После убийства одного из сотрудников Алмазного фонда в руки преступников попадают драгоценные камни и важные документы. За ними начинают охотиться правоохранительные органы и криминальные структуры. Команде Кирилла Семенова удается «перевести стрелки» и загнать «охотников» в расставленные ими же капканы.
v 1.0
Вечер. Стрелки часов приближаются к девяти. Сейчас вернется домой Михаил, а ей, Даше, придется вновь исполнять роль его любимой, сутками не отходящей от плиты женщины, печальной, грустящей… Через тридцать минут ему позвонит шеф и Михаил отправится к Розанову в Архангельское. Там его уже будут поджидать…
Впрочем, Даша и сама точно не была в этом уверена — просто очень хотела, чтобы получилось именно так… Именно так, и никак иначе. Она не могла предположить, что все сложится столь плохо. Что она прибудет в коттедж к Розанову всего на десять минут раньше своего нынешнего ухажера — а там уже все будет кончено, и только спор, возникший между Снетковым и Гаспаряном, не позволит Даше реализовать свой план полностью. Она не предполагала, что Гаспарян окажется таким неуступчивым — казалось, ритмы столичной жизни окончательно избавили этого забавного парня от непредсказуемого кавказского темперамента. Что он давно уже должен забыть слова, которыми попытается достучаться до Снеткова, втемяшить в его голову нынешние его роль и положение. И уж ни в каком жутком сне она не представляла, что ей придется убить человека. Человека, проявлявшего к ней, к Даше, максимум внимания и предупредительности. Человека, без раздумий согласившегося исполнить предложенный ею план. Он так странно посмотрит на нее, во лбу появится небольшое темное отверстие, ноги подвернутся, и он, совершенно уже не тот, прежний, сильный и уверенный в себе человек, без стона медленно опустится на пол.
Она не представляла себе, что, не отрываясь, будет смотреть в его умирающие глаза, пытаясь обнаружить хоть отблеск не покинувшей пока этого тела жизни. Сжимать в чуть вспотевшей ладошке пистолет, готовая выстрелить еще раз и еще, пока не убедится, что с этим человеком все кончено. Все и навсегда.
Тогда, в квартире Михаила, она еще не знала, что ей предстоит увидеть, как плачет Гаспарян. Не знала, как тяжел Снетков, — его тело безвольным, неподъемным мешком будет волочиться по заледенелой тропинке, а в коттедже, у стола Розанова, замрет в недоумении ее, может быть, последний мужчина. Щелкопер, безвольный и никчемный враль.
Она многого не знала и не могла знать. Многого не предполагала. Да если бы и знала. Что это могло изменить? Остановило бы ее это знание? Предвидение сцены в Шереметьеве, когда оперативники будут выкидывать ее из автомобиля на мокрый грязный снег, а затем с размаху забрасывать в воронок, стянув браслетами руки за спиной? Потом будут женщина-следователь, в которой не осталось ничего женского, дверь камеры, за которой ее будут ждать не похожие ни на что существа… Затем душка-следователь… Она уже почувствует себя почти свободной, но за спиной вдруг снова загремит засов, и шаги уходящего от двери ее камеры надзирателя еще долго будут звучать эхом в ушах.
Она тогда еще не знала, что ее приятель, Миша Сергеев, решится на безумный, отчаянный шаг, на который не решился бы ни один здравомыслящий человек. Что единственный свидетель за день до освобождения Даши умрет в камере после простенького укола в вену — от эмболии…
И об этом не узнает никто, кроме осуществившего вскрытие тюремного прозектора: за тысячу американских долларов он впишет в карту умершего диагноз, подтверждающий естественную смерть Гаспаряна. А после работы поспешит вместе с женой в магазин покупать новый японский телевизор.
Она не могла всего этого знать. Но предполагала? И от страха быть пойманной отгораживалась великолепно рассчитанной схемой, уверенностью в преданности ей, пусть одномоментной, знакомых мужчин? Она так устала от этой жизни, вечных обязанностей вперемешку с жеваными простынями, гостиничными номерами в Европе, евроремонтом в своей московской квартире, где она старалась бывать как можно меньше… От всех поганых, скользких, похотливых лиц в надраенных до блеска автомобилях… Ей так хотелось денег, чтоб не желать более ничего. Денег — как свободы попавшей в капкан лисице, и она готова была перегрызть не только собственную защемленную железными челюстями ногу, но и многие, многие глотки с набухшими от возбуждения венами. Эти синюшно-красные, залитые жиром, или желтоватые и сухие глотки, перекатывающие кадыками, словно пьющие ее красоту и молодость… Ради этого она на многое бы пошла. Но пока ничего не происходило. Стрелки часов медленно подкрадывались к девяти, и ничто не предвещало, что скоро пробьет назначенный ей час…
Время он выбрал — лучше не придумать. Воскресенье! С билетами никаких проблем, и сто тридцать четвертый раскатывает по полосе ускользающую из-под шасси поземку. Багажа, разумеется, никакого, и прибывшие без задержки проходят в здание аэропорта, поднимаются по лестнице, снова выходят на улицу и заныривают в терминал международных авиалиний. Здесь гораздо уютней. В зале ожидания курят, пьют кофе и пиво. Народец спокойный и большей частью импортный. Но чистенько.
Из кресел, ближайших к выходу, поднялись несколько граждан ментовской наружности и, не торопясь, пошли к Грибману. Пожали руки. Граждане оказались из ФСК, и это несколько меняло дело.
— Ребята, я отвалю в сторонку, а то меня мой клиент моментально вычислит… И тебе, господин Скворцов, как следователю прокуратуры, не мешало куда-нибудь пока исчезнуть. До начала регистрации сорок пять минут… — Галкин повернул голову к информационному табло. — Да, через сорок пять минут. А поезд прибыл в восемь сорок. Так что твой однокашник, Сергеев, вот-вот появится.
Парни из ФСК, согласно кивнув головами и прихватив с собой Грибова, направились вверх по лестнице, где за стеклами нависающего над залом коридора разместились конторские помещения «Интуриста». Галкин же, покрутившись несколько минут меж занятых кресел, оказался на улице у расположенной за изгибом эстакады стоянки автомобилей. Она была почти свободна. Без труда углядев номер нужной ему машины, он приметил стоящий в сторонке «Бронко». Точно такой же, как у самого Галкина. Ну, почти точно такой же. И номерные знаки на нем те же — Юра, водитель, уже поспешил перевесить. Значит, все в порядке. Поджидавшие Галкина заказчики в нетерпении уже вовсю размигались фарами. Распахнув переднюю дверцу «мерса», он сел в салон.
— Как обстановка?
— Приближенная к боевой. А как с гонораром?
Господин в кожаном плаще, знакомый Галкину еще по встрече в офисе «Аякса» — там он выражал мнение большинства при подаче заявки на розыск пропавших алмазов, — протянул Володе увесистый пакет из желтой плотной бумаги.
— Здесь все?
— Как договаривались — четыреста пятьдесят. — И извлек из портфеля бланк расписки.
— Отлично! — Володя поставил на нем свою галочку. — План у нас с вами таков: вы подтягиваетесь в зал ожидания минут через тридцать пять и направляетесь к коридору служебного прохода. Вас встретит человек. Вы узнаете его по сильно заношенному пыжику и, как у всех замов в ГУОПе, слегка нетрезвой морде. Да я и сам скажу, кого ему следует встретить…
— Что дальше?
— Дальше? Дальше ФСК делает свое дело. Прокуратура — свое. Вы принимаете товар по описи и отправляетесь в Москву. Документы на транспортировку камней у вас в порядке?
— Более чем!
— Отсюда следует, что дальнейшее — ваши проблемы, господа. Сами, наверное, понимаете, как к подобным мероприятиям относятся наши чекисты. Если что-то не так, все изымут — и на Литейный. А оттуда прямехонько в Гохран, до окончания различного рода комплексных проверок.
— Не беспокойтесь, Владимир Николаевич! С нами человек из Москвы, как раз из этой конторы. Мы ведь тоже страхуемся. — Кожаный мотнул головой в сторону сидевшего рядом неприметного человека, почти что слившегося с подушками кресел. — По товарищеской договоренности с его руководством. Чтоб не чинили препятствий…
— Это все понятно, но хотелось бы предупредить — с вашей стороны также понадобится расписка. В двух экземплярах. Одна мне — ее я подошью к отчету о проделанной работе, а другая — местному ФСК.
— А с гонорара налоги заплатите?
— Как вы могли бы заметить, из ясельного возраста я давно уже вышел. Мы с вами говорим сейчас о расписке в получении камней. Вашего товара… Кто знает, как сложится ваше путешествие из Петербурга в Москву. И даже если учесть, что все происходящее будет фиксироваться на видео, мне, чтобы в будущем чувствовать себя достаточно комфортно, понадобится не только ваша подпись, но и подпись сопровождавшего вас лица.
— Все будет нормально, Владимир! У самих себя красть? Какой смысл?
— Вот и я так рассуждал. В детстве. Какой смысл красть в государстве рабочих и крестьян? А как перли? Поэма! — Галкин открыл дверь и ступил на скользкий, слегка поскрипывающий снежок. — Все, ушел! Вас будут ждать у служебного прохода… Через тридцать минут.
Интересно, наверное, понаблюдать за ним со стороны. А ведь граждане в «мерсе» именно этим и заняты — почти с пол-лимона долларов у него под мышкой. Словно школьный завтрак: пара бутербродов и какой-нибудь фрукт. Вот и вся ноша! А он, не торопясь, поскрипывает себе снежком — за бортом градусов семь-восемь в минус — и видит, как стекло «Бронко» с глухим стоном ползет вниз.
Из образовавшейся щели высунулся Юркин нос, проводя экспресс-анализ провонявшего керосином воздуха.
— В сейф. — Галкин передал ему пакет с деньгами. — Как добрался?
— Все нормально. Вот только жрет эта гадина по четвертаку на сотню!
— Да и фиг с ней. Законопачивайся и отъезжай. Как только все закончим, вызову тебя по связи.
Джип рыкнул и скатился с пандуса. Галкин вернулся обратно, в зал ожидания, поднялся на второй этаж и, взяв чашечку кофе с эклером, занял самую удобную для наблюдения позицию, потерпеть осталось недолго, минут двадцать.
Через двадцать минут ко входу подкатило замызганное желтое такси, и из его изношенного нутра на свет божий выполз клиент. В темных очках и с чемоданом.
«А вот так бы, да и улетел к… И Петя меня за сто штук зеленых… Страшно представить, что бы он со мной сделал…» — Галкин залпом допил кофе и оторвал зад от стула.
Как только Сергеев пересек первый зал с билетными кассами, Галкин покинул свой пост и направился туда, где его приятель Серега Грибов, он же Грибман, по всем показаниям, должен был травить байки о нимфетках местным комитетчикам. Так оно и есть. В небольшом стеклянном пенале накурено было так, словно здесь только что закончились учения по химической защите. Народ же вовсю хлестал пиво из больших пластиковых стаканов.
— Он прибыл!
Ребята разом соскочили с насестов и ринулись в коридор. Володя с Грибманом слегка задержались, раздраженно наблюдая за вялыми телодвижениями Скворцова. Тому скоро удалось наконец справиться с пуговицами перелицованного ратинового пальто, а заодно и с волнением от предстоящей встречи, и все вместе, почти бегом, помчались вслед за исчезающими за служебными дверьми спинами питерцев.
Грибман, как представлялось Володе, уже успел обсудить с местными конторскими все тонкости предстоящего задержания и, как следовало надеяться, смог достигнуть с ними полного взаимопонимания. Иного и быть не могло.
— Майор! Когда назовешь фамилию нашего клиента?
Галкин выдавил из себя паскудненькую улыбочку:
— Как только Сергеев пересечет воображаемую линию государственной границы — так сразу и доложу…
— Не доверяешь?
— Дело не в доверии. Просто у нас, в Москве, так принято…
Галкин вычислил данного кадра довольно просто: по подборке старых публикаций Сергеева, увидевших свет на берегах Невы. А связав неожиданный вояж журналиста в Питер с его бывшими соратниками в борьбе по приватизации свободы слова, обнаружил в образовавшемся списке лишь одного, способного оказать услугу подобного рода. Во времена первых проб пера Михаила Сергеева этот юный ленинец уже занимал пост первого зама в заводской многотиражке. Затем второй секретарь райкома ВЛКСМ, затем…
— Да ладно заливать! Принято там, у них, в Москве…
— Я, как старший по должности и чину, прошу прекратить прения! — веско вмешался Грибман. — Мы вам и так, граждане, на халяву такую палку ставим!
— Да это мы в порядке профессионального трепа…
Но Володя уже не следил за шутливой перепалкой, внимательно наблюдая за Сергеевым. Вот он подошел к кабинке, предъявил паспорт. Держится уверенно, словно танк на параде.
— Господа офицеры! Ваш человек справа от турникета. У двери помещения индивидуального досмотра. Бывший комсомольский вожачок… А ныне — старший смены таможни Фомичев.
Таможенный офицер подошел к Сергееву, о чем-то его спросил и, взяв под локоток, увлек за собой. Паук пауком!
Грибман, Скворцов и Галкин, поспешая за питерцами, спустились вниз, слегка притормозив перед погранцом. Один из местных оперов сунул ему в рыло свою ксиву. Пограничник, слегка ошалело заглянув в документ, без сопротивления дал запихнуть себя в ближайший угол, и вся команда, уже без дерготни и сутолоки, прогулочным шагом влилась в транзитную зону. Здесь они замерли, будто прошедшие таможенные формальности пассажиры, настраивающиеся на долгий и небезопасный перелет.
Через несколько минут дверь, за которой скрылся объект, отворилась, и из-за нее шагнул Володин подзащитный. Шагнул почти что по-строевому, принимая по ходу фальшивые извинения от своего приятеля Фомичева. С расстояния в пятнадцать метров едва ли можно было с точностью сказать, что именно Фомичев наговаривает на ухо каменеющему журналисту, но странная скованность последнего бросалась в глаза. Сергеев, будто слепоглухонемой, не обращая внимания на своего сопровождающего, продолжал печатать шаг ко входу в посадочный рукав. Вслед ему, неслышно скользя по гранитной плитке, устремился и Галкин. Без труда догнав Сергеева, он легко хлопнул его по плечу. От неожиданности Сергеев по-лошадиному дернул мордой, очки полетели на пол. Только теперь до последних тонкостей удается разглядеть его лицо. Точнее, слепок с него, гипсовую маску с когда-то живой, пусть даже опухшей, с разбитыми губами, но все же человеческой физиономии.
— Это не мой чемодан… — медленно произносит маска. — В нем нет моей рубашки… Ты же сказал, что я ее должен купить? Вот я и купил. Она там… — Журналист замедленно, словно робот автосборочного конвейера, приподнял руку, указав на дверь «смотровой ямы», где синхронно со стуком выскользнувшего из рук Сергеева чемодана втыкали в стену бывшего комсомольского вождя.
— Может, присядем? — предложил Галкин, подхватив за ручку упавший кофр. Теперь он узнал, сколько весят сорок пять миллионов долларов по стартовым, оптовым ценам — в пересчете на алмазы. Пустяки…
— Серега! Слетай за представителями этого стеклянного фонда. Пусть поприсутствуют при вскрытии, и вызовите врача — мне кажется, наш приятель не выдержал напряжения последних дней! — Галкин подвел Сергеева к свободной банкетке и насильно усадил на нее, прислонив журналиста к стене. Ну кто знал, что так получится?
Размышлявший где-то в одиночестве Скворцов присел рядом с Сергеевым, отупело пялясь в пространство транзитной зоны. Сейчас они стали в чем-то схожи: словно единоутробные братья мамаши-шизофренички. Еще не хватало, чтоб и у прокуратуры шарик за ролик заскочил…
— Игорь, ты как?
— Все нормально, порядок…
— Тогда вскрываем! — Галкину тоже передалось напряжение, и он принялся бестолково лапать чемодан руками: — Черт бы подрал эти кодовые замки! Да и сам этот кофр! Его что, зубилом колоть? — Со слабой надеждой он обернулся к местным ребятам — те были увлечены попеременным потряхиванием Фомичева. Взболтали его уже основательно — еще чуть, и пузыри пойдут. Трясут, приговаривая:
— Эй ты, зеленый! Какой код замков?
— Щас он вам скажет, ждите! — Один из эфэсковцев, возможно из техотдела, расстегнул барсетку и достал из нее несколько инструментов, напоминающих медицинские. — Щас мы его, родимого…
И действительно вскрыл, за каких-то десять секунд. Под крышкой, в вакуумных упаковках, — товар, пакет с документами на вывоз и с паспортами на камни. А рядом — до блеска выношенный «Коровин» калибра 6,35. Тоже в полиэтиленовом пакете с замочком.
Галкин, опередив всех, запустил руки в бумаги — очень уж хотелось выяснить, кто отвечал за перемещение ценностей через границу. То, что он прочел, нисколько его не поразило — все бумаги выписаны на Маркову Дарью Борисовну, хотя теперь этот факт уже не мог повлиять ни на судьбу Розанова, ни на дальнейшую карьеру журналиста. Вот она — цена незначительной ошибки в расчетах!
Фотограф крутился возле кофра, делая один снимок за другим, — камни решено было не распаковывать. Кто-то из парней уже сбегал наверх и отснял копии паспортов. Так и внесли в протокол. А Грибман тем временем уже погонял господина в коже вместе с его московским гарантом — нужно получить с них расписку. Да и парням из ФСК она необходима. Вот только кривились они слегка, пока их московский коллега распространялся о своих полномочиях.
Народ столпился вокруг чемодана, а Сергеев ни с того ни с сего вдруг принялся надрывно так подвывать, выкручивая под этот аккомпанемент пальцы на правой руке. Но как только упавшие с носа очки вернулись на прежнее место, вопли прекратились и клиент затих. К нему уже спешила бригада из местного дурдома с парой серьезно настроенных санитаров. Мишу-журналиста ловко спеленали, вкатили какой-то гадости в бедро, и его расплывшаяся в идиотской улыбке рожа отразила наступившие в мятущейся душе равновесие и благодать.
— Ну что, прокуратура? Сам в Москву повезешь или будешь с медиками договариваться?
Игорь Скворцов все еще блуждал где-то внутри себя: так и напрашивался на укольчик. Он повел глазами в сторону однокашника, перевел взгляд на Галкина и, не оборачиваясь, загундосил стоящему за его спиной господину в коже:
— Вас прошу прибыть ко мне завтра, в горпрокуратуру. Для дачи объяснений. К двенадцати часам. Кабинет триста два. Вот вам мой служебный номер… И не вздумайте шутить! Доставим, если понадобится, и сами!
— Непременно буду, гражданин следователь! Кто же в нашей стране шутит с прокуратурой…
— А ты, Галкин, сука! — негромко, в том же ключе, продолжил Игорь. — И адвокат из тебя говенный, и из ментуры тебя поперли правильно… Майор! Но жизнь твоя на этом не заканчивается — аукнется еще, попомнишь меня…
Это замечание кое-кому понравилось, но Володя решил в долгу не оставаться:
— А ты, Игорек, щенок и бездарь! Правильно про тебя твой поднадзорный сказал: «Даром ты хлеб жуешь. Белый!» Или работаешь там… — Галкин кивнул в сторону, где предположительно находилась прокуратура, — или выпускаешь своих дружбанов с кичи из каких-то своих соображений… А что до говенности предоставленных мной адвокатских услуг… Не я — ты был совершенно уверен в невинности своего сбрендившего приятеля. И еще! Не забудь, он был выпущен под залог не за твои скромные сбережения и не я внушил ему, что надо непременно валить за кордон со всем этим добром! А что до моего подзащитного — так он в защите более не нуждается. Теперь ваш брат на него может повесить убийство и Розанова, и Снеткова. И покушение на контрабанду — теперь его фиг вылечишь. А если чудо и произойдет, то очень не скоро!
— И Розанова, и Снеткова?..
— А что, тебя что-то смущает? А на черта твоему приятелю было таскать этот пистоль? Для того чтобы сесть надолго, то есть «форева»? Я и твоему хромому прокурору, и тебе, придурок, говорю: мой клиент, если не брать во внимание его нынешнее состояние, не дурак по определению! Не в пример вам. И ситуацию тогда, в Архангельском, он просчитал на все сто. Может, окажись я на его месте, то поступил бы несколько иначе. Но направление мысли было бы то же.
— Значит, ты настаиваешь на непричастности Михаила к тем двум убийствам?
— К убийствам! Подумай сам: если бы не камни, оставшиеся здесь, в России, едва ли у тебя появилась бы пара верных подозреваемых. А вот разговори ты своего дружка тогда, в Бутырках, — возможно, и не было бы никакого сдвига по фазе. Не было бы и этого козла Фомичева, и всего остального идиотизма… Но я не служу в вашем управлении, и это не мои проблемы. И я не прикрываюсь служебным удостоверением… — Володя отвернулся от Скворцова, хлопнул по плечу спокойного, как весь военный флот, журналиста и вывернул из заднего кармана брюк переговорное устройство. — Алло! На связи…
— Смольный. Вам кого?
— Давай, Юра, подгоняй к нам свою тачанку…
— Шесть секунд.
Галкин поискал Грибмана — тот со старшим группы обосновался у стойки бара, собираясь выпить на брудершафт. Скоренько скорешился… Если Серегу не оторвать от этого занятия вовремя, то его Нинон припрется в контору и замочит всех присутствующих в исключительно воспитательных целях.
— Грибман! Ты едешь?
— Ой?! Вова?! Давай дернем! На дорожку?
— Еще надергаемся — восемь часов пути…
Говорят, где-то в Челябинской области есть город Троицк. Именно через него протекает река Уй. Местное население давно исправило исторически несправедливую грамматическую ошибку — чьей-то прилежной рукой в табличку на мосту через эту реку вписана недостающая буква. А здесь, под Петербургом, подобных гадких названий и не сыщешь: Челябинск, Уй, Магнитогорск… Есть село Любань, городок Тосно, а меж ними предостаточно деревенек и селений, прижавшихся к московскому тракту вперемежку с тополями, редкими березами и фанерными часовенками. Путешествие из Петербурга в Москву приятно и необременительно. Особенно в воскресный день, зимой, когда на дороге не болтается от канавы до канавы шалый частник, когда в автомобиле тепло и есть кого посадить за руль. Пусть дорога пассажиру кажется длинной, но близкие опушки невзрачных лесов, удобренных снегом, промерзшие стекла слепеньких домиков, таращащиеся из облетевшего палисада, — вся эта картина располагает к лирическим размышлениям…
Джип проскочил пост ГАИ, указатель на Новгород, и машина ушла влево, по объездной. Галкин сидел на заднем сиденье. Впереди Юра и Грибман. Юра крутил бублик. Серега пил. Тянул из бутылочного горла пиво. А Володя тем временем подсчитывал в уме, сколько надо бы отстегнуть с гонорара агентству. Сколько — чтобы не обидеть алкоголика Грибмана и чтобы он не отказался от денег… Галкин разорвал упаковку, разложил деньги по долям, пачка к пачке, и попробовал почувствовать себя состоятельным человеком. Ни черта не вышло.
«С одной стороны, — принялся рассуждать он, — деньги — «это есть хорошо»! Но с другой стороны? Чем еще заняться, если нет необходимости работать?» При всей своей лени ничего иного, кроме как вычислять злодеев, он не умел. Положить деньги в банк? А вдруг и там найдутся шустрые мальчики, привыкшие считать все деньги в стране за свои собственные? Или купить дом… А если пожар случится или очередная пролетарская революция? У нас ведь это бывает через раз: то пожар, то верхи не могут… Как быть?
— За нами твои заказчики, Галкин! — Юра указал пальцем в зеркальце над лобовым стеклом. — Минут двадцать как сели нам на хвост.
— Значит, тоже очко не железное. Решили двигаться в колонне в целях личной безопасности.
— Ага, наверно… Только вот зачем обгоняют?
Галкин обернулся — «шестисотый», мигнув, ринулся на обгон. И надо сказать, выбрал для этого маневра не самый удачный момент — только что миновали мост через Волхов, справа откос метров в двести, упирающийся в пару заснеженных крыш.
— Пропусти!
Юра сбросил скорость. Машина с кожаным поравнялась с ними. Галкин глянул на опускающееся стекло задней двери и тут же услышал неприятные трескучие звуки.
— Кажется, с нами решили побеседовать. И в роли толмача решил выступить АКС. — Юра надавил на педаль газа и на некоторое время вышел в лидеры.
Как уже отметил Галкин, «Бронко», мчавший их по пустынной, как назло, трассе Москва — Петербург, был очень похож на джип, некогда принадлежавший Петру и перешедший по наследству к Володе. Существенное отличие состояло в том, что этот аппарат был собран по винтику на фирме «Карат» в Германии. По заказу того же Петра. В нем возникла необходимость, когда Кирилл начал сливать из Америки деньги на счет какой-то «шахты»: нанимать со стороны инкассаторов с броневиком было равносильно походу с повинной к налоговому инспектору, оповестив перед этим всю братву о неучтенной наличности.
Вот и пришлось ответственному за финансовую операцию Сорокину в срочном порядке, за неделю, собрать и перегнать в Россию это чудище с двадцатипятимиллиметровыми стеклами, танковой броней и движком в шесть с небольшим литров о двух турбонагнетателях. Но даже учитывая все навороты, находиться в этой коробке, когда какие-то гады садят в борт из автомата, не было никакого удовольствия. Тут даже привычный к различного рода жизненным неурядицам Грибман выпустил изо рта свою соску.
— Что делаем, Володя? Расстреляют колеса, и больше восьмидесяти на пустых скатах мне не выжать!
— Ты же у нас механик-водитель, тебе и решать! Но учти — парни в «мерсе» настроены очень серьезно!
— Может, ты их чем обидел? — Еще с пяток пуль замутили стекло в задней двери. Юра переложил руль из стороны в сторону и неожиданно резко дал по тормозам, выкатившись при этом на встречную полосу. Галкин отметил маневр чуть сбавившего ход лимузина — сначала он дернул в лоб встречный «КамАЗ», ушел вправо, отрезая джип от возможного возвращения на свою полосу. Именно этого и ожидал Юра — как только трехлучевая звезда на капоте поравнялась с бампером «Бронко», водитель резко увеличил подачу, пустив в проворот колеса обоих мостов и ударил «кенгурином» в переднюю дверь лимузина. «Мерс» швырнуло в отбойник, отделяющий трассу от круто падающего вниз склона, и снова бросило под колеса джипа. Юра повторил маневр — на этот раз удар пришелся в среднюю стойку кузова «Мерседеса», и водитель лимузина, пытаясь уйти от очередного удара о металлический отбойник, вдавил педаль в пол.
Но Юра, уже не упуская из виду задний бампер двигающегося справа автомобиля, резким движением руля направил джип тяжелой мордой в арку заднего колеса машины. Лимузин бросило вперед и развернуло на скользкой трассе точно навстречу летящему «Бронко».
— Бью! — только и успел выкрикнуть водитель.
— Бей! — азартно поддержал его Грибман, осознавший за последний временной отрезок относительную безопасность собственной позиции.
В поднятом над шоссе вихре мелькнуло беспомощно вращающееся колесо, трубы глушителей, медленно переворачивающийся, с лопнувшим стеклом задок — и все исчезло. Пролетев на тормозах еще пятьдесят метров, джип встал, и Грибман осторожно выглянул наружу:
— Сдай назад!
— Если он поедет…
Но он поехал, как новенький, покатил на задней передаче к пролому в ограждении. Машина преследователей слегка не долетела до замерзшего на зиму ручейка и лежала на раздавленной крыше. Из радиатора стекал антифриз, образуя в снегу под умершим движком проталину.
— У тебя есть какая-нибудь пукалка?
Галкин похлопал себя по бокам, зная наверное, что оружия он с собой не носил со времен увольнения из ментов. Юра выдернул из зажима у своего сиденья «помпу» и протянул ее Володе.
— Нет уж, давай-ка сам… У меня ножки коротенькие, я и без ружья с этой горки запросто могу угробиться.
— А мне как?
— Тебе? Как в детстве — на жопе…
Внутри автомобиля что-то потрескивало, но признаков жизнедеятельности особенно не ощущалось. Галкин наклонился к исковерканной дверце и заглянул в пропахшую сгоревшим порохом и вытекающим топливом темноту. Ворот кожаного плаща блестел, словно лаковый, Володя осторожно потянул воротник на себя, и тело почти что целиком вывалилось наружу, в снег. Оно оказалось без башмаков, в каких-то рябеньких носочках и без левой руки. Она осталась там, за задним сиденьем, застряв между полкой и рамкой разбившегося стекла. Из пустого рукава вытекала дымящаяся на морозце влага. Галкин перевернул бывшего господина в коже на спину, и от толчка тот на мгновение пришел в себя:
— А, это ты… — И умер. Просто взял и перестал дышать.
— Видно по всему — никому в нашей федерации не нужно дешевых брюликов… Всем нужны чужие деньги, а бриллианты — нет. Никому не надо… Может, господину Розанову? Но кто теперь скажет, насколько мы справедливы в своих предположениях? — Володя поднял голову: над ними, сгрудившись, с открытыми ртами зависли десятки зевак. Конечно, редкая картина: раскуроченный в хлам «шестисотый» с тремя трупами на борту. По всему видать, радуются!
— Ну, Грибман, теперь начинается твоя работа! — Галкин вытащил у бывшего господина в коже портмоне и отыскал в нем свою расписку. — Это вам теперь ни к чему. И ментам об этом документе знать не обязательно.
— А камни? — Этот вопрос задал Юра.
— Если тебе нужна головная боль — ползи туда, поройся…
— Одного не пойму, — задумчиво, словно только что встав с постели, протрубил Грибман. — На кой черт ему самому нужно было участвовать в этом безобразии?
— Ты меня спрашиваешь?
— Ну…
— Лично я, заезжая в автосервис, не отхожу от своей машины ни на шаг. И какие бы рожи мне ни строили братья слесаря-арматурщики, слежу за каждым их движением. И как ты знаешь, мой автомобиль всегда исправен. На отличном ходу, как говорится. Вот и он, видать, решил не перепоручать еще раз то, что мог бы сделать сам.
«Не перепоручать»… Едва ли Галкин до конца осознавал, что сейчас сделает, но, как известно, внезапные, необъяснимые порывы, никоим образом не связанные с логикой и здравым смыслом, провоцируют подчас на самые рискованные шаги. Володя решительно вполз внутрь изуродованного «Мерседеса» и мгновения спустя, помалу сдав кормой, явил своим приятелям предмет, ставший причиной предыдущих и, вероятно, всех последующих неприятностей. Запнув чемодан в сугробик, Галкин молча вопросительно посмотрел на Грибмана:
— Что?! Ну что ты на меня вылупился, трахома?!
— Просто размышляю, как ты собираешься поступить со всем этим добром. Снесешь в скупку и вставишь папашке на вырученное пару никелированных протезов?
— Не знаю, — буркнул Галкин коротко. — Придумаю что-нибудь.
— Только не торопись, Вова! Дай мне отъехать на безопасное расстояние.
Грибман прижал указательный палец к породистому носу и театрально сморкнулся под ноги.
— Надо выбираться наверх и вызывать всех заинтересованных в этом дерьме лиц. И в первую очередь питерских парней. А то местные пинкертоны из нас с тобой ученых мартышек сделают…
Юра, стоявший поодаль, не вмешивался в разговор попутчиков. Но по его настроению было понятно, что парень начинает осознавать скрытый доселе галкинский идиотизм.
— Ну, я пошел? — обратился он к ребятам.
— Иди, Юра, вызывай «скорую» и ГАИ.
— А «скорую» с какого хрена?
— А для порядка. Едва ли местные менты станут составлять из разрозненных фрагментов нечто целое и перевозить все это на своей канарейке в морг.
— А камни?
— Камни? — Галкин потревожил не задействованную до поры извилину. — Как же нам перетащить их в джип?
— Вот, мать, умный ты, да? Опять мне лезть на гору и размахивать ксивой, разгоняя все это быдло?
— Ну, всех-то разгонять не надо… Объясни, что свидетели происшествия сейчас отправятся с сотрудниками внутренних дел в Питер, на Литейный. Там их, мол, надолго не задержат — не более чем на сутки… А как только самые разумные свинтят, загони парочку инициативных придурков в их катафалки и снимай показания счетчиков. А Юрка мне свистнет, как только ты все это организуешь.
— Пора! Ох, пора мне подумать о пенсии… — прошипел себе в нос Грибман и, цепляясь руками за усохший сорняк, споро пополз наверх, причитая чуть слышно: — Двадцать лет безупречной службы! За первые десять ни одного рубля народного не присвоил! А как брат Леня гикнулся — пошло! И талоны на бензин, и бумагу машинописную вместо газеток в родной клозет! И карандаши марки «Кохинор»…
Как бы ни было трудно Грибману в его нынешнем положении, Галкин предполагал, что едва ли его друг представляет, насколько ему, Володечке, сейчас хреново. И выкопать бы чемодан да бросить его обратно, к коченеющим телам, да вот незадача: и Грибман видел, и Юрка… Грибман — тот давно по поводу галкинской решимости анекдоты по управлению распространяет. А Юра обязательно Кириллу доложит, как обстояло все на самом деле. А как отреагирует командир — и Господу Богу неизвестно. Слишком редко Кирилл вступает с ним в диалог…
Минут через десять подскочили два «жигуля» с ближайшего поста ГАИ. Мальчишки все молодые и как на подбор трезвые. То ли утро еще, то ли язвы — ничем другим не объяснить. За ними вслед, с периодом в двадцать минут, прискрипела «скорая», затем «газон» из областного управления и «рафик» со всей фиксирующей командой. «Скорая» как прискрипела, так и ускрипела прочь по неотложным делам — помощь-то оказывать некому. Когда ж добрались до документов потерпевших, то в ментовской толпе возникла легкая паника. Не будь на капитанском мостике Грибмана — беда! Прискакало ФСК, и карусель закрутилась. Железо из-под холма подняли на «КамАЗ», трупы — в какой-то случайно подвернувшийся «козлик», и все это с визгом и писком направилось в город. А там уж по полной программе. Хотя местная «уголовка» была вполне удовлетворена данными по факту происшествия показаниями, эфэскашники сразу раскусили, что не все срастается. Потребовали предоставить к осмотру транспорт. А в транспорте денег в сейфе… Тут у Вовы и закружилась голова. Но не настолько, чтоб впасть в панику и попытаться спастись бегством.
Думал ли о чем-нибудь Галкин в эти и последующие моменты? Скорее всего, нет. А вот водитель его, Юра, парень с неплохим послужным списком, не растерялся и, прежде чем тронуться в путь в составе всей этой кавалькады мигающих и подвывающих автомобилей, открыл сейф, находящийся у заднего сиденья «Бронко», выпотрошил содержимое чемодана и, свернув пару-тройку шурупов, распихал камни и часть денег по щелям заднего крыла. Места там с лихвой хватило бы еще на пару подобных чемоданов. Оставил, разумеется, немного денег для любопытных — это на случай, если вдруг кому-то из ментов придет в голову мысль организовать в его броневике досмотр с пристрастием. Оставил для отмазки. По злобе ведь можно и весь джип по гаечке разобрать!
Но самого худшего не произошло. Галкин, весь цвета дешевой туалетной бумаги, дрожащими то ли от переживаний, то ли от жадности губами прошамкал шифр, и чудом уместившиеся в кузове пяток-другой заинтересованных с выражением садистского наслаждения извлекли из автомобиля несколько пачек доллариев. Ничего не понимающий Галкин, отстраненно наблюдавший за победным шагом двигавшейся в его направлении шеренги молодых и здоровых парней, поймал себя на стереотипной мыслишке: «Господи! Какие же они идиоты! С подобным выражением лиц в этой стране им же подобные строили социализм. Ведь деньги эти, если вдруг так случится, им придется сдать куда положено, они не поимеют с них ни копейки. Ну, может быть, на каком-нибудь заштатном совещании вспомнят начальника подразделения — вот, мол, у Иван Иваныча какие орлы! Сколько-то там штук незаконных баксов с его легкой руки в казну легли. Дармоедам на харчи да на «Мерседесы»…
— Почему не оприходовали должным порядком?
— А когда, извините? Когда в вас пуляют из автоматов посреди России-матушки…
— А почему в валюте?
— А у нас лицензия на ведение валютных операций… — Вот так вот! Не вспомнят этих босяков на совещании. Простите, но все законно!
Так что деньги пришлось вернуть. Тем более что через некоторое время местным бойцам удалось связаться с коллегами из Питера и некоторые вопросы отпали, словно рога у парнокопытного. А из пальца, говорят, песню хрен высосешь…
Пребывая в некотором затмении, Галкин тяжко вращал глазами, стараясь ухватить в фокус все время куда-то ускользающего Грибмана. Тот уж скорешился со всеми местными, хлопал по-приятельски их по плечу, приглашая навестить его в столице родины Москве, и отлучался в какой-то промежуток времени, чтоб возникнуть снова, мигнуть эдак заговорщицки непьющему Галкину — ничего, брат, не робей, и снова окунуться в слегка уж пьяную беседу. Не парень — золото!
Накатил вечер. Пьяный галдеж затих, кое-кто из участников утренних заездов поскакал к дому. А у Галкина саднило в глотке от халявных сигарет. Свои он еще в первые два часа извел на дым. К Володе подошел абсолютно трезвый Грибман, тронул за плечо и по-отечески так, тепло, с душой предложил:
— А не свалить ли нам с тобой, Владимир Николаевич, отсюда? А? Юрке еще всю ночь баранку крутить. А тебя через час-полтора твои дружки с пробега снимать будут…
— Дружки? — Галкин зябко передернул плечами.
