперирующим в районе Беловежской Пущи, между Слонимом и Пружанами. Партизаны только установили контакт с подпольем, имеющим связь с Москвой, и связной вез им первое задание. И знаете какое? Через подполье из Москвы партизанам передали приказ: установить назначение, систему охраны и подходы к объекту, находящемуся в Беловежской Пуще в девяноста километрах северо-восточнее Бреста. В качестве демаскирующих признаков объекта указана, в частности, железнодорожная ветка от магистрали Белосток — Волковыск. В Москве знают об объекте, Герлиак! Они знают о нем далеко не все, но знают его примерное местонахождение. Но главное: они всерьез им заинтересовались и теперь уже не остановятся!

— А что в Москве еще знают? — решился уточнить я. — Что по этому поводу сказали на допросах руководители подполья?

— К сожалению, их не удалось взять живыми, — помрачнел Бах. — Двое погибли при задержании, один умер в больнице, так и не приходя в сознание. А еще двое взорвали себя вместе с конспиративной квартирой. Они там накопили немало взрывчатки для диверсий, так что вместе с ними погибла вся группа захвата. Единственным источником информации был связной, при котором нашли зашитое в подкладку пиджака послание. Через три дня интенсивных допросов он запел как соловей.

— Я хотел бы с ним поговорить, — начал я делиться своими соображениями. — Я мог бы подсесть к нему в камеру в качестве беглого военнопленного или…

— К сожалению, он умер, — прервал мои рассуждения Бах. — После его признательных показаний охрана утратила бдительность, и он сумел повеситься на обрывке веревки. И где он ее только раздобыл?!

Бах раздраженно поиграл желваками, затем продолжил:

— Поэтому вопросами безопасности вам, Герлиак, лучше заниматься самому. У вас огромный опыт полицейской работы, так что действуйте сами, ни на кого не надеясь. Властей генерального комиссариата для вас не существует: здесь вы подчиняетесь мне и только мне. Итак, что следует вам иметь в виду?

Бах вскинул указательный палец, обращая внимание на важность его слов.

— Объект находится на краю Беловежской Пущи, населенной преимущественно польским или полонизированным населением. Поэтому сюда часто заходят отряды поляков, связанные с англичанами. Сюда заглядывают большевистские диверсионные подразделения из района Пинска, наверняка у них тоже есть здесь осведомители. В таких условия столь крупное строительство не может остаться незамеченным. Русские уже заинтересовались объектом, и я уверен, что и англичане не заставят себя долго ждать. Следует ожидать настоящей охоты, Герлиак!

Бах стал называть меня не по званию, а по имени: значит, уже записал в свою команду. Ну что же! Зная, какой гадюшник представляет собой наш тыл, всегда неплохо скрыться за широкой спиной полицайфюрера, который может в случае чего защитить своих подчиненных даже от гнева гауляйтера, а также имперского и генерального комиссаров.

— Кроме того, на расстоянии десять-пятнадцать километров от объекта находятся достаточно крупные населенные пункты, где может находиться большевистская агентура. Вы понимаете, Герлиак, что диверсанты легко могут тайно накопить силы в этих населенных пунктах? Пока наши полицейские части будут прочесывать леса, диверсанты отсидятся в подполье и нанесут удар в самый неожиданный момент с самой неожиданной стороны!

— Извините, обергруппенфюрер, — осмелился я прервать Баха. — Что означает «достаточно крупные»?

— Это означает, что данные населенные пункты не могут быть при необходимости обезлюжены, поскольку это может привлечь внимание противника, — последовал немедленный ответ. — Это деревеньку с сотней-другой жителей можно спалить под предлогом антипартизанской акции. А вот населенный пункт в пять-семь тысяч жителей уже не удастся просто так ликвидировать, поскольку сразу возникнет вопрос: зачем?

— Понятно, обергруппенфюрер, — кивнул я. Честно говоря, я не знал, с какой стороны подойти к делу: я никогда не занимался охраной объектов. Разве что охраной особняка в Шарлоттенбурге. Но там особняк располагался в центре рейха посреди участка площадью меньше гектара и для охраны вполне хватало десятка человек во главе с гауптшарфюрером. А здесь: двести гектаров в лесах и болотах, по которым до сих пор шляются окруженцы, партизаны и русские диверсанты!

— С чего планируете начать, пока не прибыли ваши люди? — спросил Бах.

— Для начала изучу обстановку вокруг объекта, обергруппенфюрер. Уровень активности партизан, надежность контроля над ближайшими к объекту населенными пунктами со стороны местных властей, подходы к объекту и прочее, — поделился я соображениями.

— Хорошо! — одобрил Бах. — Свяжитесь с офицером моего штаба штурмбаннфюрером Эрвином Штадле. Он хорошо знает отведенный вам оперативный район, и вместе с ним вы сможете определить порядок и последовательность выдвижения туда вашего подразделения. Следует при этом особое внимание уделить сохранению секретности. Штадле в курсе. Если у вас больше нет вопросов, Герлиак, то я вас больше не задерживаю.

Выйдя из кабинета Баха, я попробовал разыскать штурмбаннфюрера Штадле, но мне сообщили, что Штадле на выезде и появится лишь к вечеру. Я оставил для него сообщение у адъютанта Баха, пообедал в столовой СД, после чего направился отдохнуть в гостиницу.

Ланген и Махер с моего разрешения отправились развлекаться: я им уже сообщил, что, по всей видимости, нам очень скоро придется безвылазно сидеть в белорусских лесах, охотясь на партизан и вражеских диверсантов, — потому они спешили урвать как можно больше тыловых удовольствий.

Пользуясь вынужденным бездельем, я намеревался немного вздремнуть после обеда: когда еще представится такой случай?

Но сон не шел. Я ворочался на диване и осмысливал ситуацию. Итак, мое подразделение решили не отправлять на фронт. В принципе и я, как офицер СД, принимавший участие в секретных операциях и достаточно много знавший о работе РСХА (само существование которого являлось тайной для непосвященных), в соответствии с приказом рейхсфюрера СС никогда не должен был оказываться в прифронтовой полосе. Однако Гейдрих отправил меня с моим подразделением (специально обученным борьбе с партизанами) в мясорубку Демянска. Видимо, не полагаясь на русские пули, он отправил человека с приказом ликвидировать меня любой ценой. То, что это дело рук Гейдриха, совершенно очевидно. Вопрос в другом: его ли это инициатива? Что, если это Гиммлер приказал замести следы и убрать всех, кто участвовал в операции «Марьяж»? Хм… очень похоже на правду. Ведь непосредственно в операции за все пять лет ее проведения участвовало не так уж много людей. Гейдриха теперь нет, но если он вычеркнул меня из списка живущих на этом свете по приказу сверху, то дела мои плохи. Хуже некуда! Неужели меня снова хотят ликвидировать тихо и не привлекая внимания?

Я встал с дивана, достал сигарету, закурил и усмехнулся своим мыслям. Нет, ради моей ликвидации не будут разрабатывать специальную операцию. Гораздо проще угрохать меня здесь, на улицах полуразрушенного Минска. Одна автоматная очередь из руин и дело сделано… Ищи ветра в поле! Нет, вроде бы пока мне разрешили пожить. Похоже, что в секретной операции «Каменное небо» мне отведена важная роль. Интересно, а в чем суть операции? И какого черта понадобилось строить секретный объект в Беловежской Пуще? Я видел в штабе Баха оперативные сводки: в районе Беловежской Пущи пошаливают не то окруженцы, не то дезертиры, отмечается появление партизанских групп, состоящих — подумать только! — из бежавших от неминуемой смерти в гетто евреев. Кроме того, в районе высок процент поляков, поэтому в эту зону проникают и польские группы Армии Крайовой, а это — не еврейский бухгалтер с охотничьим ружьем, а бывшие офицеры и солдаты регулярной польской армии! В Польше мне пришлось повоевать в этими ребятами: они очень раздосадованы поражением Польши, вследствие чего готовы на любую авантюру, лишь бы утереть нос немцам! Ну что ж… Пшепрашем, панове!

Так, что еще меня настораживает? Вот еще странность: объект находится на территории рейхскомиссариата «Остланд». Логично было бы, если бы операцию поручили Высшему руководителю СС и полиции Остланда СС-обергруппенфюреру Йеккельну. Впрочем, его штаб-квартира в Риге и оттуда ему достаточно сложно руководить операцией в Белоруссии. В таком случае логично было бы поставить во главе операции полицайфюрера Вайсрутении СС-группенфюрера Курта фон Готтберга. Неужели все дело в том, что в оперативном отношении Готтберг подчинен Генеральному комиссару Белоруссии Вильгельму Кубе? И рейхсфюрер не хочет, чтобы Кубе сунул свой длинный нос в это дело? Похоже на то… В марте 1936 года СС-группенфюрер Кубе повздорил с рейхсфюрером СС Гиммлером и был вынужден покинуть ряды «Черного ордена». Но на этом его неприятности не кончились: в августе того же года «Совесть партии», честнейший и бескомпромиссный бессменный глава Высшего партийного суда рейхсляйтер Вальтер Бух, добился снятия Кубе с поста гауляйтера. Поговаривали, что тут не обошлось без личного секретаря фюрера рейхсляйтера Мартина Бормана, неудовольствие которого Кубе так неосмотрительно навлек на себя. Кстати, Борман приходился зятем Буху, и хотя они оба друг друга терпеть не могли, в вопросе с Кубе они достигли трогательного семейного согласия!

Да, пожалуй, дело тут в нежелании рейхсфюрера посвящать в тайну Кубе. А вот Высший руководитель СС и полиции «Руссланд-Митте», решительный и жесткий Бах подходит как нельзя лучше! Ведь несмотря на то, что он занимается обеспечением безопасности армейского тыла, его штаб-квартира находится в Минске. Он подчиняется напрямую рейхсфюреру, и руководители Остланда не имеют над ним никакой власти. И в таком случае вполне логично, что секретную операцию, инициатива проведения которой принадлежит лично фюреру, Гиммлер решил поручить Баху.

Представляю, с какой радостью Бах ухватился за возможность получить власть, выходящую за пределы территории ответственности полицайфюрера «Руссланд-Митте»: ведь это автоматически возвышало его не только над остальными полицайфюрерами регионов, но и давало независимость от имперских руководителей Остланда и Украины при проведении операций на их территориях. Несомненно, Бах рассчитывает существенно поднять свой статус в иерархии СС и рейха. И личное задание фюрера дало ему в руки реальный шанс исполнения его желаний. Он вплотную подошел к двери, открывающей дорогу к более высокому уровню власти. А меня и мое подразделение он явно считал ключом к этой вожделенной двери. Вот почему он так испытующе смотрел на меня, прикидывая: а от этой ли двери ключ, подойдет или нет…

А я? Что получаю я? Хм… Интересный вопрос! Может, Рыцарский крест? Помечтай, помечтай… так, ну а что в сегодняшней реальности положительного?

Неплохо, что вместо затыкания дыр на фронте мое подразделение займется охотой за партизанами и диверсантами — для чего оно, собственно, и создавалось. Это — раз. Поехали дальше: нас не будет швырять из леса в лес очередной руководитель очередной антипартизанской операции с противоречивыми указаниями и требованиями, похожими на поиски ветра в поле и черной кошки в темной комнате. Мое подразделение будет охранять определенный объект и проводить те контрразведывательные и антидиверсионные мероприятия, которые определю я себе сам или, на худой конец, определит мне Бах. Это — два. Наконец, я буду вне досягаемости начальства: этакий суверенный король двухсот гектар леса в Беловежской Пуще. Это — три, и это самое «три» способно перевесить все доводы «против». Впрочем, а сколько доводов «против»? Какая у меня альтернатива? Написать рапорт рейхсфюреру о переводе меня в ваффен СС и отправке на фронт? Спасибо, я там уже был! Нет, уж лучше смерть на мягком сиденье автомобиля от партизанской мины, чем пуля в спину в промерзших окопах от бойца твоего собственного батальона! Здесь я хоть смогу не торопясь проверить подозрительных новичков.

Все неплохо, оберштурмбаннфюрер Герлиак! Отчего же так неуютно на душе? Ответ очевиден — я так и не смог ответить на вопрос: закончилась ли открытая Гейдрихом охота на меня?

В семь часов вечера ко мне в гостиницу позвонил Штадле и сообщил, что он сможет встретиться со мной в штабе, в 20 часов. Я согласился, и Штадле пообещал прислать за мной машину к половине восьмого. Затем я вызвал Лангена.

— Я отправляюсь в штаб полицайфюрера «Руссланд-Митте» на встречу со штурмбаннфюрером Штадле. Если я не появлюсь в ресторане до одиннадцати часов вечера, то пусть Махер приготовит мне ужин в номере.

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер!

Когда я вышел из гостиницы, машина ждала меня у подъезда: серый «опель-капитан» со словоохотливым шофером унтершарфюрером. Завидев меня, он проворно выскочил из машины, одной рукой приветствовал меня, а другой распахнул дверцу.

— Хайль Гитлер! Прошу вас, господин оберштурмбаннфюрер!

Судя по акценту, парень был земляком фюрера.

— Хайль! Как тебя зовут? — спросил я, усаживаясь на заднее сиденье.

— СС-унтершарфюрер Максимилиан Айдовшчински!

Неужели кто-то может выговорить или хотя бы запомнить такую фамилию?!

— Австриец? Земляк фюрера? — поинтересовался я.

— Австриец, господин оберштурмбаннфюрер! Но не земляк нашего фюрера: он из Линца, а я из Клагенфурта, что в Каринтии.

— Давно в России?

— С первого дня! Вначале я был при штабе Айнзатцгруппы «Б», а этой весной меня перевели в штаб полицайфюрера «Руссланд-Митте». Развожу командированных офицеров, гостей… на подхвате, короче говоря! Я не жалуюсь, господин оберштурмбаннфюрер, но отвратительней службы не найдешь. Сами посудите: машина без конца в разъездах, а толком привести в порядок ее нет времени; аккумулятор прошу новый уже два месяца, так не дают! Сегодня полдня колесили с штурмбаннфюрером Штадле по разбитым проселкам. А ведь свою машину он не взял, нет! А только приехали, и он тут же меня за вами отправил.

— А чем его своя машина не устроила?

— А эта машина бронирована!

— В каком смысле? — удивился я.

— По днищу и кузову в районе передних сидений проложены пластины стали в четверть дюйма толщиной, — пояснил унтершарфюрер. — Спинки кресел тоже бронированы. Стекла, разумеется, обычные, но в дверцах эти самые пластины.

— Хм… — удивился я. — Кто же дал распоряжение бронировать автомобиль?

— Это уж я не знаю. Эту машину я в Польше получил, еще осенью 1939-го, когда служил при штабе полицайфюрера Люблинского дистрикта.

— Так ты возил группенфюрера Глобочника? — уточнил я.

— Нет, его помощника, штурмбаннфюрера Цетника, — отозвался унтершарфюрер. — Штурмбаннфюрер был мой земляк, тоже из Каринтии.

Цетника я помнил: мне приходилось контактировать с ним во время проведения операции «Марьяж». Цетник одно время занимался в гестапо вопросами «охранных арестов», а позднее перешел в Главное управление СС в инспекцию концлагерей; его специализация по концлагерям привела к тому, что в кругах СС за ним прочно закрепилось прозвище Ка-Цетник.

— Так вот, когда я получил машину, чтобы возить господина штурмбаннфюрера, — продолжал шофер, — то я уже тогда обратил внимание, что она ведет себя как-то странно: не как легковой автомобиль, а как везущий кирпичи грузовик. Я вскрыл обшивку на дверце и обнаружил пластины броневой стали. Машина пришла в СС из гаража НСКК, так что я не знаю, кто и зачем дорабатывал машину, — но делал он это аккуратно и со знанием дела. Ведь и рессоры у нее не от серийного «опеля», и двигатель помощнее… Очень хорошая машина!

Мы подъехали к зданию, где размещался штаб полицай-фюрера «Руссланд-Митте». Я сжалился и разрешил шоферу съездить поужинать, а сам поднялся в кабинет Штадле.

Штурмбаннфюрер Штадле, невысокий лысоватый шатен лет тридцати пяти устало приветствовал меня. Покрасневшие глаза и помятое лицо говорили о сильной усталости. Он предложил мне рюмку коньяку, и я не отказался.

— Много работы? — осведомился я, потягивая превосходный «Мартель».

— Не то слово! — махнул рукой Штадле. — С весны не можем закрыть дыру в линии фронта в районе Витебска. Там стык позиций групп армий «Норд» и «Митте». Военным ни к чему лезть в болота и сорок километров фронта никем не обороняются. Русские пользуются этим и засылают через эту дыру к нам в тыл сотни диверсантов. Мы подтянули туда части 201-й полицейской дивизии, но пока ничего не получается. Бах говорил вам про подпольную группу, с которой так бездарно поработало местное СД?

Я кивнул, и Штадле грустно усмехнулся.

— Абсолютно непрофессионально, — заметил он. — Едва связник запел, его надо было охранять днем и ночью. Тех, кого он нам выдал, поставить под наблюдение. Но нет! Кое-кому захотелось быстро заработать очередной крест и дубовый лист в петлицу.

Этот камень явно летел в огород начальника полиции и СД Минска СС-оберштурмбаннфюрера Штрауха, давно мечтающего о звании штандартенфюрера и Железном кресте 1-го класса.

— Давайте не будем о грустном, коллега, — предложил я. — Каждый может совершить ошибку. Хотя очень жаль, что такая неудача возникла с людьми, которые интересовали именно меня.

— Вот здесь как раз я думаю, что это не те люди, которым поручили заниматься вашим объектом, Герлиак, — убежденно заявил Штадле. — Так, им всего лишь поручили прозондировать почву… Не более того! Не тот уровень, понимаете? Те, кого вы ждете, придут именно через Витебские ворота. Это будет отряд профессиональных разведчиков и диверсантов, несколько десятков человек. Они медленно, но верно обложат вас своей агентурой, — скорее всего, уже начали обкладывать! — и затравят как медведя в берлоге.

— Ну, не надо так мрачно! — рассмеялся я. — Хотя секретность действительно необходимо обеспечить и я как раз собирался по распоряжению с вами обсудить этот вопрос.

— Да, разумеется, — спохватился Штадле. — Прошу вас к карте.

Он развернул на столе карту и указал на карандашные стрелки.

— Как я понял, ваш батальон будет доставляться железнодорожным транспортом в несколько приемов: вначале первая рота, которая примет объект под охрану, затем остальные подразделения и штаб. Первоначально планировалось доставить ваш батальон в Волковыск, поближе к месту дислокации. Но информация задержанного связника так насторожила Баха, что приказал выдвигать батальон окольным маршрутом. Поэтому я по его поручению проработал следующий маршрут. Смотрите!

Палец Штадле заскользил по карте.

— Официально пунктом назначения вашего батальона указан Витебск. Если передвижением вашего батальона кто-то заинтересуется, то он подумает, что вас бросают на операцию по закрытию «витебской дыры». Однако вагоны с бойцами вашего подразделения будут отцепляться в Слониме и перегоняться на заброшенную ветку. Там пунктом вашей временной дислокации станет бывшая усадьба магнатов Пусловских на окраине Слонима. Как только вы накопите столько людей и техники, чтобы самостоятельно добраться до объекта, вы начнете движение в южном направлении в сторону Коссова. Следующая точка, как это ни странно звучит, — усадьба тех же самых Пусловских, но уже на окраине Коссова, примерно пятьдесят километров от Слонима.

— Н-да, неплохо жили польские магнаты, — усмехнулся я.

Штадле улыбнулся и продолжил, указывая на кружок возле надписи «Коссово»:

— Это усадьба будет еще одним местом промежуточной дислокации вашего батальона. Там до объекта километров восемьдесят проселочными дорогами. Оттуда и будете выдвигаться непосредственно на объект. Очень удачно совпало, но с конца июня и до конца сентября мы должны завершить ликвидацию всех гетто. Это давно надо было сделать, но в белорусские гетто должны были перегоняться евреи из Европы. Но сейчас, наконец, созданы точки в Польше, которые примут на себя этот груз, так что белорусские гетто нам уже не нужны. В районе Слонима и Коссова сосредотачиваются полицейские формирования для проведения акций, и мы этим воспользуемся. Вас примут за одну из частей, участвующих в ликвидации гетто.

— Но когда мы начнем свое движение на запад по проселочным дорогам, через мелкие деревни и хутора… ведь это наверняка привлечет внимание партизанской агентуры, — возразил я.

— Мы это предусмотрели, — кивнул Штадле. — Для прикрытия смысла ваших передвижений через наших людей среди населения и вспомогательной полиции будет распущен слух о том, что организуется прочесывание лесов с целью выявления прячущихся там бандитов и евреев.

— Понятно. Кто сейчас охраняет объект? — спросил я.

— Усиленная рота латышского шуцманшафтбатальона. Сам батальон переброшен под Витебск. Когда вы их смените, то они немедленно отправятся туда. Официально эту роту откомандировали для проведения акции в коссовском гетто. На обратном пути эту акцию они и проведут. Таким образом, все передвижения частей мотивированны и ваш батальон должен просто раствориться в лесах между Волковыском и Брестом.

— По-моему, вы слишком усложняете, Штадле, — высказал я свое мнение. — Моему батальону придется колесить по абсолютно незнакомым лесным дорогам, с риском нарваться на партизанскую засаду. Да еще и дороги наверняка разбиты тяжелой техникой и находятся в омерзительном состоянии. Почему бы нам сразу из Слонима не отправиться к объекту по прямой дороге на Пружаны?

— Видите ли, Герлиак, я немного лучше представляю специфику этих мест, — холодно заметил Штадле. — Вы полагаете, что ваше перемещение останется незамеченным? Кое-кто задумается: для чего направляющийся на фронт батальон снимают с поезда и отправляют в Беловежскую Пущу?

— Вы же сами сказали: для борьбы с партизанами.

— Но в Беловежской Пуще нет партизан, — возразил Штадле. — Во всяком случае, тех, которые причиняли бы нам беспокойство. Пока нет… И местные жители это знают. А вот в районе Коссово — Пружаны есть крупный партизанский отряд. Правда, он не атакует крупные колонны. Так, иногда нападают на отдельных полицейских, перевозящих продовольствие… Но мы знаем абсолютно точно, что в этом отряде много бежавших из гетто евреев. Например, в начале июня этого года из Слонимского гетто бежало полторы сотни евреев. Понятно, что они не шляются по лесам, а скрываются на хорошо замаскированной и охраняемой партизанской базе. Похоже, что и сам отряд организован не большевистской агентурой или попавшими в окружение комиссарами, а самими евреями. Так что партизанская засада во время передвижения по району вам не грозит. А вот спровоцировать партизан можно. Дело в том, что в Коссове и Слониме есть гетто. Сейчас в Слонимском гетто осталось не более восьмисот евреев, а в коссовском порядка двухсот. Назрела необходимость окончательно удалить эти раковые опухоли и уже есть указание ликвидировать гетто в самое ближайшее время. Так вот, я уже сделал так, чтобы партизанам стало известно: для уничтожения гетто в Коссове, Слониме и прочесывания лесных массивов с целью поимки и ликвидации скрывающихся там евреев в район стягиваются подразделения СД и полиции. Тогда ваше появление в этом районе будет вполне мотивированно, понимаете?

— Не совсем… Почему мы так боимся эти разрозненные отряды, не связанные с большевистской агентурой?

— Они пока не связаны, — заметил Штадле. — И рано или поздно большевистские агенты выйдут на них. Кто знает, может это уже случилось… Но главное опять-таки не это. Дело в том, что русская агентура тщательно контролирует железнодорожные перевозки в сторону фронта. И если выяснится, что ваш батальон не доехал до Витебска, они не успокоятся до тех пор, пока не узнают, где вы. Русским зимнее контрнаступление далось с огромным трудом, сейчас вермахт снова победоносно продвигается вперед и для русских важно знать все о перемещениях наших войск в сторону фронта. Тем более им сейчас важно, чтобы мы не захлопнули пресловутые Витебские ворота, через которые они засылают диверсантов в наш тыл. Так вот: русская агентура доложит в Москву о том, что ваш батальон не прибыл в район Витебских ворот по той причине, что высажен в Слониме для проведения акции, а не перебрасывается каким-нибудь скрытым порядком, чтобы нанести внезапный удар.

— Я так понял, что моему батальону придется участвовать в акции по Коссову? — осведомился я.

— Нет, у вас же совсем другая задача. Мы планируем привлечь для этого ту латышскую роту, которую вы смените на объекте, — ответил Штадле. — Впрочем, это дело Готтберга: он несет ответственность за эту операцию как руководитель СС и полиции Вайсрутении. Так что вас это тем более не касается: ведь вы подчиняетесь Высшему руководителю СС и полиции «Руссланд-Митте».

Мы обсудили со Штадле систему связи и пароли. Оказалось, что с объекта проложено два телефонных кабеля. Один демонстративно протянут вдоль железной дороги до Волковыска, второй со всеми предосторожностями скрытно проложен до Пружан. В Пружанах находится радиотелефонная станция, которая обеспечит надежную связь с нашим штабом в Минске. Кроме того, для моих радистов будет выделена частота экстренной связи. При получении телеграммы об отправке эшелона с первой группой моих бойцов я должен выехать в Слоним для их встречи.

— Да, мне сейчас понадобится машина, ведь со мной посыльный и адъютант, — вспомнил я о проблеме транспорта. — А для посыльного нужен мотоцикл.

— Машина в ваше распоряжение уже выделена, — ответил Штадле. — Ведь вы на ней сюда приехали, не так ли?

— Да, серый «опель-капитан» с шофером, у которого совершенно непроизносимая фамилия.

— Зовите его просто Макс, — улыбнулся Штадле. — Отличный водитель, знает местность. Немного болтлив, но зато у него куча знакомых в местных штабах и через него вы будете в курсе всех сплетен и новостей. Кстати, он вам доложил, что машина бронирована?

— А вам жаль расставаться с этим броневиком? Могу вам его уступить, но только в обмен на танк! — пошутил я.

— Не стоит! — рассмеялся Штадле. — Если за вас возьмутся диверсанты, то вас вряд ли спасет даже бронированный «мерседес» рейхсфюрера! Что толку в этих бронепластинах? Так, от случайной пули или осколка… А мотоцикл ваш посыльный получит завтра утром, я немедленно отдам распоряжение в гараж.

Я попрощался со Штадле и зашел на пункт связи, чтобы узнать, нет ли для меня сообщений. Оказалось, что пришла телеграмма из штаба моего батальона. Это был ответ на мой запрос о состоянии дел с укомплектованием личным составом и материальной частью. Из телеграммы следовало, что первая рота полностью укомплектована, оснащена и готова к отправке, остальные подразделения укомплектованы личным составом в среднем на семьдесят процентов, однако оснащенность ротных взводов огневой поддержки неудовлетворительна: совершенно недостаточно пулеметов и минометов. Не лучше обстояло дело с взводом связи и транспортным обеспечением. В заключение начальник штаба батальона просил меня обратить внимание лично СС-обергруппенфюрера фон дем Бах-Зелевски на тревожное положение вещей и попросить его использовать свой авторитет перед рейхсфюрером для решения проблем.

Значит, новый начальник штаба батальона добрался до места назначения и принял бразды правления в свои руки. Я посмотрел на подпись: СС-гауптштурмфюрер Вильгельм Вахман. Хм… знакомое имя… Я несколько минут мучительно вспоминал, где я слышал это имя. Бакалейщик из лавки напротив дома тети Софи? Да, его точно звали Вахман, но это абсолютно невозможно: двадцать лет назад ему уже было под пятьдесят.

Я перебрал в памяти еще пару Вахманов, с которыми близко сталкивался в жизни, но из них более или менее подходил лишь один: охранник Вахман из Дахау, которого все звали, — вполне естественно, — «Двойной Вахман». Примерно моих лет, по званию он тогда был шарфюрер… Нет, вряд ли это он. Скорее всего, этого Вахмана я не знаю.

Интересно, кто мне его подобрал в начальники штаба?

Вильгельм Вахман (портрет; ретроспекция)

Вильгельм Вахман. Вполне подходящее имя для полицейского. Но Вахман пришел работать в полицию вовсе не поэтому. Привели его туда две яркие особенности характера: патологическое любопытство к чужой личной жизни и не менее патологическая страсть к демонстрации своей осведомленности в данном вопросе.

Вилли в детстве был способным мальчиком. Он раньше своих сверстников научился читать и писать. Однако отцовская библиотека его не привлекала: для него гораздо интереснее романов Карла Мая и Эмара были письма и дневники родной сестры и ее подруг. Он обожал на правах младшего брата вертеться в компании девушек, не обращавших внимания на тихого малыша, молча сидевшего в укромном уголке и листавшего книги с картинками. Девушки разговаривали о самом сокровенном, не подозревая, что мальчик не пропускает ни одного слова, впитывая все интимные новости и сплетни. Разумеется, многого он не понимал, но информация откладывалась на полочках его маленького мозга, и с течением времени наборы слов, наблюдений и слухов свивались в петли компрометирующих сведений, способных перекрыть дыхание жизни любому, кто так легкомысленно вел себя в присутствии маленького Коллекционера Слухов.

Научившись писать, маленький Вилли завел дневник. Отец, видя старательно пишущего в дневник сынулю, с умилением гладил его по аккуратно причесанной головке. Он не знал, что у Вилли, кроме подаренного ему на день рождения дневника, есть еще один точно такой же — купленный на самоотверженно сэкономленные карманные деньги. Вилли целый год откладывал пфенниги, выдававшиеся ему на сладости, чтобы приобрести точно такую же книжечку, которая и стала его тайным хранилищем дорогого его сердцу Знания о Других.

Свой «легальный» дневник он хранил на полочке, а «тайный» прятал в щель между нижним ящиком и стенкой письменного стола. Иногда ему удавалось похищать любовные записки девушек: это было несложно, потому что малыша наивные влюбленные часто использовали как связного. Тогда он тщательно подклеивал их в дневник, не забывая помечать: где, когда, от кого, кому.

Так еще в детстве Вильгельм Вахман нашел свое призвание: страсть к чужим тайнам. Страсть, ставшую смыслом жизни.

Таланты часто однобоки: неудивительно, что больше никакими другими способностями Вилли не отличался. Когда он пошел в школу, то это стало для него большой проблемой. Он не успевал ни по одному предмету. Все науки казались ему скучными и ничтожными по сравнению с волнующими тайнами реальных людей, живущих по соседству.

Когда Вилли исполнилось шесть лет, умерла его мать. У бабушки было крупное имение в Восточной Пруссии и она забрала детей своей дочери к себе, полагая, что старшему Вахману не хватит времени на отпрысков. Бабушка вознамерилась дать своим внукам истинно прусское воспитание, которое, совершенно очевидно, никак не мог дать им их отец, баварский правительственный чиновник Людвиг Вахман.

Сестра Вилли к этому времени уже была девушкой на выданье, и бабушка лелеяла надежду устроить ей более приличествующее прусской аристократке замужество, нежели досталось ее дочери. Не имеет смысла упоминать о том, что внукам было уготовано действительно достойное домашнее воспитание, — разумеется, в полном соответствии с мировосприятием прусской аристократки.

Однако дочь Людвига, фройляйн Амалия, была вполне современной девушкой и вскоре завела роман с бабушкиным конюшим. Ее можно понять: широкоплечий блондин почти двухметрового роста был бы более уместен в полку прусских гусар, нежели на конюшне поместья, и только проклятые времена ничтожной Веймарской республики закрыли перед ним столь блестящую перспективу. Впрочем, эти же времена, раскрепостив девушек из «приличных семей», открыли перед ним если не более привлекательные, то, несомненно, более приятные возможности.

Амалия Вахман по привычке использовала своего маленького братишку в качестве «посланца амура». А братишка по привычке тщательно заносил в дневник подробности жизни своей старшей сестры и пополнял коллекцию любовных записок. Привыкший к обществу взрослых людей, Вилли был замкнут, молчалив и знал о жизни гораздо больше своих сверстников.

Так безмятежно текла его беззаботная жизнь в атмосфере достатка крупного поместья, в котором отчаянный дефицит послевоенной Германии казался плодом домыслов досужих журналистов и демагогов-политиков.

И внезапно все рухнуло.

Невольным виновником крушения благополучия своей семьи стал именно Вилли. Однажды он подслушал беседу бабушки с нотариусом. Бабушка наконец решила переписать завещание, по которому все ее имущество должно было достаться ее дочери. Дочь, увы, скончалась и бабушке понадобилось несколько лет, чтобы осознать этот факт и смириться с ним. Она решила завещать имение своей внучке Амалии Вахман. «Девушке нужно хорошее приданое, чтобы найти себе мужа из семьи настоящих прусских аристократов», — объяснила она свое решение нотариусу.

Вилли было только двенадцать лет, но проведенные среди взрослых годы помогли ему осознать: его решили ограбить! И он впервые в жизни решил воспользоваться своей коллекцией. Вилли ознакомил бабушку с собранием любовных записок сестры.

Однако все пошло вовсе не так, как он рассчитывал. Потрясенная бабушка несколько раз перечитала свидетельства любви ее конюха и ее внучки, а затем внезапно обрушила весь свой гнев на незадачливого внука:

— Ах, вот как, господин Вильгельм Вахман! Вы, оказывается, принимали активное участие в этом грязном заговоре против меня?! И вы полагаете, что ваше запоздалое раскаяние сойдет вам с рук?!

Бабушкин вердикт потряс Вилли до глубины души: оказывается, он стал соучастником гнусного заговора против баронской чести. Презренные отпрыски баварского провинциала, потомка торгашей, втоптали в грязь честное имя прусских баронов, сподвижников Фридриха Великого и потомков Фридриха Барбароссы! Захлебываясь рыданиями, он пытался что-то объяснить, но бабушка была непреклонна. Если бы Вилли обладал более обширными знаниями и красноречием, он бы напомнил судьбу курляндской герцогини, успешно крутившей роман со своим конюхом. Став императрицей России под именем Анны Иоанновны, она сделала конюха герцогом. Чем не выход из положения?

Однако у бабушки были свои понятия — тем более что императрица была русской, а как гласит русская народная поговорка: «Что русскому хорошо, то немцу смертельно». Короче, через три дня Амалия и Вилли покинули поместье. По дороге им повстречался нотариус, направлявшийся в противоположную сторону.

Бабушка переписала завещание в пользу своего племянника, которого видела последний раз ровно пятьдесят пять лет назад на крестинах. Через месяц после этого она скончалась, и ее племянник, отставной пехотный майор, — который не спился до этого времени только потому, что ничтожной пенсии майора рейхсвера не хватало в достатке на его любимый «Пауланер», — внезапно оказался владельцем крупного поместья. А незадачливые дети баварского чиновника как снег на голову свалились своему отцу.

Людвиг Вахман не стал вдаваться в детали и выяснять подробности. Он понял только то, что наследство его покойной жены безвозвратно утрачено и теперь непосредственно ему предстоит заниматься судьбой своих детей. Амалию он устроил в католический пансион для девушек, а Вилли отправился в самую обычную школу.

В двенадцать лет прийти в новый класс — испытание для любого. Могучий инстинкт «свой-чужой» начинает брать свое, превращая вчерашних милых детишек в стаю безжалостных хищников. Они при каждом удобном случае задирают чужака, пробуя его на прочность и определяя для него место в стае. Как и в любой сложившейся иерархической структуре, новичку начинать приходится с самого низа. Это нелегкое испытание для любого, а уж для домашнего тихони — так просто все круги Ада, замкнутые в одну непрерывную цепь страданий!

На подколки товарищей и их жестокие розыгрыши Вилли реагировал привычным образом: он с чуткостью оператора-акустика субмарины улавливал мельчайшие подробности жизни своих мучителей и скрупулезно заносил их в свой дневник. Он с глубоким удовлетворением нашел очередное подтверждение своему первому житейскому открытию: у каждого в жизни есть то, что он предпочел бы не афишировать, а то и скрыть от других любой ценой. Юный Вилли еще не знал, как правильно пользоваться обоюдоострым оружием гнусненького знания. И потому совершил вторую в своей жизни ошибку: решил поделиться знанием с учителем, в расчете на то, что тот уничтожит его мучителей.

Но его, как и в случае с бабушкой, ждало сокрушительное и вполне закономерное поражение: ведь Вилли пока не научился предвидеть последствия своих поступков. Отсутствие такого предвидения являлось следствием в первую очередь плохого знания психологии окружающих. Но такой предмет не преподавали в гимназиии, потому Вилли приходилось учиться на своих собственных ошибках.

Итак, Вилли написал в тетрадке подробный отчет о подлежащих, — согласно школьным правилам, — суровому наказанию неблаговидных поступках своих «товарищей по учебе» и, предвкушая сладость грядущей мести, сдал своеобразный «доклад о групповой неблагонадежности» учителю якобы для проверки домашнего задания.

Результат стал для Вилли настоящим шоком.

Вечно хмурый хромоногий отставной капитан рейхсвера, инвалид войны Герман Мур перед всем классом зачитал весь список прегрешений его учеников, столь опрометчиво переданный ему наивным Вилли. В заключение он обвел суровым взглядом ошарашенных воспитанников и с мрачным сарказмом сообщил:

— Хочу поблагодарить нашего нового товарища Вильгельма Вахмана за то, что он не прошел мимо вопиющих фактов жизни нашего класса и счел необходимым донести их до руководства школы.

Такого чудовищного акта предательства со стороны учителя — Высшей силы, олицетворявшей Господа Бога, Рейх и Власть в одном лице, — маленький доносчик не ожидал. Сжавшийся от ужаса Вилли почувствовал себя под недобрыми взглядами одноклассников крохотным и ничтожным, словно выползший на парковую дорожку во время народного гуляния дождевой червь.

После уроков все ученики со зловещим оживлением помчались во двор. Проходя мимо Вилли, они недобро усмехались: в них чувствовалось радостное нетерпение молодых волков, увидевших потерявшегося ягненка. В быстро опустевшем классе Вилли подошел к собиравшему в портфель свои записи Муру и дрожащим от обиды голосом спросил:

— Господин учитель! Почему вы так поступили?! Ведь они меня будут бить!

— Обязательно, — безжалостно подтвердил Мур, закрывая портфель. Презрительно взглянув на уничтоженного Вилли, он медленно и отчетливо произнес: — Я прошел всю войну и вот что тебе скажу: на фронте были разные люди. Но все мы были в одном окопе и знали, что мы — это Мы! Среди нас были умницы и дураки, моралисты и извращенцы, бессребреники и скупердяи. Но среди нас не было места трусам и подлецам. Ты гораздо хуже, чем трус. Ты — подлец! Ты предал товарищей не из страха перед наказанием, а из желания выслужиться. Тебя будут бить, жестоко бить. И если ты выживешь и не останешься инвалидом, то, возможно, избавишься от той внутренней пакости, что толкнула тебя на подлость.

Но Мур не учел одного: даже трусливая крыса, если ее загнать в угол, может в последнем прыжке вцепиться коготками в лицо преследователя. Отчаянье придало сил Вилли и он громко пискнул:

— А быть любовником жены директора — это не подлость?

Вилли не совсем понимал в силу своего возраста, что такое «любовник», — он лишь знал, что взрослые всегда это тщательно скрывают. Он сумел выследить учителя во время его воскресных встреч с женой директора школы, когда сам директор увлеченно играл в карты с друзьями.

Мур побагровел и в ярости вскинул увесистую трость. Вилли поспешил спрятаться под стол. Трость оглушительно ударила по крышке стола и разломилась на две части.

— Маленький гадкий ублюдок! — заорал Мур. — Вылезай немедленно, мерзавец! Откуда ты набрался этой гадости?! Кто тебе это рассказал?!

— Я сам видел, как госпожа директорша приходила в вашу квартиру. Она всегда заходила туда с черного хода! — торжествующе сообщил Вилли: он почувствовал, что взял верный тон. — У меня все записано, по числам и часам.

Озадаченный Мур замолчал. Он молчал пару минут, осмысливая ситуацию, затем мрачно промолвил:

— Ладно, вылезай. Ты еще больший мерзавец, чем я думал. Но я не хочу пачкать о тебя свои руки. Сейчас мы пойдем к твоему отцу и я объясню ему, что для всех нас будет лучше, если твоего духу завтра не будет в школе. Вылезай, слышишь? Я тебя не трону.

Вилли с опаской вылез из-под стола. Учитель взял его за шиворот и повел вон. Они прошли через двор, мимо компании не скрывавших своего разочарования одноклассников, тщетно предвкушавших расправу с предателем. За воротами учитель перехватил Вилли за локоть, и так они дошли до дома Вахманов.

Вилли не слышал, о чем именно говорил учитель с отцом, но следующим утром отец велел ему не идти в школу. Вечером следующего дня Людвиг Вахман холодно сообщил своему отпрыску, что в виду крайней неуживчивости сына ему придется продолжить образование дома. Уловив радость на лице сына, отец поспешил его предупредить:

— Имейте в виду, молодой человек, что вы будете обязаны выдержать экзамены для получения свидетельства о среднем образовании. И не вздумайте провалить экзамены: в таком случае вам придется забыть об университете, о карьере чиновника и зарабатывать на жизнь себе самому самой черной работой.

В принципе, все обернулось как нельзя лучше: Вилли избавился от необходимости посещать школу, а также получил жизненно важный урок: Информацию надо использовать с умом, максимально просчитывая все варианты. Но самое главное: он убедился не только в пользе сбора Информации на людей, от которых лично зависишь. Главное: не просто собрать Информацию, а использовать ее в подходящий момент, подав в самой эффектной форме. Оно и понятно: кинжал всегда выглядит гораздо убедительнее такого же куска стали, оформленного в виде столовой ложки.

Сдать экзамены на аттестат о среднем образовании Вилли с первого захода не удалось. Отец, узнав о позорном фиаско отпрыска, холодным тоном произнес:

— Следовало бы вас, Вильгельм, отправить на стройку таскать кирпичи. Но, к сожалению, это абсолютно недопустимо для сына баварского правительственного чиновника. Поэтому вы будете работать в полиции, в канцелярии, — но на самой маленькой должности, которая только там найдется! И если вы, наконец, проявите трудолюбие и упорство, то все-таки получите свидетельство о среднем образовании, затем выдержите экзамены на звание полицейского чиновника — и только тогда перед вами откроются перспективы служебного роста и реальная возможность сделать достойную карьеру на государственной службе. И только тогда я смогу гордиться своим сыном!

В конце 1929 года Вильгельм Вахман приступил к работе в должности помощника административной части управления полиции Мюнхена. В полиции юный Вахман нашел свое истинное призвание: оказалось, что его болезненная страсть к протоколированию чужих тайн может быть востребована на государственном уровне. Политическая борьба активизировалась и требовалось много людей для контроля многочисленных политических организаций, которые активно плодились, словно плесень в питательном бульоне Веймарской республики, сваренном из трупа Великогерманского рейха. Поэтому начальство быстро оценило его способности и уже в начале 1930 года Вахман был переведен в службу безопасности управления полиции Мюнхена.

Вдохновленный открывающимися перспективами карьеры государственного служащего, Вахман резво взялся за учебники, самостоятельно подготовился к экзаменам и в 1931 году успешно получил свидетельство о среднем образовании в Людвигском реальном училище Мюнхена. Отец, уже вышедший к этому времени в отставку, с затаенной гордостью следил за успехами сына.

Вильгельм быстро прошел подготовку на различных курсах и теперь ему оставалось сдать экзамен по специальности на среднюю ступень полицейского. Экзамен включал в себя не только прусский экзамен на должность высшего криминалиста, но и часть общего экзамена на управленческую должность. После сдачи экзамена перед Вильгельмом Вахманом открылись бы блестящие перспективы карьеры в баварской полиции. Вильгельм чувствовал себя полностью готовым к успешной сдаче экзамена. Было лишь одно «но»: экзамен проходил не регулярно, а при условии полной комплектации группы идущих на повышение полицейских. В 1932 году группа не была укомплектована, и приступить к сдаче экзамена Вахман мог не раньше лета следующего, 1933 года. Но к этому времени в его судьбе, так же как и в судьбе Баварии, да и всей Германии, произошли значительные перемены.

Позднее Вахман обнаружил интересный факт: будущий шеф гестапо Мюллер начинал свою карьеру также с должности помощника в административной части в том же полицейском управлении. И точно так же он быстро перешел на работу в службу безопасности мюнхенской полиции. И даже прерванное войной образование Мюллер продолжил обучением в частном порядке, с последующим получением свидетельства о среднем образовании в том же самом Людвигском реальном училище!

Но Мюллер успешно сдал экзамены на среднюю полицейскую ступень и получил должность секретаря в полиции. Должность соответствовала низшей ступени, сразу после ассистента, но теперь Мюллер имел основания претендовать на повышение. Первую должность средней ступени (инспектор-криминалист) Мюллер получил спустя четыре года после сдачи экзамена, только после выслуги в должностях секретаря и старшего секретаря: таков был неспешный карьерный путь кайзеровских чиновников, таким же он остался и при Веймарской республике. А Вильгельм Вахман так и не преодолел эту ступеньку карьеры. Но не по причине лени или тупости. Изменились обстоятельства, внезапно открыв перед амбициозным полицейским заманчивые перспективы стремительного карьерного роста. В аморфной противоречивой среде Веймарской республики начали выкристаллизовываться структуры Нового Великогерманского рейха: словно в перенасыщенный раствор соли внесли крохотный кристалл и вокруг этого кристалла немедленно начали образовываться причудливые ветвистые грозди Нового порядка.

Многие впоследствии задавались мучительном вопросом: когда же упал этот крохотный кристалл в перенасыщенный политический раствор? С какого момента пошло создание Нового порядка, ужаснувшего весь мир?

Кристаллик упал в тот момент, когда мелкий сотрудник пресс-бюро политического отдела штаба 7-го военного округа рейхсвера по имени Адольф Гитлер переступил порог небольшой мюнхенской пивной Штернеке, где проходило заседание микроскопической политической группы, громко именовавшей себя «Германской Рабочей Партией».

Справка: от «пивного клуба» до правящей партии

В сентябре 1919 года сотрудник пресс-бюро политического отдела штаба 7-го военного округа рейхсвера бывший ефрейтор германской армии Адольф Гитлер получил приказ от своего начальства: осветить деятельность небольшой политической группы, известной под названием «Германская рабочая партия» (Deutsche Arbeite Partei, ДАП). После разгрома Баварской Советской республики бывший ефрейтор хорошо зарекомендовал себя при расследовании коммунистической деятельности во 2-м пехотном полку, своим сыскным усердием успешно отразив предъявленные ему обвинения в «сотрудничестве с коммунистами». Его деятельность по «разоблачению коммунистов» в армейской среде не осталась незамеченной начальством: Гитлер прошел обучение на специальных политических курсах рейхсвера, после чего и занял в пресс-бюро должность «офицер-воспитатель» (не имея, впрочем, офицерского звания). Его обязанности заключались в посещении собраний различных карликовых партий и движений (которых в Веймарской республике к тому времени развелось великое множество) с целью определить их политическую ориентацию и необходимость приложения усилий рейхсвера для пресечения их деятельности.

Итак, 12 сентября 1919 года политический агент рейхсвера Адольф Гитлер оказался в небольшой мюнхенской пивной Штернеке, где проходило собрание небольшой группки с претенциозным названием «Германская Рабочая Партия». В отличие от настоящих партий, снимавших под свои заседания более или менее крупные помещения, группа была типичным «пивным клубом»: даже небольшой зальчик пивной Штернеке не был забит до отказа, хотя этим вечером там должен был выступать довольно популярный оратор Готфрид Федер.

