Звездолет землян проводит изучение необычного сектора космоса. Неподалеку друг от друга находятся черная дыра и нейтронная звезда. На планете возле нейтронной звезды удается найти следы погибшей цивилизации. Неожиданно в окрестностях звезды появляется звездолет инопланетян. Между космическими кораблями удается установить связь и начать переговоры.
Я начал наблюдение, и тут из-за дальнего края нейтронной звезды показался корабль пришельцев. Он сам немного напоминал миниатюрную нейтронную звезду: шар идеальной формы, металлический, темный. Правда, у нейтронных звезд нет шести дерзко торчащих маленьких растопыренных ног, а у этого корабля они были.
Пока я стоял перед экраном, пришельцы проплыли по диагонали вверх, прорезая полоску тьмы в ослепительно сверкающем звездном небе, словно быстро движущаяся черная дыра. Они даже ненадолго заслонили настоящую черную дыру, расположенную на расстоянии тридцати световых минут отсюда.
Я смотрел на это странное судно, одновременно зачарованный и раздосадованный. Мне хотелось, чтобы я никогда не видел его, чтобы оно тихо и неожиданно исчезло. Наша задача и без того существенно осложнилась — не хватало только инопланетного корабля. На протяжении пяти дней мы вместе с этими пришельцами кружили вокруг нейтронной звезды по встречным орбитам, разведенным на сто восемьдесят градусов. Они ничего не говорили нам, а мы не знали, как сказать что-либо им. Ситуация вызывала не слишком приятное ощущение. Я люблю, чтобы все было ясно, конкретно, понятно.
Лина Сорабджи, изучавшая снимки, сделанные нашей импровизированной археологической станцией, подняла взгляд от своей работы и заметила мой хмурый вид. Лина — стройная смуглая уроженка Мадраса, ее предки были священниками и учеными в то время, когда мои охотились на бизонов на Великих равнинах.
— Не принимай все так близко к сердцу, Том, — сказала она.
— Знаешь, какое чувство у меня возникает каждый раз, когда они пересекают экран? Как будто с краю поля зрения все время маячит какое-то маленькое пятнышко. Это раздражает, огорчает, сводит с ума — и, главное, от этого абсолютно невозможно избавиться.
— Тебе так хочется избавиться от него?
Я пожал плечами.
— Перед нами и без того достаточно трудная задача, не так ли? Мы пытаемся добыть образец ядра нейтронной звезды. На кой черт нужно, чтобы во время работы нам через плечо заглядывал чужеземный корабль?
— Может, это вовсе не космический корабль, — жизнерадостно сказала Лина. — Может, это какой-то гигантский космический жук.
Полагаю, она пыталась развеселить меня. Однако я не развеселился. Случившееся, конечно, могло обеспечить мне место в истории космических исследований: глава первой экспедиции Земли сталкивается с представителями разумной внеземной жизни. Отлично. Однако компания «Ай-би-эм / Тошиба» наняла меня не за тем. И я был гораздо сильнее заинтересован в выполнении своей задачи, чем в том, чтобы творить историю. За сотворение истории денег не платят.
Пришельцы отвлекали от настоящей работы — точно так же, как обнаруженная в прошлом месяце в соседней солнечной системе погибшая цивилизация, фотографии которой Лина Сорабджи сейчас изучала. Предполагалось, что наша экспедиция создана с целью очень рискованного предприятия с экспериментальным использованием новой технологии, а вовсе не ради археологических исследований или упражнений в межвидовой дипломатии. И я знал, что прямо сейчас где-то в гиперпространстве болтается корабль, посланный компанией «Эксон / Хёндай» с той же задачей, что и мы. Если они обгонят нас, «Ай-би-эм / Тошиба» «потеряет лицо», что считается серьезным ущербом в корпоративном мире. А что плохо для «Ай-би-эм / Тошиба», то в высшей степени плохо для меня.
Я сердито смотрел на экран. Наш корабль по своей орбите удалялся от пришельцев, и вскоре они исчезли из виду. Но ненадолго, я знал.
Открывая после сна вахтенный журнал, я спросил Лину:
— Есть сегодня что-нибудь новенькое?
Три последние недели она анализировала информацию, поступающую из погибшего мира. Никогда не знаешь, что корпорации могут счесть потенциально выгодным.
— Сейчас я уже проникла на стометровую глубину. Вся планета покрыта системой широких, похожих на червоточины туннелей. Думаю, это что-то вроде пневматической транспортной сети. Взгляни-ка.
В воздухе между нами возникло голографическое изображение — результат гидролокационного сканирования, сделанного с расстояния в десять тысяч километров, с проникновением неглубоко под поверхность мертвого мира. Я увидел расходящиеся под разными углами туннели, выложенные светящимися плитками. Спустя столетия после катаклизма, уничтожившего здешнюю жизнь, они все еще ослепительно пульсировали яркими красками. Стены туннелей украшали изумительные узоры из цветных линий, которые перекрывали друг друга и сплетались, зачаровывая взгляд и создавая ощущение некоего пограничного измерения.
Повсюду в туннелях стояли брошенные составы, состоящие из блестящих, коротких и широких повозок. Внутри и вокруг них лежали скелеты — тысячи, миллионы, целый мир пассажиров. Они погибли, когда дожидались на станции утреннего экспресса. Лина прикоснулась к голограмме, и она увеличилась. Мы рассматривали двуногих существ с широкими черепами, резко сужавшимися с боков. У них были длинные семипалые руки наподобие обезьяньих, с чем-то вроде отставленных в сторону больших пальцев, а кости таза переходили в своеобразный костный гребень, далеко выдающийся из бедер. Эти существа умерли несколько столетий назад. И умерли все одновременно.
Я грустно покачал головой.
— Вон те туннели — там наверняка можно было устроить отличные убежища от радиации. Если, конечно, имелись какие-то признаки того, что надвигается.
— Они так и не поняли, что произошло.
— Да, — согласился я. — Они ничего не поняли. Сверхновая звезда взорвалась не так уж далеко, и они, видимо, не были способны высчитать, к чему это приведет.