— Твои сотруднички. Мы уж с Юрой доложили куда следует — тебе пока в город носа совать не резон. Если, конечно, не хочешь отказаться от неправедно нажитого…
— С кем общались?
— С шефом твоим, с Кириллом.
— И что он сказал?
— Сказали, что они премного благодарны и рады предстоящей встрече… Правда, поинтересовались, не могу ли я оказать им услугу — шлепнуть тебя где-нибудь по-тихому… — Серега широко улыбнулся и фыркнул. — Но я отказался, сказал, что это ваше с Владимиром Николаевичем дело, Кирилл Батькович, и мне служебные пистолеты не для того государство доверило, чтоб на таких, как ты, народное имущество переводить…
— Какое имущество?
— Милый мой! У нас что, патроны нынче бесплатные? Или вы в своих совместных предприятиях окончательную совесть потеряли? Кстати, о деньгах! — Грибман сунул Галкину остатки долларов в истрепанном пакете. Володя взял словно нехотя, встал из-за стола какого-то упившегося опера и потопал к дверям.
На улице, свежей морозцем и темной глубиной небес, он остановился и, повернувшись к Грибману, сунул ему что-то в карман:
— Здесь полтинник. Кровно тобой заработанный. Не отказывайся…
— И не подумаю! Больных средь нас нема! — Серега вынул из кармана деньги, быстро прикинул, удивившись про себя, откуда у Галкина проклюнулась такая уникальная способность — отслюнить от нескольких пачек ровно столько, сколь объявил. Ведь он, Серега, шел за Вовой след в след и видел, что полученные от него деньги Галкин из пакета не доставал и не пересчитывал. Но этот вопрос волновал Грибмана постольку поскольку. Теперь у него появилась иная проблема: как провести эти деньги через семейный бюджет и оставить себе — на представительство, феям, принцессам и прочим дамочкам на подарки, для удовольствий и разного баловства. Вот с такими пустыми мыслями Серега загрузил коченеющего от недоедания Галкина в джип и залез в него сам. Местный милицейский чин махнул рукой — то ли в напутствие, то ли для сохранения равновесия, — и Юра покатил вдоль пустующих улиц, оставляя за собой так и не обласканный взором Грибмана кремль, Волхов, уж спящий под тоненькой пленочкой льда. Покатил на выезд, к трассе Москва — Петербург.
Алан Кемпбелл, невысокий, крепкий с виду молодец лет тридцати, любитель твидовых пиджаков, темных немарких брюк и стаканчика ирландского виски в ознаменование удачно сложившегося рабочего дня, начинал свою карьеру в Лондоне, на Частерхауз-стрит. В те времена он выглядел несколько моложе, снимал неброскую однокомнатную квартиру в недорогом, но опрятном квартале и пользовался для поездок на службу общественным транспортом. Из активов он располагал парой приличных костюмов, восемьюстами фунтами на счету в Сити и подружкой из Армии спасения — она обходилась ему не очень дорого то ли в силу своего воспитания, то ли в силу характера занятий. Кроме этого, Алан имел степень магистра юриспруденции, обретенной не без труда в Сорбоннском университете, и огромное желание выбиться в люди…
В Господа Бога он верил. По воскресеньям. А если выразиться точнее, обращался к Нему от случая к случаю, дабы вымолить пару-тройку поблажек. Алан не был явным лентяем, одежду и руки содержал в идеальном порядке и перед зеркалом по утрам изредка называл себя «сэр». Это прибавляло в его глазах некоторую значимость собственной персоне.
В непостижимом же по таинству дворце на Частерхауз-стрит за «сэра» его никто не принимал. Даже ночной уборщик, самый что ни на есть распоследний человек, смотрел на этого молодца, черт знает какими путями сюда пробравшегося, как на нечто временное и случайное. А посещавшие сей приметный дом высокомордые господа считали Алана эдаким недорослем, способным разве что наполнить ведерко льдом да еще составить сводки по продажам на текущий биржевой день. И звание соответствовало его оценке — младший помощник заведующего отделом секретариата. Это было меньше чем ничего. Но сэр Ротчайльд, младший брат барона, по одной судьбе известным причинам обратил внимание на шустрого «мальчика», имевшего ко всем заявленным достоинствам университетское образование, и пригласил его к себе… Сначала в сопровождение необходимых сэру Ротчайльду бумаг, а потом уж и вовсе в референты. И Алан оправдал доверие небожителя — со временем, по протекции своего шефа, он оказался в Москве, где почувствовал себя если и не «сэром», то человеком, получившим значительное повышение. Ныне должность Алана звучала как «помощник менеджера филиала». Наконец-то у него появился свой штат сотрудников и свой, пусть и мизерный, бюджет. Но вот то, с чем пришлось столкнуться Кемпбеллу в этой невероятно неорганизованной стране, приводило его в бешенство: никакие проверенные веками механизмы не желали срабатывать так, как заложено в программе. Все продвигалось со скрипом и могло весьма негативно отразиться на дальнейшей карьере… Восток? Едва ли. На Востоке за каждый истраченный фунт можно было рассчитывать на некоторый набор услуг. Здесь тоже с удовольствием брали деньги, мило улыбались, с гордостью демонстрируя мастерство своего дантиста. Иной раз отшучивались на приличном английском. Но не делали ничего. Ничего не решали! Обещали лишь не мешать, и одно это уже следовало воспринимать как его заслугу.
Однако размышлять о своей довольно странно складывающейся карьере Кемпбеллу следовало в свободное от исполнения служебных обязанностей время. Под стаканчик ирландского. А сейчас его ожидал мистер Уокер, главный менеджер московского филиала, и ему, Алану, предстояло отыскать сколь-нибудь разумное объяснение причин того стремительного обвала, с каким рухнула любовно выстроенная стена компромата на Российский алмазный фонд. Подобных промахов в этом заведении не прощали, и мистер Уокер простит едва ли. Этот тип мечтал об одном: досидеть смирненько в своем кресле до пенсии и отправиться в родной Сидней, к кенгуру и прочим природным недоразумениям…
Мистер Уокер, приятный во всех отношениях и находящийся на излете лет джентльмен, не в пример Алану высокий и тонкий, как правило, презрительно цедивший слова, предпочитал двубортные костюмы коричневых тонов, дополненные дорогими шелковыми галстуками. Сегодня он выглядел словно глубоководный карась, выброшенный на дно лодки неудачливым, вечно пьяным удильщиком. Пристроив свой тощий зад в кресле, как если бы это была раскаленная сковорода, он несколько раз провел сухонькой ладошкой по оплешивевшему местами черепу и прошипел октавой выше обычного:
— Я пригласил вас, Алан, порассуждать на пару, отчего ваш замечательный план не сработал? В чем суть и как это следует понимать? Может быть, причина в неверной линии исполнения? Или в недопонимании национальных особенностей местного населения? На вашу молодость и неопытность никто скидок не сделает, и отвечать придется вам!
— Совершенно верно, сэр, придется… Но, как вы успели отметить, прошли те времена, когда мы контактировали, решая интересующие нас вопросы, только на официальном уровне. Теперь же нам говорят здесь: «Вы хотели свободный рынок и абсолютную демократию? Вы их имеете». И наш человек из состава правления…
— Тот джентльмен, что по доброте душевной уступил свой пост Розанову? — перебил мистер Уокер.
— Да, сэр, тот самый. Он посчитал благоразумным дистанцироваться от всего этого как можно дальше.
— Ну как же! — прошипел с едва заметной иронией мистер Уокер. — Иного выхода у него не было. Ведь он опасался, что в прессу могут просочиться слухи о том, какие задачи ставил перед ним Вульфенсон…
— Дело не только в крестных узах Вульфенсона с Мостицким… Если среди деловых русских интересоваться источником чужих доходов считается не очень приличным, то, скажем, поныне здравствующий КГБ на волне антисемитской истерии запросто просветил бы прессу, за чей, собственно, счет и сам Мостицкий появился на свет божий…
— Для нас это неприемлемо. Черт с ним, пусть дышит, но в сложившейся ситуации нам следует в корне изменить направление усилий, и как можно скорее! Иначе мы с вами задержимся в этом офисе ровно до следующего рейса «Бритиш эрвейз» Москва — Лондон.
— Может быть, у вас есть какие-нибудь соображения?
— Соображения? Насколько верно меня просветил наш советник, сами знаете, по каким вопросам, у вас имеется по крайней мере пять человек из местных, обладающих информацией, распространение которой может поставить под удар нашу корпорацию…
— Это предположение, требующее моего подтверждения, или мне принять сказанное вами как руководство к действию?
— Несомненно как руководство, и порасторопней. Времени что-то исправить у вас чуть, и не стоит доверять анекдотам об инертности мышления русских.
— Это вы к чему, сэр?
— А к тому, мистер помощник менеджера, что если нам… — мистер Уокер возвел глаза, — не удастся обвалить курс акций фонда или девальвировать их рубль, то акционеры снова потянут свои денежки по известному вам адресу. В соседнее строение.
— А как быть с дамой?
Мистер Уокер слегка, будто удивленно, округлил глаза:
— Все зависит от серьезности ее позиций.
— Пока она жива и находится на территории России — они достаточно весомы. И ее приятель, Крокин, референт покойного, едва ли станет той мартышкой, что начнет тягать для нас каштаны из огня.
— Он вам по-прежнему надоедает?
— А что бы вы, сэр, делали на его месте? И непонятно, почему его не объявили в розыск по линии Интерпола. Может быть, стоит списать этот факт на нерасторопность местной полиции?
— Так простимулируйте эту самую нерасторопность…
— Не могу, сэр. Он меня предупредил на этот счет: если он поскользнется на банановой кожуре, пусть даже где-нибудь в Найроби, вся ответственность за сей несчастный случай ляжет, сами понимаете, на кого…
— На нас? Нет, на вас, Алан! Вы меня в ваши делишки не впутаете. Сами загнали себя в угол, сами и выбирайтесь…
Иного от своего шефа Алан и не ожидал. Крайним при любом раскладе окажется он. А мистер Уокер, главный менеджер московского филиала, приятный во всех отношениях джентльмен, останется, как и следует служащим его ранга, по другую сторону скандала…
— Для себя я кое-что решил, сэр. Но поможет ли мне это реабилитироваться на все сто процентов?
— Что еще такое? — неожиданно нервно вскинулся Уокер.
— Первым делом я предложил бы удалить Маркову. Пусть хоть в объятия Крокина. Он ее ждет не дождется…
— Это одно из его условий?
— Да.
— Отлично. Занимайтесь ею. Средства возьмите из оперативного резерва. Тем более что отследить их вдвоем с Крокиным будет гораздо проще.
— Если бы вы использовали свои связи в посольстве…
— На предмет?
— На предмет британского паспорта для дамы… И еще…
— Что?
— Камни, как вы сами понимаете…
— Да, это серьезный вопрос… Сорок миллионов долларов — это как минимум — придется внести компании в графу убытков… Как вы думаете, кто мог приложить к ним руку?
— Смею допустить, сэр, что именно тот человек, из совета директоров фонда, погибший при известных вам обстоятельствах. А теперь следует проверить людей, которых фонд привлекал для выполнения поручений со стороны. Дня через два, уверен, мне удастся выяснить, кто именно.
— Хорошо! — Мистер Уокер в тщетной надежде еще разок ощупал свою плешь, и в этот момент его лицо приняло наконец относительно умиротворенное выражение. Возможно, от тщательного поглаживания на его лысине проклюнулась-таки пара подающих надежду ростков. — По остальным кандидатурам у вас вопросов ко мне нет?
— Нет, сэр.
— Отлично, и на этот раз не провороньте инициативу!
— Всенепременно, сэр!
— Всенепременно? Откуда у вас это словечко, Алан?
Как только за Кемпбеллом затворилась дверь, мистер Уокер попросил секретаря связаться с Лондоном. Сэр Ротчайльд, член директората компании, с утра уж несколько раз пытался связаться с Уокером, но тот, не располагая объективной информацией, всячески оттягивал неприятный разговор с руководством.
— Это Уокер, сэр. Как ваш отец? Как здоровье нашего несравненного барона?
— Вы все о пустяках, Ричард. Можете себе представить, что за погода стоит у нас… Хандрит старик. Что у вас нового?
Тон вопроса можно было с большой натяжкой назвать вежливым, но интонация вынудила мистера Уокера собраться духом и соврать что-то, хотя бы слегка приближенное к реальному положению дел:
— Мы в фазе ожидания. Не думаю, что она окажется длительной, но некоторые моменты требуют от нас максимальной осмотрительности.
— Может, расшифруете?
— Не по этой связи, сэр. Отмечу лишь, что сейчас все наши действия направлены на сохранение нашей же репутации…
— Осторожность — качество отменное. Но иногда от руководителя подразделения требуется проявить и некоторый напор.
— Я все прекрасно понимаю, сэр, но следует учитывать проблемы, связанные с исполнителями. Не всегда возможно спрогнозировать, как люди со стороны поведут себя в активно развивающейся ситуации. А также следует учитывать, что Москва не Ботсвана и механизм противодействия здесь должен носить более цивилизованный характер.
— Это все слова, Уокер, за которыми я пока не вижу сути…
Главный менеджер мысленно сжался до размера столового яйца, но, сделав над собой усилие, сумел продолжить разговор с той же интонацией.
— У меня к вам, сэр, есть вопрос, без решения которого мы себя здесь не очень уютно чувствуем: возможно ли закрытие кредитной линии со стороны группы «Аргайл»? Если ситуация станет развиваться в предполагаемом нами направлении, то, возможно, придется столкнуться с достаточно ожесточенным сопротивлением русских. С австрийскими деньгами они, пожалуй, смогут устоять, удерживая котировки своих акций…
— Это все?
— Больше ничего существенного. Если возникнут какие-то вопросы, я с вами всенепременно свяжусь, сэр Ротчайльд.
— Всенепременно? Что это еще за словечко, Уокер?
— Я его сегодня услышал от моего помощника, мистера Кемпбелла, сэр…
— От Алана? Как он вам? Не досаждает чрезмерной исполнительностью?
— Нет, сэр. Пока я вполне удовлетворен его работой.
— Хорошо. С «Аргайл» сейчас ведет переговоры Ники. А вы знаете его неуступчивость — весь в отца. Так что скорых результатов не ждите…
Уокер прекрасно знал Ники — яблоко от яблони… Старик Оппенхаймер, цепкий и жадный делец, отошел наконец от дел, предоставив пост председателя директората Томсону. В тот момент Уокеру показалось, что вся структура правления картеля обновится, но Ники — копия своего ненасытного папаши, с такой же шевелюрой, с такой же сивой бороденкой, — Ники, приняв пост заместителя Томсона, сразу дал всем понять, кто в этом доме хозяин. Ему тем более легко было это сделать, поскольку он постоянно ощущал за своей спиной поддержку многочисленных отпрысков Оппенхаймеров, плодившихся со скоростью крыс и имевших в совете более двадцати пяти процентов голосов… Что поделаешь — деньги! Уокер вздохнул, поправил сбившийся на сторону узел галстука, отметив про себя, что, несмотря на врожденную сухопарость, растущий год от года животик дает о себе знать.
Пока Уокер скорбел о безвозвратно утраченной юношеской талии, Алан Кемпбелл, нервно барабаня колпачком ручки о крышку стола, пытался раз и навсегда решить для себя, каким генеральным направлением следует двигаться к решению обозначенной задачи. Как говорят, «чтоб, работая водопроводчиком, не замочиться…». Решение простое и потому радикальное давно уж зрело в его голове. Дело оставалось за малым — решиться. Тем более что исполнитель данного плана давно был определен. Их всегда в избытке там, где попахивает легкими, но приличными деньгами. Но кое-что можно было и сэкономить. Какие-то крохи. Скажем, тысяч пятнадцать фунтов. А для этого все же не стоило торопиться и решать с кондачка. Алан откинул крышку бювара. На верхнем листе, зажатом в латунном клапане, его рукой был набросан короткий, как приговор военно-полевого суда, список имен. Всего восемь фамилий. Алан на секунду задумался, вписал еще пару, а напротив нескольких, открывающих скобок, поставил три небольших, похожих на знак умножения, креста. Оценив проделанную работу, Кемпбелл потянулся было к телефону, но, вовремя одумавшись, поднялся из-за стола, накинул плащ и покинул здание офиса.
Выйдя на Тверскую, Алан был далек от мысли, что кто-то может сейчас вести за ним наблюдение, и тем не менее прошел вверх по улице, свернул направо, к редакции «Московских новостей», забежал под эстакаду кинотеатра и остановился у таксофона. Надо было позвонить по двум телефонным номерам. Первый принадлежал адвокату Марковой, человеку с лицом школьного парии, абсолютно не воспринимающему понятий «честность» и «совесть». Именно за эти выдающиеся качества он был избран из многих и многих подобных…
После первого же гудка Кемпбеллу ответили. Алан задал своему собеседнику несколько вопросов и осведомился о сумме гонорара, необходимой для полной реабилитации подозреваемой. Ничего неожиданного он не услышал. Просто поделил объявленную сумму на два и сообщил, при каких обстоятельствах лицо, говорящее с ним, могло бы получить деньги. Нажав на рычаг, он набрал второй номер — на этот раз абонент ответил не сразу. Когда же на противоположном конце провода соизволили подойти к аппарату, телефонная трубка в руках Алана затрепетала, с трудом воспроизводя терзающий собеседника кашель. Переждав приступ, Кемпбелл коротко сообщил:
— Белорусский вокзал, левое крыло, платный туалет. Через пятнадцать минут.
Ровно через четверть часа Алан и вытребованный им человек встретились в оговоренном месте. Помощник менеджера достал из портмоне небольшой обрывок бумаги, на котором были воспроизведены те же имена, что и на листе в бюваре, оставшемся в ящике его служебного стола. Но теперь они были выписаны русским шрифтом и напротив каждой из них стоял знак вопроса. Человек с истерзанными кашлем легкими отчеркнул желтым твердым ногтем одно из них:
— С этим уже все решено. С вас десять…
— Я не готов сейчас уплатить подобную сумму! — с трудом сдерживая негодование, горячо прошептал Кемпбелл.
— Завтра вам придется уплатить двадцать, — не повышая голоса, прохрипел старик.
— Пусть будет десять и сейчас, — согласился Алан и, повернувшись спиной к едва сдерживающему ехидную усмешку старику, судорожно выдернул из пачки купюр требуемые деньги. — Вот, возьмите…
Дверь за их спиной скрипнула — Алан опасливо оглянулся и увидел направляющегося к нему здоровенного бугая с лоснящейся рожей, в полосатой паре мелитопольского покроя:
— Ну что, пидоры? Уж сговорились? — Рот воинствующего гетеросексуала расползся в многообещающей улыбке — мужик расстегнул молнию на гульфике и предложил присутствующим: — Ну, обсосы, может, и меня, того… обслужите? Тем более что имеется в наличии сезонный абонемент на подобные спортивные мероприятия…
Все произошло быстро и тихо: бугай схватился лапами за раздробленный кадык и, негромко похрюкивая, свалился в ноги Алану.
— Уходим! — На этот раз предложение последовало уже от старика. Как и прежде, без напряжения и суеты. — Сначала я. — И, сделав вид, что не замечает протянутой Аланом руки, он выскользнул из сортира. Кемпбелл же слегка запаниковал — валяющийся на полу детина несколько раз конвульсивно дернул ногами и, перестав хрипеть, замер… Алан, стоя над его бездыханным телом, вслух отсчитывал неторопливо текущие секунды:
— Двадцать восемь, двадцать девять…
Это невероятно! Одним невидимым движением едва живой старик свалил такого громилу! Алан покачал головой, все еще не веря в происшедшее, и интуитивно обернулся к неслышно замершим немногочисленным посетителям, скопившимся у дверного проема. Пришедшие облегчиться отпрянули от его взгляда, как от удара кнута, и бросились к свободным кабинкам, а Кемпбелл метнулся к выходу, тенью промчался мимо билетера и нырнул в толпу. Только теперь ему стало несколько легче.
Николай Федорович Сокольских, нежданно обретенный родственник Володи Галкина, по-прежнему проживал в квартире своего низкорослого зятька, чему был в глубине души, естественно, рад. Хорошее питание и налаженный быт позволили его ослабленному бесплатным медицинским обслуживанием организму навести полный порядок среди стареющих и временами барахлящих внутренностей. Он все чаще отрывал свое легкое тело от мягкого, уютного дивана, принимался бродить по квартире, поглаживая ладонью приятную на ощупь холодную фактуру дубового гостиного гарнитура, прикасаясь к хромированным завиткам итальянской сантехники, иногда протирая пыль с недоступных для молодой хозяйки высот. Бродил, удивляясь, бывало и вслух, вероятности столь скорых перемен в благосостоянии бывших советских граждан. Удивлялся возможности проживать в огромных светлых квартирах, где в каждой комнате, не считая кухни, стояло по огромному импортному и, что совершенно невероятно, цветному телевизору и еще множество разных привлекательных вещиц, назначение которых старику Сокольских еще предстояло постигнуть. Однако его усыхающее во времени тело быстро изнемогало от подобной ежедневной нагрузки — вслед за непродолжительными экскурсиями по необъятным просторам жилища оно требовало некоторого отдыха. И тогда Сокольских присаживался в кресло, в котором любил расслабляться его угрюмый, будто подводящий вечерами мысленный итог своим праведным трудам, неразговорчивый зять. Николай Федорович позволял себе подобные вольности только в отсутствие остальных обитателей квартиры — хоть жилось ему и тепло и сытно, Сокольских ощущал свое пребывание здесь как присутствие человека лишнего и обременительного. И немного постороннего. От подобных размышлений в уголках глаз начинала распространяться сырость, Сокольских вздрагивал, протяжно, беспомощно всхлипывал и тащил свои с трудом гнущиеся ноги к шкафу, хранящему в себе предостаточно, и хотя они не нуждались в ежедневной интенсивной чистке, Николай Федорович взял себе за правило наводить вокруг относительный порядок.
Он вновь познавал мир, ощупывая окружающие его незнакомые вещи, слушая рев разорванной транспортными потоками столицы, читая газетные тексты, такие непохожие на прежние, повествовавшие когда-то о гордости советского народа за свою могучую родину. Теперь в них не было ничего о человеке труда, о свершениях и стройках века. О героизме этих свершений и о четко определенных ориентирах. Вся грязь, которая прежде окружала Сокольских тайно, теперь выплеснулась наружу, стала явной, не оставив этому больному, быстро стареющему человеку ни единого шанса как-нибудь, в кругу семьи, за вечерним чаем, молодечески откинуть остатки седых волос и произнести что-то вроде:
— А вот в пятьдесят четвертом, помню…
Он понимал своим костенеющим мозгом, что кто-то лишает его социальной памяти, что и дочери, и занятому самим собой зятю наплевать на его молодость, комсомольскую самоотверженность, на благодарности руководства, вписанные лиловыми чернилами в его трудовую книжку. На все грамоты, значки ветерана труда и прочие железки, с удовольствием перекочевавшие с лацканов изношенного пиджака на приобретенный по случаю недорогой болгарский костюм. И даже истинная, не подлежащая переоценке связь, существующая в его понимании всегда и вечно, связь между отцом и дочерью, становилась настолько невидима и невесома, что Сокольских казалось: все! Это смерть! Ничто уже не держит его в этом мире, никто не нуждается в его присутствии здесь, в этом странном, враждебном, непонятном, но почему-то сытом и уютном мирке. И Николай Федорович устало прошаркивал вдоль длинного коридора, заходил в туалет и сидел там подолгу, слепо перелистывая недельной давности газеты, и невнятные мысли метались в его полуплешивой голове, не позволяя сосредоточиться на главном. На главном, которое ранее было ненужным, а теперь ускользало, словно кусок мыла в ванне, не позволяя ощутить его форму и суть.
Трудно определить теперь, спасло ли любопытство Николая Федоровича от дальнейших неприятностей, или оно явилось поводом для нежданных, никаким астрологом не спрогнозированных злоключений, но как случилось, так уж случилось… В шкафу, хранившем в себе уникальный прибор для терзания поверхностей ковров и паласов, в темноте с запахом нафталина, среди свисающей с вешалок не востребованной пока теплой одежды, плотно придвинутый к стенке, стоял некий предмет в кожаном футляре, своими формами напомнивший Николаю Федоровичу его армейское прошлое.
Он протянул руку, дотронулся до футляра, качнул, ощутив его тяжесть, затем, присев на корточки, по-старчески неловко откинул замки и с явным усилием извлек на свет божий охотничий карабин с оригинально вырезанной пистолетной рукоятью и автоматным затвором с правой стороны. Здесь же, в футляре, он обнаружил оптический прицел и с полсотни патронов в пластиковой кассете. Повинуясь неосознанному инстинкту, старик достал патроны, прицел и будто в раздумье побрел по коридору, в сторону обычного для себя места уединения. Там, не прикрывая двери, он присел на крышку стульчака и, немного помедлив, укрепил на карабине прицел.
На этом следовало бы остановиться, но Николай Федорович отстегнул коротенький магазин и, наковыряв с кассеты десяток патронов, ловко орудуя пальцами, наполнил его гладкими, с красноватыми ободками вокруг капсюлей зарядами. Они с удовольствием уходили в нутро обоймы, все сильнее сжимая подающую пружину. Затем магазин, нисколько не сопротивляясь, встал на свое место. Сокольских приподнял карабин и, прильнув к резиновому наглазнику, заглянул внутрь прицела. Оптика мгновенно съела длину коридора — в визирных линиях блеснула латунью неправдоподобно большая ручка входной двери. Чуть опустив ствол, Николай Федорович нащупал прицелом задвижку замка и попытался удержать точно в перекрестии крепящий ее шуруп с крестообразным пазом. Это ему не удалось — едва заметное дрожание несильных рук усугубилось мощностью оптики, и Сокольских, немного выдвинув левое колено, уперся в него локтем. Прицелиться удалось немного лучше. И тут старик с удивлением отметил, что защелка замка начинает вращаться, медленно поворачиваться против часовой стрелки. Кто-то вернулся в дом и отпирал дверь.
«Сегодня воскресенье!» Мысли в этот раз были коротки и конечны. Если это зять, вряд ли он одобрит подобные развлечения своего обожаемого тестя… Но он только утром улетел в командировку, и так быстро ему не вернуться… Дочка? Нет. У нее по воскресеньям занятия на курсах, и прийти домой она обещала не раньше пяти… Но даже если это она, не станет же корить своего отца за подобное баловство?
Щеколда щелкнула, и дверь открылась — на пороге квартиры возникли две неясные фигуры. Причем, как показалось Николаю Федоровичу, совершенно фантастических размеров. Они не спеша прошли внутрь.
— Эй! Вы кто? — попытался вскрикнуть Сокольских, но голос его оказался подобен тихому всхлипу унитазного бачка. А вслед вялому вопросу раздался громкий, хлесткий звук винтовочного выстрела, и приклад карабина со всей силы ударил старика в подвздошье.
Николай Федорович медленно приходил в себя. Побаливал отбитый прикладом желудок, ныла спина и чем-то весьма подозрительно пованивало… Из коридора доносилась негромкая беседа незнакомых ему людей. Сокольских несмело приоткрыл глаза — перед его носом возвышался край унитаза и глупо торчащие тощие ноги в дешевых хлопчатобумажных носках. Старик не сразу опознал свои лодыжки — осторожно пошевелил левой стопой, правой… Как ни странно, все функции опорно-двигательного аппарата сохранились. Стараясь не привлекать внимания к собственной персоне, старик повернул голову влево, туда, откуда долетали до него обрывки фраз. Прислушался.
— Храбрый портняжка! Одним махом семерых убивахом… — проговорил один из незнакомцев, переворачивая на спину одно из тел, сваленное случайным выстрелом Сокольских.
— Да уж! И нарочно захочешь — хрен такое получится… Ну-ка, взяли! — Подхватив один из двух образовавшихся трупов за руки и за ноги, мужчины, немного покружив по прихожей, протиснулись в ванную комнату и с размаху бросили тело в охнувшее от негодования джакузи. Вслед за первым туда же последовал и второй труп.
— С этими пока все. Что со старым делать-то?
— Везти. Как приказано…
— Да он мне всю машину изгадит! — обреченно пробасил тот, что повыше.
— Надо было сначала окунуть этого в ванну, а потом уж этих битюков сюда укладывать. — Рассуждая так, мужчина повернулся к Николаю Федоровичу, по-прежнему якобы не подающему признаков жизни, и продолжил, в этот раз немного громче: — Эй, стрелок хренов! Нечего прикидываться! У нас времени от силы минут двадцать!
— Да уж! — поддержал второй. — А то припрется твоя доча, а здесь такое дело! И в дурдом, в дурдом… Так что поднимайся, батяня, и в темпе меняй портки.
Николай Федорович, повторив про себя пару раз услышанное, сделал вывод, что пока ему ничто не угрожает, и принялся медленно высвобождать застрявшее тело из-под унитаза. В этот момент что-то теплое и мягкое, не торопясь, вывалилось из трусов и упало в брючину. Просто замечательно!
— Слушай, Дим! А у Вовы вроде как второй санузел должен быть… Он мне заказывал пару смесителей…
— Точно! Ну, тогда взяли папашку, а то он век отлипать от пола будет.
Парни приподняли онемевшего от ужаса старика и без особых проблем втащили в запасной сортир с душевой кабиной. Тот, который Дима, придал телу Сокольских строго вертикальное положение, пустил воду и прикрыл за собой дверь:
— Скидывайте с себя все! Щас я принесу переодеться…
— И галстук не забудь! Придется его фотографировать, — посоветовал напарник, увлеченный набором телефонного номера.
Через четверть часа, как только общими усилиями туалет Сокольских был завершен, старика щелкнули «Полароидом» на фоне пришпиленной к обоям булавками простыни, накинули на тощие плечи дорогущее зятево пальто на меху и вывели на улицу. Там их ожидал микроавтобус, из которого, словно черти из табакерки, выскочили несколько парней в синих спецовках и, приняв у сопровождающих Николая Федоровича ключи от квартиры, без слов отправились в подъезд.
— Ну! Забирайся, батяня! — словно вынуждая себя выдерживать нейтральную интонацию, скомандовал Дима. — Ехать нам с тобой к дьяволу на рога, а в темноте хрен увидишь дорогу…
— А как же дочка?
— А ты не боись! Мы ее того… по дороге подберем…
Неподалеку от ВДНХ дверь автобуса на минутку распахнулась, и в его салон чья-то могучая рука втолкнула недоумевающую Ингу. Старик был внутренне рад появлению знакомого лица, но, ощущая себя слишком подавленным происходящим, изобразил вместо приветствия жалкую гримасу. Инга же, шумно дыша от негодования, присела на краешек свободного кресла в среднем ряду и, как птичка, с нервно-внимательной быстротой принялась разглядывать окружающих ее людей.
— Да вы, госпожа Галкина, успокойтесь и пристегните ремень. Ехать нам далече, а по дороге все с вами успеем прояснить. Ну а вы в свою очередь, если получится, обрисуете ситуацию вашему папаше… — Сидящий рядом с водителем мужчина одобряюще кивнул и развернулся спиной к притихшей компании. — Приказ руководства «Аякса»: немедленно эвакуировать всех родственников вашего благоверного на безопасное расстояние.
— Так что же случилось? — вскинулась Инга. Если судить по истерическим ноткам, прозвеневшим в вопросе, до нервного срыва остался лишь шаг.
— Ну, как вам все сразу объяснить… — охотно продолжил старший. — По слухам, то ли ваш муж украл у своего клиента товара на сорок пять миллионов долларов, то ли у него украли чужое… Но за достаточно короткий промежуток времени погибло уже несколько человек, каким-то образом связанных с последними инициативами вашего супруга.
Дорога действительно предстояла долгая, и времени, чтобы втолковать в растрепанную мыслями женскую головку логику происходящего, было предостаточно. Инга узнала, что несколько часов назад, в камере следственного изолятора, в Бутырках, был найден мертвым какой-то армянин, являвшийся некоторое время клиентом ее мужа. Что ее отец с испугу пристрелил каких-то двух громил, без приглашения ввалившихся в их квартиру на Ленинском. Что ее муж, Володя, сейчас пребывает неподалеку от Питера и ждет погрузки на корабль. Узнала она также и о том, что решен вопрос о временном передислоцировании ее, Инги, и ее отца, Николая Федоровича, на «запасной аэродром».
Слова «передислоцирование» и «запасной аэродром» были свежи для ее слуха, но какая связь между самолетами и кораблем под Петербургом, она не понимала. Подобные схемы не для женского ума. Однако известие о первой остановке, которая ожидает их с мужем в Марселе, куда, собственно, счастливое семейство отравится морским путем, вынудило Ингу замолкнуть и поразмышлять. Далее Псковской области она никуда из Москвы не выезжала, и город Марсель представлялся в ее фантазиях декорациями к оперетте «Фиалка Монмартра», увиденной ею в глубоком девичестве по Центральному телевидению.
Пытаясь по-женски приспособиться к меняющейся обстановке, Инга молча смотрела в окно на опустошенные осенним ветром деревья, на измотанные людской заботой, изуродованные поля и думала о муже. О Володе, милом, может быть, не всегда откровенном, но, на ее взгляд, честном человеке, и образ его, возникающий в сознании женщины, странно диссонировал с предположениями о неблаговидном поступке с подзащитным, с известием о краже какого-то товара, стоимость которого даже трудно себе представить. А то, что ее отец, этот совершенно бесполезный и безвредный, как все интеллигенты старой закваски, инвалид сумел расстрелять в их с Володей квартире каких-то двух злонамеренных типов, — это известие и вовсе ввело Ингу в транс.
Мягкий, бесшумный ход автобуса укачивал девушку. Небо за стеклами автомобиля темнело, и она уснула, последним осознанным движением вжав свою сумочку в низ живота. Уснула без сновидений, словно маленький дикий зверек, впавший в зимнее оцепенение. А впереди ее ждал Ломоносовский порт с синеющим на бодром ветру Володей, с чуть рьяным и слегка взволнованным встречей Петром, и последними двадцатью вагонами кубинского сахара, готовыми вот-вот покатиться куда-то в глубь России… И непонятный капитан-грек, спокойный, как адмиралтейский якорь, и свинцовая даль неприветливой Балтики, и уплывающий за горизонт Кронштадт — все это будет для Инги внове. И только слово «Марсель» слегка согреет остывшую на верхней палубе душу. И Володя, с прямым и честным взглядом, но почему-то виновато улыбающийся, несколько раз помянет какие-то триста пятьдесят тысяч долларов и квартиру в Коста-дель-Соль… А как быть с их квартирой на Ленинском? Вероятно, она не получит ответа от мужа. Ее Володя не менее растерян, и ему, и Инге, и ее отцу останется только ждать, ждать сказочного города по имени Марсель, неизвестно откуда взявшегося в декабре тепла и чего-то еще, о чем смутно предупреждала Ингу ее интуиция. В этом предупреждении не было ни доброго, ни плохого. Это было что-то новое, и это новое было ее будущим. Неясным, но достаточно близким будущим.
Немного не доезжая до Новгорода, у поста ГАИ, автобус, сбавив ход, остановился. Инга, очнувшись, прильнула к окну — дорога нисколько не утомила ее, а глубокий, пусть и недолгий сон помог справиться с неразберихой, возникшей в ее головке… Эти внезапные люди — коллеги ее мужа, ее отец… Более беспомощным и жалким она видела его, пожалуй, только в день его приезда в Москву, когда он стоял, коченея, под мерзким темным изваянием на площади перед их домом. Инга повернула голову к отцу — он сидел на заднем сиденье, неподвижно вперив взор куда-то вдаль, изредка взмаргивая. Инга снова посмотрела в окно — у будочки ГАИ она приметила джип своего мужа, несколько милицейских авто и группу людей, из которых она сразу выделила Володю и его приятеля по прежней службе, Сережу Грибова. Сергей что-то с ленцой втолковывал Галкину, а Володя переминался с ноги на ногу, то порываясь перебежать дорогу, то оглядываясь на темную массу слегка помятого джипа. Наконец последние слова были сказаны. Галкин торопливыми мелкими шажками перешел автостраду и, откинув одну из половинок боковой дверцы, забрался в автобус. Вслед ему водитель внес большой красивый чемодан и что-то бесформенное, может быть, пакет или сверток. Инга в полумраке не смогла разобрать, что именно, и машина тронулась. Тронулась вперед без команды, при необъяснимом, полном молчании.
— Володя, — несмело прозвучал голос Инги, — ты можешь мне объяснить, что происходит?
Галкин, притулившись рядом с окаменевшим тестем, вздрогнул, несколько раз вздохнул и, с подозрением покосившись на Сокольских, незаметно отодвинулся от него в сторонку:
— Потом, потом, милая… Потом я тебе все объясню.
— Хорошо. — Инга повернулась в своем кресле, успокоившись окончательно. Все ее близкие рядом, целы и невредимы. А это значит, что и ей ничто не угрожает. Ничто…
Промелькнули незаметно последние сто верст, обласканный светом заснеженный проспект, ветхие пятиэтажки. Инга, чуть шевеля губами, считывала с проносящихся мимо табличек названия питерских предместий. Время текло неровно, то медленно тянулось среди пролесков вдоль дороги, то ускоряло свой ход в залитых парадной иллюминацией отреставрированных дворцах и вновь утыкалось в темень, распарываемую фарами несущегося по шоссе «Шевроле».