Гитлеру уже довелось однажды слышать выступление Федера на курсах рейхсвера. Оно представляло собой квинтэссенцию брошюры Федера «Как сбросить процентное рабство?». Федер утверждал, что существует враждебный «спекулятивный» капитал и противостоящий ему национальный «продуктивный» капитал. Для процветания страны необходимо уничтожить власть «спекулятивного» капитала и добиться торжества национального «продуктивного» капитала.

Взгляды Федера как нельзя лучше соответствовали менталитету немцев тех времен: заманчивая позолота модных социалистических идей на твердой глыбе традиционных национальных ценностей. Именно эти взгляды Федер в очередной раз изложил легендарным сентябрьским вечером в маленькой пивной Штернеке. Гитлер всецело разделял взгляды Федера, речь ему очень понравилась, но ничего принципиально нового он не услышал. И потому так бы и ушел с собрания, никем не замеченный, если бы какой-то из присутствующих не вздумал возразить Федеру.

Новый оратор-оппозиционер был типичным баварским националистом, каких в то время в Баварии было большинство. Он принялся доказывать, что основной задачей политического момента является не борьба с «оккупационным спекулятивным капиталом стран-победителей», а отделение Баварии от потерпевшей поражение в войне Германии, ибо только отделение от рухнувшего германского рейха может принести реальное процветание Баварии и ее народу.

Ветеран войны, дважды раненый в боях за Великогерманский рейх кавалер двух Железных крестов Адольф Гитлер не мог этого перенести. Вскочив с места и бешено жестикулируя, он обрушился на опешившего оратора с гневной отповедью. Посрамленный «местечковый националист» поспешил ретироваться, а члены ДАП дружно аплодировали Гитлеру. Растроганный темпераментом Гитлера, один из сопредседателей ДАП слесарь Антон Дрекслер подарил Гитлеру свою брошюру под названием «Мое политическое пробуждение», а через несколько дней прислал Гитлеру открытку с приглашением вступить в ряды ДАП. Непосредственный начальник Гитлера капитан Эрнст Рём санкционировал вступление своего сотрудника в «рабочую» партию: Рём был убежден, что возрождение Германии возможно лишь при активном участии низших слоев общества, в том числе «вырванных из лап коммунистического влияния» рабочих.

Внезапно открывшийся ораторский талант Гитлера стал его пропуском в мир большой политики. Оказалось, что его неистовый темперамент, гипнотический взгляд ледяных глаз, извергавших холодный огонь убежденности, мистическим образом способны покорять аудиторию. Становились незаметны бессвязность его речей, забавный австрийский акцент и непрезентабельная внешность. И Рём, и незадачливые руководители ДАП были поражены способностью Гитлера собирать на митинги тысячи людей.

Председатель ДАП, мелкий журналист Карл Харрер в свое время организовал ДАП путем слияния своего «Политического рабочего кружка» с «Комитетом независимых рабочих» Дрекслера и потому был неприятно удивлен самовольной организацией 24 февраля 1920 года недавно включенным в партийный комитет Гитлером двухтысячного митинга в огромном зале пивной «Хофбройхаузкеллер». Но «удивлением» Харрера дело и закончилось: за спиной Гитлера стоял рейхсвер, с которым в той обстановке было опасно тягаться. Харрер передал полномочия председателя партии Дрекслеру и благополучно канул в Лету. За четыре дня до митинга по предложению Гитлера ДАП переименовали в НСДАП (Национал-Социалистическая Германская Рабочая Партия, National-Sozialistische Deutsche Arbeiter-Partei).

Грандиозный успех февральского митинга выдвинул Гитлера на главную роль в партии: 29 августа 1921 года его избрали 1-м председателем НСДАП, оставив Дрекслеру декоративный пост «почетного председателя». Гитлер быстро провел реорганизацию партии, внедрив дорогой сердцу фронтовика армейский принцип единоначалия, окончательно оформив его в девизе «фюрер-принципа». Тогда же появился получивший впоследствии зловещую известность символ нацизма: свастика. Гитлер позаимствовал ее из хорошо знакомой ему символики знаменитой «бригады Эрхардта», бойцы которой рисовали свастику на своих касках как символ германского возрождения. Немногие из них понимали сакральный смысл древнего индийского религиозного символа: для них это был всего лишь крючковатый крест «хагенкройц», противостоящий коммунистическим серпу и молоту с Красной звездой. Скорее всего, Гитлер всего лишь решил в пропагандистских целях использовать популярность ставшего дорогим ветеранам капповского путча символа: вряд ли в то время он задумывался над сакральным смыслом свастики.

В конце 1921 года у партии появился официальный печатный орган газета «Национальный барабанщик». Газета была приобретена на деньги рейхсвера: именно начальник Гитлера капитан Рём убедил командующего 7-м военным округом генерала фон Эппа выделить 60 тысяч марок для этой цели. Рём был восхищен потрясающим эффектом расцвета НСДАП под руководством его агента Гитлера: если в 1919 году в партии было около 100 человек, то в конце 1920 года — уже 3000! А сочувствующих — гораздо больше. На митинге в огромном цирке Кроне в середине 1920 года зал был забит битком. Трезвый реалист и офицер-ветеран Рём внезапно с экзальтированностью гимназистки уверовал в харизму Гитлера и в то, что именно его подчиненному суждено спасти Германию. Именно Рём организовал приток в партию бывших фронтовиков, членов «фрайкоров» и прочих крайне правых ветеранских объединений.

В те времена, в атмосфере всеобщего озлобления, публичные митинги редко проходили спокойно. Члены правых партий и движений часто устраивали беспорядки на митингах коммунистов и социал-демократов — естественно, те тоже не оставались в долгу. В межпартийных дискуссиях охотно пускались в ход в буквальном смысле увесистые аргументы в виде кастетов, дубинок, ножей и даже револьверов. Потому не удивительно, что для защиты партийных собраний 3 августа 1921 года было создано «гимнастическое и спортивное отделение» НСДАП, 5 октября 1921 года оно получило окончательное название «штурмовые подразделения», более известные под аббревиатурой СА (SA, Sturmabfeilungen). Возглавил СА очень уважаемый в среде ультраправых Иоганн Ульрих Клинч: бывший боец бригады Эрхардта, участник громкого политического убийства министра Эрцбергера.

В марте 1923 года Гитлеру удалось сменить независимого и ершистого Клинча на более преданного лично ему бывшего боевого летчика и командира прославленной эскадрильи «красного барона» фон Рихтгофена отставного капитана Германа Геринга.

Штурмовики стали основной ударной силой в борьбе с коммунистами. В августе 1922 года именно штурмовики устроили кровавое побоище в Кобурге во время организованной коммунистами рабочей демонстрации и воплотили в жизнь указание фюрера: «партия — это не клуб для дебатов, а боевая когорта». В том же 1921 году казначеем партии стал боевой товарищ Гитлера Макс Аман: тем самым власть Гитлера в партии стала реально единоличной.

В октябре 1923 года коммунисты организовали рабочие правительства в Саксонии и Тюрингии, позднее свергнутые рейхсвером. В Гамбурге претензии коммунистов на власть вылились в восстание, также беспощадно подавленное. В условиях подъема коммунистического движения нацисты оказались единственно реальной альтернативой для рейхсвера. В обстановке резкого обострения политической борьбы в Германии Гитлера вдохновил успех знаменитого «похода на Рим» Муссолини. Гитлеру к этому времени было на кого опереться: к концу 1922 года в рядах нацистов насчитывалось уже 56 тысяч человек! Пытаясь разрядить напряженную ситуацию, общегерманское социал-демократическое правительство решило приструнить ультраправых: был издан приказ об аресте вождей «фрайкора» Хейса и Росбаха, а также легендарного капитана Эрхардта.

В ответ на это в Баварии сплотились недовольные берлинскими властями как великогерманские шовинисты, так и местные националисты. Результатом подобного союза стало назначение ярого монархиста, баварского министра-президента Густава фон Кара комиссаром с диктаторскими полномочиями. Фактически Баварией стал управлять триумвират, состоящий из фон Кара, командующего рейхсвером в Баварии генерала Отто фон Лоссова и начальника баварской полиции полковника Ганса фон Зейссера. Когда 24 октября глава рейхсвера генерал фон Сект отстранил фон Лоссова от командования, назначив на его место генерала Кресенштайна, баварский триумвират открыто отказался повиноваться, приведя войска к присяге баварскому правительству. Фон Сект не остался в долгу и пригрозил раздавить баварский сепаратизм военным путем. Конфликт достиг высшей точки, и Гитлер решил, что настал удобный момент начать свой «поход на Берлин». Пора перплюнуть итальяшку Муссолини!

Вечером 8 ноября 1923 года Гитлер вместе со своим секретарем Рудольфом Гессом и телохранителем Ульрихом Графом ворвался на собрание в пивном зале «Бюргербройкеллер», где выступал фон Кар. Штурмовики поставили у входа в зал пулемет, — побледневший фон Кар немедленно прервал речь и покинул трибуну. Занявший его место Гитлер, потрясая пистолетом, прокричал: «Национальная революция началась!» И торжественно объявил о низложении баварского и общеимперского правительств. Не все присутствующие оценили важность момента: одетый в черный фрак Гитлер был очень похож на официанта, принявшего на грудь лишнюю кружку пива, и многие удивлялись, почему пьянчугу не выкинут вон.

«Пивной путч» в действительности не являлся такой уж откровенной авантюрой, как позже это было принято изображать. Гитлер рассчитывал жестким давлением перетянуть триумвират на свою сторону и для этого использовал не только силу своего красноречия и пулемет у входа в «Бюргербройкеллер». В ночь с 8 на 9 ноября боевики из союза фронтовиков «Рейхскригфлагге» под командованием Рёма захватили здание командования военного округа. Легендарный герой войны генерал Людендорф обещал Гитлеру полную поддержку: самоуверенный генерал был уверен, что одно его появление под знаменем со свастикой заставит полицию и рейхсвер безоговорочно следовать за Гитлером в священном очистительном марше на Берлин. С этой целью в казармы 19-го полка были посланы парламентеры от имени Людендорфа. Кроме того, Гитлер рассчитывал заручиться поддержкой баварского кронпринца Рупрехта и направил к нему своего личного представителя, друга кронпринца лейтенанта Нойнцерта.

Однако парламентеров арестовали, а Нойнцерт не сумел вовремя добраться до кронпринца. К тому же нацисты не удосужились занять ключевые позиции в городе: полицай-президиум, вокзал, электростанцию и даже телеграф! Поэтому члены триумвирата уже ранним утром получили телеграмму из Берлина от командующего рейхсвером фон Секта с приказом: подавить мятеж своими силами, иначе будут присланы войска со всеми вытекающими для членов триумвирата печальными последствиями.

Утром весь город был оклеен воззваниями фон Кара, где он объявил все предыдущие соглашения с Гитлером «вырванными под дулом пистолета» и приказал распустить НСДАП, а также союзы фронтовиков «Оберланд» и «Рейхскригсфлагге». Гитлер заколебался, но Людендорф настоял на марше к зданию штаба с целью деблокады людей Рёма. Людендорф был уверен, что осаждающие штаб части рейхсвера и полиции не посмеют выступить против национального героя.

К полудню 9 ноября 1923 года колонна из 3000 путчистов вышла на улицу Резиденцштрассе, ведущую к зданию штаба округа на площади Одеонплатц. Улицу блокировали порядка сотни полицейских. Во время переговоров нацистов с полицией внезапно раздался выстрел и полиция немедленно открыла огонь. В ходе двухминутной перестрелки путчисты потеряли 16 человек, а полиция — трех. Единственное, в чем оказался прав Людендорф: полиция действительно не стала стрелять в национального героя. Людендорф вместе с адъютантом беспрепятственно прошел на Одеонплатц, где и был арестован. Зато шедшие рядом с ним в первой шеренге попали в серьезную переделку: ближайший сотрудник Гитлера Макс фон Шойбнер-Рихтер был убит, Геринг тяжело ранен, а Гитлер во время падения на мостовую сломал ключицу. Спустя два часа капитулировали осажденные в здании штаба Рём и его люди.

26 февраля 1924 года состоялся суд над руководителями путча. Привлеченные к суду по обвинению в государственной измене десять подсудимых получили минимальные сроки тюремного заключения, а национальный герой Людендорф был оправдан. Сам Гитлер получил пять лет, из которых отсидел… менее года. За это время фюрер написал первую часть своего биографически-философского труда «Четыре с половиной года борьбы с ложью, глупостью и трусостью». По совету Амана, взявшегося издать книгу, название было изменено на более короткое и удачное с точки зрения маркетинга: «Моя борьба».

Гитлер неустанно размышлял над тем, как вести свою борьбу за власть дальше. И главное: как не утратить контроль над партией и СА. Несмотря на поражение, нацисты заявили о себе в масштабах Германии и на выборах в рейхстаг 1924 года получили 2 миллиона голосов, что обеспечило им 32 места в рейхстаге. И это в условиях официального запрета СА и НСДАП! Главная заслуга в убедительной победе нацистов принадлежала Грегору Штрассеру, освобожденному из тюрьмы в 1924 году в связи с избранием в ландтаг Баварии.

Именно Штрассер организовал работу полулегальных нацистских ячеек по всей Германии, сформировал парторганизацию с отделениями в Пруссии, Саксонии, Ганновере и Рейнланде, насадил своих людей в нацистском руководстве, создал «Берлинскую рабочую газету» под редакцией своего брата, Отто Штрассера, а после парламентских выборов возглавил фракцию НСДАП в рейхстаге. Поэтому его разногласия с Гитлером после выхода последнего из тюрьмы оказались предопределены логикой политической борьбы.

Когда Гитлер в конце февраля 1925 года собрал конференцию в Мюнхене, на которой официально было объявлено о воссоздании НСДАП, Штрассер демонстративно отказался прибыть на конференцию. Он созвал в том же году конференцию в Ганновере, на которой, опираясь на своих сторонников из партийных организаций Северной Германии, Штрассер потребовал пересмотра программы НСДАП в сторону ее большей социалистической ориентации. Но Гитлера, пытавшегося добиться финансирования партии со стороны крупных промышленников, это категорически не устраивало.

Гитлер в свою очередь проигнорировал устроенную Штрассером конференцию, на которой он был бы в абсолютном меньшинстве. В феврале 1926 года Гитлер собрал свою конференцию в Бамберге, на которую предусмотрительно свез своих сторонников со всей Германии. Объявив штрассеровскую конференцию незаконной, он демонстративно разорвал программу Штрассера. Часть сторонников Штрассера, в том числе и его ближайший соратник Геббельс, оценили реальный расклад сил, «признали свои ошибки» и перешли на сторону Гитлера. В марте 1926 года Гитлеру удалось добиться «покаяния» Штрассера, который распространил письмо с официальным отказом от требований изменения программы НСДАП. Закрепляя успех, в мае 1926 года Гитлер собрал в Мюнхене «генеральное собрание всех членов партии», на котором сравнительно малочисленная группировка нацистов «Национал-социалистический рабочий союз в Мюнхене» объявлялась единственным носителем партийной идеи. Все другие организации подчиняются фюреру и этой организации. В награду за покладистость в конце 1926 года Штрассер стал гауляйтером Нижней Баварии — Оберпфальца и имперским руководителем пропаганды НСДАП. Так Гитлеру в кратчайший срок удалось восстановить свое хотя бы номинальное руководство над партией.

С СА дело обстояло хуже: из остатков разгромленных «штурмовых подразделений» Рём создал «Объединение фронтовиков» (Фронтбан) под формальным руководством Людендорфа. Сообщив находящемуся в заключении Гитлеру о том, что в «Фронтбане» ему подчиняются 30 тысяч человек, Рём, сам не подозревая, вызвал припадок ярости у фюрера: Гитлер почувствовал, что теряет власть, ибо Рём прямо заявлял о необходимости полной независимости СА от партийного руководства.

Гитлер встревожился: пора срочно наводить порядок в СА и НСДАП. Гитлер попытался использовать возрождение СА для установления контроля над партией, однако Рём был непреклонен: партократ не может командовать солдатом, дело фюрера — быть «партийным трибуном», и не более того!

Гитлер отчетливо понял: пора создавать лично преданную ему гвардию. Но как объяснить необходимость этого партии и членам «Фронтбана», с нетерпением ждущих официального возрождения СА? И Гитлер решил для начала возродить свою личную охрану, как зародыш эффективного инструмента для полного подчинения партии и СА его личной власти.

Опыт создания такой охраны у него уже был, причем печальный. Поскольку во время митингов в «демократической Веймарской республике» оратор вполне мог получить по голове бутылкой или кирпичом, в марте 1923 года для охраны Гитлера из числа опытных бойцов Эрхардта было создано подразделение «охрана штаба» (штабсвахе). Однако уже через пару месяцев Эрхардт разругался с Гитлером и отозвал своих людей. Гитлер понял: личную охрану надо формировать не столько по боевым навыкам, сколько по принципу личной преданности. И он поручил сформировать личную охрану «ударный отряд» (штоссгрупп) бывшему торговцу канцтоварами и журналисту из партийной газеты «Национальный барабанщик» Йозефу Берхтольду. В отличие от СА, среди членов «штоссгрупп» не было головорезов из привыкших к вольнице «фрайкоров». Борец-любитель Ульрих Граф, часовщик Эмиль Морис, официант Христиан Вебер, шофер Юлиус Шрек… Эти люди были лично преданы Гитлеру и именно в этом состояло их главное достоинство. Вооруженные дубинками и пистолетами, они повсюду сопровождали Гитлера.

К тому времени партийные функционеры во главе с Грегором Штрассером стали претендовать на роль носителей единственно верной идеологии национального социализма с отчетливым левым уклоном, а возглавляемые региональными вождями полулегальные СА стремились стать единственной вооруженной силой в стране, подменив собой рейхсвер и полицию. Таким образом, Гитлеру предстояло побороться за абсолютную власть на двух фронтах: подобно императорам Священной Римской империи, боровшимся за власть над Европой как с баронской вольницей, так и с духовной властью папства. А без надежной личной гвардии такая борьба была заведомо обречена на провал.

Выйдя из тюрьмы и готовясь к схватке за власть как с вождями СА, так и партийными функционерами Штрассера, Гитлер решил возродить «штоссгруппу». В апреле 1925 года Гитлер поручил Шреку сформировать подразделение личной охраны. Шрек набрал группу из 8-ми проверенных человек. Группа получила название «охранный отряд» (SS, Shutzstaffel). А в конце сентября 1925 года Шрек разослал региональным отделениям НСДАП циркуляр с предложением организации отрядов СС на местах. Они должны были представлять небольшие боеспособные элитные группы численностью 10 человек во главе с командиром. Только в Берлине должно было быть два руководителя и 20 человек рядовых эсэсовцев.

Шрек требовал набирать в СС молодежь в возрасте от 23 до 35 лет «отменного здоровья и крепкого телосложения». Кандидатам надлежало представить две рекомендации и полицейскую справку о проживании в течение последних 5-ти лет в данной местности. Выполняя указания Гитлера, Шрек тщательно пресекал любые попытки формирования СС на основе подразделений СА.

Необходимость создания «охранных отрядов» и их демонстративного дистанцирования от штурмовиков Гитлер объяснял официальным запретом на возрождение СА. Однако было очевидно, что Гитлер в действительности боится возрождения независимых СА и препятствует их возрождению: ведь запрет СА не распространялся на всю территорию Германии. Проблема заключалась в том, что возрождаемые отряды СА не хотели видеть своим руководителем неудачливого мюнхенского путчиста. Естественно, что Гитлеру не были нужны такие СА!

В специальном письменном разъяснении для Рёма Гитлер предельно откровенно сообщил, что не намерен создавать военную организацию. В свое время он пошел на этот шаг «лишь по настоянию некоторых господ, которые в итоге предали его». Сегодня есть нужда только «в охране партийных собраний». И не более того! Разочарованный Рём уехал военным советником в Боливию. Это было первой победой Гитлера.

В декабре 1925 года Шрек доложил о создании централизованной охранной организации численностью около 1000 человек. Главными задачами СС были объявлены охрана партийных собраний, привлечение подписчиков и спонсоров для партийной газеты, а также вербовка новых членов партии. Почти благотворительная организация!

В апреле 1926 года вернувшийся из эмиграции Берхтольд возглавил СС. Когда мало-помалу вернулись амнистированные участники путча, Гитлер возвел СС в ранг элитной организации. У Штрассера было много сторонников в партии и он, несмотря на хрупкое перемирие, продолжал оставаться головной болью Гитлера. Гитлер продолжил борьбу со Штрассером, переманивая его сторонников на свою сторону. Если Штрассер брал своим даром пропагандиста, то Гитлер подавлял своей харизмой, а главное — финансированием со стороны промышленников и банкиров, позволявшим неплохо подкармливать растущий аппарат партийных функционеров. Именно потому в рядах фанатичных приверженцев Гитлера оказались личный секретарь Штрассера Генрих Гиммлер и редактор штрассеровской газеты «Народная свобода» Йозеф Геббельс.

Достигнув хрупкого равновесия в партийных рядах и создав пусть немногочисленную, но надежную структуру СС, Гитлер решил, что настало время возродить СА. Нужен был авторитетный человек, способный покончить с междоусобицами местных вождей СА. Рём все еще оставался в Боливии и выбор Гитлера остановился на кандидатуре отставного капитана и бывшего вождя фрайкора Северной Германии Франца Пфеффера фон Саломона.

27 июля 1926 года фон Саломон был назначен имперским фюрером СА. Главной причиной этого решения было стремление Гитлера заручиться поддержкой северогерманских СА, чтобы использовать их в борьбе со штрассеровскими партократами Северной Германии. Гитлер пошел даже на то, что подчинил СС фон Саломону и ограничил их численность: списочный состав СС должен был составлять не более 10 процентов списочного состава СА. Возмущенный Берхтольд в утешение получил звание рейхсфюрера СС. Однако в итоге под давлением фон Саломона он был вынужден уйти в отставку.

Занявший его место Эрхард Хайден призвал разочарованных эсэсовцев скрыть до поры до времени свое возмущение и стать молчаливой и дисциплинированной элитой, провозгласив девиз: «Аристократия молчит!» Хайден дальновидно возвел в ранг закона то, что в глазах партийных руководителей и обывателей выгодно отличало СС от СА: высокий уровень дисциплины; строгое соблюдение установленной униформы, поддерживаемой в идеальном состоянии; полное невмешательство в партийные дискуссии. Им запрещалось носить оружие, поскольку Гитлер провозгласил целью легальный захват власти. Все это было закреплено на уровне наставлений руководства СС: «Эсэсовец — самый примерный член партии, которого себе только можно представить!»

Противопоставляя «бойцов СА» партийным бюрократам, Гитлер искусно утверждал свою личную власть. Партфункционеры ненавидели и боялись заносчивых и скорых на расправу штурмовиков, а те с презрением называли ПО (парторганизацию) «П-ноль». А СС медленно, но верно занимали политические позиции для решающего боя.

Лфеффер фон Саломон великолепно справился с возрождением СА: разбитые на семь территориальных зон, региональные организации СА во главе с оберфюрерами СА муштровали штурмовиков. Колонны облаченных в коричневые рубашки печатающих шаг штурмовиков гипнотизировали преклоняющихся перед военной силой обывателей и своим видом производили впечатление не меньшее, чем зажигательные речи Гитлера. Грянувший осенью 1929 года экономический кризис создал огромную армию безработных, многие их которых искали спасение от нищеты в рядах СА, где выплачивали хоть какое-то денежное содержание. Закупленные штабом СА по дешевке на распродаже военного имущества коричневые рубашки стали символом нового движения. К 1930 году количество членов СА достигло 100 тысяч человек. Пропорционально рос и авторитет Гитлера как политика, опирающегося на столь грозную и реальную силу. Однако еще Наполеон метко заметил, что при всех полезных свойствах штыков у них есть одна особенность: на штыках нельзя сидеть.

Нужна была опора на реальную силу. Гитлер искал такую силу, и сила тоже искала его.

Промышленники и банкиры обратили внимание на Гитлера, их поддержка и деньги были нужны новоиспеченному фюреру как воздух — и он исключил из своих речей социалистическую риторику. Безвестные авторы распространявшихся среди членов НСДАП и штурмовиков памфлетов с сарказмом писали: «Мы охотно поддерживаем пар, бросая в топку уголь, чтобы только наши «дорогие» вожди продолжали получать от 2000 до 5000 марок в месяц и жили в свое удовольствие. В особенный восторг нас привело известие о том, что Адольф Гитлер приобрел на берлинской автомобильной выставке новый большой «мерседес» стоимостью в 40 тысяч марок». В среде «старых борцов» пошли разговоры: «Адольф предает нас, пролетариев!» В такой обстановке наметившееся сближение набравших силу группенфюреров СА и недовольных гитлеровским «отходом от социализма» партийных функционеров выглядело смертельно опасным.

В апреле 1930 года саксонские профсоюзы начали мощную забастовку и сторонники Штрассера сочли необходимым поддержать забастовщиков. Подконтрольные издательству Отто Штрассера «Кампфферлаг» газеты печатали статьи в поддержку забастовщиков, что вызвало резкое неудовольствие промышленников и банкиров. Если учесть, что СА содержались на деньги магната Тис-сена и его друзей промышленников, ситуация для Гитлера оказалась близка к катастрофической. Разъяренный Гитлер 21 мая 1930 года неожиданно появился в Берлине, вызвал к себе в отель Отто Штрассера и в течение семи (!) часов уговаривал его продать издательство «Кампфферлаг». В последующие дни Гитлер тщетно пытался уговорить Штрассера отказаться от социалистических идей и безоговорочно признать монополию Гитлера на партийную идеологию. Но Штрассер проявил твердость, и взбешенный Гитлер приказал берлинскому гауляйтеру Геббельсу исключить из партии всех сторонников Штрассера. Эсэсовцы не дали Штрассеру выступить на открывшейся 2 июля берлинской партийной конференции, и 117 депутатов (из 1000 собравшихся) в знак протеста покинули конференцию. Возмущенный Отто Штрассер потребовал от Гитлера в течение 24 часов восстановить исключенных членов партии, — его сторонников, — пригрозив своим выходом из НСДАП.

Что Гитлеру и было надо! Гитлер просто не ответил на ультиматум, и 4 июля 1930 года принципиальный Отто Штрассер официально вышел из партии. Его брат Грегор Штрассер остался в НСДАП продолжать борьбу за «социализм», а Отто Штрассер создал свою организацию «Черный фронт», пополнявшуюся в основном за счет недовольных Гитлером членов НСДАП и штурмовиков. Энергичный Штрассер повел активную антигитлеровскую пропаганду, имевшую следствием мятеж штурмовиков во главе с группенфюрером СА Вальтером Стеннесом.

Еще в начале 1930 года заместитель Высшего командующего СА на Востоке группенфюрер СА Вальтер Стеннес выдвинул к Гитлеру ряд требований, среди которых были: запрещение гауляйтерам вмешиваться в дела СА; закрепление за СА статуса единственной организации, обеспечивающей безопасность партийных съездов; передача командирам СА права выставлять свои кандидатуры на выборах в рейхстаг. Таким образом, руководство СА покусилось на права партийных руководителей, СС и даже самого фюрера!

Гитлер проигнорировал требования и в отместку не включил Стеннеса в список кандидатов от НСДАП на предстоящие выборы в рейхстаг. Разъяренный Стеннес 30 июля 1930 года поднял по тревоге берлинские отряды С А, занял штаб-квартиру СА в Берлине и захватил в заложники берлинского гауляйтера Геббельса. Гитлер был вынужден пойти на уступки, согласившись практически на все условия.

Для очистки здания штаба Геббельсу пришлось прибегнуть к помощи полиции, арестовавшей двадцать пять штурмовиков. Впрочем, их скоро выпустили на свободу, а Стеннес и его соратники из руководства СА торжествовали победу. Но, как оказалось, слишком рано: Гитлер и не думал выполнять своих обещаний. И 1 апреля 1931 года Стеннес, требуя выполнения обещаний фюрера, снова отдал своим людям приказ захватить штаб СА в Берлине и редакцию геббельсовской газеты «Ангриф». Штурмовики объявили о снятии со всех постов Гитлера и Геббельса. И снова бунт группенфюрера поддержало абсолютное большинство командиров СА и почти все гауляйтеры Северной Германии (кроме Роберта Лея).

Гитлер сумел выйти из казавшегося безнадежным положения простым, но весьма эффективным способом: воспользовавшись тем, что деньги для СА выделялись партией, он приказал прекратить финансирование мятежных подразделений СА. Оставшись без денег, сторонники Стеннеса один за другим покинули его. Путч провалился, а Стеннес лишился званий, постов и, опасаясь за свою жизнь, в 1933 году покинул Германию. Позднее Стеннес уехал в Китай, стал советником Чан Кайши. Там же он был завербован и стал работать на разведку НКВД под псевдонимом «Друг».

Подавив с немалым трудом, при помощи СС и полиции, бунт штурмовиков, Гитлер вспомнил о своем верном соратнике Рёме и срочно вызвал его из Боливии. 1 сентября 1930 года Гитлер сделал Рёма начальником штаба С А, а главнокомандующим СА назначил самого себя. Рём издал официальный приказ, согласно которому штурмовики отныне были обязаны обращаться к Гитлеру «мой фюрер». Опальный Отто Штрассер с грустной иронией констатировал: «Так умер «барабанщик революции» и официально родился «фюрер» немецкого народа!».

НСДАП стала серьезной парламентской партией: теперь Гитлеру следовало подумать об окончательном установлении контроля над НСДАП и С А. Для этого было необходимо очистить СА от носителей «фрайкоровской вольницы», да и просто откровенно уголовных элементов, а партию — от социалистических рудиментов. СС отлично зарекомендовали себя в подавлении бунта Стеннеса и вмешательство полиции потребовалось лишь потому, что эсэсовцев было слишком мало. Но главное: необходимо было установить неусыпное наблюдение за врагами Гитлера, вовремя выявлять враждебные и неустойчивые элементы в партийных рядах и СА.

Незадолго до первого выступления Стеннеса Гитлер уже пытался осуществить подобные мероприятия. По приказу Гитлера ветеран партии, основатель берлинских штурмовых отрядов Курт Далюге в конце 1928 года вышел из СА и возглавил группу СС «Восток», в которую входили и берлинские СС. Далюге должен был через своих людей в СА осуществлять наблюдение за антигитлеровскими элементами в СА и партии и силами подчиненных ему отрядов СС пресекать и парализовывать враждебную Гитлеру деятельность. Однако агентура Далюге позорно проморгала путч Стеннеса, и Гитлер понял: необходимо в рамках СС организовать партийную контрразведку, руководимую профессионалами.

В реальности еще с конца 1925 года СС начали шпионить за членами СА и НСДАП. Кроме того, подразделения СС систематически информировали руководство о деятельности «рейхсбаннера» и коммунистов, представляли характеристики на видных «евреев и масонов», докладывали о всех политических событиях в своем районе. Но подобная деятельность носила неисправимо дилетантский характер. Между тем глава СС Генрих Гиммлер в октябре 1931 года подготовил доклад, вызвавший сильнейшую обеспокоенность Гитлера. Особенно Гитлера озаботили сообщения о внедрении в СА и НАДАП бывших членов компартии и возросшая активность со стороны известного капитана Эрхардта по созданию военизированных отрядов.

25 января 1932 года Гитлер назначил Гиммлера начальником фактически несуществующей службы безопасности, поручив рейхсфюреру СС создание эффективной контрразведывательной организации. Помочь рейхсфюреру людьми Гитлер обязал руководителя территориального округа СА «Мюнхен — Верхняя Бавария» и командира 1-го штандарта СС. Выбор гау «Мюнхен — Верхняя Бавария» был не случаен: местные СА находились под неусыпным наблюдением преданного Гитлеру Адольфа Вагнера. Да и все руководство СС и НСДАП в то время базировалось в Мюнхене, в так называемом Коричневом доме на Бриннерштрассе, 45.

Сменивший Хайдена в начале января 1929 года на посту рейхсфюрера СС Гиммлер на тот момент командовал всего лишь 280-тью эсэсовцами. Выполняя указание Гитлера об увеличении численности СС, Гиммлер отрапортовал фюреру о том, что к июню 1932 года количество членов СС достигло 30 тысяч человек. И сообщил довольному Гитлеру, что нашел человека, способного быстро создать эффективную внутрипартийную контрразведку.

— У него есть соответствующий опыт? — поинтересовался Гитлер.

— Разумеется, мой фюрер! — заверил Гиммлер. — Он служил в военно-морской разведке.

Рейнхард Гейдрих, отставной старший лейтенант флота, действительно короткое время служил в политическом секторе разведывательной службы Балтийского флота, но никакой существенной практики там не приобрел, а на кратких курсах усовершенствования получил лишь некоторое представление о разведывательной работе и основах шифровального дела. Поступив на флот в 1922 году кадетом, в 1931 году Гейдрих по требованию флотского суда чести вынужден был подать в отставку. Ходили упорные слухи о компрометирующем его романе с дочерью высокопоставленного флотского офицера, но на самом деле причиной увольнения явилась его активная политическая деятельность: еще до поступления на флот в 1921 году Гейдрих стал инициатором создания ультраправого Немецкого национального молодежного отряда. Кроме этого он никогда не порывал связей с товарищами по фрайкору, в который вступил в 1920 году — в возрасте шестнадцать лет! С точки чопорного и набожного командования флота, активная политическая деятельность являлась несовместимой с честью офицера.

Покинув флот, Гейдрих немедленно официально вступил в гамбургский отряд СС. Гиммлера в анкете молодого энергичного эсэсовца привлекла фраза о службе в разведке, а также об окончании им специальных разведывательных курсов. И Гиммлер поручил Гейдриху создание партийной службы безопасности СД (от Siherheitdienst, SD). И в июле 1932 года Гейдрих представил Гиммлеру проект, в скором времени утвержденном Гитлером. Основной задачей СД являлось очищение НСДАП от «враждебных элементов» и противодействие «внедрению» последних в ряды партии. При всех окружных отделениях СС существовавшие информационные отделы были подчинены главе СД. И когда один из знакомых Вилли Вахмана — бывший полицейский, а ныне СС-штурмфюрер Отто Герт, возглавлявший местный информационный отдел, — обратился к нему за помощью, тот с радостью поделился имевшимися у него материалами.

А почему было не поделиться? НСДАП становилась реальной политической силой, уверенно идя от победы к победе. На сентябрьских 1930 года выборах нацисты получили почти 6,5 миллионов голосов и стали второй по величине фракцией рейхстага, заняв 107 депутатских мест.

На президентских выборах в марте 1932 года при повторном голосовании Гитлер получил почти 37 % голосов, уступив лишь национальному герою фельдмаршалу Гинденбургу с его 53 %. А лидер коммунистов Тельман набрал чуть больше 10 % голосов. А на парламентских выборах в конце июля 1932 года нацисты получили почти 14 миллионов голосов, что обеспечило им уже 230 мест в рейхстаге. Это был пик популярности нацистов. И хотя спустя всего три месяца на новых выборах в рейхстаг нацисты потеряли 2 миллиона голосов и 34 мандата, было ясно: правительства без нацистов быть не может. А наци — не те люди, которые делятся властью.

Вахман чувствовал возбуждение: он поймал удачу за хвост. Герт нахваливал его и обещал составить протекцию в приеме в партию и в СС. «Когда полиция и Германия станут наши», — уточнял Герт.

30 января 1933 года президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером. Нацисты наконец получили свой долгожданный палец, и прошло всего полгода, как они проглотили и руку: 14 августа 1933 года после приема целого ряда законодательных актов НСДАП осталась единственной партией в Германии — попытки создания любых других партий карались тюремным заключением.

15 марта 1933 года Баварская политическая полиция полностью отделилась от VI отдела управления полиции Мюнхена, а осенью того же года отделение окончательно оформилось переездом БПП из здания управления полиции Мюнхена на улице Эттштрассе в Виттельбахский дворец на Бринерштрассе, 50. К этому времени Гиммлер возглавил полицию Мюнхена, а Гейдриха назначили уполномоченным по политической полиции Баварии.

Ликующий Вахманн вступил в партию и в СС, получив звание СС-штурмфюрера, и когда в начале декабря 1933 года отдел СД был развернут в Управление СД, — при этом Гейдрих остался руководителем и СД и БПП, — Вахманн официально перешел на работу в СД. Работы была непочатый край: введенный институт «охранных арестов» позволял бросать за решетку неугодных новому режиму лиц тысячами по малейшему подозрению.

Наступило время вахманов.

Генрих Герлиак

15 июня 1942 года, Вайсрутения

В Слоним мы прибыли во второй половине дня. Я и Ланген ехали на машине с шофером Максом, а Махер сопровождал нас на мотоцикле БМВ, который тем же утром получил в гараже по распоряжению Штадле.

Добрались мы без приключений. Дождей накануне не было, дороги оказались во вполне приличном состоянии.

В Слониме я сразу отправился к гебитскомиссару. Тот уже был в курсе и сообщил, что для размещения моего подразделения выделен флигель дворца в пригороде Слонима Альбертине.

— В главном доме усадьбы уже размещен шума-батальон, но рота вполне разместится в отдельно стоящем флигеле, — заверил гебитскомиссар. — Кроме того, в конюшне усадьбы можно разместить грузовики и прочую технику. На территорию усадьбы проложена железнодорожная ветка, и ваши люди могут выгружаться с эшелона прямо там. Место идеальное, оберштурмбаннфюрер!

Насчет батальона «шумы» я уже знал: готовилась ликвидация гетто, которой Штадле решил воспользоваться как прикрытием нашего выхода на охрану объекта. Гебитскомиссар выделил нам провожатого из своего аппарата, чтобы тот все нам показал и после обеда мы отправились в Альбертин. Усадьба оказалась большой, добротно построенной, в весьма живописном месте на берегу большого озера. Отведенный нам двухэтажный флигель действительно был большим для флигеля: у моего дяди усадебный дом в Латвии вряд ли был больше. А уж конюшня (тоже двухэтажная) точно была больше.

Я осмотрел флигель. Флигель большой, но с учетом, что здесь придется разместить еще и канцелярию, и медпункт, и организовать столовую, — места явно не хватало. В поисках дополнительных площадей я решил нанести визит командиру местного батальона шумы и с этой целью отправился в главный усадебный дом.

У главного входа под большими каменными вазами лежали грустные каменные львы. Шума-батальон оказался украинским, а командиром был, как и положено, немец майор. Батальон прибыл с Украины и расположился в усадьбе три дня назад.

— Честно говоря, очень тяжелый мне достался контингент, — пожаловался майор. — Формировался из украинских националистов, которые себя называли «Буковинский курень». Черт знает, что означает это варварское название, но вначале с ними не было проблем. Из них в Киеве сформировали полицию, которая прекрасно справлялась с охраной порядка. Многие из бойцов вели бои с отступающими частями русских, жестко наводили порядок, беспощадно расправлялись с евреями и комиссарами. Но! Эти идиоты вообразили, что мы пришли сюда для того, чтобы помочь им построить независимое украинское государство. Каково?! Как им могло прийти в их тупые головы, что фюрер бросил в смертельный бой с большевиками цвет арийской расы лишь для того, чтобы какая-то там бывшая польско-русская территория под названием «Украина» обрела независимость?! Тем не менее — факт! Гестапо, разумеется, постаралось прочистить им мозги, проведя основательную чистку группы перед тем, как сформировать на ее базе три шуцманшафтбатальона. Но националистическая зараза проникла так глубоко, что месяц назад в моем батальоне снова пришлось провести основательную чистку. В итоге я практически остался без унтер-офицерского состава и наше командование было вынуждено поставить на унтер-офицерские должности бывших младших командиров Красной армии. Понятно, что и некомплект рядового состава пополнили бывшими красноармейцами. Хорошо хоть, что на офицерские должности подобрали людей из бывших офицеров Русской Императорской армии. У меня одной из рот командует русский, получивший в Великую войну звание капитана в Русской армии. Хотя не знаю, насколько можно доверять славянам. Разумеется, эти бывшие русские офицеры действительно ненавидят большевиков… но ведь и украинцы, которых арестовало гестапо, тоже искренне ненавидели большевиков. Вот и пойми! Скажите, а в вашем батальоне есть русские?

— Первоначально мой батальон был укомплектован немцами из Прибалтики, хотя были и русские, — признался я. — А один бывший русский летчик, бежавший из России в 1937 году, даже командует ротой! Но, честно говоря, я не знаю, кем сейчас укомплектовали мой батальон: после боев под Демянском у меня осталось в строю не более двадцати процентов личного состава. Так что боюсь, что мы с вами в равных условиях. Могу лишь рекомендовать вам при первой возможности проверить наименее надежных в конкретных боевых операциях.

— Все это верно, но… неоднозначно, — вздохнул майор. — Мои украинцы отлично показали себя в акциях против евреев и партизан. Но, как выяснило гестапо, их руководство тайно готовило восстание против нас. Мы освободили их от большевистского ига и вместо благодарности чуть не получили от них пули в спину! Одна надежда, что на достаточном удалении от Украины они будут вне досягаемости своих националистических пропагандистов. Кстати, вас прислали для операции против партизан или для ликвидации гетто?

— Пока никаких приказов на этот счет я от командования не получал, — откровенно ответил я. — Как сочтет нужным начальство…

— Я думаю, что вы здесь временно, так же как и мы, — поделился соображениями майор. — Я уже получил приказ следовать в Барановичи. Если вас не задействуют для ликвидации гетто, то и вы здесь ненадолго: гебиткомиссару необходимо место для расквартирования частей, прибывающих для исполнения акции. Видимо, командование решило использовать здесь исключительно латышские полицейские части: в городе уже расквартированы подразделения 18-го латышского шуцманшафтбатальона. И мы под Барановичами тоже должны сменить латышей.

— Кстати, если все-таки вам придется участвовать в ликвидации гетто, то мой вам совет: на ликвидацию евреев я рекомендую поставить украинцев, они с этим справляются великолепно, — посоветовал майор. — А вот против партизан лучше всего использовать бывших военнослужащих Красной армии: после этого они осознают, что окончательно отрезали себе дорогу назад. Хотя не факт, что они в первом же бою не перебегут к партизанам… не все однозначно. Впрочем, здесь, в России, я уже давно ничему не удивляюсь! Не хотите ли коньяку, оберштурмбаннфюрер?

— Благодарю, но у меня еще много дел, — отказался я. — Собственно, я зашел к вам вот по какому поводу: для моих людей выделили флигель. Завтра должна прибыть первая рота моего батальона и кое-какая техника, но во флигеле я смогу разместить от силы человек восемьдесят. Не найдется ли в главном усадебном доме места для остальных моих людей?

— Место есть, мы легко разместим еще пару взводов, — заверил майор. — Я отдам распоряжение, чтобы для ваших людей очистили от хлама свободные помещения.

— Благодарю вас, майор! Хайль Гитлер!

Решив проблему с размещением людей, я осмотрел конюшню и пришел к выводу, что там достаточно места для грузовиков и прочей техники. Удовлетворенный, я решил прогуляться по территории усадьбы. Я обожал старинные усадьбы. Возможно, это немецкая сентиментальность, но вид старинных усадеб и укрывшихся в тенистых садах особняков навевает на меня лирическую грусть и наполняет душу хотя бы на короткое время умиротворенностью.

Помнится, когда для проведения операции «Марьяж» в мое распоряжение выделили двухэтажный особняк посреди небольшого сада с чудесным тихим прудом, то я был совершенно очарован этим тихим уголком Шарлоттенбурга. Это очарование не мог развеять даже тот факт, что до 1934 года в подвале особняка, занятого штабом местных СА, находилась «дикая» тюрьма штурмовиков. Там они пытали свои жертвы из числа тех политических противников, личных врагов какого-нибудь СА-штурмфюрера, а зачастую просто зажиточных граждан, с которых вымогали деньги за освобождение. Когда охрана чистила пруд и оттуда извлекли два десятка полусгнивших тел, я испытал самый настоящий шок. Но странна человеческая психика! В скором времени в очищенный пруд запустили рыб, и когда я любовался зеркальными карпами, лениво шевелящими плавниками в прозрачной воде, — я совсем не вспоминал о том, что еще пару месяцев назад на месте маленького прекрасного пруда была заросшая ряской вонючая лужа с гниющими трупами на дне.

Я даже знаю корни этой странной ностальгии по несуществовавшему в моей жизни усадебному уюту. Когда-то мой дядюшка Фриц, барон фон Штернберг, владел поместьем в Латвии. Я никогда в нем не был и видел усадьбу только на картине, что висела в гостиной у моих родителей: мне было чуть больше пяти лет, когда усадьбу сожгли латышские революционеры во время первой русской революции. Именно после этого дядя Фриц разочаровался: и в русской Империи, которой верой и правдой служили остзейские немцы со времен барона Паткуля; и в латышских крестьянах, которых считал вполне здоровым германизированным элементом, — до тех пор, пока эти самые крестьяне во главе с управляющим не сожгли поместье. Дядя частенько наезжал к нам в гости и почти каждый раз после обеда за рюмкой бренди и сигарой вспоминал предательство своего латыша-управляющего.

— Я поднял этого мерзавца из грязи, выучил и сделал управляющим, я относился к нему как к собственному сыну! — возмущался дядя Фриц. — И что же я получил?! Этот негодяй нагло заявил мне, что я должен быть счастлив, что усадьбу не сожгли вместе с моей семьей! И что немцам не место в свободной Латвии! Каково?! Эти потомки германских рабов вдруг вообразили себя европейской нацией, способной к самостоятельному развитию. Они забыли, что каменные города, церкви и университеты построили для них немцы. Мы, немцы, строили дома, университеты и храмы, несли цивилизацию, культуру и Божье слово в эти дикие края! А они столетиями лизали наши сапоги в благодарность за это. И если у разных там латов-эстов и образовалось какое-то подобие европейской культуры, то не благодаря их личным способностям, а исключительно в силу особых свойств немецкого гуталина!

Отругав лато-эстов, дядя переходил к критике разочаровавшей его Российской империи.

— Империя! Великая империя, перед которой трепетала Европа! Достигшая наивысшего могущества при императрице Екатерины Великой, без соизволения которой ни одна пушка в Европе выстрелить не смела! А кто была великая императрица российская до замужества? Немецкая принцесса Ангальт-Цербстская София! — патетически восклицал дядя. — Поколения немцев не за страх, а на совесть строили Российскую империю! И что же?! Несколько тысяч экзальтированных особей и уголовных элементов заставили содрогнуться все здание Империи. Полиция и армия оказались в растерянности! В нашем уездном городе бывший каторжник, осужденный за убийство и ограбление, разъезжал по городу на автомобиле градоначальника вместе с собутыльниками и женщинами легкого поведения, а городовые, жандармы и чиновники отдавали ему честь, — потому что тех, кто не отдавал ему честь, он немедленно расстреливал. И лишь два немца, два полковника, Мин и Ренненкампф, спасли тогда Империю решительными действиями! Ну почему же Господь великую Российскую империю населил такими глупыми и неуправляемыми дикарями, как русские?!