Лина вызвала второе изображение, потом третье. За время нашего короткого сближения с этой планетой на протяжении последнего месяца датчики зафиксировали и передали изумительное панорамное изображение погибшей цивилизации: широкие улицы, просторные парки, величественные общественные здания, импозантные частные дома, удивительные произведения искусства. Причудливая архитектура: в ней использовались странные углы и выступающие гребни, как у самих создателей, но, без сомнения, она была грандиозной, выдающейся, впечатляющей. Во всем чувствовался острый ум и высокий артистизм. Все замечательным образом сохранилось в целости и сохранности, если сделать скидку на естественное вторжение природы и воздействие погоды. Очевидно, это было богатое, сильное общество, стабильное и уверенное в себе.
И в один миг оно было остановлено на своем пути, стерто, ликвидировано, уничтожено. Возможно, на протяжении этого краткого мига они осознавали, что надвигается конец их мира, но не более того. Можно было разглядеть тесно сгрудившиеся семьи, сцепившиеся вместе скелеты — по три, четыре, пять. Можно было разглядеть то, что я принял за пары: их семипалые руки сплелись в последнем порыве любви. Можно было разглядеть и других: они стояли на коленях с прижатыми к телу локтями. Их странная поза означала… что? Молитву? Отчаяние? Смирение?
Солнце взорвалось, и этот великолепный мир погиб. Я представил себе его конец и содрогнулся, уже не в первый раз.
И виной всему даже не их собственное солнце. Взорвавшееся небесное тело отстояло от них на сорок световых лет — возможно, оно и стало нейтронной звездой, вокруг которой мы вращались. Когда-то оно было в три или четыре раза больше земного светила. А может быть, взорвалось второе солнце здешней бинарной системы, в тридцати световых минутах от первого, — гигантская пылающая молодая звезда-спутник, оставившая после себя черную дыру. В данный момент мы не могли определить, какая из двух звезд первой стала сверхновой. Но эта звезда произвела мощный радиоактивный взрыв, смертоносный поток космических лучей, способный уничтожить большую часть или даже все формы жизни в радиусе пятидесяти световых лет.
Планете с подземными туннелями и величественными зданиями просто не повезло: она оказалась на пути этого потока. Одно из двух солнц дошло до такого состояния, когда «топливо» в его ядре полностью израсходовалось: водород превратился в гелий, гелий в углерод, углерод в неон, кислород, серу и кремний. Наконец в ядре Осталось лишь чистое железо. Ни у одного элемента нет более сильно связанного атомного ядра, чем у железа. Теперь звезда не могла освободиться от энергии путем синтеза и, как только выброс энергии прекратился, не выдержала гравитационного давления собственной гигантской массы. В один миг, в мгновение ока ядро сжалось, не имея возможности возвратиться в точку равновесия. И взорвалось. И послало во все стороны мощную ударную волну со скоростью пятнадцать тысяч километров в секунду.
Материю звезды разорвало на части. Энергии при этом высвободилось больше, чем от миллиарда солнц.
Ударная волна распространялась все дальше и дальше, неся с собой осколки звезды, межзвездный газ и яростный поток радиации: космические лучи, рентгеновские лучи, радиоволны, гамма-лучи и прочее, по всему спектру. Если в системе солнца, превращающегося в сверхновую звезду, есть планеты, то ближайшие из них просто мгновенно испаряются, а более далекие «поджариваются».
По-видимому, обитатели этого мира, находящегося на расстоянии сорока световых лет, на протяжении жизни целого поколения ничего не знали о случившемся взрыве. И все это время свет взорвавшейся звезды летел к ним со скоростью триста тысяч километров в секунду, а однажды ночью с губительной, ужасающей яростью неожиданно вспыхнул в небе. И почти в то же самое мгновение — поскольку рожденные взрывом смертоносные космические лучи распространялись примерно со скоростью света — на мир обрушилась убийственная волна жесткого излучения. Люди и все живое погибли в смертоносном огне.
Все это произошло на расстоянии тысячи световых лет от Земли. Понадобится еще шесть столетий, прежде чем поток радиации доберется до нашего мира. Пройдя такой путь, космические лучи уже не смогут причинить нам вреда, или очень незначительный вред. Но умершая звезда еще очень долго будет сиять в нашем небе — так ярко, что будет видна даже днем. А ночью она будет отбрасывать густые и темные тени, длиннее лунных теней.
Землю все это ждет в будущем. Здесь же взрыв роковой сверхновой и второй, очень быстро последовавший за ним, произошли четыреста лет назад. Сейчас мы имеем дело с нейтронной звездой, образовавшейся после первого катаклизма, и черной дырой — после второго. Плюс душераздирающие останки великой цивилизации на выжженной планете, вращающейся вокруг своего солнца. А теперь еще этот корабль пришельцев. Подумать только, какой оживленный уголок галактики! И какое беспокойное время для экипажа «Бен-вах Мару», гиперпространственного корабля компании «Ай-би-эм / Тошиба».
Я все еще читал отчеты, накопившиеся на моем столе за время сна, — показатели массы и излучения нейтронной звезды, рапорты о ходе подготовительных процедур перед отбором образцов материи, прочие рутинные материалы — когда передо мной замигал огонек переговорного устройства. Я включил связь. Кэл Бьернсен, наш коммуникационный гуру, звонил из центра внизу, где установлен Главный мозг.
Бьернсен — черный африканец с примесью скандинавских генов. Вся левая сторона его лица представляет собой киборг-протез, результат подростковой беспечности. История такая: он увлекался гравитационными прыжками и на шестидесяти метрах потерял полярность. Соединение черной кожи, голубых глаз, светлых волос и титана, восполняющего потерянную часть лица, выглядит довольно странно, но я видел много физиономий куда менее дружелюбных, чем у Кэла. Он хороший человек, просто с небольшим добавлением электроники.
— По-моему, они пытаются послать нам сообщение, Том, — сказал Кэл.
Я выпрямился в кресле.
— Что-что?
— Вот уже девяносто минут мы ловим сигналы, не похожие на случайные, хотя полной уверенности у нас нет. Около дюжины различных частот вверх и вниз по всему спектру, в основном в радиодиапазоне. Еще мы получили инфракрасные импульсы и какую-то вспышку в ультрафиолетовой зоне.