— «Ломоносов», — прошептала Инга, и автобус притормозил. Перед ними из тени арки выполз большой иностранный автомобиль и, мигнув подфарником, направился куда-то вниз, где в разрывах между деревьев вдоль обочины угадывалось темное и шершавое, как неровный асфальт, море. Для Инги все, что не имело берегов, было морем. Хотя с верхней точки спуска, под уклон которого мягко катились автомобили, где-то далеко, под горизонтом, можно было различить слабо мерцающие огоньки — огни терзаемого ветрами острова, готовые вот-вот уснуть до наступления весны грузные туши куда-то опоздавших сухогрузов. Но для нее все это не имело ровно никакого значения — вода было холодная, корабли серые и едва различимые, а Кронштадт… В сознании Инги это слово было неподвижным, громадным, пропахшим порохом и тлением, залитым людской кровью. Как в кино — образ ужасен, но почему-то не страшен.
— Выходим! — скомандовал кто-то из сидевших впереди мужчин. В открывшуюся дверь автобуса ворвался вдоволь нагулявшийся по водным просторам колючий ветер. Инга спрыгнула в снег, тонкой бледной пленкой покрывающий бетон, и огляделась. Рядом с ней стоял парень — она когда-то была с ним знакома. Он запоздало протянул ей руку и натянуто улыбнулся:
— Здравствуйте, Инга. Никак не думал, что мы встретимся с… с тобой здесь.
— Ничего, хорошо… — прошептала девушка, пробуя найти для этого приветливого парня верные слова. — Петр? Вас так, кажется, зовут?
Теперь смешался ее собеседник. Петр был уверен, что именно с ней, с Ингой, он провел несколько далеко не худших месяцев своей жизни. Именно с ней, а не с той, другой, сгоревшей в автомобиле под высокой, столетней сосной. Он словно заглянул под крышку гроба, покоящегося под невысоким земляным холмиком на стареньком деревенском кладбище.
— Петр, — ответил он не очень уверенно. — А где ваш супруг?
— Володя? — Инга как-то странно махнула рукой в сторону автобуса. — Он там, с папой… Мы из Москвы приехали, знаете ли…
— Да…
— А вы? Что вы здесь, в этом странном месте, делаете? — Она обвела руками стоящие у кромки бетонного пирса вагоны, краны, похожие на странных, нездешних птиц, силуэты которых вырывали у невидимого ветра редкие лучи прожекторов.
— Так уж случилось, встречаю вас… Ведь вам на судно?
— На судно? — Инга нервно обернулась, встретившись с угрюмым взглядом выползающего из автобуса Галкина. — Володя? Какое судно?
— Вон то… — ответил за него Петр, указав рукой на дальнее от них, очень похожее на баржу, с белой надстройкой в конце палубы.
— А куда мы плывем?
— Успокойся, — приобнял ее Галкин. — Плывем в круиз. Ведь ты никогда не была в круизе?
— Нет. Но я же не могу! Я не готова! У меня нет вещей… моих… В конце концов, я не взяла с собой денег, и помада у меня только… — Инга неловко расстегнула сумочку, вывалив на землю все ее содержимое. — Вот! Только темная! И салфетки… — Она подняла глаза на вмиг посеревшего мужа. — Как же так, Володя?
— Так нужно, милая, пойдем…
На слегка помятом «Бронко» Юра подвез Грибмана прямо к управлению. Сергей, продремавший весь путь от Новгорода до Москвы, выглядел несколько пожеванным. И неудивительно — с полночи жрать водку с новгородской ментурой и ощущать себя после этого как маленький, в пупырышках, огурчик? Если только маринованный. И все же, невзирая на некоторую слабость в членах, Грибман довольно бодро миновал КПП, так же бодро поднялся в отдел и только на пороге своего кабинета перевел дыхание.
— «Деньги! Деньги-деньги, денежки…» — Сергей залез во внутренний карман пальто и, ощутив их шершавую упругость, без особого труда пришел к выводу, что все происшедшее с ним не сон. Теперь стоило поразмыслить, как обезопасить себя и с тыла, и с флангов. О вероятном нападении по всей линии фронта он догадывался или хотя бы предполагал. А тем временем параллельно генеральной цепочке размышлений в голове Грибова крутилась, ускользая, невнятная и короткая мыслишка, засевшая в темя еще с момента созерцания неразличимого, но определенно застывшего подо льдом Волхва. «Надо позвонить! Но куда? Куда звонить-то?» — Сергей снял телефонную трубку, несколько минут посозерцал до блеска вытертую пепельницу на краю стола и набрал служебный номер Скворцова. Шансов застать его на месте было немного, но попытаться стоило. Гудок в трубке прогнусавил нахально раз десять, и наконец-то кто-то решился ответить.
— Это подполковник Грибов, из главка. Мне бы Скворцова…
— Его пока нет, но звонил…
— Без шуток?
— Какие шутки! Он своего клиента в «Серпы» оформляет. Что передать?
— Передайте, что звонил Грибов. Пусть он меня разыщет, как только нарисуется. И еще! Пока он со мной не свяжется, пусть сидит тихо, как «мышь в гумне»…
— Хорошо, передам…
— Сам передаст! — Грибман, извиваясь ужом, выполз из своего пальто, открыл сейф и сунул туда свои, но чужой кровью заработанные денежки. Следом за деньгами последовал было ПМ, но Грибов, бросив влюбленный взгляд на толстую пачку «зелени», засунул его обратно в кобуру.
Даром таких денег умникам, подобным ему, не платят. А следовательно, кто-то может возжелать их обратно. Либо… Подполковник щелкнул пальцами, изобразив пистолетный выстрел, и нервно поежился. А что? Все случиться может. Или случилось, но он пока об этом не догадывается… Прояснив себе самому возможное развитие событий, он натыкал на телефоне свой домашний номер. В этот раз связь оказалась на высоте — Нинон была дома и, вполне вероятно, все еще под ватным одеялом. А почему бы бывшей «поварешке», поднимавшейся ранее ни свет ни заря, не понежиться в теплой постели? Или в холодной? Ну конечно, в холодной! — рассудил Грибов. Его-то дома нет. Хотя… хотя пара соседских мужланов уж как-то слишком скользко улыбались, завидев его в сопровождении дамы. Или даму в его сопровождении?
— Але! Кто это?
— Это твой пупсик. Ты все еще расслабляешься?
— Слушай, Грибман! Ты что, охренел, что ли?
— А что случилось, моя ненаглядная?
— Где ты, змей, шлялся, зараза? Всю ночь какие-то уроды по телефону названивали. Все «где ты» да «где ты»… Я им что, справочная ГУВД?
— Как представлялись?
— Как, как… С работы, говорят, беспокоим. Шеф тебя ищет… Я им, баранам, говорю — в командировке он. А они не верят. Все со смешками — позже, мол, позвоним. Так, гады, и названивали, до половины восьмого…
— А потом, видать, подустали и спать завалились…
— Что ты сказал? — Тон у ненаглядной оставался, как и прежде, раздраженным, и не знай Грибман свою подругу жизни достаточно, можно было бы решить: быть головомойке с применением летающих тарелок и иных неопознанных объектов. Но к чему тогда надо было менять «часы на трусы»? Прежняя пассия Грибова также не отличалась кротостью нрава.
— Да ладно, проехали… Кстати, когда у тебя залетный период?
— Всегда, придурок! И сейчас, и через полчаса… А если сразу не получится, можно и повторить… Период! Мне кажется, что он длиной во всю мою жизнь!
— Что ж, устроим небольшой перерывчик… Месяцев на девять… Управишься в срок?
В трубке послышался мягкий, приглушенный смех:
— Я-то, милый, как юный пионер в турпоходе. Вот тебе бы не оплошать…
— А я как юная пионерка…
— И ни грамма?
— Мамой клянусь!
— Мамой? Ты когда, любимый, последний раз ее могилку навещал?
«А действительно! — подумал Грибман. — Все водка да работа. Работа да водка. Замкнутый круг какой-то!..» И снова сказал вслух:
— Хорошо, деточка моя. Буду вечером, готовь… Тьфу ты, черт! Ты ж готова. Это мне надо…
— Точно. Жду.
Сергей нежно чмокнул трубку, движением фокусника положил ее на рычаг и заглянул в приоткрытую дверцу сейфа.
«Все верно: деньги — в банк, сперму — сам знаю куда. Завещание — нотариусу. Если меня в ближайшие выходные какая-нибудь зараза не шлепнет, останусь жить в своих детях… Но вот как написать завещание в пользу своих сперматозоидов? Ведь Нинка, — к бабке не ходи, — а с горя сразу после похорон в абортарий сбегает, а на оставшиеся деньги закатит поминки года на два… Так что нужно как-то иначе!»
Из коридора донесся дружный топот копыт — словно стадо баранов направилось на летний лужок. Грибман высунул из-за двери голову и обомлел: все его отдельские подчиненные, при эполетах, раздраженно рассасывались по своим норам.
— Вы чей-то, ребята? — произнес он негромко. Но рассыпавшийся на отдельных милицейских индивидов строй его не замечал. — Понедельник!!! — крикнул Грибман. — А, мать вашу! Эй, ты, матрос, ядрена вошь! Чтой-то ты так вырядился?
Посчитавший себя за матроса остановился и мутным взглядом уперся в небритую физиономию своего начальника.
— Ты что это при параде? Девки из ХОЗУ обещали заглянуть на огонек?
— Так, товарищ подполковник, вы ж сами предупредили всех, чтоб в понедельник, на развод, все прибыли по форме…
— Каюсь, грешен… — Серега постучал себя костяшками пальцев по лбу. — Ну и как? Навестил нас министр?
— А фигли? Делать-то не хрена — то стены мажь масляной краской, то брюки с лампасами надень. Пожарник хренов!
— Отставить! Слишком много хренов! — Грибман почесал кончик носа (к чему бы это?), посмотрел в проход опустевшего коридора и поинтересовался, на сей раз на полтона ниже: — А меня там не искали?
— Климыч прикрыл…
— Святой человек! Тоже когда-нибудь министром станет…
— Станет, как же! Ликеро-водочной промышленности…
— А что? Неплохой пост, к слову! И с планом по производству, и по реализации всегда все в норме… Ладно, сбегай к секретчикам, пусть пришлют ко мне кого-нибудь…
У «матроса» по лицу разлилось эдакое ведро разочарования и уныния.
— Что такое, Иванов? Желаете в Новый год по отделу подежурить?
— А я и так в графике…
— А кто на Рождество?
— Генка Некрасов…
— Не «Генка Некрасов», а старший опер, майор Некрасов! Вот попускай еще пузыри — его на Рождество и подменишь!
— Да ладно вам! Бегу уж…
— Вот и бежи! — крикнул он в спину удаляющемуся с рекордной для водоплавающих черепах скоростью «матросу».
На столе звякнул телефон внутренней связи. Грибов селезенкой ощутил — Климыч рыщет. А с Климычем играть в салки-прятки-догонялки — дело безнадежное. Отловит и столько навешает!
— Грибов…
— Ты чо, сучий хвост?! Ты че, хрен лупоглазый? Для кого все это, а?
— Простите, товарищ подполковник, но я что-то не врублюсь никак? Че «че»? Че «для кого»?
— Ты меня не выдуривай, хрен со свистком! Мажь жопу вазелином и дуй ко мне.
Дверь кабинета тихонечко приоткрылась, и в помещение впорхнуло небесное создание килограммов за сто. Галька из секретки. Дверь за собой так же тихонечко прикрыла, глазки в угол завела и ножку подогнула. То ли в коленке, то ли еще где. Их, ножек, было так мало, что, казалось, гнутся они исключительно в тазобедренном суставе. Серега прикрыл дымящуюся телефонную трубку рукой и махнул ей — давай, проходи, неча здесь кривляться…
— Але! Товарищ полковник, але! — Но Климыч продолжал упражняться в стихосложении. Причем любимейшие его рифмы были непереводимы. — Тебе бы боцманом на рыболовном траулере… — Грибман с размаху приложил трубкой об стол — благо телефон был произведен еще до эпохи застоя — и осторожно прижал ее к уху.
— Что там у тебя? Цирроз из порток вывалился?
— Да нет, товарищ полковник. Аппарат случайно со стола смахнул…
— Хреном, что ль?
— Да нет, на навазелиненной жопе оскользнулся… Так я попозже забегу, хорошо?
— До обеда!
— Есть, товарищ комдив! Бу сделано! — Серега еще раз шваркнул трубкой, на этот раз о телефон, и сам испугался произведенного им грохота. Но виду не подал: — Садись за «Ундервуд»…
Галчонок еще раз стрельнула глазками и присела, свесив окорока по обе стороны сиденья.
— Шапку на Климыча. Рапорт. — Грибман поискал глазами на поверхности стола папку с копиями документов по Пулковской таможне, выдвинул пару ящиков — и там ничего, не считая пары шкаликов с козлами на этикетках. — С вами, козлы, я позже побеседую! — пообещал Грибман и уставился на машинистку. — Рапорт. Написала? Далее: «Довожу до вашего сведения, что тринадцатого декабря текущего года при проведении оперативных мероприятий, совместно со следственным отделом горпрокуратуры, сотрудниками ФСК по Северо-Западу и оперативными работниками нашего отдела, была предотвращена попытка незаконного вывоза с территории Российской Федерации валютных ценностей…» — Грибман притормозил. — Сколько там, хоть убей, не помню… Сорок или пятьдесят? Или будем считать в розницу, как у нашего пожарника принято? — И продолжил: — «На сумму восемьдесят семь миллионов долларов США. Подозреваемые в покушении на контрабанду в особо крупных, по предварительному сговору и прочее, направлены в соответствии с инструкцией о распространении полномочий оперативных служб на территории РФ. Заместитель начальника отдела подполковник Грибов».
— Все?
— Все, Галчонок. — Серега сладко улыбнулся и поднял трубку городского телефона. — Иди, хорошая моя. Мне нужно пообщаться со своей агентурой. Но помни! Я у тебя в долгу…
— Да ладно уж! — Галя вильнула неким подобием хвоста и испарилась.
— Эй, «Аякс»? Мне Юру-водителя позовите скоренько… — Грибов с нетерпением поглядывал на недремлющие стрелки часов. — Юра! Папка моя у тебя? Ага… Слушай, будь другом, подвези ее на вахту и оставь у дежурного. Скажешь — для меня. А я тогда ничего не скажу твоему начальству… О чем? Сам знаешь, так что не дуркуй, шевелись После обеда? Да после обеда мне жопу через край суровой ниткой зашивать придется. Будь хорошим мальчиком, а? — Грибов выдернул из каретки отпечатанный рапорт и расписался. — Вот теперь и Климычу будет чем помахать на коллегии…
— Что ты мне суешь? — Климыч оторвал от стола набрякшее после утренней вздрючки лицо и двинул к удобно расположившемуся в кресле Сергею пачку бумаг. — Я тебе что? Чтец-декламатор? В этой галиматье и в три дня не разобраться!
— А чего?! — встрепенулся Грибов. — Вот справка по делу, вот акт таможни… Вот резюме…
— Резюме!!! — прорычал шеф. — У тебя, как я вижу, своей работы не хватает?! У самого в отделе бардак!
— Вообще-то я сторонник коллективной ответственности…
— То есть?
— То есть не у меня, а у нас… У нас в отделе бардак, товарищ полковник…
— Ты меня не путай! У вас, у нас… Мне надлежит мыслить стратегически! Со всяким прибывающим мудачьем отношения налаживать! А тут ты со своими… — Климыч приподнял верхний листок: — Восьмью миллионами долларов…
— Не восьмью, а восьмьюдесятью! Почувствуйте разницу! И разговор мы ведем о реально проведенной операции.
— Операции?! Как те два знатных овощевода? Дебейки и Акчурин… Это у них операция, пусть и неудачная… А у тебя самодеятельность! Кружок кройки и шитья, хирург хренов! Кто планировал? Кто давал указания? — Предлагая вниманию Грибова эти вопросы, Климыч пытался осмыслить, какие на сей раз неприятности могут последовать вслед за рапортом подчиненного.
— Вот замечания о кройке и шитье в этом случае мне кажутся неуместными… Не в прокуратуре, чай. Что касается планирования и руководящих наставлений — вот. — Грибов вынул из папки листок и передал его Климычу. — Здесь, в верхнем углу, достаточно наложить визу — и все в ажуре…
— Ага… — Климыч, напряженно сопя, пробежал грибмановскую бумажку, обратил внимание на дату и взял в руки перо. — Каким днем я должен подписать?
— Пятницей…
— Я о числе, олух!
— Одиннадцатым…
— Что «одиннадцатым»?
— Одиннадцатым декабря…
Шеф черканул в верхнем углу и бросил лист через стол:
— Что ты намерен с этим делать?
— На этот раз не я, а вы.
— Ну, я?
— Составьте победную реляцию — и к руководству…
— И дальше?
— А дальше ставим палку в актив и ждем несколько дней.
— Чего?
— Изменения меры пресечения для Марковой…
— А кто это?
— Долго объяснять. Придется начинать сначала. А вы как я вижу, не в настроении.
— А где Маркова?
— В «Тишине». Числится за Скворцовым.
— Это из горпрокуратуры?
— Точно так.
— А с какого ей будут менять меру?
— Основной свидетель, проходящий по этому делу, армянин, дай бог памяти, как его… копыта кинул в Бутырке. И теперь у следствия нет оснований содержать ее под стражей. Тем более ее подельник отправился сегодня в «Серпы», и, мне кажется, он там надолго задержится…
— Копыта, говоришь, кинул? В «Серпы»… Хм…
Грибов прекрасно осознавал, что подобное известие не очень обрадует Климыча. Нужно подсластить. План в голове Сергея высветился окончательно — отступать с выбранного пути он не собирался:
— Ну, помер… Подумаешь, невидаль! — Грибман встал и вихляющей походкой обошел стол начальника. — А чтобы вам было не так утомительно выслушивать мои предложения по этому делу, предлагаю пройти в мои апартаменты.
— И что?
— А там и обсудим, какие именно результаты вы ожидали от деятельности знатных овощеводов, тем паче что у меня там томится пара субъектов, готовых дать некоторые разъяснения по поводу возникающих у вас ко мне вопросов.
— Это кто такие?
— Пара рогатых парнокопытных дятлов из Дагестана. Они уж заждались. Да и телефон у меня трещит не так часто, как в вашем убежище.
— Ага! В убежище от подобных тебе идиотов. — Климыч со скрипом поднялся, расправил богатырские плечи и резко выдохнул в нос. — Ну пойдем, послушаем, что нам поведают дагестанские парнокопытные… Дятлы…
Серега мигом подскочил к шефу, взял его под руку, и они вместе отправились по коридору.
— Если вы слышали, с месяц назад в Архангельском был забит до смерти некто Розанов, глава Алмазного инвестиционного фонда…
Около половины седьмого отдел затих. Климыч, сославшись на неотложные дела, отправился добирать в одну из своих дежурных точек. Там ему всегда были рады. Не прочь отправиться туда же был и Грибман, но Климыч, в отличие от Сереги, был человеком достаточно скрытным и делиться секретами своего перманентно нетрезвого состояния не стремился. Ко всему, сквозь путаницу телефонных проводов в кабинет Грибмана просочился звонок Скворцова, и Сергей, памятуя о некоторых недовыполненных семейных обязательствах и нарушенных клятвах давно почившей в бозе мамой, решил совместить назревающий разговор со своей благоверной и присутствие сотрудника прокуратуры. Кто знает, чем может обернуться пустячная бытовая склока, не окажись рядом представителя карательных органов.
Выйдя на улицу, Сергей потоптался у театральной афиши — легкий, как насмешка, снежок сыпался с небес так спокойно и медленно, что Грибману прямо сейчас и непременно захотелось коньяку. Он уж начал было водить своим породистым носом в направлении ближайших очагов культуры, как возле него остановился весьма потрепанный «Москвич» с намерзшей на заднем стекле капелью, из нутра которого, не пытаясь опустить стекло, принялся размахивать рукавами пальто какой-то мужик. Грибман, сочтя подобные жесты за приглашение, стукнулся костлявой задницей о продавленное сиденье. Оказалось, что это всего-навсего Скворцов. Как всегда, до неприличия трезвый и до зевоты озабоченный.
— Чтой-то мы подзадержались? Хотел было отваливать…
— Да пошли они все!.. — ругнулся Скворцов, в сердцах хлопнув по пискнувшему от неожиданности рулевому колесу. — Тебе-то чего надо?
— Да у меня все есть… — сыто и загадочно улыбнулся Грибов. — И у тебя вроде все в норме? Смотрю, на шикарном авто раскатываешь?
— Это еще надо хорошенько подумать, кто на ком…
— Папина небось?
— Бабушкина… — Скворцов нервно вырвал из пачки сигарету и с ожесточением вогнал кнопку прикуривателя в панель.
— Что, попа болит? — участливо поинтересовался Грибов.
— Угу. А у тебя?
— Да нет. Я работу на дом не беру. Дамочка моя ножи точит и в скалку гвозди забивает…
— Острием наружу?
— Тешу себя, что шляпками. — Сергей вытащил прикуриватель и передал его своему приятелю. — Ну что, браток, погнали?
— Куда это?
— Ко мне. Ты меня прикроешь от праведного гнева моей половины, а я изолью всю накопившуюся горечь. Для прояснения, как говорится, ситуации.
— Так начинай! — Скворцов включил передачу и медленно отчалил.
— С шефом я переговорил. Он прикрывает нашу деятельность. Но вот как только зайдет разговор о конфискате, придется выкручиваться. Господа из фонда такой визг поднимут, что и чертям тошно станет.
— Да и фиг с ними! Перетопчутся Все бумаги у нас в руках.
— Конечно, не подкопаешься, если под себя копать собственной лопатой.
— А что, есть противопоказания?
— Есть рудокоп. С корочками ФСК. Они всю бодягу сначала замешивать станут. И неизвестно, что у них из всего этого выбродит…
— Или кто?
— Или…
— Есть идеи?
— Да вот думаю пока. Как у тебя с раскладом по Розанову?
— По факту смерти Гаспаряна назначено служебное расследование в рамках управления по исполнению…
— Сейчас, как же! Цирик цирику глаз не выклюет. Ты-то что предпринял?
— Своему ироду рапорт на стол.
— А он его в ящик!
— А куда же?
— А знаешь, братец, почему?
— Ну-ка?
— А потому что не в пример тебе и господину Галкину твой ирод знает фамилию предыдущего управляющего этими любителями дорогостоящих цацок.
— И кто же он?
— Дружище Мостицкий. Владелец заводов, домов, пароходов…
— И что этот Мостицкий?
— Как выяснилось, на последнем собрании акционеров он отказался принять программу Розанова, которая предполагала одностороннее увеличение квот по продажам, и снял свою кандидатуру с голосования…
— То есть взял самоотвод?
— Видать, он хорошо себе представлял разницу между «само» и «громоотводом».
— Очевидно, кто-то намекнул ему о возможном печальном исходе подобных инициатив. Вот узнать бы, кто именно?
— А посложнее вопроса у тебя не найдется? Например, почему трава зеленая?
— А что, и на этот вопрос у тебя ответ есть?
— У меня по ботанике в школе твердое «три». Как и по физике…
— Ну, допустим, что Мостицкий знал заранее о возможных неприятностях с этими лишними алмазами. Так с какого хрена ему было не предупредить Розанова?
— Вот здесь ответ очевиден — ему бы задали вопрос: занимая пост управляющего, чьи интересы вы преследовали? Это раз. Второе: попросили бы рассказать о фазе первоначального накопления капитала, а также об источниках кредитования всех его финансовых мероприятий. А ты прекрасно знаешь, как эта публика любит распространяться о своих успехах на ниве выколачивания денег в абсолютно нищей стране. Мелькают по «ящику» господа картавые, беспрестанно похлопывающие себя ладошкой по карману. Похлопывают и стенают: «Любите нас, любите! А если не полюбите, то все вы антисемиты, фашисты и сволочи…»
— А твой приятель Галкин?
— А что Галкин? Он тоже не очень спешит ассимилироваться. Вон и девку в жены взял с прибабахом. Да ко всему прочему еще и Инга.
— Это он чтоб свою маму не расстраивать…
— Допускаю. Хотя всю сознательную жизнь косил под русского. А теперь, возможно, и у него возникли противоречия меж положением титульной нации и внутренним содержанием.
— А что Мостицкий?
— Да у него одних должностей с полтора десятка. И везде, куда ни сунься, в учредителях. Вот занялся бы, выдернул его и поспрошал…
— Куда теперь-то? — Скворцов криво ухмыльнулся.
— Направо, под арку, третий подъезд.
— Может быть, мне не стоит подниматься?
— На съедение хочешь меня оставить?
Скворцов заглушил двигатель и вышел из машины.
— Только не дол… — начатую фразу за него закончил приглушенный хлопок, и приятель Грибмана как-то безобразно упал в снег у переднего колеса.
Сразу за первым последовал второй выстрел — в лицо Сергея ударили осколки лобового стекла. Грибман, резко пригнувшись за панель, вырвал из кармана ПМ и выкатился из машины. Третья пуля ударила в левое плечо: чуть ниже и правей — и прощай, Нинон! Он перевернулся через спину, не спуская глаз с темнеющего входа в подъезд. А еще вчера лампочка горела! И восемь раз подряд нажал на спусковой крючок. Грохот такой, что уши заложило. Сергей, с трудом отыскав точку опоры, поднялся, с жалостью взглянув на расстрелянный пистолет, — перезарядить его было некому: запасная обойма в сейфе, да и левая рука повисла, как мокрая простыня на веревке в безветренную погоду.
— Выходи, сука! — срываясь на визг, заорал он. В темноте подъезда что-то стукнуло, послышался какой-то невнятный, тестообразный шлепок, и из дверей, буквально в чем мама родила, выскочила обезумевшая мадам. Полы халата расстегнуты, колени в грязи, и только по гордо вздымающейся груди Грибман узнал в ней свою ненаглядную.
— Сережа! — крикнула она. — Там в темноте кто-то… И я упала!
— А нехрен бегать по ночам, черти тебя б забодали! — Грибов обошел «Москвич» и склонился над Скворцовым. — Поднимись в квартиру, вызови ментов и «скорую». И Климычу позвони на «трубу». Его номер — первый в моем большом блокноте.
— Первый на букву «К»?
— Вообще первый, понятно?
— Да, — с некоторым сомнением проговорила Нинон. Она отправилась было к подъезду, но тут же замерла. — А как быть с этим?..
Сергей оставил тело Скворцова — теперь о нем позаботится патологоанатом — и, скрипя зубами, доковылял до двери подъезда. За ней темным мешком лежал труп, и под него натекло уже немало кровушки. Сергей ткнул тело носком ботинка — голова трупа откинулась в сторону.
— Нинон! Сними с него… — Грибман указал пустым стволом на темный лыжный шлем, натянутый до подбородка.
— Ну нет! Не могу!
— А как на кухне, курей на газу палить?! Не могу! Давай!
Нинон брезгливым движением стянула шлем с головы стрелка, и Сергей, нагнувшись, из оставшихся сил подтянул лицо убитого к свету:
— А я тебя знаю, сучья маска! Раньше надо было тобой заняться, старый ты пидор! — Грибман разжал кисть, и голова стрелка звонко стукнула в бетон. — Слушай, Нинон! Сегодня мы с тобой размножаться не будем… А вот грамм триста коньячку я бы выпил…
Отставному сержанту Роду Галлахеру, как многим и многим, очень нравился актер Дон Джонсон. Особенно в роли детектива Нэша Бриджеса. Нравилась его манера разрешать все спорные вопросы с помощью своего безотказного «сорок пятого». Нравилась манера одеваться — в ней не было и толики английского кондового консерватизма. И если допустить, что футболки под элегантными пиджаками вызывали у ветерана двадцать второго полка пятой бригады быстрого реагирования некоторое недоумение, то в целом образ воинствующего плейбоя был ему близок. Возможно, Роду была близка и некоторая неустроенность его телевизионного героя. Сам Галлахер был одинок, и весь его опыт, накопленный в попытках хоть как-то изменить сложившееся положение вещей, завести женщину, устроить генеральную приборку в доме, отведать рождественского гуся, запеченного заботливой хозяйкой, всегда сводился к краху. А жил Род в маленьком домике на одной из тупиковых улиц Ист-Сайда, куда пока еще не дотянулись загребущие руки застройщиков. Здесь из-под фундаментов облупленных домов таращилась совершенно марсианского цвета поросль. Здесь по ночам было так же тихо, как в прохладе старого, всеми забытого кладбища, и вся округа, казалось, умирала каждый вечер до утра, чтоб, проснувшись в который раз за последнее столетие, убедиться в собственном уродстве.
Галлахер редко подходил к окну — тратить время на обозрение покрытых коростой грязи домов ему казалось таким же неумным, как и пытаться завлечь в очередной раз в свою холостяцкую нору женщину, которую он пока или, может быть, никогда не сможет полюбить. Так же глупо, как считаться со справедливыми, быть может, требованиями возможной сожительницы не выбивать трубку о подоконник, наблюдать ежедневное мелькание нечесаных косм, сомнительную симметрию ног, прикрытых ни разу не стиранным халатом, и выслушивать стенания по поводу его, Галлахера, скупости. Нет, на это отставной сержант согласиться не мог. Оставалось одно: изредка выгребать из дому в район красных фонарей, снимать шлюху за небольшие деньги и заниматься с ней сексом в каком-нибудь укромном углу. На крайний случай для этой цели мог подойти салон его потрепанного «Ровера».
Едва ли было бы справедливым назвать отставного сержанта неказистым и бедным. Галлахер обладал отменным здоровьем и приличным счетом в банке. Накопления, сделанные как во время службы ее величеству, так и на протяжении нескольких последних лет, могли позволить Галлахеру прожить безбедно с десяток годков. И если — а это несомненно — предпринимательская жилка у Рода отсутствовала напрочь, то иные, не менее ценные качества щедро оплачивались его клиентами.
Род был человеком решительным, рисковым и в достижении обозначенной цели не знавшим ни преград, ни нравственных ограничений. Что же до внешности Галлахера — он был высок и рыж. Как и полагается Галлахерам. Все мужчины в его роду были рыжими и были солдатами, и эти качества он взращивал прежде всех прочих. А вот с целями и задачами, которые сержант непрестанно решал и достигал на протяжении нескольких лет гражданской жизни, возникли некоторые затруднения. Хотя они были так же просты и наивны, как и недоступны любому обитателю местной помойки. Галлахер страстно желал роскоши! Шикарных рослых брюнеток в красных шелковых пеньюарах. «Астон мартин» для города и «Рендровер» для вылазок на природу… Еще, если ему удавалось глубже окунуться в марево своих фантазий, виллу где-нибудь, может, на севере Италии, и… И еще чтобы осталось столько денег, чтобы их можно было тратить и тратить до конца своих дней. Тратить на женщин, на французский коньяк, дорогой табак и одежду, на…
Иногда, именно в этом месте, фантазии Галлахера иссякали. Очень неопределенно, где-то маячил дворецкий в смокинге. Или парикмахер, непременно француз, и широкие кровати из резного дерева, под покрывалами которых в каждой из несуществующих спален ожидала его Марлен Дитрих. Ожидала обнаженная и сгоравшая от нетерпения. Впрочем, место Марлен могла занять любая иная прелестница, желательно из аристократической семьи. Жеманная. Испорченная и по возможности слегка слепая. Потому как даже образам своих фантазий Галлахер не доверял ни на грош. Тем более что над его продавленной тахтой размещалось приличного размера зеркало, так и не научившееся лгать своему хозяину.
Ну не был Галлахер красавцем, не был! Но и не был настолько некрасив, чтоб его именем соседские мамаши пугали бы своих неразумных отпрысков. Обычного цвета для рыжих людей лицо с крупным, словно все еще формирующимся носом, светлыми глазами и широким тонким ртом. На подобной физиономии редкий прохожий задержит свой взгляд… Под носом — тонкая щеточка коротких усов. Еще присутствовал довольно заметный подбородок, рассеченный вдоль неким подобием глубоких морщин. Это шрамы, приобретенные Галлахером в начале своей воинской службы, в учебных лагерях. О природе возникновения этих шрамов Галлахер вспоминал при бритье, и всегда с раздражением. Он в то время и не предполагал, что в армейской среде, как и в гражданской жизни, окружающие недолюбливают рубак, готовых за нашивку капрала круглосуточно стучать на своего сослуживца начальству.
Кроме этих шрамов, у Галлахера на память о воинской службе осталось несколько побрякушек, украшающих его парадный мундир, воспоминания о дальних странах и людях, их населявших, и небольшая пенсия, которой в самый раз хватало на погашение ежемесячных счетов от газовой, телефонной и прочих компаний. Хотя, если по совести, звонить Галлахеру было некуда. Некуда и некому. Лишь невероятно малое количество соплеменников желали по собственной воле поддерживать отношения с отставным сержантом, человеком спесивым и недружелюбным. И этому качеству Рода тоже есть объяснение: сам Галлахер, всю свою жизнь проведя в подчинении, ждал одного момента — дня, когда он сможет продемонстрировать всем силу собственной власти. Силу и власть денег. А пока что у него присутствовала одна только физическая сила да нашивки сержанта. Но и этот убогий набор Галлахер пытался использовать в полной мере. Это только первый шаг к могуществу. Пусть короткий, нескорый, но, по мнению сержанта, приближавший к сформулированной им самим цели: «Владеть, обладать, чихать!» Пожалуй, подобный девиз можно было бы начертать не только на галлахеровском родовом гербе.
И все же гражданская жизнь почти не давала удовлетворения амбициям отставного сержанта. Людишки, его окружавшие, по его мнению, были слишком мелки в своих притязаниях. Физически несовершенны и, как казалось им, людишкам, полностью защищены от различного рода неприятностей существующим законодательством. Они считали, что их безопасность — единственная задача того государственного строя, который они, неизвестно по каким причинам, называли демократией. Галлахер же, несмотря на свою врожденную ограниченность, прекрасно разбирался в структуре реализации государственной власти — недаром же он верой и правдой отслужил двадцать лет в элитных подразделениях британских вооруженных сил и, исходя из накопленного боевого опыта, был вынужден изыскивать точку опоры, или отсчета, в среде таких же, как и он, оставшихся не у дел, но не оставивших идеалов дисциплины и чинопочитания бывших солдат. Возможно, в силу вышеизложенных обстоятельств Галлахер пригрел подле себя двух шибздиков турков, чей срок службы во славу короны подошел к концу одновременно с его отставкой. Эти два недомерка были ему достаточно знакомы — они оказались под его непосредственным началом в дни высадки британских войск под Дарвином, где развлекались тем, что пугали несчастных аргентинских солдатиков своим необычным видом, дикарской неустрашимостью и способностью просачиваться в любые щели. Что же до жестокости, с которой его непальские подданные стремились овладеть позициями неприятеля, то Галлахеру и всем его бледнолицым собратьям по оружию было далеко до дикарей соратников: ради забавы они умели одним взмахом своего ножа — кхукри отделить голову врага от его туловища и радовались этому как дети.
Двух почти что близняшек-гурков звали Махиндра и Бахадур. А если учесть тот факт, что и фамилия у них на двоих была одна, Галлахер поначалу счел их братьями Гарун. И для того чтоб не путаться и не ломать язык, обозвал одного из них Бивис, а второго, скрыто иронизируя, Бадхед. Так ему казалось справедливым, тем более что гурки вновь обретенные имена встретили, как и подобает солдатам двадцать второго полка САС. Единственное, что раздражало сержанта, — в легких сумерках или в дождливый день он едва ли мог с уверенностью сказать, кто из них кто. Но одно Галлахер знал твердо — насвисти он первую фразу «Правь, Британия», и Бивис незамедлительно поддержит мотив и закончит куплет. Как-никак, а именно Бивис был лучшим волынщиком в полку, и по случаю редких парадов, словно мартышка в килте, изо всех сил дуя в мундштук, он представал перед сержантом героем одного из так и не написанных романов Киплинга.
Но те времена давно уж минули. Порт Стенли был взят легко и почти бескровно. Сержант со всем своим полком перенесся обратно через океан, на родину джина и виски, и жизнь стала снова пустой и пресной: казармы, новобранцы… Одним словом, рутина, и вот, выйдя в отставку, Род решил для себя, что не стоит терять из виду эту парочку задниц. Да и гурки не особенно стремились в пределы своего крохотного королевства. Что их там ждет? Маленькие смешные свиньи? Нищета и такие же чумазые соплеменницы? Престарелые родственники, в жизни не знавшие прелестей ватерклозета и радующиеся ежемесячным переводам из метрополии в полтора десятка фунтов? Вкусив отчасти сладостный плод западной цивилизации, ни один, ни другой не спешили с отъездом. Но и здесь, на островах, они не нужны были никому. Никому, кроме сержанта Галлахера, успевшего уже в первые месяцы вслед за отставкой найти работу по нраву. Ведь сержант считал себя «солдатом удачи» в полном смысле этого слова и продолжал оставаться таковым.
Теперь над ним не было унтеров, офицеров со стеками. Над ним не довлел устав, и отпала необходимость козырять направо и налево. Нужно было лишь исполнять в точности полученные инструкции и пересчитывать вознаграждение, размер которого зависел от того, насколько рискованным и грязным было порученное ему дело. Разумеется, Галлахеру пришлось попривыкнуть к новым условиям выживания, но Род не унывал — он был обязательным парнем, и гурки, которые с некоторого времени стали неотъемлемой частью его существования (сержант был в них уверен), и в самой сложной ситуации не подведут своего командира.
Даже если одному из них придется умереть, Галлахер знал: гурка умрет с улыбкой на смуглом лице, не издав ни единого стона, не проронив ни единого слова.