Затем дядюшка принялся сокрушаться по поводу тупости русской аристократии и происков мирового еврейства, приведших Российскую империю к противоестественному союзу с «еврейско-масонскими» Англией и Францией и войне с «исторически дружественной» Германией. Да, несмотря на то что дядюшка покинул Россию еще в 1907 году, он где-то в потаенных уголках души оставался подданным Российской империи.

Впрочем, уехав на историческую родину всех немцев, дядя быстро набрался живительных соков из глубинных генетических корней на земле предков и стал ярым патриотом Великогерманского рейха. Но из этого тоже не вышло ничего хорошего: прошло чуть больше десяти лет и Гогенцоллерны потеряли свою Империю не менее позорно, чем годом раньше Романовы.

Теперь дядя имеет звание СС-штандартенфюрера, служит в Управлении по делам расы, боготворит фюрера и созданный им Третий рейх. Учитывая особенности дядиной биографии и тяготеющий над ним рок, я невольно пришел к выводу: если Третий рейх в скором времени постигнет судьба Империй Гогенцоллернов и Романовых, то в этом будет виновата в первую очередь несчастливая дядина звезда.

Впрочем, сейчас я подумал: если бы российский император вовремя прислушался к вековой мудрости остзейских немцев, вся история Европы могла бы пойти по другому. А с учетом того, что дядюшка Фриц был убежденный холостяк и души не чаял в детях своей столь преждевременно оставившей этот мир дорогой сестры, то я вполне мог бы сейчас прогуливаться по великолепному саду СВОЕГО поместья. А, нагулявшись, шел бы пить в библиотеку домашнюю наливку, уютно расположившись с томиком Шиллера, в огромном мягком кресле напротив пылающего камина.

Сегодня я закончу день, лежа на скрипучей железной койке и выпив пару стаканов крепкого бимбера, раздобытый Лангеном на каком-то польском хуторе.

Утром Махер принес мне завтрак: обожаемый мной омлет и кружку крепкого натурального кофе.

— Откуда такое богатство? — изумленно воскликнул я.

— Свежее молоко и яйца принесли местные крестьяне, — пояснил Махер. — Они всегда приносят их для офицеров украинского батальона. Те платят щедро: хвастались, что хорошо пошерстили евреев в гетто. А кофе… Разве зря мы ездили в Берлин? Я основательно затарился на черном рынке!

— Так тот здоровенный чемодан ты весь набил кофейными зернами? — спросил я, с наслаждением отхлебывая божественный напиток.

— И не только! — загадочно улыбнулся Махер. Тут он посерьезнел и спросил: — Господин Герлиак, шпис из украинского батальона сказал мне, что их привезли ликвидировать евреев. Нас прислали сюда для этой акции?

— Нет, у нас совсем другое задание, — ответил я, и Махер с трудом подавил вздох облегчения.

Раздался стук в дверь и вошел Ланген.

— Доброе утро, господин Герлиак! — поздоровался он. — Телефонограмма из штаба обергруппенфюрера Баха.

Послание гласило: первая рота батальона СД специального назначения «Люблин 500» прибывает в Слоним к одиннадцати часам утра. Я взглянул на часы: почти десять. Ах, как славно именно так оценивать время: почти десять, одиннадцатый час! А не: девять пятьдесят, десять пятнадцать. И на войне можно устроиться достаточно уютно.

— Ланген, пусть Макс готовит машину, — приказал я. — В десять тридцать я должен быть на вокзале. Вы останетесь здесь, Махер поедет со мной на машине.

— Слушаюсь, господин Герлиак!

Эшелон прибыл на вокзал Слонима ровно в одиннадцать. Он еще не остановился, когда на платформу спрыгнул человек в полевой форме СС и быстрым шагом устремился ко мне. Это был командир 1 роты и мой заместитель гауптштурмфюрер Рудаков.

— Господин оберштурмбаннфюрер! Первая рота батальона СД специального назначения «Люблин 500» прибыла в ваше распоряжение. Командир первой роты СС-гауптштурмфюрер Рудаков.

— Рад тебя видеть, Сергей! — протянул я ему руку.

— А как я рад! — улыбнулся Рудаков, отвечая пожатием.

— Сколько вагонов наших? — спросил я.

— Пять вагонов с личным составом и три платформы с грузом, — ответил Рудаков и пояснил: — Часть штабной роты прибыла с нами, — связисты, отделение транспортно-хозяйственного взвода и фельдшер.

— Вон к нам начальник станции бежит, так укажи ему наши вагоны, — приказал я. — Я уже говорил с ним, он в курсе, что наши вагоны надо перегнать на обгонный путь в Альбертин.

— Понял, — кивнул Рудаков.

— Дашь указания, оставишь вместо себя старшего и поедешь вместе со мной. Пока вагоны отцепят, перегонят, — мы уже будем на месте. Понятно? Возле вокзала на площади серый «опель-капитан» — это моя машина.

Через десять минут мы с Рудаковым, сидя на заднем сиденье «опеля», направлялись в Альбертин. Я показал Рудакову конюшню, которую можно использовать в качестве гаража, и наш флигель.

— Часть личного состава можно разместить в главном здании, — сказал я. — Там дислоцируется рота украинского полицейского батальона, но свободные помещения есть.

Махер уже накрыл стол для нас в моей комнате. Увидев угощение, Рудаков сказал:

— Я распорядился сразу по прибытии развернуть полевую кухню. У нас с собой молодая капуста и солонина, так что можно сделать отличный берлинский айсбайн!

— Когда это еще будет! — возразил я. — А пока можно закусить, как говорят русские: «чем Бог послал».

— Я вижу, Господь щедро отсыпал вам, — оценил Рудаков. — Шпик, свежий хлеб, огурчики… Малосольные огурчики? Отлично! А что это? Бог мой! Селедка с молодым лучком и картошечкой! А чем запивать всю эту роскошь? Бимбером?

— Специально для тебя, — объявил я, извлекая бутылку водки, — «еще довоенной» — как объяснил мне поставщик.

— Красноголовка?! Глазам не верю! — обрадовался Рудаков. Он быстро снял сургучную заливку с горлышка, ловко выбил пробку из горлышка и разлил по граненым стаканчикам водку. — За нас, Генрих! — по русской привычке провозгласил Рудаков. — За то, что нам удалось выжить и удавалось это дальше.

Мы выпили, закусили и тут же выпили по второй. На этот раз я провозгласил тост «за фюрера и нашу победу». Рудаков выпил молча и так же молча закусил. После третьей я перешел к делу.

— Батальон укомплектовали полностью?

— Практически. Но состав… Мальчики после гитлерюгенда и неотесанные мужики-фольксдойче, — пожаловался Рудаков. — Времени на обучение практически нет. Я рассредоточил оставшихся после Демянска равномерно по взводам, но… Короче, учить их придется по ходу дела. Надеюсь, мы задержимся на этом курорте, чтобы хоть немного поднатаскать новичков?

— Задержимся, — заверил я. — У нас здесь задание.

— Ловить евреев и партизан? — поморщился Рудаков.

— Нет, охранять объект, — ответил я.

— Ты серьезно? — чуть не подавился картошкой Рудаков.

— Жуй тщательней, слушай внимательней, — посоветовал я и рассказал ему о задании Баха.

— А это дело! — оживился Рудаков. — Не знаю, каков в деле Бах, но уж не хуже Айке, я полагаю! Зато реальное прямое подчинение — это замечательно! А то до сих пор мы только числились «прямого подчинения РСХА», а на деле то бросали от одного местного начальника СД к другому, а потом вообще на фронт отправили дыры затыкать и мостить своими телами дороги побед для доблестного вермахта!

— Ты здесь поаккуратнее в выражениях, — посоветовал я. — Здесь в тылу много желающих выслужиться на доносах в гестапо.

— Как я понял, мы теперь здесь сами себе гестапо, — заметил Рудаков, разливая водку по стаканам. — Давай за то, чтобы в этих лесах у нас все сложилось удачнее, чем под Демянском.

Захрустев малосольным огурцом, он спросил:

— А что здесь делает батальон малороссов?

— Они здесь проездом, так же как и мы, — ответил я. — Скоро их сменят латышские полицейские, которые прибывают сюда для ликвидации еврейского гетто. Кстати, наша легенда такова, что мы прибыли сюда для этого же.

— Легенда… — проворчал Рудаков. — Знаю я эти легенды. Прикажут помочь «товарищам по оружию»… Так и проваландаемся с евреями до осени!

— Это вряд ли, — возразил я. — У нас конкретное задание. Впрочем… приказ есть приказ! Тем более что в составе айнзатцгруппы мы уже принимали участие в антиеврейских акциях. Дело знакомое… Что тебя смущает?

Рудаков залпом выпил водку из стакана и ответил, морщась:

— Меня смущает, если можно так выразиться, расовая политика фюрера. Чем ему помешали евреи? Нам больше не с кем бороться? Коммунисты оставили здесь агентуру, польские вооруженные отряды терроризируют немецких поселенцев в Варшавском и Люблинском дистриктах и даже здесь, в Белоруссии, чувствуют себя, как дома, — ну как же, «Креси всходние», исконно польские территории! А украинские националисты, которые встретили вермахт с таким восторгом, тоже начинают уходить в леса. Ты сказал, что здесь стоит украинский полицейский батальон — и какие в нем настроения?

— Сейчас настроения нормальные, — усмехнулся я, — поскольку батальон за последние полгода дважды зачищала СД. Теперь там есть и русские, даже среди командного состава.

— Понятно, — покачал головой Рудаков. — Украинцы с энтузиазмом будут расстреливать евреев, а потом украинцев расстреляют русские. Я ведь знаю, что украинцы с таким восторгом встречали германскую армию потому, что рассчитывали на провозглашение независимой Украины. И они массами записывались в полицейские части для того, чтобы очистить территорию ИХ Украины от ненавистных им поляков, евреев и большевиков. Но теперь, когда германские войска оккупировали всю территорию, на которую претендовали «самостийники», они увидели, что фюрер не торопится провозглашать «незалежную Украину». Вот и волнуются!

— А ты чего волнуешься? — прервал я Рудакова.

— А я волнуюсь вот почему… Я и многие русские, которые сейчас сражаются на стороне Германии, пошли на это ради того, чтобы освободить Россию от власти коммунистов. А теперь, глядя на украинцев, я начинаю думать: а не сыграют ли с нами такую же злую шутку, как с этими наивными малороссийскими мечтателями?

Серьезный вопрос. Я налил водки и мы молча выпили. Затем я продолжил тему:

— Неужели ты всерьез полагаешь, что фюрер бросил на Восток цвет германской нации для того, чтобы построить там независимые государства «Украина», «Белоруссия», «Россия»? Нет, дружище! Планы не таковы. Но тебе не стоит отчаиваться по той причине, что любые планы по ходу их воплощения в жизнь неизбежно претерпевают корректировку в соответствии с требованиями реальности. Вспомни: еще год назад фюрер не хотел слышать ни о каких национальных формированиях в составе вермахта и СС. Тем не менее и вермахт, и СС включили в часть своих подразделений специального назначения лиц негерманской национальности. Возьми нашу зондеркоманду «Люблин»: на момент создания она считалась спецподразделением, укомплектованным исключительно фольксдойче из Прибалтики. Но ты, русский, уже вошел в командный состав и получил звание офицера СС. Почему? Я сумел убедить Гейдриха в разумности и необходимости этого, а Гейдрих сумел убедить рейхсфюрера СС. Но фюрера об этом, несомненно, не ставили тогда в известность. А сейчас? Легально создаются национальные полицейские формирования, — и не просто так, а с дальним прицелом включить их в состав ваффен СС! Рейхсфюрер наконец понял: рейх от Атлантики до Урала немыслим без национальных, проникнувшихся арийскими идеалами кадров. И пусть вас, славян, наши блюстители «арийской чистоты» считают «унтерменшами», но дальнейшая корректировка расовой политики в соответствии с реалиями неизбежна. И когда германская армия дойдет до Урала, многое изменится. Учитывая заслуги таких отважных бойцов, как ты, фюрер позволит вам создать российский анклав за Уралом: он все равно обещал Сибирь Японии, но я думаю, что он не будет возражать, если вы не отдадите Сибирь узкоглазым.

— Красиво написано! — ухмыльнулся Рудаков. — Только… Генрих, не кажется ли тебе, что это всего лишь твои домыслы?

— Домыслы? — уставился я на него. — А ты слышал что-нибудь о «Генеральном плане ОСТ»? Когда я в качестве руководителя зондеркоманды проходил инструктаж перед вторжением в Польшу, то уже тогда мне недвусмысленно сообщили, что генерал-губернаторство должно стать всего лишь резервуаром рабочей силы, для чего следует устранить польских лидеров и процедить молодежь. Ты помнишь, как мы расстреливали поляков, занесенных в списки «руководителей»? Таким образом мы должны были уничтожить как народности поляков, украинцев, белорусов, горалов, евреев, кашубов, лемков… Ну, польских руководителей мы отстреляли довольно быстро, сейчас настала очередь евреев. А украинцы оказались в рядах вспомогательной полиции. И, несмотря на их забавный, но весьма раздражительный национализм, украинские батальоны живут! А почему? Потому что рейхсфюрер поменял правила игры и дал указание об «онемечивании» указанных народов. Теперь польским детям, лишенным родителей, не позволяют просто умереть с голоду, а отбирают среди них голубоглазых блондинов и отправляют в немецкие семьи, в основном в семьи немецких членов СС! Разве это не есть убедительный пример положительной трансформации расовой теории? В скором времени и русских детей начнут отправлять на онемечивание. Более того, рейхсфюрер надеется сделать восточные земли местом дислокации СС, которые станут непреодолимой преградой между диким Востоком и цивилизованной Европой. И естественно, что русские и украинцы, проникшись германским, — то есть общеевропейским духом, — встанут на пути между Европой и варварским Востоком. И имя этой стене — орден СС! Главное — выгнать евреев, как главный дестабилизирующий фактор Европы!

— Да куда же вы их выгоните? — удивился Рудаков, опустошая очередной стакан бимбера. — Есть ли такое место?

— Палестина! — торжественно сообщил я. — Их историческая родина!

— Да, разумеется. Но там сейчас заправляют англичане, — заметил Рудаков. — И на хрена им там евреи, если они давно уже договорились с местными арабами?

Рудаков был прав. Прав на сто процентов: проклятые англичане не захотели переселения европейских евреев ни в Палестину, ни даже на принадлежавший французам экзотический остров Мадагаскар. И наш фюрер, скованный жесткими условиями военного времени, был вынужден принять решение об уничтожении евреев — не как конкретного народа, но как главного дестабилизирующего Европу фактора. Рудаков этого не знал, но я, как командир подразделения айнзатцгруппы, читал секретный протокол выступления Гейдриха на весенней конференции СД и СС в Ванзее. Странно: Гейдриха уже нет, но его рецепт «окончательного решения еврейского вопроса» живет живее всех живых!

— Никто не хочет выделить евреям кусок земли! — заключил я. — Они никому не нужны, но никто не хочет взять ответственность за окончательное и всех устраивающее решение еврейского вопроса. Лишь революционный дух национал-социализма способен сдвинуть с места этот залежалый камень. И нам не оставили выбора. Уничтожение! Мы не звери, но у нас просто нет иного выхода! И почему проклятые англичане не оставили нам выбора, не пожелав переселения европейских евреев не только на их историческую родину Палестину, но хотя бы на французский Мадагаскар, уступленный ставшими очень сговорчивыми после 1940 года французами?! Почему англичане не хотят, чтобы евреи с присущим им трудолюбием и упорством превратили бы никому не нужный остров в африканский очаг европейской культуры? Все потому, что Британия — это современная тупая и спесивая собака на сене! Не люблю англичан!

— Да, действия англичан весьма нелогичны, — согласился Рудаков. — Решительно поддержав Финляндию в войне с Советами, они проявляют неразумное и самоубийственное упорство в противостоянии с европейской Германии, да еще к тому же ради сохранения этого противостояния вступив в абсурдный и самоубийственный союз с преступным режимом Сталина! Ну не идиотизм ли это?!

— Англичане очень странные люди, — абсолютно искренне высказался я. — Им наплевать на будущее Европы! Они не считают себя континентальной державой. Более того: любая континентальная держава для них в принципе является врагом. Поэтому им ближе их бывшая колония США, которую они готовы признать мировым лидером, — лишь бы не континентальная страна!

— А какое наше место? — напомнил Рудаков. — Как оно представляется фюреру?

— Не знаю насчет фюрера, но рейхсфюрер четко обозначил нам цель, к которой надо стремиться. Великая наднациональная общность СС! — с пафосом воскликнул я. — Новый орден меченосцев на новой границе Европы! Разве это не лучший выбор для тех народов, которым выпала честь германизироваться?

— Честно говоря, нет! — признался Рудаков.

— Ты слишком много выпил, — заключил я. — И скажи спасибо, что нас не слышит гестапо. Иначе мы оба сидели бы сейчас в одной камере, не взирая на то, что я — ариец, а ты — пока еще не германизированный унтерменш-славянин. Впрочем, я так понял, что у нас скоро будет свое гестапо.

— В смысле? — воззрился на меня Рудаков.

— Ну, нам же дали нового начальника штаба… Вахмана! Он же из гестапо, не так ли?

— Нет, он из СД, — возразил Рудаков. — И по возрасту он должен быть в одном с тобой чине или выше… Видно, в тылах все время ошивался. Но не из гестапо. Судя по всему, старый кадр Гейдриха, который вдруг оказался не у дел.

— Ну а твое личное впечатление? — продолжал расспрашивать я.

— Да что сказать? — пожал плечами Рудаков. — Такой… серый педант. Но дело свое хорошо знает: на всех собирает информацию. Веришь ли: побеседовал со всем личным составом батальона! И все пишет в свою книжечку, пишет… Но материальное снабжение организовать сумел! Воплощенный орднунг, короче!

— Это хорошо! — одобрил я. — Ну а куда он педантично пишет доносы, это я выясню и тогда определю степень его опасности.

— Ты надеешься его приручить? — усмехнулся Рудаков.

— Приручить? Не знаю… Но контрмеры я для него легко придумаю, уж поверь мне! — заверил я.

Я действительно так думал.

Сергей Рудаков (портрет)

Летом 1937 года капитан ВВС РККА Сергей Рудаков отметил свое тридцатилетие необычным способом: он перелетел на своем боевом истребителе в Латвию. Практически сразу он попал в поле зрения гестапо и уже через две недели оказался в Берлине. Там в гестапо долго и тщательно выясняло причины его бегства из СССР. Все оказалось банально просто.

Мать Рудакова по социальному происхождению значилась как «совслужащая», что означало: она работала в одном из правительственных учреждений. В столь важном для коммунистов пункте анкеты «социальное происхождение» она указывала: из семьи сапожника. На самом деле ее отец владел пошивочной мастерской, но поскольку он умер еще до захвата власти большевиками и гражданской войны, то матери Рудакова удалось сохранить это в тайне.

В отношении отца Рудакова сам юный Сергей писал в различных анкетах, что отца он никогда не знал, поскольку тот оставил семью вскоре после рождения ребенка. Мать утверждала, что отец происходил из крестьян Витебской губернии. Призванный на фронт, он погиб в 1916 году.

Очевидно, что происхождение ни матери Рудакова, ни тем более погибшего на Великой войне (или как было принято называть ту войну в большевистской России, — «империалистической») ни у кого не вызывало сомнений. Сергей Рудаков беспрепятственно вступил в комсомол, получил в фабрично-заводском училище рабочую специальность слесаря и по комсомольской путевке был отправлен в летное училище. Способный парень быстро обратил на себя внимание и начал быстро делать карьеру в авиацию. Скорее всего, к войне он дослужился бы до высоких должностей, если бы не тот солнечный день, когда КПП военного городка вдруг появилась мать. Сергей сразу понял: произошло нечто экстраординарное. Мать, плача, принялась рассказывать, что у нее на квартире три дня назад появился человек, который сказал, что привез весточку от отца. И действительно, он передал письмо от отца, которого считали погибшим.

Надо сказать, что Рудаков к тому моменту, как отец ушел на фронт, был достаточно большим, чтобы знать: он из семьи потомственного дворянина, кадрового офицера Императорской армии. И он вовсе не погиб на фронте, а вернулся в начале 1918 года в Москву. Ему хватило ума не проходить объявленную большевиками регистрацию офицеров (подавляющее большинство из прошедших регистрацию незамедлительно расстреляли), а сразу отправиться на Дон, где казачий атаман Каледин собирал армию для борьбы с большевиками.

Штабс-капитан Владимир Рудаков прошел долгий путь беспощадной борьбы с большевиками: от Ледяного похода генерала Корнилова до Крымской катастрофы, когда расчетливые англичане решили договориться с большевиками и не только сами предали Белую армию, но и вынудили своих французских союзников оставить барона Врангеля без поддержки. Полковник марковского офицерского полка прибыл в Германию: после бесстыдного предательства бывших союзников униженные немцы оказались русскому офицеру ближе.

Оказавшись в Риге по делам офицерского союза генерала фон Лампе, Рудаков воспользовался случаем, чтобы через возвращающегося в Советскую Россию эмигранта передать весточку семье. Он не учел только того, что вернувшегося эмигранта НКВД будет держать под неусыпным контролем.

Эмигранта арестовали сразу, как только он покинул квартиру Анны Рудаковой. Его схватили на улице, дав пройти два квартала. Вышедшая следом за ним из подъезда Анна увидела, как двое офицеров в форме НКВД ловко запихивают в черную машину ее гостя. Она все поняла. Она поняла, какая опасность грозит ее сыну. Она тут же отправилась на витебский вокзал и купила билет на первый же поезд до Смоленска.

Выслушав плачущую мать, Рудаков повел ее в город и устроил на частную квартиру к знакомым. План родился мгновенно: проникнуть на аэродром и улететь вместе с матерью на связном самолете, который всегда был в готовности. Он знает, как проникнуть на аэродром незаметно. А там немного везения — и они уже в Латвии, у отца. Сергей оставил мать на полчаса: пошел за мотоциклом. А когда он вернулся, она уже умерла: инсульт.

Рудаков уже на следующий день похоронил мать. Стоя перед гробом, он сжимал в кармане письмо отца. Он хотел сжечь письмо и это было бы самым правильным решением. Но он помнил, с каким трепетом мать перечитывала строчки на этом листке бумаги. Для нее это была связующая нить с дорогим ей человеком. И Рудаков не смог сжечь письмо. Когда могильщики собирались накрыть гроб крышкой, он жестом остановил их и положил сложенный вчетверо листок под заледеневшие ладони матери. Это было ошибкой, роковой ошибкой, — но он не мог поступить иначе.

Пока все было спокойно, но Рудаков знал: в одну из ближайших ночей его возьмут. Репрессии против командного состава РККА набирали размах: редкая неделя обходилась без того, чтобы ночью кого-нибудь не забирали. Уж больно заманчивая он мишень: сын белого офицера, дворянина, работающего на белогвардейскую организацию белого генерала фон Лампе, — да тут такой заговор можно раскрыть, аж до высших штабов! Нет, не упустят в НКВД такую перспективу!

Тем не менее Рудаков вряд ли решился бы на отчаянный поступок, если бы угроза, исходящая для него от НКВД, не приняла реальные очертания. А случилось это буквально на следующий день после похорон матери.

Следующим утром Рудаков вышел из дома пораньше. Он сел на мотоцикл и поехал к кладбищу, чтобы положить на могилу матери огромный букет полевых цветов, которые она так любила. Он подъехал к кладбищу по старой проселочной дороге, поскольку так было ближе ехать на аэродром. Рудаков оставил мотоцикл в придорожных кустах и через лесополосу направился к кладбищу. Пробираясь через старую, заросшую молодой порослью часть кладбища, он вдруг приметил какое-то движение и насторожился. Кто может быть на кладбище в столь ранний час? Он осторожно крался мимо покосившихся крестов и надгробий, пока не оказался в непосредственной близости от цели своего путешествия.

Он увидел стоящих возле могилы матери двух офицеров НКВД. Они курили и наблюдали за работой двух милиционеров, разрывавших могилу. Вот они достали гроб и открыли крышку. Один из офицеров склонился над гробом, что-то там поискал, затем распрямился и, потрясая листком бумаги, воскликнул:

— Вот! Что и требовалось доказать! Теперь эта замаскировавшаяся сволочь не отвертится!

Рудаков не стал дожидаться дальнейшего развития событий. Он быстро, но осторожно, стараясь не наступать на опавшие ветки деревьев, добрался до мотоцикла и покатил его по дороге, опасаясь привлечь внимание офицеров НКВД. И только удалившись на километр, он завел мотор и помчался на аэродром.

На аэродроме он нашел механика и спросил:

— Ты проверил двигатель?

— А что его проверять? — удивился механик.

— Разве я не говорил вчера, что там какой-то подозрительный стук?! — изобразил гнев Рудаков.

— Нет, но… можно сейчас проверить, — предложил механик.

Они прошли к стоящему на полосе самолету Рудакова. Механик залез в кабину и запустил двигатель. Тем временем Рудаков убрал из-под колес тормозные колодки.

— Ну что? — крикнул он механику.

— Да вроде все нормально, товарищ капитан! — отозвался механик.

— Ну, значит почудилось, — примирительно отозвался Рудаков и спросил:

— А что там с горючим?

— Полный бак! — отозвался механик.

— Отлично! — заключил Рудаков и попросил: — Не глуши мотор, я сам сейчас проверю.

— Да как хотите! — проворчал механик, вылезая из кабины.

Рудаков, не теряя времени, влез в самолет и через несколько секунд уже выруливал на взлетную полосу мимо разинувшего в изумлении рот механика. Тот что-то прокричал Рудакову, но он не обратил на это внимания и через минуту уже был в воздухе. Набирая высоту, он направлялся на север, а когда удалился на достаточное расстояние от аэродрома, то снизился до высоты метров сорок и пошел на бреющем в западном направлении, используя в качестве ориентира дорогу Ржев — Великие Луки. Через полчаса он уже был над территорией Латвии. Быстро нашел извилистую полосу Двины и приземлился на взлетной полосе военного аэродрома в Двинске. Остановив самолет возле ангара, Рудаков отодвинул фонарь и высоко поднял руки под стволами винтовок озадаченных латышских солдат.

— Я спасаюсь от большевистского режима! — крикнул он.

Через час его уже допрашивал сотрудник латвийской тайной полиции. Рудаков рассказал правду и поэтому ему никто не поверил. Две недели его допрашивали днем и ночью, пытаясь добиться признания, что он агент НКВД. Когда Рудаков уже был на грани отчаяния и стал думать, что в тюрьме НКВД ему было бы не хуже, поскольку там ему предъявили бы реальные обвинения (сын врага народа, поддерживавший с ним связь и не оповестивший об это органы), — вдруг прибыла машина и двое молчаливых мужчин, одетых в одинаковые костюмы и шляпы, увезли его в особняк в центре Риги. Там его принял доброжелательный человек, представившийся военным атташе германского посольства в Латвии майором Зеебахом. Увидев осунувшегося и похудевшего Рудакова, Зеебах любезно предоставил ему свою ванную. Когда посвежевший от воздействия душистого мыла и чистой горячей воды Рудаков вышел из ванной в шелковом стеганом халат (опять-таки любезно предоставленном майором), он увидел лежащие на диване костюм, рубашку и галстук.

— Я должен извиниться за действия наших латышских коллег, — с искренним сожалением сообщил майор, наливая в бокалы бренди. — Но вы должны их понять: маленькая страна, находящаяся под непрерывной и реальной угрозой вторжения большевистских полчищ… В каждом русском они вынуждены подозревать агента НКВД, а тем более в перелетевшем вдруг на самолете офицере Красной армии, члене коммунистической партии. Вас просто обязаны были тщательно проверить самыми различными способами! Они попросили помощи и у нас, германской разведки, и мы сумели собрать данные, свидетельствующие о вашей искренности.

Зеебах указал на разложенные вещи:

— Это приобретено для вас, господин Рудаков. Одевайтесь и мы поедем обедать. У вас есть какие-нибудь пожелания?

— Я хочу видеть отца, — ответил Рудаков. — Именно за этим я летел сюда, в Латвию.

— К сожалению, это выше моих сил, — сокрушенно покачал головой Зеебах. — Мужайтесь, мой друг: ваш батюшка скончался двадцать дней назад.

— Как?! — не веря своим ушам, воскликнул Рудаков.

— Он был убит на съемной квартире двумя выстрелами из пистолета, — сообщил Зеебах. — Я сожалею, господин Рудаков, что вынужден сообщать вам это печальное известие. Примите мои искренние соболезнования и позвольте выразить надежду, что полиция найдет убийц вашего отца. Хотя… скорее всего, убийцы уже находятся за пределами Латвии.

— Вы думаете, что это сделали агенты НКВД? — прямо спросил Рудаков.

— Господин Рудаков, а вы знаете, чем занимался ваш отец? — напрямую спросил Зеебах.

— Нет, — признался Рудаков.

— Он руководил засылкой разведывательных и диверсионных групп по линии Российского Общевоинского союза, больше известного под сокращением РОВС, — сообщил Зеебах. — Этот союз объединяет бывших офицеров Белой гвардии, не смирившихся с поражением и продолжающих борьбу против большевиков любыми средствами. Ваш отец по заданию руководителя РОВС бывшего русского императорского генерала Кутепова организовывал переправку этих людей в Советскую Россию и их прием в случае возвращения обратно. Видимо, не взирая на свой опыт и природную осторожность, ваш отец привлек внимание НКВД, которое жестоко с ним расправилось. Генерал Кутепов был похищен большевистскими шпионами и погиб в России — ну а с вашим отцом предпочли расправиться здесь.

Рудаков был потрясен свалившимся на него известием о гибели отца и его борьбе с Советами. Он некоторое время молчал, играя желваками, затем спросил майора:

— После него остались какие-нибудь вещи? Я бы хотел сохранить что-нибудь на память о нем.

— Квартира, где он жил, опечатана полицией, — ответил Зеебах. — Но я буду ходатайствовать, чтобы вам разрешили там жить. Квартира оплачена РОВС до конца года, а ведь вам надо где-нибудь жить, пока все формальности с узакониванием вашего пребывания в Латвии не будут улажены.

Майор достал из шкафчика бутылку русской водки, аккуратно налил ее в бокалы, — грамм по сто в каждый, — и сказал:

— Я знаю, что у русских принято вспоминать добрым словом недавно умерших. Давайте помянем вашего отца, господин Рудаков! Он погиб, сражаясь за свои идеалы, — поверьте старому солдату, — это прекрасная смерть! Царствие ему небесное!

Они залпом выпили водку, закусили из жестяной коробки аккуратно нарезанными дольками салями.

— Я поздравляю, господин Рудаков: вам удалось вырваться из «большевистского рая» живым и невредимым! — торжественно произнес Зеебах. — Однако вам нужно найти новое место в жизни. И я рад вам помочь в этом.

— Благодарю вас, господин Зеебах, — с искренней признательностью отозвался Рудаков. — Однако я хотел бы с вами посоветоваться: на что я могу рассчитывать в дальнейшем? У меня нет ни денег, ни документов и так понимаю, что покойный отец не оставил мне ни копейки. Мне надо как-то зарабатывать на жизнь.

— Главная проблема для вас — это получение гражданства, — заметил Зеебах. — К сожалению, в Латвии к русским относятся без особенных симпатий: дело в том, что русские офицеры, помогшие латышам отстоять свою независимость от большевиков, сражались с последними в составе немецких войск, а затем в корпусе генерала Вермонт-Авалова, у которого не сложились отношения с правительствами Латвии и Эстонии. Ваш отец имел возможность жить здесь потому, что являлся германским гражданином. Его преданность идее борьбы с большевистской угрозой нашла понимание в среде немецких военных, и мы оказали ему содействие в получении германского подданства, дабы создать условия для его беспрепятственного проживания здесь, в Риге. Не буду скрывать: в его деятельности по созданию подпольной организации в большевистской России было весьма заинтересовано командование рейхсвера. Через эту организацию мы получали объективную информацию о положении в России, что помогало определять политику в отношении московских властей германскому правительству. Гибель вашего отца — большая потеря для нас. Памятуя о его заслугах пред Германией, я готов ходатайствовать о предоставлении германского подданства вам, как сыну германского подданного, вынужденному спасаться бегством от большевистских преследований. Вы можете рассчитывать на мою помощь в данном вопросе.

— Даже не знаю, как вас благодарить, господин Зеебах! — воскликнул Рудаков, понимая, что главное будет произнесено позже. И он не ошибся.

— Благодарить меня не надо, — сдержанно улыбнулся Зеебах. — Вам нужны средства на жизнь и я могу вам их предоставить. Но мне нужны определенные обязательства с вашей стороны… Поймите меня правильно: я должен отчитываться перед моим начальством за каждый пфенниг.

— Вы предлагаете мне заменить моего отца в его… будем называть вещи своими словами — разведывательной работе в пользу Германии? — в лоб спросил Рудаков.

— Увы, при всем своем желании вы пока не сможете его заменить, — вздохнул Зеебах. — Огромный опыт работы, обширные связи: все это плоды долгих лет труда и борьбы. Нет, своего отца вы не сможете заменить! И речь о вашей вербовке в качестве агента германской разведки не идет. Но вы сможете продолжить его дело, скажем… э-э… оказанием посильной помощи лично мне в освещении современного положения в большевистской России и в Красной армии. Я дам вам вопросник, и вы, руководствуясь им, составите подробный отчет о том, что вам лично известно. На основании этого отчета я смогу выплатить вам некоторую сумму как специально нанятому эксперту. Эти деньги дадут вам передышку, возможность осмотреться и принять решение, в каком направлении вам двигаться дальше. Мне кажется, что это вполне разумный вариант действий. Хотя решать, разумеется, вам! Ну, что скажете?

— Давайте вопросник, — немедленно согласился Рудаков. Он понимал: ему не приходится выбирать.

Зеебах остался доволен отчетом и предложил Рудакову проконсультировать штаб Люфтваффе в качестве эксперта по русской авиации. Рудаков согласился, и Зеебах немедленно организовал его выезд в Германию. Два месяца Рудаков консультировал офицеров штаба Люфтваффе по конкретным вопросам организации ВВС РККА, принятым методикам обучения летного состава, несению службы в летных подразделениях и материальной части советских самолетов.

Нельзя сказать, что его устраивало положение вещей: хоть он и не давал никаких подписок, но прекрасно сознавал, что работает на германскую разведку. Рудаков лихорадочно искал выход из сложившегося положения: пользуясь пребыванием в Германии, он установил связи с белоэмигрантами и даже добился встречи с руководителем 2-го отделения РОВС в Берлине царским генералом фон Лампе.

Генерал фон Лампе, как и большинство офицеров-эмигрантов, жил в крайне стесненных условиях. С русским эмигрантом германские работодатели не церемонились: часто его увольняли с работы, не выплатив причитающейся заработной платы и от голодной смерти семью бывшего русского генерала спасло лишь то, что обладавший импозантной внешностью фон Лампе стал сниматься на эпизодических ролях в кинематографе. Тем не менее он продолжал заниматься делами РОВС, полагая борьбу с большевиками делом чести. Даже смерть его единственной дочери от туберкулеза, — генерал не имел средств для ее лечения, — не поколебала решимости фон Лампе участвовать в антибольшевистском деле до последнего вздоха.

— Разумеется, я помню вашего батюшку, — сообщил он Рудакову. — Это был настоящий офицер и дворянин. Должен отметить, что он не пошел на поводу у авантюристов, которых, к моему большому сожалению, поддерживал покойный генерал Кутепов и никогда не соглашался засылать в Россию по своим каналам террористов и диверсантов. Только подготовка надежного подполья и решимость европейских держав покончить с большевизмом дают шанс на реальный успех, — а все эти теракты и саботаж лишь льют воду на мельницу большевистской пропаганды!

Фактически фон Лампе благословил Рудакова на более тесное сотрудничество с германскими властями.

На следующий день после встречи с фон Лампе, когда Рудаков обедал в ресторане, за столик к нему подсел представительный господин лет сорока, в котором легко угадывалась военная выправка: среднего роста, плотного телосложения, с решительным и жестким взглядом.

— Разрешите представиться: штабс-капитан российской императорской армии Смысловский Борис Алексеевич, — отрывисто сообщил о себе господин. — У меня к вам есть предложение, Сергей Владимирович.

Смысловский сообщил, что он возглавляет штаб польского отдела РОВС и хочет предложить Рудакову поработать в его штабе.

— Я знал вашего отца, Сергей Владимирович, потому и счел возможным так вот, без обиняков, обратиться к вам, — доверительно сообщил Смысловский. — Смерть вашего отца — большая утрата для всех нас, его товарищей по оружию. У меня обширные связи среди германских офицеров, в том числе и среди офицеров разведки, которые работали с вами последнее время. Я бы счел за честь видеть вас среди офицеров моего штаба! Разумеется, вам будет положено определенное денежное содержание, которое позволит вам не только вести достойный образ жизни и снимать квартиру в Варшаве, но и делать небольшие сбережения на будущее.

— И в чем будут заключаться мои обязанности в штабе? — спросил Рудаков.

— Создавать сеть из преданных нашему делу людей на территории России, которые не пожалеют сил и жизни для нашего триумфального возвращения в Россию, — ответил Смысловский.

Рудаков сослался на отсутствие опыта, но Смысловский заверил, что «опыт дело наживное». Рудаков взял время на размышление, указав на необходимость «уладить дела в Риге». Смысловский оставил ему адрес для связи и, попрощавшись, ушел.

Рудаков вернулся в Ригу, чтобы собрать вещи и обдумать предложение Смысловского. Вещей было немного: большая часть вещей отца оказалась изъята полицией и, несмотря на неоднократные обращения Рудакова, ему вернули лишь несколько фотографий, отцовские часы и портсигар.

Рудаков, сидя в кресле, печально всматривался в фронтовую фотографию отца, когда раздался звонок в дверь.

Рудаков осторожно посмотрел в глазок. Как ни странно, он узнал звонившего: именно он был сфотографирован вместе с Владимиром Рудаковым на той фотографии, которую только что смотрел Сергей. Разумеется, двадцать прошедших лет оставили свой неизгладимый след на лице бывшего офицера, но решительные черты лица и жесткий взгляд были все те же.

— Господин Рудаков? — осведомился гость, приподнимая шляпу. — Я бывший сослуживец и близкий друг вашего покойного батюшки…

— Да, я знаю, — прервал его объяснения Рудаков. — Прошу вас, проходите.

Гость прошел в комнату, увидел на столе фотографию и все понял.

— Да, это мы с вашим батюшкой на германском фронте осенью 1916-го, — сообщил он. — Позвольте представиться: полковник Лавров. Извините за то, что я без приглашения…

— Я всегда рад видеть друзей моего отца, — отозвался Рудаков. — Я сейчас приготовлю кофе. Хотите коньяку?

Они выпили коньяк, помянув покойного Владимира Рудакову, затем Лавров приступил к делу.

— Я давно хотел с вами поговорить, Сергей Владимирович, но тут постоянно крутились люди из абвера, — сказал он.

— Откуда? — переспросил Рудаков.

— Из германской военной разведки, — уточнил Лавров. — Ведь вы встречались с майором Зебахом, военным атташе германского посольства в Риге? Так вот, бывая у вас, он еще заходил и в квартиру напротив, которую снимает абвер. Они держали вашу квартиру под неусыпным контролем.

— Но зачем? — удивился Рудаков.

— Трудно сказать, — пожал плечами Лавров. — Возможно, хотели выяснить ваши связи.

— Или опасались, что меня убьют агенты НКВД, как моего отца, — высказал предположение Рудаков.

— А кто вам сказал, что вашего отца убили агенты НКВД? — задал вопрос Лавров.

— А кто же еще это мог сделать? — изумился Рудаков.

— Какой смысл агентам НКВД убивать вашего отца? Им не так интересен он, как созданная им на территории Советской России разведывательная сеть. Логично было бы его вывести в Москву и как следует допросить. Уж если самого Кутепова, по-видимому, вывезли из Парижа, то уж вашего отца переправить тайно из Риги в СССР было бы совсем несложной задачей.

— Но кто же тогда мог это сделать? — в смятении воскликнул Рудаков.

Лавров задумчиво повертел в руках бокал с коньяком и ответил:

— Я бы не хотел бросать на кого-либо тень… но незадолго до смерти ваш батюшка поссорился с неким господином Смысловским.

— С кем?!

— С начальником штаба варшавского отделения РОВС бывшим штабс-капитаном российской императорской армии Смысловским, — уточнил Лавров.

Рудаков вскочил с места и в волнении заходил по комнате.

— Перед отъездом из Берлина я встречался с ним! — сообщил он Лаврову.

— И что он хотел?

— Он предложил мне поработать в его штабе, обещал хорошее жалованье.

— Видимо, Смысловский думает, что вы сможете вывести его на разведсеть вашего отца, — высказал предположение Лавров. — Он всегда мечтал заполучить эту сеть в свое распоряжение. Смысловский — весьма амбициозный, энергичный, авантюрный и мстительный человек. Не могу говорить наверное, но у меня сильное подозрение, что он приложил руку к смерти вашего батюшки. Агенты абвера сняли квартиру напротив за полгода до гибели вашего отца, именно в тот момент, когда произошел первый конфликт Владимира со Смысловским. Смысловский требовал передачи разведсети на связь варшавского отделения РОВС. Ваш отец резко отказал ему.

— Но при чем здесь абвер?

— Когда Врангель эвакуировал Армию из Крыма, Смысловский занимал должность начальника разведывательного отделения штаба 3-й русской армии, которую формировали в Польше генералы Глазенап и Бобошко. Смысловский натурализовался в Польше как этнический поляк, женился на польке и поселился в Варшаве. Однако в 1928 году он внезапно переехал в Берлин. Ходили слухи, что он сделал это по заданию «двуйки» — разведки польского генерального штаба. Если это и было так, то Смысловский стал двойным агентом, поскольку в Германии он окончил высшие курсы так называемого Войскового управления, которое на самом деле являлось прикрытием нелегально созданной Академии Генерального штаба рейхсвера. Именно тогда он и стал работать на абвер. Имелись данные, что его привлек к сотрудничеству лично тогдашний глава абвера полковник Бредов. При помощи Смысловского абвер держит под контролем РОВС. Ваш батюшка, умело играя на противостоянии между Кутеповым и фон Лампе, сохранял известную независимость в своих действиях и не желал работать по указке германских военных. Именно в этом и крылись корни его конфликта со Смысловским. А Смысловский — это абвер.

— Вы хотите сказать, что моего отца убили по приказу руководителей германской разведки? — насторожился Рудаков.

— Нет, я не думаю, что был такой приказ, — не согласился Лавров. — Но вот Смысловский, руководствуясь своими личными амбициями, вполне мог пойти на такое. Но и он вряд ли собирался убивать Владимира. Вы знаете, что вашего отца нашли в лесу Бикерниеку со следами пыток?

Ошеломленный Сергей отрицательно мотнул головой.

— Это факт: я сам читал заключение патологоанатома, — печально сообщил Лавров. — Владимир умер от разрыва сердца: видимо, не в меру ретивый подручный Смысловского перестарался.

— Я убью его, — мрачно заявил Сергей.

— Не стоит, — ответил Лавров. — Тем более что я не могу представить убедительных доказательств. Вам просто следует остерегаться этого человека.

— Но вы сами сказали, что за ним стоит абвер, — напомнил Сергей. — Я всего лишь бесправный эмигрант, — как же я могу противостоять абверу?

— Ну, абвер не самая всемогущая структура в Германии, — улыбнулся Лавров. — Вам надо найти покровителя в той структуре, с которой абвер не захочет связываться.

— И что же это за структура?

— СС, — ответил Лавров. — Если вами заинтересуются люди из СС, это даст хорошую гарантию для вас. У меня есть знакомый штурмбаннфюрер в Главном штабе СС, — это звание соответствует армейскому майору. Я замолвлю за вас слово.

Лавров выполнил обещание: по приезде в Берлин Рудаков встретился с СС-штурмбаннфюрером фон Штернбергом. Тот оказался бывшим остзейским бароном и даже помнил отца Сергея по совместной службе в корпусе Бермонт-Авалова.

— Зачем вам эти шпионские игры наших вояк, Сережа? — проникновенно вопросил фон Штернберг Рудакова. — Кончится тем, что они отправят вас в Россию за чертежами новейшего русского самолета и через пару дней вы окажетесь в подвалах НКВД, которых вам пока удалось так удачно избежать. Давайте, я пристрою вас в СД, и вы будете освещать настроения русской эмиграции в Германии.

Рудаков уже изучил немецкий язык настолько, что мог составлять отчеты и вполне подходил на такую работу. В первый момент его оскорбило предложение стать осведомителем. Но фон Штернберг объяснил, что СД — вовсе не тайная полиция вроде гестапо, а всего лишь нечто вроде информационно-аналитической службы в нацистской партии, призванной не сажать людей по доносам, а информировать партийное руководство о реальном положении дел на местах. И Рудаков согласился. Кроме того, это был прекрасный случай избавиться от назойливых притязаний Смысловского и опеки абвера.

Рудаков при помощи СД устроился в авиационную фирму «Юнкерс» механиком и, возможно, так бы там и проработал до войны, но однажды его пригласили на беседу к сотруднику СД СС-гауптштурмфюреру Герлиаку. Герлиак оказался приятным в общении мужчиной на вид лет тридцати пяти. Он выяснил детали биографии Рудакова и предложил ему пройти курс специальной подготовки для выполнения важного задания. Рудаков с досадой подумал, что уготованная ему абвером шпионская судьба все-таки настигла его, но отказаться не посмел: уловивший тень сомнения в его глазах Герлиак мягко намекнул на вполне возможные — как для бывшего офицера РККА и члена ВКП(б) — неприятности со стороны гестапо. Рудаков не сомневался, что Герлиак вполне сможет обеспечить эти неприятности и принял предложение офицера СД.

Подготовка началась с того, что в конце 1938 года его в кузове машины без окон привезли в двухэтажный особняк, расположенный посреди густого сада, в котором с ним долго беседовал какой-то человек. Герлиак сказал, что это специалист в области психологии и он составит программу подготовки Рудакова с учетом его психологического портрета. Рудакову очень не понравился ни погруженный в странную тишину уединенный особняк, охраняемый эсэсовцами; ни профессор-психолог откровенно еврейской наружности. Создавалось впечатление, что в особняке вообще никто никогда не бывал, кроме постоянно жившего там профессора и периодически приезжавшего Герлиака.

В особняке Рудаков пробыл до Нового года, после чего его также внезапно перевезли в какой-то расположенный в лесу лагерь. Там находилось еще около сотни человек: в основном немцы — выходцы из Прибалтики. Было еще человек пять русских эмигрантов, но они сторонились Рудакова. Все это называлось «учебная команда Анклам» — по названию близлежащего города, стоявшего на реке Пене. Увольнения были запрещены, однако разрешалось посылать домой открытки. Открытки, — почему-то исключительно с видами Мекленбурга, — продавались в буфете.

Старшим в лагере был СС-оберштурмфюрер Бремер, который, собственно, и формировал спецкоманду. Он разбил команду на три взвода и назначил взводных. Одним взводом командовал русский, бывший пехотный поручик русской императорской армии Плахотников. Там же в одно отделение зачислили всех русских.

В учебной команде проводились занятия по тактике боевых действий в условиях лесисто-болотистой местности. Особое внимание уделялось общей выносливости. Однако большое количество лиц в возрасте за тридцать создавало определенные проблемы, поэтому физические нагрузки с течением времени стали даваться в щадящем режиме.