— Уверен?
— Компьютер пока пережевывает информацию, — ответил Бьернсен, нервно поглаживая пальцами правой руки гладкую металлическую щеку. — Но уже видно, что есть повторяющиеся структуры.
— С чего ты взял, что сигналы исходят от них?
— Никто пока этого не утверждает. Однако передачи смолкают, когда мы теряем их из виду, и возобновляются, едва они снова появляются в поле зрения.
— Сейчас спущусь.
Бьернсен — человек спокойный, но когда три-четыре минуты спустя я добрался до Главного мозга, африканец бегал, описывая неистовые круги. На всех мониторах плясали волны-синусоиды и другие узоры. Бьернсен уже вызвал специалистов — всех астрономов, двух математиков, двух человек из команды внешнего обслуживания и кое-кого из инженеров. А обо мне, значит, он вспомнил последним. Кто, интересно, командир этого корабля?
Они говорили все разом.
— Ряд Фурье, — сказал один.
Другой закричал в ответ:
— Фактор Дирихле!
А третий добавил:
— Явление Гиббса!
Энджи Серафин твердил с упорством маньяка:
— …Непрерывный, за исключением ограниченного количества ограниченных разрывов в интервале от пи до пи в…
— Хватит! — воскликнул я. — Что происходит?
Новая волна голосов. Я снова заставил их успокоиться и повторил вопрос, на этот раз адресовав его конкретно Бьернсену.
— Анализ закончен, — ответил он.
— И?
— Понимаешь, это только предположения, но 1 лавный мозг редко ошибается в своих предположениях. Судя по всему, они хотят, чтобы мы связались с ними по радио на определенной волне и говорили бы что угодно, а они в это время подключат нечто вроде анализатора языка, способного «выучить» человеческую речь и в дальнейшем служить переводчиком.
— Именно это, по мнению Главного мозга, они и говорят?
— Такова наиболее правдоподобная расшифровка семантических образцов их передачи, — ответил Бьернсен.
Мне стало не по себе. У пришельцев есть обучаемый анализатор чужого языка? У нас ничего подобного нет. Главный мозг — очень умный компьютер, и если он считает, что правильно расшифровал входящее сообщение, то так, скорее всего, и есть. Потрясающее достижение — взять кучу соединенных инопланетным разумом нулей и единиц и извлечь из них смысл.
Однако даже Главный мозг не в силах понять неизвестный язык. У нас нет никакой техники, способной это сделать. Сообщение пришельцев наверняка
Тем не менее наш компьютер сказал, что их компьютер готов проанализировать нашу речь и сделать перевод. Это устрашало.
С другой стороны, если мы не сможем вступить в диалог с ними, то так и не узнаем, что они здесь делают и какую угрозу для нас представляют — если вообще представляют. Делая свой язык доступным для них, мы, возможно, предоставляем им некоторое преимущество, однако я не был в этом уверен и решил, что стоит рискнуть.
Тут меня осенило, что я могу заручиться кое-какой поддержкой. Я больше десяти лет командовал космическими кораблями самых разных компаний и хорошо знал протокол. Вы поступаете так, как считаете правильным, но в сложной ситуации не обязаны действовать самостоятельно, если есть возможность обратиться за помощью.
— Свяжись с руководством компании, — сказал я Бьернсену.
Это не столько научная проблема, сколько политическая. Ученые, скорее всего, будут рваться вперед, чтобы установить контакт. Но я хотел услышать мнение людей из «Тошибы» и людей из «Ай-би-эм» и военных. Мы соберем их вместе, я обрисую им ситуацию и попрошу принять решение на основе общего мнения. Пусть поломают головы.
Мнения сразу разошлись. Людей из «Тошибы» пришельцы пугали до дрожи.
— Мы должны быть крайне осторожны, — сказала Накамура.
— Осторожность, да, это прежде всего, — добавил ее всегдашний сторонник Наги-Сабо. — Здесь может крыться опасность для Земли. Мы не знаем ни целей, ни мотивов этих существ. Избегайте всякого контакта с ними.
Накамура пошла еще дальше.
— Вы должны немедленно покинуть этот район, — заявила она, — и вернуться на Землю за дополнительными инструкциями.
Все эти заявления вызвали горячее сопротивление Йоргенсена и Каллиотиса, людей из «Ай-би-эм». Они признавали необходимость проявлять осторожность, но упорно настаивали на продолжении миссии и горой стояли за контакт с чужим кораблем. Не исключено, что у них уже мелькнула мысль о маркетинговых перспективах инопланетян. Хотя, может быть, я несправедлив к ним. Может быть.
Мнения военных практически поровну разделились между этими двумя полюсами. Двое из них, педанты и карьеристы, выступали за гарантированно безопасные действия и настаивали, чтобы мы как можно быстрее убрались оттуда. Другие двое, герои типа «волков бояться, в лес не ходить», решительно защищали идею контакта — и плевать на риск.
Совершенно очевидно, что консенсусом тут и не пахло. Стало ясно, что решение придется принимать мне.
По натуре я человек осторожный и потому был готов присоединиться к Накамуре в пользу немедленного ухода отсюда. Но… такое решение заставило взвыть живущего во мне древнего хладнокровного индейца-сиу. Тем не менее окончательно меня убедил аргумент Брюса Вильямсона — одного из самых отчаянных вояк. Он сказал, что, если мы подожмем хвост и удерем домой, не установив контакта, пришельцы воспримут это иди как враждебность, или как глупость, но в любом случае смогут прицепить к нам «жучок» и отследить расположение нашей планеты.
— Подлинная осторожность, — заявил он, — состоит в том, чтобы попытаться выяснить, кто они такие, а уж потом думать, уходить или нет. Нельзя взять и сбежать, так же как нельзя проигнорировать их.
Я долго молчал, взвешивая все доводы.
— Ну? — спросил Бьернсен. — Что ты решаешь, Том?
— Пошлите им радиопередачу. Типа приветствие от имени Земли и ее обитателей. Добавьте к этому теплые пожелания от совета директоров «Ай-би-эм / Тошиба». А потом подождем и посмотрим.