Этот день для Галлахера начался как обычно: пробежка вокруг ненавистного квартала, немного силовых упражнений (в небольшой каморке под лестницей у сержанта был оборудован микроскопический тренажерный зал). Затем завтрак, довольно традиционный для людей его склада: яйца, приличный кусок бекона и чашка кофе. Туалет, пять минут на гардероб — и в автомобиль. В районе Ковентри, неподалеку от вокзала Галлахер заглянул в свой почтовый бокс. Два раза в неделю он непременно навещал почтовое отделение — единственную, пожалуй, формальную связь с внешним миром. А если быть точнее, с работодателями. Но за последние пару недель никаких более или менее сносных предложений не поступало. Пара несостоявшихся клиентов интересовались, насколько скоро и как дорого обойдется организация преждевременного ухода в мир иной их ближайших родственников. Еще один идиот предлагал за пять фунтов избавить его от соседской собаки, которая, по его словам, каждое утро гадила на колесо его «Ваксхолла». Подобные предложения, кроме раздраженной усмешки, не вызывали ничего, и Галлахер, отойдя от почты на пару кварталов, отрешенно разрывал присланные ему конверты и бросал их в урну.
В этот день, еще только отмыкая замок бокса, отставной сержант ощутил, что за металлической дверцей его ждет нечто, способное существенно изменить его жизнь. Хотя, возможно, подобные ощущения посещали Галлахера и в остальные, весьма непродуктивные дни. Однако в плотном конверте оказалась четвертушка обычного машинописного листа, на которой было размещено несколько фраз. Сюда же был вложен банковский билет в сто фунтов. Совсем еще новый, словно только из казначейства. Галлахер аккуратно заправил сотню в портмоне и впился глазами в короткий текст. Содержал он следующее:
«Вам надлежит быть в Дувре двадцатого сего месяца у тридцать седьмого причала в двенадцать тридцать. При себе иметь самое необходимое. Состав участников на ваше усмотрение. Ваш клиент от 3 марта 92 года». Точка. Галлахеру не было нужды особенно напрягать память, чтоб припомнить все, что было связано с этим клиентом. Со дня увольнения со службы у него не было более щедрого и более загадочного клиента. Щедрого потому, что, кроме оговоренных сумм, по выполнении задания Галлахер получал еще столько же наличными. Удачно, причем скрывая этот факт от своих ходячих непальских задниц. А загадочным или, точнее, таинственным потому, что ни разу сержант не только не увидел своего заказчика — ни разу не услышал его голоса, а всю информацию по текущему делу он получал в письменном виде, извлекая иной раз записки из самых неожиданных мест. В том числе из карманов собственного пальто, которое Галлахер, он мог бы поклясться, не снимал в этот день в течение суток. Он получал указания с пиццей, находил рядом с пустой пивной бутылкой, оставленной на столике в номере очередного провонявшего карболкой отеля… Существование этого таинственного клиента будоражило любопытство Рода, но не настолько, чтобы попытаться раскрыть его личность. Тем более отставной сержант, как человек частично разумный, понимал прекрасно, что, сдерни он завесу тайны с человека — и можно сразу начинать размахивать руками, прощаясь с посуленным гонораром. А то еще что-нибудь и похуже может произойти…
Бивис и Бадхед, оба близнеца Гарун, снимали меблированные комнаты в небольшой дрянненькой гостинице без названия в Вулидже. В этой мебелирашке достаточно сносно относились к цветным различных оттенков, и господа из королевства Непал ощущали себя здесь гораздо лучше, чем в казармах своего родного полка. Дорога же в Вулидж отняла у Галлахера час с небольшим — ему повезло с пробками, так как основной транспортный поток изгибал спину по противоположной стороне, в направлении Лондона, дабы обеспечить столичных бездельников необходимыми продуктами. Бивис и Бадхед сидели по своим норам и бездумно пялились в телевизионный экран. По логике, на их месте можно было бы и сэкономить сотню фунтов в неделю, занимай они один номер на двоих, но при первой же попытке проживания вне казармы между псевдоблизнецами наметился раскол на почве личных интересов. Так, если Бивис был сторонником детских мультяшек и программ, посвященных охране окружающей среды, то Бадхед, хренов меченосец, интересовался фильмами о карате и обо всем, что могло стрелять и взрываться. А так как два телевизора, работающих на разных программах в одном помещении, доставляли близнецам некоторые неудобства, Галлахеру пришлось от своих щедрот оплачивать тридцать процентов стоимости снимаемого гурками жилья. Иначе соображения экономии могли-таки взять верх над чрезмерными потребностями господ Гарун, и неизвестно, как в этом случае трактовало бы Би-би-си происшедшее: то ли как конфликт на межнациональной почве, то ли как бытовую ссору. Или, не дай бог, как негативное воздействие средств массовой информации на недоразвитое сознание своих случайно подданных.
— Ну же, дети мои! — обратился со вступительной речью к согнанным в одно помещение гуркам Галлахер. — Нам предстоит небольшое путешествие. Для начала…
Сержант выработал подачу материала еще в годы своего капральства. Говорил он не торопясь, с расстановкой, чтобы даже такие тупицы, как его подчиненные гурки, могли усвоить услышанное с третьего раза. И не в пример одному нам всем известному господину в очках модели «лектор», Галлахер не ощущал нужды подыскивать нужные слова. А потому и не «мекал», подобно слегка взбудораженному барану.
— Для начала в Дувр. И если рассудить… — в этом месте сержанту пришлось рассуждать вслух, словно убеждая себя в чем-то, — на черта нам следует переться в Дувр, если мы с вами не отправляемся на материк? — Род приподнял указательный палец, как бы подчеркивая глубину собственного умозаключения, и, проделав несколько шагов по комнате, отвесил легкий подзатыльник Бивису: — Ты спишь, капрал?
— Нет! — бодро вскинулся Бивис. Он просто ковырял в носу. Но старался делать это так медленно и незаметно, что можно было решить, будто любитель мультяшек и прочей живности прибывает в каком-то, как модно теперь выражаться, виртуальном зоопарке. — Мы едем в Дувр, чтоб попасть на материк!
— А материк — это?.. — учительским тоном задал сержант вопрос опасающемуся получить такую же затрещину Бадхеду.
— Это Европа! Там много кислого вина и вонючих лягушатников… — достойно выпускнику Кембриджа отрапортовал второй из близняшек.
— Отлично! И теперь еще один вопрос: что нам всем следует сделать?
— Поменять носки… — пискнул Бивис.
— У кого? — не ухватив смысла, поинтересовался Галлахер.
— У Бадхеда. У него один носок с зелеными полосками, а второй — с черными…
— Ну и что? — равнодушно-высокомерно осведомился Бадхед на приблизительном английском.
— А то, что тебя с такими полосками через таможню не пропустят!
— Это тебя не пропустят, узкоглазая образина!
— Сам ты полураздавленная желтая макака…
— Отставить! Собирайтесь, сейчас пойдем по магазинам делать из вас японцев!
— Это как? — в один голос поинтересовались близнецы.
— А так. Купим вам пару красных китайских пуховиков и два пластмассовых фотоаппарата производства города Тайвань. А что до недостаточной узости ваших глаз, то мне кажется, пара пинт виски к утру исправит этот недостаток… — Сержант выдержал паузу, ожидая ответной реакции, но близнецы почему-то не засмеялись. Почему? Для Галлахера всегда оставалась тайной за семью печатями причина, способная вызвать смех у его друзей-непальцев. Иной раз, глядя на них, сержант сравнивал близнецов с финиковыми пальмами в кадках, что теперь довольно часто встречаются в торговых залах больших универмагов. Хрен знает что за растение и какой от него толк, но вот кончики листьев довольно колки… — Ну, вы готовы?
— А кто платить будет за ненужные фотоаппараты? — задал вопрос экономный Бадхед.
— Тот же, кто поставит вам пару пинт виски, — в тон ответил сержант. — На все про все у меня имеется пятьдесят фунтов. В счет нашего будущего заработка.
— А слоника своего я могу взять с собой? — пытаясь разжалобить, пропищал еще горестней Бивис. Этот придурок в какой-то лавке лет с десять назад отхватил статуэтку слона из нефрита, фунтов на шестнадцать, и с тех пор таскал ее с собой, куда бы ни забросила его судьба. А с того дня, как шальная аргентинская пуля чуть не завершила карьеру Бивиса на Фолклендах, отрикошетив от упитанного нефритового бока, гурка решил, что слоник — его личный талисман, и каждый вечер, укладываясь спать, воздавал ему почести, пристраивая слона в изголовье и нашептывая ему разные ласковые слова на едва понятном даже его побратиму языке.
— Можно, — милостиво согласился Галлахер. — Я вам сам скажу, чего брать с собой нельзя! Нельзя брать с собой оружие, в том числе и ваши ножики для разрезания бумаги. — Галлахер указал на висевший у двери кхукри Бивиса. — В прошлый раз в Хитроу одного из таможенников едва не вывернуло наизнанку, как только он заглянул в твой рюкзак.
— А я ему говорил: помой ножик, помой… Всю сумку изгадишь!
— Ну, ты тоже хорош! У кого баночку с заспиртованными ушами командир отобрал? И прямо перед полковой проверкой?
— А как мы поедем? На автомобиле?
— На чьем автомобиле? — наперебой заверещали гурки. Они очень любили ездить на автомобиле, особенно если это автомобиль Галлахера. Его «Ровер», хоть и изрядно подержанный, отличался необычайно роскошным салоном, в коже и дереве, с отличным отопителем и, что немаловажно, мощной музыкальной системой. Гарун любили воспроизводить на ней свои национальные мелодии. Через час подобной музыкальной паузы Галлахеру казалось, что булькает не в динамиках, а в его черепной коробке. Но таковы условия сосуществования с отважными близнецами Гарун, и сержанту приходилось мириться с некоторыми их национальными особенностями, иначе их обида могла затаиться бесконечно надолго. И чтобы как-то восстановить дипломатические отношения, Галлахеру приходилось на собственные деньги приобретать пару бутылок довольно высококачественного и крепкого пойла и со льстивой улыбкой подкатываться к взявшим обет молчания близнецам.
— Едем на поезде. И не вздумайте брать с собой ваши, как их там, гимны С завтрашнего дня вы будете для всех, кто не знает, японцы! И не обсуждать! — резко закончил фразу сержант. — Расслабились, черти африканские! Пошли за покупками…
Очередную весточку, а точнее, указания от своего нанимателя Галлахер получил сразу по прибытии в Кале. Так как на родине Марсельезы и Талейрана наш отставной сержант пребывал под собственной, доставшейся от его прижимистых предков фамилией, ему ничего не стоило вести себя естественно и спокойно. Однако, как только сержант завершил выгрузку на перрон всех своих пожитков вместе с веселящимися от бесплатной перемены мест двойняшками, по местной трансляции он услышал несколько раз произнесенное отчетливо и громко предложение встретиться не мешкая с ожидающим его господином подле офиса одного из агентств железнодорожных перевозок. Это несколько встряхнуло сержанта, и если со стороны все было не так заметно, внутри Галлахеру было слегка не по себе. В нем боролись два совершенно определенных желания. Одно из них — разузнать хоть что-то о своем таинственном клиенте, знавшем об исполнителе немного больше, чем тому хотелось. Однако из соображений собственной безопасности Род отдавал себе отчет в том, что личная встреча с интересующим лицом может отрицательно сказаться на его собственном здоровье. Хотя… Усадив близняшек на сваленные посреди платформы тюки, Род энергичной походкой отправился на зов отлитого в металле голоса и, выведав по пути у одного из служащих вокзала верное направление, через несколько минут оказался у искомого агентства. Небольшая стеклянная дверь, за которой открывалось убогое помещение конторы, слегка украшенной яркими рекламными плакатами. Возле двери дама, своим откляченным задним мостом смахивающая на местную специалистку по оказанию экспресс-услуг определенного рода.
— Мсье Галлахер? — прокаркала она своей пропито-прокуренной глоткой. — Создается впечатление, что вы мне должны сто франков…
Род остановился в двух шагах и, вынув из кармана сотенную купюру, помахал ею перед сизоватым носом жертвы империалистических отношений.
— С чего это? — Галлахер с любопытством склонил голову набок.
— Один джентльмен просил передать вам…
— Что?
— Конверт… — Дама достала из сумочки цвета заплеванного асфальта желтый конверт и в манере Галлахера размешала перед его ирландским носом воздух.
— Возьми! — Род с ощущением некоторой брезгливости, стараясь не коснуться предметов туалета посланницы, сунул ей требуемую купюру и выхватил продолжавший полоскаться по ветру конверт. — А где господин… — Галлахер оторвал взгляд от надписи на конверте с уверенностью, что его зоркие глаза непременно встретят перед собой самый жалкий образчик «Марианны», но дамочки и след простыл — лишь только получив деньги, она неслышно испарилась, унеслась со сверхзвуковой скоростью туда, где сможет на время избавиться и от терзающей ее головной боли, и от неприятного жжения под мышками и в прочих частях тела. Пусть не навсегда, не надолго.
Род развернулся на месте, выкинув из головы стремительно исчезнувшее видение, и принялся вскрывать конверт. В нем оказалась только карточка отеля в Страсбуре и три билета на экспресс, отправляющийся из Лилля в сторону швейцарской границы. На обратной стороне карточки была написана пара слов о дальнейших совместных мероприятиях. Следуя им, Галлахер должен был сейчас же загрузиться в поезд, следующий до западного берега Рейна. В заказанном на его имя номере его будут ожидать остальные, более подробные инструкции и средства, необходимые для реализации пока еще неясного плана.
Возвратившись на перрон, Галлахер стал свидетелем премилой картины — один из лжеяпонцев, наверное уже сопревший в своем китайском пуховике, затеял перебранку со смотрителем перрона. Причем, если представитель железнодорожной власти с одному ему понятным негодованием пытался втемяшить в круглую голову гурка правила поведения в данном месте на французском, Бивис отвечал ему на смеси английского и непали, беспрестанно, чуть меняя интонацию, посылая представительного, в фуражке, мужчину в одно и то же место. И маловероятно, что тем местом был их национальный панчаят. Хотя, возможно, и там такой представительный мужчина смог бы найти применение своей не в меру раскормленной заднице. Галлахер моментально уладил недоразумение, вручив начинающему терять в выражениях некоторые окончания французу пару цветных фантиков, и одним взглядом заставил замолкнуть своего идолопоклонника. Но весьма на непродолжительное время, так как по платформе, со стороны здания вокзала торжественным маршем проходил его почти что единокровный брат Бадхед, весь увешанный кульками из «Макдональдса». Вот на него Галлахер и навьючил большую часть сваленного на перроне барахла, отвесив при всех довольно увесистый пинок не в меру обрадованному подобным течением событий Бивису. И оба придурка, словно ходячие младенцы, поскакали по пути, очерченному умелой рукою сержанта. Гораздо быстрее, чем можно было бы ожидать от самого что ни на есть быстрого магараджийского слона.
А потом для близняшек настали воистину печальные времена — дабы не распустить окончательно дорвавшихся до свободы гурков, сержант изъял у них все временно обитающие в карманах деньги. Среди конфискованного нашлось немало и родной, непальской валюты. Но на те рупии можно было бы приобрести разве что джутовый мешок, да и то лишь в их родной стране. Затем Галлахер загнал их, словно неодушевленные предметы, в вагон поезда и, усадив в кресла, надел каждому из них наушники. Поезд тронулся, мимо окон поплыли какие-то несуразные металлические конструкции вперемежку с ангарами и клоками аккуратно выбритой поверхности, и Галлахер задремал под неритмичное мяукание пытающихся подпеть вполголоса мотивам далекой босоногой родины Гарунов. Что касается познаний самого Галлахера о местах, воспеваемых какой-то малоизвестной эстрадной непальской звездой, то Род был совершенно уверен, что Брахмапутра — это сын Брахмы, а Шива соответствует по своему анатомическому строению христианскому Серафиму. Хотя этот вопрос его занимал в данный момент мало — он давно уже выдувал на своей ирландской свирели мотивы, знакомые не только оказавшейся в одночасье одинокой плоской подушке в Ист-Сайде, но и соседям в доме напротив — свист вырывающегося из его редкого по размеру и конфигурации носа был похож на звук прохудившейся от старости трубы парового отопления.
Как говорится, с кем встретишь Новый год, с тем и проведешь. И на этот раз ничто не предсказывало сколь-нибудь радужных перспектив. Кирилл вышел из дому — все вокруг было присыпано выпавшим за ночь снегом. Низкие неприветливые тучи упирались влажными лбами в крутые скалистые склоны и слегка шевелились под напором омерзительного, пронизывающего ветра.
— Привет! — негромко произнес Кирилл, не надеясь, впрочем, что его услышат.
Ищенко было вполне достаточно, что его хозяин просто шевельнул губами. Кирилл прошел к началу склона — серпантин уходящего вниз шоссе был опрятен и выглядел совершенно по-зимнему — тонкий слой снега лежал и здесь, еще такой свежий, не тронутый грубыми покрышками проходящих изредка туристических автобусов. Состояние дороги Кирилла удовлетворило — горку еще не раскатали, и ветер, продолжавший сквозить вдоль шоссе, не успел превратить весь спуск в трассу для бобслея.
«Так о чем это я?» — вернулся Кирилл к своим размышлениям о предстоящем и не очень радостном кануне наступавшего Нового года. С кем встречать? Где? И чего он ждет вслед за этой встречей? Старушки с дочкой остались в Афинах. Там ему удалось недорого купить небольшой благоустроенный дом на горушке. И до исторических развалин десять минут в инвалидной коляске, и солнце — за ним и вовсе ходить не надо… Бассейн и Алексей за водителя, охранника и казначея. Парень молодой, почти не пьющий. Может быть, слегка бывает резковат с посторонними людьми, но за своих он, Кирилл, спокоен. А что осталось здесь? Андрей, Коля и дама. И, к счастию, гостей не ждем. Да! Ищенко с семейством будет обязательно. Набивался в гости местный барончик из бывших. Ныне приторговывает матрешками и подворовывает на своей исторической родине рукописные раритеты. В некоторых особо образованных кругах его считают за благодетеля российской культуры. Что ж, возможно, он научился подвязывать шейный платок заметно лучше, нежели верный друг советского народа господин Хаммер, но Кириллу казалось этого недостаточно для признания за ним заслуг спасителя славянской письменности и прочей ерунды. Известно, что копание в архивах так же полезно дяде-слесарю, как и раскопки могил давно умерших. Не обязательно музыкантов или поэтов — к чему копаться во прахе? Все, что следовало озвучить, — озвучено. Все, что нужно было издать, — издано. Разумеется, если для копателя это не единственный способ существования. Ему бы проблемы того же дяди-слесаря… А на часах… А на часах восемь сорок утра. В половине десятого завтрак. В десять следует отвезти Жукова в аэропорт, путь не близкий. Да! Галкин, маму его! Никакого покоя, мало его самого, так еще и девка его с папашей из-под Пскова! Вот еще три человека. А Галкин, как выразился его приятель Грибов, это уже симптом… Следовало бы Кириллу куда-нибудь удрать — хоть к Степке в Гавану. Рассказывает, занял в каком-то шикарном отеле целый этаж, да вот изредка возникают перебои с водой. То она есть, то ее нет. Попробуй пойми — казалось бы, не Россия, а трудности те же. А Галкина сюда ни на пушечный выстрел — приживется, и дустом не выведешь!
Кирилл вернулся в дом, поднялся на второй этаж. Мимо него слепо прошлепала дама. Прошла, старательно обогнув, словно фонарный столб. Как сообщили Кириллу, она теперь каждое утро спускается в оборудованный Николаем спортивный зал да еще по три раза в неделю таскается в фитнесс-центр на сопредельной территории. Хорошо, что местная погранслужба не лепит ей каждый раз в паспорт штамп «убыл — прибыл». Пришлось бы каждый месяц вкладыш заказывать. Но что-то у Кирилла с дамой не выходит. А если не выходит с Кириллом, то, возможно, выходит еще с кем-то? Андрей как-то вскользь намекал своему шефу о чем-то достаточно вероятном, но не конкретно, с подначкой. Может быть, опасался задеть Кирилла неосторожным междометием? Но и сам Кирилл не стал до поры вникать в подробности.
Завтрак прошел молча, под нестройное звяканье посуды. Ищенковское идолище спозаранок было не в настроении. Возможно, Андрей уже наплел ей об ожидаемых постояльцах… Несколько раз дама одаривала своего супруга рыбьим, немым взглядом. Словно ожидая какого-то вопроса. А Кирилла так и подмывало опрокинуть на ее белоснежный халат чашку кофе. Это же надо! Каждый день — и свежий халат! Ладно бы сама стирала, нет! Для этих случаев у нее есть прислуга. А она — лингвист! И добавить-то нечего. У Кирилла непроизвольно дернулась губа. Со стороны, возможно, это выглядело саркастической усмешкой, но от этого ему стало еще печальней. Он встал из-за стола, небрежно бросил салфетку и пристукнул о паркет стулом:
— Андрей! — Имя пришлось произнести достаточно громко: он на пару с Николаем решил столоваться отдельно. А вот почему — это еще один вопрос. — Андрей! Через пятнадцать минут в гараже!
— Вы куда-то собираетесь? — Это дама запустила свой камень вдогонку. Но Кирилл не стал оборачиваться. Просто согласно кивнул, выдерживая марку. А ведь старушкам обещал — встретят Новый год семьей. Вместе с греками.
Люди… Разумеется, постоянное присутствие посторонних действует угнетающе. Но что делать? Все вроде бы как при деле. Николай выполняет свои обычные обязанности — за ним система безопасности и купирование жуковских запоев. Жуков? Так он давно стал как бы частью семьи. Живет на свою ренту, а если предоставляется возможность, то и подзарабатывает. Ищенко с супругой? О них и говорить не стоит. У этих с утра до вечера занятие найдется — дом большой и требует ежечасной заботы. Дама. Дама на первый взгляд тоже на месте — не гоняться же Кириллу ежедневно за местными шлюхами. Тем более что найти их на «раз» здесь задача космического масштаба. Но вот чего нет, так это тепла. И как не разжигай очаг, дама воспринимает Кирилла как проводника железнодорожного вагона, два раза в месяц отправляющегося маршрутом Москва — Владивосток. Или как рыбака загранзаплыва. Хотя условия содержания остающихся на берегу несколько иные…
Машина надраена до блеска — Ищенко постарался. Кирилл уселся на промерзшее сиденье, нажал кнопку бортового компьютера — минус один. И внутри и снаружи. Двигатель проснулся, через минуту на лобовое стекло потянуло теплым воздухом, и под задницей принялся топиться лед. Радио с готовностью мелкого сутенера принялось расписывать природные катаклизмы, обрушившиеся на близлежащие горы и пригорки. Ожидалось легкое потепление. Кирилл с сожалением взглянул на нежный снежный пушок — через несколько часов его не станет, и еще не умершие травинки воспрянут и вновь ощетинятся своей обманчивой зеленью.
— Поехали? — Рядом на сиденье опустился Жуков, подобрал полы своего плаща и пристроил на колени кейс.
— Ремешочек накиньте, товарищ…
Машина бодро набрала темп. Гнать Кириллу особенно не хотелось — резина летняя, а внизу клацать шипами не принято. Тем паче что все равно снег с дорог либо уже убран, либо поторопился растаять сам. Кирилл выехал за ворота и, свернув на шоссе, чуть прибавил ход. Машина, слегка тряхнув задним бампером, устремилась вниз, под горку, к одному из первых виражей. Именно им изредка, в сухую погоду Кирилл попугивал несчастных попутчиков, но лихачить не хотелось.
— Из пансионата… За чахоточными уж проехали… — Жуков кивнул на проложенную небольшим автобусом свежую колею.
— Вопрос, как они в горку забираться будут? — спросил просто, чтоб не молчать, Кирилл.
— Упрутся и толкать станут.
— Мило! А наверху их будут ждать несколько симпатичных гробиков, как раз по числу участников забега. — Перед поворотом Кирилл сбросил газ и легонько нажал на педаль тормоза. Она послушно ушла в пол, а на табло вспыхнула и замигала лампа аварийной сигнализации. Вмиг замолчало радио, а Кирилл отпустил и вновь нажал на тормоз. С нулевым, впрочем, успехом. Стрелка спидометра уперлась в рупь двадцать, и водителю эта цифра очень не понравилась. Андрей же безмятежно тыкал палец в панель магнитолы, пытаясь таким манером выдавить из нее хоть какой-то звук. Кирилл посмотрел на него с некоторым сомнением и потянул ручник. Тахометр показывал за тысячу оборотов, а «Порше» несся, словно по рельсам, вниз, к тому самому «эс»-образному повороту.
— М-да! — оценил положение Кирилл. — А коробку жалко! — И резко перевел рычаг селектора в положение «паркинг». Было слышно, как с треском вылетел стопор, «Порше» дернулся и покатил далее, не снижая скорости.
— Вот тебе и буржуазные примочки! — На этот раз Кирилл выговаривал фразу медленно, почти по слогам, и только благодаря этому привлек внимание попутчика.
— Ты это о чем? — Жуков взглянул на своего приятеля голубыми, как у младенца, глазами и улыбнулся.
— Ты когда-нибудь наблюдал за соревнованиями по санному спорту?
— Ну, положим.
— Теперь ты в них участвуешь.
— Это с какой стати?
— А ни с какой. Но приз, ожидающий нас внизу, вполне достойный.
— И что за приз?
— Целая жизнь!
— Эй-эй! И я что, тоже внесен в заявку?
— И ты. — Войдя в начало поворота, Кирилл осознал, что если сейчас, прямо в это мгновение, ничего не предпринять, то приз не достанется никому. Рванув рычаг коробки передач на себя, он нажал на газ и выставил машину левым бортом. Так и влетел в вираж боком, стараясь не зацепить кузовом скалу.
— А притормозить слабо?
На идиотские вопросы возможны лишь подобные ответы. Кирилл решил не разменивать мелочь, тем более что уже следовало переложить руль и поставить машину в сторону следующего виража. Кажется, это ему удавалось.
— А высота над поверхностью моря порядка… тысячи метров, — прокомментировал он начало очередного бокового скольжения.
— А иных поверхностей, пониже, здесь нет?
— Да нам с тобой и ста метров за глаза… Если есть желание — прыгай!
Жуков глянул краем глаза в окно и замотал головой:
— Э нет, брат! С сотни, да репой о гранит? Хоть бы каску какую…
— А ты видел когда-нибудь банку тушенки, столкнувшуюся с тепловозом на равных встречных скоростях?
— Дальше-то что?
— Не знаю. О дальнейшей судьбе банки ничего не известно… А если мы с тобой не застопоримся где-нибудь в середине спуска, то на последнем прямике будет поворот на девяносто градусов и въезд на мосток. Помнишь, маленький такой?
— Лучше бы мне… — Андрей взялся мечтать о невозможном, но, учтя относительную безысходность ситуации, замолк. А Кирилл в этот момент огибал огромную скалу, закрывающую пока от Жукова всю красоту следующего за ней спуска. И Жуков вцепился обеими руками в ручник.
— От него ровно столько же пользы, сколько от сковородной ручки. Так что успокойся и сиди смирненько. — Кирилл указал на точку впереди, двигающуюся в том же направлении, что и их «Порше». Но с заметно меньшей скоростью.
— Что там?
— Чахоточный автобус. Едет за пациентами. Так кстати! Только у них есть надежда погодить с посещением местного морга…
— А у нас?
— А у нас? Догадайся сам! — Кирилл отпустил педаль газа, еще раз дернул рычаг коробки — все без результата. — Хотя… Если, конечно, у меня получится…
— Что? Ну, колись, зараза! Член я этой гребаной команды или как?
— Или где… — Кирилл прилип взглядом к приближающемуся к ним заднему бамперу автобуса — обычный мерседесовский бампер, за которым пара десятков олухов, и все это катится не быстрее сорока — сорока пяти километров в час. «Порше» же летел под сотню, и выключить двигатель на спуске — без работающего усилителя и на широких лаптях — точно в пропасть. Как легендарный шашлык, два шашлыка… — Если бить мордой, то от нашей повозки останется пара стоп-сигналов и немного заднего сиденья… А если ударить жопой?
Счет уже шел на секунды.
— Будь я хоть слегка профессиональным гонщиком, может быть, и нашел бы иной выход. Но… — Кирилл резко крутанул баранку и едва успел отловить «Порше», попытавшийся было перейти в беспорядочное вращение. И сразу вдавил в пол педаль газа. Осколки разбитых стекол дробью ударили в салон, а Жуков вонзился в подголовник с таким ускорением, что Кириллу на мгновение показалось, что голубые Андрюхины глазки из его черепа придется извлекать хирургическим путем. Еще метров двадцать их автомобиль со скрежетом протащило по склону, и все замерло… С пришедшей тишиной возникло ощущение шаткого равновесия — может быть, через миг они снова покатятся под гору, долетят до того узенького мосточка, потом чуть дальше… И даже то, что свалятся они с крутизны не одни, а вместе с чахоточным «Мерседесом», нисколько не грело душу. Но по-прежнему стояла тишина и отчаянно воняло бензином.
— Где я? — спросил Андрей, не открывая утопленных в черепе глаз.
— Там, куда мы и направлялись…
Жуков раскрыл глаза и улыбнулся своей по-европейски отреставрированной физиономией:
— А не пора ли нам покинуть наш пепелац?
— Так вылезай! Тебя никто не держит…
Андрей дернул ручку:
— Не открывается.
Кирилл молча с ним согласился, откинул крышку бардачка и указал на лежащий в нем ствол. Он и не предполагал, что его приятель Жуков законченный идиот.
— Это по-нашему! — Андрей, не раздумывая, разрядил с пол-обоймы в уцелевшее боковое стекло и, покряхтывая, пополз наружу. Кирилл собрался уж последовать за ним, как услышал: Жуков орет кому-то на всех доступных ему языках: — Стой! Стой, идиот! Кретин! Стой, говорю!
— Так он тебя и послушал! — Отобрав у Андрея дымящийся пистолет, Кирилл сунул его себе за пояс, а вниз, по дороге, разбрасывая в стороны ноги, словно престарелая дамочка, чуть боком, улепетывал водитель автобуса. Несмотря на врожденную или, может быть, только что приобретенную хромоту, он делал миль двадцать в час. Никак не менее.
— Да хрен с ним. Пусть скачет…
— А мы?
— А мы с тобой дождемся дорожной полиции — автомобиль-то застрахован. Это первое. А во-вторых, я никогда, нигде и ни от кого не слышал, чтоб у «Порше» отказало сразу все: и тормоза, и ручник… И с коробкой что-то.
— Забыли проконсультироваться… Ты бы, чтоб уж наверняка, как та банка с тушенкой, рулевое бы развинтил…
Кирилл с некоторой долей сожаления разглядывал искореженный автомобиль и пытался припомнить, какого же числа истекает страховка. А что до возможного восстановления — «Порше» был убит. Вся задняя часть его, вместе с двигателем, ушла в автобус. Снег под машиной таял, смешиваясь с антифризом и вытекшим маслом. Кирилл подошел к водительской дверце «Мерседеса» убедиться, поставил ли перепуганный стайер-водитель свою колымагу на стояночный тормоз. Все было в порядке. А за его спиной в это время господин Жуков, возможно празднуя нежданное избавление от неминуемой гибели, принялся потихоньку, посреди заснеженного шоссе вальсировать под «а капелла».
— Слушай, ты, танцор больших и малых кукольных театров! Ты что-то собирался мне сказать?
— Когда?
— А как только я вернулся из Афин…
— Из Афин? — Андрей усмехнулся. Даже для него самого слишком ядовито. И не просто ядовито, а ядовито-гадко.
— А что такое?
— А то, что я пытался с тобой побеседовать еще тогда… Как ты из Штатов прибыл. Еще подарков навез своей ненаглядной полный контейнер…
— Ну, излагай, а я уж оценю, достаточно ли у тебя оснований вести со мной разговор в подобном темпе.
— Спустите пар, герр Семенов! Как в песне поется: «Как много девушек хоро-о-ших…»
— Ну а дальше?
— А дальше: «Но мама, твой бэдный мама у тэбья один…» Это девок выбирать легко, но не друзей…
— Ну, хорошо, Жуков. Что ты имеешь?
— Все, что имею, — все мое. За исключением зубов. А вот у тебя темя, часом, не чешется? Или при посещении супружеской спальни притолока не мешает?
— Вот до какой степени…
— Ну, блин, я не орнитолог, чтобы степень определять… — Жуков развел руками и прихлопнул себя по бокам. Он был готов закончить этот неприятный разговор. — Вон, едут!
Кирилл обернулся — снизу, натужно вползая в подъем, тащилась легковушка с мигалкой на крыше, а за ней эвакуатор с гидравлическим подъемником.
— Лишнего не болтать! Стой молча! — Кирилл достал из портсигара средней величины «гавану» и запихнул ее в рот Андрею.
— Это, по-видимому, взятка? — прожевал он, втягивая ароматный дым.
— Затычка.
Рожи у прибывших светились любопытством — сразу видно, подобные происшествия для дорог Лихтенштейна редкость. В сопредельной Швейцарии — да, но не в Лихтенштейне. И тип, представившийся начальником всего, чего только возможно, перед тем как ознакомиться с документами, с удовольствием принял очередную пожертвованную Кириллом сигару и, выпятив вперед чуть провисшее брюшко, отдал команду оператору крана приступить к расчленению двух совокупившихся, словно лесные клопы, кусков железа. Когда «Порше» завис над дорогой, бестолково помахивая омертвевшими члениками, полицейский, стараясь особенно не замараться в стекающей с автомобиля всякой гадости, подлез под днище, окинул взглядом все, прежде скрытое от глаз владельца, и, подозвав подчиненного, что-то выговорил ему по-итальянски. После короткой перепалки, в которую был втянут и крановщик, он подошел к Кириллу, пыхнул дармовой сигарой и с минуту простоял молча, оценивая прикид счастливого автовладельца.
— Кто-то еще пользуется этой машиной?
— Нет. В этом нет необходимости.
— В таком случае вам придется проехать в управление. Там мы составим протокол и уладим некоторые формальности…
— Момент! — Кирилл прикинул, сколько у Андрея осталось времени, чтобы поспеть в Канн для встречи с семейством Галкиных, и сколько придется потратить времени на беседы с местной дорожной полицией. Выразив на лице некоторое недоумение, справился: — А почему бы всеми этими вопросами не заняться страховой компании?
— Видите ли, герр Семенов, здесь налицо покушение на убийство. А подобными вещами страховые компании занимаются в последнюю очередь.
— С чего это вы вдруг решили, что за обычным дорожным происшествием кроется что-то преступное?
Полицейский вежливо взял Кирилла за локоть и подвел к зависшему на стропах «Порше»:
— Видите вот эти шланги?
— Разумеется! — Разумеется, Кирилл отчетливо видел тормозные шланги. Более того, он отчетливо видел, что они абсолютно целы.
— Целые? — полюбопытствовал полицейский. — А вы знаете отчего? А оттого что забраться под стоящий на земле «928» очень непросто. Гораздо проще отпустить пару болтов на тормозном редукторе задней подвески. Вот здесь, видите? Вот откуда ушла вся тормозная жидкость.
Обсуждать эту тему Кирилл был пока не готов:
— Может быть, время пришло?
— Я допустил бы подобную вероятность, если бы не трос ручного тормоза. Здесь явно видно место перекуса. А если обратить внимание на весь ваш путь от первого виража до места столкновения, то следовало бы сделать вывод, что у вас вышел из строя и гидротрансформатор. Видите, потеки декстрона…
— Я пытался затормозить коробкой…
— А где вы храните… Точнее, где вы хранили свой автомобиль?
— В гараже.
— Он запирается на ночь?
— Зачем? Вся территория, прилегающая к дому, охраняется, и все, что происходит вокруг, записывается на рекордер.
— Вот как? — Полицейский вынул изо рта дотлевший до ленточки окурок, посмотрел на него с сожалением и отбросил в сторону: — Вы не станете возражать, если мы ознакомимся с этими записями?
Кирилл никогда не стремился к сотрудничеству с правоохранительными органами, но явный отказ мог бы вызвать у полиции весьма обоснованные подозрения:
— Как вам будет угодно, но мне нужно отправить моего сотрудника — через три часа он должен быть в аэропорту…
— Не очень представляю себе, как вам это удастся. Куда именно вам нужно доставить вашего сотрудника? Ведь ближайший аэропорт…
— Я знаю, офицер, где здесь ближайший аэропорт! — Набрав номер, он услышал голос своей дамы:
— Это ты? Где находишься?
— Уж точно не там, где ты рассчитывала. Переключи меня на Николая. А сама начинай паковать вещички…
— Что случилось?
— Я не стану сейчас вступать с тобой в дискуссию по поводу привлекательности рогатых прямоходящих. Тем более что наши отношения не омрачены ничем, кроме как вялотекущим гражданским браком.
Дама с раздражением бросила трубку, и, судя по звуку, ей это было крайне неприятно.
— Слушаю, командир!
— Выгоняй из гаража джип, осмотри его внимательно — все ли в порядке с тормозной системой — и спускайся вниз. Повезешь Жукова в аэропорт.
— А сам-то что?
— Вернешься и все узнаешь. Или Жуков тебе объяснит.
— Скоро буду.
Кирилл повернулся к стоявшему рядом офицеру и поймал в его лице некоторую блуждающую улыбочку.
— Простите! Вы ведь тот самый русский, что купил виллу у наследников старика Корфа?
— Тот самый.
— И еще одни вопрос: у вас здесь какой-то бизнес?
— Бизнес, но не здесь. У меня две водокачки в Эмиратах…
— Вы, верно, шутите? — Причмокнув, в первый раз осклабился полицейский.
— Отнюдь! — отрезал Кирилл, надеясь охладить любознательного офицера. — Так мы едем смотреть кино или продолжим топить подметками снег?
— Как вам будет удобно, герр Семенов.
— А ты, Андрюха, как только вернешься, доложишь мне о возникших у меня половых проблемах…
— Да не стоит обращать на всю эту мутотень внимания. Тем более дергаться в ожидании доклада. Колька тоже обо всем прекрасно осведомлен. Так что доложит, если это тебе надо.