Другой особенностью было углубленное изучение минно-взрывного и стрелкового дела. На занятиях изучались не только немецкие, но также польские, чешские, советские и даже британские образцы оружия — от карабинов до орудий и минометов. Кроме того, каждый член команды должен был уметь управлять автомобилем и танком. Зачем это было нужно, не знал никто, но Рудаков произвел выгодное впечатление на Бремера, легко подняв в воздух и выполнив полет по маршруту на легком самолете после одного теоретического задания. В ответ на похвалу Бремера Рудаков не сдержался и самодовольно сказал:

— Мастерство не пропьешь!

В ответ на недоуменный взгляд Бремера он пояснил смысл этого выражения. Тем не менее, как впоследствии выяснилось, глубинный смысл русского идиоматического выражения так и остался непостижимым для Бремера.

В августе 1939 года в лагере неожиданно появился Герлиак, одетый в форму СС-штурмбаннфюрера. Он выглядел осунувшимся, но находился в приподнятом настроении. Бремер сообщил, что «учебная команда Анклам» преобразуется в «зондеркоманду Анклам», а Герлиак назначен ее командиром. Бремер занял должность начальника штаба зондеркоманды.

— Час пробил! — торжественно сообщил Герлиак. — руководство сочло ваше обучение завершенным. Настало время проверить вас в деле!

Рудаков думал, что их собираются использовать для диверсий на территории СССР, но буквально на другой день началось вторжение в Польшу. Зондеркоманда двигалась непосредственно за наступающими немецкими войсками, зачищая местность от разрозненных, но продолжавших сопротивление групп польских военных. Так они оказались в Люблине, где Герлиак сообщил личному составу, что отныне пригород Люблина будет являться местом их постоянной дислокации. Зондеркоманда развертывается в «батальон СД специального назначения 500» и поступает в оперативное подчинение начальника СД и полиции люблинского дистрикта СС-группенфюрера Глобочника. Задачей батальона является зачистка новой территории рейха от евреев и польских бандитов.

Затем Герлиак сообщил о кадровых перемещениях в связи с переформированием команды в батальон. Плахотников убыл на излечение после тяжелого ранения и командиром третьей роты (в которой служило много русских эмигрантов и хорошо знавших русский язык прибалтийских немцев) был неожиданно для себя назначен Рудаков с присвоением ему звания СС-оберштурмфюрера. Бремера назначили командиром первой роты. Освободившуюся вакансию начальника штаба должен был занять какой-то работник из центрального аппарата СД, но его так никто и не увидел: вплоть до своей гибели под Демянском обязанности начальника штаба продолжал исполнять Бремер.

Затем началась служба, которую Рудаков не любил вспоминать. Лишь июнь сорок первого принес ему надежду на освобождение его Родины от большевистского режима. Надежда эта жила в нем, не взирая на многозначительный монолог фон Лампе во время их последней мимолетной встречи в июле 1941 года:

— Дорогой Сережа! Я очень рад и чертовски завидую вам, что для вас нашлось место в рядах отправляющейся на битву Европы с большевистским варварством германской армии. С прискорбием должен отметить, что не все, — да что греха таить! — далеко не все русские эмигранты готовы последовать вашему примеру. После того как Сталин в 1938 году поставил к стенке многих из тех, кого мы давно приговорили к смерти; после того, как Сталин предпринял усилия для восстановления атрибутов и границ Российской империи, — многие уверовали, что именно Сталину суждено вернуть Россию на круги своя; что именно он покончит с безумием большевизма. Многие восприняли казнь негодяя Троцкого как знак Судьбы, как поворотный момент… Я не склонен смотреть на вещи подобным образом, но хочу вас предупредить: наши эмигранты, — даже из числа тех, что отважно воевали с большевиками, — более не заслуживают безусловного доверия. Не хочу напоминать о генералах Скоблине и Слащеве, чьи заслуги в борьбе с большевизмом очевидны, но которые вдруг оказались на стороне Сталина, причем самым предательским образом. Тем не менее, друг мой, будьте осторожны, не доверяйте никому!

Однако Рудаков скептически отнесся к предостережениям фон Лампе: бойцы Красной армии сдавались в плен целыми дивизиями; на покинутых большевиками территориях мгновенно образовывались местными активистами группы самообороны, насчитывавшие зачастую тысячи добровольцев. Они охраняли свои районы в качестве вспомогательной полиции и боролись с большевистским подпольем и отрядами окруженцев.

После Демянска понесший чудовищные потери батальон отвели на переформирование. Рудаков стал командиром первой роты и до прибытия нового начальника штаба возглавил батальон. От прежнего состава осталось не более 20 %. Батальон пополнили призывниками и добровольцами из преимущественно польских фольксдойче и русских военнопленных.

И все же даже потрясшие Рудакова беспощадные и кровопролитные бои в железном кольце войск Красной армии под Демянском не поколебали его уверенности в близком разгроме большевизма.

Его уверенность поколебали события нескольких последних недель лета сорок второго года.

Генрих Герлиак

Вайсрутения

Я надеялся, что прямое подчинение полицайфюреру «Руссланд-Митте» и личное секретное задание рейхсфюрера избавят мой батальон от участия в зачистках. Но мои иллюзии грубо развеяла реальность в лице молодого и высокомерного СС-гауптштурмфюрера, заявившегося в расположение моего батальона утром следующего дня.

— Командир зондеркоманды СД «Минск» СС-гауптштурмфюрер Гилле, — представился он.

— Чем обязан столь раннему визиту, гауптштурмфюрер? — недовольно осведомился я.

— Я выполняю задание начальника СД и полиции безопасности генерального комиссариата «Вайсрутения» СС-оберштурмбаннфюрера Штрауха, — сообщил он. — Проводится операция по очистке гетто в Слониме. Она уже началась, слышите?

Я подошел к окну и распахнул створки. Над центром Слонима поднимались клубы дыма, слышались отдаленные выстрелы и пулеметные очереди.

— Да, разумеется, — отозвался я. — Но я подчиняюсь непосредственно полицайфюреру «Руссланд-Митте», а не командиру полиции безопасности и СД «Остланда». Так и доложите своему начальству.

Однако мой холодный ответ не возымел никакого действия на наглого гауптштурмфюрера: он не был пьян, но, судя по его неуемной энергии, находился в объятиях первитина или чего-нибудь еще в этом роде.

— Начальством для оберштурмбаннфюрера Штрауха пока является командир Айнзатцгруппы «А» доктор Пифрадер, — заявил гауптштурмфюрер. — Не далее как третьего дня доктор Пифрадер связался с вашим непосредственным начальником обергруппенфюрером фон дем Бахом и получил от него согласие на привлечение вашего батальона к операции. Вот телефонограмма из штаба фон дем Баха.

Я ознакомился с содержанием переданной мне гауптштурмфюрером телефонограммы. Из телефонограммы следовало, что полицайфюрер «Руссланд-Митте» приказывает командиру батальона СД специального назначения «Люблин 500» (то есть мне) передать в распоряжение СС-гауптштурмфюрера Гилле роту солдат для обеспечения операции, проводимой силами СД и полиции генерального комиссариата «Вайсрутения» в районе Слонима. Время окончании командировки определяется фактическим завершением операции.

— Хотите кофе, Гилле? — сухо осведомился я, прочитав телефонограмму. А что мне еще оставалось сказать?

Гилле от кофе отказался и отбыл, назначив место сбора моих людей возле Слонимского гетто. Перед отбытием я успел спросить его:

— Что будут делать мои люди, гауптштурмфюрер? Если не секрет, конечно?

— Какие там тайны могут быть от вас, — усмехнулся Гилле. — Вы ведь принимали участие в экзекуциях в составе Айнзатцгруппы «А», не так ли? Так вот… Поступила информация, что в лесу юго-западнее Слонима скрывается группа бежавших из гетто евреев… человек триста-четыреста. Гнать их в гетто не имеет смысла, тем более что там много детей и пожилых людей, ослабевших от голодной жизни в лесу. Поэтому я получил разрешение провести экзекуцию не в слонимском гетто, как это было определено по плану, а на окраине Слонима. Мне нужны ваши люди для организации оцепления. Да, и еще мне понадобится человек десять: хороших стрелков, с хорошими нервами, желательно имеющих опыт экзекуций. Среди них должен быть минимум один опытный и хладнокровный пулеметчик.

— Нет проблем, гауптштурмфюрер, — заверил его я. — Можете не сомневаться: мои люди безупречно справятся с заданием.

Вариантов не было: я вызвал Рудакова и сообщил ему о предстоящем деле. Он буквально окаменел, выслушав приказ.

— Отправка через час, — добавил я. — Захвати коньяк для себя лично и бимбер для своих людей. Они будут стоять в оцеплении, а Гилле выдаст спиртное только исполнителям. Да, построй личный состав, надо еще отобрать десяток добровольцев.

— Не сомневаюсь, что первым вызовется этот подонок Николас Крюгер, — проворчал Рудаков.

— Что? — нахмурился я. — Если все понятно, то свободны.

— Так точно, оберштурмбаннфюрер! Хайль Гитлер! — выкрикнул Рудаков и вышел.

Я надел мундир и вышел во двор. Весь личный состав уже был построен, и Рудаков отдал мне рапорт. Я скомандовал «вольно» и обратился к личному составу:

— Господа! Нам предстоит принять участие в поимке и экзекуции беглых евреев. Нужно десять добровольцев для непосредственного участия в экзекуции, остальных направят в оцепление. Предпочтение будет отдано тем, кто уже участвовал в подобных акциях. Вы поступите под командование СС-гауптштурмфюрера Гилле, который гарантировал добровольцам на время акции усиленное питание и коньяк. Итак, добровольцы, — выйти из строя!

Как и ожидалось, первым из строя вышел хауптшарфюрер Крюгер. Остальными оказались недавно призванные польские фольксдойче: эти с большей охотой постреляли бы еще разве что поляков.

— Еще один, — сказал я, пересчитав добровольцев.

И тут из строя вышел Флюгель: новоиспеченный унтер-штурмфюрер, прибывший в батальон прямо из школы СС в Бад-Тельце. Всегда образцовый, лучший выпускник… нет сомнений, что и в «гитлерюгенде» он всегда был первым. Похоже, что он решил оказаться первым среди добровольцев. Ну-ну, мальчик! Придется тебя немного поучить!

— Отлично! Гауптштурмфюрер Рудаков, уводите роту! Хауптшарфюрер Крюгер, вы — старший в группе добровольцев. Отправляйтесь в район гетто, там поступите в распоряжение гауптштурмфюрера Гилле. Хайль Гитлер!

После обеда я было прилег отдохнуть, но едва задремал, как проснулся от легкого стука в дверь.

— Какого черта?! Кто там? — с досадой крикнул я.

Дверь открылась и появился Махер.

— Прошу прощения, господин Герлиак, но там гауптштурмфюрер Рудаков, — растерянно сообщил он.

— Что?! — я взглянул на часы: половина третьего. Неужели экзекуция уже закончилась?

— Сюда его! — приказал я.

Махер исчез и в комнату ввалился Рудаков. Он был пьян до изумления, однако языком владел вполне членораздельно. Было видно, что он находится в состоянии такого нервного возбуждения, которое не может сгладить никакой стресс.

— Почему ты здесь? — накинулся я на него.

— Потому! — проворчал Рудаков.

— Если ты в состоянии говорить, то ответь на первый вопрос: где личный состав? — собрав всю свою арийскую выдержку в стальной кулак, спросил я.

— На месте: опушка леса, десять километров юго-западнее Слонима, — ответил на удивление четко Рудаков. Соображает! Удивительный народ эти русские! Пора переходить ко второму вопросу, пока Рудаков не впал в следующую стадию…

— Второй вопрос: почему ты здесь, а твои люди — там?

Рудаков вздохнул и вдруг тихо спросил:

— Ты знаешь, с каким звуком у детей разбивается голова?

— Что?! — изумился я.

— Мы приехали на грузовиках в деревню, возле этого проклятого леса, — продолжал монотонно бормотать Рудаков. Он смотрел перед собой, на невыгоревшее пятно на обоях: видимо, там долго висел портрет Пилсудского. Но он явно не видел этого пятна: он был там, в этой деревне на опушке леса. — Там была часть вермахта, которая должна была вместе с нами прочесать лес. Они уже прочесывали на рассвете свой участок леса, наткнулись на болото, вымокли как черти, но никого не нашли. Гилле был зол и приказал согнать всех жителей деревни к крайнему дому. Когда жителей согнали, он сообщил, что имеет верные сведения: евреев в лесу подкармливают жители деревни. За это положен расстрел, но он, гауптштурмфюрер Гилле, очень гуманный человек и сохранит жизнь жителям деревни, если они укажут местонахождение лагеря беглых евреев. Жители понимали, что дело обстоит серьезно, но никто не решался выступить первым… И тут Гилле выхватил из рук у стоявшей недалеко от него молодой женщины грудного ребенка и разбил ему голову о столб! Раздался звук, словно лопнула автомобильная камера! Был ребенок — и нет! — только сверток с окровавленным краем и столб в мозгах!

Рудаков застонал и с силой сжал голову ладонями. Жуткая история, что и говорить!

— Дорогу к лагерю показали? — спросил я.

— Что? — не понял Рудаков.

— Жители показали дорогу к лагерю?

— Да… эта самая женщина… когда Гилле пригрозил сжечь еще одного ребенка в ближайшем сарае, — ответил Рудаков, качая головой. Он снова схватил голову ладонями и простонал: — Как камера… как автомобильная камера…

— А ты что сделал? — перебил я его.

Рудаков поднял голову и простонал:

— Я не мог, понимаешь?! Я бы просто пристрелил Гилле! Тебе это надо?! Я пошел к обершарфюреру Матусевичу и приказал принять командование ротой. Потом сел на мотоцикл и приехал…

— В паузе выпив бутылку коньяка, — уточнил я.

— Две, — признался Рудаков. — Я начал пить прямо с утра… я помню, что такое экзекуции, понимаешь? Не могу забыть!

— Отправляйся спать, — приказал я. — Махер!

— Да, господин Герлиак! — тут же появился Махер.

— Гауптштурмфюрер Рудаков отправляется спать, никому его не беспокоить. И не забудь изъять у него личное оружие! Понятно?

— Так точно!

— Мне шофера и машину. Немедленно!

Через десять минут мы с Максимилианом, — которого я стал называть просто Макс, — мчались в сторону злополучного леса. Минут через сорок езды по пыльным улицам Слонима и еще более пыльной грунтовке мы выехали к опушке леса. Автомобиль остановился на поляне, на краю уходящего в глубину леса оврага. Из леса доносились выстрелы.

— Похоже, что приехали, господин Герлиак? — пробормотал Макс, ставя машину на ручник.

— Да, оставайся здесь и жди меня, — ответил я.

— Могу я спросить, сколько вы рассчитываете здесь пробыть? — спросил Макс.

— Нет, — отрезал я. — Не смей удаляться от машины более чем на метр. Ясно?

— Да, господин Герлиак!

Я направился в лес по тропинке вдоль оврага. Овраг был не очень глубокий: метров пять. И метров десять-двенадцать шириной. Впрочем, по мере продвижения в глубь леса овраг становился уже и глубже. Заросшая высокой травой вязкая топь на дне оврага сменилась мелким ручейком.

Метров через сто лес поредел: пошла довольно свежая вырубка. Выстрелы теперь слышались отчетливо: пулеметные очереди, затем частые выстрелы из карабинов и пистолетов. Я прошел через полосу густого кустарника и оказался на месте экзекуции.

По краям вырубки стояло два пулемета, за одним из которых сидел Крюгер. Между пулеметными точками стояла толпа евреев. Вопреки принятому в таких случаях порядку они были одеты, хотя перед расстрелом одежду полагалось сдавать, раскладывать по типу и вывозить на склады.

Вот от толпы отделили группу человек двадцать и ударами прикладов погнали к краю оврага. Затем пулеметы ударили длинными очередями и люди упали в овраг. Пулеметы замолкли, Крюгер рассмеялся и прямо из горлышка начал пить коньяк. Тем временем несколько вооруженных пистолетами солдат подошли к краю оврага и принялись добивать тех, что еще шевелился. Я подошел ближе и увидел на дне оврага груду окровавленных шевелящихся тел. Кое-кто из тех, кто был легко ранен, пытался выбраться наружу, чтобы избежать мучительной смерти от удушья: кое-где из груды тел высовывались отчаянно дергающиеся руки и головы с широко открытыми ртами — именно по этим головам и стреляли экзекуторы. Над местом экзекуции стояла странная и жуткая какафония: причитания, крики женщин и детей в толпе мешались со стонами раненых из оврага.

На небольшом пригорке рядом с пулеметом Крюгера устроился на складном стуле перед складным столиком гауптштурмфюрер Гилле. На столике стояла большая фарфоровая миска, две бутылки коньяка и почему-то патефон.

Гилле пил коньяк, ел чернику из миски и курил сигару. Вот Крюгер повернул голову и что-то спросил у Гилле. Тот утвердительно кивнул, и Крюгер прокричал охранникам:

— Теперь ублюдков!

Охранники принялись выхватывать из толпы маленьких детей. Они швыряли их в овраг: кого просто тащили к оврагу и пинком отправляли вниз, а тех, что поменьше, поднимали в воздух, раскручивали над головой и швыряли как камни из пращи. Женщины пытались заслонить детей своими телами, и охранникам пришлось немало поработать прикладами, чтобы добраться до добычи.

Я подошел к Гилле. Тот поднял на меня глаза: они были абсолютно безумны.

— Пришли посмотреть, как работают ваши подчиненные, оберштурмбаннфюрер? — осклабился Гилле. — Гауптшарфюрер Крюгер просто великолепен! Желаете коньяка?

— А почему вы не раздеваете евреев перед расстрелом? — спросил я, принимая бокал с коньяком. — Ведь есть инструкция Главного управления СС о том, как поступать с еврейским имуществом.

— У этих оборванцев за время беготни по лесам вся одежда пришла в негодность, — пояснил Гилле. — Кроме того, это не плановая экзекуция, а особая акция по поимке беглецов. Поэтому я могу не придерживаться отдельных пунктов инструкции. Но кое-кто сейчас разденется.

Гилле завел стоявший перед ним патефон и опустил звукосниматель на пластинку. Полилась волшебная музыка Штрауса, «Сказка венского леса».

— Вы любите Штрауса, оберштурмбаннфюрер?

— Предпочитаю Баха и Бетховена, — ответил я.

— А фюрер предпочитает Вагнера и Брукнера, — заметил Гилле и вдруг вытянул руку с сигарой по направлению к оврагу.

— Вот сейчас выполнят упомянутый вами пункт инструкции! Крюгер, давай!

Охранники под командованием Крюгера подогнали к краю оврага отобранных ими из толпы молодых евреек, и те принялись раздеваться и танцевать, подгоняемые пинками и окриками. Некоторые склонялись над рвом, протягивая руки к пытавшимся выбраться малышам, но охранники отгоняли их прикладами карабинов, а детей пинками сбрасывали обратно.

Я взглянул на Гилле: тот был абсолютно безумен. Он огромными глотками отхлебывал коньяк и дирижировал дымящейся сигарой. Похоже, он не просто был пьян, а находился под действием какого-то наркотика. Экзекуция превращалась в чудовищный шабаш.

Я снял звукосниматель с пластинки, стараясь не давать волю ярости.

— Послушайте, гауптштурмфюрер! — произнес я, с трудом сдерживая гнев и брезгливость. — Вам приказано расстрелять этих евреев, а не устраивать танцы голых евреек для собственного развлечения! Если вы немедленно не прекратите это безобразие, то я заберу своих людей и буду вынужден доложить обергруппенфюреру фон дем Баху обо всем увиденном. Вы понимаете, что в таком случае уже завтра мой рапорт окажется на столе у рейхсфюрера? А рейхсфюрер не одобряет подобных развлечений. Вам ясно? Включите мозги, черт вас дери!

Гилле взглянул на меня, и в его глазах появилась осмысленность.

— Эй, Крюгер! — крикнул я. — Немедленно вернитесь к пулемету и займитесь делом!

Крюгер повернулся ко мне, взглянул на притихшего Гилле, потом на меня.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер! — отозвался он и кинулся к пулемету.

Через несколько секунд прогремела пулеметная очередь. Свинцовая плеть сбросила женщин в овраг.

— Надо добить ублюдков, пока не расползлись, — виновато взглянул на меня Крюгер.

— Так действуйте, черт возьми! — приказал я.

— Господин Флюгель, вы обещали показать свою меткость! — крикнул Крюгер, направляясь к оврагу и. доставая из кобуры «люгер».

Тут я увидел Флюгеля. Он был бледный до зелени: видно было, что его только что вывернуло наизнанку и приступы тошноты его так и не покинули. Он буквально проковылял к оврагу, сжимая в трясущейся руке «вальтер».

— Ну, начнем! — дрожа от возбуждения, выкрикнул Крюгер. Он выстрелил и захохотал: — Прямо в яблочко! Вы видели? Голова взорвалась, словно гнилая тыква!

Флюгель пытался прицелиться, но в дрожащей руке пистолет ходил ходуном.

— Ну что же вы, господин меткий стрелок? — с издевкой осведомился Крюгер, вставляя новую обойму в пистолет. — Мне пришлось всех взять на себя.

— Гилле! Вы меня слышите? — жестко, не терпящим возражений голосом, осведомился я. Гилле вздрогнул словно от удара и ответил, запинаясь:

— Да, господин оберштурмбаннфюрер! Я надеюсь, что…

— Быстрее заканчивайте! — тем же тоном продолжил я. — Мои люди не должны торчать здесь до темноты. Сколько осталось?

— Человек сто пятьдесят, не больше, — оценил Гилле.

— Вам не приходило в голову, что пока вы развлекаетесь плясками голых евреек, легко раненные могут выбраться по дну оврага? Вы ведь не удосужились по ходу оврага выставить оцепление, не так ли? — ядовито осведомился я.

— Да, пожалуй… Сейчас исправим! — засуетился Гилле.

— Оставьте! Я сам этим займусь, поскольку оцепление поручено моим людям, — с презрением остановил я его. — Унтерштурмфюрер Флюгель, за мной! Организуете охрану того конца оврага!

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер, — облегченно выдохнул Флюгель и затрусил за мной.

Мы прошли полосу кустарника и остановились на следующей вырубке.

— Ну, как, пришли в себя? — поинтересовался я, закуривая сигару, которую прихватил со столика Флюгеля.

— Да, господин оберштурмбаннфюрер! — ответил Флюгель. Я хотел протянуть ему фляжку с коньяком, которую постоянно носил с собой, но не стал этого делать: все равно его измученный стрессом желудок сейчас не принял бы с себя ни капли. Кроме того, от Флюгеля ощутимо попахивало блевотиной и мне совсем не хотелось пить коньяк после него.

Я сделал глоток из фляги, вдохнул ароматный дым сигары и с иронией осведомился:

— Надо полагать, ни в школе СС, ни тем более в Гитлерюгенде вам о таком не рассказывали?

— Нет, — промямлил Флюгель.

— А ведь вас учили быть готовым ко всему и встречать любую трудность с арийским спокойствием и нордической выдержкой. Ну и где ваша нордическая выдержка? Вас научили отлично стрелять, но вы не подозревали, что в каждом человеке примерно пять литров крови, и когда столкнулись с этим фактом в реальности, то оказались в шоке. Вы не знали, что кровь имеет запах и что от этого запаха вас тошнит. Вы горячо соглашались с тем, что евреям не место в Европе, но не задумывались над тем, что история делается кровью и сталью. Вы слышали об этом, но не задумывались. Ведь это слова, не так ли? Всего лишь красиво звучащие слова — и не более того. А сегодня вы увидели, что они в реальности означают. А вы слышали о реках крови? Ведь тоже крылатые слова еще со времен римлян. Слышали?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — кивнул Флюгель.

— Посмотрите в овраг и вы воочию убедитесь, что это означает, — приказал я.

Флюгель посмотрел на дно оврага. Экзекуция подходила к концу: похоже, Гилле расстрелял уже все четыре сотни евреев. Пулеметные очереди прекратились, слышались частые одиночные выстрелы и взрывы гранат. Ручей теперь стал красным, наполнившись потоками крови. Флюгель снова позеленел, упал на колени: его снова выворачивало наизнанку.

Я молча курил и смотрел на изгиб оврага возле полосы кустарника. Что это? Показалось? Нет!

— Флюгель, кончайте блевать и молчите: у вас есть шанс себя реабилитировать. Не вставайте: встаньте на колено, достаньте пистолет и смотрите туда!

Я показал на изгиб оврага, откуда показалась странная пара: седой старик нес на руках стонущего мальчика лет десяти. У мальчика была перебита рука: повязка из рукава рубашки насквозь пропиталась кровью. Он негромко стонал и плакал, а старик, тихо бормоча, успокаивал его. Они подошли к нам совсем близко, прежде чем старик заметил нас. Он не попытался бежать: остановился и поднял голову, глядя на нас с Флюгелем.

Я увидел, что он вовсе не старик, несмотря на совершенно седые волосы и бороду: глаза были молодые, синие и упрямые. В них не было страха. Он просто молча стоял и смотрел в упор на нас, прижимая мальчика к груди.

— Убейте его, Флюгель! — приказал я.

Флюгель вздрогнул и поднял руку с пистолетом. Рука затряслась, и Флюгель безвольно опустил ее.

— Я не могу, не могу, — прошептал он.

— Встать! — приказал я. — Идемте!

Мы углубились в лес и прошли метров пятьдесят, прежде чем Флюгель спросил:

— Куда мы идем, господин оберштурмбаннфюрер?

— Туда, где ты сможешь поплакать, — жестко ответил я. — Ведь ты собирался разрыдаться на глазах у еврея. А это еще больший позор, чем невыполнение приказа.

Флюгель остановился, недоуменно уставившись на меня.

— Я приказал вам убить этого еврея, а вы не выполнили мой приказ, — напомнил я. — Это преступление, Флюгель!

— Он не был похож на еврея, — пробормотал Флюгель.

— Вы специалист по расам? — иронически усмехнулся я. — Забудьте ту чушь про горбатые носы и по-африкански курчавые волосы: в этих местах многие евреи имеют внешность, которой позавидуют некоторые наши арийцы. Тут часто встречаются голубоглазые и светловолосые евреи.

— Разрешите вернуться и выполнить ваш приказ? — решительно спросил Флюгель, твердо сжав «вальтер» в руке.

— Валяйте! — согласился я, присев на пенек. — Даю вам полчаса.

Через полчаса обескураженный Флюгель вернулся.

— Я не смог их найти, господин оберштурмбаннфюрер, — сокрушенно доложил он.

— Я думаю, что это будет хорошим уроком для вас, Флюгель, — назидательно заметил я. — Если вы самонадеянно вызоветесь на дело, которое заведомо не сможете выполнить, то подведете своих товарищей. А пока… вы не выполнили мой приказ и я подумаю, какое взыскание на вас наложить. Сейчас отправляйтесь к Гилле и скажете ему, что я приказал вам возглавить оцепление из моих солдат. Думаю, оцепление пора снимать. Как только Гилле разрешит снять оцепление, приведете солдат в казарму. Надеюсь, с этим вы справитесь?

— Так точно, — ответил Флюгель, но было видно, что какой-то вопрос его мучает.

— Что еще, Флюгель? Выкладывайте! — приказал я.

— Гауптштурмфюрер Гилле… Зачем он так? Я понимаю, у него приказ, но… Неужели он не мог их просто расстрелять? Зачем так…

— Вы имеете в виду пляски нагих женщин и метание живых детей в овраг? — уточнил я. — Я предупредил Гилле, что доложу об этом обергруппенфюреру фон дем Баху. Надеюсь, что он доведет информацию о безобразных выходках Гилле до сведения рейхсфюрера и тогда начальники Гилле не смогут замять дело. Честно говоря, я думаю, что Гилле — просто больной человек, чья психика не выдержала трудных испытаний. Ведь каждый имеет свой предел, Флюгель. И каждый ломается по-своему. Вы меня понимаете, Флюгель?

— Да, — кивнул Флюгель и тут же спросил: — А Крюгер?

— Вы задаете слишком много вопросов, Флюгель! — счел нужным я поставить Флюгеля на место. — Но хочу вам напомнить, что Крюгер в составе нашего батальона воюет с самого начала войны, он прошел ад Демянска. Потому вы не вправе критически судить о нем… по крайней мере до тех пор, пока на вашу долю не выпадет столько испытаний, сколько их выпало на долю Крюгера. Все, идите и принимайте командование над оцеплением!

Флюгель подтянулся, выбросил руку в приветствии бодрым «Хайль Гитлер» и растворился в лесу в полном соответствии с выучкой, полученной в составе моего батальона.

Похоже, он овладел собой. Но это уже не важно: теперь он мой, со всеми потрохами. Он не смог выполнить мой приказ и теперь с трепетом ждет моего решения: предам я его суду СС или нет.

Не мучайся, дружок! Я давно принял решение: теперь ты мой, в моих руках. Теперь ты выполнишь любой мой приказ.

Именно так в свое время Гейдрих получил полную власть надо мной. Я отлично запомнил его уроки.

Учебники, написанные кровью, запоминаются гораздо лучше.

Я не стал вдаваться в объяснения насчет Крюгера не столько потому, что не был обязан давать какие-либо объяснения своему подчиненному, а столько потому, что Крюгер действительно был, мягко говоря, не вполне адекватной личностью и это не подлежало обсуждению. Проще говоря, он был психопатом.

Впервые я познакомился с ним в 1931 году, когда расследовал дело о чудовищном убийстве крестьянской семьи на уединенной ферме. Бежавший из сиротского приюта семнадцатилетний воспитанник Николас Крюгер убил владельца фермы, его жену и двоих детей, после чего еще пару недель преспокойно проживал на ферме, пока его не арестовала полиция. Этот случай привлек мое внимание своей странной и необъяснимой на первый взгляд жестокостью происшедшего. На мой вопрос, зачем он это сделал, Крюгер ответил с предельной откровенностью:

— Я не хотел ничего такого, господин следователь! Я всего лишь хотел наняться к хозяину на работу и честно зарабатывать на жизнь своим трудом. Но так получилось, что у нас с дочкой хозяина… ну, это… любовь образовалась. Так что хозяин сам виноват: помыкал домашними как хотел. Когда выяснилось, что его дочка беременна от меня, он пришел в ярость и хотел убить нас обоих. А я надеялся, что наконец нашел себе семью, ради которой буду жить и трудиться! Ну и… дальше я сам, честно говоря, плохо помню!

Потрудиться во имя благосостояния простой крестьянской семьи Крюгеру было не суждено: он в ссоре убил хозяина, затем прибежавшую на шум хозяйку. Двенадцатилетнего сына хозяина он убил, чтобы тот ничего не рассказал… Ну а несостоявшуюся шестнадцатилетнею невесту он убил, поскольку она не поняла порыва влюбленного юноши и пришла в ужас от убийства своих родных. Впрочем, Крюгер убил ее не сразу: вначале он сожительствовал с ней с неделю, а потом, когда отчаявшаяся девушка попыталась убежать, зверски избил ее. Он не хотел ее смерти: он всего лишь пытался ее образумить. Лишь спустя три дня он понял, что несчастная умерла. Опущу подробности, что он делал с трупом: судя по всему, он не был некрофилом — просто никак не мог осознать, что его «возлюбленная» умерла.

Честно говоря, я не поверил, что такое примитивное существо, как Николас Крюгер может испытывать такое чувство, как любовь: скорее всего, ему очень хотелось обрести свой дом, семью и независимое положение в жизни. И он всего лишь не умел соотносить свои желания и чувства с желаниями и чувствами других людей. Пожалуй, это не его вина, а его беда.

В любом случае, он не мог рассчитывать на снисхождение суда — даже с учетом его сиротского детства. Поэтому я добился, чтобы его признали психически больным и отправили на лечение в больницу для душевнобольных.

В то время я весьма интересовался проблемой психических отклонений среди преступников и периодически навещал Крюгера, чтобы узнать, как идет его лечение. Врач высказал свое убеждение, что Крюгер не является сумасшедшим, а представляет собой «абсолютно асоциальный тип» человека, не способного жить в обществе ему подобных. Тем не менее его пытались лечить, хотя, по моему мнению, это «лечение» скорее напоминало отработку экзотических медицинских методик на никому не нужном пациенте. При встрече со мной Крюгер разрыдался.

— Скажите им, чтобы они больше не лечили меня электрошоком и этими ужасными уколами, после которых пылает все тело! Я буду себя хорошо вести!

Он целовал мне ноги, а я в потрясении смотрел на трясущийся обтянутый кожей скелет, менее чем год назад бывший здоровенным парнем.

Я сумел вырвать Крюгера из лап светил современной психиатрии и отвез его в обычный приют. Это удалось потому, что для государства содержание психически больного преступника в приюте обходилось в несколько раз дешевле, чем в психиатрической лечебнице. Там он пробыл несколько лет, выполняя обязанности садовника, пока мне не пришло в голову использовать его для операции «Марьяж». Профессор согласился со мной: Крюгера нельзя рассматривать как обычного психически ненормального. Скорее, он просто не понимает разницы между хорошим и плохим, ему безразличны чувства других людей: так маленькие дети с удовольствием мучают животных, не задумываясь, что ради своей забавы причиняют им жестокие страдания.

В процессе работы Крюгер обнаружил весьма полезные и ценные качества: он обладал не только исключительной силой, но и поистине звериным чутьем и профессор одно время даже подозревал у него наличие паранормальных способностей. Поэтому, когда мне поручили формировать спецподразделение, я без колебаний включил в его состав Крюгера. На запрос из Главного штаба СС о пребывании Крюгера в лечебнице для душевнобольных я ответил, что Крюгер был помещен туда, чтобы избежать осуждения за убийство, которого не совершал. А после длительных процедур у профессора Крюгер легко преодолел препятствие в виде психиатрической комиссии СС, признавшей его абсолютно психически здоровым.

Честно говоря, главным качеством Крюгера, за которое я его ценил, была преданность. Он был животным — но, как все животные, помнил сделанное ему добро. Пожалуй, именно это качество принципиально отличает животных от людей.

На следующий день после экзекуции ко мне пришел приказ: Бах приказал мне и моим людям передислоцироваться в бывшее имение Пусловских близ Коссова.

Я вначале подумал, что в послании содержится какая-то ошибка: ведь мы и находимся в бывшем имении Пусловских, в пригороде Слонима Альбертине. Однако я немедленно приказал готовиться к выступлению и через два часа мои люди на грузовиках покидали Слоним. Я ехал с Махером на своем броневичке с неизменным Максом за рулем.

На выезде из Слонима я увидел стоящую на обочине легковую машину. Возле нее четко вырисовывались силуэты нескольких человек: в одном из них я узнал Гилле. Поравнявшись с ним, я приказал Максу остановиться.

— Вы приехали проводить меня, гауптштурмфюрер? — небрежно осведомился я, обменявшись с Гилле приветствиями.

— Нет, оберштурмбаннфюрер, — ответил Гилле. — Я хотел лишь выразить вам признательность за активное содействие в выполнении ответственного задания зондеркоманды «Минск» и отметить образцовое исполнение своего долга приданными мне служащими вашего подразделения.

— Разумеется, я отмечу указанных солдат в приказе, — ответил я и, решив прервать бессмысленный обмен любезностями, осведомился: — Что-нибудь еще?

— Лишь один момент, оберштурмбаннфюрер, — улыбнулся Гилле. — Мне бы не хотелось, чтобы вчерашний досадный инцидент… э-э… имел какое-нибудь развитие. Я полагаю, что вчерашний досадный инцидент должен рассматриваться всего лишь, как… э-э… ну, как всего лишь случайный эксцесс.

— Господин гауптштурмфюрер, — сухо отозвался я. — Должен заметить, что вчерашний, — как вы изволили выразиться, — «досадный инцидент» мог бы рассматриваться в качестве эксцесса в том случае, если бы в нем участвовали исключительно унтерменши из латышской или украинской вспомогательной полиции. В таком случае все можно было бы списать на свойственное недоразвитым народам дикарское проявление ненависти к евреям. Но в данном случае именно вы, офицер СС, отдавали совершенно недвусмысленные приказы, позорящие честь офицера СС. И я не могу оставить без внимания этот позорный инцидент по двум причинам: во-первых, как офицер СС, верный своему долгу перед фюрером, Отечеством и товарищами, верный рейхсфюреру и присяге; во-вторых, как командир подразделения, солдат которого вы вынудили участвовать в недостойных их высокого звания членов СС действиях. Я требую от своих подчиненных беспрекословного и безукоризненного выполнения долга — и потому не могу оставить без внимания то, что идет вразрез с безукоризненным выполнением долга. Вам понятно?

— Разумеется, господин оберштурмбаннфюрер, — с мрачной усмешкой отозвался Гилле. — Я весьма признателен вам за предельно ясное разъяснение вашей позиции. Хайль Гитлер!

— Хайль!

Вот так я заработал еще одного лютого врага. Впрочем, нет… как минимум, двоих: ведь начальнику СД и полиции безопасности Вайсрутении СС-оберштурмбаннфюреру Штрауху наверняка не понравится информация о том, что планомерное «решение еврейского вопроса» в Вайсрутении больше напоминает кровавые оргии маньяков.

Ну и наплевать! Мне хватает одного психопата Крюгера. Но позволить превратить в подобные создания еще кого-нибудь из моих подчиненных я не позволю никому!

Кстати, пора бы уже брать объект под охрану. А для этого надо собрать весь батальон. Где там этот чертов новый начальник штаба? Как его… Вахман, кажется… Точно, Вахман! И почему мне кажется, что я уже где-то с ним встречался?

Вильгельм Вахман (штрихи к портрету)

К разочарованию Вахмана, его карьера в СД не задалась. Нет, работа как раз отвечала складу характера Вахмана, а его профессиональный опыт полицейского поднимал его над остальными сотрудниками, — пусть и имеющими высшее юридическое образование, — но не обладающими профессиональными навыками полицейской работы. В плане профессионализма Вахман вписался в СД идеально. Проблема была в том, что сама СД не смогла занять место той всемогущей и всепроникающей полицейской организации, которая и должна была стать становым хребтом полицейского государства под названием Третий рейх.

СД считалась, — всего лишь, — внутрипартийной контрразведкой, наблюдающей за членами партии, включая партийных функционеров, и последним, естественно, это не могло понравиться. С другой стороны, по мере укрепления гестапо, последняя стремилась вытеснить СД из всех сфер деятельности, которые могли бы быть отнесены к компетенции государственной тайной полиции. Для Вахмана подобное положение вещей означало, что его карьера не могла быть столь стремительной и успешной, как он рассчитывал.

Однако опора СД на широкую сеть добровольных и бескорыстных информаторов, — в большинстве своем искренне веривших в то, что их донесения о состоянии дел в партии и государстве помогут не борьбе за власть между политиканами, а более эффективной организации работы партийных и государственных структур на благо интересов народа и рейха, — такая опора давала ту силу внутрипартийной контрразведки, которая и заставляла всех в рейхе считаться с СД. В конце концов, с 1933 года лишь члены НСДАП могли рассчитывать на карьерный рост, а контроль за членами СД являлся ее несомненной прерогативой.

Сотрудники СД делились на три категории: штатные работники — члены СС и НСДАП, официально состоявшие в аппарате СД; так называемые почетные сотрудники СД — официальные представители СД при различных учреждениях и организациях; «негласные сотрудники» — люди, неофициально сотрудничавшие с СД.

Именно две последние категории поставляли в СД поток информации, который являлся настоящим Клондайком для вдумчивого аналитика. На основании этой информации составлялись отчеты о положении в рейхе, настроениях среди различных категорий населения и тому подобное. Такая информация, в отличие от доносов в гестапо, не преследовала цели «разоблачения скрытых врагов фюрера» или компрометации конкретных лиц, — потому была достаточно точна и объективна, давая всестороннюю картину.

Именно из этой информации Вахман вылавливал частички мозаики, складывавшейся в четкие портреты попавших в зону внимания людей.

Весной 1934 года Вахмана внезапно вызвали на доклад к главе СД и гестапо СС-бригадефюреру Рейнхарду Гейдриху. Внезапному вызову к Гейдриху обрадовался бы только идиот. Вахман не был идиотом. Он обеспокоился, но при этом ощутил волнение воодушевления: похоже, его карьера выходит на новый уровень.

— Я читал ваши доклады, — сказал Гейдрих. — Некоторые похожи на захватывающий детектив, но при этом достаточно информативны. Кроме того, ваше начальство отмечает, что вы работаете не только тщательно, но и быстро. Вот вам список лиц, которых надо отработать на предмет подозрительных связей и действий. Даю вам три месяца. Приступайте!

Итогом деятельности Вахмана стала тонкая папка, где каждый листок содержал сжатую информацию о фигуранте из списка с подробным перечислением его вызывающих подозрение действий и связей. По сути, на основании этих сведений каждого из фигурантов гестапо смело могло брать в оперативную разработку.

— Отлично! — одобрил Гейдрих. — Эти люди давно подозревались в измене фюреру, и ваша папка послужит веским доводом в пользу…

Гейдрих прервался, встал из-за стола и подошел к окну. С минуту он созерцал городской пейзаж, затем повернулся к Вахману:

— Вы просили отпуск?

— Да, бригадефюрер. Мне пришлось очень напряжено работать последние три месяца, выполняя ваше задание: ведь текущую работу с меня никто не снимал.

— Я не могу вам сейчас дать отпуск, — решительно заявил Гейдрих. — И пока не могу сказать, когда именно смогу дать. Со дня на день я ожидаю важного решения фюрера. И когда фюрер примет это решение, мне понадобятся умелые, верные и решительные люди вроде вас!

Вахману не зря хотелось в отпуск: подходил к концу июнь 1934 года, самое время понежиться на нежарком северном солнце балтийского побережья или пляжах живописного озера в Пруссии, а то и погулять по горам родной Баварии, наслаждаясь потрясающими видами.

Но уже готовилось то странное и зловещее мероприятие, которое вначале называли «разоблачением заговора штурмовиков», но впоследствии окрестили в духе американских гангстерских боевиков «ночью длинных ночей».

Многие сомневались, а то и прямо отрицали существование «заговора штурмовиков». Однако есть неопровержимый факт: Рём неоднократно заявлял, что он «Шарнхорст новой армии». Командир роты в Первую мировую войну, Рём проникся глубоким презрением к генералам, оказавшимся неспособными одержать победу, имея лучших в мире солдат и используя в качестве ударной силы элитные штурмовые дивизии. Убеждением Рёма стали слова: «Нужна новая дисциплина и другой организационный принцип. Генералы — сапожники! Новые идеи им даже не придут в голову».

Рём продолжал рьяно отстаивать идею создания принципиально новой армии, — истинно народной армии, — на базе С А. К 1934 году С А насчитывали почти полмиллиона человек — в пять раз больше численности рейхсвера! Глава Министерского управления Военного министерства генерал фон Райхенау полагал, что С А и крайне националистическое объединение фронтовиков «Стальной шлем» должны стать основой формирования пограничных частей и подготовки рекрутов для рейхсвера. Такие взгляды находились вопиющем противоречии с воззрениями Рёма на военное строительство Новой Германии, поэтому Райхенау решил нейтрализовать влияние Рёма организацией слияния «Стального шлема» с СА под эгидой военного министерства. По замыслу Райхенау, непокорные 500 тысяч членов СА должны были раствориться среди насчитывавшего более чем миллион членов «Стального шлема», возглавлявшегося вполне лояльным к рейхсверу Теодором Дустербергом.

Однако поднаторевший в интригах Рём включил в состав СА лишь около 340 тысяч членов «Стального шлема» и в новых СА, разделенных на три группировки, командные должности по прежнему занимали люди Рёма.

Рейхсвер, проиграв схватку за милиционные формирования, решил взять реванш принятием в декабре 1933 года закона о всеобщей воинской повинности, что должно было постепенно свести на нет роль милиционных формирований типа СА. Однако занявший пост министра без портфеля в имперском правительстве Рём нашел поддержку… во Франции, которая на Женевской конференции по разоружению настаивала на создании в Германии именно милицейских вооруженных сил. Обнаглевший Рём, злоупотребляя своим положением члена правительства, повел прямые переговоры с французским военным атташе. Получивший в феврале 1934 года письменные требования Рёма военный министр Бломберг обескураженно сообщил на совещании командирам рейхсвера: «Рём считает, что оборона страны должна быть прерогативой СА, рейхсверу же следует поручить функции осуществления допризывной военной подготовки».

Это был апофеоз конфликта СА и рейхсвера. Бломберг обратился к Гитлеру, чтобы тот принял решение по данному вопросу. Фактически Гитлер должен был сделать выбор, кого он принесет в жертву: либо традиционную прусскую армию в лице генералов рейхсвера, либо национал-социалистическую революцию в лице своего друга Рёма. Гитлер уговорил Рёма согласиться с тем, что рейхсвер является вооруженным защитником Третьего рейха, а СА занимается ведением допризывной и резервистской подготовки.

Однако еще не успели убрать пустые бутылки после банкета, посвященному примирению СА и рейхсвера, как Рём заявил своим группенфюрерам:

— То, о чем объявил этот ефрейтор, нас не касается. Я не собираюсь придерживаться этого соглашения. Гитлер вероломен и должен отправиться, по крайней мере, в отпуск. Если он не с нами, то мы сделаем свое дело и без Гитлера.

Разве можно было истолковать эти слова иначе, чем призыв «продолжать национал-социалистическую революцию» без Гитлера? Именно таким образом речь подвыпившего Рёма воспринял командир армии СА в Ганновере и полицай-президент Ганновера СА-обергруппенфюрер Виктор Лютце. В начале марта 1934 года он рассказал заместителю фюрера по партии Рудольфу Гессу. Но Гесс, зная о тесной дружбе Гитлера с Рёмом, не решился об этом докладывать. И тогда Лютце выехал в Берхтесгаден, где лично доложил фюреру как о происшедшем инциденте, так и о растущем недовольстве руководством рейха в рядах штурмовиков. Однако Гитлер не торопился решать проблему и предложил подождать развития событий. Гитлер явно отдавал инициативу рейхсверу, и Лютце понял это.

На учениях в Браунфельзе Лютце сообщил о тревожных фактах фон Райхенау и предоставил ему доказательства своей лояльности к рейхсверу. Райхенау сдержанно поблагодарил Лютце и Лютце понял: военные уже принимают контрмеры.

Это было действительно так: Райхенау уже вел переговоры с руководителем СД и гестапо Гейдрихом о совместных действиях против СА, предусматривающих ликвидацию Рёма и его окружения. Гейдрих пытался склонить на свою сторону колеблющегося рейхсфюрера СС Гиммлера. Поддержка пришла с неожиданной стороны: министр-президент Пруссии Герман Геринг был обеспокоен размахом создания сети подконтрольных Рёму полицай-президентов и советников СА. Кроме того, Геринг рассчитывал сам возглавить вооруженные силы рейха. Ради уничтожения Рёма Геринг в конце апреля 1934 года согласился отдать Гиммлеру и Гейдриху свое драгоценное детище — прусское гестапо. К этому времени вся остальная германская тайная полиция уже была под контролем Гиммлера.