Мы ждали. Довольно долго, надо сказать.
Два дня и еще немного. Мы вращались вокруг нейтронной звезды, они вращались вокруг нейтронной звезды, но никаких попыток связаться с нами не предпринимали. Мы посыпали им самые разные сообщения на самых разных частотах — в радиодиапазоне, в инфракрасной и ультрафиолетовой частях спектра, так что им хватало над чем работать.
«Возможно, их анализатор языка не так уж совершенен, — с надеждой говорил я себе. — Возможно, он надорвался, пытаясь расшифровать милые маленькие пакеты семантических данных, которые мы посылаем».
На третий день молчания я почувствовал беспокойство. Под наблюдением пришельцев мы не могли заниматься тем, ради чего сюда прибыли. Люди из «Тошибы» — сверхосторожная фракция — нервничали все больше и больше. Представители «Ай-би-эм» тоже задергались. Я спрашивал себя, прав ли был, отказавшись от политики «никаких контактов». Хотя наши контролирующие компании никогда всерьез не рассчитывали, что мы столкнемся с пришельцами, в инструкциях такая возможность предусматривалась. В частности, там говорилось: оказавшись под наблюдением пришельцев, мы должны свести свои действия к минимуму. Однако отзывать сообщения было уже поздно, и я еще горел желанием узнать, что произойдет дальше. Поэтому мы наблюдали и ждали, а потом ждали и наблюдали, снова и снова облетая нейтронную звезду.
Мы находились на орбите около нейтронной звезды уже десять дней. Орбита была рассчитана таким образом, чтобы мы не приближались к звезде более чем на девять тысяч километров. С этого расстояния мы вполне могли выполнить свою задачу, не опасаясь неприятностей, связанных с приливным эффектом.
Нейтронная звезда возникла в результате взрыва сверхновой, уничтожившего меньшее из двух солнц в здешней системе двойной звезды. В момент катаклизма вся материя небесного тела устремилась к его центру с такой силой, что электроны и нейтроны вдолбило друг в друга и они превратились в «суп» из чистых нейтронов. Эти последние, в свою очередь, оказались сжаты так плотно, что фактически вошли в контакт друг с другом, создав гладкий шар из того странного материала, который мы называем нейтрониумом, — в миллиард миллиардов раз плотнее стали и в сто миллиардов миллиардов раз устойчивее перед дальнейшим сжатием.
Этот крошечный шарик из нейтрониума, тускло мерцавший на наших экранах, и есть нейтронная звезда. Он всего восемнадцать километров в диаметре, но его масса больше, чем у земного Солнца. Он создает гравитационное поле в четверть миллиарда миллиардов раз более мощное, чем земное. Если бы мы каким-то образом сумели встать на этот шар, в результате колоссального приливного эффекта нас просто сплющило бы, тут же мгновенно превратив в пыль, — так воздействовала бы на нас разница гравитационного потенциала между подошвами ног и макушкой головы, одновременно притягивая к центру нейтронной звезды и отталкивая от него с силой 18 миллиардов килограммов.
Нейтронную звезду окружает призрачный ореол электромагнитной энергии: рентгеновские лучи, радиоволны, гамма-излучение и маслянистое, потрескивающее фиолетовое световое мерцание. Нейтронная звезда совершает вокруг своей оси пятьсот пятьдесят оборотов в секунду, и при каждом повороте с ее магнитных полюсов бьют мощные струи электронов. Они, словно бакены, посылают по всему космосу пульсацию, которую люди смогли засечь еще в середине двадцатого столетия.
Под этой зоной яростно вырывающейся наружу радиации лежит атмосфера нейтронной звезды: оболочка газообразного железа в несколько сантиметров толщиной. Под ней, согласно данным сканирующих устройств, двухкилометровая корка обычной материи: только тяжелые элементы, от молибдена до трансурановых, с атомными числами не меньше 140. А еще дальше вглубь зона нейтрониума — голые ядра железа, невообразимо плотно спрессованные. Противоестественный океан глубиной девять километров. Что кроется в его центре, можно только догадываться.
Мы прибыли сюда, чтобы погрузить зонд в зону нейтрониума и зачерпнуть ложку звездной материи весом сто миллиардов тонн на кубический сантиметр.
Ни о каком приземлении на нейтронную звезду не могло быть и речи; это даже не обсуждалось. Не только из-за гравитационного потенциала, выходящего за пределы нашего понимания, — если бы некое тело сумело противостоять приливному эффекту, оно должно было бы справиться и со скоростью убегания, тянущей его прочь и равной двумстам тысячам километров в секунду, то есть двум третям скорости света, — но еще и из-за температуры на поверхности нейтронной звезды, превышающей три миллиона градусов. Поверхностная температура земного Солнца шесть тысяч градусов, и нам в голову не приходит попытаться приземлиться на него. Даже на том расстоянии, где мы сейчас находились, наши тепловые и радиационные экраны работали на пределе своих возможностей, не давая нам зажариться. И приближаться мы не собирались.
«Ай-би-эм / Тошиба» хотели, чтобы мы вывели на орбиту вокруг нейтронной звезды миниатюрный гиперпространственный корабль: изумительное маленькое судно не больше сжатого кулака, с уменьшенной версией того двигателя, что перенес нас через пространство-время сюда, на тысячу световых лет, всего за дюжину недель. Этим крошечным кораблем мы могли управлять с «Бен-вах Мару». Вернее, это делал бы Главный мозг. С помощью маневра, программирование которого потребовало пятидесяти компьютерных лет, мы собирались отправить наш миниатюрный корабль в гиперпространство и вывести его оттуда
Мы полетели бы домой — если, конечно, даже столь короткое внедрение нашего кораблика в нейтронную звезду не освободило бы разрушительные силы, способные размазать нас по галактике. Вообще-то в «Ай-би-эм / Тошиба» не думали, что такое может произойти. Теоретически нейтронная звезда — одно из самых стабильных тел во вселенной, и математические расчеты подтверждают, что изъятие крошечной части ее вещества не может создать никаких проблем. Этот район вселенной уже выработал свою квоту разрушительных взрывов.