— Надо? Это вопрос. Лучший выход, предвидя подобную перспективу, — сразу распрощаться. Сделав культурно тете ручкой. Но если все запущено до такой степени… нужно разобраться во всем до тонкости.
— Да ладно, двигай…
— А ты, как только встретишь, отзвонись. Там же будет наш общий знакомый. Ему оторваться от своей Гретхен — все равно что с деками на Гавайи на пару месяцев… Передай ему, что жду в гости. — Бросив искоса взгляд на не перестававшего жмуриться полицейского, Кирилл полез в «Опель».
— Вон уж и Коля катит. И не дай бог, сучья рожа, если ты, кроме своего макароньего языка, и наш успел подучить… — продолжил он в том же тоне. Но изменений в мимике полицейского не последовало. — Ну, рогацци, погнали?
Пока полицейский «Опель» дожевывал остатки подъема, Кирилл скоренько проиграл в голове варианты: кому было выгодно от него избавиться и кто из окружавших его людей мог попытаться осуществить это технически. И чем больше он увлекался решением этой задачи, тем больше лиц, когда-либо вступавших с ним в контакт, как оказалось, были бы не прочь приложить к происшедшему руки. Что же касается технической стороны — здесь не все так гладко. И только единицы смогли бы осуществить задуманное. Но о них Кириллу не хотелось думать в подобном ключе. Поэтому он и перестал.
Въехав на территорию усадьбы — Кириллу больше нравилось это название принадлежавших ему владений, — он учтиво пригласил офицера проследовать за ним, но, заметив, что его подчиненный настроен так же решительно, что и его начальник, мягко порекомендовал последнему:
— А вы бы могли пройти в направлении вон того сооружения. — Он указал ему на гараж. — Мы с вашим шефом проверим, как хорошо работает система наблюдения. А заодно вы можете прочесать близлежащие окрестности на предмет присутствия следов преступления или еще чего-нибудь.
— И дорого заплатили за виллу? — Полицейский решил оживить угасшую, по его мнению, светскую беседу.
Кирилл не имел никакого желания обсуждать свои дела с посторонним, поэтому ограничился единственной фразой:
— Не так много, чтоб сожалеть об этом. Сюда, налево и вниз.
Полицейский последовал поступившим указаниям, спустился на один пролет лестницы и остановился на площадке, поджидая хозяина. С его губ был готов сорваться еще одни вопрос. И Кирилл примерно предполагал, в чем он будет заключаться. Итак:
— А что за история случилась здесь года два назад? Помнится, был довольно крупный скандал?
— Да, было и такое. Но к происшествию на дороге та история не имеет никакого отношения.
— Как знать, как знать… — Полицейский привычно улыбнулся и снова причмокнул губами. — Теперь куда?
— Первая дверь направо. — Кирилл опередил полицейского на шаг и отпер замок. — Проходите.
— О! У вас здесь все достаточно серьезно! — Гость обвел взглядом мониторы, компьютер, стоящий чуть в стороне, пульт ручного управления камерами и прочее хозяйство. Кирилл рассчитывал, что проникшему на пост управления типу не придется объяснять, каким образом электронные глаза настраиваются на попавший в их поле наблюдения объект. И как они перестраиваются в зависимости от времени суток и погодных условий. Обсуждение технических тонкостей было бы плевком на всю секретность произведенной Жуковым работы, и он ограничился только демонстрацией расхаживающего перед гаражом придурка, которого полицейский, заметив на экранах мониторов, обозвал «Марио» и оттого весело заржал.
— Если ваш попутчик — Марио, то вы, по всей вероятности, Тони?
— С чего это?
— Так. Знаете ли, сработал стереотип. Если допустить, что вы — итальянец.
— Это заметно?
— Не так, как если бы я повстречал вас в Италии. В какой-нибудь траттории за бутылкой местной кислятины…
— Интересно! А почему именно Тони?
— В Лихтенштейне есть своя киностудия?
— В Швейцарии, герр Семенов, в Швейцарии. — «Тони» на некоторое время задумался, усмехнулся чему-то своему и взглянул на своего собеседника весьма испытующе. Кириллу не нравилось, когда незнакомые ему люди смотрят на него с подобным выражением лица.
— Или, если бы вашего подчиненного звали, положим, Карло, то вас, без сомнения, следовало бы именовать «Джузеппе»…
— Так в чем здесь тонкость? — Полицейский аккуратно расправил свое брюшко вдоль поясного ремня и приготовился выслушать следующий логический ход Кирилла.
— А тонкость вот в чем: если русский, то бандит. Если итальянец, то либо Карло, либо Джузеппе, с точки зрения русских. Или Тони и Марио, с точки зрения американцев. Вы не обращали внимания на всех «марио пьюзо» и прочих конструкторов американских версий тех взаимоотношений, которые складываются между некоторыми итальянскими семьями?
— Да, на этот счет вы правы… Тони и Марио… И вы мне кажетесь довольно забавным субъектом, герр Семенов. Тем более забавным, что вы первый русский, современный русский, я имею в виду, купивший землю здесь, в княжестве… Вы, вероятно, и не подозревали, что по существующим здесь законам, а существуют они уж и не знаю сколько, земля, принадлежащая князю, не может быть ни продана, ни куплена.
— Я осведомлен достаточно в этом вопросе. Но вы упустили некоторую тонкость, которая вам, республиканцам и конфедератам, неясна в силу утраты подобных традиций. Эта земля является майоратом и может быть продана с одновременной утратой титула, пожалованного сувереном вассалу. Если сам суверен не может или по каким-нибудь причинам не желает выкупить пожалованный в прошлом майорат, он может быть продан любому желающему. Так что мне пришлось заплатить и за баронство, мой уважаемый гость… А если бы мы вернулись к вопросу о Тони и Марио, то вам, вероятно, было бы интересно узнать, какая итальянская фамилия необычайно популярна в России…
— Предположить нетрудно: Боттичелли, Модильяни… Феллини, наконец!
— Ну уж нет. Нет популярнее фамилии «Буратино»!
— Буратино?
— С вас десять долларов.
— Это почему?
— А потому что потомки автора этого персонажа, вундеркинда в некотором роде, требуют незамедлительной компенсации при упоминании этой фамилии в каком-либо контексте. А поскольку наша беседа носит официальный характер, вам придется заплатить.
— А вам?
— Вот уж хрен дождутся. Но суть не в деньгах. А суть в том, что лично я использую эту фамилию как имя нарицательное для определения ситуации или сути человека. Советую и вам ознакомиться с этим бессмертным произведением — у вас с его персонажем очень много общего.
— С удовольствием последую вашему совету, если вы подскажете фамилию автора.
— Некто Толстой. Но не тот, что волей своего желания бросает несчастную женщину под паровоз. Того звали Лев. Изрядный был негодник. Сей же — Алексей…
— Что, Россия так богата Толстыми?
— Если вопрос в ударении, то несомненно. А если серьезно, то есть еще одни или пара. Может быть, менее популярных, но не менее великих. Хотя все мы в той или иной степени компиляторы…
— Простите? Вы сейчас произнесли слово… Вы сами имеете отношение к культуре вообще и к литературе в частности?
— В той же степени, что и к животноводству. Так как ваше имя?
— Тони-Анджело, — несколько смешавшись, выдавил страж порядка. — Но фамилия моя — не Буратино, поверьте на слово.
— Я прочел вашу фамилию на удостоверении.
Кирилл вежливо рассмеялся, отметив, однако, для себя, что пока Тони-Анджело не торопится ознакомиться с записями охранной системы.
— И вы, барон, ведь вас можно так называть? Ведь вы, герр Семенов, знакомы с его высочеством?
— Да, имел честь провести некоторое время в их обществе, но неофициально. У меня не хватает терпения изучить все требования этикета, для того чтоб раздавить бутылочку шампанского на каких-нибудь торжественных посиделках. Да и сам Ганс-Адам тяготится ими.
— Вот как? — Тони улыбнулся и по привычке вновь чмокнул. В шестой или десятый раз. А так как подобная манера слегка раздражала Кирилла, то он предложил занять беспокойное место еще одной сигарой. Ведь наблюдать за курящим и чмокающим лицом — удовольствия разного порядка.
— Вернемся к нашим делам? — Кирилл снял с полки записанную в ночь пленку и вставил ее в рекордер.
Следует заметить, что зрелище им предстояло наискучнейшее — представьте себе трансляцию какого-нибудь неопределенного уголка елового леса в обрамлении скальных глыб, длящуюся к тому же восемь часов кряду. Даже в режиме ускоренного просмотра поиск нужного куска мог бы отнять и полчаса. А Марио тем временем, натоптавшись по весям, утомился окончательно и забрался в свой служебный рыдван. Час на свежем воздухе для людей его профессии — уже подвиг! Местным патрульным не приходится отстаивать по четыре часа кряду с полосатым жезлом в коченеющей руке.
— Вот здесь! — Кирилл отмотал пленку немного назад. Нечто совершенно неопределенное, сливающееся с ночной мглой и метущей поземкой, прокралось от дороги к гаражу, задержалось там, судя по показаниям счетчика реального времени, четырнадцать минут и так же никем не замеченное удалилось.
— Что-то в белой накидке… — прокомментировал Тони. — На фоне снега он практически неразличим.
— Ну, это в стандартном исполнении. А у нас есть возможность посмотреть запись, сделанную в инфракрасном режиме работы камер.
— Даже так? И передадите мне оригинал?
— Я сделаю для вас копию на дискете. Здесь небольшой временной отрезок, так что все уместится.
— Отлично. — Утомившись от неподвижного сидения, Тони откинулся на спинку стула и размял затекшую шею. — Прямо диверсанты!
— Партизаны или фашисты, антифашисты, курды, баски или еще кто-то, приблизительно знакомый с правилами маскировки и техническим обслуживанием автомобилей марки «Порше». — Кирилл извлек из порта заполненную дискету и передал ее Тони. — Вот ваш улов.
— Это вы верно подметили! Улов! Но не весь. — Тони вынул из кармана несколько отстрелянных гильз, которые, вероятно, разыскал его помощник в разбитом «Порше», и выставил их рядком на краю стола. — Вот еще кое-что!
Кирилл одарил своего собеседника пустым взглядом.
— У вас имеется оружие?
— Разумеется…
— И разрешение на его хранение?
— Конечно. Я достаточно законопослушен.
— А каким образом, обладая только видом на жительство, вы смогли получить лицензию?
— Знаете ли, Тони, для хранения подобного типа оружия нет необходимости в каких-то специальных процедурах. — Кирилл повернулся на стуле и откинул стенку металлического шкафа. В нем хранилась лишь небольшая часть гладкоствольных ружей, достаточно эффективных для ведения ближнего боя. Остальное скрывалось в менее доступном для посторонних месте.
— Да… — разочарованно протянул Тони и собрал со стола гильзы. — И вы, конечно, ни сном ни духом не ведаете, каким образом они оказались в вашем автомобиле?
— Более того, я даже не могу взять в толк, кто из вас двоих мог бы их туда подбросить. И тем более мне кажется бессмысленным этот поступок потому, что хранение пустых пистолетных гильз ни в одной стране мира не преследуется законом.
— Наверное, вы правы, герр Семенов. — Тони неловко сполз со стула и подошел к двери. — Вы меня проводите? А то опасаюсь заблудиться в ваших казематах…
— Разумеется. Тем более что потеряться здесь гораздо проще, чем может показаться на первый взгляд. — Кириллу очень не нравились подобные умники — пытаются из пальца высосать что угодно, соорудить у себя, в куриных извилинах, совершенно идиотскую, но, по их разумению, логичную схему. И, причмокивая, ощущать себя Эркюлем Пуаро, по крайней мере.
Кирилл проводил отъезжающий от дверей экипаж мысленными напутствиями и неосознанно, вероятно, лишь на эмоциональном уровне отметил, сколько времени понадобится ему для того, чтобы взять свою «В-94», забежать на ближайшую скалу — с нее хорошо просматривается мостик через ущелье — и засадить пару пуль в переднее колесо «Опеля» Тони. Хотя дистанция для стрельбы по движущейся мишени и великовата — две с лишним тысячи метров… А может быть, и нет?
Как говорится, в связи со всем вышеизложенным мысли у Кирилла были соответствующие. И если исходить из обычной логики, которой должен был бы руководствоваться человек обычный, с мелкими страстишками и постоянно присутствующей где-то внутри жалостью, у Семенова неожиданно возникло несколько довольно забавных, еще не до конца сформировавшихся желаний, пара из которых были бы достойны если не немедленной реализации, то, по крайней мере, хотя бы критического осмысления. Первая — это отослать Галкина и всех его родственников за компанию на судне «Сент-Луис» куда-то в район южной Атлантики. Вторая, не менее идиотская, — в качестве новогоднего подарка закупить пару морских контейнеров замечательного пива «Левен-брау» и порадовать последним все местное население. Но тот «Сент-Луис» с полвека как порезали на куски и спаяли из него с полтора десятка орудийных станков для славных войск вермахта. А пива — его было жаль. Местное население, за исключением не самых правоверных арабов, едва ли стало бы использовать пенный напиток по прямому назначению. Для Галкина же можно было бы определить конечный пункт назначения — Антверпен. Но в силу слабого знания новейшей истории бывший мент и юрист мог бы трактовать распоряжение судьбы не совсем верно — не умея заработать легально деньги в стране проживания, он, надувшись, как легендарный индюк, мог бы решиться на довольно рискованные для здоровья его и окружающих валютные операции, и чем бы это закончилось, никому неизвестно. Но был еще ряд вопросов, которые следовало решить оперативно. Не потому, что от них зависело что-то. Просто их следовало решить в силу их простоты.
Кирилл набрал номер телефона управляющего банком, в котором были размещены некоторые его средства, и попросил переслать ему срочно копию счетов по платежам с кредиток, совершенных его независимой от непогоды дамой. Полученные в скорости по факсу данные ввергли Кирилла в состояние окончательной задумчивости. По трем картам с его счета были потрачены практически все деньги, и сумма была немалой — порядка ста тысяч франков. Разумеется, швейцарских.
— Ну это же надо! — принялся вслух рассуждать Кирилл. — Живя практически на всем готовом, ничем толком не занимаясь, она смогла спустить такую кучу денег! И всего-то справилась с этой проблемой в три месяца!..
Взяв в руку карандаш, он выписал столбиком наиболее часто встречающиеся номера счетов. Более девяноста тысяч ушло на непонятно какие услуги. Операция по пересадке почек товарищу Андропову? Посещение магазина «Картье» каждую пятницу? Он медленно отодвинулся от стола, словно в чем-то сомневающийся хищник, подошел к двери и, высунув голову в коридор, крикнул даму. Напрасно потратив несколько минут в ожидании ответа, Кирилл вернулся к столу, залпом влил граммов двести укрепляющего и вновь метнулся к двери, в коридор, к комнате своей дамы.
В собственном доме Кирилл редко предупреждал кого-то о своем появлении, будь то его приятели или дочь… Теперь же он просто высадил ногой дверь в покои Анастасии — она даже не повернулась, сидела у трюмо, что-то гнусавя себе под носик и наводя относительный порядок на лице.
— Где чемоданы? — задал он вопрос весьма загадочным тоном.
— О чем ты?
— О твоем багаже. Забирай все свои тряпки и дуй отсюда. К папаше, мамаше, к ядрене матрене. Тем найдется достаточно желающих слушать твои рассуждения относительно девственности российской культуры вообще и литературы в частности. Билет тебя будет ждать в порту, и вот тебе пять сотен на карманные расходы. О кредитках не беспокойся — все твои счета я закрыл…
— Отчего все это… — Дама, прежде разглядывавшая Кирилла в зеркало, полуобернулась и, словно жеманясь, дрогнула бровкой.
— Не берусь изложить тебе все по позициям, но одно скажу. Знаешь, чем нравятся мне дамы, подобные тебе? Из них вырастают довольно симпатичные и весьма состоятельные вдовы…
Нинон была само воплощение заботы. Серега, легко изображая из себя тяжело раненного бойца, с удивлением наблюдал за своей ненаглядной — она с отчаянной решимостью выполняла все, даже по определению бредовые пожелания, талантливо симулирующие предсмертные муки мужа. Нинон варила крепкие куриные бульоны, наливала в хрустальный бокал волшебные напитки, жарила отбивные и поправляла под головой больного измятые подушки. Грибман наслаждался всей этой суетой. Наслаждался с легким подозрением — уж не пронюхала ли его ненаглядная о резком взлете их семейного благосостояния.
И, отсылая Нинон в очередной поход за горячительными напитками, пытался разглядеть в лице своей супруги хоть намек, хоть тень некоторого неудовольствия, которое в иные времена выливалось в битье фаянсовой посуды и сливание излишнего алкоголя в унитаз. Но нет, Нинон не играла роль заботливой хозяйки. Годы, отягощенные службой общепиту, привили этой крепкой советской женщине необходимые для формирования образцовой советской семьи качества. Разумеется, было в Нинон нечто, что с трудом можно было засчитать за плюс при оценке всех ее женских достоинств. Например, при крайней нужде она могла послать кого угодно, невзирая ни на положение, ни на возраст и ранг. Причем так далеко, что даже Грибман мог с трудом мысленно обрисовать возможное направление, и у него на фоне отборной матерщины слегка раздраженной супруги исподволь стал вырабатываться некоторый комплекс: он повторял про себя только что услышанную от ненаглядной матерную фразу, наслаждаясь изысканным ритмом, музыкальным сочетанием шипящих согласных и отточенной виртуозностью ругательства. А иногда, когда Нинон бывала на загляденье хороша, а это случалось, как правило, возле кухонной плиты, Грибман мог часами с рассеянным в томлении вниманием слушать поучительные лекции о принципах кулинарного искусства, о новом методе приготовления горячих блюд, в частности лукового супа с сыром, о режимах температур и способе двойной панировки, с помощью которого славные заведующие производством извлекали из государственного предприятия невиданные для «акул империализма» неучтенные сверхприбыли.
Сергею было известно, что и до замужества, неся нелегкую вахту у плиты в ментовской столовой, Нинон не бедствовала, и теперь, колдуя на домашней кухне над очередным кулинарным шедевром, она в подсознании грустила об утраченных возможностях в области организации бесперебойного питания оперативных сотрудников главка. И именно в эти моменты ее занимали мысли о создании пунктов быстрого питания, но не по примеру однообразных «маков» и иже с ним, а о собственно русской системе обмана, когда в точке общепита клиента обсчитывали так ловко и скоро, что он, сытый и благодарный, покидал бы место столования с некоторым изумлением, в дальнейшем не подлежащим никакому анализу. Бараньи котлетки на косточке — из них многого не выжмешь. А вот натуральный шницель, или, скажем, котлетка по-киевски, или ромштекс — вот необычайное пространство для эксперимента. Супы, где, как известно, самое дешевое и одновременно дорогое — вода из-под крана… Пудинги для диабетиков, которые никогда не знали мяса положенного сорта. Салаты столичные, ставшие могилой куриных потрохов и хрящиков. Со знанием разведенная пивом икра, копченая колбаска с повышенным содержанием влаги… Сколько всего таит в себе эта наука кулинария! Сколько серых, невзрачных личностей она смогла поднять до высот благосостояния и общественного признания…
А теперь умелой и ловкой Нинон оставалось лишь угождать ненасытному Грибману «Ленинградским» рассольником и украинским борщом, не имея возможности на практике использовать свои бесценные навыки облапошивания озверевшего от голода населения. Но при всем этом Нинон согревала мысль, что вот-вот, совсем скоро, ее господин получит кучерявую папаху, она родит ему, в свою очередь, ребеночка, а то и двух и чувство неудовлетворенности и невостребованности отступит пред вновь образовавшимися заботами и гордостью за саму себя — ведь не каждой поварешке удается выбиться в люди, перестать шарахаться, на грани остановки сердца, от каждого мечущегося в поисках дополнительного заработка сотрудника ОБХСС.
Грибман же с удовольствием вкушал все прелести своего госпитального состояния. Дырку в плече ему заштопали в тот же день, и он, не проведя и суток в больничной палате, удрал домой, к своим козлорогим, телефону и дивану, заскочив по пути следования в контору и вызволив из сейфа томящиеся без ласковых хозяйских рук баксы. Теперь он возлежал на диване, напротив телевизора, внушал нектар Диониса и закусывал все это маринованными огурчиками. Когда ему надоедало следить за мельканием электронных теней, он принимался разглядывать свои ноги, заботливо укутанные в толстые шерстяные носки из козьей шерсти, — от нечего делать Грибман шевелил пальцами, рисуя себе перспективы служебного роста, думал о благодати, источавшей его заботливой супругой, и временами постанывал, напоминая курсирующей из кухни в гостиную и обратно Нинон о своем беспомощном, вражеской пулей отягощенном состоянии. Но умные мысли мгновенно растворялись в ароматах выдержанного алкоголя и становились ласково неопределенными и умиротворяющими. Хотелось верблюдов на фоне египетских гробниц, шестидесятиградусного рома у кромки ни на секунду не замолкающего южного прибоя, какого-нибудь пустынного пляжа и сортира поблизости, чтоб не бежать до него, обжигая натруженные отдыхом пятки. Думалось о прохладном покорном теле любимой женщины, пахнущем жареным мясом с луком и чуть-чуть подмышками… И чтоб солнце согревало все вокруг, а внутри Грибмана царили бы прохлада и согласие. Серега на минутку задремал, и фантазии, рожденные нетрезвым рассудком, уже стали воплощаться в реальность. Но в дверь по-военному громко позвонили, коридор наполнили чьи-то тяжелые шаги, и Грибов, вынудив приоткрыться правый глаз, выделил из смутного полумрака коридора тушу бегемотоподобного Климыча.
— Ну, сучий хвост! Встречай начальство! — прорычал прибывший, высвечивая красной рожей незатейливый рисунок светлых обоев. — Гвардеец хренов! Дырку для ордена прокрутил, мать твою? Щас прикалывать буду!
Выглянувшая было из-за спины Климыча Нинон пискнула и спряталась в посудном звяканье кухни.
— Ничего не замечаешь? — продолжал реветь Климыч, не спеша поворачиваясь перед Грибманом вокруг своей могучей оси.
— Да вроде нет… — голосом тяжелобольного протянул Сергей.
— А ты на жопу, на жопу мою посмотри! Не видишь, что на коврике у министра с ней эти ироды сделали?
Как бы умственно ни ослаб Серега от бесперебойного возлияния и питания, но сообразил, что орденов в ближайшие две недели не предвидится.
— На первый взгляд все в порядке… Не очень-то заметно… Может, коньячку?
— Товарищей дагестанских? Это через них ты меня под разгон подставил!
— Ну, так уже все позади? Можно и расслабиться.
Климыч несдержанно хрюкнул и бросил свое тело в кресло у столика.
— А посуда где?
— Уже несу! — Чуткость Нинон не знала границ. Перед Климычем моментально был сооружен затейливый закусон из пяти блюд и до звезд отдраенного хрустального бокала на пять персон. — Вы, мальчики, здесь поболтайте, а я в магазин слетаю. Что-то в холодильнике пустовато… — Озвучив служебную фразу, Нинон исчезла в коридоре и через секунду щелкнула замком.
— Ну, так что случилось?
— Случилось то, что я, то есть мы, не в свой огород… Теперь нас с тобой на пару будут рвать и ФСК, и прокуратура. И не просто прокуратура! Генеральная!.. И внутреннее расследование, и прочее… Основания требуют. А они у нас есть?
— Есть. — Грибман не без труда принял вертикальное положение и откупорил бутылку коньяка. — Работаем с собственной агентурой. Не в пример чекистам. Они как воронье на говно… С вас требовали каких-нибудь объяснений?
— Пока устно.
— Понятно… — Сергей знал примерно способности Климыча к устному творчеству. Если оно не народное, то дело швах! — Сейчас закусим, и я по телефону надиктую от себя рапорт на ваше имя и ваш — министру, ну и пару бумаженций стоит заготовить на предмет проверки.
— По агентурным данным?
— Ну! Проверить-то они их ни под каким видом не смогут. А для нас повод для проведения оперативных мероприятий…
— Вот умный, блин!.. Мне баки забивать… А ты вон туда сходи… Они там не лыком, мать их! — Климыч огорченно опорожнил предложенный бокал и захрустел челюстями. — К тебе, может, сегодня-завтра вся эта братия нагрянет… Может, будут пытать!
— А насрать! Вот вам бы, полковник, к своему дружбану сходить…
— К которому?
— К заму по кадрам…
— Ну и чего?
— Пусть волну погасит. А мы тем временем с вами на очередные звезды участочек застолбим…
— Это как?
— Визг-то на ковре подняли по поводу пропавших ценностей?
— Ну…
— А скворцовский труп их беспокоит постольку-поскольку?
— Ну…
— Вот пусть прокуратура и занимается убийством моего сотрудника.
— Ну…
— А ФСК — по именам всех этих директоров пусть пройдется. Ведь нас и на выстрел к ним не подпустят…
— Ну…
— А мы займемся поиском пропавших ценностей.
— Где?
— Там, где они есть…
— А где? Ты-то сам знаешь?
— Я-то знаю. Но вот загвоздочка — нужна командировка за границу.
— Тебя? Да не в жизнь! С меня уже столько стружки сняли, что впору ящики для апельсинов из оставшегося сколачивать.
— Ну, так уж для апельсинов? — Грибман хитро прищурился. — Вы решайте ваши вопросы на высоком дипломатическом уровне, а я — на своем. И как только начнут наезжать, назовите пару фамилий, санкционировавших перемещение народного благосостояния за рубеж…
— Каких фамилий?
— Тех, чьи визы на документах стоят. Министр финансов там руку приложил? Приложил. И еще пара младореформаторов. Им же без халявных бабок реформы свои никак не запустить… Так что вам все вопросы разом отпадут. Как только вы предложите опросить всех этих временных свидетелей. Но предлагайте так, не настаивая. Задумчиво предполагая такую возможность.
— А что ты будешь делать?
— А я напишу заявление на предоставление мне профсоюзной путевки для лечения на водах в Спа.
— Хрен выгорит. В Хилово, Псковской области, за половину стоимости…
— Нет, я еще не настолько болен. Толька в Спа. — Сергей наполнил бокал Климыча. — За мое выздоровление!
— А начфину начхать на твои пожелания.
— Я знаю — ему чхать. И тем не менее предлагаю выпить за меня…
Она уютно устроилась в зале «ВИП» и, не торопясь, дымила «Давидовым», всю эту декабрьскую тоску и безнадегу орошая шампанским. Время, проведенное в застенках изолятора временного содержания, не смогло наложить на ее внешность сколь-нибудь заметных следов — госпожа Маркова по-прежнему являла собой воплощение непостижимой для мужчин женской сути. Женской — подразумевается плотской. Все остальное, составляющее женщину, — штука прилагательная. Грибман с минуту полюбовался неторопливыми, размеренными движениями Марковой и крякнул про себя от удовольствия: «Хороша, сука!»
Именно это замечание Сергея могло бы стать краткой характеристикой, отделяющей подобных представительниц слабого пола от остальных, хорошеньких, неглупых, стройных и домовитых. Именно этого типа женщин так опасаются женатые мужчины — они совершенны в своей кошачьей пластике, в собственной неизвестно как выработанной элегантности и развязности. Они хитры, и именно они способны довести до умопомрачения не только какого-нибудь юнца, сменившего отроческие угри на пиджаки с отвисшими плечами, но и действительно мудрых и едва ли на что способных чахнущих отцов семейств. И достичь этого просто парой сухих, равнодушных фраз, перечеркивающих всякую перспективу дальнейших близких отношений. Сергей подавил нарастающее волнение и легкой, слегка развинченной походкой приблизился к предмету своего внимания.
— Грустите? — произнес он бархатным баритоном.
Маркова не сразу, но повернула голову в направлении пока неопознанного, а потому и нелетающего объекта и мягко, продемонстрировав влажный ротик, улыбнулась:
— Да, посадка через полчаса…
— И куда соизволите отправиться в этот раз? — Грибману были доступны любые направления разговорного жанра, и если бы господин Андроников смог оценить свободу, с которой Сергей переходил от «высочайшего штиля» к жаргонизмам особо отличенных нашей пенитенциарной системой отбросов, то посчитал бы за честь работать с подобным мастером на эстраде дуэтом.
— Как недавно прозвучало с экранов — в страну банков и часов с кукушками…
— Свежее поветрие… — Грибман присел в кресло напротив и опустил к ногам портплед. Что это такое, он узнал пару часов назад, и, как это ни оскорбительно, от своей ненаглядной Нинон, принявшей, на удивление всем, самое активное участие в отправке будущего папахоносца в командировку за рубеж. — Раньше сей островок европейского благополучия ассоциировался с трагедией, постигшей легендарного профессора Плейшнера…
— А вы куда, если не секрет?
— В Лурд. К святым источникам.
— Так тяжело больны?
— Ну, не настолько, чтоб увлечь мсье Золя к свершению очередного литературного подвига.
— Довольно гаденькое произведение…
— Мне кажется, что сам Золя отдавал себе отчет в содеянном. Но, как говаривал наш преподаватель литературы в далеком социалистическом вчера, «Бальзак — великий французский писатель. И он тоже хотел кушать! Иначе совершенно непонятно, на черта ему было писать всю эту мутотень!» И прихлопывал по столу «Утраченными иллюзиями».
— Довольно странный поступок, — мурлыкнула Маркова. — И оправдан он мог быть только силой привязанности вашего педагога к творчеству Маяковского…
— Если бы только к этому! Тяга к алкоголю, берету и широким подтяжкам поверх пиджака приводила администрацию нашей школы в ужас! А на выпускных, когда кто-либо одаренный начинал рассуждать вслух о классиках соцреализма, он вставал из-за экзаменационного стола и покидал, во избежание сердечного приступа, помещение.
— И никто его не любил?
— Увы! Такова судьба всех не совсем нормальных. Хотя современная наука настаивает, что от идиотии до гениальности дистанция, равная успеху. А успех и удача — нечто эфемерное и могут быть отражены только бухгалтерскими отчетами.
— Очень запутано… Так куда? Действительно в Лурд?
— Да нет, конечно. В Цюрих. В тамошней клинике меня обещали избавить от застарелого артроза. — Грибман шевельнул левым плечом и достаточно искренне сморщился. — И это все мне обойдется в каких-то тридцать тысяч франков.
В глазах Марковой засветился некоторый интерес.
— И вашу поездку решился оплатить наш Минздрав?
— За его счет — если только в могилу лечь. А перед этим, накануне, придется побегать по инстанциям, доказывая, что нет у тебя родственников, готовых взвалить на свои плечи процедуру погребения не вовремя сгинувшего дяди.
— Я тоже в Цюрих лечу…
— Верю, что вас туда движут иные проблемы.
— Да… Просто хочется немного отвлечься, развеяться…
— И именно это теперь называют «индивидуальный тур»?
— Нет, не в качестве туриста. Просто увеселительная поездка одинокой, всеми слегка подзабытой женщины…
«Не слышу оваций зала!» — мысленно прокомментировал монолог Марковой Сергей и только слегка согласно кивнул.
— Ну что ж, — Маркова устало улыбнулась, — теперь и подобные движения можно отнести к комплиментам особого сорта.
— У нас — только высший! — уверенно возразил Грибман.
— Вы бизнесмен?
— В некотором роде да… — Сергей пробежался по ячейкам пока еще не затребованной оперативной памяти и непроизвольно нахмурился — ничего, не имеющего отношения к профессиональной деятельности, на его запрос не поступило. — И в некоторой степени…
Но Маркова не стала интересоваться степенью родственных связей незнакомца с бизнесом. Просто протянула руку:
— Елена Штайн…
«Тогда я — лорд хранитель печати!» — хотелось рявкнуть Грибману, но, разумеется, он сдержался и ласково пожал мягкую ручку новоявленной Штайн.
— Вы иностранная подданная?
— К счастью, — коротко и достаточно неопределенно произнесла Маркова. — И чтобы предупредить ваш следующий вопрос скажу: моя мама по происхождению русская. Профессор русского языка в университете в Торонто.
«Ну, б…! Чешет как по писаному! — вновь беззвучно прокомментировал признание Марковой Грибов. — Не в пример тебе, осел, сунувшийся к эдакой стерве без отработанной легенды!» — И вслух заметил:
— У вас, следовательно, не возникнет никаких языковых барьеров в государстве кукукающих по ночам часов?
— А у вас сложности?
— На уровне курса иностранного языка юрфака: «Киндер. Кюхен. Кирхен…»
— Если вы решитесь завести себе даму, желающую поддерживать беседу исключительно на немецком, то не скрою — ваших познаний явно недостаточно…
— Да уж! — вздохнул Грибман в стиле Кисы Воробьянинова. — Сам об этом подозревал. — Сергей взглянул на только вчера приобретенный «Франк Мюллер», словно невзначай сверкнув золотым браслетом. — Не пора ли нам, прекрасная Елена?
— Да, время… — Маркова проводила взглядом скользнувшие за обшлаг рукава часы, и ее заинтересованность к продолжению беседы многоопытный сердцеед Грибман оценил на четыре с плюсом.
Как следовало ожидать, кресла случайно познакомившейся пары в аэроплане «Свисс Эйр» оказались по соседству. Это то немногое, что смог сделать для своего заместителя Климыч. Не считая любопытной информации об условиях освобождения и обретения нового гражданства поднадзорной Марковой — никогда еще ни одна бюрократическая система родимого государства не работала так оперативно. Но шеф Грибова не желал, чтобы его подчиненного терзали каверзными вопросами сотрудники ФСК, и поэтому расстарался, придавив «нужные педали». На самом деле этот процесс на языке ГУОП называется «придушить нужного человека». И для этого нет необходимости приобретать в скобяных товарах веревку и мыло — шея клиента с давних пор находилась в петле, и стоило только хозяйской рукой потуже затянуть удавку, как, ко всеобщему удовлетворению, наступает финал. Стоит заметить, и сам Климыч, нажимая на «некие педали», не был совершенно уверен в том, что с другой стороны его клиента не тормошат родственные, но с некоторых пор конкурирующие структуры. У последних, по их же мнению, клиент сидит на крючке, и опытный спиннинг-спортсмен временами натягивает леску, давая возможность своему подопечному вдохнуть полными жабрами свежий декабрьский воздух где-то северней Колымы. А иногда этот воздух попахивает лесоповалами Заполярья или одноименными солевыми рудниками в Пермской области, где, по совести говоря, тоже не курорт.
И тем не менее произошло все так, как они и планировали, — под огурчик и напиток имени вымирающих козлов. Только что механика приобретения паспорта в консульском отделе посольства Великобритании осталась до конца не выясненной. Но Климыч клятвенно заверил заинтересованные лица в ФСК, что непременно сольет свежую информацию касательно фигуранта, которого, дабы не называть ее настоящей фамилии, прозвал злобно: «Матой Харей».
А «Мата Хари» безмятежно потягивала напитки в салоне первого класса, неторопливо перекидываясь замечаниями по поводу ситуации, складывающейся в только что покинутой ими стране. О забавных рожицах, ежедневно обещающих не врать с экранов и с газетных полос, о перспективах открытых на Арбате бутиков всяких там «раббанов» и прочих, отмечая для себя, между прочим, что «бутик» в переводе значит не более чем «лавка», а «пред-а-ппорте» можно попросту назвать и коллекцию демисезонных пальто, заполняющих отечественные магазины и без какой-либо надежды быть проданными…
Грибман мысленно надувал щеки и помалкивал, опасаясь попасть впросак при обсуждении незнакомых ему прежде предметов быта — он ведь, по сути, был всю жизнь занят работой, поиском «истины в вине» и с некоторых пор — семейной жизнью, которая только теперь отчасти компенсировала присутствие в его постели посторонних лиц. О состоявшихся премьерах в культурной жизни столицы до него доходила информация в виде очередной этикетки на изделиях фирмы «Кристалл», и, как следовало, она не всегда была свежей и соответствующей качеству содержимого. Но Сергей не корил себя фразами типа: «О Боже! Жизнь удивительна и многогранна! И как все это проходит мимо меня? В ней столько интересного и неизведанного!» Нет, в пору ухаживания Нинон за Сергеем его ненаглядная под страхом голодной смерти смогла увлечь Грибмана в знаменитый своими пропойцами московский театрик, где жертва искусства на протяжении нескольких актов была вынуждена пялиться на сморщенные рожи отрабатывающих свой номер пенсионеров, в сотый раз выговаривающих заученные звукосочетания. Лучше сходили бы в Зоологический музей. Там, неподалеку, на Герцена, замечательная распивочная с горячим. Можно было бы провести время с большей пользой. Тем паче что цены в очаге культуры оказались сумасшедшими. Как говорится, сходить в театр, посетить буфет и умереть на следующей неделе от голода…
Флюиды, исходившие от Марковой, были тягучи и сладостны, как аромат духов, и Сергею приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы не поддаться естественному очарованию своей спутницы. А Дарья тем временем продолжала просвещать своего нового знакомого о содержании таинственного слова «заграница», о невероятных возможностях и удовольствиях, даруемых прибывшим в обетованный, но не прописанный ни в Ветхом, ни в Новом Завете край под названием «Швейцария». Грибман вникал и помалкивал — ему едва ли хватило наличности, чтоб ознакомиться и с третью живописуемых Марковой чудес света. Он с отвращением потягивал «божоле» последнего урожая, в очередной раз убеждая себя, что нет ничего в этих заграницах такого, чего не было в его оставленной на время стране. Например, вино, не уступающее по качеству нынешнему, он неоднократно пивал, и в достаточных количествах, на территории отторгнутой нехорошими дядями Абхазии, и литр такого удовольствия стоил тогда никак не дороже двух рублей с копейками. Вино же, подобное предложенному стюардом, он видел в витрине свободного от таможенных пошлин ларька в зале ожидания аэропорта. От ценника у любого свело б на полчаса скулы. Но теперь ничего, вино было действительно неплохим, и чтоб извлечь пользу от подобной халявной ситуации, Грибману было необходимо по крайней мере с полтора десятка бокалов, на что ни одна авиакомпания мира не была готова. Но Сергей, существо неискушенное, поискал глазами стюарда — это вредное насекомое, словно предчувствуя неладное, поспешило скрыться от его взгляда за перегородкой первого салона.