Заручившись поддержкой рейхсвера, рейхсфюрера СС и министра-президента Пруссии, Гейдрих приступил к сбору доказательств «заговора штурмовиков». Однако одно дело — недовольство фюрером и совсем другое — подготовка к мятежу. Если доказательств первого вполне хватало, то со вторым был явный дефицит. Никакой мобилизации в рядах штурмовиков не наблюдалось, более того: командующий штурмовиками Силезии Хайнес фон Гёринг в начале июня отправил половину своей охраны в отпуск, а глава берлинских СА Карл Эрнст в конце июня собрался отдохнуть на Канарских островах. 8 июня партийная газета «Фёлькишер беобахтер» опубликовала коммюнике отдела прессы Главного командования СА, из которого следовало, что начальник штаба СА Рём на несколько недель убывает в отпуск для лечения в санатории Бад-Висзее. За четыре дня до этого во время личной встречи с Гитлером Рём сообщил о решении с 1 июля отправить всех штурмовиков в отпуск.

Командование рейхсвера усмотрело в этом признание Рёмом своего поражения. Однако Гейдрих был другого мнения: он видел в происходящем признаки маскировки хитроумного и коварного заговора. И действительно: большинство штурмовиков собиралось проводить свой отпуск в местах постоянной дислокации и их можно было легко собрать в случае необходимости. Даже если бы по тревоге прибыл лишь каждый второй штурмовик, их с избытком хватило бы, чтобы справиться и с рейхсвером, и с СС. Геринг был согласен с Гейдрихом, однако в справедливости их опасений предстояло убедить еще фюрера. А это было весьма сложной задачей.

Дело облегчалось тем, что Гитлер испытывал давление со всех сторон. Пресс-секретарь Геринга Зоммерфельдт сообщил, что Рём обещал СА-группенфюреру принцу Августу Вильгельму Прусскому поддержку СА в том, чтобы тот стал после давно ожидаемой смерти дышащего на ладан президента Гинденбурга рейхспрезидентом. Взамен принц обещал Рёму пост главы рейхсвера Это были не пустые разговоры: за наследником Гогеицоллернов принцем Августом стояли монархические силы Германии.

Обеспокоенный Гитлер помчался в поместье Нойдек, где престарелый фельдмаршал Гинденбург доживал свои дни. Гитлер хотел узнать расклад сил в окружении президента и оценить: сколько тот еще протянет. На лестнице Гитлер столкнулся с военным министром Бломбергом, который сообщил Гитлеру, что президент обеспокоен речью Папена в университете Марбурга, в которой тот указал на опасность, исходящую от неугомонных национал-социалистических революционеров.

— Необходимо срочно восстановить внутренний мир в рейхе. Радикализму не место в новой Германии.

Гитлер понял: либо он принесет в жертву Рёма, либо рейхсвер принесет в жертву его самого. На короткий момент, стоя перед нахмуренным генерал-полковником фон Бломбергом, он снова ощутил себя ефрейтором 23-го баварского пехотного полка Адольфом Гитлером, а вовсе не германским рейхсканцлером и вождем многочисленной партии.

На следующий день 22 июня 1934 года Гитлер вызвал к себе Лютце и сообщил ему о том, что знает о его непричастности к заговору Рёма, и приказал впредь выполнять только личные его, фюрера, распоряжения. В тот же день Гиммлер сообщил командиру территориального округа СС «Центр» СС-группенфюреру фон Эберштайну о планируемом Рёмом государственном перевороте. Рейхсфюрер С С приказал Эберштайну привести все подразделения СС в боевую готовность и действовать в непосредственном контакте с командованием военного округа рейхсвера.

23 июня начальник общего отдела штаба сухопутных войск полковник Фромм сообщил своим офицерам о готовящемся путче СА и приказал по первому требованию СС выдать им со складов рейхсвера оружие. 25 июня Бломберг облегченно вздохнул, получив твердые доказательства решимости Гитлера «избавить рейхсвер от коричневого кошмара». Гитлер сообщил, что намеревается созвать все руководство С А на совещание в Бад-Висзее к Рёму и там «рассчитаться с каждым лично».

Разумеется, многие не поверили в возможность «путча штурмовиков» — ведь не наблюдалось никаких явных признаков подготовки к перевороту. Кроме того, Гейдрих несколько переусердствовал с рассылкой фальшивых «приказов Рёма» и провокаторов. Командующий военным округом в Силезии Эвальд фон Кляйст решил, что Гиммлер старается стравить СА и рейхсвер. Он сообщил об этом командующему сухопутными войсками фон Фричу, и тот вызвал к себе для прояснения ситуации фон Райхенау. Райхенау выслушал доводы фон Кляйста и невозмутимо ответил:

— Вполне вероятно, что так оно и есть. Ну и что? Теперь уже поздно.

Тем не менее Гитлер, как обычно в сложных ситуациях, начал колебаться. Если Бломбергу он заявил о решимости арестовать руководство СА, то во время беседы с Лютце он говорил лишь «о смещении Рёма». А на встрече с заместителем Рёма СА-обергруппенфюрером фон Краусером Гитлер доверительно сообщил ему, что «хотел бы воспользоваться совещанием в Висзее, чтобы основательно поговорить с Рёмом и другими руководителями штурмовиков и устранить все разногласия и недоразумения». При этом Гитлер подтвердил, что Рём останется на своем посту.

Было ли это колебанием Гитлера или тонко рассчитанной маскировкой? Скорее всего, Гитлер надеялся снова пустить в ход магическое действие своих речей и убедить руководство СА признать главенство рейхсвера. Именно поэтому на встречу с Рёмом, — назначенную на 11 часов утра 30 июня в апартаментах Рёма, — он взял с собой лишь двух адъютантов, четырех полицейских, слугу и водителя.

Естественно, все это время Гиммлер и Гейдрих будоражили фюрера донесениями о «готовности штурмовиков к выступлению» и провоцировали выход на улицу отдельных подразделений СА. Тем не менее не все было следствием провокаций СД.

Когда Гитлер 28 июня собрался лететь в Годесберг, его пилот Баур доложил о неисправности двигателя на личном самолете фюрера «Юнкерс-52» борт номер D-2600. Фюрер приказал оставить самолет для ремонта, а для полета использовать другой самолет из числа предоставленных компанией Люфтганза в распоряжение фюрера и его свиты. Когда в четыре часа утра самолет Гитлера приземлился в аэропорту Мюнхена, кроме встречавшего самолет гауляйтера Вагнера никто на аэродроме не знал о прилете фюрера. Как позднее признался Бауру директор аэропорта Гайлер, он имел категорический приказ от Рёма: позвонить в штаб СА немедленно, как только станет известным время прибытия Гитлера в Мюнхен. В свойственной ему манере Рём пообещал Гайлеру «снести голову», если тот не выполнит его приказ.

Гайлер выполнил бы приказ Рёма, если бы знал, что Гитлер летит в Мюнхен не на своем самолете номер D-2600, а на другом, аналогичной модели. Гайлер знал, что самолет D-2600 накануне днем отправился из Эссена обратно в Берлин, о чем преспокойно доложил в штаб СА. Гайлер и не подозревал, что D-2600 перегоняет для ремонта в Берлин летчик Люфтганзы.

Переговорив с Вагнером, Гитлер немедленно отправился с аэродрома прямо в министерство внутренних дел Баварии, распорядившись арестовать и отправить в тюрьму полицай-президента Мюнхена СА-обергруппенфюрера Шнайдхубера, а также начальника личного состава СА и командира группы СА «Хохланд» СА-группенфюрера Шмида. Отдав приказ Вагнеру собрать по тревоге ударные отряды СС и баварской политической полиции БПП с целью произвести аресты руководителей СА и противников нацистов в Мюнхене, Гитлер помчался в Бад-Висзее. Прибыв туда в шесть утра, Гитлер и его спутники без труда проникли в пансионат «Ханзельбауэр», где находилось руководство СА: часть охранников отправилась на смену, а остальные были мертвецки пьяны — по вышеизложенной причине Гитлера никто не ждал.

Ошеломленных охранников разоружили и оставили под охраной шофера Гитлера СС-бригадефюрера Шрека. Когда Гитлер вышел из караульного помещения в зал, его увидел спускавшийся по лестнице начальник охраны Рёма СА-штандартенфюрер Юлиус Уль. Уль, вместо того чтобы приветствовать фюрера, выхватил пистолет, и в глазах Гитлера, да и всех приехавших с ним этот жест красноречивее всего показал, что именно планировали вожаки СА в пансионате «Ханзельбауэр». Сопровождавший Гитлера офицер полиции Хёгль ловким приемом обезоружил Уля и отволок его в караульное помещение. Гитлер спросил, где комната Рёма, но Уль не ответил, и Гитлер приказал найти и разбудить управляющего.

Между тем Лутце нашел гостевую книгу и выяснил номера, которые занимали руководители СА. Гитлер с полицейскими поднялся на второй этаж и застал Рёма с Хайнесом врасплох — да еще в компании с любовниками! Хёгль арестовал их, после чего Гитлер лично проверил все комнаты. Были арестованы все находившиеся в пансионате штурмовики, кроме личного врача Рёма, который залез под кровать. Разъяренный адъютант Гитлера хотел его там пристрелить, но Гитлер не велел трогать врача. Никто, кроме Уля, не оказал сопротивления.

Всех арестованных посадили в прибывший из города автобус и отправились на машинах в Мюнхен. Между тем по дороге стали попадаться грузовики со штурмовиками, которых Рём вызвал в пансионат. Если бы Гитлер приехал на встречу с Рёмом, как было условленно, к 11 часам, весь пансионат уже находился бы под тройным кольцом охраны вооруженных штурмовиков.

Гитлер разворачивал машины со штурмовиками и разъяснял, что «вопрос с Рёмом закрыт и вам больше не надо к нему ехать». Тех, кто проявлял упрямство, арестовывали и сажали в автобус. Когда Гитлер снова прибыл в Мюнхен, аресты шли полным ходом: эсэсовцы и полицейские арестовывали прибывающих на совещание штурмовиков прямо на Центральном вокзале и отправляли в тюрьму предварительного заключения Штадельхайм.

К десяти часам Гитлер прибыл в Коричневый дом, находившийся под охраной рейхсвера, и, убедившись, что в Мюнхене дело выиграно, приказал Геббельсу связаться с Берлином и дать сигнал к аресту «предателей» по всей стране. Геббельс позвонил Герингу и сказал одно-единственное слово: «Колибри».

Маленькая птичка открыла шлюзы кровавой вакханалии: Гиммлер поднял по тревоге все подразделения СС, а в отделениях СД вскрывали подготовленные Гейдрихом конверты с «черными списками». Террор покатился по оцепеневшей от ужаса Германии, приобретая на местах неуправляемый характер.

«Черные списки» составляли в основном Геринг и Гейдрих, согласовывая их с Гитлером. Гитлер кое-кого вычеркивал, то же делали Гейдрих и Геринг: дописывали одних, вычеркивали других. Так, Гейдрих внес в список шефа прусского гестапо Рудольфа Дильса, который был вычеркнут из списка Герингом. То же самое делали местные руководители СС, СД и гестапо, включая в присылаемые им списки своих личных врагов, в том числе и офицеров СС. Так, в Силезии были убиты заместитель полицай-президента Бреслау СС-штурмбаннфюрер Энгельс и бывший начальник штаба СС Силезии Зембах.

Вызванный по тревоге Вахман прибыл к половине одиннадцатого в приемную Гейдриха, уже забитую эсэсовскими офицерами и сотрудниками гестапо. Вахман собирался в гости к знакомому архитектору, который по совместительству являлся информатором СД и поэтому случаю был одет в штатский костюм. Поскольку вызов был срочный, Вахман не стал терять времени на переодевание в мундир. Минут через десять в приемную вышел Гейдрих и высоким нервным голосом бросил несколько отрывистых фраз:

— Путч Рёма, о котором гестапо и СД давно предупреждали фюрера, должен был начаться сегодня утром. К счастью, фюрер внял нашим предупреждениям и лично арестовал верхушку заговорщиков из руководства СА во главе с предателем Рёмом. Введено чрезвычайное положение по всему рейху. Фюрер отдал приказ: действовать немедленно, решительно расправляясь с предателями.

Покончив с разъяснением политического момента, Гейдрих немедленно перешел к делу.

— Господа, я буду вызывать в кабинет командиров групп и вручать им списки с подлежащими аресту или иному обращению лицами. Если напротив фамилии указан адрес, куда его надлежит доставить, доставите его по этому адресу. Моабит, Плетцензее — это должно быть понятно, сдаете арестованных начальнику тюрьмы; ПА — внутренняя тюрьма гестапо, ЛФ — казармы лейбштандарта в Лихтерфельде. Если такой пометки нет, то… решаете вопрос с предателями на месте. Если есть возможность, то имитируете самоубийство, если такой возможности нет, то действуете по обстоятельствам. Выполнение каждого пункта списка завершать телефонным докладом лично мне. Итак, начнем!

Когда дошла очередь до Вахмана, Гейдрих с недоумением пролистал находившиеся в его руках листки бумаги, нахмурился, затем вспомнил и сказал:

— Ах, да… Они все еще у моего адъютанта. Список заберете у адъютанта в приемной! Кстати, почему вы в штатском? Впрочем, так даже лучше для дела. Хайль Гитлер!

Вахман забрал у измученного нервами и бессонной ночью адъютанта список с пометкой вверху листка «унтерштурмфюрер Вахман» и с приданными ему десятью эсэсовцами из лейбштандарта направился по адресам. В списке было всего три фамилии и одна из них показалась Вахману очень знакомой: Мур, Герман Мур. Неужели тот самый?! Нет, зачем ему было переезжать из Мюнхена в Берлин? Перед фамилией звание: СА-штандартенфюрер. Возможно, что он попал сюда по указанию кого-нибудь из руководства штурмовиков, чтобы «навести порядок». Да, учитель Герман Мур всегда умел наводить порядок: для бывшего капитана рейхсвера это было привычным делом!

Вахман внезапно ощутил прилив радостного ожидания: с таким чувством он просыпался в сочельник, если в течение года прилежно выполнял все требования бабушки и мог рассчитывать на долгожданный рождественский подарок.

Вахман уселся в грузовик рядом с водителем и сказал:

— Курфюрстендамм, пятнадцать.

Проезжая мимо Тиргартена, Вахман увидел, что район оцеплен эсэсовцами и полицейскими. Охота за предателями была в разгаре.

В ближайшей кондитерской Вахман купил коробку с пирожными, а в винной лавке — бутылку дорогого французского коньяка. Выпрыгнув из кабины грузовика, он приказал эсэсовцам взять под круговое наблюдение дом.

— Вы его узнаете легко: одноногий инвалид на протезе лет сорока пяти-пятидесяти. В любом случае через пятнадцать минут поднимитесь и войдете в квартиру. Вначале звоните, если в течение пяти минут не откроют, то ломайте дверь. И имейте в виду: он наверняка вооружен.

Вахман поднялся на третий этаж, держа в руке коробку с конфетами и под мышкой — бутылку коньяка. Прочитав на латунной табличке «Господин Герман Мур», Вахман улыбнулся и нажал на кнопку звонка. Выждав минуты две, он позвонил снова, с беспокойством подумав: «Неужели его нет дома?»

Но нет: щелкнул замок и дверь приоткрылась, удерживаемая прочной стальной цепочкой.

— Что вам надо?

Вахман сразу узнал этот голос: он никогда бы его не забыл. Сколько раз этот голос так же недовольно произносил: «Вы снова не знаете урока, Вахман! Дрянной мальчишка!»

— Это Вилли Вахман, господин Мур! Вы помните меня? Вы были моим учителем.

— Какого черта тебе надо, Вахман?

— Господин учитель, ваш суровый урок пошел мне впрок: я взялся за ум, поступил на государственную службу и теперь меня перевели в Берлин. Я узнал ваш адрес и явился выразить вам благодарность за все… отдать должное, так сказать!

Мур углядел через щель бутылку коньяка, и она явилась решающим аргументом. Загремела цепочка, и через несколько секунд дверь распахнулась.

Мур стоял в бриджах на подтяжках и нижней рубахе. Протеза не было: штанина была пришпилена к бедру английской булавкой, а сам Мур опирался на костыль. Очевидно, не столько слова Вахмана, сколько вид коньячной бутылки подвиг его впустить гостя: Мур явно был с жестокого похмелья.

— Заходи, Бахман.

— Вахман, господин учитель.

— Э-э… какая разница?! Я всегда рад видеть своих учеников!

Мур пропустил Вахмана, закрыл дверь на замок и цепочку.

— Проходи в столовую, будь как дома.

Несмотря на затрапезный вид Мура, в квартире было довольно чисто.

— А у вас уютно, господин учитель! — оценил Вахман. — Вы женаты?

— Да куда мне, ветерану войны, инвалиду… — махнул рукой Мур. — Фрау Айсман из квартиры напротив убирает раз в неделю. Небесплатно, разумеется! Тоже вдова, знавала лучшие времена… Ты садись за стол, я сейчас достану посуду.

Мур проковылял к буфету, торопливо достал два бокала и выставил на стол.

— Что у тебя там? Пирожные?! Ты с ума сошел! Я и пирожные?!

— Вот еще шоколад, — Вахман достал из кармана плитку и выложил на стол. — Очень хорошо к коньяку.

— Да уж, этот гораздо лучше. А пойло дорогое! Видать, у тебя жирное жалование!

Мур потянулся к коньяку, но Вахман отодвинул бутылку на край стола и торжественно произнес:

— Минуту, господин учитель! У меня для вас есть подарок и хочу прежде вручить его. У меня действительно отличная работа и хорошее жалованье. Но самое главное в моей работе то, что я наконец могу подарить вам то, что мечтал вам подарить всю жизнь.

— Ну, давай! Что там у тебя? — нетерпеливо осведомился Мур, косясь на бутылку.

Вахман достал из внутреннего кармана девятимиллиметровый «Ортгис». Вахман всегда боялся в минуту волнения забыть снять пистолет с предохранителя, а в «Ортгисе» это делалось автоматически, стоило только плотно обхватить рукоятку. Кроме того, он имел достаточно обтекаемую форму, чтобы не зацепиться за подкладку в самый важный момент.

Мур оцепенел, увидел черный зрачок ствола. Он даже не шевельнулся, но Вахман, — опасаясь, что учитель не утратил с годами стремительной реакции фронтовика, — не теряя времени, выстрелил ему в лоб. Голова Мура дернулась назад, и он рухнул навзничь на пол. Вахман обошел вокруг стола, посмотрел на расплывающуюся под головой Мура по паркету лужу крови, взглянул в его изумленные, — широко открытые, но уже ничего не видящие, — глаза и удовлетворенно произнес:

— Это самый достойный подарок тебе, свинья! Носи на его теперь до Страшного суда!

Раздался звонок в дверь. Пряча в карман пистолет, Вахман открыл дверь эсэсовцам и сказал с улыбкой:

— Все нормально, ребята! Шарфюрер, окажите любезность: там, на столе, остались коньяк, пирожные и конфеты. Захватите — они нам сегодня еще пригодятся.

Пока шарфюрер ходил за коньяком и пирожными, Вахман позвонил в дверь квартиры напротив. Учтиво приподняв шляпу, он вежливо осведомился у испуганной пожилой женщины, открывшей ему дверь:

— Фрау Айсман? Ведь вы убираете квартиру господина Мура?

Женщина кивнула, с ужасом косясь на эсэсовцев.

— Должен вас огорчить: он больше не нуждается в ваших услугах. Пусть эти сладости послужат вам утешением.

И Вахман передал ошеломленной фрау Айсман коробку с пирожными.

И в остальных двух адресах проблем не возникло: жирного толстяка из министерства путей сообщений Вахман застрелил в его собственном кабинете из его собственного пистолета. Объявив ошеломленному чиновнику об аресте, Вахман потребовал сдать оружие, что толстяк безропотно сделал. Выстрелив ему в голову, Вахман вложил маленький изящный, но мощный «Манн» в правую руку трупа и тут же сообщил об исполнении задания Гейдриху.

Пожилого профессора Крауса расстреляли на квартире вместе с женой: прислуги, на ее счастье, не оказалось дома — по случаю воскресенья ей дали выходной.

Вахман прибыл к Гейдриху и доложил об успешной ликвидации всех трех лиц, содержавшихся в его списке.

— Да, вы уже докладывали, я отметил этих трех, — ответил Гейдрих, сверяясь со своим списком. — А четвертый?

— Извините, бригадефюрер, но в моем списке было только три фамилии, — возразил Вахман, протягивая список.

— Да, странно… Видимо, адъютант не успел откорректировать ваш экземпляр, — с досадой заметил Гейдрих.

Он открыл папку и сказал:

— Записывайте: Ляйпцигерштрассе, четырнадцать, квартира двенадцать, СС-оберштурмфюрер барон Фридрих Леопольд Остен фон Штернберг.

Карандаш Вахмана, летавший по странице записной книжки, на мгновение замер.

— Извините, бригадефюрер… СА-оберштурмфюрер? — изумленно переспросил Вахман.

— СС, СС-оберштурмфюрер, — нетерпеливо бросил Гейдрих. — И в СС нашлись предатели! Немедленно поезжайте: вы и так потеряли кучу времени.

На звонок в квартиру двенадцать по Ляйпцигерштрассе, четырнадцать, дверь открыл высокий мужчина в мундире СС. Единственная нестыковка: он был в мундире со знаками различия СС-унтерштурмфюрера. Вахман на секунду замешкался, но отметил, что эсэсовец держит правую руку за спиной. Вахман улыбнулся и спросил:

— Господин барон фон Штернберг?

— А какого черта… — начал было эсэсовец, но Вахман выхватил свой «Ортгис» и выстрелил в эсэсовца трижды. Эсэсовец рухнул на пол. В руке, которую он скрывал за спиной, действительно оказался «Люгер». Вахман довольно усмехнулся: полицейское чутье его никогда не подводило!

Из-за спины Вахмана высунулся шарфюрер Гешке и изумленно воскликнул, глядя на тело:

— Да это же Раймлинг из гестапо! Что он тут делал?!

— Вы уверены? — повернулся к нему Вахман.

— Еще бы! — воскликнул Гешке. — Мы сидели утром в машине на Принц Альбертштрассе, а он подошел к нам и сказал: «Я из гестапо, унтерштурмфюрер Раймлинг, мне нужен обершарфюрер Далке». А я сказал, что Далке в другом грузовике, и он ушел.

Вахман склонился над еще живым Раймлингом и спросил:

— Где барон фон Штернберг?

Раймлинг попытался ответить, но изо рта у него пошла кровь.

— Все, уже ничего не скажет, — констатировал один из эсэсовцев.

— Обыскать квартиру, — приказал Вахман.

Эсэсовцы обшарили всю квартиру, проверили подвал и чердак, но никого не нашли.

Вахман понял, что произошло нечто незапланированное, но что именно — оставалось загадкой. Единственное, что он мог сказать определенно: надо немедленно ехать к Гейдриху, только он может разрешить эту ситуацию.

— Гешке, останьтесь здесь и никого не впускайте без личного разрешения бригадефюрера Гейдриха. Ясно?

— Так точно, унтерштурмфюрер!

И Вахман помчался к Гейдриху.

Гейдрих выслушал доклад Вахмана с непроницаемым выражением лица. Он постучал карандашом по столу и спросил:

— Вы уверены, что фон Штернберга не было дома?

— Мы обыскали всю квартиру, подвал и чердак. Возможно, следовало опросить соседей, это можно сделать и сейчас…

— Нет, это лишнее, — не одобрил Гейдрих. — Вряд ли он там до сих пор прячется.

— Жаль, что Раймлинг не смог сказать, что он там делал, — посетовал Вахман и тут же счел необходимым покаяться: — Это моя вина, бригадефюрер!

— Бросьте посыпать голову пеплом, — поморщился Гейдрих. — Я сам определяю, кто в моем аппарате прав, а кто виноват. Забудьте про Раймлинга и Штернберга, теперь это не ваше дело, понятно?

— Так точно, бригадефюрер!

— Идите и напишите рапорт, подробный рапорт о происшедшем. Отдадите рапорт мне и отправитесь отдыхать. Хайль Гитлер!

Выйдя из кабинета Гейдриха, Вахман понял: убийство Раймлинга и неудачу со Штернбергом Гейдрих ему простил. Но вот какие выводы сделал шеф из инцидента? Этого Вахман не знал и это его угнетало.

Генрих Герлиак

Вайсрутения

Покончив с участием в крайне неприятном и пагубно действующем на личный состав деле, я немедленно отправил всех находившихся в моем распоряжении людей в Коссово. Рудаков, впрочем, предложил вначале выяснить: пригодны ли для проживания постройки коссовского замка Пусловских. Но я с иронией поинтересовался:

— Тебе хочется поучаствовать еще в одной акции? Пока мы не приступим к охране объекта, нас так и будут отправлять на самую дерьмовую работу! И что нам замок? Сейчас лето, будем ночевать в палатках.

Рудаков согласился со мной, и к полудню следующего дня наша колонна въезжала в Коссово: типичное польское местечко. В силу этого чуть ли не половина города была превращена в гетто и его явно собирались ликвидировать теми же методами, которыми на днях ликвидировалось гетто в Слониме. Поэтому я твердо решил: не задерживаться в этом городишке ни на минуту более того, чем требуется. А требовалось: разыскать гебиткомиссара и получить проводника, который доведет нас до коссовского замка, бывшего имения магнатов Пусловских.

На выполнение моего плана потребовалось немного времени: уже через полчаса после того, как мы въехали в Коссово, мы уже покидали этот городок. Впрочем, назначенное нам место дислокации находилось всего в паре километров от города.

Замок Пусловских произвел на меня сильное впечатление: на невысоком — метров пятнадцать-двадцать — холме возвышались величественные готические башни, объединенные одноэтажной (но кажущейся очень высокой благодаря устремленным ввысь готическим формам) постройкой, стилизованной под средневековые оборонительные сооружения. Направленный с нами гебиткомиссаром проводник рассказал, что замок построили в тридцатых годах девятнадцатого века, а после очередного восстания польских инсургентов, которое имел неосторожность поддержать магнат Пусловский, замок был конфискован и продан русским аристократам князьям Трубецким. Польское правительство и пришедшая на смену ему советская власть использовали замок для размещения различных учреждений. Что и чувствовалось в интерьере: войдя в замок, я был разочарован контрастом роскошного внешнего вида и убогим местечково-казенным убранством внутренних помещений.

На входе нас встретил невысокий, плешивый и насквозь пропитанный страхом человечек, представившийся смотрителем местного краеведческого музея.

— Тут есть музей? — удивился я.

Человечек, захлебываясь от волнения, начал было перечислять великих (с его точки зрения, разумеется) людей, которые бывали в этом замке.

— Как ваша фамилия? — бесцеремонно перебил я незваного экскурсовода.

Тот поперхнулся очередной фразой и с трудом выдавил:

— Виндовский, Станислав Виндовский… к вашим услугам, пан офицер!

Мне показалось странным его демонстративное подобострастие и я решил прощупать его. Чтобы огорошить его, я обратился к нему по-польски:

— Слушайте, пан Виндовский! Идемте в комнаты, в которых вы рекомендуете мне организовать личные кабинет и спальню — и если они действительно понравятся мне, то мы раздавим бутылочку отличнейшего бимбера.

Виндовский уронил челюсть до пола: он явно не ожидал от офицера СС знания польского языка. Должен с удовлетворением отметить: проведенные в Польше почти полтора года не пропали даром. Впрочем, мне достаточно легко учить славянские языки, поскольку я с детства владею русским, как родным.

Виндовский подготовил для меня прекрасную анфиладу: спальня, кабинет, приемная, в которых мебель явно осталась с «дореволюционных времен», прекрасных времен магнатов Пусловских и князей Трубецких.

— Отлично, пан Виндовский! — одобрил я. — А что здесь осталось еще ценного со времен магната Пусловского?

Виндовский переменился в лице и забормотал:

— Пан офицер, что тут могло остаться после большевиков?! То же самое я говорил господам офицерам, что искали здесь ценности Пусловских. А какие здесь могут быть ценности?! Уж скоро сто лет, как Пусловских здесь нет, а все их состояние ушло на поддержку третьего восстания 1863–1864 годов. А после восстания поместье было конфисковано и продано князьям Трубецким, которые вывезли отсюда все подчистую. А война 1914 года? А большевики? А эта война, что никак не закончится? Ничего не осталось, вот только то, что вы здесь видите, и удалось сохранить. И ведь я честно показал господам немецким офицерам все, абсолютно все! И подземелья, и даже подземный ход! А они не поверили мне и сдали меня в гестапо! Неужели и вы сдадите меня в гестапо?

— Не бойтесь гестапо, вас туда я не передам в любом случае, — утешил я Виндовского. — Я командир спецбатальона СД и имею полномочия сам допрашивать, судить и миловать. Давайте выпьем еще по стаканчику бимбера, закусим замечательным шпиком и вы мне покажете подземный ход. Меня, как командира боевого подразделения, интересует в первую очередь возможность организации обороны и, при необходимости, безопасного отхода. В этом плане подземный ход представляет для меня самый непосредственный интерес. Вы меня понимаете?

— Да-да, пан офицер! — обрадованно закивал головой Виндовский. — Подземный ход вырыли при первом владельце замка, Вандолине Пусловском, — скорее всего, еще во время постройки замка. В тот момент это было просто: ведь холм, на котором стоит замок, был насыпан вручную.

— Вы это серьезно? — искренне удивился я.

— Абсолютно, пан офицер! В месте, где брали грунт для холма, сейчас находится озеро. Вы сами можете убедиться по размерам озера, сколько грунта тогда извлекли!

— Мне безразличны размеры озера, пан Виндовский, — заметил я. — Мне важно, чтобы мои люди в случае необходимости вместе с оружием могли беспрепятственно пройти по нему. Вам ясно?

— Разумеется, пан офицер! — закивал Виндовский. — Вы можете проверить его хоть сейчас.

— Отлично! У меня принцип: не откладывай на минуту то, что можно сделать немедленно, так что мы идем осматривать ход немедленно, — предложил я.

На сборы ушло немного: Виндовский и я взяли по старому надежному керосиновому фонарю, да еще я на всякий случай захватил с собой Махера, приказав ему вооружиться пистолетом-пулеметом «Эрма» МП-38 и парой ручных гранат. Как говорят русские: береженого Бог бережет. А я ведь немец только по крови и по жизни, но русский — по рождению.

Направляясь к входу в подземный ход, Виндовский не преминул еще раз повторить краткую историю замка. Особенно впечатлило, что в замке было аж 132 комнаты! Надеюсь, нам не придется проходить все комнаты по пути к подземному ходу.

Довольно скоро мы оказались в подземелье одной из башен. Виндовский с силой надавил на один из камней кладки и целый кусок стены плавно, почти бесшумно, повернулся на девяносто градусов, открывая проход.

— Удивительно! — не удержался я от восхищенного восклицания. — И как это вся механика не заржавела за все это время!

— Работа старых мастеров! — благоговейно отозвался Виндовский. — Особые сплавы, древние секреты.

Мы вошли в довольно просторный зал со сводчатой кладкой и пошли по широкому коридору. Пройдя метров пятьдесят, я увидел каменные ступени, уходящие в проход ниже уровнем. Проход был гораздо, уже и его кирпичные стены были покрыты влагой и плесенью.

— Этот проход уже не в рукотворном холме, а в естественном грунте, — пояснил Виндовский. — Поэтому здесь так сыро.

Проход становился все сырее и сырее, в скором времени под ногами захлюпала вода. Но воздух оставался довольно свежим.

— Здесь есть вентиляция? — спросил я.

— Да, боковые ответвления выведены на поверхность, — ответил Виндовский. — Пара выходов на кладбище, в неприметные склепы, есть выходы в лес, в заросли кустарника. Все строилось в расчете на то, что много людей будут незаметно проходить по этому ходу в замок и обратно.

Минут через двадцать мы подошли к огромному валуну, замыкавшему коридор.

— И что дальше? — повернулся я к Виндовскому.

— Немного терпения, пан офицер, — усмехнулся Виндовский. Из щели в стене он вытянул рычаг и отжал его чуть ли не до пола. Валун повернулся вокруг оси, освобождая проход.

— Этот многотонный на вид валун на самом деле весит не более сотни килограммов, — улыбаясь, сообщил Виндовский. — Впечатляющее творение польских мастеров, — не так ли, пан офицер?

— Ничего не имею возразить, — признался я, выбираясь из подземного прохода на свежий воздух. Выход из подземного хода сплошь зарос кустами малины, раздвинув которые, я обнаружил расстилающуюся перед тайным лазом гладь озера. Я взглянул на компас, который всегда носил на правой руке еще со времен охоты за партизанами в Польше и отметил направление хода. Теперь в случае опасности я знаю направление движения.

— Спасибо, господин Виндовский, — повернулся я к плешивому коротышке. — Но должен сказать, что у меня остается ощущение, что вы мне в чем-то соврали. Не пора ли сказать правду?

— Ну вот, опять! — безнадежно вздохнул Виндовский. — Вы тоже хотите отправить меня в гестапо?

— Нет, из-за такой мелочи, которую вы постарались скрыть, я не буду отправлять вас в гестапо, — усмехнулся я. — Просто мне хотелось бы прояснить один сомнительный момент. Если, как вы утверждаете, у господина Пусловского конфисковали его замок, находившийся на охваченной восстанием территории, то почему русские его просто не сожгли? Вряд ли они стали бы церемониться с имуществом мятежника. Кроме того, честный инсургент, предвидя неизбежную конфискацию, наверняка стал бы оборонять замок и в любом случае не отдал бы его в целости и сохранности в руки ненавистного русского императора. Гордый польский шляхтич, имевший графский титул от римского папы, не отдал бы так просто свое имущество: он предпочел бы его уничтожить. Не так ли?

— Какое это имеет значение? — с заметным раздражением осведомился Виндовский: ему явно нечего было возразить.

— Когда мне лгут в мелочах, я очень огорчаюсь, — заметил я.

— Но я не лгу! — воскликнул Виндовский.

— Лжете! Но не это важно: ход вы мне показали и больше мне от вас ничего не нужно, — сказал я. — Но меня огорчает, когда люди лгут, безотносительно к тому, насколько непосредственно затрагиваются мои интересы. Ну-ка, удовлетворите мое любопытство: ведь русские власти не конфисковывали замок Пусловских, не так ли?

— Да, это была принятая для туристов версия, одобренная министерством просвещения Польши, — признался Виндовский.

— Я так и думал, что трогательная история о конфискации имения — ложь! А что же было на самом деле?

— На самом деле любивший с размахом гульнуть сын Ван-долина Пусловского Леонид в один день проигрался в карты и вынужден был продать фамильное имение петербургскому купцу Александрову за 700 тысяч рублей. С тех пор Коссовский дворец пошел по рукам: купец Александров перепродал его княгине Анне Трубецкой, та подарила его княгине Абамелек с Волынщины, та продала «коссовскую безделушку» принцу Петру Александровичу Ольденбургскому. А затем ведомство последнего российского императора Николая II выкупило замок под чиновничьи нужды, — признался Виндовский. — И кто разорил роскошное имение Пусловских, достоверно неизвестно. Боюсь, что это сделали в предыдущую войну немецкие войска, что хозяйничали здесь с 1915 по 1918 год. Извините, пан офицер, но вы сами хотели правды!

— Да что там, пан Виндовский! — усмехнулся я. — Оккупационные войска не должны всем раздавать подарки и скрупулезно следить за соблюдением прав населения оккупированных территорий — иначе это будут не войска, а сборище Санта Клаусов! Идемте назад: все, что я хотел увидеть, я увидел, — а здесь очень сыро! Боюсь подхватить ревматизм.

Минут через сорок мы снова пили бимбер с Виндовским в моем новом кабинете.

— Скажу честно, пан офицер, — признался Виндовский. — За последний год тут побывало немало немецких офицеров, но никто не угощал меня превосходным бимбером. Впрочем, и не превосходным — тоже. В основном они угрожали мне, били по лицу, требовали выдачи мифических сокровищ Пусловских и грозили сдать в гестапо. Поэтому хочу вас предупредить: недалеко отсюда есть такой лесистый район… местные называют его «Волчьи норы»… так вот: там прячутся большевистские партизаны. Возглавляет их очень решительный, по слухам, офицер Красной армии и от него вы можете иметь большие неприятности. Очень рекомендую вам: будьте начеку!

Я отнесся к предупреждению Виндовского с некоторым скепсисом, но все-таки счел необходимым отдать соответствующие распоряжения. Я вызвал Рудакова, всех офицеров и унтер-офицеров и довел до них свой приказ: все имущество, боеприпасы и вооружение, за исключением личного оружия, перенести в подземелье замка. Кроме того, я разъяснил подробный план на случай внезапного нападения: каждый взвод выделяет отделение прикрытия и отступает в подземелье к башне, откуда начинается подземный ход. Через полчаса отступают в том же направлении группы прикрытия, производя минирование путей отступления, а при возможности, создавая завалы и очаги возгораний для исключения немедленного преследования со стороны вероятного противника.

Связисты при помощи радиостанции установили связь со штабом Баха. Мне передали пароль для связи с ротой латышского полицейского батальона, охранявшего то, что вскоре должно было стать одним из самых секретных объектов рейха.

Великолепный летний день окончился великолепно: порцией коньяка с видом на закат из роскошного замка канувших в Лету магнатов Пусловских.

Новый день начался гораздо хуже, чем закончился день предыдущий. Я проснулся от странного ощущения: почти забытого, но стойко живущего в глубине подсознания.

Я открыл глаза, осознавая, что происходит нечто странное, но в первые мгновения так и не поняв, что именно происходит. Затем я понял: я лежу на полу, накрывшись с головой одеялом. Потом оглушительные разрывы ворвались в стрельчатое готическое окно, и я, окончательно проснувшись, понял: это минометный обстрел.

Проклятье! Виндовский словно в воду глядел: партизаны! Я принялся лихорадочно одеваться, обдаваемый упругими волнами близких разрывов мин, хрустя осколками стекла от выбитого окна и моля Бога, чтобы мне удалось добраться до спасительного подземелья. Мнимая безопасность тыла и тиши замка Пусловских сделали свое черное дело: я не был готов к ЭТОМУ. Я почувствовал себя крысой, готовой забиться в любую щель, и напрочь забыл, что я — командир спецподразделения СС, ветеран адских боев под Демянском, готовый грудью встретить любую опасность. Я лихорадочно натягивал мундир и думал только об одном: скорее добраться до спасительного подземелья.

К счастью, бойцы моего подразделения действовали в соответствии с разработанным накануне планом, и когда я оказался в подземелье, то Рудаков доложил мне: весь личный состав, за исключением групп прикрытия, находится в подземелье и готов к эвакуации.

— Огневого контакта с противником не наблюдается, противник ведет обстрел из минометов, — добавил в заключение Рудаков.

— Черт побери, откуда у партизан столько тяжелых минометов? — вырвалось у меня.

— Прикажете выяснить, оберштурмбаннфюрер? — улыбнулся Рудаков.

Его окопный юмор окончательно привел меня в чувство: я снова осознал себя опытным командиром, достойного Железного креста на моей груди и знака «Штурмовая атака».

— Средства связи в безопасности? — отрывисто спросил я. Связь — это главное, что нам понадобится в ближайшее время.

— Да, оберштурмбаннфюрер, — ответил Рудаков. — Радиостанции и связисты согласно вашему приказу были еще вечером отправлены в подземелье замка.

Представляю, какими словами отзывались обо мне связисты, вынужденные проводить прекрасную летнюю ночь в сыром подвале с вездесущими крысами! Впрочем, сейчас они наверняка благодарят мою прозорливость.

— Отходим согласно плану «Внезапное нападение противника!» — объявил я. — Гауптштурмфюрер Рудаков! Разведку к выходу из подземного хода! Порядок следования подразделения — в соответствие с планом! Пошли!

Мы благополучно выбрались из подземного хода и пешим порядком отправились в сторону Ружан. Позади нас, над замком Пусловских, расстилался густой дым пожара; со стороны Коссова доносилась частая ожесточенная стрельба: судя по всему, там царил ад кромешный! Но мне туда еще рано… разве что только по приказу начальства!

Не доходя трех километров до Ружан, я приказал остановиться для отдыха; связисты немедленно установили связь со штабом Баха. Я доложил, что место нашей дислокации в замке Пусловских подверглось внезапному массированному обстрелу из минометов. Приказ последовал незамедлительно: следовать на объект и принять его под охрану. В конце радиограммы Бах счел необходимым уточнить: «Похоже, что это тот самый русский десант».

Подобное утверждение показалось мне странным: ведь по утверждению Баха пресловутое сверхсекретное оборудование еще не установлено на объекте. Памятуя об этом, я запросил у штаба уточнений.

Ответ недвусмысленно гласил: «Оборудование уже прибыло на объект, но находится там в виде груза в вагонах». Вот так!

Утешило дополнение, весьма важное в сложившихся условиях: «В связи с потерей средств транспорта разрешаю реквизировать любые транспортные средства».

Да, без грузовиков, которые сгорели в коссовском замке, нам не удастся передвигаться достаточно быстро. Но не очень понятно остальное. А что, если все еще охраняющие объект латыши примут нас за пресловутый русский десант? Пароль — это хорошо, но его еще надо успеть произнести! Тем не менее приказ есть приказ…

В Ружанах я наткнулся на полицейский батальон непонятной национальности: то ли украинцы, то ли русские, — командовал ими немец, гауптман. Я приставил к его тупой башке свой «люгер», и он отдал мне все свои четыре грузовика. Мой бронированный «опель-капитан» Макс сумел каким-то образом вытащить из-под минометного обстрела и перегнать к озеру, поэтому я спокойно передвигался на своем собственном автомобиле, и даже без потери личного имущества, хранившегося в двух кожаных чемоданах в багажнике «опеля».

Мы двинулись в сторону Волковыска, затем нашли тот самый поворот на грунтовку: его было легко найти — все остальные грунтовки с весны заросли травой и только эта была накатана.

Мы начали движение по грунтовке. Судя по солнцу и показаниям компаса, дорога плавно поворачивала с южного направления на юго-западное, а затем и на чисто западное. Этот факт не обнадеживал: за изгибом дороги может скрываться засада. А что делать солдатам, спрыгивающим с грузовиков под обстрелом? Бежать к обочине, — а там обнадеживающая надпись на аккуратном столбике с фанерной табличкой: «Ahtung! Minen!»

Тем не менее следовало выполнять приказ. И наша колонна медленно тащилась к цели по пыльной грунтовке. После очередного поворота по головной машине ударили из пулемета: очередь прошла в полуметре над грузовиком — это было предупреждение. То, что они сразу не расстреляли грузовик, обнадеживало, — значит, не окончательно потеряли голову. Я приказал Максу поставить «опель» перед головной машиной и вышел из автомобиля.

Передо мной метрах в пятидесяти виднелась ограда из колючей проволоки с бронеколпаком вместо контрольно-пропускного пункта. Я медленно направился к бронеколпаку, размахивая белым полотенцем. От бронеколпака донесся усиленный громкоговорящей установкой голос:

— Стой, рус иван! Клади оружие и сдавайся!

— Я оберштурмбаннфюрер Герлиак! — крикнул я. — Не стреляйте!

Я особо ни на что не надеялся, но стрелять по мне не стали. Я дошел до бронеколпака, где меня встретил унтер-офицер, заставил сдать оружие и провел за колючую проволоку.

Прямо за бронеколпаком стоял офицер, который навел на меня пистолет и прокричал:

— Немедленно пароль!

— Небо есть камень! — ответил я. Когда я произносил последнее слово, то холод вдруг пробежал по моей спине: а что, если я что-то перепутал? Но офицер опустил пистолет и улыбнулся в ответ:

— Рад вас видеть, оберштурмбаннфюрер! Обер-лейтенант Альманис, командир 2-й роты 24-го шуцманшафтбатальона. Покажите свои документы, чтобы я был спокоен!

Я показал ему зольдбух, и офицер окончательно повеселел.

— Слава богу, господин оберштурмбаннфюрер! Мне пришла информация: русские высадили десант. В глубоком тылу, подумать только! Черт возьми, я буду рад, когда я сдам этот проклятый объект под вашу охрану. Лучше с утра до вечера стрелять евреев и вшивых партизан, чем сидеть тут в глуши и ждать, когда на твою голову обрушится русский десант.

— Что тут делать десанту? — возразил я. — Не допустить заготовок леса для вермахта?

— Я не знаю, оберштурмбаннфюрер, что здесь делают, — ответил латыш, — но, судя по прибывшим утрам вагонам, что-то здесь собираются сделать. И пусть делают без меня. Кстати, высадившийся сегодня на рассвете русский десант под Коссово — это факт. Вы готовы принять объект под охрану?

— Да, разумеется, — улыбнулся я, — но для этого мне понадобятся мои люди. Соблаговолите их сюда впустить!

Моя колонна въехала на территорию объекта.

Объект выглядел точно так, как был изображен на плане в кабинете Баха: в одном углу охраняемого периметра железнодорожная одноколейка с комплексом складских помещений; в другом углу въезд с грунтовой дороги, выводящий к двухэтажным деревянным корпусам. Одно здание стояло особняком за отдельной оградой из колючей проволоки: судя по фарфоровым изоляторам на столбах через проволоку был пропущен электрический ток.

— Странное местечко, — заметил латышский обер-лейтенант. — Этот тщательно размеченный и огороженный круг внутри отлично охраняемого периметра, а внутри — ничего. Ну, почти ничего…

— Что значит «почти»? — спросил я.

— В юго-восточном углу во рву зарыты две тысячи русских военнопленных, построивших этот объект, — уточнил обер-лейтенант. — Я лично руководил их ликвидацией. А больше там ничего нет, даже пни не стали выкорчевывать. Что здесь должно быть? По железной дороге привезли пять вагонов и я взял их под охрану, но не имею понятия, что внутри, — только проверил пломбы на дверях… Впечатляющая секретность! А вы знаете, что находится внутри вагонов?

— Не знаю и знать нет желаю, — отрезал я и пояснил не в меру любопытному обер-лейтенанту: — Не хочу присоединиться к упомянутым русским военнопленным.

Обер-лейтенант расхохотался: ему казалось, что он оценил шутку. Совершенно напрасно: если бы Бах приказал мне после принятия объекта расстрелять всю латышскую роту вместе с ним, я сделал бы это без колебаний. И дело не в том, что я, — как потомок рода остзейских помещиков Штернбергов, — не люблю рабское латышское племя, а просто потому, что приказ есть приказ.

Я принял объект под охрану и доложил об этом Баху по телефону секретной линии. Я вкратце сообщил о том, что на рассвете мое подразделение подверглось массированному минометному обстрелу. Так называемый замок был абсолютно неприспособлен к обороне и, кроме того, начался пожар, поэтому я счел единственно возможным в такой ситуации спешно отступить, оставив всю материальную часть. Отход удалось организовать без потерь: лишь пять человек получили легкие осколочные ранения. Учитывая обстоятельства нашего убытия из замка Пусловских, я счел необходимым поинтересоваться у Баха, как обстоят дела с отражением атаки русского десанта и что делать моему подразделению в сложившейся ситуации.

— Какая там ситуация, Герлиак! — с досадой воскликнул Бах. — Когда Штраух позвонил мне, он был просто в панике! Умолял дать ему какие-нибудь войска для блокады района. Я распорядился выделить в его распоряжение те части, которые перебрасывались в район Витебска, но похоже, что ситуацию так и не удалось взять под контроль. Русские атаковали город и захватили его, три сотни солдат местного гарнизона, — не считая прибывших туда для ликвидации гетто служащих шума-батальона, — разбежались кто куда. Теперь новая головная боль: как выкурить оттуда этих чертовых, непонятно откуда взявшихся десантников? И отгадайте: кому поручено этим заняться?