Тем не менее в принципе такая опасность оставалась. В особенности с учетом того, что в тридцати световых минутах отсюда находилась черная дыра — «подарочек» от гораздо более мощного взрыва второй сверхновой, случившегося в недавнем прошлом. Задерживаться рядом с черной дырой — все равно что иметь в игре лишнюю карту непредсказуемого достоинства, о чьем существовании игроки не знают до какого-то абсолютно случайного момента игры. Если мы все же дестабилизируем нейтронную звезду — каким образом, ученые Земли не могли предположить, — то рискуем оказаться не на пути домой, а внутри сферы Шварцшильца[1] А может быть, и нет. Был только один способ выяснить это.
Кстати, я понятия не имел, зачем контролирующим компаниям понадобился нейтрониум, ради добычи которого нас наняли. Надеялся лишь, что у них имелась достаточно веская причина.
Но мы не могли заниматься делом, пока поблизости болтался чужой корабль. Оставалось одно — ждать. И смотреть; но это потом. А пока просто ждать.
Два дня спустя Кэл Бьернсен сказал:
— Мы получили от них сообщение. Звуковое. По-английски.
Мы ждали этого, мы даже надеялись на это. Тем не менее я испытал шок.
— Давай прослушаем.
— Канал семь радиорелейной связи.
Я настроил канал. Зазвучал явно синтетический голос — никаких полутонов или обертонов, очень ровные интонации. Ритмически они пытались подражать нашей речи — на основе того, что мы им послали — и, по-моему, проделали прекрасную работу, но все же звучание было безусловно механического происхождения.
«Может, на борту их корабля вообще нет никого, кроме компьютера или роботов», — подумал я.
Хорошо, если бы они оказались роботами.
Это походило на сон. На немного неуклюжем, несовершенном, но фантастически узнаваемом английском языке звучало первое приветствие чужеземной расы людям планеты Земля.
— Говорит Первый с Девятого Спаджа, — сказал голос.
Девятый Спадж, как мы вскоре поняли из контекста, — это название их планеты. Первый — возможно, имя говорящего или его — ее? — звание; этого мы так и не поняли. На неуклюжем пиджин-английском[2], который тем не менее мы понимали без особого труда, Первый выразил благодарность за наши радиопередачи и попросил послать новые тексты. Фактически он просил послать словарь: теперь, когда у них был алгоритм нашей речи, требовался новый материал, чтобы наполнить его содержанием. Это позволит нам обмениваться более сложными предложениями, чем «привет» и «как поживаете».
— У нас есть курс обучения английскому, можно скормить его им, — сказал Бьернсен. — Тридцать тысяч слов, это существенная помощь. Отослать?
— Не так быстро, — ответил я. — Сначала его нужно отредактировать.
— На предмет чего?
— Нужно убрать все, что может подсказать им, где находится Земля. Об этом сказано в нашей инструкции, в разделе «Возможный контакт с инопланетянами». Ты знаешь, что Накамура и Наги-Сабо дышат мне в затылок. Они постоянно твердят, что у нас тут целый корабль черт знает каких чудищ и мы не должны иметь с ними никаких дел. Лично я такие считаю. Однако пока мы не знаем, насколько дружествен этот Спадж. Одно несомненно: мы ни в коем случае не должны притащить их за собой на Землю.
— Но как словарь может…
— Допустим, Солнце — наше Солнце — определено там как желтая звезда класса G-два, — ответил я. — От этого уже можно отталкиваться. Или описание созвездий, как они видны с Земли. Не знаю, Кэл. Просто хочу удостовериться, что мы не отдадим этим существам дорожную карту к нашей родной планете — до того, как вьисним, что они собой представляют.
Втроем, подключив Главный мозг, мы полдня тщательно изучали словарь. В итоге удалили семь слов — вы будете смеяться, узнав, каких именно; но мы хотели полностью застраховать себя. Остальное послали спаджанам. Они молчали часов девять-десять. Когда наконец они возникли вновь, то уже несравненно увереннее объяснялись по-английски. Это пугало. Вчера Первый говорил как турист, использующий программу «Пятьдесят полезных фраз». Спустя день он изъяснялся по-английски как образованный японец, проживший в Соединенных Штатах лет десять — пятнадцать.
Это был напряженный, осторожный разговор. Почему-то у меня возникло ощущение, что Первый — мужчина; во всяком случае, его манера говорить казалась по-мужски резкой и прямой. Может быть, я ошибался.
Первый хотел знать, кто мы такие и что здесь делаем. Прямо с этого и начал. Я невольно почувствовал себя коллекционером бабочек, которого допрашивает охранник, застукавший его в запретной зоне. Однако я постарался по возможности сохранить нейтральный тон и соответственно строил фразы. Сказал Первому, что наша планета называется Земля и что мы здесь с исследовательской миссией.
И они тоже, сообщил мой собеседник. Где находится Земля?
Тоже очень прямолинейно, без обиняков. Я ответил, что затрудняюсь объяснить ему галактические позиции нашей планеты в терминах, доступных его пониманию. И добавил, что могу сказать одно: Земля отсюда далеко.
Он не настаивал и задал следующий сам собой напрашивающийся вопрос: какими именно исследованиями мы занимаемся?
— Изучаем свойства сжатых звезд, — после короткого мгновения колебания ответил я.
Какие свойства?
— Это тоже трудно объяснить, не владея специальными терминами, — ответил я.
Капитана с Девятого Спаджа как будто устроили мои уклончивые объяснения. Он помолчал, давая понять, что теперь моя очередь спрашивать. Что же, справедливо.
Я спросил его, что он делает здесь. Он ответил без тени уклончивости — по крайней мере, на первый взгляд: их цель — исторические исследования. Я попросил уточнить детали.
— Исследования имеют отношения к нашим предкам, — ответил он. — Когда-то мы жили в этой части галактики, еще до великого взрыва.
Он сообщил это без малейшего колебания. Возникло ощущение, что Первый менее осторожен, отвечая на мои вопросы, чем я — отвечая ему. Хотя как понять, говорит ли он правду?