— М-да! — неудовлетворенно произнес пассажир и вопросительно взглянул на добровольного гида. — А где вы, собственно, намереваетесь остановиться? Или у вас в Цюрихе имеется нечто, соответствующее образу жизни одинокой, всеми покинутой?
— Не покинутой, а позабытой! — достаточно весело отпарировала Маркова. — Нет, к сожалению, постоянного пристанища в Цюрихе у меня нет. А так как я собиралась в одночасье, то забронировать гостиницу не успела… А вы?
— Ну, это не мои заботы… Друзья организуют все как положено, надеюсь. — Серега старался напускать туману как можно меньше. Он, ощутивший себя внезапно контрразведчиком, по крайней мере лгал с достаточной долей искренности. И, по его мнению, подобная линия поведения в этой ситуации представлялась наиболее оптимальной. — Во всяком случае, меня обещали встретить и прочее…
— Значит, вам придется общаться с местными таксистами на предмет перемещения вашего багажа и тела в совершенно неизвестных вам направлениях…
— В крайнем случае я попытался бы воспользоваться вашими услугами. Кто знает, что может помешать моим партнерам… исполнить обещанное. Вы не желаете рассмотреть подобную перспективу?
— С удовольствием оказала бы вам эту услугу! — ласково мурлыкнула Маркова, на всякий случай обнажив ряд идеальных резцов.
— Ну а я, — с положенной избранному статусу интонацией прогудел Грибман, — предоставлю со своей стороны все, что окажется в моем распоряжении. — Скосив глазом, он заметил, как вдоль прохода пытается проскользнуть ненавистный стюард, и здоровая рука, словно шлагбаум, преградила ловкачу намеченный им путь. — Ну и долго мы будем шастать без толку туда-сюда? — с явной наглецой в голосе поинтересовался Грибман. По его мнению, этот малый все равно по-русски не понимал ни шиша. И на помощь, как это водится за женщинами, пришла Маркова:
— Мой сосед весьма недоволен обслуживанием, мсье! Вы совершенно не обращаете на него внимания, и он считает, что вы так поступаете намеренно! — Французский Марковой был достаточно резок и весьма утончен. Стюард же, поплескав остатками квас в котелке, вежливо склонился над негодующим пассажиром:
— Что вам угодно, мсье?
Что угодно Сереге, было ему самому известно давно — перед ним лежал буклет авиакомпании с увлекательными картинками, на которых были изображены не менее привлекательные бутылочки. Он ткнул ногтем в одну из самых, по его мнению, симпатичных и, полуобернувшись к Марковой, спросил:
— А две можно?
— Пожалуйста, принесите пару бутылок «Хеннеси» и не распечатывайте. — Дарья, неприятно растянув губы, улыбнулась и добавила: — Пусть это станет подтверждением наших добрых с вами отношений, мой милый…
Галстук-бабочка на манишке стюарда затрепетал от негодования, однако сам разносчик необходимых в пути продуктов питания, не дрогнув ни черточкой отглаженного лица, развернулся и понесся вдоль по проходу.
— А ты все «Баден-Баден»… Дураков нет! — удовлетворенно пробурчал вслед Грибман и с признательностью взглянул на свою соседку. — Вот, немчура хренова! Человеку так хочется… халявы… А они ни шагу ему навстречу!
— То ли еще ждет вас, едва вы спуститесь по трапу…
Что ждало Грибмана у трапа самолета? А ничего особенного. Они с Марковой довольно успешно миновали таможенный коридор, получили соответствующие печати в свои паспорта (в это мгновение у Грибмана слегка зашалило сердце — а вдруг документы мадемуазель Штайн окажутся недостаточно хорошо изготовлены? Но как раз документы Марковой никого не интересовали, зато портплед Грибмана был досмотрен с особым пристрастием). А на выходе Грибманом был замечен некто, замерший как страж у мавзолея, с плакатиком, исполненным на черт знает из какой помойки извлеченной картонке. На нем черным фломастером детским почерком было выписано по-русски: «Где мы, Грибман?» А за плакатиком — лицо в фуражке, чем-то напоминающее истукана с острова Пасхи.
— Меня встречают, Елена, я могу подбросить вас, куда вам надо?
— С удовольствием! — Маркова подхватила свой небольшой баул и вопросительно взглянула на чемоданы Грибова.
— Момент! — Серега подмигнул Николаю, и тот с должным уважением сгреб все имеющееся при попутчиках добро, подбородком указав в направлении прохода:
— Черный лимузин во втором ряду справа ваш…
Грибов, зацепив Маркову под руку, легким мальчишеским полугалопом поскакал к дверям — пусть знают все, что и ему, в некотором роде бизнесмену, не впервой раскатывать по заграницам в черных лимузинах.
Как только они расселись по местам и машина тронулась, Николай, занявший кресло водителя, полуобернулся к Грибову и протянул ему небольшую плоскую коробочку:
— Вам просили передать. Вы знаете, как этим пользоваться…
Сергей откинул крышку — в коробке лежала пара новехоньких браслетов, со швейцарской тщательностью покрытых хромом.
— Что это? — несколько невнятно спросила Маркова.
— Ну, неужели вы успели подзабыть, Даша? — Натянуто улыбнувшись, Грибман ловко пристегнул второе кольцо к ручке дверцы с правой стороны. — Вам этот предмет должен быть знаком, как никому… А вот что до остального — вам придется поднапрячь свою милую головку и сделать так, чтобы эти симпатичные украшения ненадолго задержались на ваших прелестных ручках.
— Да кто вы такие?!
— Спокойно, Дункель! — Серега вызволил из глубин пиджака на днях обновленное удостоверение, раскрыл его перед лицом Марковой и устно передал содержание документа: — Министерство внутренних дел Российской Федерации. Подполковник Грибов. Сообщаю вам, гражданка Маркова, что вы, покинув территорию России, нарушили обязательство по подписке о невыезде. Чем это вам грозит, узнаете позже. Я же имею все полномочия, обязывающие меня вернуть вас в лоно нашего уголовного судопроизводства независимо от состояния вашего драгоценного здоровья, знания иностранных языков и конфессиональной принадлежности. И еще хотелось бы отметить: в связи с тем что вы пересекли границу суверенного государства по подложным документам, на вас, на основании действующего на территории Швейцарской конфедерации законодательства, не распространяется положение о предоставлении убежища лицам, преследуемым за политические и прочие убеждения. В связи с вышеизложенным я предлагаю вам вести себя прилично, выпить со мной по рюмочке «Хеннеси» и отложить выяснение всех обстоятельств нашей встречи на более поздний срок…
— Ну, ты и пидор! — с отвращением произнесла Маркова.
— Und wenn es dir mit mir grob zu sein einfallt bekommst du ein in die Fresse und den Restweg bleibst du im Kifferraum! Werstanden?![1] Или ты думала, что в нашем ведомстве одни придурки и пьяницы службу несут? А ты что бельма выпучил, Коля? Лучше следи за дорогой!
В Люцерне, в здании на Ланденсандштрассе, его называли «наш мсье Франс». Разумеется, это касалось лишь сотрудников высшего звена. Остальная же публика, ежедневно посещавшая строение № 27 по вышеуказанному адресу, либо не знала о существовании этого господина вовсе, либо, имея некоторое отношение к службе безопасности, удостаивала его звания «генерал». Отношения к присвоению ему подобного воинского звания не имела ни одна армия мира, и ни одно правительственное учреждение, расположенное на территории Европы, не подозревало о существовании господина Франса. Если на сего субъекта имелась какая-нибудь информация, то в ней господин Франс был зафиксирован под иной фамилией. Слухи, циркулировавшие на весьма ограниченном пространстве «Сентенери», доносили до любопытствующего уже совершенно невероятные, а потому и едва ли правдоподобные домыслы о предшествующем карьере в концерне отрезке жизни господина Франса. Говаривали, что он был якобы наемником и принимал участие практически во всех южноафриканских конфликтах. Или являлся когда-то сотрудником МИ-5. Говаривали, опять же, что сам Де Голль лично вручал ему орден Почетного легиона, и рассказывали еще множество подобных небылиц. Достоверной информации о его персоне не было нигде, даже в архивах столь почтенного учреждения. Где он в данный момент имел честь служить. Но если бы кому-то пришло в голову основательно покопаться в прошлом мсье Франса, то едва ли он был бы удивлен, узнав, что своей нынешней фамилией сей господин пользуется лишь на протяжении последних восьми лет, что двадцать из последних двадцати восьми он отдал службе Иностранному легиону, где ему удалось дослужиться до чина лейтенанта. Что последняя воинская должность господина Франса звучала так: офицер службы контрразведки полка 1РЕП, расквартированного в те времена в окрестностях Тугурты.
Со времен воинской службы мсье Франс сохранил выправку строевого офицера, безукоризненную манеру одеваться и некоторые специальные навыки, приобретенные им в пору его пребывания на вилле «Сусини», печально известной тюрьме, инициативно организованной командованием Первого парашютного полка Иностранного легиона. Там мсье Франс наглядно убедился в эффективности проведения допросов с применением электрического тока и иных довольно архаичных приспособлений, взятых из арсенала средневековой испанской инквизиции. А что до ордена Почетного легиона, полученного якобы из рук самого Де Голля, то эти слухи не имели под собой абсолютно никакой почвы. Мсье Франс после событий 21 апреля 1961 года оказался одним из немногих сержантов при штабе полка, сумевших избежать не только трибунала, но и сохранить за собой присвоенное ему накануне воинское звание. К печали господина Франса, в связи с известными обстоятельствами, следовало бы добавить, что он, рассчитывающий перевестись по окончании расследования во Второй парашютно-десантный полк, был откомандирован в тринадцатую полубригаду и вошел в состав ее специальной группы, делавшей упор в своей работе на ликвидацию местного населения, неодобрительно покачивающего головами под звуки Марсельезы.
Таланты мсье Франса, приобретенные на вилле «Сусини», оказались востребованными и в этих подразделениях. Но все, что было связано со службой в легионе, надежно скрывалось за тонированными стеклами очков легионера. А руководству легиона, хранящему молчание о сути проводимых им операций в Алжире, не скоро удастся изложить все происшедшее в доступной для широкой общественности форме.
Мсье Франс. Если его путь от рядового до лейтенанта службы контрразведки мог быть как-то отслежен, то предыдущий отрезок жизни, национальность или хотя бы примерное местоположение дома, в котором он впервые увидел свет, — все это было не доступно ни одному смертному. Даже если бы его родители были живы, то их сын никогда бы не дал знать о себе. Только он сам, мсье Франс, или как его там еще, с ужасом вспоминал свое бегство из родного дома. Как он, преследуемый полицией, мерз и прятался в сточных канавах. Как ему приходилось вылавливать объедки из мусорных баков на задворках светящихся огнями реклам ресторанов… Но все это в прошлом. Теперь его не мучил неразрешимый вопрос о хлебе насущном и крыше над головой. Служба в легионе дала ему то, что теперь щедро оплачивается любой организацией в любой стране. Именно там, в легионе, мсье Франс понял, что для решения определенного рода задач нет необходимости рисковать собственной шкурой. Для этого пока достаточно человеческого материала, годного лишь в качестве пушечного мяса. Сам же бывший легионер не очень тяготился службой — в табели о рангах корпорации он занимал пост, не имеющий должностной инструкции, четко прописанных обязанностей, и в глазах знавших его сотрудников стоял на ступени между управляющим и начальником службы безопасности. Оттого он выглядел свободным художником, наведывающимся в свою мастерскую только в минуты накатившего вдохновения.
В действительности мсье Франс был фигурой более таинственной, чем мог бы предположить досужий клерк. Номинально являясь подчиненным управляющему делами депозитария, на самом деле он вступал с последним в контакт исключительно при возникновении экстраординарных ситуаций. Все же решения, имеющие стратегическое значение, обсуждались мсье Франсом с личным секретарем сэра Ротчайльда.
Отработав на «Сентенери» более восьми лет, мсье Франс обладал достаточным капиталом и, будучи человеком предусмотрительным, никогда не держал все яйца в одной корзине. Будь они даже куриными. Тем паче что характер его деятельности предполагал возможное столкновение с представителями разных полицейских ведомств различных государств. На пока ангел-хранитель берег легионера, позволяя ему предаваться некоторым слабостям, которые не только не уменьшали скопленный капитал, но и позволяли его приумножить. На первый взгляд подобный посыл мог бы прозвучать довольно странно, но только если не принимать во внимание образ жизни господина Франса. Его склонности и потребности. Мсье Франс не курил, не употреблял спиртного. Ел он немного и в основном овощи, которые приобретал на ежедневном рынке неподалеку от своей квартиры. Да и квартира ему не принадлежала — ее оплачивал наниматель, и обходилась она не так уж и дорого. У мсье Франса был автомобиль, шестьсот пятый «Пежо», машина неброская, мышиного цвета. Большей частью она простаивала в гараже под домом — мсье Франс был завзятым поклонником неторопливых променадов, особенно в чуть ненастную, с мелким дождичком погоду. Когда воздух относительно чист и прохладен. Что же до его слабостей, то некоторые нумизматы называют подобную склонность не иначе как тезаврацией. Но мсье Франс не собирал глупых золотых слитков — свой капитал одним телефонным звонком он мог бы перевести в полноценный, о четырех девятках драгоценный металл. Мсье Франс собирал монеты. Монеты всех стран и достоинств. Современные и бывшие в употреблении сотни лет назад. Собирая, подразумевается, покупал и, приобретая, ставил одно условие: монеты должны быть золотыми и только в идеальном состоянии. Всю свою коллекцию мсье Франс хранил дома, в особой комнатке, когда-то, по замыслу архитектора, долженствовавшей стать гардеробной. Монет было несколько тысяч штук, и чтобы разместить их на столь невеликом пространстве, мсье Франсу пришлось заказать местному краснодеревщику выдвижные витрины, под стекло и с подсветкой, которые, по желанию хозяина, одним движением руки утапливались заподлицо с обшитой дубовыми панелями стеной. Этот крохотный музей не имел более благодарного и знающего посетителя, чем мсье Франс. Он мог один часами перебирать выложенное по бордовому бархату богатство, вскрывать пластиковые пакеты и любоваться чеканными профилями почивших монархов.
Что еще можно сказать о мсье Франсе? То, что в данный момент его сокровища временно были оставлены без присмотра. То, что вот уже вторую неделю подряд он вынужден был коротать время в небольшом номере туристического отеля в Лозанне, спать урывками, питаться, заказывая еду из ресторана напротив, и по утрам недовольно пялиться в зеркало, разглядывая физиономию слегка состарившегося «гитлерюгенда». Подобные напряженные бдения случались не часто. Скорее даже редко. Последнее мероприятие, проведение которого полностью было возложено на суховатые плечи мсье Франса, имело место более шести лет назад. Именно тогда, устранив нежелательное для своих хозяев лицо, мсье Франс заимел в картеле, или хотя бы в его европейских филиалах, непререкаемый авторитет Именно тогда, в результате проведенной акции, он приобрел статус особо доверенного сотрудника и соответствующее новому статусу содержание.
Мсье Франс был, как уже говорилось, человеком осторожным, избегавшим ненужных контактов и старавшимся по возможности не раскрывать методы работы и средства, используемые для достижения поставленной цели. Все лица, которые в той или иной степени беспокоили службу безопасности картеля, он называл клиентами. Причем с интонацией, более присущей владельцу похоронного бюро. Но ни один человек, волею случая оказавшийся клиентом мсье Франса, не был удостоен чести быть погребенным в соответствии с принятыми ритуалами. Их, как правило, никто не хоронил. Они просто попадали в неизвестное никуда. В редких, особо щепетильных случаях мсье Франс давал некоторую надежду безутешным родственникам, посылая от несуществующего в этом мире клиента кратенькие почтовые приветствия из различных малонаселенных уголков земного шара. Это удавалось ему без труда, особенно если принять во внимание склонность мсье Франса к каллиграфии и его способность разговаривать на шести европейских языках по крайней мере. Английский, французский, немецкий, ретророманский… итальянский и испанский — все эти языковые премудрости мсье Франс освоил без труда — Иностранный легион всегда был и остается сборищем различных национальных отбросов. А вот на каком языке ему снились сны? Итальянец сказал бы, что мсье Франс, скорее всего, француз. Француз — что мсье немец. Немцы, со свойственной им обстоятельностью, доказали бы, что изучаемый субъект скорее чех, нежели венгр. Так что прийти к какому-то определенному выводу было невозможно.
Но мсье Франсу не снились сны. Никогда. И что еще отличало мсье Франса от основного числа дешевых соглядатаев-киллеров, так это способность предугадывать поведение своей потенциальной жертвы не только на основании полученной извне информации, но и исходя из психофизического портрета клиента, который мсье Франс писал в своем сознании мелкими и аккуратными мазками. Портрет же нынешнего клиента выглядел примерно так: лицо мужского пола, белый, лет сорока семи-восьми, рост — ниже среднего. Размер обуви сорок второй, кисти рук некрупные. Носит обручальное кольцо на правой руке. Лицо суховатое, с неразвитым подбородком и крупным, с горбинкой носом. Глаза средние, желтые, губы полные, неопределенной формы. Волосы редкие, темные, слегка вьющиеся. Лоб высокий, покатый. В теменной области имеется небольшая залысина. В определении национальной принадлежности поднадзорного лица у мсье Франса возникли некоторые сомнения — нос в сочетании с густыми дугообразными бровями относил бы клиента к южноевропейскому типу. Но светлая, без оттенка, кожа заставила мсье Франса отказаться от дальнейших умозаключений и причислить данного индивида к некоей разновидности российских граждан, у которых, вероятно, возникли некоторые трения с бывшими партнерами или спецслужбами. Клиент имеет привычку иногда поджимать губы, носить часы на правой руке и портмоне в заднем кармане брюк. Одевается прилично, но не броско. Голос высокий, слабоокрашенный, при разговоре немного торопится, повторяя по нескольку раз предлоги или артикли. В журнале регистрации отеля этот постоялец был записан под фамилией Биркин, имел при себе британский паспорт. Настоящая же фамилия клиента мсье Франса была Крокин, и, по имевшимся данным, этот господин располагал задокументированной информацией, которая иллюстрировала некие сделки картеля в России. И корпорации было бы очень нежелательно, чтобы эти документы вдруг каким-то образом попали на страницы газет.
Выбрав момент, мсье Франс навестил номер, занимаемый его клиентом, но результаты обыска ввергли его в некоторое уныние. Он не обнаружил там не только документов, компрометирующих его работодателей, но даже и самого намека на то, что двадцать шестой номер занимает не какой-то мистер Биркин, а Крокин Вячеслав Семенович. А значит, специальные навыки контрразведчика использовать представлялось преждевременным. Оставалось, как и прежде, прислушиваться к шуршанию за стеной, неустанно фиксировать перемещения в пространстве, записывая и расшифровывая телефонные переговоры клиента. А это было чрезвычайно нудным занятием для мсье Франса, стремившегося скорей закончить с эти делом и вернуться в Люцерн, к чеканным императорским профилям и брюссельской капусте. Вы-то сами когда-нибудь пробовали эту дрянь?
У Галлахера дела шли неважно. Вестей, да и денег от своего таинственного руководителя он не получал вот уже несколько дней. Хотя, с другой стороны, первые шаги в определенном ему свыше направлении были совершены: без особого риска он установил круглосуточное наблюдение за виллой, сам разглядывая ее временами через неплохую немецкую оптику. Его беспокойные близнецы также совершили пару вылазок на неприятельскую территорию — как и следовало из последнего поручения, Бивис с Бадхедом пробрались к стоящему на отшибе гаражу и организовали хозяину всего этого великолепия небольшой транспортный инцидент. Хотя в последний момент у сержанта екнуло в селезенке, когда поврежденный автомобиль принялся выписывать пируэты на заснеженном спуске. Ему в этот момент подумалось: не справься с управлением его подопечный — и отставному сержанту от сновидений, наполненных призрачными замками и красотками, прямой путь к прозе небольшой опрятной могилки на местном кладбище или же, при нежелательном стечении обстоятельств, к коммунальной, где-нибудь на дне расщелины, вместе с гурками-близнецами. И хотя расщелин в этих местах было достаточно, покоиться вместе с двумя придурками в красных пуховиках у Галлахера не было никакого желания.
Сержант, как ему и было указано, снял маленький номер в отельчике, вмещавшем в себя сорок подобных клетушек и бар. Близняшек же, посчитав, что они привлекают к себе слишком много внимания, загнал на самый верх горы, на лыжную базу, куда добраться можно было в совершенно не пригодных для этой цели жестяных кабинках, подвешенных, на взгляд командующего войском, на подозрительно тонких тросах. Это встало ему тем не менее в копеечку — жить внизу, не отдавая свободного времени различным спортивным упражнениям, было на порядок дешевле, хотя в лондонском доме, ист-сайдской дыре, на потраченные здесь деньги Галлахер смог бы просуществовать весьма комфортно не один месяц.
Тем временем на подконтрольной территории кое-что происходило. Кто-то из проживавших там мужчин то уезжал, то возвращался, и сержанту пришлось выставить круглосуточно действующий пост наблюдения, расположив его тремястами метрами выше виллы. Объяснял он подобную инициативу тем, что связь с его незримым патроном по каким-то причинам не состоялась, а упускать порученную ему работу, обещавшую, ко всему прочему, приличные дивиденды, не хотелось. Тем паче что проживавший на спортивной базе один лжеяпонец обходился вдвое дешевле, и в этом был какой-то смысл. А что там, на горе, никто не отличит одного Бодхеда от другого Бивиса, в этом сержант не сомневался. Плохо, что один из идиотов вечно таскал в своем рюкзачке своего волшебного слона и походил со стороны на маленького узкоглазого горбуна. Здесь всякий поймет, что горбатый японец — зрелище для местной публики слишком экзотическое, и Галлахер в приказном порядке изъял слона, установив его на своей прикроватной тумбочке в отеле. По ночам сержанту казалось, что эта скотина начинает светиться каким-то внутренним светом и вот-вот затрубит в свой изогнутый хобот.
Так прошло еще несколько дней. Становилось уж совсем невмоготу. И вдруг портье отеля, он же хозяин и бармен, передал грустившему на пару с кружкой пива Галлахеру солидного размера пакет. Сержант, скрипя всем, чем только можно, раскошелился на пару франков и опрометью бросился к себе в номер. В конверте он обнаружил пять тысяч долларов потертыми двадцатками и дальнейшие инструкции. Разумеется, инструкциями Галлахер эту писанину назвал бы с натяжкой, но деньги, присланные ему таинственным шефом, примирили его со всем, и с чужой рукой разработанным оперативным планом в том числе.
Той же ночью сержант поднял весь личный состав по тревоге и бросил его на штурм неприятельской цитадели. В кромешной тьме, в комбинезонах, наскоро скроенных из где-то украденных простыней, его небольшая армия вторглась на вражескую территорию и успешно продвинулась к стенам виллы. Погода стояла великолепная: тяжелый и густой снег гасил свет немногочисленных фонарей. Сержант на своем «Самурае» гарцевал на горе, прикрывая возможный отход, и наблюдал за своими солдатами через негодную для подобных погодных условий, но неплохую немецкую оптику. Он прекрасно осознавал, что положение его подчиненных достаточно скользкое — время года, полное отсутствие огнестрельного оружия и только подручный шанцевый инструмент в комплекте с парой ножей из местной сувенирной лавки. Бивис шел впереди, сзади прикрывал его Бадхед. Или Бадхед шел впереди… В общем, с позиции Галлахера ни черта было не разобрать. Когда один из гурков достиг цели — заднего входа в здание, — дверь перед его носом распахнулась, и что-то всосало так и не успевшего что-либо предпринять бойца вовнутрь. Но Галлахер знал, что гурки не отступят перед временными неудачами — они не раз выручали друг друга и в более сложных ситуациях. Сержант отчетливо видел, как прикрывавший тыл близнец выпрямился во весь рост и бросился в атаку. Дверь снова распахнулась ему навстречу и захлопнулась вновь, поглотив и второго отважного бойца.
— Кажется, самое время мотать отсюда… — не торопясь, словно молитву, произнес вслух Галлахер и взялся крутить стартером. «Самурай» не заводился. А меж тем дверь, на этот раз парадного входа, открылась. Теперь сержант все отчетливо видел и без хваленой импортной оптики. Из двери на ступени лестницы с удивительным проворством выскочил один из подопечных сержанта — очень крупный для данных климатических условий индивид — и на звук взревевшего-таки мотора чертова японского джипа послал с полтора десятка пистолетных пуль. Галлахер с ужасом считал рвущие воздух выстрелы. Ему казалось, что их гораздо более трех десятков. Он и полетел, или, как ему показалось, заскользил вниз по спуску на самой что ни на есть сверхзвуковой японской скорости. Теперь он думал только о том, как унести в целости ноги и где-нибудь в безопасном, при большом стечении народа местечке сообразить, что же произошло. Это местечко нашлось сразу в конце спуска — в приличного размера сугробе, где «Самурай» заглох, сделал себе харакири и завонял моторным маслом. Сержант, набив по инерции приличного размера шишку, вывалился из машины и побежал вдаль, где, кроме елок, тьмы и скальных стен, ничего не было. Осознав это не сразу, но со временем, навернувшись через какой-то буерак, Галлахер сбавил скорость и вовсе приостановил свой бег. В двух шагах от него стоял провонявший джип. И никого… Сержант поднялся, обошел машину и покачал головой — все полтора десятка отверстий были видны и без дополнительной подсветки. Где-то Галлахера спас подголовник, где-то — укрепленная снаружи запаска, но если бы сержанту пришлось столкнуться со стрелком в светлое время суток, то на его ирландское тело смело можно было бы откидывать макароны.
— И денег маловато! — заключил сержант и бодренько потрусил вниз, в сторону появившихся за поворотом огоньков. А вот как объяснять, что произошло с джипом, — над этим предстояло подумать. Ведь контора спросит именно с него, а не с того чудака с пушкой…
Кое-как разместив свое могучее тело на лежаке, Коля предавался грусти. Огромные толстые стены из дикого камня надежно укрывали от непогоды. Система электронного наблюдения, не хуже, чем в здании на Лубянке, — от непрошенных гостей. В нескольких стальных шкафах хранилось достаточное количество разнокалиберных стреляющих предметов — всего несколько человек, обладающих соответствующей квалификацией, смогли бы удерживать на подступах к вилле Кирилла до полка спецназа. И довольно продолжительное время: продуктов питания, воды, вина и горючего, обеспечивающего бесперебойное функционирование всех систем, хватило бы, при разумном расходовании, на год. Если бы обстановка усложнилась, то из второго подвального этажа можно легко эвакуировать участников сопротивления через расчищенный недавно самим Колей коридор. Он вел метров на двести от дома, к давно иссохшему колодцу. Последние сто лет им никто не интересовался — каменная кладка покрылась многолетним слоем мха, и с метра-двух, даже зная, что здесь может находиться выход на поверхность, было невозможно отличить запущенное ирригационное сооружение от груды сброшенных древним камнепадом скальных обломков. Вот бы завтра война! Но не от этого было грустно Коле. Его постоянного собеседника, Жукова, отправили встречающим за Галкиным. Ищенко со своей безразмерной супругой укрылся у себя на ферме, и только два бывших кролика, а теперь две огромные, еле передвигающиеся твари шуршали по углам да сорили своими катышами на каменные ступени лестницы. Что они жрали — одному их кроличьему богу известно. Если, конечно, у них таковой имеется.
Меж тем за стеклами монитора мела метель. Не такая, как в России, — снег был крупный, нелетучий и, падая наземь с решительностью Гастелло, покрывал объективы телекамер, не желая таять. Николай джойстиком переводил углы наклона в крайнюю нижнюю точку обзора, пытаясь освободиться от летящей с неба гадости, но удавалось ему это отчасти и на короткий промежуток времени — козырьки, прикрывающие недремлющий электронный глаз, при подобном направлении ветра были совершенно бесполезны. Нужно выползать наружу и протирать все хозяйство специально предназначенной для этой цели губкой, прикрепленной к концу длинного шеста. Хотя, мыслилось Коле, можно было бы приспособить для обогрева какие-нибудь спиральки или устроить обдув, используя для этих целей фен. Но ценные мысли должны были храниться в голове Николая до появления Жукова — он отвечал за бесперебойную трансляцию окружающего пространства и никому не позволял вносить усовершенствования в систему без его неусыпного наблюдения. Тем более Николаю, сумевшему перепутать миксер с электрочайником, который в силу невозможности дальнейшего использования пришлось выбросить. Еще на счету Николая пара загубленных микроволновых печей и пульт от переносного телевизора, по неосторожности утопленного в сортире: Николай поглощал телевизионные новости в невероятных количествах и пропустить хотя бы один из разделов был не в силах. Даже сидючи на толчке. Что касается отложившегося в его голове, то глупо ожидать пересказа увиденного и услышанного близко к тексту. Николай моментально делал для себя только ему понятные выводы и стирал поступившую аудиовизуальную информацию из своей памяти. Например, по поводу наводнения на юге США он выразился предельно кратко и содержательно: «Всем п…ц!» То есть, не зная установочных данных оценки события, было невозможно представить, что же на сей раз случилось в мире. То ли Тихоокеанский флот отомстил потомкам адмирала Того за Порт-Артур и Цусиму, то ли Куба распахнула свои границы и выпустила всех страждущих в свободное плавание к берегам невидимой с острова Свободы еще более свободной Флориды.
Неизвестно, сколько бы еще понадобилось времени Коле, чтобы настроить себя на очередной обход заснеженных пространств, если бы вдруг не пискнул датчик сигнализации зоны «С», перекрывающей часть участка, расположенного за зданием. Именно с этой стороны в прошлый раз в дом пробралась группа решительно настроенных бандитов. Николай подошел к монитору и перевел работу тыловых камер в режим ручного управления. На экране все та же белая муть, и не более.
Решительно напялив на голову вязаную шапочку, Коля довольно быстро достиг задней двери и, предполагая, что ветер успел нагнать к стенам дома значительные сугробы, резко ее распахнул. Послышался громкий «бум», и к ногам невозмутимого защитника виллы фон Корф беззвучно рухнул какой-то совершенно небольшой «партизанен» с ледорубом в руке.
— Вот неудача-то! — посетовал Коля и одним могучим движением втащил найденыша в коридор. — Ты откуда свалился, турист? — Он склонился над едва дышащим телом. — И странный какой! Японец, что ли? Вот и нехер по горам лазить-то, да в такую погоду! — Коля оставил туриста приходить в себя самостоятельно, так как его могучая интуиция подсказывала: обычно туристы теряются по крайней мере парами. Коля вновь отпер дверь, и точно — прямо на него, с альпенштоком над головой, словно видение, летел абсолютный слепок предыдущего. И теперь что-то подсказало Николаю — может быть, могучая интуиция, — что потерявшиеся космонавты, туристы и прочие бездельники не бегают по глубокому снегу с такой прытью и тем более не норовят своим спасителям пробуравить голову киркой. — Извините, но товарища Троцкого сегодня нет дома! — приветливо встретил Коля залетевшего в коридор туриста и, заметив, что его альпеншток зацепился за невысокий свод галереи, треснул бедолагу в пах ногой. Причем, по известным причинам, Коле не пришлось высоко задирать ногу — чуть выше собственного колена, а потому удар мог оказаться практически смертельным, попади Николай туда, куда, собственно, и целился. — Ты чего? — внятно спросил замычавшего человечка несколько расстроенный страж и стукнул собеседника легонько по голове. — Отвлекающий маневр! Вот вы что!
Коля метнулся по коридору, в сторону парадного входа, на бегу выдернул из буфетной полки всегда готовую к работе «беретту» и выскочил во двор. На дороге, ведущей в чахоточный пансионат, тридцатью метрами выше, кто-то с отчаянной решимостью пытался запустить двигатель автомобиля.
— Это надо! В такое время суток и без габаритных огней!
Мотор взревел, и Николай, сочтя свое поведение вполне естественным, высадил в надсадный звук работающего двигателя всю обойму пистолета. Тем не менее уже через секунду он увидел пролетающий мимо выезда с виллы какой-то маленький ящик, на полном газу стремящийся вниз.
— Эх, бляха-муха! Был бы «калаш» — пополам бы распилил!
С минуту постояв на свежем воздухе и поразмыслив о правомерности своих действий, Коля вздохнул и отправился отзваниваться руководству. Это было не просто проблемой — Коля никогда не оправдывался ни перед кем хотя бы потому, что его об этом никто никогда не просил. Но позвонить Кириллу было необходимо — один он мог указать Коле, как ему следует действовать дальше.
— Это я, Николай… Сколько времени? Ну, около трех… Чего звоню? — Коля потеребил пятерней взопревшую от переживаний щеточку волос на репе, еще пару раз вздохнул и неуверенно продолжил: — Понимаешь, тут какие-то люди приходили… Кого спрашивали? — Коля посмотрел на придавленных двухсоткилограммовой штангой близняшек и снова пошевелил рукой волосы, припоминая происшедшее. — Они не сказали… Кто? Да я знаю? Японцы какие-то… Может, и туристы. С этими, как их, с кайлами… Ну, это чем канал имени этого… Беломора строили… Да здесь они, рядом вот… Нет, ничего не говорят… Почему? Да не могут… Ага… Да нет, так, слегка… И это! Тут еще какой-то черт на машине, значит… Я в него слегка выстрелил… Да откуда ж мне знать? Слегка, говорю. Вроде как удрал… Кому, говоришь? Ага… А ты утром. Все понял! Да нет, не буду больше. Если слегка… Есть! Все!
Коля выдохнул неизрасходованный воздух, заглянул в список телефонов под рубрикой «На крайний случай» и позвонил Ищенко.
— Не ори! Я все равно не понимаю! Мне Ищенку надо… Николай…
Ищенко прибыл только через полчаса. Вид его был довольно помятый — перед тем, как улечься, видать, принял пару стаканчиков граппы…
— Что за шум?
Коля посмотрел на него, поморщился, словно от зубной боли, и отхлебнул только что заваренного чая из кружки.
— Вон синие, вишь? Один, значит, бродил по территории. Я его случайно дверью пришиб. А этот… — Николай присмотрелся к лежащим, — который к тебе, значит, ближе, на меня с этим, как его, с кайлом! Я сначала думал, туристы какие. Заблудились. Сейчас-то дураков немерено… Ан нет! У них на горушке тачка стояла. Видать, ждала. А я как выскочил, так она и деру…
— Кто деру?
— Я ее имени не знаю… Маленькая такая.
— И что нам с этим всем делать?
— Кирилл сказал, чтоб ты ментам позвонил и чтоб этих забрали от меня. Христа ради, сказал… А сам приедет к утру, часов в десять. Обещал…
Ищенко, скрипнув подметками влажных сапог, присел на корточки перед близнецами и со вниманием терапевта прислушался к их прерывистому дыханию.
— Ты бы снял с них свою железяку? А то, может статься, никто и не узнает, каким макаром ты их добыл. А значит, за это могут и судить…
— Ага, судить… — недовольно повторил Коля, но штангу снял. — Этих вот надо молодцов судить! А если бы не я? Вот ты, к примеру? Они б тебя всего кайлами б и истыкали… Звони в полицию, пусть приедут.
— А ты бы их связал, что ли?
— Это зачем? Никуда они не денутся. Теперь…
Полицию прождали еще с час — дороги замело прилично, и, видать, полицейские автомобили пришлось оборудовать цепями. С обычным нарядом прибыл и знакомый Николаю по прошлому происшествию полицейский с иностранной фамилией. Ее Коле никто не называл, но и так было видно, что рожа противная. Он-то насел на Николая со своими вопросами, которые, в силу некоторого языкового барьера, задавал через Ищенко. Вопросы были одинаковые: когда именно, где именно, кто именно, в какую кто очередь, и так далее. Один только вопрос принудил Николая призадуматься. Полицейский с рожей спросил, из какого оружия Николай стрелял по джипу — полицейские его обнаружили там, где «Самурай» и испустил свой дух.
Ищенко вмиг сообразил, что здесь расставлена простенькая ловушка, попасть в которую было бы очень не умно, и тем не менее, будучи человеком в некоторой мере законопослушным, он перевел вопрос полицейского следующим образом:
— Этот хрен итальянский хочет узнать, есть ли у тебя нарезное огнестрельное оружие, которое ты использовал при стрельбе по какой-то машине?
— Ну, маму его! Я же не настолько идиот! — возмутился Коля и, обратившись к офицеру впрямую, продолжил: — У меня, понимаешь? Есть оружие… Если мишень маленькая, то я стреляю по ней из пальца. Вот так вот: «Пух!» — Коля наставил указательный палец на жандарма, чем несколько взволновал любителя спагетти. — А если мишень побольше… — Он повертел головой вокруг, подбирая подходящий для демонстрации предмет, а потом возьми и внезапно вдарь кулаком по стоящему рядом столу. Предмет мебели громко хрустнул, моментально лишившись одной из своих досок и пары ножек. А простоял он здесь, в подсобке, не один десяток лет и изготовлен был отнюдь не из ДСП. — Вот так вот, понял?
Пока полицейский с иностранной фамилией приходил в себя, Ищенко, насколько возможно детальней, переводил речь Николая.