— Разумеется, начальнику СД и полиции Вайсрутении, — высказал предположение я.

— Как бы не так! Кубе по этому поводу уже позвонил рейхсфюреру, и он приказал мне заняться ликвидацией партизан в Коссове. Эта чертова обезьяна Штраух умеет только писать доносы, а как только появляется серьезное дело, он тут же ныряет в кусты или прячется за спину Кубе, — которого сам же непрерывно поливает грязью в своих депешах начальству! — разразился гневной тирадой Бах. Наша линия связи не могла прослушиваться, и Бах дал волю ярости. Однако, выпустив пар, Бах быстро вернулся к делу. — Вот что, Герлиак… судя по слаженной и успешной атаке Коссова, там работали серьезные люди. Будь это прифронтовая зона, все можно было бы списать на русскую армейскую разведку. Но здесь, в глубоком тылу… Вполне возможно, что атака на Коссово — всего лишь маскировка захвата вашего объекта. Ну зачем еще русским высаживать десант в нашем глубоком тылу, неужели ради захвата на несколько дней богом забытого городишки?! Вам следует занять оборону и не допустить русских на объект!

— Но оборудование еще не установлено, — напомнил я. — Оно по-прежнему находится в вагонах. Может, их перегнать хотя бы в Волковыск?

— Оборудование уже находится в вагонах количеством пять на вашем объекте, и вы уже несете за него полную ответственность! — раздраженно напомнил Бах. — И, похоже, что русские об этом знают! Еще не хватало, чтобы они перехватили эшелон по дороге! Поэтому слушайте приказ, Герлиак: немедленно организуйте усиленную охрану объекта. Роте шуцманшафта у меня нет доверия, — и вам не рекомендую на них полагаться! Отправляйте их к чертовой матери, — то есть к Штрауху, — и помните, что с этого момента вы несете ПОЛНУЮ ответственность за объект и находящееся в нем секретное оборудование.

— У меня мало людей, группенфюрер, — пожаловался я. — Фактически я располагаю всего лишь ротой для несения охраны объекта. Тяжелое вооружение отсутствует, и случае нападения на объект мы ответим лишь огнем личного оружия и немногочисленных ротных пулеметов. Когда прибудут основные силы моего батальона?

— Спокойствие, Герлиак! — потребовал Бах. — Час назад ваш батальон во главе с начальником штаба погрузился в эшелон и убыл в направлении Волковыска. Завтра они прибудут в Волковыск и направятся к вам. Хайль Гитлер!

— Хайль!

Я повесил трубку телефонного аппарата, открыл сейф и достал чемоданчик, в котором находился чудодейственный и роковой «панцершоколад»; посмотрел на упакованные в станиоль плитки, — секрет потрясающей выносливости германской армии, — и, преодолевая искушение, снова убрал чемоданчик в сейф. Нет, слишком велика цена! Я вспомнил слова врача из санатория СС, где проходил курс восстанавливающей терапии после демянского ада: «Вы слишком плотно подсели на перветин, оберштурмбаннфюрер! Это препарат на крайний случай, — что бы вам не говорили наши гении из ИГ Фарбениндустри! Уж лучше ежедневная щедрая порция алкоголя, чем этого адского зелья!»

Я достал из кармана фляжку с коньяком и сделал щедрый глоток. Потом еще один, пока не почувствовал, как живительная энергия расползается по жилам. Одержав победу над тягой к чудодейственному и роковому первитину, я закурил и отправился в комнату дежурного.

— Первый взвод заступил на охрану объекта! — доложил мне находившейся в дежурном помещении Рудаков. — Происшествий нет!

— Держите людей в полной боевой готовности, — приказал я. — Отдыхать, не распуская ремней и не выпуская оружия из рук вплоть до моего особого распоряжения! Я буду у себя в кабинете.

Вернувшись в кабинет, я принял еще дозу коньяка, прилег на диван и погрузился в размышления.

Предположим, Бах прав и в районе Коссова действительно высадился тот самый десант русской разведки, который мы ожидали. Высадка с самолета в глубоком немецком тылу десантной группы является очень сложным делом: нужно благополучно пересечь линию фронта, не нарваться на многочисленные зенитные позиции обороны важных объектов и десантироваться в заданном районе. Нужно иметь связь с местной агентурой, поскольку высадка вслепую крупных сил, предназначенных для захвата охраняемого объекта, — самоубийство.

Нужно перебросить не только живую силу в количестве не менее сотни опытных бойцов, но и боеприпасы, и тяжелое вооружение… Предположим, русские смогли это сделать. Для чего они атаковали Коссово, находящееся на приличном удалении от объекта? Отвлечь силы СД и полиции и тем самым облегчит захват объекта? Логично. Но почему они ограничились минометным обстрелом коссовского замка? И откуда у них столько минометов? Уж слишком мощным был минометный обстрел для десанта: таким количеством стволов тяжелого вооружения в немецкой армии оснащают целые полки! Не проще было устроить чисто демонстративные атаки на ближайшие гарнизоны с целью их кратковременной блокады, а основной удар немедленно направить против объекта?

Да, все это странно! Впрочем, предстоящая ночь расставит точки над «i»: либо нас будут штурмовать сегодня ночью, либо атака Коссова и обстрел коссовского замка никак не связаны с моим объектом.

Я решил, что разложил мысли по полочкам и решил вздремнуть. Но что-то не давало мне расслабиться и уснуть. Что?

Вдруг я вспомнил: Альманис, этот латышский обер-лейтенант. Я где-то слышал эту фамилию. Но где? Что-то, непосредственно затрагивающее меня… Нет, не могу вспомнить!

Ладно, забыли это… Нет, еще что-то не дает покоя… И когда же наконец появится мой батальон с новым начальником штаба во главе?! Как его там… гауптштурмфюрер Вахман. И ведь эту фамилию я тоже где-то слышал! Точно слышал! Но где? Нет, сейчас не могу вспомнить!

Я встал, сделал огромный глоток из своей спасительной фляги, дождался восхитительного ощущения струения по жилам живительной влаги, улегся на диван и погрузился наконец в объятия Морфея.

Вильгельм Вахман (штрихи к портрету)

Несмотря на удачное выполнение заданий Гейдриха в «ночь длинных ножей» карьера Вахмана в СД не получила должного ускорения: после расправы над «предателями» Вахману присвоили звание СС-оберштурмбаннфюрера, но повышения в должности не произошло: правда, его перевели в гестапо, но всего лишь на достаточно скромную должность инспектора-криминалиста. «Могли бы дать и старшего инспектора!» — злился Вахман, но мудро не проявлял своего неудовольствия.

Место новой работы вначале разочаровало Вахмана: он попал в канцелярию гестапо, где в сферу его деятельности входила проверка работников гестапо, — как вновь принимаемых на службу, так и просто перемещаемых на другую должность. Впрочем, в обязанности Вахмана входила и проверка лиц, не находившихся на службе в гестапо, но чьи кандидатуры рассматривались в качестве кандидатов.

То, что этот перевод был специально предпринят Гейдрихом с одному ему известными далеко идущими планами; а также то, что Гейдрих рассматривал Вахмана, как своего человека для сбора информации о подчиненных соратниках, — это Вахман понял очень скоро. Однако прошло довольно много времени, прежде чем Вахман получил задание и, пожалуй, определившее всю его дальнейшую судьбу.

Случилось это осенью 1938 года. Вахмана внезапно вызвал Гейдрих. Неожиданный вызов к руководству, как правило, означал перемены в карьере. Так оно в итоге и получилось, хотя в тот день Вахман решил, что все ограничится лишь разовым конфиденциальным заданием руководства.

— Ведь вы раньше работали в СД? Как вам работа в гестапо? — отрывисто спросил Гейдрих, листая бумаги и не глядя на Вахмана.

— Благодарю, группенфюрер, — начал было Вахман, не зная, что сказать. Но его ответ явно не требовался Гейдриху. Тот отложил бумаги и вонзился взглядом своих холодных глаз в Вахмана.

— Судя по результатам, вы оказались на месте, — заявил Гейдрих. — Работа в кадровом управлении отличается, я бы сказал, некоторой деликатностью… Не так ли? Ведь помимо рутинной проверки надо негласно собрать информацию о человеке так, чтобы получить ответ на вопрос: соответствует ли он ответственной работе в государственной тайно полиции? И сделать это надо так, чтобы не бросить тень на старого борца, честного национал-социалиста и опытного профессионала. У вас, как я вижу, это получается!

— Благодарю, группенфюрер! — повторил воспрянувший духом Вахман и щелкнул каблуками.

— Поэтому у меня для вас есть ответственное задание именно в таком ключе, — продолжил Гейдрих. — Мне нужно, чтобы вы провели проверку одного сотрудника аппарата СД. Это старый борец и опытный сотрудник, поэтому необходимо, чтобы ни он, ни его коллеги ничего не знали о проверке. Понятно?

— Да, группенфюрер, — откликнулся Вахман. — Я готов! О ком идет речь?

Гейдрих взял папку с личным делом и положил ее на край стола.

— Речь идет о сотруднике центрального аппарата СД СС-гауптштурмфюрере Генрихе Герлиаке. Надо произвести его всестороннюю проверку.

— Герлиак? — переспросил Вахман и неосторожно ляпнул: — Похоже, еврейская фамилия.

Гейдрих вскинул взгляд на Вахмана, пристально сверля его глазами.

— Вы хотите сказать, что в члены СС и на ответственную работу в СД могли принять еврея? — холодно осведомился он.

Вахман похолодел, но его верткий язык как всегда пришел ему на помощь в минуту смятения.

— Вы же сами сказали, группенфюрер, что надо произвести «всестороннюю проверку», — напомнил он. — А всестороннюю проверку мы всегда начинаем с проверки родословной. Извините, группенфюрер, но таков порядок и…

— Оставьте оправдания, Вахман! — усмехнулся Гейдрих. — Все правильно. Проверка есть проверка. Но — не зарывайтесь! Работайте!

И Гейдрих взглядом указал на лежащее на краю стола досье.

Еврейских предков у Герлиака не обнаружилось: его род происходил от переселившихся в Брауншвейг из Лангедока в конце семнадцатого века семьи французских гугенотов. Вплоть до середины восемнадцатого века представители рода носили титул «фон Герлиак», но когда точно и почему они утратили права на дворянство, — этого Вахману выяснить не удалось.

Зато ему удалось выяснить очень интересную вещь: мать Генриха Герлиака была дочерью российского подданного, дворянина Лифляндской губернии Карла Иоганна Остена барона фон Штернберга. Вахман сразу вспомнил неудачную охоту на некоего барона фон Штернберга в «ночь длинных ножей» и выяснил, что тот самый, проживавший на Ляйпцигерштрассе барон был братом матери Генриха Герлиака, — то есть приходился ему родным дядей!

Вахман занялся изучением судьбы столь счастливо избежавшего смерти барона и с удивлением узнал, что барон в конце 1934 года снова объявился в рейхе, — причем, как ни в чем не бывало, занял свою прежнюю должность в Восьмом (поселенческом) отделе Главного управления по делам расы и поселений. Что спасло его от гнева организаторов «ночи длинных ножей»? Проанализировав связи Штернберга, Вахман выяснил, что тот был закадычным другом СС-бригадефюрера Герберта Бакке, заместителя начальника Главного управления Вальтера Дарре.

Дотошный Вахман выяснил даже, откуда проистекала дружба Бакке и фон Штернберга: Бакке был уроженцем России и даже окончил в России гимназию, — в Тифлисе. А Штернберг в свое время владел в России, недалеко от Риги, поместьем, которое было сожжено местными революционерами в 1907 году.

Нет ли здесь заговора русских? Вахман отметил для себя это совпадение и принялся изучать материал дальше.

Сам Генрих Герлиак также был уроженцем России: он родился в городе Баку, в семье инженера, работавшего в компании Нобиля. После начала войны семья Герлиаков, спасаясь от интернирования, бежала в Персию; оттуда после долгих приключений добралась до Австрии, а затем осела в Баварии. Но самое существенное: брат Генриха Герлиака Рихард воевал в Великую войну на фронте, был в приятельских отношениях с нынешним шефом гестапо Мюллером, а также с командиром «Лейбштандарта Адольф Гитлер» Йозефом (Зеппом) Дитрихом и в настоящее время имел звание СС-оберштурмбаннфюрера, командуя батальоном в пресловутом Лейбштандарте.

С точки зрения нынешних связей Генрих Герлиак был непотопляем: его брат в приятельских отношениях и в прямом подчинении телохранителя фюрера, а дядя — лучший друг Герберта Бакке, который известен как человек Геринга в СС. А как с точки зрения служебной деятельности?

Герлиак начинал свою деятельность в мюнхенской полиции. Зарекомендовал себя толковым криминалистом, но и здесь Вахман нашел темное пятно: по ряду дел Герлиак привлекал в качестве консультанта профессора Мюнхенского университета, еврея Зюсса. Что это за дела, где упоминается имя Зюсса? Ага, вот: дело об исчезновении фамильных драгоценностей в семье графа фон Транкфельда. Итог? Дело улажено во внесудебном порядке. А какого черта там делал еврейский профессор? Впрочем, интересно другое: спустя пару лет конюх фон Транкфельда был обвинен в воровстве и на допросе заявил, что ничего не воровал, а лишь реализовывал на черном рынке ценные вещи из собственности Транкфельдов по личной просьбе графини фон Транкфельд. Продажа драгоценностей и антиквариата понадобилась якобы для того, чтобы покрыть долги самой графини и долги, — по словам конюха, — находившегося с ней в близких отношениях Генриха Герлиака. Затем конюх вдруг отказался от показаний и был признан невменяемым на основании диагноза, поставленного все тем же профессором Зюссом. Однако! Это наводит на размышления.

Вахман выяснил, что пресловутая графиня фон Транкфельд после смерти мужа доживает свой век в поместье; по возрасту она была на одиннадцать лет старше Генриха Герлиака, что также дало Вахману пищу для размышлений. Но самым интересным было следующее: когда Вахман решил найти следы профессора Зюсса, то не нашел ничего. Такое впечатление, что с определенного момента профессор словно растворился в воздухе, — причем не один, а со своими близкими. Очень странно! Если профессор в концлагере или сумел скрыться за границу, — должны же были остаться какие-то следы в документах гестапо? Но ничего такого Вахман в архивах гестапо не обнаружил.

Из близких у Зюсса осталась только сестра-вдова с двумя малолетними детьми, проживавшая на окраине Мюнхена. В один прекрасный день она вышла с детьми из дома и не вернулась. Что интересно: неделей раньше точно так же профессор Зюсс вышел из своего дома на прогулку и больше домой не вернулся. Что же с ними случилось?

Но самым загадочным было то, чем занимался Герлиак после ухода из баварской полиции. Он перешел на службу в СД. Но никто в СД не знал, чем он занимается, и твердо было известно одно: Герлиак выполняет личные задания Гейдриха.

Этот факт обеспокоил Вахмана. Зачем в таком случае Гейдрих поручил ему собирать компромат на Герлиака? Эдак можно нарыть такие факты, о которых высокому начальству не захочется вспоминать! Кроме того, у брата и дяди Генриха Герлиака очень неплохие связи, — вполне достаточные, чтобы отправить вставшего у них офицера гестапо в отставку, а то и в Дахау.

Не взирая на столь тревожные мысли, Вахман продолжал делать свою работу, поскольку не представлял себе, что он еще может делать в этой жизни.

Кстати, а что у Герлиака с личной жизнью? Может он этот… типа Рёма? Нет, здесь вроде все нормально… кроме графини Транкфельд есть еще продавщица из бакалейной лавки, актриса провинциального театра, хозяйка магазина элитной одежды на Унтер ден Линден. Стоп… что общего у скромного офицера СД с богатой хозяйкой элитного магазина? Вахман довольно быстро нашел ответ: хозяйка магазина одновременно проходила в материалах крипо как сводница — нечто вроде публичного дома без постоянного помещения и персонала. А что, если он посещал этот магазинчик вместе с Гейдрихом, питавшим склонность к злачным местам?

Дойдя до такой мысли, Вахман вытер пот со лба и подумал: не пора ли заканчивать расследование? Он подготовил краткий отчет: несколько машинописных листков, отпечатанных им лично на пишущей машинке и подшитых в серую картонную папку с белым ярлычком: «Конфиденциально! Единственный экземпляр! Лично СС-группенфюреру Гейдриху».

Он передал папку адъютанту Гейдриха, который, прочитав надпись на ярлычке, немедленно отнес ее в кабинет начальства. Выскользнув через минуту из-за тяжелой дубовой двери, адъютант сказал:

— Вас ждут, оберштурмфюрер!

Вахман вошел и вскинул руку в традиционном приветствии.

— Хайль Гитлер, Вахман. Присаживайтесь, — ответил Гейдрих, просматривая отчет. Положив через пару минут папку на стол, Гейдрих сказал: — Очень хорошо, Вахман! Продолжайте в том же духе. Поставьте двух-трех человек, пусть походят за ним, подежурят возле дома.

— Вы санкционируете круглосуточное наблюдение? — не сдержал удивления Вахман. Такое практиковалось обычно в том случае, если объект брался в разработку.

— Меня интересуют связи Герлиака, — это вам ясно? — с легким раздражением ответил Гейдрих. — Когда, куда, с кем… И еще: обратите внимание, нет ли за ним наблюдения.

— Иностранная разведка? — догадался Вахман.

— Не исключено, — не стал вдаваться в подробности Гейдрих и добавил, заканчивая беседу: — Отчеты ежедневно в том же порядке. И не забывайте опечатывать папку. То, что вы вручаете мне ее через моего адъютанта, вовсе не отменяет требования секретности.

Распорядок дня Генриха Герлиака был на редкость однообразен. Утром часов около десяти он выезжал на машине из гаража виллы в Шарлоттенбурге и ехал на другой конец района, где в глубине сада, огороженного высоким кирпичным забором, располагался двухэтажный особняк. Вход в особняк охраняли эсэсовцы.

Там Герлиак проводил весь день и часов в девять вечера возвращался в виллу. Иногда он задерживался до глубокой ночи, иногда оставался ночевать в особняке. Примерно раз в неделю на территорию особняка заезжал крытый грузовик.

Вахман проверил принадлежность особняка и виллы. Вилла относилась к категории «аризованной собственности», то есть в свое время была конфискована или выкуплена за гроши у евреев, после чего была продана некоему доктору Бахманну, юридическому консультанту концерна «ИГ Фарбениндустри». Вахман хотел повидать этого Бахманна, чтобы выяснить, почему на его вилле проживает другой человек, но в кадровом отделе концерна объяснили, что господин Бахманн представляет интересы фирмы в ряде зарубежных стран и постоянно находится в командировках, причем никто не может сказать, где именно в настоящий момент он пребывает.

Особняк с большим садом относился к выморочному имуществу: его владелец в 1934 году отправился на тот свет, не оставив наследников. И, поскольку владелец был довольно видным деятелем СА, можно было с уверенностью предположить, что на тот свет его отправили по указанию Гейдриха. Так или иначе с 1934 года особняк числился на балансе СД.

Можно было не сомневаться, что если господин Бахманн действительно существовал в реальности, то он так же был сотрудником СД.

Помимо Герлиака, — если не считать тех, кто приезжал в закрытом грузовике, — в особняке время от времени появлялись два человека: сам Гейдрих и некий СС-оберштурмфюрер Курт Шульц. Шульц был доктор медицины, специализировавшийся в области психиатрии. У него была небольшая клиника, в которой он практиковал современные методы лечения неврозов. Пожалуй, это была единственная достоверная информация о нем, — кроме того, что доктор Шульц был приближен к Гейдриху.

Впрочем, Шульц мало занимал Вахмана: его целью был Герлиак.

Выходные Герлиак проводил в различных увеселительных местах: городских и загородных ресторанах, театрах или в уединенных виллах, куда часто наведывался и сам Гейдрих. Судя по всему, Герлиак поддерживал активные внеслужебные отношения с Гейдрихом и его семьей. Несколько раз наружка отмечала появление Герлиака в общественных местах вместе с «высокой стройной блондинкой». Вахман просмотрел фотоснимки и с удивлением выяснил, что пресловутая блондинка — фрау Лина Гейдрих!

Вахман не допускал мысли, что Герлиак осмелится крутить любовь с женой шефа, — если он и собирался покончить жизнь самоубийством, то для этого можно было выбрать менее мучительный способ. Выходит, Гейдрих сам поручал Герлиаку сопровождать свою супругу. Помимо этого, получалось, что Герлиак был излюбленным компаньоном Гейдриха по тайным развлечениям: оргии и кутежи в уединенных местах. Зачем же Гейдрих поручил Вахману вести наблюдение за Герлиаком? Похоже, что Гейдрих не столько собирал компромат на Герлиака, сколько выяснял: не попал ли он в сферу интересов иностранных разведок… или прочих заинтересованных лиц.

К последней мысли Вахман склонялся более всего. Если Герлиак приближен к Гейдриху, то в любой интриге против шефа тайной полиции Третьего рейха Герлиак мог стать первой целью. По-видимому, Гейдрих использовал Герлиака как своего рода лакмусовую бумажку для выявления плетущихся против него заговоров. Хотя и версия о том, что Герлиак с определенного момента в силу неизвестных Вахману обстоятельств перестал пользоваться доверием Гейдриха, тоже оставалась актуальной.

Весной 1939 года СД, полицию и гестапо начали объединять в Главное имперское управление безопасности (РСХА). Само существование РСХА было засекречено, да и все вошедшие в него организации не поменяли места своей дислокации: СД поделилось на внутреннюю и внешнюю, — соответственно III и VI управления РСХА; гестапо стало IV управлением; криминальная полиция (крипо) — V управлением. Но на работе сотрудников это никак не отразилось. Вахман продолжал заниматься своим делом. Однако в начале лета все изменилось: Герлиак уехал в командировку, а вскоре после этого Гейдрих приказал Вахману снять наблюдение за виллой и особняком.

— Да, но если вдруг Герлиак там появится… — осторожно осведомился Вахман и добавил с тайной надеждой: — Или я должен прекратить работу по Герлиаку?

— Герлиак там не появится: он сейчас в восточной части рейха и в ближайший год вообще не приедет в Берлин, — ответил Гейдрих. — Что касается работы по Герлиаку, то вы ее продолжите… Но после особого указания.

Осенью началась польская кампания и Вахман решил, что вопрос с Герлиаком отпал сам собой. Но в середине сентября его внезапно вызвал Гейдрих и сообщил новость, от которой Вахман с трудом устоял на ногах:

— Настало время вам вплотную поработать с Герлиаком! В настоящее время Герлиак возглавляет спецподразделение СД, ведущее борьбу с антигерманскими элементами на бывшей территории Польши: теперь это Люблинский дистрикт генерал-губернаторства. Вы назначаетесь начальником штаба этого подразделения и должны завтра убыть к новому месту службы. Ваши доклады я жду еженедельно, передавать их будете через курьера в опечатанных папках с ярлыком «Конфиденциально! Лично СС-группенфюреру Гейдриху». Вопросы?

Душевное состояние Вахмана не позволяло задавать вопросы: он был просто раздавлен. Внезапно сменить приятную кабинетную работу на хлопотную должность начальника штаба сражающегося, — пусть с партизанами, но сражающегося! — подразделения, на начальника которого он должен собирать компромат! А что, если Герлиак об этом узнает? Кто мешает во время очередной операции с польскими партизанами влепить пулю в спину соглядатаю?

Решение Гейдриха очень не понравилось Вахману. Но надо было либо выполнять приказ, либо застрелиться. И Вахман убыл в заранее ненавистную ему Польшу.

Выгрузившись на вокзале в Люблине, Вахман зашел в комендатуру и протянул замученному гауптману вместе с зольдбухом листок бумаги, на котором было написано совершенно непроизносимое название захудалого польского местечка, в котором дислоцировалось спецподразделение Герлиака.

— Это примерно пятьдесят километров от Люблина на юго-восток, — сказал гауптман. — Вам повезло: на площади стоят грузовики пехотного батальона, они отправляются в…

И тут гауптман назвал совершенно невыговариваемое название.

— От этого места до пункта вашего назначения рукой подать.

— Напишите мне, пожалуйста, название места, куда направляется батальон, — попросил Вахман. Он уже ненавидел поляков лютой ненавистью: наверняка названия своим населенным пунктам они давали таким образом, чтобы их не могли выговорить «швабы»!

Гауптман понимающе кивнул и написал на листке бумаги: «Krasnystaw».

Через полчаса Вахман ехал в кузове грузовика в компании веселых солдат. Из их разговоров Вахман понял: за восемнадцать дней, отведенных фюрером, поляков разгромить не удалось. Официально победу провозгласили неделю назад, но до сих пор продолжаются бои.

— Но с кем же идут бои, если фюрер уже сообщил о победе? — недоуменно воскликнул Вахман.

— С поляками, разумеется! — ухмыльнулся сидевший напротив него ефрейтор. — Видимо, фюрер забыл известить поляков о нашей полной и окончательной победе.

Тем не менее солдаты были уверены в скором завершении боевых действий и пребывали в отличном настроении.

Они уже были недалеко от Краснистава, когда вдруг раздался хлопок и грузовик, вильнув в сторону, остановился.

— Партизаны?! — было испугался Вахман, но ефрейтор немедленно его успокоил:

— Пока только баллон. Надеюсь, запаска найдется.

Действительно, спустило колесо. Водитель ругал неведомо как оказавшийся на дороге обломок грабель, а старший машины — фельдфебель, ругал водителя. Командовавший колонной обер-лейтенант приказал немедленно заменить колесо и догонять колонну.

Колонна грузовиков скрылась в пыли. Федьдфебель закурил и сказал водителю:

— Ну, ты там скоро?

— А куда вы торопитесь, господин фельдфебель? — усмехнулся водитель. — Вам там приготовили Железный крест?

Побагровевший фельдфебель чуть не поперхнулся дымом сигареты, но ответить не успел: раздался выстрел и фельдфебель упал на дорогу. Следом грянули автоматные очереди и выстрелы из карабинов. Вахман не сразу понял, в чем дело: он лишь увидел, как брезент грузовика начал покрываться дырками, а люди в грузовике заорали как ненормальные и принялись выпрыгивать из кузова. Вахман сам не помнил, как вдруг оказался лежащим в придорожном кювете рядом с ефрейтором.

— Вы живы, гауптштурмфюрер? — удивился ефрейтор. — Неожиданный факт! Но боюсь, поляки его скоро исправят.

— Что нам делать? — жалобно спросил Вахман.

— Похоже, что они сейчас занимаются теми, кто оказался по ту сторону дороги, — поделился наблюдениями ефрейтор. — Следующие в очереди мы. Но нам есть чем ответить!

И ефрейтор любовно похлопал по стволу ручного пулемета.

— За нашими спинами, метрах в двадцати, я приметил окоп. Далеко мы не уйдем, но в окопе сможем занять оборону. Может, наши услышат шум боя и вернутся, тогда у нас хороший шанс продержаться до их прибытия! Итак, я первый. Затем вы. Если вас заметят, то я прикрою.

— А если вас заметят первым? — спросил Вахман, привыкший прояснять проблему до конца.

— Тогда вам я не завидую! — рассмеялся ефрейтор. — Меня убьют и вы останетесь один на один с поляками. А поляки почему-то успели невзлюбить СС! Так что вам не позавидуешь. Я не советую вам размышлять о таком варианте — лучше помолитесь за меня.

И ефрейтор рванул к окопу. Поляки его не заметили: они приканчивали тех, кто оказался на той стороне дороги, — об этом свидетельствовали частые одиночные выстрелы. Очутившись в окопе, он выставил ствол пулемета и махнул рукой Вахману. Тот, не теряя времени, рванул следом и через несколько секунд скатился в окоп.

— Отлично, гауптштурмфюрер! — похвалил ефрейтор. — А теперь покажем этим польским свиньям!

И он дал очередь по не ожидавшим атаки полякам. Вахман подумал, что следовало бы просто отсидеться в ожидании помощи, а не провоцировать поляков. У него вдруг появилось и начало расти чувство раздражения против весельчака ефрейтора, который самозабвенно, — но в то же время профессионально, — бил короткими очередями по полякам, выкрикивая время от времени ругательства в их адрес. Однако чувство раздражения у Вахмана не успело перерасти во что-то большее: внезапно сокрушительная волна сбила его с ног и бросила на дно окопа.

Когда Вахман очнулся, он ощутил, что ему отчаянно не хватает воздуха: ефрейтор лежал на нем в буквальном смысле мертвым грузом. Вахман забарахтался и сбросил с себя труп. Отдышавшись, он вдруг ощутил, что мир наполнился непривычной тишиной. Вахман принялся лихорадочно прислушиваться к окружающей действительности и вдруг понял, что он не слышит ничего. Абсолютно ничего! А что, если поляки все еще здесь? А он даже не услышит их приближения! Вот уж обрадуются эти кровожадные животные, когда обнаружат офицера СС. Вахману даже было представить страшно, что они с ним сделают, и он немедленно решил замаскироваться под простого армейского служаку.

К счастью, покойный ефрейтор был с ним одной комплекции, а его мундир почти не поврежден: осколок гранаты попал ефрейтору в висок и кровь лишь слегка запачкала погон. Вахман сноровисто разделся до нижнего белья, затолкал свой мундир в валявшийся на дне окопа ящик из-под боеприпасов и засыпал его землей. Затем он раздел ефрейтора: не успевший остыть труп легко поддался этому. Вахман, полулежа на дне окопа, — он боялся неловким движением выдать свое присутствие, — кое-как нацепил на себя мундир и почувствовал себя увереннее. Он достал зольдбух, прочитал имя: ефрейтор Клаус Фик. Ну, теперь хоть есть надежда, что поляки не сразу его прикончат!

Впрочем, было бы странно оставаться на месте и покорно ждать встречи с беспощадными партизанами. Поэтому Вахман в конце концов решился осторожно выглянуть из окопа, чтобы оценить обстановку. Увидев дымящийся на дороге грузовик, он подумал, что поляки могли затаиться в ожидании тех, кто решит прийти на помощь попавшим в засаду, и потому решил двигаться в противоположную от дороги сторону. Вахман ужом выполз из окопа и устремился с максимально возможной пластунской скоростью к спасительному подлеску. Под сенью кустарника и молодых деревьев Вахман решился принять вертикальное положение и опрометью бросился бежать.

Когда панический страх прошел, Вахман попытался определить, где он находится, и понял, что заблудился. Ладно, Польша все-таки не джунгли Амазонки и если все время идти по прямой, то в конце концов выйдешь к людям. Вахман поглядел на клонящееся к закату солнцу и призвал на память свои школьные знания географии: солнце идет по северной части неба и садится на западе — значит если идти прямо на солнце, то это будет направление на северо-запад. И Вахман шел, сверяясь по солнцу, до тех пор, пока оно не скрылось за деревьями.

Предстояла ночевка в лесу. Придется развести костер. Вахман пошарил по карманам и обнаружил зажигалку. Но помимо зажигалки он обнаружил еще кое-что ценное: два бутерброда с салом, завернутые в вощеную бумагу. Ничего не евший с утра Вахман мгновенно уничтожил бутерброды и запил водой из фляжки.

Наутро он продолжил свой путь и уже через час вышел на дорогу, по которой шли грузовики вермахта. Но он нарвался на сурового майора, сразу заподозрившего в Вахмане дезертира, и Вахман мудро решил умолчать о переодевании. Он просто рассказал, что их грузовик подвергся нападению поляков и выжить удалось только ему. Майор оказался в курсе происшедшего и сразу переменился: приказал накормить Вахмана и помочь ему добраться до штаба его части.

От еды Вахман отказался, поскольку с утра чувствовал себя неважно: бил озноб, с желудком творилось что-то неладное и Вахман за утро уже три раза бегал справлять нужду. Грузовику, в котором он ехал, пришлось несколько раз останавливаться, причем не каждый раз Вахману удавалось добежать до кустов. Фельдфебель, поглядев на Вахмана, сразу все понял и остановил проезжавший санитарный автобус. Вахмана положили на носилки и он очутился в компании таких же страдальцев. Фельдшер, записывая в реестр ефрейтора Клауса Фика, сокрушенно покачал головой:

— Что-то неслыханное! Дизентерия косит вермахт почище пулеметов врага!

Когда транспорт прибыл в ближайший эпидемический госпиталь, сидевший на крыльце унтер-офицер крикнул фельдшеру:

— Не торопитесь разгружать! У нас все переполнено!

— Что значит «переполнено»?! — вскипел фельдшер. — У меня тут тридцать два больных дизентерией! Я не могу их везти в обычный госпиталь или в городскую больницу! Что мне с ними делать, черт возьми?!

— Сейчас выйдет шпис, с ним и разговаривайте, — устало ответил унтер-офицер и ушел.

Действительно, через пару минут появился фельдфебель и миролюбиво сказал разъяренному фельдшеру:

— Госпиталь заполнен под завязку. Видите во дворе дровяной сарай? Туда и разгружайте ваших больных.

— Вы с ума сошли?! — возмутился фельдшер. — Это тяжело больные люди, они нуждаются в уходе. А вы их собираетесь разместить в сарае. Ночи уже холодные — им еще пневмонии не хватало!

— Ну, в их положении уже безразлично: что пневмония, что насморк, — усмехнулся фельдфебель. — Кроме того, к вечеру мы их наверняка переведем в корпус.

— Но вы же сказали, что мест нет!

— У нас тут очередь на тот свет, — доверительно сообщил фельдфебель. — И движется довольно быстро: сорок три человека только за истекшие сутки. Так что вашим больным не придется долго ждать!

— Сорок три летальных исхода за сутки! — ужаснулся фельдшер. — Да вы, наверное, трупы не успеваете оттаскивать?!

— Ну почему же? Нам придана специальная похоронная команда, — ответил фельфебель и, саркастически усмехнувшись, протянул руку в ту сторону, где должен был находиться Берлин. — Он предусмотрел все! Что и говорить, действительно, величайший в мире провидец и организатор!

К вечеру Вахмана и его спутников перенесли из дровяного сарая в здание и уложили на койки — прямо на одеяла, ставшими похожими на фанерные листы из-за пропитавших их насквозь и засохших испражнений многочисленных предшественников.

Огромный бывший школьный спортзал был заполнен койками с больными дизентерией. Атмосфера помещения состояла из зловония экскрементов, стонов и бормотания. Дежурный санитар с красными от бессонницы глазами зло сказал фельдфебелю:

— Преддверие ада — для них! А ад — для нас! Лучше бы меня накрыло фугасом на дороге.

— А я именно так и представлял себе нашу победу, о которой неделю назад сообщил фюрер! — с сарказмом отозвался фельдфебель. Ироническое отношение к действительности помогло ему выжить в прошлую войну, и он надеялся, что поможет пережить и нынешнюю.

Как ни странно, Вахман покинул этот ад живым. Он написал рапорт, в котором честно изложил обстоятельства его превращения в ефрейтора Фика. Приехал оберштурмфюрер из управления СД Люблинского дистрикта и повез Вахмана на место происшествия. Ящик с его мундиром и документами на дне окопа благополучно нашелся. Качаемого ветром доходягу не стали отдавать под суд и Вахмана отправили в Германию, где он предстал перед медицинской комиссией: истощенный, с воспаленной печенью и частичным параличом левой ноги. Его признали негодным к службе и отправили на излечение в санаторий СС. И снова чудо: Вахман быстро пошел на поправку: печень приняла нормальные размеры и перестала о себе напоминать, а хромота исчезла, словно ее и не было. Непонятно, что так повлияло на состояние здоровья: хорошее питание, здоровый климат Баварии или осознание того, что теперь его никогда не отправят на фронт, — но состоявшаяся через полгода следующая комиссия признала Вахмана годным для службы в тылу.

К этому времени история с Фиком забылась и Вахман снова вернулся на Принц Альбрехтштрассе, 8. Там он успешно продолжал работать в гестапо: в группе IVC, в реферате по разработке оппозиционеров внутри НСДАП. Работы хватало: любой член партии, неодобрительно, а то и просто откровенно высказавшийся о партийном руководстве или органах государственной власти мог попасть в разработку, — и попадал. В потоке рутины Вахман и думать забыл как о Герлиаке, так и ужасах солдатской жизни.

Прошел год, германская армия одерживала блестящие победы над врагами: вся Европа склонилась перед нордической волей германского гения и лишь упрямые англосаксы огрызались из-за стены блокады, душащей метрополию; что касалось русских, то орды этих азиатских варваров, — по недоразумению награжденных европейской внешностью, — доблестный вермахт неукротимо гнал в Сибирь и со дня на день германские солдаты должны были войти в столицу большевистской империи Москву. Они пройдут победным маршем по Красной площади, а затем сотрут варварскую столицу с лица земли, выполняя приказ фюрера: на месте Москвы должно возникнуть огромное водохранилище. И воды величайшего в Европе пресного водоема слижут память о русских как генетической ошибке.

Все вышеперечисленные тезисы Вахман услышал от одного пропагандиста из Главного штаба СС, и они настолько запали ему в душу, что он занес их в свой ежедневник.

Его можно понять: мелкий доносчик вдруг почувствовал себя вершителем истории и воплощением элиты арийской расы. Да тут любой потеряет голову!

На вершине этих успехов в середине октября Вахман повстречал в длинном коридоре здания на Принц Альбрехтштрассе со своим бывшим начальником СС-штурмбаннфюрером Пипером.

— Вилли, рад видеть тебя в добром здравии! — расплылся в улыбке Пипер. — А ведь год назад я думал, что ты не выкарабкаешься. Молодчина! Кстати, хочу тебя поздравить: тебе повезло!

Вахман поблагодарил Пипера за поздравления и без всякой задней мысли спросил: в чем ему повезло? Может, руководство отметило его круглосуточные бдения на работе и решило отправить его отдохнуть на горные курорты Баварии или Австрии? Или представили к ордену, а то и к досрочному присвоению звания?

То, что услышал Вахман, едва не свалило его с ног.

— Да, война заканчивается и не всем удастся получить свой кусок славы! — сокрушенно вздохнул Пипер. — Но вам повезло, Вахман. В прошлом месяце вы прошли плановую медкомиссию, которая признала вас годным без ограничений к фронтовой службе. Мои поздравления! Более того: вы до сих пор являетесь начальником штаба боевого подразделения СС, несущего службу в зоне боевых действий, а у нас числитесь прикомандированным в связи с необходимостью прохождения курса лечения в тылу. Но раз теперь вы официально здоровы, то можете уже завтра убыть в расположение своей части. Кстати, ваше подразделение придано в качестве батальона дивизии СС «Тотенкопф», которая сейчас ведет активные бои на фронте. Счастливчик, как я вам завидую: повоюете немного, получите Железный крест и звание досрочно и с победой вернетесь отпраздновать Рождество дома! Зайдите после обеда ко мне за документами. Заодно слегка выпьем за ваш отъезд.

Пипер дружески подмигнул оторопевшему Вахману и исчез за дверью ближайшего кабинета.

Через двое суток Вахман уже направлялся в расположение батальона СД особого назначения «Люблин 500». Когда он, обессиленный дорогой и тревожным ожиданием неизбежного, прибыл в начале ноября в Смоленск, то узнал, что батальон в составе дивизии «Мертвая голова» атакует позиции упорно сопротивляющихся русских под какими-то Самошами.

Начальник аэродрома сказал Вахману:

— Вам повезло: как раз туда через полчаса отправляется транспортный самолет. Тяжело там приходится ребятам, сущий ад!

Совершенно упавший духом Вахман вышел на аэродром, отыскал нужный ему «Юнкерс-52» и остановился у самолета, нервно вдыхая морозный воздух.

— Поторопитесь, гауптштурмфюрер! — крикнул ему высунувшийся из кабины пилот. — Пора рулить на взлетную!

Вахман заспешил на посадку. Он полез по алюминиевой лесенке в кабину, поскользнулся на обледеневшей ступеньке и упал на промерзший грунт аэродрома. Резкая боль пронзила ногу. Его подняли, но лететь в таком состоянии он не мог и Вахмана отвезли в госпиталь. Там ему сделали рентген и врач определил перелом бедра.

— Да, не повезло, — констатировал врач, разглядывая снимок. — Перелом сложный, повреждены мягкие ткани. Хорошо, если обойдется без нагноения и не придется прибегать к остеоклозии. И где же вы так умудрились, дружище?

— Поднимался по лесенке в транспортный самолет, — страдальчески ответил Вахман.

— Хм, вот как… — ухмыльнулся врач и шутливо осведомился: — Дружище, а вы ничего себе не ломали, когда вам случалось усаживаться на унитаз?

Вахман познал все стороны лечения сложных переломов: вытяжку в течение долгих недель, остеоклозию (когда ломают мозоль неправильно сросшихся костей под наркозом) и мучительную восстанавливающую гимнастику.

Весной его признали негодным к использованию на фронте и отправили в запасной батальон. Вахман снова радовался жизни, направляясь в мягком купе поезда в Германию, в противоположную сторону от фронта. Но, прибыв в запасной батальон, он с удивлением и ужасом обнаружил, что под этим названием проходит переформирование батальон специального назначения СД «Люблин 500», понесший тяжелейшие потери во время зимних боев 1942 года в Демянском котле. Батальоном по-прежнему командовал СС-оберштурмбаннфюрер Герлиак, находившийся на момент прибытия Вахмана в отпуске: его замещал командир 1-й роты СС-гауптштурмфюрер Рудаков.

Вахмана неприятно поразило то, что батальон был сформирован исключительно из фольксдойче и русских, причем среди пополнения было очень много русских из числа давших согласие служить рейху военнопленных. Войска СС комплектуются из русских?! И не просто войска СС, а спецподразделение РСХА?! Вахману было тяжело смириться с подобной реальностью. Но через пару недель он втянулся в службу и действительно оказался на месте занятого организационной и административной работой начальника штаба переформируемой воинской части: благо, все военно-технические моменты взял на себя Рудаков.

Мало-помалу Вахман свыкся с новой службой и единственное, что его угнетало: неизбежность встречи с Герлиаком. А ну как Герлиак знает, что Вахман пристально следил за ним и решит избавиться от соглядатая в первом же бою?

Но больше всего Вахмана угнетала неразрешимая для него загадка: зачем Гейдриху понадобилось с таким упорством в буквальном смысле слова «засовывать» Вахмана в подразделение Герлиака? Сколько ни ломал голову Вахман над этим вопросом, единственный вывод, к которому он смог прийти, был следующий: Гейдриху надо, чтобы он продолжал внимательно следить за Герлиаком.

И, возможно, не одному Гейдриху…

Генрих Герлиак

Вайсрутения

К исходу следующего дня я наконец получил известие, что основные силы моего батальона во главе с начальником штаба гауптштурмфюрером Вахманом выгрузились в Волковыске. Учитывая сложную обстановку в связи с появлением неизвестно откуда взявшегося русского десанта в Коссове, я распорядился батальону остаться на ночлег в Волковыске и выступать рано утром в направлении на По-розово, где их встретит взвод во главе с Рудаковым и сопроводит непосредственно до базы.

Несмотря на все мои усилия, я так и не смог выяснит реальной обстановки в районе Коссово — Пружаны и постарался, чтобы мои люди не попали в это опасное место. В ожидании долгожданного подкрепления я погрузился в изучение объекта. Впрочем, план самого объекта я уже достаточно изучил на бумаге и сейчас сосредоточился на деталях. Самый секретный документ, выданный мне лично под роспись Бахом в запечатанном виде, — схема минирования объекта. Вокруг территории, исключая дороги, шла сплошная полоса минирования, начинавшаяся еще в лесу и заканчивавшаяся метрах в тридцати от ограды периметра. Вдоль изгибавшейся дугой дороги к объекту с внешней стороны так же были поставлены мины. На многих участках мины были установлены с приборами неизвлекаемости: такие участки отмечены на схеме особо.

Отдельно во внешней зоне безопасности были отмечены маршруты патрулирования с указанием точек подключения скрытой телефонной связи и местами расположение растяжек с сигнальными ракетами.

По углам периметра располагались бетонные колпаки, над которыми возвышались наблюдательные вышки. Колпаки представляли собой надежные огневые точки, заминированное и лишенное растительности пространство перед ними освещалось прожекторами и прекрасно простреливалось установленными в колпаках пулеметами. Минус: они не были связаны ни между собой, ни с основными сооружениями базы ходами сообщения и в случае нападения превращались в изолированные узлы обороны, — хорошо хоть строители не поленились проложить телефонные кабели между ними и зданием штаба.

Главный минус: сооружения базы были выстроены из дерева. Казармы, склады, пакгауз, здание автономной электростанции и даже здание для размещения спецоборудования — все было сделано из дерева и в случае массированного артиллерийского обстрела должно было превратиться в огромные костры. Под зданием штаба располагался бетонный подвал, но что было от него толку, если вентиляционные трубы находились поблизости от деревянных сооружений и в случае пожара находившиеся в подвале неизбежно задохнулись бы. Все ли в порядке было с головой у тех, кто проектировал объект?!

Ладно, недостатки я постараюсь устранить позже: хотя бы склады обваловать землей. А сейчас следовало обеспечить надежную охрану вагонов со спецтехникой. Я приказал разобрать рельсы перед находящимися в тупике вагонами, оборудовать вокруг них огневые точки. Находившиеся в отдельном тупике цистерны с дизельным топливом для электростанции я решил загнать в ямы и засыпать землей во избежание пожара при внезапном нападении, но за недостатком людей пришлось отложить это напоследок. Хорошо было бы заминировать вагоны со спецоборудованием, но я не располагал достаточным количеством взрывчатки. Оставалось в случае нападения принять бой возле драгоценных вагонов и погибнуть смертью храбрых.

Ну ничего! Как только подойдут основные силы моего батальона, я получу в свое распоряжение и достаточное количество людей, и опытных саперов с запасами взрывчатки, и тяжелое вооружение… Да где же они?! Пора бы им уже появиться!

Следующим днем, во второй его половине, на дороге показалась долгожданная колонна. Напуганные советским десантом, мы с Рудаковым оговорили условный знак: если десантники захватят его в плен и заставят провести их на территорию базы под видом колонны моего батальона, Рудаков остановит машины метров за тридцать от ворот и выйдет из машины в фуражке. Если же все будет нормально, то колонна остановится сразу после последнего поворота, — когда головная машина окажется в пределах видимости из контрольно-пропускного пункта, — и Рудаков выйдет к воротам без фуражки.

Я сидел внутри бетонного колпака возле ворот. Когда появилась головная машина, я закурил очередную сигарету от окурка предыдущей и нервно сжал рукоятку пулемета. Это не дело: самому сидеть за пулеметом, но только так я мог не выдавать своего беспокойства. Странно: в промерзших окопах Демянского котла я чувствовал себя более уверенным, чем здесь, — в бетонном колпаке, в глубоком тылу. Если колонна сейчас не остановится, то я открою огонь по машинам и ко мне присоединятся пулеметы еще двух бронеколпаков.

Головная машина замерла, и из нее вылез человек в мундире, но без фуражки. Вот он приблизился к воротам, и я увидел, что это Рудаков. Он улыбался, и от его улыбки я вдруг почувствовал облегчение.

— Пропустить колонну на базу! — приказал я.