— Хотелось бы узнать об этом больше, — сказал я, скорее для проверки. — Как давно ваши люди сбежали от великого взрыва? И как далеко отсюда ваш теперешний мир?
Долгое молчание — несколько минут. Может, я перегнул палку? Если они тоже не хотят, чтобы мы обнаружили их планету, мне не следовало на него давить, чтобы не выжать слишком бурную реакцию. Вдруг они решат, что безопаснее всего разнести нас на клочки, выкачав всю возможную информацию.
Однако Первый задал лишь один вопрос:
— Хотите установить визуальный контакт?
— А это возможно?
— Мы полагаем, да, — ответил он.
Я задумался. Не даст ли наш вид намек на то, где расположена Земля? Такое опасение казалось надуманным. Пускай они узнают, что мы существа на углеродной основе, дышащие кислородом. И что? Мы тоже узнаем, как они выглядят. Честный обмен.
Вообще-то я сомневался, что их система передачи изображения будет совместима с нашей системой получения изображений. Тем не менее я ответил Первому, что согласен, и предоставил решать проблему связистам. Они сражались с ней полтора дня. Послать сигнал туда и обратно труда не составляло, другое дело — проанализировать его и превратить в информацию, которая позволит получить картинку на электронно-лучевой трубке. Связисты с обеих сторон вели бесконечные переговоры, а я терзался, не слишком ли много технических сведений мы открываем спаджанам. Работа продолжалась, но на экране не появлялось ничего, кроме горизонтальных линий. Мы послали дополнительные данные о том, как работает наша телевизионная система. Спаджане учли это и переделали свои передатчики. Результат: точки вместо линий. Мы отправили новую информацию. Может, они морочат нам голову? Чтобы вытянуть из нас побольше. В конце концов я пришел к выводу, что попытка наладить видеосвязь — плохая идея. И только собрался выложить это связистам, как экран вдруг очистился от мелькающих точек, и я оказался лицом к лицу с пришельцем.
Это и впрямь было лицо инопланетянина. Абсолютно чужое лицо. Внезапно наше общение поднялось на совершенно новый уровень.
Лишенная волос клиновидная голова, плоская и широкая наверху, резко сужающаяся книзу. Морщинистая кожа — толстая, как грубая резина. Два холодных глаза в центре широкого лба и еще два на его краях. Три рта — вертикальные щели, расположенные рядом: один для того, чтобы говорить, а два других, возможно, для раздельного поглощения жидкой и твердой пищи. Голова держалась на трех длинных, похожих на колонны шеях толщиной с мужское запястье, разделенных открытым пространством сантиметра два-три шириной. То, что находилось ниже шеи, мы так и не увидели. Впрочем, с нас хватило и головы.
Думаю, что мы показались им не менее странными.
Как только видеосвязь наладилась, мы с Первым продолжили наш диалог с того места, на котором прервали его день назад. И снова мой собеседник был достаточно откровенен.
Он сумел подсчитать в наших единицах времени, как давно великий взрыв заставил его людей покинуть родной мир: триста восемьдесят семь лет назад. Он не использовал слово «сверхновая», потому что оно отсутствовало в том словаре из тридцати тысяч слов, который мы послали им. Но, без сомнений, именно это он подразумевает под словами «великий взрыв». Время — триста восемьдесят семь лет — хорошо совпадало с нашими собственными расчетами, основанными на анализе поверхностной температуры и скорости вращения нейтронной звезды.
Обитатели Девятого Спаджа заранее заметили, что их солнце ведет себя странно — первые признаки нестабильности проявились более чем за сто лет до взрыва, — и несколько поколений трудились не покладая рук, чтобы подготовить планету к эвакуации. Мне показалось, что путь до нового мира, где они решили обосноваться, занял у них много лет. Означает ли это, спрашивал я себя, что их способ межзвездных перелетов гораздо медленнее нашего и что им потребовались десятилетия или даже столетие на преодоление расстояния в пятьдесят или сто световых лет? В таком случае Земля может спать спокойно. Даже имей они в отношении нас дурные намерения, добраться до Земли им будет нелегко — за тысячу световых лет. А может, их новый мир действительно очень далеко — на другом конце галактики или вообще в другой галактике? Если так, то мы имеем дело со значительно превосходящими нас в техническом отношении существами. Однако прояснить все это я мог, лишь рассказав ему о нашем гипердвигателе и расстоянии до нашей планеты, что, понятное дело, не входило в мои планы.
Процесс обустройства в новом мире был труден и занял много времени, продолжал Первый. Но в итоге обитатели Девятого Спаджа наладили новую жизнь и сочли возможным попытаться выяснить, как обстоят дела с их прежней планетой. Поэтому и послали экспедицию к месту «великого взрыва».
— Однако здесь мы столкнулись с загадкой, — признался Первый, и мне показалось, что в его механический голос вкрались нотки печали и недоумения. — Мы уверены, что это то самое место. Однако все здесь оказалось не таким, как должно быть. Мы нашли лишь маленькую железную звезду и ни следа нашей планеты.
Я смотрел на его необычное, непостижимое четырехглазое лицо, на три шеи, на узкие вертикальные рты и, к собственному удивлению, ощутил, как во мне пробуждается что-то вроде сочувствия. Я относился к этому созданию как к потенциальному врагу, способному привести в мой родной мир военные армады и завоевать Землю. Но он, возможно, всего лишь ученый исследователь, совершающий ностальгическое паломничество и столкнувшийся при этом с проблемами. Я решил немного расслабиться.
— Вам не приходило в голову, что вы действительно прибыли не туда? — спросил я.
— Что вы имеете в виду?
— На пути к тому, что вы называете железной звездой, — сказал я, — мы обнаружили планету в сорока световых годах отсюда. Там, без сомнения, когда-то существовала великая цивилизация, и она находилась достаточно близко к взорвавшейся звездной системе, чтобы все живое на ней погибло. У нас имеются фотографии. Возможно, именно это и есть ваш родной мир?