— И вообще! Какого хрена этот, как его…
— Итальяшка хренов, — подсказал Ищенко.
— Вот именно! Чего это он вдруг не спрашивает этих узкопленочных, а? — И неожиданно для всех продемонстрировал Тони-Анджело жест, которому его как-то научил известный мелкий пакостник Жуков. Жест был крайне неприличный и являлся абсолютным всеитальянским оскорблением.
Рожа полицейского, и без того неприятная, налилась краской, он несколько раз нервно сморгнул и процедил:
— Передайте этому дебилу, чтобы он не покидал территории виллы без моего разрешения…
А Ищенко возьми да переведи все содержание последней фразы без купюр…
Надо сказать, что сравнение с дебилом Николая слегка задело. Он протянул левую руку и ухватил итальянца за локоть. На свободной своей руке он принялся загибать пальцы, предваряя каждое движение кратким описанием неприятностей, которые ожидают чудака полицейского в случае, если тот еще раз посмеет оскорбить Колю. Николай так о себе и сказал, в третьем лице: «Ко-лю». А Ищенко благоразумно отказался от перевода затянувшегося монолога, так как в обратном случае паре-тройке полицейских через несколько минут не на что было бы надеть не только фуражки…
Что утро все-таки наступит, выяснилось в восемь тридцать три. Именно в это время Николай приступал к своему ежедневному моциону. Привычный к подобным извращениям организм впрыснул в кровь некоторую порцию адреналина, но Коля, опустошенный перипетиями прошедшей ночи, с явным отвращением посмотрел на лежащую у разломанного стола штангу и сказал:
— Вот уж хрен сегодня!
— Что? — звонко откликнулся задремавший рядом Ищенко. — Опять кто-то?
— Да нет, батя, пора просыпаться. На дворе снегу по колено, нужно шнек запускать. А то командир приедет, а у нас такой бедлам…
— Бедлам — это дом для умалишенных в Англии был. Когда-то, — блеснул своими познаниями мажордом.
— Вот и я о том же: стол сломал, полиция приезжала… Мало нам неприятностей. Лучше отщелкать бы этих япошек, да в тазики, да с водичкой, да на мороз. А как застынут — с горочки со свистом. Пусть себе потом выясняют, кто там, когда и откуда и в какую очередь…
— Да, нехорошо получилось… — поддержал на нудной ноте Ищенко и как-то лениво заводил носом. — Слушай, Колюша, а не выпить ли нам для услады души по бокальчику? А то со вчера как-то… — Ищенко покрутил перед собой ладошками, изобразив не очень ясную, но спиралевидную конструкцию. — А я тебе шнек заведу и лопаткой, где надо, а?
— Не, мне нельзя, командир приедет и этот, с рожей. Опять будет приставать с вопросами: из чего стреляли да из чего стреляли… Из задницы, козел! А ты давай, если хочешь, дорогу-то показывать не надо?
Ищенко дорогу в закрома знал преотлично. Но вот беда: с год как был объявлен барином указ — вино барское не трескать, на службу являться вовремя и гостей, если таковые на вилле имеются, своим пьяным безобразием не пугать! Да и было с чего указ издавать — на какой-то день, не то независимости, не то первого урожая, Ищенко с Жуковым так натрескались, что, выползши из подвала в виде осьминогов двуглавых, наскочили на даму, посетившую с визитом барыню для приятного времяпрепровождения. А дамочка-то не из местных — вся из себя от Кензо и на каблуках миллиметров в сто двадцать. Идет она с барыней, по-французски о последнем показе голых жоп на Елисейских Полях рассуждает, а тут из галереи два пьяных вурдалака, которым уж и не разобрать, какая из всех этих ног чья. Ну, дамочка и посчитала все ступеньки донизу. Аж восемнадцать штук. Барыня в голос, ребенок в голос, а Жуков отцепился от Ищенко и обратно, в погреб. Тоже руку сломал. А потом сутки барину на глаза не показывался…
Ищенко усмехнулся в соломенные усы и потопал проторенной дорожкой.
— На черта же тогда указ такой нужен, если его никто и так не нарушает… А как та дамочка-то упала, оказалось, на ней исподнего и вовсе нету. Видимость одна…
Пока Ищенко приводил себя в порядок, Коля убирал снег. С полгектара уже убрал. Взмок крепче, чем на тренировке по поднятию тяжестей. Еще с полгектара осталось, а тут и мажордом из дома вышел — глазки ласковые, как у Ильича, с небольшим прищуром. Огляделся вокруг, крякнул, пристукнул каблуком о гранитные ступени:
— Эх, хорошо же до чего, Колюша! Вот бы только фрау моя сюда на лыжах не приперлась…
Коля представил себе ищенковское идолище размера семьдесят два — семьдесят четыре, на лыжах и с карабином за спиной, и зашелся смехом:
— Щас… Щас она в биатлон с тобой играть будет, старый ты хрен… Да сюда теперь лишь на тракторе! А что до фрау — ей только на дирижабле. Ее и в сухую погоду земля с трудом носит!
Биатлон ли, нет, а в ворота с визгом пробуксовывающих колес вкатился джип, по капот закиданный снегом.
— Здорово, бойцы! — весело крикнул Кирилл.
— Здравия желам, ваш-бродь! — так же бодро ответствовал Ищенко. Вот только Коля, отсмеявшись, вяло махнул рукой и, заглушив свой снегоуборочный агрегат, двинулся к дому.
— Ну ты чего, Коля?
— А! — махнул он в сердцах. — Не заладилось… Первый раз за все время как один остаюсь… Вот, случилось…
— А что случилось-то? — с наигранным удивлением спросил Кирилл.
— Да полиция. Говорит, что я джип подстрелил…
— Так это ты его? Еду, вижу, в сугробе торчит что-то непонятное… А откуда ты по нему стрелял?
— Да вот прямо отсюда, от входа…
— А он где был?
— Да там где-то. Не видно было, на слух загружал…
— Значит, так, Коля, за отличную стрельбу по движущейся мишени в экстремальных, можно сказать, условиях и полной темноте, жалую тебе… — Кирилл обернулся к Ищенко. — Старый, у тебя красных революционных шаровар не сохранилось?
— Что? Какие шаровары?
— Да, надо бы тебе кассет с советскими фильмами подбросить. Не все же санту-варвару смотреть… Жалую тебе, Коля… поскольку шаровар не предвидится… вот этого коня. — Кирилл торжественно вдавил в жесткую ладонь Николая ключи от джипа и, не ожидая благодарности, отправился к дому. — А по поводу неприятностей не переживай — пошли их всех нахер…
— Неприятности? — наконец издал звук на время онемевший Коля.
— Да кого хочешь, того и посылай. Если что, всех купим.
— Так уж и всех? — С ехидцей прозвучал за спиной голос Ищенко. — И князя нашего небось купите?
— Вот князя вашего, пожалуй, едва ли. И не потому, что стоит он на сегодняшний день четыре с половиной миллиарда, а потому, что собой не торгует.
— Да, дешевле шлепнуть… — подметил Коля, уступая дорогу Кириллу.
— А четыре миллиарда чего? — засеменил вслед всем Ищенко. — Франков наших или лир италианских?
— Нет, уважаемый, ихних долларов. Но все это довольно условно. А насчет покупки — это я к местной жандармерии прицениваюсь. Может, действительно, дешевле шлепнуть? Пойдем-ка в дом, перекусить с дороги надо…
— Пойдем, барин, пойдем, богатый ты наш, — заторопился Ищенко. — А ты, Коля, что?
Коля стоял перед новым, всего несколько дней назад купленным «навигатором» и не трогался с места. Стоял, вертел в руках ключи на брелоке и неотрывно пялился на автомобиль:
— А вы на чем, командир?
— На «Шевроле». Ты выгони его из гаража и проверь. Обратно на двух машинах поедем.
— Понял, — тихо произнес Николай и медленно побрел к гаражу, чуть ли не на каждом шагу оглядываясь на блестящую огромную игрушку. Видать по всему, Новый год скоро…
Галлахер уже был в точке, на посту, откуда он обычно наблюдал за происходящим на вилле. Он видел, как к усадьбе подкатил полицейский автомобиль, как из него вышел какой-то тип и направился ко входу. Но так и не дойдя пары шагов, остановился — навстречу ему уже спешил хозяин дома, в рубашке, с распущенным галстуком. В руке он держал бокал с напитком, во рту тлела сигара. Он довольно небрежно перекинулся с прибывшим парой слов, затем указал на горы, именно в том направлении, где сейчас притаился сержант, на дом у себя за спиной, после чего несколько раз ткнул указательным пальцем в грудь полицейскому. После такой вот непродолжительной беседы мужчина достал из заднего кармана какой-то плоский квадратный предмет и передал его полицейскому. И, ни слова более не прибавив, развернулся и захлопнул за собой дверь. Полицейский потоптался неловко, повертел переданную ему штуковину. Сколько Галлахер ни старался, но хваленой немецкой оптики так и не хватило, чтоб рассмотреть поподробней, что же это за штука. Он забрался в свой автомобиль и покатил с горы вниз.
— Да… — протянул сержант. — Но нас так просто из игры не выкинешь! Мы знаем, за что и как бороться! — Под этот вот прихлоп он извлек себя из сугроба и на предельной скорости направился к тем самым сомнительным вагончикам, на которых, по его мнению, каждый день, рискуя, жизнью, забирались в горы и спускались с них отважные туристы. Он бежал, прикидывая, как теперь вывернуться из истории с простреленным джипом… Вариантов было несколько. Если он заявит о том, что вчера, любуясь местным ландшафтом, проезжая по дороге от пансионата к городу, попал под обстрел какого-то идиота, его тотчас потащат сначала в страховую контору, а потом в полицию. А в полиции… а в полиции под замком сидят два его верных придурка помощника. И что они уже успели наплести полицейским, неизвестно… Оставить все, как есть? Тогда придется сматывать удочки и прощаться с оставленным в прокатной конторе залогом. Хорошо, что расплачивался наличными… А если оставить залог, тогда казенных денег останется совсем немного. Но в крайнем случае можно воспользоваться собственными средствами… И тогда… нужно непременно выйти на контакт с заказчиком!
Галлахер, уже задыхаясь, притормозил, оглянулся вокруг: нет ли неподалеку его таинственного шефа? Похоже, нет. Десятка полтора лыжников, старый дед в какой-то непонятной меховой шапке и с тростью… Решено! Мигом в отель, собрать вещички, и… И тут сержант, втиснувшись в вагон, понял, что взять еще одну машину напрокат не удастся — в Вадуце всего одна контора и машин там раз-два и обчелся.
— Тогда такси! Черт с ними, с деньгами. В отель, к банкомату и такси. И стоять и ждать — выезд из города все равно один.
Галлахер ни на миг не задумался о дальнейшей незавидной судьбе несчастных близнецов. Судьбу двух абсолютно не приспособленных к самостоятельной жизни гурков он не связывал со своей никакими, даже самыми гнилыми нитками, и то, что один из них сидит в камере без утренних мультиков и без своего собрата по брахмапутре, старого вояку не заботило. Выполнить задание, получить причитающееся, а потом, где-то в северной Италии, глядя из окна с видом на склон, покрытый шпалерами кислого винограда, прослезиться от навеянных пейзажем трогательных воспоминаний. И запить скупые солдатские слезы чем-нибудь вдохновляющим на дальнейшее успокоение и умиротворение…
В аэропорт мсье Франс прибыл одновременно со своим клиентом, воспользовавшись личным автомобилем. Крокин вызвал из отеля такси, а мсье Франс, предвидя, что ему едва ли придется возвращаться назад по произвольно выбранному маршруту, еще за сутки арендовал неприметный «Рено». Машина внешне неказистая и давно уже снята с производства, но чтобы угодить мсье Франсу, прокатчику пришлось изрядно попотеть, обзванивая филиалы и выясняя, есть ли у них нечто подобное. Разумеется, старался он не просто из любезности — клиент обещал оплатить полную страховку наличными и сразу. Каково же было удивление разгонного шофера гаража проката, когда он вручал клиенту ключи и документы! Клиентом оказался потрепанный годами мужчина, одетый в давно вышедший из моды плащ на подстежке и шляпу с узкими полями, почему-то называемую тирольской. Но не старомодная шляпа или отсутствие современных линий в покрое верхней одежды господина, заказавшего автомобиль, поразили его — полное равнодушие к предоставленной спортивной машине и к сумме за услуги, назначенной гаражом. Это навело работягу на мысль, что именно с подобным выражением лица некоторые устраивают себе последний в жизни праздник. Хотя если есть желание самовольно покинуть бренный мир, то лучше сделать это на «БМВ» седьмой серии — ее прокат потенциальному самоубийце обошелся бы в те же деньги, удовольствия — на полторы тонны металла больше. Не считая кожаного салона и кондиционера. Но у каждого свои причуды.
Никто пока не собирался бить автомобили о различного рода препятствия — «Боинг» успешно преодолел расстояние от Москвы до Цюриха, выплюнул из своего брюха едва успевших заскучать пассажиров и умер, подобно большой серебристой рыбе, выброшенной нервной волной на каменистый берег. Клиент Крокин нервничал: его руки беспрестанно что-то искали. Сперва они ощупывали пояс плаща, затем принялись теребить перчатку, а когда и это занятие наскучило, взялись за зажигалку и пачку сигарет. Ни цветов, ни таблички с призывом обратить немедленно внимание на господина Крокина у встречающего не было. Исходя из анализа поведения клиента, мсье Франс сделал один-единственный и совершенно верный вывод: Крокин не собирается встречаться со своей дамой, а последует за ней, попытаясь выяснить по дороге, действительно ли его подруге удалось покинуть Россию без осложнений. Мсье Франс похвалил предусмотрительность клиента и отправился к стоянке автомобилей. Сейчас для него самое главное — не потерять из виду только что прибывших пассажиров.
Он подогнал авто к кольцевой развязке перед зданием аэропорта — по центру стояли на постаментах воплощения последних достижений технической мысли баварского завода с ценниками на стеклах — плати и уезжай. С бутылкой шампанского в придачу. А к ногам ожидаемой Крокиным дамы, которую сопровождал какой-то хлюст в длинном кашемировом пальто, подкатил лаковый черный лимузин с темными, как полярная ночь, стеклами. Лимузин громыхнул дверцами и двинулся, но не на восток, как предполагалось в ориентировке, а в совершенно ином направлении. На юго-запад, к Берну.
Последний раз мсье Франс предпринимал столь дальние заезды по асфальтовым просторам Швейцарии лет пятнадцать назад и из чисто романтических соображений. Тогда, в восемьдесят третьем, ему почудилось, что он наконец дозрел до того состояния, когда одинокому мужчине пора обзавестись постоянным партнером. И желательно женщиной. Дамочка была лет на десять его моложе и для своего возраста очень свежа. Но две недели, проведенные вместе на горном курорте, неподалеку от французской границы, показали, что его избранница, а звали ее Бланш, совершенно равнодушна к его прошлым боевым заслугам, к невероятно облагораживающим красотам озера Невшатель и прочим пустякам, приводившим в то время мсье Франса в щенячий восторг. Ее больше волновали вопросы собственного комфорта, наличие в отеле квалифицированной педикюрши и количество звонкой монеты, лежащей без употребления на счету ее одервеневшего от холостяцкого быта ухажера. А что касается его страсти к коллекционированию — ее она слегка поддерживала, усматривая в предмете поклонения мсье Франса всего лишь золото, которое, правда, можно приобрести в банке за гораздо меньшие деньги. Мадемуазель не понимала, как можно потратить за какие-то десять — пятнадцать граммов желтого металла несколько десятков тысяч франков. Пусть даже это золото плавилось несчастными инками или задиристыми македонянами черт знает как давно.
Итог? Иллюзии рассеялись. Бланш была отправлена следить за состоянием банковских счетов к своим потенциальным женихам сначала в Понтарлье и далее в Лион, а мсье Франс вернулся обратно в полк, к опостылевшей штабной работе, так и не обретя успокоения на белом прохладном плече любвеобильной француженки. Вот и теперь, накручивая на спидометр вторую сотню километров, мсье Франс в некотором замешательстве фиксировал знакомые названия городков — все ближе машина, которую он преследовал, оказывалась к месту его несостоявшегося медового месяца, к месту, где завершились, так и не начавшись, его единственные в жизни любовные приключения. Где завершился так и не прочитанный им любовный роман.
Жизнь полна совпадений — лимузин свернул с главной дороги, пронесся мимо памятного мсье Франсу небольшого отеля и, снова свернув на огороженную высокими коваными воротами аллею, остановился перед домом. Мсье Франс еще тогда, пятнадцать лет назад, обратил внимание на этот дом. Он совершенно выпадал из общего характера местной застройки. Ему бы самое место где-то среди засеянных вереском английских пустошей. Сложенный из оштукатуренного кирпича, длинный, как круп английской кобылы, с четырьмя флигелями по углам, он стоял посреди идеально ровной лужайки, обрамленной с боков старыми, разлапистыми лиственницами. Мсье Франс отчетливо помнил и лозу дикого винограда, покрывающую стены двухэтажного фасада, и запах угольных брикетов, придававших этому месту неподдельное очарование, и полное отсутствие праздношатающейся публики вокруг. И теперь все то же.
Лимузин подкатил к дому, из его дверей вышел мужчина, выставил из багажника привезенные гостями вещи и проводил прибывших вовнутрь. И все умерло. Только едва заметная дымка многочисленных труб над крышей убеждала наблюдателя в том, что там есть жизнь, скрытая даже от зоркого глаза мсье Франса. Дымка таяла, разгоняемая чуть шевелящимися кронами лиственниц. Так же, как растаяли прежние романтические иллюзии мсье Франса. А так же иллюзии по поводу простоты настоящего дела. Все складывалось для наблюдателя не так, как хотелось.
Мсье Франс развернул свой «Рено» и направился к отмеченному прежде отелю. Следовало принять душ, перекусить и поразмыслить на досуге, как поступать дальше. Но и у отеля его ждало разочарование — на парковке уже копошился его клиент Крокин, каким-то чудом сумевший удержаться на расстоянии. Теперь бывшему легионеру следовало подыскать иное место для отдохновения. Даже такой тупица, как Крокин, смекнет, что к чему, заметив рядом сопостояльца по Лозанне.
Вот такой выдался у мсье Франса день, совершенно не подходящий для оптимизма.
— Ну, наконец-то мы все вместе! — Кирилл поприветствовал только что прибывшего Грибмана, Николая, стаскивающего с головы форменную фуражку, и вышедшего на шум подъехавшего автомобиля Галкина, основного виновника всех последних и достаточно обременительных мероприятий. — Хотя, как мне кажется, кого-то в нашей компании недостает? А? — Кирилл резко повысил голос, прострелив вздрогнувших от неожиданности гостей свирепым взглядом. — Господин Грибов, насколько мне известно, прибыл сюда в качестве сухопутного лоцмана нашей смертоносной дамы, рискуя, заметьте, угодить в «желтый дом» с такой же помпой, как и его недавний протеже. Не говорю уж о худшем! — Кирилл продвинулся на несколько шагов по устилавшему холл ковру, снял с каминного экрана кочергу и словно перстом указующим, почти что ткнул ею в грудь пытающейся заявить свой протест Марковой. — С вами, сударыня, у нас будет отдельная беседа, а пока посидите молча… А теперь я хотел бы прояснить для себя, да и для всех вас нашу диспозицию. Насколько я окажусь прав в оценке, покажет время, но как я понял, организация автокатастроф не в вашем стиле, не так ли, моя милая? А вот трагическая гибель господина Скворцова, соратника господина Грибова… Считайте, что вы попали в достойную компанию. Здесь полно убийц, бандитов… Знаете, есть даже пара идиотов.
Галкин обиженно шмыгнул из угла носом. Ему, как никому другому, как теперь модно выражаться, был понятен намек на не совсем адекватное отношение к текущему моменту некоторых близких ему родственников.
— Хотя могло быть и хуже. Ведь ни для кого не секрет, что всех наших уважаемых сотрудников и их близких привело сюда не стремление к перемене обстановки. А если, ко всему прочему, подсчитать понесенные моей организацией убытки, то вся финансовая деятельность московского филиала по итогам года может считаться равной нулю. Не так ли, Вова? Или ты заключил, что стал совсем взрослым мальчиком и теперь можешь решать проблемы наравне со взрослыми дядями в длинных брюках, давно отлучившихся от соски? Я не терплю в своей конторе предпринимателей! У меня только служащие, понятно всем?
Галкин снова пошевелил носом, прекрасно понимая, что упреков не избежать. Потому как бежать было некуда. Со свихнувшейся девчонкой, впавшим в окончательный маразм ворошиловским стрелком? Плюс два трупа… И ни копейки денег…
Кирилл решил сменить позу и занял одно из удобных мест у окна. Теперь он мог забавляться сколько угодно, слушая попытки оправдаться или заявить протест, не опасаясь, что его ерничество раскусит кто-нибудь из присутствующих — слишком ярок был свет, льющийся из дивного по своей убогости сада.
— Галкин мне кое-что рассказал о ваших достаточно странных отношениях с лицами мужского пола, сударыня. Я даже отметил некоторую закономерность: все мужчины чего-то в вас не чают. Не думаю, что в данном тексте речь идет о душе, если она, конечно, не располагается чуть ниже вашей талии… И еще одна странность — страсть, владевшая ими, оказалась настолько пагубна, что все они, словно сговорившись, расставались со своей жизнью насильственным путем. Тюрьму и психиатрическую клинику я засчитаю вам как производственный брак. Вы не против? А ты, Сергей, не протри своим бесстыжим взглядом капрон на очаровательных ножках нашей гостьи. Помни, тебя ждет дома верная и добрая женщина и тебе решать, будет ли она встречать тебя с бодрым маршем или чем-нибудь более увесистым.
— Да я просто, от нечего делать… — Грибман щелкнул костяшками пальцев и попытался переключить внимание на батарею бутылок, выстроенных на столике в трех метрах от него.
— А если от нечего делать, то сходи на второй этаж. Там, в спальне, томится не менее привлекательное создание, и хотя оно нынче немного не в себе, пожирать ее глазами — занятие менее опасное. Тем более что Галкин тебе вроде как друг? Но мы отклонились от темы нашей конференции. Когда я выслушал версию нашего уважаемого любителя женских ножек, — Кирилл с незаметной усмешкой отвесил поклон насупившемуся Грибману, — и сравнил ее с показаниями нашего уважаемого, но, увы, бывшего юрисконсульта, то в моем отравленном качественным алкоголем мозгу кое-что прояснилось. Не собираюсь подвергать критике умственные способности членов следственной бригады, занимавшейся этим делом, и тем не менее в действительности сценарий был таков: госпожа Маркова и некто, по причинам, которые нам предстоит выяснить, решили немного подзаработать и досрочно уйти на заслуженный отдых. Для этой цели был необходим, во-первых, пенсионный фонд, а во-вторых, некоторое количество бывших советских граждан, которое смогло бы убедить этот самый пенсионный фонд, что время выплат и компенсаций пришло. Но, как известно, на всем просторе нашей матушки-родины еще ни один фонд не был создан для того, чтоб как-то облегчить жизнь неимущим и страждущим. Напротив, четко следуя формуле «без богатых бедных не бывает», они окучивают ожидающую волшебных звуков публику, изымая из их кубышек и наматрасников последнее, может быть, и не очень-то праведно нажитое. Так что расставаться с таким вот образом сформированным капиталом едва ли был резон даже у столь уважаемого предпринимателя, как Розанов. А тем более поощрять ненасытную в своих страстях Маркову. Но для убеждений Розанова мадам Маркова выбрала не слово — оно, к несчастью для некоторых, не аргумент. В результате предварительных контактов, скажем так, первого рода телохранитель Снетков мочит своего благодетеля Розанова, а затем ловит черепом пулю от нашей чрезвычайно привлекательной гостьи. Она же, с неким господином армянской наружности, перетаскивает тело Снеткова в автомобиль и скрывается. Я оставлю за скобками некоторые фотографии интимного характера — это может бросить тень на незапятнанную репутацию дамы. Но здесь следует отметить некоторые моменты: рассчитывая маршрут движения еще одного олуха, втянутого в эту авантюру втемную, госпожа Маркова немного ошиблась в расчетах — это я говорю о том самом электроодеяле, обнаруженном в багажнике вместе с трупом Снеткова. Если бы все шло по плану, то наши славные органы были бы введены в заблуждение при измерении ректальной температуры потерпевшего, а Маркова и ее сообщник успели бы сделать так, как и задумано, не оставив после себя ни ствола, ни улик, ни тем более алмазов. Мне теперь трудно сказать, чем руководствовался прибывший вслед за двойным убийством журналист, но об этом можно узнать у Вовы, хотя, как видно, на подобную тему он общаться с народом не желает. Жадность? Воровская удаль? Или любовь? А далее… а далее, как назло, все развивалось не так, как просчитывалось. Маркова, вы меня извините, не успела унести свои стройные ножки… Помните, как в песне про оленя: «Не уноси прекрасных ног…» — Кирилл исполнил строку с большим чувством и сам себе хлопнул в ладоши. — Мадам не успевает скрыться, а труп в багажнике армянина… Зачем что-то менять? Известно: самое верное — это спрятать тело под кроватью одного из возможных подозреваемых. И дело в шляпе. Пока умные ребята будут царапать себе когтями темя, Маркова уже на Канарах… Но не все так просто в моей схеме. Так, например, личность, стрелявшая в уважаемого всеми нами товарища Грибова, оказалась начальником службы безопасности фонда. А этот, с позволения, фонд с недавнего времени вступил в конфликт с картелем… Так кто заказывал музыку? Госпожа Маркова? У меня такое впечатление, извините, но мне кажется, что вы рветесь изо всех сил ответить на этот вопрос…
— Перестаньте паясничать, не знаю, как вас там. Сейчас у меня одно желание — принять душ и переодеться. А если это по каким-то причинам невозможно, то позвольте хотя бы заткнуть уши…
— Как пожелаете, но хотел бы вас предупредить, что вам так или иначе придется ответить. Часом раньше, часом позже — вам теперь уже без разницы… — Последнюю фразу Кирилл произносил совершенно равнодушно, отвернувшись в противоположную от оппонента сторону. Однако боковым зрением он подметил легкую судорогу, пробежавшую по бледному лицу Дарьи… — Теперь о неизвестном мне Снеткове. Кратко мне портрет этого человека обрисовали, я справился по своим каналам о его безупречном конторском прошлом, и знаете, для меня его поступок по-мужски непонятен. Для того чтобы замочить своего шефа, с которым Снетков впарил не один вагон памперсов, была необходима очень серьезная мотивация. А отсюда вывод: ему было сделано предложение, от которого он отказаться не смог… Это с каких шишей, простите меня? Откуда средства для реализации столь трудоемкой схемы? Или Снеткову никто платить и не собирался? — Кирилл встал, закурил сигару, с иронией преподавателя обозрел застывшие лица присутствующих и, сделав несколько шагов к сидящей рядом с Грибманом Марковой, остановился подле нее. — Но вот кто-то вскрикнет: «А камни?!» Увы, камни, как кое-кто уже успел убедиться, еще не деньги. Реализовать такую груду камней смог бы человек калибра Розанова. У него есть имя, он совладелец фонда, и его товар примут за милую душу. Но Розанов мертв. Значит, есть еще кто-то? Маркова? Ее бы просто кинули. Даже предварительно не изнасиловав. Куда-нибудь с мостка, в темные воды… Вот вам еще один кандидат в покойники образовался — Снетков, Гаспарян, Розанов, Маркова… Этот старый хрен из охраны не в счет. Может быть, Крокин? Как вы думаете, госпожа Маркова? Насколько мне известно, он часа полтора назад запарковал свой автомобиль у местного отеля. Скоро мы сможем познакомиться с ним лично. Но пока я скажу: нет, только не Крокин. Хотя технически выполнить эту операцию ему по силам — он варится в этом котле уже достаточно давно и покрылся толстенным слоем накипи. Но, мне кажется, что Крокина следует причислить к уже озвученному списку мертвецов.
Так вот, как только мы выясним, кому было выгодно выпустить Маркову из следственного изолятора, кто гарантировал скупку товара и кто подписал контракт с начальником охраны фонда… Не думаю, что это один и тот же человек. Но, возможно, все, не определенные нами лица, просто пешки в какой-то довольно сложной комбинации…
А теперь, Николай, возьми еще кого-нибудь, хоть Жукова… Он в библиотеке на втором этаже читает Аристофана в подлиннике. Если он еще, разумеется, не забыл, как его мама назвала. Возьми его, и смотайтесь в отель, что через два квартала, справа от заправки — не усваиваю я этих названий. Там должен где-то шастать такой плюгавенький импотент лет пятидесяти. Сделайте все аккуратно, закройте счет в отеле и тащите его сюда. Машина у него арендная, так что хозяина искать не будут. Но не забудь, вечером сходишь в паркинг и простучишь всю обшивку. Возможно, он возит с собой какие-нибудь пояснения по нашему делу. А вам, мадам, чтоб не скучно было ожидать своего очередного воздыхателя, предлагаю поразмыслить на досуге о встрече один на один с детектором лжи. Вы его только что видели — он отправился искать себе попутчика. И поменьше фантазий — история отношений некоего господина Фельтона и несчастной, но благородной леди де Винтер не более чем фарс… У нас же несколько иной роман.
Хотелось нормального человеческого общения. Посидеть за рюмкой, поболтать… не в целях обмена мнениями по очередному животрепещущему вопросу — Кирилл никогда не разменивал собственное мнение на соображения ни за что не отвечающих, а лишь исполняющих временные им обязанности людей. И даже близкие ему люди, каковыми он по праву считал и далекого Степана, и столь же недоступного Петра, — даже они все вместе не смогли бы стать для него истиной в последней инстанции. Их суть, их внутреннее содержание были ясны Кириллу до последнего простенького мотивчика, подкрепленного одним приятным обстоятельством: безграничным доверием своему старшему партнеру. А кто измерит величину усилий, потраченных Кириллом на создание образа непререкаемого оракула и всегда готового к битвам полководца? Полководца, пока еще не ощутившего горечь поражений, но вкусившего горечь утрат. И именно этот привкус горечи от неоправданных потерь, ощущение утраты внутренней связи с любящими, близкими ему людьми, постоянный поиск себя в этом сборище радостных олигофренов становились все сильнее. До боли обострялись воспоминания о давно минувших, спокойных и не очень днях, и иногда так хотелось крикнуть всем, кто мог его еще услышать и понять: «Никто, вы слышите, никто не может всегда выигрывать! Не бывает победителей на всю оставшуюся жизнь! Нет меры бесконечного успеха — есть только саги, слагаемые во имя завтрашнего дня, во имя никчемного последующего поколения, во имя этого странного способа существования белковых тел…»
Но едва ли подобной патетике нашлись бы благодарные слушатели. Иные просто б отвернулись, а кто-то отметит в этом поступке не более чем потерю лица… Этого Кирилл опасался больше всего. Он не желал озвучивать своих ощущений, но они жили в нем независимо от его желания. Все ненавидимое и любимое им было необходимо собственно ему. И в большей мере ему, чем разным конторским служащим и прочим исполнителям его воли, получавшим за пресмыкание каждую неделю увесистый конверт, или его друзьям, давно определившимся и не искавшим уж места на страницах истории. И забытые запахи детства, и теплота материнских рук — все становилось вновь далеким и странным своей обыденностью, не несущим ничего, кроме чувства обязанности, долга что-то делать, чтобы в дальнейшем не делать ничего… Деньги? Они, как ему самому казалось, были всегда, и представить обратное было невозможно. Именно при помощи денег можно было выкупить часть собственных обязательств, но это не прибавляло в душе теплоты. Кирилл приоткрыл сомкнутые веки и оглядел притихший зал.
— Знаете что… Я бы вас всех с удовольствием… — Он на мгновение примолк и, пробежав взглядом по застывшим, напряженным лицам, сморщил верхнюю губу, будто с усилием приостанавливая уже готовую родиться фразу. — А кое-кого просто шлепнул. Ведь сколько удовольствия! Сколько удовольствия… — Кирилл дотронулся рукой до лица, как будто стараясь стереть неожиданно проступившее собственное «я», и кивнул Галкину: — Организуй-ка всем чай и бутерброды… Не подыхать же с голоду всем вам из-за всего этого уродства.
А где-то была зима. Где-то декабрь бился в окна еловыми ветками. Было что-то большое и сложное, называвшееся Россией. С теми же ворами. С теми же скотами и прочей нечистью. Но приходила зима, словно дезинфектор, и ощущение от окружающей гадости притуплялось. Хотелось простого: водочки с морозца, тоненького лучика красного солнца поутру. А теперь все слякоть да дрянь. Одним словом, говно. И Степка был прав, сказав тогда, во Флориде: «Как можно мне, русскому, пользоваться для озвучивания своих естественных понятий иностранными языками? Как можно существовать в этом дерьме, считающем себя за что-то цивилизованным миром? Это даже не десять лет без права переписки — самого себя потеряешь, и как звать, и все…»
Кирилл усталым взглядом скользнул от двери, из-за которой должен был вот-вот появиться человек с закусками, остановился на застывшей в напряженном ожидании Марковой и пробормотал себе под нос:
— А тебя, стерва, я лично замочу! — И громко: — Здесь очень миленький бассейн с подогревом. Полотенца в комоде, в коридоре перед первой ванной комнатой. Проводи ее, Грибман. Потом выпьешь…
Очень хотелось есть. Мсье Франс попытался припомнить, когда он в последний раз нормально питался — это случилось накануне вечером: кресс-салат, отварной картофель и дивный фруктовый пирог. С утра до отъезда в аэропорт, у него во рту не было ни крошки, если не считать чашки чая с круассаном. Слегка погруженный во внутренние ощущения мсье Франс, старый военный коняга, с некоторой брезгливостью посматривал на копошащегося у машины Крокина. Все в нем было неприятно: и его невысокий рост, и какая-то необъяснимая суетливость… Даже то, как он отпирает и запирает замок багажника… Багажника? Мсье Франс сосредоточился. Но из аэропорта Крокин уезжал на такси! Подобных мелких неожиданностей мсье Франс не любил. Не любил из-за того, что именно в таких мелких неожиданностях теряется вся логика текущего процесса. Именно мелкие несуразности могут разрушить задание самой выверенной, десятки раз просчитанной операции. Он достал блокнот и записал в него номер и марку автомобиля, приметив на заднем его стекле логотип прокатной конторы в Лозанне. Значит, такси он взял только для маскировки… А арендованный автомобиль… ждал его где-то на первом отрезке пути… Ведь он не мог знать, куда именно повезут его даму?
Мсье Франс с легким раздражением прихлопнул себя по колену и отключил чуть слышно шелестящее радио. Или знал? Бросив последний взгляд на спину Крокина, он попытался припомнить багаж, который сопровождал его клиента в отеле. Теперь, кроме дорожной сумки, у него не было ничего. Именно с ней он и зашел в гостиницу.
Планы мсье Франса несколько изменились: он передумал уезжать куда-либо, опасаясь очередных мелких неприятностей, и запарковал свой «Рено» у кафе. Его окна выходили, как по заказу, на здание отеля. Здесь можно было с пользой провести время: перекусить и, не прерывая трапезы, вести наблюдение за клиентом.
Кафе было совсем небольшое, возможно семейное, в шесть столиков со стойкой. За ней — миловидная полная женщина лет сорока пяти. Он подошел к ней, элегантным движением чуть приподнял шляпу и осведомился, что ему могут предложить на обед. Как оказалось, выбор был не блестящим, но салат, который отсутствовал в меню, хозяйка вызвалась приготовить за несколько минут. При этом она улыбнулась мсье Франсу, как старому знакомому, и он отметил, что немного ошибся в ее возрасте — даме было не более сорока, и только полнота ее чуточку старила.
Еще мсье Франс заказал себе сыр, и, изменив своим принципам, бутылку розового, самого лучшего из имевшегося в наличии. Кафе, словно тихая гавань, очень аккуратное и светлое, настроило мсье Франса на несколько лирический лад. И пяти минут не прошло, как на столике появилось большое блюдо. Овощи были свежи, словно только что с грядки. Рядом с салатом — бутылка вина. Мсье Франс с сомнением посмотрел на нее, затем на мило улыбавшуюся хозяйку и кивнул с благодарностью. Он ел не торопясь, отпивая мелкими глотками вино, и все ему здесь было по душе: и тишина, и вино, которого он не пивал лет десять, и овощи… И вид из окна, перед которым стоял его столик, — неторопливый городок, слегка опустевший к Рождеству. За зданием плоского двухэтажного отеля — холм с великолепными елями. За перелеском — это мсье Франс знал точно — берег озера, длинного и неширокого. Все здесь было на месте, словно в рекламной открытке, с пушистым снегом на ветвях далеких деревьев, с пряничными домиками на склонах невысоких лесистых холмов…
«Здесь можно не только жить, но и умереть», — подумал мсье Франс, а взгляд его, сонно скользнувший вдоль неширокой улочки, поднимавшейся в гору, возвращался обратно, к началу, подсознательно отыскивая запомнившиеся памятные знаки еще того, первого посещения этого Господом благословенного уголка. И только недремлющий мозг неожиданно подал сигнал тревоги: что-то происходило на противоположной стороне улицы. Сфокусировав внимание на входе в отель, мсье Франс заметил, как из гостиницы с правой стороны появился неуклюже передвигающийся Крокин в сопровождении безобразной наружности парня. Из-за этого субъекта у мсье Франса уже возникали некоторые неприятности: именно он организовал побоище в Вадуце, в результате которого была утрачена связь с помощником, Галлахером. Крокина подвели к ожидавшей его машине и довольно бесцеремонно втолкнули вовнутрь. Мсье Франс засуетился — обернувшись, он встретился взглядом с застывшей в ожидании очередных распоряжений хозяйкой и несколько растерянно улыбнулся:
— Простите меня, мадам, было очень вкусно, но… но мне сейчас необходимо покинуть ваше кафе.