Колонна грузовиков медленно втягивалась в ворота. На плацу возле казарм машины остановились, из них начали выпрыгивать солдаты. Я вышел к ним навстречу. Все вроде обстояло нормально, но я не торопился давать сигнал отбоя и из окон казарм и здания штаба на плац оставались наведены стволы пулеметов.

Ко мне подошел Рудаков и сказал:

— Ну, вот мы и добрались! Сейчас начальник штаба доложит.

Наконец, весь прибывший личный состав построился на плацу. Мой новый начальник штаба доложил мне:

— Господин оберштурмбаннфюрер! Личный состав батальона «Люблин 500» прибыл в ваше распоряжение. Начальник штаба батальона СС-гауптштурмфюрер Вахман.

Я пожал руку Вахману и скомандовал вольно. Затем вкратце сообщил своим солдатам: куда они прибыли и чем будут здесь заниматься. После чего приказал отправиться на обед, по окончании которого под руководством начальника штаба следовало заняться размещением имущества и людей по утвержденному плану.

— Идемте со мной, гауптштурмфюрер, — сказал я новому начальнику штаба. — Пообедаем в моем кабинете, там же я передам вам план.

На обеде в моем кабинете присутствовали, помимо Вахмана, Рудаков и Ланген: я собирался ненавязчиво объяснить Вахману иерархию первых лиц вверенного мне подразделения.

За обедом Вахман выглядел очень озабоченым.

— Что за мысли вас гнетут, гауптштурмфюрер? — осведомился я.

— Оберштурмбаннфюрер! Я хотел бы знать обстановку, — решительно ответил мой начальник штаба.

— Ну что ж… Извольте! Мы приняли под охрану объект, который, скажем так, не лучшим образом приспособлен к обороне. В окрестностях действует русский десант, и, судя по всему, именно наш объект является его целью. Поэтому мы живем в условиях постоянной боевой готовности. В любом случае груз, находящийся в вагонах возле пакгауза, не должен попасть в руки русских, — именно поэтому мы здесь.

— Нам придется принять бой? — серьезно спросил Вахман, и меня вдруг разобрал смех.

— Если нас атакуют, то безусловно! — с коротким смешком отозвался я. — Кстати, теперь у нас неплохие шансы на успех: восемьсот человек, тяжелое вооружение… Я уверен, что мы сумеем выстоять!

Вахман скользнул взглядом по моим наградам. Остановился на знаке «Штурмовая атака» и спросил:

— И каковы наши шансы, оберштурмбаннфюрер?

— Шансы отличные! — заверил я. — Прикиньте сами: для успешной атаки на подготовленные позиции нападающим требуется четырехкратное превосходство. Неужели русские смогут собрать и бросить против нас почти две с половиной тысячи человек здесь, в нашем глубоком тылу?! Они делали ставку на внезапность и именно с этой целью атаковали Коссово. Но мы раскрыли их планы, сумели взять под охрану объект и теперь у них ничего не выйдет. Поверьте мне, Вахман, — их песенка спета!

Тут я некстати вспомнил наше поспешное бегство из замка Пусловских, когда мы бросили все имущество и технику.

Но Вахман не стал пытливо изучать этот позорный момент моей до сих пор славной боевой карьеры. Вместо этого он спросил:

— Оберштурмбаннфюрер! А когда, вы считаете, ситуация разрешится?

Отличный вопрос! Это главное, что я хотел бы знать сейчас! И что я мог ответить Вахману?

— Проблема в том, гауптштурмфюрер, что на этот вопрос в настоящий момент не может дать ответ даже наш непосредственный начальник обергруппенфюрер фон дем Бах. Хорошо хоть, что по приказу рейхсфюрера он взял на себя руководство операциями в этом районе, поскольку местное руководство СД и полиции в лице оберштурмбаннфюрера Штрауха блестяще расписалось в бессилии! Насколько я понял, к настоящему моменту сделано все, чтобы взять ситуацию под контроль: район боев блокируется силами вспомогательной полиции; задействованы находящиеся здесь отдельные подразделения СС и вермахта, — и даже части 201-й полицейской дивизии, направлявшиеся в район «Витебских ворот», сейчас участвуют в блокировании сил противника. Естественно, для победы нужно время, но все необходимые меры уже приняты. От нас требуется только бдительность и готовность к внезапному нападению.

Фраза о «внезапном нападении» совсем не понравилась тыловой крысе Вахману: он явно приуныл. Но я не собирался его утешать — пусть, черт возьми, почувствует, что такое настоящая боевая работа!

— Я уверен, что личный состав батальона оправдает возложенное на него доверие! — с пафосом закончил я. — Сейчас я займусь неотложными делами и меня нельзя беспокоить, — разве что, если позвонят из штаба Баха. Гауптштурмфюрер Рудаков является командиром первой роты и в ваше, Вахман, отсутствие выполняет функции моего заместителя. Оберштурмфюрер Ланген выполняет функции моего адъютанта: все рапорты и прочие документы проходят через него, прежде чем попасть ко мне. Такова субординация нашего батальона, которой я требую придерживаться неукоснительно. Еще раз напоминаю всем присутствующим, что начальник штаба батальона ведает всеми организационными и административно-хозяйственными вопросами и заменяет меня в период моего отсутствия. Вопросы?

Вопросов не было: Ланген и Рудаков и так отлично представляли расклад, а Вахман явно решил для начала осмотреться. Ну и отлично!

Я чувствовал жуткую усталость. Напряжение напомнило мне фронтовую обстановку и мне до смерти захотелось принять дозу первитина. Но вместо этого я залпом выпил грамм сто коньяку и сказал:

— Напоминаю: беспокоить меня только в экстренном случае. Вахман! Вечером я зайду проверить, как вам удалось устроить вновь прибывших и организовать внутреннюю службу. Рудаков! Держите под контролем периметр. Ланген! Вы должны неотлучно находиться на связи. Хайль Гитлер!

Офицеры вскинули руки в приветствии и покинули мой кабинет. Я выпил еще коньяку и с облегчением повалился на диван, укрывшись теплым пледом. Все-таки отлично быть командиром отдельного подразделения, за пару сотен километров от ближайшего начальства!

Я проснулся от света ночника, вдруг осветившего мое лицо.

— Ланген? — пробормотал я, еще не очнувшись от сна, и инстинктивно нащупал рукоятку пистолета под подушкой.

— Да, оберштурмбаннфюрер, — вполголоса отозвался невидимый мне Ланген. — Я принес ужин.

Я уселся на краю дивана и спросил:

— Личный состав поужинал?

— Да, оберштурмбаннфюрер! Час назад… я не стал вас будить, но сейчас уже девять часов вечера, вам пора проверить посты и… все такое прочее.

— Спасибо, Ланген! Можете идти отдыхать.

— А связь, оберштурмбаннфюрер? — напомнил Ланген. — Я переключил связь на дежурного.

— Вот и отлично! Пусть дежурный и будет на связи. Спать, Ланген, спать!

Я выпил полстакана коньяка, чтобы окончательно проснуться, и принялся за ужин. Покончив с едой, я привел в порядок мундир и отправился на проверку объекта.

Вначале я посетил дежурное помещение. Дежурство по объекту нес командир первого взвода первой роты унтерштурмфюрер Дмитренко. Он не был из числа старых кадров батальона, а прибыл из лагеря военнопленных на переформирование. Однако природная хватка и сообразительность, а также незаурядные организаторские и командные качества позволили выдвинуть его на офицерскую должность.

Дмитренко был старшиной РККА. Его родственников отправили в Сибирь как «раскулаченных», а его самого от репрессий спасли только призыв в Красную армию и решительное отречение от «кулацких родственников». Дмитренко не простил Сталину репрессированных родственников и добровольно сдался в плен вместе со своей ротой, выдав всех коммунистов, евреев и политрука: именно поэтому он пользовался особым доверием начальства сначала в лагере военнопленных, а затем и доверием Рудакова.

Завидев меня, Дмитренко вскочил с места и скомандовал:

— Stillgestanden!

Акцент жуткий, особенно смешно прозвучало «Неrr obersturmbannfuhrer», — раскатистое «гер-р-р» напоминало рык дикого зверя. Впрочем, в армии не требуется произношение на уровне филолога, поэтому я без тени улыбки дослушал рапорт до конца.

— Господин оберштурмбаннфюрер! За время несения дежурства происшествий не случилось! Дежурный по объекту СС-унтерштурмфюрер Дмитренко!

Я скомандовал «вольно» и вместе с Дмитренко отправился на проверку постов. В течение часа я убеждался, что объект охраняется в установленном порядке, после чего я отпустил Дмитренко и пошел в канцелярию.

Вахман находился в своем кабинете и усердно корпел над бумагами. Увидев меня, он вскочил, но я жестом тут же велел ему садиться. Усевшись на стул возле письменного стола Вахмана, я окинул взглядом кабинет.

Надо отдать должное начальнику штаба: он устроился основательно. За его спиной возвышался внушительный сейф, — именно добротный сейф солидной немецкой фирмы, а не несгораемый шкаф безвестной артели народных умельцев, как у меня. Рядом с сейфом на стене висело два щита, задернутых опечатанными шторами, — один метр на полтора, другой поменьше. На столе Вахмана стояли письменный прибор и стаканчик с остро заточенными цветными карандашами.

— Что там на зашторенных щитах? — спросил я.

— Карта района, километровка, — ответил Вахман. — А на щите поменьше образцы документов, принятых в рейхскомиссариате «Осталанд».

— Вот как! — удивился я. — Когда вы их успели получить?

— Перед убытием на объект я официально запросил штаб командира СД и полиции Вайсрутении на этот предмет и по прибытии в Волковыск получил образцы через курьера секретным портфелем, — ответил Вахман.

Похвально! Однако мой новый начальник штаба знает толк в формальных сторонах службы.

— А у вас есть образцы документов, позволяющих посещать наш объект? — осведомился я.

— Нет, — признался Вахман. — И это меня беспокоит!

— Никакого беспокойства! — усмехнулся я и протянул Вахману свой пропуск. — Вот образец, ознакомьте с ним всех офицеров батальона, которые будут нести службу в качестве дежурных по объекту. Текст не важен, главное: должна стоять собственноручная, — а не факсимиле, — подпись группенфюрера фон дем Баха, а самое главное: в нижнем правом углу должна быть опять-таки собственноручная пометка обергруппенфюрера «Stupunkt 500». Без этой пометки документ перестает являться таковым со всеми вытекающими из этого последствиями. Ясно?

— Так точно, оберштурмбаннфюрер!

— Хорошо, — удовлетворенно подытожил я и, немного помедлив, добавил: — Еще вопрос, Вахман…Чем вы точите карандаши?

— Простите? — изумленно вскинул брови Вахман.

— Ваши карандаши в стаканчике острые, как шило сапожника. Чем вы их затачиваете до такой степени?

Вахман улыбнулся и достал из ящика стола что-то, напоминающее мини-мясорубку.

— Точилка для карандашей, оберштурмбаннфюрер. Очень полезная вещь!

Да, очень полезная вещь… в лесу, в окружении партизан и русских десантников. Я едва не рассмеялся, но вовремя сдержался. В конце концов, кто-то в этом сумасшедшем месте должен тащить воз рутинной чиновничьей работы!

— Отлично, Вахман! Отправляйтесь спать, у вас завтра много дел: ведь вам следует досконально осмотреть объект.

— Да, оберштурмбаннфюрер. С вашего позволения: еще пятнадцать минут, чтобы я успел просмотреть вот эти бумаги.

— А что это за бумаги?

— Требования на материальное оснащение, рапорты… например, шарфюрер Геберт из 22-го взвода просит выдать ему сапоги взамен порванных при разгрузке вагона с боеприпасами. Я проверил: действительно, подошва повреждена острым предметом… Вряд ли умышленно, но… Прикажете провести расследование?

Я едва сдержал усмешку и с серьезным видом ответил:

— На ваше усмотрение, Вахман. Я уверен, что вопросы внутренней службы и материального снабжения вы прекрасно решите самостоятельно. Хайль Гитлер!

Вахман вскочил, с готовностью выбросив правую руку вперед. Я внимательно окинул его взглядом: среднего роста, темнорусые волосы аккуратно разложены на косой пробор вежеталем; глаза скрыты за стеклами очков в тонкой оправе… Кого он мне напоминает? Черт возьми, ему бы еще тонкую полоску усов — и вылитый наш рейхсфюрер! Впрочем, дело не в этом: я и в самом деле уже его где-то видел.

— Вы работали в СД? — спросил я.

— Так же, как и вы, оберштурмбаннфюрер, хотя позже меня перевели в кадровую службу гестапо, — позволил себе скромную улыбку Вахман. — А до этого, так же как и вы, служил в Баварской политической полиции.

— Вот как? — воскликнул я. — Так вы мой земляк из Мюнхена?

Я изобразил на лице радость, но на самом деле испытал чувство беспокойства. Так Вахман все-таки пришел к нам из гестапо! Надо его прощупать тщательнее.

— Заходите ко мне как-нибудь на рюмку коньяку, — пригласил я. — Вспомним старые времена и совместных знакомых.

— Благодарю, оберштурмбаннфюрер! — поблагодарил Вахман. — Непременно!

Я вышел из кабинета Вахмана, достал сигарету и закурил. Я точно где-то видел эту физиономию. И явно не в здании БПП в Мюнхене. И не в здании СД в Берлине. Что-то связанное с очень важным для меня… Но я никак не мог вспомнить. Но я знал, что в конце концов вспомню.

Едва я вернулся в свой кабинет, как зазвонил телефон внутренней связи: это был дежурный.

— Телефонограмма из штаба командующего «Руссланд-Митте», оберштурмбанфюрер!

— Читайте!

— «Штаб Высшего руководителя СС и полиции (ХССПФ) «Руссланд-Митте», 22 августа 1942 года, 21 час 35 минут. Для начальника объекта «База 500», командира отдельного батальона специального назначения СД «Люблин 500» СС-оберштурмбаннфюрера Герлиака. Срочно, секретно. В соответствии с приказом ХССПФ «Руссланд-Митте» вам надлежит прибыть на совещание офицеров СД и полиции в Минск, в штаб ХССПФ 23 августа к 18 часам. Подписано лично СС-обергруппенфюрером фон дем Бахом».

— Принято в 22 часа пять минут, — ответил я, взглянув на часы. Если русский десант еще не разгромлен, поездка в Минск довольно рискованна. А авиаслужба батальона с двумя самолетами еще не прибыла, застряв на аэродроме Варшавы. Придется ехать через Волковыск. Я приказал передать шоферу и Махеру приказ о готовности к выезду с объекта в 9 часов утра, захватить личное оружие, гранаты и сухой паек. На время моего отсутствия функции командира батальона возлагаются на начальника штаба.

К четырем часам дня мы без всяких приключений добрались до Минска. Я сразу направился к Штадле разведать обстановку, но того не оказалось на месте. Через час мне удалось его отловить, но Штадле не был расположен к разговору.

— Зайдите ко мне после совещания, Герлиак, — предложил он. — Тогда все и обсудим в спокойной обстановке.

— А что мы будем обсуждать на совещании? — закинул я удочку.

— Ничего особенного, — улыбнулся Штадле. — Бах в присутствии своих офицеров решил высказать неудовольствие по поводу работы СД и полиции Вайсрутении. Но Готтбергу все это слушать не с руки и весь гнев Баха придется принять на себя оберштурмбаннфюреру Штрауху.

— А разве Штраух заместитель Готтберга? — удивился я. Как ни крути, но за порядок на территории генерального комиссариата Вайсрутения отвечал начальник СД и полиции Вайсрутении, — то есть именно СС-группенфюрер фон Готтберг.

— Нет, он подчиняется начальнику айнзатцгруппы «А» доктору Пифрадеру. Готтберг рассудил: раз акциями против евреев в районе Слоним — Коссово руководила айнзатцгруппа «А», — то есть Штраух, — то именно ему и надо бороться с русским десантом. Думаю, что в этом вопросе Готтберг заручился поддержкой генерального комиссара Вайсрутении Коха, — иначе он не стал бы так демонстративно игнорировать коссовские события. Ну, его можно понять: события крайне неприятные и каждый захотел бы на его месте увернуться от ответственности. А бедняге Штрауху придется отдуваться! Ну, он приехал сюда делать карьеру, так пусть получит по полной!

Штадле дружески хлопнул меня по плечу и добавил:

— Вам-то что переживать, Герлиак? Вам надо охранять ваш секретный объект — и точка! Мой совет: воспользуйтесь совещанием, чтобы оговорить себе свободу действий в прилегающем к зоне безопасности объекта районе. Бах вас поддержит и ни Готтберг, ни тем более Штраух ничего не смогут поделать!

Совещание у Баха началось ровно в шесть вечера. Присутствовали человек десять: офицеры штаба Баха и командиры подчиненных полицайфюреру «Руссланд-Митте» подразделений. Единственным посторонним был шеф СД и полиции Минска СС-оберштурмбаннфюрер Штраух. По странному порядку, заведенному в нашем Рейхе, каждый исполнял не те обязанности, которые вытекали из наименования его должности, но те, которые либо определило указанием (зачастую всего лишь устным) вышестоящее начальство, — либо те, которые в силу личных амбиций (или обстоятельств) удавалось (или приходилось) получить. Штраух подчинялся не Генеральному комиссару или полицайфюреру Вайсрутении (как следовало бы начальнику СД и полиции Минска), а непосредственно командиру айнзатцгруппы «А»; именно подчиненные ему подразделения в настоящий момент находились в районе Слоним — Коссово, — то есть в районе действия русского десанта, — поэтому Бах явно намеревался сделать Штрауха крайним в случае каких-либо осложнений.

Совещание открыл Бах краткой речью, в которой со свойственной ему основательностью четко обозначил поднимаемый вопрос:

— Господа! Все вы знаете, что три дня назад произошло из ряда вон выходящее событие: в нашем глубоком тылу, в каких-нибудь ста километрах от границы Рейха русские высадили десант. Самое печальное, что десант застал врасплох СД и полицию Вайсрутении. Полицайфюрер Вайсрутении СС-группенфюрер фон Готтберг в связи со сложившейся в районе Коссова ситуацией был вынужден обратиться к рейхсфюреру СС с просьбой о помощи. Рейхсфюрер распорядился мне оказать необходимое содействие с целью блокирования и ликвидации русского десанта в кратчайший срок. Именно для получения представления о реальной обстановке в указанном районе и определения необходимых сил средств для выполнения задачи я и собрал сегодняшнее совещание. Обстановку нам обрисует оберштурмбаннфюрер Штраух, которого я специально для этого и пригласил на совещание. Прошу, оберштурмбаннфюрер!

Штраух поднялся с места и нервно воскликнул:

— Группенфюрер! Прежде всего я хочу отметить, что никто не возлагал на меня руководства операцией по ликвидации русского десанта!

— А разве я говорил об этом? — не дал ему развить тему Бах. — Я имел в виду лишь то, что подчиняющиеся вам полицейские формирования проводят в данном районе специальные операции и вполне естественно именно эти полицейские формирования использовать в первую очередь для ликвидации русского десанта.

— Это вполне разумно, — согласился Штраух. — Но дело в том, обергруппенфюрер, что полицейские подразделения вооружены лишь легким стрелковым оружием и даже к этому оружию не имеют достаточного количества боеприпасов.

Однако и на этот раз Бах не дал изворотливому Штрауху развить тему.

— Я еще два дня назад, как только узнал о высадке десанта, распорядился всем находящимся в этом районе частям, которые подчиняются непосредственно мне, оказать всю необходимую помощь полицейским частям по первому же их требованию. Я приостановил переброску частей в район Витебского коридора, которые направлялись в распоряжение командира 201-й полицейской дивизии генерал-лейтенанта Якоби. Мы надеялись наконец заблокировать этот проклятый коридор самое позднее до конца сентября, но теперь этот срок отодвинулся минимум на месяц. Вдумайтесь: еще месяц русские будут беспрепятственно засылать через Витебский коридор диверсантов и осуществлять их регулярное снабжение. Вы понимаете, что хотя бы в силу этого необходимо покончить с коссовской проблемой как можно скорее? Хочу напомнить, что при ликвидации диверсионных подразделений первейшим делом является локализация. Поэтому конкретизирую, что мы хотим сейчас от вас услышать: каким образом организована блокада района и что вы собираетесь предпринять для разгрома десанта?

Штраух понял, что ему тут бесполезно изображать гнев и высказывать претензии. Поэтому он прошел к висевшей на стене карте Вайсрутении, взял указку и начал обрисовывать обстановку.

— В настоящий момент, учитывая слабое вооружение полицейских частей, — о чем я уже упоминал, — основной упор сделан на взятии под контроль всех населенных пунктов в прилегающих к Коссову районах и отслеживании перемещений сил противника с целью предупреждения его прорыва из блокируемой зоны. По состоянию на полдень сегодняшнего дня положение было следующим…

Водя указкой по карте, Штраух обозначил район, который был более или менее плотно блокирован полицейскими частями, размещенными в населенных пунктах, — а адъютант Баха отмечал эти населенные пункты флажками с обозначениями частей. Я особо отметил, что совсем недалеко от Коссова, в Иванцевичах, дислоцируется артиллерийский полк, направлявшийся на помощь дивизии Якоби, но остановленный по приказу Баха.

— Так каковы в реальности силы противника? — нетерпеливо прервал доклад Штрауха Бах.

— Не менее тысячи человек, — уверенно ответил Штраух.

— И вы хотите сказать, что их всех русские выбросили с воздуха? — не удержался от иронического замечания Штадле.

— Разумеется, нет, — нахмурился Штраух. — Очевидно, что большая часть из них является оставленной на оседание агентурой русских, которую они сейчас задействовали.

— Как вы считаете, какова цель русского десанта? — спросил Штрауха незнакомый мне штурмбаннфюрер.

— Я уверен, что целью является отвлечение на себя сил и средств, предназначенных для закрытия Витебского коридора, а также стремление активными действиями подтолкнуть колеблющиеся элементы из местного населения к вступлению в партизанские отряды, — ответил Штраух.

Он ответил еще на ряд вопросов, но я уже слушал вполуха: из того, что тут рассказал Штарух, следовало, что внезапная атака моему объекту не грозит. Десантники, как это ни странно, не предпринимали мер для подготовки рейда, а предпочитали отсиживаться в Коссове.

Когда Штраух закончил выступление, Бах поставил задачи присутствующим офицерам. Мне он ничего не сказал: задача и так была ясна — охранять спецоборудование. Когда Бах объявил совещание законченным, ко мне подошел Штадле и сказал:

— Герлиак! Надо обсудить кое-какие вопросы. Зайдите ко мне в кабинет.

Я направился было вместе с ним, но меня остановил Штраух.

— Прошу прощения, оберштурмбаннфюрер! Можно вас на пару слов?

— Извините, Штадле, но мне надо переговорить с обер-штурмбаннфюрером Штраухом, — обратился я к Штадле. — Я немного задержусь. Ваш кабинет я найду, не беспокойтесь.

— Жду, — ответил Штадле и ушел. Мы остались со Штраухом наедине в опустевшем коридоре.

— Оберштурмбаннфюрер, я в курсе того… досадного непонимания, которое возникло между вами и гауптштурмфюрером Гилле, — начал Штраух. — Я переговорил с обергруппенфюрером фон дем Бахом, и он сказал, что если вы согласитесь уладить это недоразумение, то…

— Я не буду отзывать свой рапорт! — решительно заявил я. — То, что я наблюдал во время проведения акции зондер-командой Гилле, идет в разрез с понятиями чести офицера СС и выполнением долга.

— Герлиак, должен вам сказать, что у гауптштурмфюрера Гилле очень тяжелая работа, — произнес еще более задушевным тоном Штраух. — И рейхсфюрер на совещаниях с сотрудниками айнзатцгруппы неоднократно подчеркивал ту тяжелую психическую нагрузку, которую приходится выносить личному составу айнзатцкоманд и зондеркоманд, непосредственно задействованных в акциях против евреев. Неудивительно, что у Гилле возникли… э-э… некоторые проблемы, связанные с нервным перенапряжением, но это не повод…

— Послушайте, Штраух! — прервал его я. — Я в курсе того, что говорил рейхсфюрер сотрудникам айнзатцгруппы: мое подразделение одно время было прикомандировано к айнзатцгруппе и мне приходилось видеть всякое. Эксцессы бывают, но если их возводят в систему, то это разлагающе действует на личный состав. Если у Гилле возникли проблемы с психикой, то ему следует подлечиться в санатории. Но, в любом случае, это будет решать суд СС. На этом я полагаю вопрос исчерпанным.

Штраух собирался еще что-то сказать, но я пресек его попытку, атаковав с другой стороны.

— Кстати, мое подразделение при весьма странных обстоятельствах подверглось массированному минометному обстрелу. И я по этому поводу тоже подал рапорт обергруппенфюреру.

Штраух внимательно посмотрел на меня и мрачно улыбнулся:

— Вот как… Вы не боитесь оказаться в глупом положении, оберштурмбаннфюрер?

— Если честно выполняешь свой долг в соответствии с понятиями о чести, то невозможно оказаться в глупом положении, — ответил я.

— Я понял вас, оберштурмбаннфюрер, — процедил Штраух. — Хайль Гитлер!

Я посмотрел вслед удаляющемуся по коридору Штрауху и подумал: вот я и получил еще одного врага!

— Да вы весь на нервах, Герлиак! — заметил Штадле, когда я ворвался к нему в кабинет. — Выпейте коньяку: успокоит нервы, а к руководству вам сегодня все равно больше не идти.

Мы выпили коньяка.

— Был неприятный разговор со Штраухом? — догадался Штадле и тут же добавил. — Не берите в голову! Скажу честно: у нас сейчас большие проблемы с партизанами, активно действующими в прифронтовой полосе. А полоса эта — 500 километров глубиной! С весны нам никак не удается закрыть эти проклятые Витебские ворота, а тут еще коссовский инцидент. Полиция Вайсрутении запросила помощь, нам приходится отвлекать силы и средства на это… Бах не доволен и считает, что все без исключения силы для борьбы с партизанами и диверсантами в Вайсрутении должны подчиняться напрямую ему: именно поэтому он счел необходимым поставить Штрауха на место и дал ход вашему рапорту относительно Гилле. Да еще тут ваш секретный объект… Баха весьма устроит, если вы сможете сами справляться с задачей охраны объекта, — потому он за то, чтобы предоставить вам широкие полномочия и максимум независимости. Так что можете целиком и полностью рассчитывать на его поддержку!

— Весьма рад слышать, — проворчал я. — Только я хотел бы знать, как обстоит дело с моим вторым рапортом?

— Это по поводу того минометного обстрела, из-под которого вы и ваши люди чудом выбрались без потерь? — уточнил Штадле. — Бах приказал мне провести расследование.

Кое-что я уже выяснил, но пока еще рано делать какие-либо определенные выводы… Скажите, Герлиак, действительно у вас сложилось впечатление, что огонь велся не менее чем из десяти стволов калибра 80 миллиметров?

— Я фронтовой офицер и в таких делах не ошибаюсь, — твердо ответил я. — Мне трудно представить, что такое количество тяжелых минометов и боеприпасов к ним десантники таскают на себе.

— Возможно, что они использовали тайники с оружием, припрятанные русскими при отступлении, — предположил Штадле. — Кроме того, я выяснил, что, оказывается, русские успешно используют наши трофейные мины калибра 81 миллиметр для стрельбы из своих минометов калибром 82 миллиметра, — возможно, что эти мины со складов вермахта. Но давайте пока не будем об этом, поскольку расследование еще идет… Я хотел поговорить с вами по совершенно другому поводу.

Штадле отдернул шторку на карте.

— Смотрите: вот район Витебских ворот. Вот здесь отмечены места дислокации подразделений, безуспешно пытающихся уже несколько месяцев закрыть эти ворота. Русские постоянно перебрасывают людей и грузы в наш тыл по этому коридору. Обычно они оседают в районе Налибокской пущи и создают там базы, откуда совершают диверсии и нападения на наши гарнизоны. Сколько там сейчас партизан, трудно сказать, но точно не менее пяти тысяч. Без преувеличения можно сказать, что русские стремятся создать целый партизанский район. Из него уже расползаются, словно раковые метастазы, рейдовые группы. Они проводят диверсии на железных дорогах; причем если весной этого года диверсии совершались на только на дорогах, прилегающих к Налибокской пуще: Минск— Молодечно, Барановичи — Лида и Барановичи — Минск, то в начале лета начались подрывы эшелонов на дорогах Брест — Барановичи и Брест — Гомель. Железнодорожники для уменьшения ущерба снизили скорость движения эшелонов на опасных участках вдвое — то есть пропускная способность стратегически важных дорог сократилась в два раза! Наступающий вермахт получает боеприпасов и горючего, так необходимого в наступлении, вдвое меньше! И я уверен: это только начало!

— Все это впечатляет, Штадле, — согласился я. — Но я полагаю, что все это не имеет непосредственного отношения к моему батальону, поскольку моя задача: не бороться с партизанами, а оборонять объект. Насколько я знаю, вплоть до коссовских событий в районе западнее магистрали Брест — Барановичи не отмечалось опасной партизанской активности.

— Подождите минутку, Герлиак, — поморщился Штадле. — Дослушайте до конца. Я уверен: среди тех диверсионных групп, которые русские потоком направляют в наш тыл, наверняка есть та, которая имеет целью ваш объект. Предположим, что эта группа появилась. Где она дислоцируется? Где будет ее основная база?

— Где-нибудь в лесном массиве на расстоянии не более суточного перехода, — предположил я.

— А вот это вряд ли! — улыбнулся Штадле. — Беловежская пуща — прореженная длинными прямыми просеками, к тому же с большим количеством польского населения, враждебно относящимся к русским, — совершенно не подходит для постоянного базирования крупного отряда. Самым подходящим местом является лесистый район между Коссовом и Слонимом под названием «Волчьи норы». Я уверен, что именно оттуда появились десантники, атаковавшие Коссово.

— А почему все уверены, что это десант? — спросил я.

— По показаниям свидетелей, перед атакой гарнизон Коссова обстреляли из пушек, а атакующие все без исключения были одеты в военную форму Красной армии со знаками различия. Между тем партизаны не носят знаков различия и обязательно носят элементы гражданской одежды, — объяснил Штадле. — Кроме того, по характеру нападения чувствуется, что его планировал человек, разбирающийся в тактике боевых действий, — профессиональный военный.

— Окруженец?

— Вряд ли. Попавшие в окружение, но не намеренные сдаваться еще в прошлом году пробились бы к своим, — после стабилизации линии фронта зимой. А те, кто пережил зиму здесь… я их повидал: это полностью деморализованные люди, отрастившие крестьянские бороды и мечтающие лишь выжить, пристроившись к какой-нибудь вдове, — с убеждением ответил Штадле. — Многие из них, впечатленные стремительным бегством Красной армии и ее огромными потерями, а также убедительными победами германского оружия на фронте, — после временных зимних неудач, — охотно идут на сотрудничество с нами: вступают во вспомогательную полицию, работают информаторами. Нет, под Коссовом мы увидели в действии именно отлично подготовленную диверсионную группу!

— То есть вы полагаете, что это именно те, кого мы ждали? — недоверчиво спросил я.

— Это можно утверждать с высокой степенью вероятности! — отозвался Штадле.

— Да, но зачем им понадобилась демонстративная атака коссовского гарнизона? — с сомнением поинтересовался я. — Зачем так явно привлекать к себе внимание?

— Чтобы отвлечь полицейские силы от главной цели: «Базы 500»! — воскликнул Штадле. — Для стабилизации обстановки в Коссово и его окрестностях мы даже вынуждены задействовать части, необходимые нам в районе Витебских ворот. Соответственно, ослаблен контроль над остальными территориями. Кроме того, захватив Коссово, русские десантники освободили из гетто сотни евреев, которые разбежались по окрестным лесам, и нам придется держать значительные силы, чтобы выловить их — иначе придется ждать до холодов, пока голод не выгонит их из леса. Тем временем десантники, оставив небольшое прикрытие, скрытно перебазируются в район «Базы 500» и, пользуясь тем, что в районе от Пружан до Волковыска практически не осталось полицейских гарнизонов, проведут подготовку нападения на базу.

Схема, обрисованная Штадле, показалась мне несколько надуманной. С другой стороны, захват города десантниками в глубоком тылу тоже показался бы невероятным, — если бы он не был так наглядно воплощен в жизнь.

— Но как же узнать: когда и с какого направления десантники атакуют «Базу 500»? — спросил я. — У вас есть в этом районе надежная агентура?

— Есть, хотя и не столько, сколько хотелось бы, и не очень высокого качества, — ответил Штадле и тут же самодовольно добавил: — Но у меня есть кое-что получше: тщательно продуманный план.

— И что же это за план?

— Вы сами узнаете, откуда и когда десантники атакуют базу! — торжественно сообщил Штадле, и мне на мгновение показалось, что он издевается. Но нет: Штадле был абсолютно серьезен. Пытливо глядя мне в глаза, он схватил меня за плечо и проникновенно произнес: — Вам это скажет сам командир русских десантников. Лично!

Генрих Герлиак

Вайсрутения

Если в начале план Штадле показался мне всего лишь остроумной, хотя и хорошо продуманной, но все-таки авантюрой, то теперь, по прошествии трех недель, он выглядел полным идиотизмом. Я сидел под густой елью возле небольшого костра, на котором в черном от копоти помятом котелке варился настой из брусничных листьев, и думал: как же я дал себя втянуть в столь безумное предприятие?!

После совещания у Баха Штадле изложил мне свой план. Поскольку, по его разумению, атаковавший Коссово русский десант являлся именно той группой, которую русские прислали для захвата «Базы 500», для нейтрализации десанта требовались решительные нешаблонные меры — причем немедленные. И план пресловутых мер у Штадле был уже готов: ему не хватало только достаточно опытных людей, чтобы претворить его в жизнь. И он полагал, что в лице меня и моего подразделения таковых обрел.

— Нельзя сидеть на базе за колючей проволокой и минной полосой, полагаясь на бронеколпаки с пулеметами и эффективность полицейской операции! — убежденно говорил Штадле, расхаживая по кабинету. — Согласитесь, что отлично подготовленным диверсантам, опираясь на заблаговременно созданную сеть информаторов, — а мы знаем, что такую сеть русские давно готовили в ожидании неизбежной войны, — не составит труда проделать проходы в минных полях, не привлекая внимания охраны, и в таком случае внезапная атака диверсантов имеет все шансы на успех. Учитывая, что диверсанты располагают тяжелыми минометами, — с которыми вы уже имели несчастье познакомиться, — сколько вы сможете продержаться в неприспособленных к обороне деревянных сооружениях? Коссово уже почти неделю в руках русских и пока не видно признаков, когда город будет отбит обратно, — так что на скорую помощь со стороны полицейских подразделений вам рассчитывать не приходится!

— Я с вами согласен, но давайте ближе к делу, — с легким раздражением заметил я. — Что вы конкретно предлагаете?

— Идеальным вариантом было бы внедрить опытных и решительных людей в состав диверсионной группы, поскольку переброшенные через линию фронта диверсанты не слишком многочисленны и в силу этого им придется привлекать к операции местные партизанские формирования.

— Идея привлекательна, — усмехнулся я. — В первую очередь она привлекательна тем, что в таком случае не только исчезнет фактор внезапности атаки, но и силами внедренных агентов можно нейтрализовать руководство диверсионной группы. Но все это надо тщательно продумать.

— Я все уже давно продумал, Герлиак! — нетерпеливо воскликнул Штадле. — Еще месяц назад, когда я размышлял о том, что нельзя тупо дожидаться прихода диверсантов, а вести активную разведку в этом направлении, представился вполне реальный шанс для реализации моих замыслов. Примерно месяц назад под Наревом местные силы полиции и СД разгромили партизанскую группу. Группа была небольшая, человек пятнадцать, но самое интересное было то, что состояла она не из местных крестьян или бывших польских военнослужащих, а из бежавших из лагеря русских военнопленных. Итак, военнопленных было одиннадцать человек, бежали они осенью 1941 года, когда их в эшелоне с военнопленными перевозили из дулага в Волковыске в шталаг Бяла-Подляска. Они сумели открыть окошко под потолком и, воспользовавшись утратой бдительности охраны, покинули вагон. Не сумев сориентроваться, они направились не в находившуюся прямо за железной дорогой Беловежскую Пущу, а в сторону Нарева. Естественно, их вскоре поймали бы, но на их счастье, им повстречался местный русский житель, некто Григорий Васильчук. Он провел беглецов мимо полицейских патрулей в Беловежскую Пущу, где они и организовали партизанский отряд. Зимой они не сильно докучали, но с наступлением весны осмелели и совершили несколько наглых диверсий и нападений. В итоге полиции и СД удалось их окружить и ликвидировать вместе с пособниками — семьей Васильчуков. Но главное вот что: ни с кем из русских партизан или подпольщиков связи они не поддерживали. Это первое. А второе: командиром у них был бывший майор Красной армии, латыш по национальности, Петерсон. Эти два фактора как нельзя кстати!

— Короче говоря, вы предлагаете мне и моим людям изобразить отряд Петерсона, пробивающийся на восток?

— Именно! Вы через Беловежскую Пущу пройдете в район, где оперируют русские диверсанты. Несомненно, отряд опытных солдат во главе с командиром Красной армии, да еще знакомый с районом Беловежской Пущи, где дислоцируется столь интересующий русских объект, окажется ценным приобретением!

— Дело за малым: чтобы нас по пути не угрохали свои же и чтобы русские поверили нам, а не расстреляли, — усмехнулся я.

— Вы достаточно опытный человек, чтобы не нарваться на случайную пулю полицейского патруля. Кроме того, все силы устремлены на то, чтобы не дать диверсантам вырваться из окружения, а не на то, чтобы кто-то проник к ним извне, — пояснил Штадле. — Что касается доверия, то вы легко его завоюете, ликвидировав при прорыве небольшой отряд вспомогательной полиции. Обергруппенфюрер дал на это согласие, — главное, чтобы не пострадали немцы. Ну, как?

Я задумался. Штадле принял мои раздумья за колебания и с удвоенной силой принялся приводить новые аргументы.

— Вы ничем не рискуете! Вы имеете опыт ликвидации партизанских групп в Польше, имеете опыт боевых действий, а также пеших переходов в лесисто-болотистой местности. Даже если русские партизаны и слышали что-то об отряде Петерсона, в любом случае его никто из них не знает в лицо! Вы возглавите группу, ваша русская речь с акцентом не вызовет подозрений из-за латышского происхождения Петерсона. Остальных членов группы наберете среди русских бойцов вашего батальона. Поймите, это единственный шанс взять сложившуюся ситуацию под контроль!

Я понял, что Штадле уже сумел убедить Баха. Мой отказ раздосадует Баха, — а это в свете неприятного инцидента с Гилле и Штраухом не принесет мне пользы, поскольку в случае отказа я рискую потерять безоговорочную поддержку Баха. А если он еще примет мой отказ за трусость, то не исключено, что в суде СС он вдруг возьмет сторону Гилле и тогда…

— Бросьте меня уговаривать, Штадле! Я вам не девица, — резко ответил я. — Я просто хочу убедиться, что операция будет подготовлена на должном уровне.

— Можете не сомневаться, Герлиак! — победно улыбнулся Штадле. — Операция УЖЕ подготовлена на должном уровне. Мы можем немедленно приступить к ее проведению. Сколько времени вам нужно на сборы?

Какие там сборы?! На следующий день еще до обеда я уже был на базе, вызвал к себе Рудакова и приказал подготовить группу из десяти человек, включая его самого для выполнения контрпартизанской акции по тактике «ягдкоманды». В течение двух часов группа была подготовлена и собралась в моем кабинете.

— Meine Herren! — начал я по привычке и тут же поправился, перейдя на русский. — Господа! Вы отобраны для проведения важной операции по разгрому большевистского партизанского отряда: именно поэтому с этого момента будем разговаривать только по-русски. Нам придется выполнять знакомую вам, — кому по опыту, а кому всего лишь по учебной подготовке, — функцию «ягдкоманды». Нам придется передвигаться по болотисто-лесистой местности под видом беглых военнопленных, терпеть связанные с этим лишения и подвергаться постоянной опасности получить пулю как от не в меру ретивых полицейских, так и от недоверчивых партизан. Это все, что я пока хочу сказать. Объявляю пятнадцать минут на перекур. Если кто-то чувствует себя неуверенно, через пятнадцать минут может не являться на дальнейшую беседу без всяких для себя последствий. С остальными я буду говорить более конкретно. Вопросы?

Вопросов не было: всем и так было понятно, что задание предстоит очень важное и в случае успеха участников операции ожидают награды, отпуска и повышение по службе. А отказчик от участия в боевой операции превратится в парию.

Через пятнадцать минут все собрались в моем кабинете. Я внимательно оглядел собравшихся. Все, кроме уроженца Риги Эриха Дизенхофера, были русскими: из них только Рудаков находился в батальоне с самого начала; остальные русские пришли с пополнением, пройдя лагеря военнопленных. Русский контингент вызывал у меня некоторое недоверие, но Рудаков заверил, что все они — крестьянские парни, а крестьянство сильно пострадало от большевистской коллективизации. Победа германской армии над большевиками означает для них надежду на создание зажиточного крестьянского хозяйства, — именно поэтому выслужиться перед новыми властями для них крайне важно. Кроме того, возобновление успешного наступления германских войск, вышедших на Кавказ и к Волге, закрепило в них уверенность, что к зиме война будет закончена и нельзя терять ни малейшего шанса, чтобы отличиться: ведь только отличившиеся могут рассчитывать на хорошие земельные наделы в плодородных районах.

Обожаю крестьянскую логику! Нужно лишь внедрить в сознание крестьянина простую короткую мысль — и они будут действовать, руководствуясь ей и не пытаясь подвергнуть ее анализу или излишнему осмыслению. Не зря рейхсфюрер так стремится привлекать в СС немецкое крестьянство. И, несомненно, на обширных русских просторах нам не обойтись (по крайней мере, первое время) без русского крестьянства.

Вечером мы убыли в Волковыск, где на станции нас уже ожидал Штадле. И не просто ожидал, — а в личном вагоне полицайфюрера «Руссланд-Митте». В вагоне накрыли стол на всю компанию: коньяк, русская водка и закуски, вкус которых давно уже позабыли большинство немцев Рейха, — а уж простым крестьянам Советского Союза он вообще был не знаком.

Штадле сиял, как игрушка с рождественской елки, а меня обхаживал, словно соблазнял девственницу. Впрочем, это было понятно: в случае ликвидации согласно разработанного Штадле плана русской диверсионной группы, присланной специально для захвата сверх секретного объекта, всех нас, — и Штадле в первую очередь, — ожидали чины, награды и продвижение по службе. Для меня, боевого офицера, такая перспектива казалась весьма заманчивой, а уж для штабиста Штадле это был просто уникальный шанс, — он уже, наверное, приготовил полоску в петлицы и примерял к мундиру ленточку Железного креста.

— Утром осмотрите территорию дулага, где находился Петерсон и люди из его отряда, — сказал Штадле. — Затем мы поедем тем же самым маршрутом, что ехали они. Вы сойдете под Новосадами, я покажу место, где был дом Васильчуков, после чего вы уйдете в Пущу по маршруту. Но это утром, а пока — отдыхать! За успех нашей операции!

И Штадле поднял бокал с коньяком.

Наутро мы отправились на машинах осматривать территорию дулага.

— Тогда, осенью 1941 года, этих бараков не было, — пояснял Штадле. — Было только здание администрации лагеря, а пленные размещались в больших землянках.

Бывшие пленные из моей группы выглядели мрачно: то ли от нахлынувших нерадостных воспоминаний, то ли с похмелья.

После осмотра дулага мы проехали к станции. Ехали медленно.

— Запоминайте тщательно дорогу, ведь пленных к станции гнали пешком, — пояснил Штадле.

Позавтракав, мы прошли последний инструктаж Штадле.

— Вот вам поношенное русское обмундирование. Оружие немецкое, взятое с боем. Документов вам никаких не положено. Из продуктов: куски деревенского хлеба — пожертвования местных патриотов. А газеты и сало немецкого производства — ваши трофеи, так же как и начатые помятые пачки немецких сигарет. Немецкий компас, цейссовский бинокль — без этого в лесу никак нельзя, вполне нормальные для партизан трофеи. А вот спички и зажигалки вызовут подозрение, поэтому для разведения костра воспользуетесь кусками железа и кремнями… вот труты из русских ватных курток. Медикаменты вам не положены: да и откуда им взяться в лесу? Вид у вас слишком сытый и опрятный для партизан… надеюсь, что за пару недель лесных скитаний и дневок у костра вы приобретете убедительный вид. А теперь, господа, повторим легенды!

Ночью мы покинули уютный вагон.

— Держите курс на восток, просеки все пронумерованы столбами, их расположение вы должны были запомнить по карте, — напутствовал Штадле. — Напоминаю еще раз: дойдете до сожженной деревни, — это Борки; перейдете реку, а дальше будет болото, через которое проходит шестикилометровая насыпь, — местные называют ее «Поднятая Триба». На насыпи будьте осторожны: там местная полиция может организовать засаду на партизан. После насыпи начинаются Гута-Михалинские леса, по которым вы доберетесь до района, блокированного нашими силами полиции. Вам нужно будет грамотно и убедительно пройти это кольцо, — вы понимаете, майор Петерсон, о чем я говорю? Блокаду на этом участке осуществляют украинские и латышские подразделения «шумы», так что с ними не церемоньтесь. Ну а дальше русские сами вас найдут!

В пяти километрах от Новосад мы нашли место, подробно описанное Штадле: это была стоянка отряда майора Петерсона. Когда-то она представляла собой землянку с хорошо замаскированным входом, выходящим к ручью, — видимо, очень удобно было зимой, не оставляя следов, выходить по нему на акции. Сейчас на месте землянки находилась яма с торчащими из нее полуобгорелыми бревнами. Мы остановились в этом месте на дневку и с наступлением ночи снова двинулись вперед.

Беловежская пуща представляла собой лесные массивы, разбитые на квадраты просеками. От просеки до просеки было от двух до четырех километров, а на пересечениях просек ставился столб высотой в метр. Верхняя часть столба отесана в виде четырехгранника, причем грани ориентировались вдоль просек. На сторонах, обращенных к квадратам леса, обозначались белой краской номера квадратов. Нумерация квадратов шла с севера на юг и с запада на восток. К моменту нашего появления в Пуще многие просеки заросли, часть столбов сгнила и лишь на некоторых еще можно было различить номера. Но это не составляло для нас особой проблемы: я хорошо запомнил подробную карту Пущи и достаточно свободно ориентировался даже ночью.

При пересечении просек приходилось быть особенно осторожным: можно было нарваться на засаду как польских партизан, так и полиции. Польские партизанские отряды были трех категорий: коммунистические, подконтрольные Сталину; из бывших военнослужащих польской армии, подчинявшихся «польскому правительству в изгнании»; разный вооруженный сброд, промышлявший в основном грабежами немецких складов и немецкого населения, объединявшийся под гордым названием «народове силы збройне». В Беловежской Пуще можно было наткнуться именно на вторую категорию — самую для нас опасную по двум причинам: во-первых, в силу высокого профессионализма бывших кадровых военных с большим опытом партизанской деятельности; во-вторых, потому, что они одинаково ненавидели как немцев, так и русских, считая и тех и других оккупантами, так что при встрече с ними у нас не было никаких шансов.