Не успев договорить, я сам понял, насколько это нелепая идея. Скелеты, сфотографированные нами в мертвом мире, имели широкие конусообразные головы. Даже если они похожи на голову Первого, никаких намеков на конструкции из трех шей у них не было. Кроме того, Первый сказал, что его люди на протяжении нескольких поколений готовились к эвакуации. Неужели они улетели, оставив умирать миллионы соотечественников? На погибшей планете повсюду валялись скелеты — значит, тамошние обитатели понятия не имели, какая судьба ждет их в тот день. И наконец, я вспомнил слова Первого, что взорвалось их собственное солнце, а не какая-то соседняя звезда. Взрыв сверхновой произошел здесь. Солнце же мертвого мира по-прежнему мирно сияло.
— Можете показать мне эти фотографии? — спросил он.
Это казалось бессмысленным. Но сначала предложить, а потом ответить «нет»… это было бы чересчур. В свете возникшего между нами взаимопонимания я не видел никакого вреда в том, чтобы согласиться.
Кэлу Бьернсену не составило труда переслать фотографии Лины Сорабджи на инопланетный корабль.
Капитан с Девятого Спаджа рассматривал их без комментариев.
Потом он сказал:
— Нет, это не наш мир. Это мир гарвалеккинонов.
— Гарвалеккинонов?
— Мы знали их. Соседняя, но не родственная нам раса. Иногда, в редких случаях, мы с ними торговали. Значит, они погибли, когда взорвалась звезда. Очень жаль.
— Все выглядит так, будто они ни о чем не догадывались, — сказал я. — Видите, как они стоят и ждут на станциях?
Все три рта затрепетали; может, у обитателей Спаджа это заменяет наш кивок головой?
— Да, полагаю, они не знали, что надвигается взрыв.
— Вы хотите сказать, что ничего не сообщили им?
Все четыре глаза одновременно мигнули. Явное выражение недоумения.
— Не сообщили им? Почему мы должны были сообщать им? Мы были слишком заняты подготовкой, чтобы тратить на них время. Конечно, излучение причинило бы им вред, но нам-то какое до этого дело? Они не родственная нам раса. Они для нас никто.
Я даже засомневался, что правильно расслышал его. Соседи. Время от времени — торговые партнеры. Ваше солнце вот-вот взорвется, и естественно предположить, что ближайшие солнечные системы пострадают. У вас в запасе еще пятьдесят или сто лет, и вы не можете выбрать время, чтобы предупредить о надвигающейся беде других?
— Вы не чувствовали необходимости предостеречь их? — сказал я. — Мне это трудно понять.
Четыре глаза снова мигнули.
— Я ведь вам уже объяснил, — сказал Первый. — Они не нашего рода. Они для нас никто.
Под каким-то пустячным предлогом я прервал контакт, а потом долго сидел и думал. Слова капитана с Девятого Спаджа эхом отдавались в сознании. Я размышлял о миллионах скелетов, разбросанных, словно солома, по туннелям погибшего мира, «поджаренного» сверхновой. Целый народ оставили умирать только потому, что не потрудились потратить пять минут и послать им сообщение. Или потому, что это никому даже в голову не пришло.
Семьи, жмущиеся друг к другу. Дега, в страхе тянущие руки к родителям. Мужья и жены, сплетающие руки в последнем «люблю».
Мир деятельных, счастливых, умных людей. Проспекты и храмы. Парки и сады. Картины, скульптуры, поэзия, музыка. История, философия, наука. Но внезапно в небе вспыхивает звезда — и в одно мгновение все кончено.
«Почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».
Я знаю кое-что об истории Земли. У нас тоже бывало, что люди истребляли друг друга. Но когда белые поселенцы поступали так с моими предками, они делали это, чтобы захватить нашу землю.
Вот когда я по-настоящему понял смысл этих слов — «чужак», «пришелец».
Я включил внешний экран. На хорошо знакомом небе нейтронная звезда была едва видна — тусклый красный шарик далеко внизу от левого квадранта. И черная дыра гораздо выше.
Когда-то обе они были звездами. Какой хаос произвело их разрушение! Первым, наверно, взорвалось солнце Спаджа — именно оно стало нейтронной звездой. А потом, пятьдесят или сто лет спустя, тот же путь проделала другая, более крупная звезда. Еще одна гигантская сверхновая, еще одна яростная вспышка убийственного света. Но конечно, первый взрыв уже уничтожил все в радиусе сотен световых лет вокруг.
Второе солнце было слишком велико, чтобы от него осталась нейтронная звезда. Его масса была так огромна, что процесс схлопывания продолжался и перешел за стадию нейтронной звезды. Материя сдавливала и сдавливала себя, пока не проломила барьеры обычного пространства и не приняла странную, почти невообразимую форму, создав на месте звезды объект бесконечно малого объема, но бесконечно большой плотности: непостижимую черную дыру.
Я пристально вглядывался в нее.
Конечно, видеть ее я не мог. Поверхностная гравитация этого гротескного образования была так велика, что оно «не отпускало» от себя ничего, даже электромагнитного излучения, даже крошечной частицы света. Бесконечно глубокую дыру пространства окутывала полная невидимость.
Но хотя сама черная дыра невидима, это не относится к эффектам ее присутствия. Ужасающий гравитационный потенциал разрывает на части и поглощает любой твердый предмет, подошедший слишком близко. Поэтому дыра окружена ярким кольцом из пыли и газа в несколько сот километров в поперечнике. Сверкающие частицы все время падают в ее ненасытный «рот», сталкиваясь и ударяясь, пока по спирали летят вниз, и испускают фонтаны радиации, докрасна раскаляются и переходят в видимый спектр: ярко-зеленые от гелия, пурпурные от водорода, темно-красные от кислорода. Эти выбросы энергии — смертный крик обреченной материи. Радужный водоворот ослепительного света указывает на утробу черной дыры.
Странно, но смотреть на нее — это действовало утешительно. Зона вечного покоя, откуда не вырваться. Вглядываться в суровую и безответную бесконечность было более успокаивающим занятием, чем думать о мире деятельных людей, обреченных на смерть безразличием своих соседей. Черная дыра не содержит в себе ни возможности выбора, ни сложностей, ни намека на несогласие. Она абсолютна.
«Почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».
Спустя какое-то время я возобновил контакт с кораблем Девятого Спаджа. Первый мгновенно возник на экране, исполненный готовности продолжить разговор.
— Без сомнений, когда-то наш мир находился здесь, — с места в карьер заявил он. — Мы не раз проверяли и перепроверяли координаты. Однако произошли экстраординарные изменения.
— Какие?
— Когда-то здесь были две звезды, наша и ослепительно голубая рядом с ней. Наша история очень точна в этом вопросе: да, была ослепительно голубая звезда, заливавшая светом все небо. А сейчас осталась только железная звезда. По-видимому, она возникла на месте нашего солнца. Но куда девалась голубая? Может, взрыв уничтожил и ее?
Я задумался. Неужели они и впрямь не знают? Возможно ли, чтобы раса, способная совершить межзвездный перелет и изобрести переводное устройство для представителей разных видов галактических существ, не понимала космогонической концепции «нейтронная звезда — черная дыра»?
Почему бы и нет? Они же чужие, инопланетяне. Они шли к пониманию вселенной отличным от нас путем. И вполне возможно, кое-что упустили.
— Голубая звезда… — начал я.
Однако Первый прервал меня.
— Это тайна, и на разгадку ее мы готовы бросить все свои силы, иначе наша миссия бессмысленна. Однако давайте поговорим о другом. Вы мало рассказали мне о вашей миссии. И о вашем родном мире. Я преисполнен любопытства, капитан.
«Не сомневаюсь», — подумал я.
— Мы совсем недавно возобновили космические перелеты, — продолжал Первый, — и до сих пор не сталкивались ни с одной разумной расой. И потому рассматриваем нашу встречу как большую удачу. Мы не зря пошли на контакт с вами. Похоже, некоторые аспекты вашей технологии имели бы для нас большую ценность. А вы наверняка могли бы немало позаимствовать у нас. Мы были бы рады установить с вами торговые отношения.
«Как с гарвалеккинонами», — напомнил я себе.
— Давайте обсудим это завтра утром, капитан. Сейчас я устал, — ответил я. — Но прежде чем мы прервем контакт, позвольте мне изложить вам одно соображение. Оно касается исчезновения голубой звезды. Отталкиваясь от него, вы, возможно, разгадаете эту тайну.
Все четыре глаза широко распахнулись, а щелевидные рты приоткрылись, явно в волнении.
— Вам что-то известно об этом?
Я сделал глубокий вдох.
— Это пока не уточненные сведения. Видите вон то место напротив железной звезды, где энергия бурлит и кружится в водовороте? Войдя в эту систему, мы обнаружили там некие свидетельства, объясняющие судьбу вашего бывшего голубого солнца. Вы поступите мудро, если сосредоточите свои исследования в том месте.
— Мы очень благодарны вам, — ответил Первый.
— А теперь, капитан, позвольте пожелать вам доброй ночи. До завтра.
— До завтра, — ответил пришелец.
Посреди нашей так называемой «ночи» меня разбудили Лина Сорабджи и Брюс-Вильямсон. Лица у обоих были красные и возбужденные. Я сел, моргая и тряся головой.
— Этот чужой корабль! — выпалил Брюс-Вильямсон. — Он направляется к черной дыре.
— Что, прямо сейчас?
— Он уже подошли опасно близко, — сказала Лина. — Как, по-твоему, зачем? Неужели они не знают?
— Наверно, нет. Думаю, они направляются туда с исследовательскими целями.
— Это ты послал их туда? — недоверчиво спросила она.
— Я всего лишь сказал, что там они, возможно, найдут разгадку того, куда подевалось их пропавшее солнце. Полагаю, они решили проверить, прав ли я.
— Нужно остановить их, — сказал Брюс-Вильямсон. — Пока не поздно. В особенности если они полетели туда из-за нас. Они придут в ярость, когда поймут, что мы заранее не предупредили их об опасности.
— К тому времени, когда они поймут это, — спокойно произнес я, — будет слишком поздно. И тогда какое нам дело до их ярости? Они уже не смогут выразить свое возмущение. И, если уж на то пошло, не смогут сообщить на родную планету, что столкнулись с разумными пришельцами, которых стоит использовать.
Он бросил на меня странный взгляд — кое-что до него дошло.
Я включил внешние экраны и увеличил изображение района черной дыры. Да, вон он, корабль пришельцев — маленький металлический шарик с шестью странными растопыренными «ножками». Сейчас он находился в критической точке и уже еле двигался. Корпус его расплывался, а движение все замедлялось. Гравитационное поле поймало его и принялось втягивать в себя. Совсем скоро корабль попадет в зону, откуда не доходит свет, и вообще исчезнет из поля зрения. В зону, откуда нет возврата.
За спиной у меня заплакала Лина. Брюс-Вильямсон забормотал что-то. Может, молитву.
— Кто знает, что при своем поверхностном и безразличном подходе они сделали бы с нами, если бы добрались до Земли? — заговорил я. — Теперь нам точно известно: обитателей Спаджа волнуют только они сами. Все остальные — что-то вроде мебели. — Я покачал головой. — Черт с ними. Они сгинули, а вселенная так велика, что наши пути вряд ли когда-нибудь снова пересекутся. И хорошо. Для нас лучше всего не иметь с ними никакого дела.
— Но умереть вот так… — пробормотала Лина. — Вслепую влететь в черную дыру…
— Это величайшая трагедия, — сказал Брюс-Вильямсон.
— Трагедия для них, — ответил я. — А для нас помилование, как мне кажется. Завтра мы приступим к осуществлению нашего проекта.
Я еще увеличил изображение на экране. Клубящееся облако материи вокруг «рта» черной дыры яростно полыхало, но корабля чужаков больше не было видно.
«Да, величайшая трагедия, — думал я. — Доблестная исследовательская экспедиция, отправившаяся на поиски останков старого мира Девятого Спаджа, сгинула без следа. Никакой надежды на спасение. Жаль, что они не знали, как опасны черные дыры. Но почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».
Сфера Шварцшильда — воображаемая сфера вокруг черной дыры, за пределы которой не может вырваться никакое излучение.
Пиджин — особого рода язык, развившийся для удовлетворения потребности в межэтническом общении, не являющийся родным для тех, кто его использует.