Мы без приключений добрались до сожженной деревни Борки: находилась она, кстати, совсем недалеко от юго-западного сектора пятикилометровой зоны безопасности «Базы 500» и я счел необходимым несколько отклониться от маршрута, чтобы проверить: нет следов присутствия партизан в районе зоны безопасности. Потратив на это трое суток, с риском подорваться на немецкой мине или быть обстрелянным патрулем солдат моего же подразделения, я убедился: никаких следов подхода к объекту посторонних лиц с направления «юг» и «юго-восток» нет. Похоже, что десантники еще не направляли разведчиков в этот район. К середине второй недели лесных переходов мы наконец вошли в Гута-Михалинские леса и вплотную приблизились к зоне блокады. Здесь приходилось быть особенно осторожным, высылать вперед группу разведчиков. На очередной дневке я выслал в разведку трех человек во главе с Рудаковым и сейчас с тревогой ожидал их возвращения, прислушиваясь к малейшему шуму.

Густой ельник рассеивал подымающийся от костра легкий дым. Настойка из брусничных листьев, которую русские по привычке называю чаем, уже закипела, и я поставил котелок на траву.

Я чувствовал себя очень неуютно в русском лесу, пронизанном зловещей тишиной. И с какой стати вздумалось Гейдриху поставить меня во главе «ягдкоманды»? Неужели потому, что он просто хотел от меня избавиться естественным способом? Я, сугубо городской человек, и личный состав команды в основном набирался из людей, далеких от лесных следопытов. Хорошо, что первую боевую практику мы получили в Польше, где не было таких обширных лесных массивов и больших партизанских отрядов. Честно говоря, я с удовольствием бы снова променял этот теплый летний лес на промерзшие окопы Демянска, — там хоть была четкая линия фронта и не надо было оглядываться назад… И тут я вспомнил очередь из немецкого автомата, направленную мне в спину. Иллюзия! Иллюзия безопасности везде и повсюду! Даже в своем кабинете на «Базе 500» я буду думать: кто снова выстрелит мне в спину в самый неожиданный момент?

Я закурил сигарету и попытался выгнать из головы тоскливые мысли. Сейчас бы щедрый глоток коньяка… или ампулу первитина… Нет, так нельзя! И я заставил себя думать о тех, кого отправил в разведку. Люди опытные: Рудаков очень осмотрителен, да и Дизенхофер тоже никогда не проявлял авантюризма. Черт, будет очень неприятно получить пулю от своих же полицейских частей!

Эти тупые мысли развеяло появление разведчиков.

— Разрешите доложить, товарищ майор! В трех километрах отсюда деревня, — сообщил Рудаков. — В деревне немецкая часть, но не немцы. Одеты в такую же форму, как те латыши, которых мы меняли на объекте.

Я посмотрел на Дизенхофера. Тот кивнул:

— Да, мы подходили совсем близко и я слышал латышскую речь.

— Сколько их?

— Не больше взвода… человек сорок.

— Так, — задумался я. — Где они расположились?

— В центре деревни большой дом — вроде бывший сельсовет. Там у них что-то вроде караульного помещения. Дом напротив — там их командир. Во всяком случае, оттуда пару раз выходил офицер и отдавал команды.

Похоже, это именно то, что нам нужно. Наверняка партизаны недалеко. Рядом с деревней нет других населенных пунктов, никто не помешает нам внезапной атакой разделаться с латышским полицейским взводом. И партизаны будут об этом знать. Отличный случай с ходу войти к ним в доверие! Но все нужно сделать без лишнего шума, чтобы никто не ушел живым. Это жертва для успеха операции: полсотни жизней латышских полицейских. В конце концов, в «шуму» набирают добровольцев: они клялись, что с готовностью отдадут свои жизни Великой Германии, — вот эти жизни наконец и понадобились!

— Слушайте приказ! — решительно поднялся я и бросил окурок в костер. — Я и Дизенхофер, — то есть сержант Красной армии Якобс, — с заходом солнца направляемся в деревню. Вы скрытно выдвигаетесь к деревне, соблюдая максимум осторожности. Наверняка у них выставлены посты, но вся их бдительность устремлена на восток. Я представлюсь командиром «ягдкоманды», которая под видом партизан должна проникнуть в окрестности Коссова. Я выясню схему охранения и передам сигнал, план атаки через Дизенхофера. Если что пойдет не так, — выпущу две красные ракеты одновременно. По этой команде откроете огонь из всех стволов, прикрывая мой отход. Командира в любом случае я положить успею.

Я демонстрировал решимость, но в душе в этой решимости сомневался. В конце концов, эти несчастные латыши были нашими союзниками и я чувствовал себя крайне неуютно от необходимости принести их в жертву. Может, предложить латышскому командиру просто имитировать стычку, наш прорыв с боем? Ладно, там будет видно… Я не подозревал, что в скором времени мои сомнения разрешатся самым благополучным образом.

Я выждал, пока темнота поглотит окрестности и двинулся вместе с Дизенхофером к деревне. Мы выбрались на дорогу и Дизенхофер пробормотал:

— Ощущаю себя мишенью.

— Нам надо вступить в контакт, а предупредить их о визите по телефону мы не можем в виду отсутствия такового, — с иронией ответил я.

На краю деревни, возле большого амбара, нас окликнули:

— Стоять! Руки вверх! Кто такие?

Я толкнул Дизенхофера в плечо, и он что-то прокричал по-латышски. Из темноты появился латышский полицейский. Он осветил нам лица фонариком. Я поморщился от ударившего в глаза луча света и резко произнес:

— Какого черта?! Если надо, обыщите нас и немедленно отведите к. вашему командиру.

Из темноты донеслась команда на латышском, и полицейский нас обыскал, изъяв наши пистолеты. Он что-то спросил у Дизенхофера, на что тот коротко ответил:

— SD-Jagdkommando.

Нас провели к дому напротив сельсовета. В бывшем сельсовете явно шла пьянка: доносились неестественно громкие голоса и смех. Мне почудилось еще что-то похожее на стоны, но прислушиваться было некогда: мы вошли в сени.

Полицейский доложил о нас и втолкнул нас в комнату. Я хотел сделать ему замечание по поводу такого обращения, но открывшееся моим глазам зрелище заставило меня забыть о толчке в спину.

Посреди комнаты стоял молодой латышский офицер в нижней рубашке и бриджах на подтяжках. В одной руке он держал плетку, а в другой — пистолет. На полу перед ним лежала обнаженная молодая девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Ее нежное тело было покрыто кровоподтеками. Офицер посмотрел на нас и мне на мгновение стало жутко: у него были абсолютно безумные глаза, как тогда у Гилле. Зверь в человеческом облике. Говорят, что зверь живет в каждом человеке, но лишь немногие рискуют выпускать его на свободу. Этот рискнул.

— Кто такие? — спросил он, наведя на нас с Дизенхофером пистолет. Он не узнал меня, а я узнал его сразу: это был тот самый обер-лейтенант, которого мы сменили на охране «Базы 500».

— Я пришел вам сказать, что Ганновер — прекрасный город, — я произнес эту фразу по возможности спокойно и отчетливо, что было для меня совсем нелегко.

— Что за чушь?! — удивился обер-лейтенант, и я понял, что он ко всему прочему еще и безобразно пьян.

Дизенхофер что-то сказал ему по-латышски, и обер-лейтенант изумленно уставился на него. Я решил воспользоваться его замешательством, чтобы взять ситуацию под контроль.

— Я командир ягдкоманды СД, и вы меня знаете лично. И если вы не в состоянии меня вспомнить, то вспомните наверняка известный вам пароль, — повысил я голос, стараясь при этом не смотреть в черный зрачок пистолетного дула. — Повторяю: Ганновер — прекрасный город.

— Ах, да… особенно в это время года, — вспомнил обер-лейтенант и опустил пистолет. Мне немного полегчало: похоже, к нему возвратилась вменяемость.

Обер-лейтенант подошел ближе, держа в руке керосиновую лампу, и вгляделся в наши лица.

— Черт возьми, оберштурмбаннфюрер! — вскричал он. — Какими судьбами?!

— Может, для начала предложите мне выпить? — осведомился я, усаживаясь на стул.

— Да, разумеется! — засуетился обер-лейтенант. — Эй, Рубиекс! Налей нашим гостям!

Возникший из соседней комнаты ординарец налил нам в стаканы самогон. Мы выпили.

— Как вас сюда занесло, оберштурмбаннфюрер, да еще в русской форме? — полюбопытствовал обер-лейтенант. Я покосился на лежащую на полу истерзанную девушку. Обер-лейтенант перехватил мой взгляд и приказал ординарцу:

— Рубиекс, убери эту шлюху. Я ее заполнил, теперь очередь остальных.

Исполнительный Рубиекс поволок девушку в сени как куль с мукой. Когда за ними закрылась дверь, я повернулся к обер-лейтенанту. Я наконец вспомнил, как его зовут.

— Я здесь выполняю специальное задание, Альманис. А вы, я смотрю, здесь развлекаетесь?

— У меня здесь тоже задание, оберштурмбаннфюрер. Только мое задание имеет больше приятностей! — ухмыльнулся обер-лейтенант Альманис. — Мы заняли эту деревню, чтобы замкнуть кольцо блокады отряда русских десантников. К утру подойдет подкрепление, мы сожжем эту деревню и двинемся дальше, сжимая кольцо. Но вы здесь зачем? Ведь вы должны охранять объект!

— Начальство рассудило немного иначе. Мне приказали из добровольцев моего батальона сформировать ягдкоманду, чтобы под видом партизан проникнуть в блокированный отряд и ликвидировать его руководство, — объяснил я.

Альманис оказался доволен объяснениями.

— Это опасное задание, оберштурмбаннфюрер! — воскликнул он. — Я преклоняюсь перед вашим мужеством и решительностью!

— Это хорошо, — с иронией одобрил я, — но мне еще необходимо знать, где партизаны и как мне пройти к ним, чтобы нас не подстрелили ваши солдаты.

— Там, за деревней, лес, — махнул рукой Альманис. — А в лесу русские. Я выставил у опушки дозор. Когда вам понадобится пройти в лес, я вас провожу мимо дозора.

Он снова выпил самогона, и я подумал, что в скором времени он вряд ли будет способен даже проверить содержимое своих кальсон. Впрочем, это и к лучшему.

Я вспомнил истерзанную девушку и, с трудом сдерживая омерзение, спросил:

— Я смотрю — вы тут развлекаетесь?

— Просто ставим русских свиней на место, — пьяно ухмыльнулся Альманис. — Вы, немцы, не понимаете, как надо обращаться с этими скотами. Они заполонили Прибалтику, пользуясь выгодами политики русификации. И теперь мы просто сводим с ними старые счеты. И не следует вам, немцам, вмешиваться в наши дела! Мы сами решили вопрос с евреями, решим его и с русскими.

Альманис опрокинул еще стопку самогона и продолжил:

— До батальона шумы я служил в рижской полиции. Вот уж мы там показали евреям, кто хозяин в Латвии! Мы заставляли этих скотов совокупляться у нас на глазах. И они совокуплялись! Так что мы изобрели новый метод лечения импотенции: резиновая дубинка и жесткий приказ!

Альманис захохотал и мне вдруг резко захотелось его пристрелить. Но вместо этого я спросил:

— Вы надежно организовали охрану? Когда у вас смена караула?

— А сколько сейчас времени? — спросил Альманис, пьяно таращась на свои часы.

— Первый час ночи.

— Значит, смена только что прошла и следующая будет в четыре утра.

— Очень хорошо! — констатировал я. — Я соберу своих людей возле большого сарая на окраине деревни, а в четыре часа утра вы пойдете со сменой караула и заодно проведете нас. Скажите ординарцу, чтобы он снял пост возле сарая: мои люди обеспечат охрану.

Я вышел из дома вместе с Рубиексом, оставив Дизенхофера беседовать с Альманисом на его родном языке, и быстро направился к сараю. Рубиекс увел с поста двоих солдат, и спустя пару минут из темноты появились мои люди во главе с Рудаковым.

— В четыре утра смена караула, — сказал я. — Караульное помещение в том самом сельсовете. Когда они пойдут на смену… в общем, вы эту смену тихо и аккуратно обеспечите. Затем разделитесь на две части и с обоих концов прочешете дома на случай, если где-то там осели полицейские.

Ликвидировать их желательно без шума и всех до одного: сбежавший может вызвать подмогу и тогда нам никакой пароль не поможет. Командира латышей и его ординарца беру на себя. Все ясно? Пока отсидитесь в сарае.

Я вернулся в дом, где Альманис в компании Дизенхофера продолжал накачиваться самогоном.

— Скажите, Альманис, а откуда вы родом? — спросил я.

— Из Рижского уезда, есть такое место, — и Альманис назвал место, от названия которого меня бросило в дрожь: так назвалось поместье моего деда, барона Остен фон Штернберг! Неужели?!

Я выпил самогона, чтобы скрыть волнение. У меня перед глазами встал мой дорогой дядюшка с его воспоминаниями.

— Ты не можешь себе представить, Хайни, как чувствуешь себя, когда вдруг кажущаяся прочной и надежной власть вдруг исчезает и вместо нее воцаряется власть озверевшего быдла! Именно это случилось зимой с 1906 на 1907 год! Наш управляющий, которого мы считали культурным и цивилизованным человеком, вдруг оказался главарем банды так называемых «лесных братьев». Наверное, он вообразил себя чем-то вроде Робин Гуда, спасающего свой народ от власти царизма и немецких баронов, — хотя я думаю, что ему самому просто захотелось ВЛАСТИ! Так всегда: если кто-то громче всего кричит о независимости, то он просто хочет власти. Такие люди думают, что власть мгновенно превратит их из безвестных ничтожеств в сильных мира сего. Он забыл, что именно власть российского императора и немецкая доброжелательность позволили ему получить образование, хорошо оплачиваемую работу и приличный дом. Так нет, ему захотелось властвовать! Эти подонки сожгли наше поместье, первый камень которого был заложен чуть ли не одновременно с городом Рига. Вдумайся: город Ригу построили немцы, чтобы нести свет христианской цивилизации прибалтийским варварам. И вот в зиму на 1907 год мы получили их благодарность! Твой дед, мой старший брат, его жена и двое маленьких детей погибли в огне, уничтожившем наше поместье. И знаешь, что самое ужасное? Трагедия семьи Остен фон Штернберг в то время оказалась БАНАЛЬНОСТЬЮ: ведь в ту роковую зиму в рижском уезде латышские бандиты сожгли 69 поместий из имевшихся там 130-ти! Когда закон и порядок восторжествовали, этот управляющий исчез, но в 1917 году вдруг снова вынырнул. И когда немецкая армия отбросила большевиков от Прибалтики, эта мразь снова отблагодарила нас, добившись ухода сначала немецкой армии, а затем русских и немецких добровольцев из корпуса Бермонт-Авалова. А наш бывший управляющий, как заслуженный латвийский патриот, получил пост начальника полиции рижского уезда. Запомни это имя: Арвид Альманис. С этим именем связана трагедия нашей семьи.

— А кто был ваш отец, Альманис? — как можно небрежнее спросил я.

— Он был начальником полиции Рижского уезда и незадолго до прихода красных вышел на пенсию по состоянию здоровья, — ответил Альманис. — Он был очень болен, что не помешало коммунистам бросить его в тюрьму, где он и умер.

— Давайте выпьем за упокой его души, — предложил я, наливая самогон. — Как его звали?

— Арвид Альманис, мир его праху.

Я выпил и неожиданно для себя подумал: гори в Аду, Арвид Альманис и пусть адское пламя выжжет с твоих рук вместе с твоей кожей кровь моих родственников! Все-таки не такие плохие люди эти коммунисты, раз отправили в тюрьму такую сволочь.

Какая прекрасная ночь! Вот бы порадовался дядюшка, оказавшись сейчас на моем месте.

Альманис уснул, уронив голову на стол. Я сидел у окна и ждал смены караула. Вот из бывшего здания сельсовета вышли солдаты с винтовками: смена. Я курил и ждал. Наконец я услышал легкий стук в окно и, выглянув, увидел Рудакова: он стоял возле окна, держа в руках гранату. Увидев меня, он указал гранатой на сельсовет и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул, и Рудаков быстрым шагом направился к сельсовету. Я взял со стола пистолет Альманиса, снял его с предохранителя и передернул затвор.

Ударили взрывы гранат, застучали автоматные очереди. Альманис вскинул голову, зашарил по столу в поисках пистолета.

— Вы это ищите? — любезно осведомился я, помахав у него перед носом пистолетом.

— Какого черта? — пробормотал Альманис и позвал: — Рубиекс!

Ординарец ввалился из сеней в комнату, очумело вертя головой. Я выстрелил в него дважды: он с недоуменным видом осел на пол и завалился на порог.

— Вы… вы с ума сошли? — широко раскрыв глаза, спросил Альманис.

— Сначала выпейте и закурите, — посоветовал я. — А потом я вам все объясню.

Альманис посмотрел на ствол и последовал совету. Руки его дрожали: то ли с перепоя, то ли от страха.

— Вы знаете, Альманис… такая странная штука, эта жизнь: в ней часто происходит такое, до чего не додумается самый изощренный романист. Вот, скажем, ваш отец тридцать шесть лет назад сжег вместе с имением моего деда, дядю с его женой и двумя моими двоюродными братьями. А теперь я с вами увиделся и могу рассчитаться за это.

Альманис смертельно побледнел, потом кровь бросилась ему в лицо и он прохрипел внезапно севшим голосом:

— Вы барон фон Штернберг?

— Нет, — отрицательно покачал головой я. — Это мой дядя. И, окажись он сейчас на моем месте, он бы с радостью прикончил сына человека, который сжег его поместье и его родных. Моего дядю можно понять: ведь он опознавал обугленные тела тех, кто был ему самыми близкими людьми в этом мире. А я… я никогда не видел этих родственников и родового имения, поэтому могу сохранить разум холодным и осознать, что недостойно потомка баронов фон Штернберг, ведущих свой род от рыцарей Ливонского ордена, мстить примитивному быдлу. Вы должны умереть лишь для того, чтобы мне поверили русские десантники: поверили бы в то, что я русский партизан. Вот почему я вас убью. Если бы для того, чтобы они мне поверили, надо было бы оставить вас в живых, я бы сохранил вам жизнь. Поверьте, ничего личного! Но сейчас вам придется умереть. И я не могу отказать себе в удовольствии повесить вас на дереве, — как и положено поступать с обнаглевшим быдлом, бандитом и насильником.

Альманис поднялся из-за стола: он не то хотел что-то сказать, не то наброситься на меня. Но я не стал ждать дальнейших его действий, а просто выстрелил ему в коленную чашечку. Альманис с диким воплем повалился на пол.

В комнату ворвались Рудаков и Дизенхофер. Они с недоумением уставились на стонущего Альманиса. Первым сориентировался Рудаков: он вставил новый магазин в свою «эрму», передернул затвор и деловито осведомился:

— Выстрел милосердия, товарищ майор?

— Нет, повесьте его на площади, — приказал я.

Немного позже я сообразил, что на площади перед сельсоветом нет ничего такого, на чем можно было бы повесить Альманиса. Но находчивый Рудаков приказал высунуть через слуховое окно сельсовета бревно: на этом самом бревне Альманиса и повесили.

Я не наблюдал за процессом казни: я боялся получить от этого удовольствие, — мне казалось, что тогда я стану похож на Гилле и Альманиса. Зато казнь видел Дизенхофер. Он вошел в комнату и сел на лавку.

— Выпейте, сержант Якобс, — протянул я ему стопку с самогоном.

Дизенхофер послушно заглотнул огненное пойло и даже не поморщился. Он тупо смотрел в одну точку, затем произнес:

— И ведь они наши союзники.

— Они просто мразь и им в любом случае не место в этой жизни. Зато их смерть поможет нам войти в доверие к русским десантникам, — пояснил я.

— Я не об этом, оберштурмбаннфюрер, — бесцветным голосом отозвался Дизенхофер. Он повернул ко мне свое бледное лицо и сказал:

— Ведь все это они делали от имени фюрера… от имени Германии… От нашего имени! Нам когда-нибудь придется ответить за это.

— Идите спать, сержант Якобс, — холодно велел я. В нашем положении задумываться над поступками — худшее из зол. Мы выполняем приказ — и все!

— Запомните: мы просто выполняем свой долг. И сейчас вы — сержант Красной армии Якобс. А кто я?

— Майор Красной армии Петерсон, — отозвался Дизенхофер.

— Вот именно! Идите отдыхать: нам предстоит тяжелый-день.

Я просидел за столом до рассвета и увидел висящего на входе в сельсовет Альманиса, лишь когда вышел на улицу.

— Все прошло гладко? Никто не ушел? — спросил я у дремавшего на крыльце Рудакова.

— Ушел? — усмехнулся он. — Пойдем, покажу кое-что.

Рудаков привел меня к сараю, в котором мои бойцы ожидали смены караула. В сарае на земляном полу лежало несколько тел. Я подошел ближе и увидел, что это обнаженные женщины, связанные колючей проволокой. Все они без исключения были в кровоподтеках, с отрезанными грудями; у одной все тело было исколото вилами и размозжена голова: полусодранный и пропитанный свернувшейся кровью длинноволосый скальп напоминал грязную половую тряпку. Другая была зверски избита, а из влагалища торчало древко лопаты.

Ненависть превращает человека в самого жуткого зверя. И какое дело до мотивов ненависти, если видишь ее чудовищные последствия?

— Они расстреляли всех детей и стариков, а молодых женщин… — хрипло сказал Рудаков, дергая кадыком. — Короче, ребята увидели это и… Их убили лишь за то, что они русские. Так что для нас было дело чести: не упустить ни одного гада!

— Отлично! — одобрил я. Сегодня нам удалось действительно доброе дело. Теперь пора подумать и о задании.

— Собери людей, мы немедленно выступаем, — приказал я Рудакову. Я ожидал, что он побежит выполнять приказ, но Рудаков как-то странно смотрел мне за спину. Я заметил, что он мягким движением подтянул автомат в удобное для стрельбы положение и вдруг понял: кто-то, появления кого мы никак не ожидали, — у меня за спиной.

Генрих Герлиак

Вайсрутения

Это было странное ощущение: я явственно чувствовал присутствие постороннего человека за своей спиной, но не чувствовал опасности. Я не спеша обернулся и увидел стоящего сзади старика. Он, опираясь на палку, пристально смотрел на нас голубыми льдинками глаз, заполненными бездной горя.

— Спасибо, сынки, — глухо проговорил он. — Покарали гадов, отомстили за кровь невинных.

— Откуда ты взялся, дед? — вырвалось у Рудакова.

— Здешний я… как пришли немцы, так согнали всех к амбару, что у дороги со стороны Ружан. А сразу понял, зачем они пришли… спрятал внучка своего, Ванечку, в погреб, что на огороде под кустами малины и сам там укрылся, — вот и не нашли нас изверги. А всех остальных согнали в амбар и сожгли… я крики слышал… А девок молодых для забавы оставили. Спасибо, сынки, что до своей смерти увидел я справедливость на этой земле, — покарали вы извергов, а главного ихнего повесили, чтобы зенки его поганые воронье выклевало!

Старик замолчал, задыхаясь.

— Нам идти пора, дедушка, — сказал Рудаков. — Ты уж не серчай, но односельчан твоих похоронить мы не сможем, — времени нет, того гляди, немцы снова нагрянут.

— Не заботьтесь, сынки! — вздохнул дед. — Вы уж мне только пулемет оставьте, чтобы я перед смертью с собой хоть десяток супостатов с собой забрал.

— А может, с нами к партизанам уйдешь? — предложил Рудаков.

— Нет, не дойти мне… ноги уж не держат, — отказался старик. — А вот Ваньку с собой возьмите: он вас к партизанам без ошибки проведет.

— Будет тебе пулемет, отец, — пообещал Рудаков и пошел к сараю: туда мы стащили трофейное оружие. Через минуту он появился с пулеметом и вручил его старику вместе с пятью гранатами:

— Пригодятся. Прощай, отец!

— Катерину мне покажите, проститься хочу, — попросил старик.

Я недоуменно взглянул на Рудакова.

— Девчонка молодая… с которой полицейские всю ночь забавлялись… Сейчас!

Из здания сельсовета вынесли тело девушки, накрытое занавеской. Старик подошел к ней, посмотрел на лицо и ровно произнес:

— И ее спасите, сынки.

— Она умерла, отец! — не сдержался я. Мне действительно был жаль его. Его и несчастную девушку, павшую жертвой звериных инстинктов кучки подонков.

Рудаков прижал ладонь к шее девушки и озадаченно воскликнул:

— Да она жива! Есть пульс! А мы ее за мертвую держали! Чудны дела твои, Господи!

Я взглянул на часы: почти семь утра. Пора! Давно пора!

— Рудаков, девушку на носилки, понесем с собой. А ты, дед, давай своего Ваньку сюда. И побыстрее: нельзя нам здесь надолго задерживаться.

Дед привел Ваньку: щуплого подростка лет двенадцати, босоногого, в рваном мужском пиджаке. Рудаков с бойцами положил девушку на самодельные носилки: она так и не пришла в сознание.

— Все! Уходим! — решительно сказал я. — Удачи тебе, старик!

Дед ничего не ответил: он лишь проводил нас взглядом, опираясь на пулемет.

Надеюсь, что в деревню прибудут латыши из того же полицейского батальона, а не немцы. Даже всего лишь скрупулезно выполняя щекотливые приказы руководства, всегда ощущаешь некоторый неуют. Раньше это называли совестью, — а как назвать это в наш просвещенный век?

Просвещение избавило нас от совести и страха перед наказаньем Божьим. А что дало взамен? Лично для меня: алкоголь и первитин. От первитина мне удалось избавиться, — но это не я одержал победу, а алкоголь. Тоже ведь проблема, но стоит ли думать, как от нее избавиться, если прилетевшая неизвестно откуда пуля в любой момент может решить все проблемы?

Способность к размышлениям — это проклятье.

Перед уходом я пересчитал трупы латышских полицейских: их было сорок шесть. Никто не ушел — это радовало. Если нагрянут их товарищи, то они нарвутся на сурового белорусского деда с пулеметом, что даст нам еще фору.

Мальчик Ваня повел нас на восток. Мы прошли километров пять, пока из-за кустов вдруг не прозвучала команда:

— Стой! Положить оружие и руки вверх!

Мы беспрекословно выполнили приказ. Из-за кустов вышел парень с винтовкой. Он не был похож на русского десантника: в пиджаке и гражданских брюках, заправленных в сапоги. Увидев нашего сопровождающего, он воскликнул:

— Ваня! Что случилось?

Мальчик коротко и доходчиво обрисовал ситуацию. Партизан посмотрел на безучастно лежащую на носилках девушку и сказал:

— Н-да… ситуация. Идите за мной!

Вот и первые признаки успеха: нас ведут в расположение партизанского отряда. Останется всего лишь сориентироваться на месте: те ли это люди, что так нам нужны.

Пожалуй, это будет самое сложное.

Через пару километров мы вышли к лесной поляне, на которой находилось штук пять землянок. Партизан провел нас к одной, вход в которую охраняли двое плечистых партизан. Наш провожатый жестом остановил нас и нырнул в землянку. Через пару минут он появился снова и пригласил:

— Проходите!

В землянке в скупом свете чадящей керосиновой лампы сидели два человека в форме Красной армии без знаков различия. Тот, который был помоложе, произнес:

— Проходите, садитесь. И представьтесь.

— Майор Рабоче-Крестьянской Красной армии Янис Петерсон, — отрапортовал я.

Мои люди повторили ритуал представления. Решив перехватить инициативу, я осведомился:

— А кто вы будете?

Я не ожидал ответа и потому был удивлен, когда услышал:

— Командир партизанского отряда имени Щорса лейтенант Красной армии Пронягин. Комиссар отряда Павличенко.

Комиссар явно не был сторонником затянутых ритуалов, поэтому сразу приступил к делу.

— Когда попали в плен, майор?

Так, пошла легенда…

Легенда может быть разных уровней: для первичной проверки, когда сойдет любой не вызывающий подозрений документ или связная непротиворечивая версия; для основательной проверки, когда данные будут проверяться по архивам; и полная проверка, когда будут привлекать свидетелей для опознания. Молодчина Штадле сумел разыскать материалы подлинной биографии Яниса Петерсона и даже архивная проверка не могла выявить противоречий. Вот если бы они могли получить подлинную фотографию Петерсона… но это исключено. Максимум, что они смогут сейчас сделать: запросить по радио Москву для проверки биографических данных майора Яниса Петерсона по материалам архива Наркомата обороны. Так что второй уровень легенды обеспечивает вполне достаточное прикрытие.

Поэтому я без колебаний изложил биографические данные Петерсона и перешел к той части повествования, которую русским было бы очень сложно проверить.

— Я служил в штабе Белорусского округа. 22 июня я был в командировке в Белостоке. Там меня и застала война. Я попытался организовать отряд для прорыва окружения. Но мы попали под артобстрел… кто выжил — оказались в плену, все раненые и контуженые. Лично я перенес тяжелую контузию. Меня вместе с другими пленными перегнали в Волковысский дулаг. Там я пробыл до осени, до начала ноября, когда нас решили рассортировать по лагерям. Тогда нас погрузили в вагоны и отправили по железной дороге на юго-запад. В вагоне под самым потолком было окошко, до него можно было легко добраться по нарам. Охрана несла службу небрежно, и мы, примерно пятнадцать человек, вылезли через это окно. Из тех, кто спасся, — одиннадцать человек, включая меня, — я создал отряд, который беспокоил немцев в районе Беловежской Пущи. С внешним миром нас связывал местный лесник Григорий Василюк. Но обстоятельства сложились так, что нам пришлось покинуть район.

— Почему? — спросил Павличенко.

— Немцы вычислили нашего связного Василюка и нашли нашу базу, — видимо, предал кто-то из соседей. Василюка и его семью немцы расстреляли, базу уничтожили, — мы лишь чудом не попали под рейд карателей, очень вовремя пошли добывать дичь для пропитания. После этого мыкались по деревням да берлогам. А как пришла «черная тропа», то я решил, что в Пуще оставаться небезопасно, и мы потихоньку начали выдвигаться на восток в надежде пристать к крупному партизанскому отряду. Натыкались на немцев, ходили по кругу, чтобы нащупать лазейку… Мечтали вырваться туда, где большие партизанские отряды. Надеюсь, что наконец наши надежды оправдались.

По большому счету, изложенная мной версия мало кого интересовала, — пожалуй, только Павличенко.

— Прежде всего, хочу напомнить: кто сдался в плен к врагу, может рассчитывать на подтверждение звания и наград только по указанию Центра. Поэтому до такого указания вы, товарищ майор, будете именоваться просто «Петерсон». Вам ясно, гражданин Петерсон?

Я молча кивнул. Строго у большевиков: спасибо, сразу к стенке не поставили. Впрочем, как и ожидалось: мне не доверяют. Ничего, поверите!

— Я понимаю, что попавший в плен, — пусть даже против своей воли, с ранением, — не может рассчитывать на полное доверие, — тщательно взвешивая слова, произнес я.

Павличенко посмотрел на меня, как на говорящую обезьяну: с любопытством, но без интереса. Оно и понятно: ему надо дело закрывать, а с другой стороны, все ж таки интересно! Ну и по службе отличиться — тоже важно! Мысли Павлюченки ясны, как небо в погожий летний день.

Но у меня свой план. И я упорно продолжаю гнуть свое.

— Слушайте, проверить мои и моих товарищей показания проще простого, — с нами был мальчик, который видел все. Поговорите с ним!

— Не надо нас учить, с кем и как надо разговаривать, — назидательно заметил Павличенко. — Вам лучше было бы подумать о себе. Отвечайте: кто дал вам задание внедриться в наш отряд?

— Я так понял, что мне и моим людям не доверяют, — отметил я, мысленно ужасаясь варианту: а вдруг они мне не поверили, потому что знают больше, чем мы со Штадле рассчитывали? Вдруг кто-то из бойцов раскололся?

Я настолько вошел в роль красного командира, что счел оскорблением недоверие к этому образу и в голову невольно закралась мысль: а не арестовать ли их всех сразу, используя жетон ГФП, который мне выдал на всякий случай Штадле. Повязать красных командиров и прорываться к своим, которые тут, рядом, — буквально километрах в пяти. Нет, разгром одного отряда — не самоцель, важно, чтобы это была именно та диверсионная группа, которая направлена против «Базы 500». Прежде всего надо убедиться именно в том, что мы попали в искомую диверсионную группу. И нельзя обороняться от вопросов — надо наступать.

— Если вы нам не доверяете, так проще простого поставить нас к стенке — и все дела! Я сказал все, как есть, а дальше вам решать…

— Мы знаем, что делать с такими, как вы, Петерсон, — небрежно отозвался Павличенко. — Если вы пришли к нам с чистой душой, то мы дадим вам возможность реабилитировать себя. Ну а для остальных у нас другой разговор…

Он вдруг замолчал: этому предшествовал легкий стук двери в землянку. Пронягин и Павличенко уставились на вошедшего: я не видел, кто вошел, и почему-то не решался обернуться.

— Зачем вы его мучаете? Он пришел и убил этих сволочей! А где были вы?

Я обернулся: у входа стояла та девушка, которую мы принесли на носилках. На плечи ей набросили шинель, скрывавшую ее до пят. Она смотрела на нас. Ей было лет пятнадцать, шестнадцать, — но в ее глазах светилась мудрость тысячелетий.

— Где были вы?! — требовательно спросила она.

Павличенко с Пронягиным переглянулись. Пронягин встал, подошел к девушке, обнял ее за плечи и сказал:

— Мы не мучаем его, что ты! Откуда такая мысль пришла тебе в голову?! Просто нам надо узнать… уточнить все детали.

— Немцы расстреляли всех! А я осталась в живых, только потому что им нужно было развлечься с женщинами! Я их развлекала два дня! Я — немецкая подстилка! Расстреляйте меня! А их не смейте трогать! Они убили этих немецких гадов! Всех убили! А вы тут расспрашиваете… Зачем? Они убили этих тварей и сделали мир чуть лучше! А где были вы? Где?!

Пронягин увел рыдающую девушку из землянки.

— Мы все проверим, Петерсон, — сказал Павличенко внушительным голосом всезнающего начальника. — А пока идите, отдыхайте. Вам и вашим людям отведено место в стороне от основной базы — вас проводят. Понимаете, что это не моя блажь? Требования безопасности.

— Я все понимаю, комиссар, — ответил я. — Но мне больше по душе слова этой несчастной девушки, а не ваши.

Мне показалось, что мои слова прозвучали достаточно убедительно: Павличенко заиграл желваками, но ничего не сказал.

Нас разместили километрах в трех от основной базы, в лагере, где жили бежавшие из слонимского и коссовского гетто евреи. Лагерь охраняла 51-я рота отряда имени Щорса, к моему удивлению, тоже состоявшая в большинстве своем из евреев. До этого я думал, что все партизанские отряды, активно воюющие против германской армии и администрации, группируются вокруг засылаемых из Москвы диверсионных групп. Оказалось, что чудом спасшиеся от смерти евреи вовсе не были бессловесным быдлом.

Вообще, это вечер оказался для меня полон удивительных открытий, как и просто неожиданных, так и ошеломляющих.

Вечером в лагере появился Пронягин. Я понял, что он хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Я видел, как он пошептался у землянки с красивой стройной девушкой и лишь потом подошел ко мне.

— Вы, товарищ майор, на моего комиссара не обижайтесь, — сказал Пронягин. — У меня в отношении вас сомнений нет, но порядок такой: прибывших мы проверяем. Хотя вы проверку, считай, прошли: столько карателей положили! Я отправил людей к той деревне, чтобы они лично убедились, что все рассказанное вами правда. Но лично я верю той девушке, что вы спасли. А комиссар… был у нас комиссаром Дудко, отличный человек, да ранили его тяжело и пришлось переправить его в крупный отряд, где хороший госпиталь. Так что…

— Все в порядке, товарищ лейтенант, — ответил я. — И комиссара вашего понять можно: немцы рядом, ведут против вас операцию. Слушайте, а откуда у вас столько гражданских в лагере?

Справка: отряд имени Щорса

Лейтенант РККА Павел Пронягин был родом из крестьянской семьи. Учился на математическом факультете Казанского университета, но, не окончив учебы, оказался в армии. Он командовал взводом разведки, когда его часть попала в окружение под Барановичами. Пронягин не сдался в плен, а ушел с остатками своего взвода в глубь лесов, в глухое урочище Волчьи Норы. Он не стал отсиживаться в землянках, собирая оброк с окрестных крестьян, как поступали некоторые деморализованные и опустившиеся командиры, оказавшиеся вдруг в отрыве от армии. Пронягин начал совершать нападения на полицаев, небольшие немецкие гарнизоны и к нему потянулись те, кто не собирался подчиняться «новому порядку». Весной 1942 года группа разрослась и стала именоваться «отряд имени Щорса», — в честь красного героя Гражданской войны. Партизаны единодушно избрали Пронягина командиром. К лету 1942 года в отряде было около 450 бойцов — в основном местных жителей и окруженцев.

В начале лета 1942 года Пронягин установил связь с подпольем Слонимского гетто. Связь вначале носила чисто практический характер: узники гетто работали на трофейном складе вооружений и благодаря самоотверженности подпольщиков и грамотно налаженной связи отряд Пронягина стал получать боеприпасы и вооружение. Когда над Слонимским гетто нависла угроза полного уничтожения, Пронягин организовал переправку в лес 170-ти узников. В основном из евреев была сформирована 51-я рота отряда, костяк которой составили бывшие подпольщики из гетто.

Пронягин знал, что все гетто в Белоруссии в скором времени будут уничтожены. Однако далеко не все в его отряде были готовы сражаться за спасение жизней евреев: слишком силен был на бывших польских «Кресах всходних» культивировавшийся два десятилетия польскими властями антисемитизм и местные жители зачастую относились к евреям не лучше нацистов.

Пронягин узнал, что в начале августа готовится полная ликвидация Коссовского гетто. Немцы уже уничтожили там в ходе одной из «экзекуций» три с половиной тысячи человек, и Пронягин решил во чтобы то ни стало спасти обреченных на смерть оставшихся узников, успевших спрятаться в подвалах и чердаках. И сделать это он решил при помощи добровольцев и бойцов еврейской роты. Четыре лейтенанта в спешном порядке обучали сугубо гражданских лиц военному искусству. Когда через свою агентуру Пронягин узнал, что на 3 августа намечена окончательная ликвидация гетто, он принял решение.

Две недели тщательной разведки не пропали даром: Пронягин выяснил точную дислокацию и вооружение всего коссовского гарнизона, насчитывавшего около 400 солдат и офицеров.

На рассвете 3 августа около 600 партизан из отряда имени Щорса и добровольцев из соседних отрядов блокировали Коссово. Атака началась с выстрела единственной находившейся в распоряжении Пронягина пушки; атакующие были одеты в форму Красной армии, вооружены советским оружием — не мудрено, что немцы приняли партизан за русский десант и дрогнули. Партизаны выбили немцев из города. Бойцы-евреи криками на идиш собрали прятавшихся в потаенных местах узников гетто и вывели из города в лес почти двести человек.

Целый месяц отряд Щорса удерживал в своих руках Коссово: партизаны захватили запасы продовольствия, мололи зерно на городской мельнице, а городские мастерские обеспечивали ремонт и пошив одежды, снаряжения.

Все это время немцы полагали, что в Коссово был высажен крупный советский десант, который должен пойти рейдом по немецким тылам, и стягивали силы для плотной блокады.

* * *

Генрих Герлиак

Вайсрутения

— Подождите… Так вы захватили город только для того, чтобы освободить евреев из гетто?! — воскликнул я, с трудом сдерживая изумление. — Только поэтому?! Это не было задание командования?

— Да, я понимаю, что это выглядит авантюрой, товарищ майор, — помрачнел Пронягин. — Я понимаю, что сейчас немцы очухаются и начнут планомерное наступление на нас.

— Вот именно, — кивнул я. — Они перекроют все пути отступления, подтянут артиллерию, танки, авиацию. Предположим, вашим бойцам удастся прорвать кольцо окружения и вырваться, пусть даже с большими потерями. Но у этих женщин, детей, стариков, что живут в лагере, не будет никаких шансов уцелеть. Ведь здесь есть даже грудные младенцы, не так ли?

— Так, — согласился Пронягин. — А как же им не быть? Жизнь ведь не остановишь. И правы вы, товарищ майор, что немцы сюда рано или поздно доберутся… и что потери будут большие при прорыве. А только что еще делать оставалось? Ведь им в гетто верная смерть была.

Пронягин сделал паузу и вдруг улыбнулся.

— Да и немцам мы здорово насолили! — озорно ухмыльнулся он. — Сколько они ради нас сюда войск нагнали и сколько еще нагонят. А если танки, артиллерию да авиацию… ох, как они им сейчас на фронте нужны! А ведь мы тоже не лыком шиты, — может, и танки пожжем и уж точно сотню-другую гадов положим. Так что я так думаю: не зря это все, не авантюра, — а неплохая помощь фронту!

— Возможно, вы и правы, лейтенант, — задумчиво сказал я.

Что я мог сказать? Я был просто потрясен и раздавлен. Штадле так скрупулезно подготовил наше внедрение, мы убедительно пожертвовали целым взводом латышей из батальона «шумы», — я не говорю уже об этих мучительных полуголодных лесных скитаниях с риском нарваться на пулю или подорваться на мине. И вот! Вместо диверсионного отряда, ищущего мою «Базу 500», мы попадаем к молоденькому лейтенанту идеалисту, захватившему город, чтобы спасти две сотни евреев, — которые все равно в своем большинстве обречены!

Отсюда надо выбираться! А как? Похоже, что до выяснения судьбы латышских полицейских нас будут стеречь. А тем временем Бах будет сжимать кольцо осады вокруг района. Он обложит район тройным кольцом, бросит танки, авиацию, артиллерию, — ведь он уверен, что здесь русский десант, готовящий рейд. Что, если нам придется пробиваться из окружения вместе с отрядом Щорса, — каковы тогда наши шансы остаться в живых? Нелепая ситуация!

Пока я предавался мрачным мыслям, Пронягин отошел к землянке, и я снова увидел стройный силуэт девушки. Уж не из-за ее ли прекрасных глаз Пронягин захватил город? А что, совсем молодой парень, лет двадцать пять. И девица хороша!

Как это, однако, романтично: захватить город ради прекрасной дамы! В духе безумного средневекового рыцарства…

Черт возьми, надо отсюда выбираться как можно быстрее! Но как?!

* * *

— Что не спите, Петерсон? — услышал я знакомый голос.

Комиссар Павличенко. Хорошо подошел, тихо.

— Не спится, комиссар. Да и вам не спится, как я погляжу.

— А дел много, Петерсон! — ответил Павличенко и присел на корточки напротив меня. Нас разделял затухающий костер.

— Вот что, Петерсон… — сказал Павлюченко, шевеля веткой угольки. — Завтра придут разведчики, доложат, что и как… А пока оружие сдайте.

— Не доверяете? — задал я риторический вопрос.

— Понимать должны: порядок такой! — строго заметил Павличенко.

— А если порядок, что же сразу оружие не забрали? — усмехнулся я.

— А мне виднее, какой у нас порядок, — жестко ответил Павличенко. Я почувствовал, как он внутренне напрягся. Я чувствовал, что невидимые в темноте люди держат меня на мушке, и даже знал, где они находятся: Павличенко занял не очень удобное место для разговора, но ровно такое, чтобы не дать мне возможности воспользоваться им как щитом и не оказаться на линии огня.

Я, не торопясь, достал пистолет и бросил Павличенко.

— Нож тоже, — напомнил он.

Я бросил ему кинжал в кожаных ножнах: трофей от Альманиса.

— Только не потеряй, он мне дорог как память, — попросил я.

— Будьте покойны! У нас ничего не пропадает, полный порядок, — осклабился Павличенко и добавил, вставая: — Идите спать, Петерсон, вам надо отдохнуть.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать совету Павличенко.

В отведенной нам землянке на грубо сколоченном столе горела коптилка. На нарах из жердей, укрытых лапником и старыми шинелями, лежали мои бойцы. Стояла тишина, но они явно не спали. Едва я присел у стола на снарядный ящик, как надо мной склонился Рудаков.

— У нас оружие отобрали, — тихо шепнул он мне на ухо.

— Я знаю, — ответил я. — И у меня тоже.

— Специально, гады, не сразу отобрали, а здесь… Пригрозили, что в землянку гранату бросят, если оружие не отдадим.

— Может, специально… а может, что-то изменилось, — поделился я сомнениями.

— Что именно изменилось? Что вообще могло измениться с момента первой беседы с Пронягиным?

— Не знаю, что именно, но такое ощущение, что изменилось. Но не это главное, главное вот что…

Я приблизился губами к уху Рудакова и еле слышным шепотом рассказал ему об отряде, в который мы попали.

— Так это к тому же и не те, кто нам нужен, — пробормотал Рудаков. Он сказал это еле слышно, но я почувствовал огромное разочарование в его шепоте. И тут же решительно добавил:

— Командир, надо быстро уходить отсюда.

— Куда? Искать тех, кто нам нужен? Сколько мы их будем искать? Болтаться по лесам с риском нарваться на пулю от своих или чужих?

— Сворачиваем операцию и уходим, другого выхода нет, — убежденно предложил Рудаков.

— Наверное, ты прав, — согласился я. — Но пока будем ждать.

— Чего ждать?! — забывшись, воскликнул Рудаков в голос. Я приложил палец к губам, и он виновато умолк. Если бы я знал! Мое сознание упорно отказывалось смириться с мыслью, что отряд имени Щорса вовсе не та группа диверсантов, ради которой мы третью неделю таскаемся по лесам.

— Лучше спи, — посоветовал я. — А если не спится, то подумай над загадкой, которая никак не дает мне покоя.

— Какая еще загадка? — не понял Рудаков.

— Отряд имени Щорса захватил Коссово, имея лишь одну сорокапятимиллиметровую пушку с двумя снарядами. Кто же тогда так щедро угостил нас из минометов в замке Пусловских?

— Ну, кто-то из партизан пришел им на помощь! — предположил Рудаков.

— Я плохо представляю партизан, таскающих на себе ротные минометы, — ответил я. — Три человека для переноски одного миномета, не считая боезапаса. Нет, здесь что-то не так!

— Так ли это важно? — с досадой вопросил Рудаков. — Нам сейчас надо думать, как отсюда выбраться! Партизаны нас разоружили, а весь район блокирован нашими войсками. Как думаешь, от кого нам смерть принять придется?

— Русская народная мудрость говорит: утро вечера мудренее, — напомнил я. — Так и будем действовать. Давай, спать ложись!

И кто же все-таки обстрелял нас из минометов в замке Пусловских? Возможно, Рудаков и прав, что не имеет значения это, кто и как… так, инцидент… Но почему-то я чувствовал: это важно.

Хотя, по здравому размышлению, гораздо важнее была текущая задача: выбраться из той мышеловки, в которую мы так стремились. Отряд Пронягина оказался ложной целью, он явно не был той русской диверсионной группой, которую мы искали. Мне совсем не хотелось погибнуть вместе с ним, пав жертвой карательной операции, осуществляемой немецкими войсками.

Но как отсюда выбраться, если у нас отобрали оружие и следят за каждым нашим шагом?