Брови хозяйки печально взмыли вверх, на ее лице проявилось некоторое разочарование, и мсье Франс поспешил успокоить, как ему показалось, огорченную подобным развитием событий даму:
— Я непременно зайду к вам. Как только освобожусь. Возможно, поужинать… В каком часу вы закрываете заведение?
— По последнему клиенту, мсье… Двенадцать франков…
Мсье Франс рассчитался и, не надевая головного убора, откланялся:
— Обязательно загляну к вам! И умоляю — не убирайте ваши замечательные овощи в холодильник…
«Как неудобно получилось! — выговаривал себе мсье Франс. — Только сел за стол — и бежать! И стоило обращать внимание на себя?!»
Его «Рено» резво развернулся пред отелем и устремился вслед за унесшим Крокина «Мерседесом». Предчувствуя, что путешествие будет недолгим, отставной легионер тем не менее готовился к худшему.
Но волнения оказались напрасными — преследуемый автомобиль въехал на территорию усадьбы, но не остановился перед парадным входом — напротив, обогнул здание и исчез из поля зрения. Но и этот факт совершенно устроил отставного легионера — теперь мсье Франс знал абсолютно точно, что о существовании Крокина было известно не только его информатору в Москве, но и лицам, за которыми мсье Франс наблюдал с десяток дней. Огорчало другое: документы Крокина теперь, без сомнения, перейдут к новым владельцам, а шансы его самого, мсье Франса, резко поползли вниз. Единственный путь, который был еще возможен, — это анонимно пригласить полицию. Вероятно, из ее появления можно было бы извлечь какую-то пользу, но, оценивая подобные весьма неопределенные перспективы, мсье Франс решил подождать некоторое время — решатся ли русские вот так вот запросто избавиться от Крокина? Все условия к подобному исходу дела имелись: и уединенность усадьбы, и недалекое, но достаточно глубокое озеро… Как был бы сейчас кстати Галлахер! Не сидеть же сиднем в этом коробчонке, сутками не сводить глаз с чертова дома! Но иного мсье Франс для себя пока не избрал…
Крокина доставили в коттедж без осложнений — он почти не упирался и только безвольно перебирал ногами.
— Посадите его куда-нибудь, он вот-вот Богу душу отдаст!
— А можно деньгами? — раздалось из угла, где с относительным комфортом расположился Грибман. — Господу Богу его душонка без надобности, а вот денежки…
Судя по интонации, настроение у Грибова после предложенных закусок и легких напитков заметно улучшилось. И даже присутствие рядом источавшей немую злобу Марковой его нисколько не смущало. Да и Кирилл не прочь был бы продолжить, если бы не все эти случайные и малопривлекательные люди. Однако фраза Сергея нашла отклик среди присутствующих — Крокин слегка ожил и, рассмотрев сидевшего рядом с Марковой господина, несколько нервно заелозил тощим задом по гобеленам. Возможно, пытаясь вильнуть несуществующим хвостиком. А для наиболее внимательных это означало, что у господина Крокина есть некоторые сбережения.
— Ты у этого пассажира ключи от машины забрал?
Николай утвердительно кивнул и хлопнул ладонью по карману брюк.
— Отлично. А теперь, если никто не возражает, мне хотелось бы ознакомиться с содержимым карманов нашего знакомого. Если же там мы не обнаружим ничего, представляющего интерес, то проведем и полный досмотр. Иные мнения есть?
А кто, собственно, мог что-нибудь возразить Кириллу? Маркова? Так она после расслабляющего душа сцепила свои челюсти с такой силой, что разжимать их в целях приема пищи придется отверткой. Во всяком случае, она не взяла и кусочка со стоящего перед ней блюда. Но ее поведение не очень расстраивало Кирилла — пусть ее, если уж она решила уйти из жизни столь экстравагантным способом. Она и сама по себе достаточно экстраординарная женщина, и, на вкус Кирилла, действительно очень хороша. А точнее — чертовски красива. В этой даме чувствовался незаурядный характер. А между тем слегка деформированный объятиями Жукова и Николая субъект привстал с дивана и довольно бессвязно начал упрашивать присутствующих не причинять ему ни физических, ни тем паче нравственных страданий. Во всяком случае, насиловать госпожу Маркову в присутствии ее воздыхателя никто и не собирался.
Кирилл между тем нахмурил брови — он знал, что именно так выглядит наиболее убедительно.
— Какие мы нежные и тонко организованные! И ваша дама, как мне думается, человек высокой культуры… Ну, есть у нее одна незначительная на первый взгляд слабость — тяга к чужим деньгам. Вас это не коробит? И вообще, вы со своей подругой… Вы отдаете отчет, куда вы попали и о чем с вами ведут беседу?
— Нет, извините… — воспрявший на мгновение Крокин снова сник, как увядший лист.
Кирилл улыбнулся и, сделав несколько шагов, положил руку на плечо Крокина. Первый физический контакт — одна из важнейших фаз в подобных беседах. Контакт и оценка его результата. Плечо Крокина непроизвольно дернулось — он, конечно, ждал. Ждал, что его будут бить. «Вот и прекрасно! — подумал Кирилл. — Пусть ждет…»
— Так что вы минуту назад хотели сказать по поводу денег?
— У меня есть. Есть… — заторопился он, машинально сжимая и разжимая пальцы своих почти что птичьих лапок. — Вот щас, щас… Э-э, знаете, мне нужно ботинки, ботинки снять… Они у меня там…
— Послушайте, Крокин! Вы что, куда-то торопитесь? Спокойно и по слогам повторите все с самого начала: что у вас там и зачем для этого нужно снимать обувь?
— У меня на ноге… Приклеен ключ… Понимаете? Ключ приклеен. Пластырем. К ноге…
— А от чего ключ?
— От сейфа. От сейфа ключ. А в нем деньги… Много…
— И за Маркову хватит заплатить?
— А сколько? Сколько за нас обоих?
— Все.
— Хорошо! Все, все отдам… Только меня не трогайте! И Дашу…
— Так сколько всего денег у вас, Крокин?
— Много! Триста тысяч… Триста тысяч с небольшим…
— Ну, вот те раз! Да одна аренда, мой любезный, вот этого вот здания обходится мне в две с половиной тысячи долларов в сутки. Обслуга, выпивка и еда по отдельному прейскуранту. А вы мне тут о трехстах тысячах. Как-то несерьезно, вы не находите? А Маркова? Неужели такая женщина стоит всего какие-то полторы сотни тысяч? Или у вас иная арифметика?
— Но поверьте… Я же вижу, вы — интеллигентный человек… Вот только триста тысяч. Все, что я могу…
— Интеллигентный человек? Перестаньте! Вы, Крокин, и иже с вами Гаспаряны, Марковы и прочие — допускаю. Я же отношусь к интеллигенции таким же образом, что и Антон Павлович Чехов. Но вот беда — не успел Антоша помереть, как ваше сволочное племя поторопилось посмертно вписать его в почетные списки. Вашего несуществующего сообщества…
— Как бы вы красиво ни рассуждали — денег у меня не прибавится… — придавленно, но с некоторым намеком на собственное достоинство заметил Крокин. Может быть, оттого, что понял: пока кистенем по голове его бить никто не собирается.
— Так чем же вы располагаете, кроме ваших жалких трехсот тысяч? Может, у вас имеется некая информация, способная заинтересовать меня и моих товарищей?
— А кто вы? Кто такие ваши товарищи? Я же не знаю, что именно вас может интересовать…
— Ну, например, нас интересует, почему вы до сих пор еще живы?
— Что?
— Почему вы до сих пор живы? У вас есть ответ на данный вопрос?
— Ответ? А почему, собственно, я должен умереть?
— Я не знаю. Но если вы сомневаетесь в корректности поставленного мной вопроса — пожалуйста, можем провести эксперимент… Сейчас вас с вашей дамой отпустят. Бесплатно, заметьте! И можете отправляться хоть на край света. Даю гарантию, что мои люди не последуют за вами и не станут чинить никаких препятствий. Ставлю те же триста тысяч, что вы не пройдете от ворот этой виллы и трех сотен шагов…
— Ну, я затрудняюсь… Что же вы хотите от нас?
— Могу пояснить: от госпожи Марковой нам не нужно ничего. Или почти ничего. Разве что ее подпись на одном из документов — и она свободна… Что же касается вас, то мне необходимо выяснить, отчего вашу подругу с такой легкостью выпустили из следственного изолятора и почему вы до сих пор не исчезли. Не перестали существовать… И если я не получу от вас внятный ответ в течение трех минут, то в течение четвертой минуты вы будете выставлены вместе с Марковой за ворота, и одному черту известно, сколько мгновений еще вам удастся прожить… Чудный воздух, хрусталь Невшательского озера… Это последнее прижизненное ощущение, которое станет вам доступно… Итак?
— У меня имеется несколько документов, касающихся соглашений между концерном «Де Бирс» и официальными государственными структурами Российской Федерации…
— И всего-то?
— Еще у меня есть копии банковских счетов, открытие которых напрямую связано с составлением и подписанием секретных соглашений. Например, по отгрузке руды с семьсот семнадцатой трубы… Это более восьмисот тонн породы… А Ломоносовское месторождение — это не Зимбабве, где два карата на тонну наковыряют и в пляс…
— И как к вам попали все эти бумаги?
— Еще будучи доверенным лицом Мастицкого, я лично выезжал за рубеж и открывал счета на указанных мне лиц.
— Копии банковских карточек?
— Разумеется, есть и это. И не только копии — есть оригиналы ходатайств в соответствующие банковские учреждения для открытия счетов.
— И кто из широко известных публике граждан пользовался вашими услугами?
— Я могу назвать несколько из них: глава резервного российского банка, министр финансов, зампред госимущества… Председатель драгмета… Вот такие вот люди…
— А в чем, собственно, криминал? Сейчас даже среди чиновников нижнего звена, эдаких коллежских асессоров, — даже у них простенькая «Виза» да есть…
— Если каждый документ рассматривать отдельно от остальных, то, разумеется, никакого криминала и не найти. А вот если сложить их воедино, проследить номера счетов плательщика и получателя да свести вместе все даты — вот тогда получится очень, очень ясная картина…
— И сколько наши славные власти положили себе в карман?
— Только по соглашению о частичной консервации Ломоносовского прииска, в зависимости от коэффициента трудового участия, цифры колебались от шести до семи баранок…
— Зачем же «Де Бирс» действовал так явно?
— Как я теперь понимаю, выдача этих денег была организована картелем с заведомой подставкой. Им тоже нужны некоторые гарантии. Иначе как объяснить столь долго сидящих на своих постах членов кабинета, тогда как за два года сменилось уже три премьера?
— Это довод. И каким образом можно будет взглянуть на эти бумаги? Они у вас с собой, надеюсь?
— Нет, но я могу получить их в течение суток…
— Ну не заливайте — в течение суток! А если б вы вдруг решили отправиться в поездку, на другой континент, скажем?
— Вот тогда я взял бы их с собой.
— Хорошо, вот у нас и образовался предмет сделки: вы передаете мне бумаги, касающиеся мягких переговоров «Де Бирс» с радетелями отечества, и если я сочту, что документы действительно чего-то стоят, — можете катиться отсюда…
— А как же триста шагов?
— Я вам гарантирую безопасность вплоть до посадки в самолет. Или вы предпочитаете иной вид транспорта?
— А как быть с Дашей?
— Знаете, Крокин, ваша знакомая не просто уголовная преступница… Даже у меня, человека достаточно развитого, не находится слова, чтоб охарактеризовать вашу приятельницу в достаточной мере. Тем не менее, если она подпишет один документ, я не стану преследовать ее в дальнейшем. Устраивает?
Крокин с надеждой посмотрел на свою, вероятно, последнюю любовь — она по-прежнему сидела с совершенно отрешенным лицом. Словно восковая кукла.
— Но при желании могу обойтись и без ее подписи. Так как камни, из-за которых пролилось столько крови, у меня. Вот такая вот штука…
— А что за документ? — совершенно мертвым голосом осведомилась Маркова.
— Вы должны подписать купчую, которая подтвердит законность сделки. Это будет означать, что вы мне камни якобы продаете, а я у вас их якобы покупаю. Затем Крокин предоставляет мне документы, и если они мне понравятся, я возвращаю ваш паспорт, арендую для вас «Фалькон» и забываю о вашем существовании. Как вам этот план?
— Я вам не верю…
— Ну еще бы! Вы хотели бы, чтоб я поверил вам? Или, может быть, потребуете гарантий вашей безопасности от представителя власти? Он сидит рядом с вами…
— Он такой же жулик, как и вы!
— Я жулик? — Кирилл с легкой обидой качнул головой. — Отправляйтесь сейчас же вон отсюда! Коля! Отстегни Маркову от кресла и верни ключи от автомобиля хозяину… А вам я на ход ноги скажу следующее: сейчас вы отсюда выйдете совершенно свободными и счастливыми. И люди, которые все время пасли вас, обратят внимание на ваш расслабленный и легкий шаг. Что они решат для себя? Они себя спросят: «В чем причина их освобождения? Возможно, у них не осталось ничего, что могло бы заинтересовать русских?» А это значит, что для той стороны, расположившейся по другую сторону ограды, вы представляете интерес, пока живете. Ведь Крокин, собственно, и дышал до тех пор, пока вы не прибыли сюда, моя воздушная. Не станут же они гоняться сначала за одним, потом за второй, с риском увидеть в утренней газете заботливо слитый компромат. Так что прощайте. Пусть мне ваш уход несколько осложнит жизнь, но не настолько, как пребывание еще несколько суток под одной крышей с людьми, причастными к тройному убийству корысти ради…
— Где тот документ, что я должна подписать?
— Вы готовы?
— Да.
— Коля, пригласи к нам нашего нотариуса, и пусть он прихватит с собой все необходимые бумаги… Вы, Маркова, как бы это ни было несправедливо, уже на пути к свободе. Как поступите вы, Крокин? У меня к вам претензий меньше, но вы мне не нравитесь гораздо больше… Так что не тяните, давайте рассказывайте, каким образом мы можем ознакомиться с вашим досье…
Покидали Невшатель приятели с некоторой опаской — пусть остававшийся на боевой вахте Грибман и поклялся мамой блюсти уставные отношения и пасти барашков до возвращения Кирилла без естественной убыли, сомнения не оставляли Кирилла. Он прекрасно понимал, что будет, просочись слух о том, что крокинские материалы переданы на сохранение Грибову, что на вилле, кроме Сергея, остались пара местных законопослушных уродов и две дамы, одна из которых весьма решительная, а вторая с легким недоумением в глазах… Да ее папа, до сих пор не осознавший, что люди, его окружающие, чаще разговаривают на каком угодно языке, но только не на русском. И Галкин — в его ситуации ждать у моря погоды? Черт знает, что он может предпринять… А была надежда на то, что в этом швейцарском захолустье ни одна собака их не сыщет. Кроме Крокина, разумеется… Но Грибман пока не отзванивал — значит, все в порядке.
В порядке… В последний день перед отъездом Маркова попыталась закатить скандал — пришлось сначала приводить ее в чувство, а затем на протяжении полутора часов вести душеспасительные беседы. Дама очень не хотела возвращаться в Россию: тюремный сервис — это вам не в пятизвездочном «Хилтоне» яйца всмятку на завтрак трескать.
Кирилл, а было уже глубоко за полночь, сидел напротив Марковой, едва справившейся с истерикой. Все уже расползлись по своим комнатам, и только на втором этаже безумный ворошиловский стрелок тренировался в управлении сливным бачком унитаза. На протяжении последних сорока минут. С тридцатисекундным интервалом. Кирилл было поднялся наверх, растолкал сопящего в обе ноздри Галкина, а минут через десять все повторилось вновь. Хоть вентиль подачи воды закручивай. А потом всю ночь наслаждайся ароматами иммигрантского дерьма…
На предложенную рюмку водки Маркова ответила отказом. Кирилл не настаивал, но и кофе не предлагал — какой, к черту, кофе во втором часу ночи. Маркова беспрерывно курила, временами чуть подрагивая, и Кириллу казалось, что она хочет вызвать его на беседу, но никак не может сделать первый шаг. И спать не уходит — сидит напротив Кирилла, чуть сощурившись на огонь камина и поджигая очередную сигарету от окурка предыдущей.
Кирилл обычно ложился позже других, как, впрочем, и вставал. Подобного графика, если нет никаких неотложных дел, он придерживался последние лет десять — подъем не раньше двенадцати и до двух никаких физических упражнений: легкий завтрак, чашка чая, сигара. Или сигарета… Затем легкий променад… А затем — по ранее составленному плану. Если это не понедельник, среда или пятница, когда он три часа отдавал различного рода физическим упражнениям, то работал с бумагами. Просмотр почты, счетов и прочей ерунды. Суббота и воскресенье посвящались легким приключениям — встречам со старыми знакомыми по Гамбургу, выпить водки. Или что-нибудь из культурной программы — выпить пива, а после водки. Тоска!
Его мадам, пытавшаяся вести светский образ жизни, вечно куда-то пропадала, заводила себе приятельниц с весьма странными привычками и выражением лица — они могли прогостить в его доме и вечность, если бы не присутствие Андрея с Николаем, которых эти козы с напудренными лицами настраивали на агрессивно-сексуальный порыв. Особенно если Жуков нарежется с Ищенко где-нибудь в закутке. Андрею, например, ничего не стоило ущипнуть за зад какую-нибудь очередную гостью, у которой от подобного проявления интереса развивался тотчас невротический припадок — она оказывалась то талантливым, но пока не признанным художником, то писательницей или виолончелисткой, и ноги у нее росли, по ее мнению, не для того, чтоб мужчина хотя бы мысленно пытался их раздвинуть, а исключительно для натягивания на них чулочков и туфелек.
Коля, в силу своего воспитания, а воспитывала его с самого рождения мать-одиночка, вел себя скромнее: днем, если у него не было необходимости поднимать над головой штангу или следить за происходящим на подведомственной территории, оккупировал библиотеку — там, когда Кирилл был занят или в отъезде, обычно уединялась дама с ее высококультурными подругами, часами щебеча под рюмочку коньяка и ведро кофе. Щебетали о самых различных вещах, которые только можно приобрести за деньги. Коля, прикинувшись тенью — на него, как на персонал, гости не обращали внимания, — раскладывал на коленях свежий «Плейбой» и сравнивал красоток на страницах с очередным одушевленным, но нереализованным талантом. Понятно, что делал он это молча, но уж очень громко и напряженно сопел при этом.
Вот поэтому Кириллу приходилось обоих бездельников вывозить за пределы швейцарской конфедерации и подыскивать для них подходящий бордель. Все услуги в этом случае он оплачивал из собственного кармана. Не от широты души — просто не мог позволить у себя в доме воздерживающимся Андрею и Коле вертеп с какими-нибудь девушками-туристками…
— Что ж, налейте… Не любоваться же мне целую вечность на пьющего, но не способного окончательно напиться мужчину.
— Когда-то мне это удавалось легко. — Кирилл поднялся и подошел к столику с напитками. — Но то были иные времена, и люди, меня окружавшие, не казались мне так противны… Что вам налить?
— Что-нибудь от приступа мизантропии… По крайней мере покрепче!
— Могу предложить ром, но он может вам показаться довольно резким напитком…
— Я не так молода, как кажется или как хотелось… И в этой жизни мне, возможно, как и вам, трудно найти нечто, что повергло бы в шок. Или хотя бы что-то новое…
Кирилл плеснул в стакан немного напитка, долил себе и вернулся к своему креслу.
— А между тем некоторые считают, что жизнь — наркотик в некотором роде: чем дольше живешь, тем больше хочется…
— Есть и иная сторона — суицид. Если человек, поживший в свое удовольствие, решил повеситься, отравиться или выброситься из окна, предварительно вскрыв себе вены, — он обязательно добьется поставленной цели и ничто его остановить не сможет. А тяга к жизни — не более чем пагубная привычка большинства. Их удел очерчен, и только преждевременная смерть может внести в их существование некоторую интригу…
— Неплохо изложено. Вы это где-то вычитали или это результат мучительных раздумий?
— Перестаньте играть в слова, Кирилл. Все, что вы здесь услышите от меня, можете услышать только вы и никто больше. Потому как при мужской рассудочности я остаюсь женщиной. Если позволяют обстоятельства…
— Интересно было бы узнать… — начал было Кирилл полушутя, но вовремя осекся и продолжил с серьезной миной: — Не сочтите за праздное любопытство. Но действительно интересно было бы узнать, о чем в таком случае вы разговариваете со своими многочисленными поклонниками? Это язык тела? Страсти? Что-то плотское?
— Если мужчина смотрит на меня и видит во мне тело — что ж, таковы правила войны полов. И если это тело ему нравится, я не испытываю скованности, смущения или злости… И мужчина берет то, что ему нужно. В данный момент или рассчитывая на перспективу. Если же мужчина рассматривает женщину как совокупность достоинств и недостатков, которые смогли бы оттенить личность самого мужчины, то тогда он получит именно то, что желает. Мы же разные, как инопланетяне. Вы чувствуете не как мы, но вы умеете дарить нам наслаждение. В этом и скрывается единство и противоположность нашей сути… И если вас с младых ногтей пытаются использовать как подстилку, вам, окажись вы в подобной роли, приходится выбирать… А выбирать означает для меня выжидать. Вот я и выжидаю. А времени остается все меньше, и никакой надежды на теплоту, которая не подразумевается в отношениях женщины и мужчины, но очень бы хотелось.
— Так я начинаю подозревать, что только Крокин соответствует вашим высоким стандартам? — слегка снимая накал, с улыбкой полюбопытствовал Кирилл. — И если уж у нас такой пошел серьезный разговор — Розанов, Снетков, Гаспарян… Это что, жертвы несоответствия? Отбракованный материал?
— А я, по-вашему, «черная вдова»?
— «Ты сказал», как говорили древние.
— Вы, как я успела заметить, человек, играющий только на своем поле и только по своим правилам. А я играю на своем. В соответствии с выработанным мной регламентом. И если вы пытаетесь использовать меня, то я в свою очередь буду стремиться использовать вас. Не конкретно вас, а в целом, рассматривая ситуацию, которая складывалась в фонде, с этими постоянными интригами, грязью. Они всегда присутствуют там, где есть деньги и когда этими деньгами кто-то желает обладать. Единолично. Без нравственных терзаний… Это полчище крыс, стремящихся пожрать друг друга, мерзкие, похотливые животные, сражающиеся за выживание любой ценой. И я стала одной из этих крыс. Приспособляемость… А Гаспарян, Снетков и другие мужчины… Они от меня требовали одного, предлагая взамен свои жалкие тела, слюнявые рты. Эта чудовищная прямолинейность в достижении цели — мне, женщине, недоступен подобный способ решения проблем. Не потому, что я не могу действовать так, как действуете вы, мужчины. А потому, что этот путь для женщины неестествен. Он противопоказан ей по определению пола. И пусть они все погибли — не моя в этом вина. Их сгубила страсть к власти и деньгам. Их сгубило стремление получать, ничего не отдавая. И это их путь.
— А между тем, Дарья, суд не стал бы рассматривать этические проблемы взаимоотношения полов в разрезе действующих статей Уголовного кодекса. Это нашему судопроизводству ни к чему. Тем более что вами руководила прежде всего корысть.
— Она всеми нами руководит в той или иной мере. Она может выражаться в денежных знаках, общественном признании… В многодетности или талантливости — всюду человек руководствуется только эгоистическими побуждениями. Пусть даже он общепризнанный альтруист. И доказать обратное невозможно.
— Как и доказать ваш вывод. Хотя интуитивно вы в чем-то правы. Меня мало расстраивает смерть Розанова или того же Снеткова. Видимо, на то были веские основания. Но зачем было стрелять в следователя прокуратуры? Он-то был абсолютно ни при чем и действовал из лучших побуждений… Вами совращенный журналист — он с ним в одной школе учился…
— То-то я обратила внимание на некоторую одинаковую странность в их поведении. Червячность…
— Червячность? Вы имеете в виду неровность, коленчатость?
— Нет, это слишком механистично. Я о дождевых червяках. Когда сухо — их и не увидишь на асфальте. А чуть стал накрапывать дождь, и они потянули свои безголовые тела из невидимых норок. Прямо под колеса несущегося по аллее детского велосипеда.
— С вами трудно разговаривать…
— Разговаривать трудно вообще. А вам, не привыкшему слушать, — тем более… И не думайте, что ваш ром добавил мне немного наглости. Я не боюсь смерти. Я боюсь несвободы, и время, проведенное мной в тюрьме, состарило меня лет на двадцать…
— С виду не скажешь… — отшутился Кирилл. — Но все же интересно, вы убили Снеткова?
— А что это меняет?
— В смысле?
— В смысле заключенных между нами договоренностей. Вы поступите так, как обещали…
— Вопрос прямой, но я могу и солгать…
— Мне столько лгали, что я наконец приобрела ко лжи иммунитет. Но сдержите ли вы слово или нет — не имеет уже никакого значения.
— И я того же мнения. Итак?
— Розанов не собирался возвращаться из этой поездки. И оценка камней была занижена в несколько раз. Немало денег было рассовано по карманам заинтересованных лиц. И доверенность была выписана на меня с совершенно понятными для меня последствиями — если Розанов исчез, значит, ищем Маркову. Снетков же был с самого начала для Розанова крышей, а не каким-то дешевым телохранителем. Он знал достаточно его подлую суть и решение по его устранению принял самостоятельно. Журналист же хотел всемирной славы — за тщеславие, подкрепленное только режущими слух заголовками, следовало платить. Не знал же он, что плата окажется чрезмерной… Да, я подставляла его осознанно. Но и о себе следовало подумать — уже за тридцать, и ощущать себя шлюхой я просто устала. Одинокой, стареющей шлюхой. Да, я убила Снеткова и нисколько по этому поводу не расстраиваюсь. Иначе он убил бы Гаспаряна прямо там, в розановском коттедже. А еще один труп, никаким образом не привязанный к логической схеме, мне был не нужен. Тем более что Гаспарян, возможно, любил меня несколько иначе, чем остальные… — Маркова подняла стакан и, не поморщившись, выпила его до дна. — Как я вам теперь?
— А вы знаете, Дарья, мое мнение о вас, сложившееся здесь за некоторое время, нисколько не изменилось. Очень жаль, что вам выпал такой жребий… — Кириллу следовало встать и наполнить стаканы, но он почему-то медлил. Что-то важное открывалось ему в эти минуты, и он пытался разобраться в своих ощущениях… — Это все гормоны! — Кирилл с видимым усилием поднялся из кресла и принял из рук Марковой бокал. — Еще рома?
— И сундук…
— С мертвецами у нас все в порядке. А вот с сундуком пока дело швах… Так как насчет Скворцова?
— Ни в его смерти, ни в смерти Гаспаряна я невиновна. Они просто попали под трамвай, перебегая проезжую часть на запрещающий знак светофора…
Внешне он напоминал злобного зайца, как-то увиденного Кириллом на телеэкране: как и полагается, слегка кос, с отменными для грызуна зубами. Его желтоватая кожа, подстершаяся за годы пользования бритвенными принадлежностями, носила пергаментный оттенок, сквозь который проступали малопривлекательные пигментные пятна. Небольшие ухоженные руки чуть выглядывали из-под обреза рукавов пиджака, и казалось, встань он и распрями плечи — и этих ручек не будет видно вовсе.
— Вы по рекомендации герра Шмидта? — програссировал он, поймав Кирилла в прицел своего левого глаза, не желающего сфокусировать внимание. Кирилл перевел взгляд на его правый глаз — этот смотрел на него пристально, слегка приспустив веко. Смотрел внимательно и оценивающе. Хотя на оценку Кириллу было наплевать — он знал, что ему нужно от хозяина офиса, знал, что косой ювелир непременно согласится с его предложением. Может быть, не сразу — поломается с десяток минут…
— Да, от герра Шмидта, господин Веттеншапен. Хотя, признаюсь честно, незнаком с ним лично и рекомендован вам заочно.
— И какое у вас ко мне дело?
— Без преамбулы? Вы не хотите услышать, что вас мне рекомендовали как человека, заслуживающего доверия…
— Следовало сказать: «давно заслужившего»! — Господин Веттеншапен ловким движением своей маленькой ручки смахнул с носа очки в круглой роговой оправе и несколько отстраненно усмехнулся. От подобной улыбки должны были вмиг засохнуть все произрастающие в округе морковки. — Как еще, кроме заслуженного доверия, рекомендовал меня вам герр Шмидт?
— Как мне передали, он весьма лестно отзывался о ваших профессиональных качествах. Вы, как мне стало известно, один из авторитетнейших в определенных кругах ювелир.
— У вас есть что-то, что вы хотели бы мне предложить?
— Если под словом «предложить» вы подразумеваете продать что-то, то будете не совсем правы. Мне требуется некоторый набор услуг, который, по мнению ваших друзей в Цюрихе, никто, кроме вас, оказать бы не смог.
— Так-так-так… — застрекотал собеседник с энергичностью белки. — Так давайте показывайте, что вы там зажали под мышкой…
— Здесь только образцы и документы. — Кирилл раскрыл портфель и выложил на стол несколько упаковок с камнями.
— Это серьезно! — воодушевился грызун и воткнул в свой левый глаз увеличительное стекло. — Насколько законно вы ими владеете? — Он оторвал взгляд от образцов, и тут Кирилл понял, что косоглазие Веттеншапена — порок приобретенный. Иначе невозможно было объяснить его способность одним глазом контролировать движения собеседника, а вторым — держать в поле зрения лежащие перед ним алмазы.
— Можете быть спокойны. Весь материал приобретен совершенно легально. Вот купчая, оформленная цюрихской адвокатской конторой, вот документы, подтверждающие права на камни их предыдущего владельца. Здесь же вы найдете сертификаты и паспорта…
— А вы сами, господин Семенов, давно из России?
— Относительно недавно.
Веттеншапен положил ладошку на кучку высыпанных на стол камней и выровнял их в один слой.
— Как вам нравится наш город? — пробурчал он из вежливости, выбрав из камней один, наиболее его заинтересовавший.
— Сыровато…
— Да уж, сыро. Особенно в это время года. — Грызун оторвался от созерцания алмазов, сменил лупу на очки и, сложив руки на животике, превратился в ученого сурка. Соответственно и в голосе прибавилось свистящей гнусавости. — И что вы за это все хотите?
В том, что собеседник Кирилла разбирался в своем деле гораздо лучше него, не было сомнений. Но едва ли господин Веттеншапен догадывался, какими мотивами руководствовался сам Кирилл, заявившийся к одному из самых близких к «Де Бирс» ювелиров в Амстердаме, и поэтому ощущал себя абсолютно комфортно и уверенно.
— Прежде всего я хотел бы отдать их в работу. Огранку образцов более трех каратов я просил бы производить только по технологии, утвержденной моим представителем. Мне не хотелось бы терять из-за различных точек зрения на распил несколько десятков тысяч…
— Так-так-так… — уже с меньшим воодушевлением протрещал грызун. — А позвольте поинтересоваться, господин Семенов, насколько реально вы представляете себе объем работ, необходимый для придания вашему материалу товарного вида? В каких суммах, как вы думаете, все это выразится?
— Вот примерная смета. — Кирилл выложил перед Веттеншапеном лист расчетов, сделанных на основе заказа, отданного в свое время одной из гранильных фабрик в Индии. Стоимость работ по сравнению с европейской там была ниже процентов на двадцать. Но и стоимость камней на аукционе была незавидной.
— Очень интересно! — опять же без особого энтузиазма простонал Веттеншапен. — Вы подготовились к встрече со мной. И наверное, примерно прикинули, сколько я с вас попрошу за услугу?
— Разумеется. Ваш интерес может составить порядка пяти процентов от аукционной цены. И он может возрасти до двадцати, если все затраты по огранке вы отнесете на свой счет.
— Ловко-ловко-ловко… — протараторил грызун. — А кто вас надоумил обратиться с подобным предложением ко мне?
— Я рассматривал несколько вариантов… — Кирилл взял небольшую паузу и раскурил сигарету. — И принял совет моего соотечественника — он и отрекомендовал меня герру Шмидту… Что же касается именно вас, то, я думаю, не стоит усложнять наши отношения. Вы выполняете работу, и чем лучше вы ее сделаете, тем большую сумму положите себе на счет. Тем более при определенных условиях вам, возможно, удастся избежать уплаты налогов.
— Вообще-то, господин Семенов, я счел бы все сказанное вами за провокацию, если бы… если бы не рекомендация моего старого знакомого герра Шмидта. Ведь она должна чего-то стоить?
— Несомненно…
— Хорошо. Я смог бы разместить ваш заказ на двух производствах, где имею долю. Но каким образом мы с вами закрепим только что озвученное вами предложение?
— Мои адвокаты к вашим услугам. Они могут прибыть в назначенное место по первому вашему требованию…
— Тогда не станем откладывать наши договоренности в долгий ящик! Завтра?
— Как скажете…
Когда Кирилл вышел на улицу, уже смеркалось. Мимо пронесся какой-то ненормальный полицейский на «Порше» — одному полицейскому департаменту понятно, на черта в этом городке, где и на велосипеде не разогнаться как следует, нужны такие скоростные авто.
Николай ждал его в арендованной «Омеге». Был он, как обычно, невозмутим, но мрачен.
— Что за страна — хрен разберешь! Половина цветных, бабы местные — что лошади! — Эту фразу Коля произнес так, как если бы продекламировал ее, знакомясь с путеводителем по Голландии. — Куда?
— В гостиницу. Езжай не торопясь — у меня уже был как-то опыт по заплывам в автомобиле. Повторять не хочется.
— Как скажешь.
Они медленно катили вдоль каналов — ни черта интересного вокруг: горбатые мостики, небольшие баржи вдоль набережных и вывески у дверей кабаков. За ними, на удивление, никто не увязался, и сколько Кирилл ни вглядывался в боковое зеркало с правой стороны, ничего подозрительного не заметил. Может быть, ошибся в расчетах?
В отеле, небольшой, но достаточно дорогой гостинице, они с Николаем плотно поужинали и отправились в номер. За окнами шаркала башмаками по брусчатке обкуренная молодежь. Напротив, через канал, светилась реклама какой-то популярной среди юнцов забегаловки, и музыка, едва доносящаяся сквозь плотные шторы, настраивала Кирилла на лирический лад. Он скинул туфли, завалился на кровать и, заложив руки за голову, долго смотрел в потолок. Ничего не происходило. Ничего. И это немного раздражало. Раздражал скрип половиц, прогибающихся под тяжелыми шагами Николая, — через пару часов его сменит Андрей, намерзшийся на пронзительном амстердамском сквозняке. У него тоже для Кирилла нет никаких новостей, и сейчас он дремлет в соседнем номере. А может быть, как и Кирилл, бездумно пялится в потолок…
Несколько дней назад Кирилл отметил годовщину гибели своей первой жены. Мысленно. Ее подчас не хватало, но ощущения со временем притупились, и он слегка подзабыл многое, что связывало их в те годы. Тогда он был моложе. На целых пять лет. Срок, небольшой, но для Кирилла немалый. Уже давно отпала необходимость извиваться, чтоб заработать себе на жизнь. Денег у него хватало вполне. И за эти пять лет он уже свыкся с мыслью, что у него есть дочь, не очень избалованная отеческим вниманием. С тем, что по-прежнему где-то, не важно где, ждут его старушки… В бессмысленном ожидании чего-то. Им было бы неплохо где-нибудь под Москвой, в небольшой деревушке, в рубленом доме, из окон которого даже в ненастные дни виднеется опушка березовой рощи, где петухи по утрам орут на совершенно русском и так же по-русски мычат коровы и блеют спешащие на выпас овцы. Где много всего привычного и знакомого. Где никто не станет за них управляться по дому, не привезет из прачечной белье. Не уложит дочку спать и не споет за них колыбельную ей на ночь. Кирилл представил себе это сельцо, с его неровными заборами, с размякшими под дождем тропинками, со светом одинокого фонаря над зданием деревянной школы, и вечерний туман, расползающийся по низине, к краю поля, далекого и неухоженного, разрезанного пополам двумя глубокими шрамами грузовой колеи… Стало даже немного зябко от собственных фантазий. Кирилл откупорил оставленную с утра на столе бутылку водки и свистнул Николая. Сам он почти не пил и поддерживал подобные начинания с едва скрытым неудовольствием.
На свист, однако, откликнулся не только Коля — из соседнего номера приволокся так и не сумевший заснуть Жуков. И как всегда, со своим стаканом и со своей бутылкой шпехта. Кириллу тоже нравился этот напиток — он был ароматен и крепок. А к этой погоде он подходил как нельзя лучше. Они выпили не торопясь — ребята уже поняли, что этой ночью им не придется напрягать органы чувств, — интуиции Кирилла они доверяли более, чем себе самим. Они сидели у стола и выпивали, а за окном однообразно погромыхивала ударная установка, юнцы неслышно тянули очередной косяк и временами вскрикивали о чем-то своем. Может быть, по поводу какой-нибудь футбольной сволочи из клуба «Аякс». Но не «Аякса» Кирилла, оставшегося в далекой Москве, вместе с маленькой квартирой на Варшавке, с тусклой лампочкой на этаже и исписанными стенами, вместе со спрятавшейся за ровным рядом тополей школой, в которой Кирилл оттрубил от звонка до звонка… Вместе со всем, что составляло его память и что он пытался в ней удержать…
Утром с Кириллом связался адвокат, сообщивший, что по предложению Веттеншапена он готов прибыть в Амстердам. С этим адвокатом Кирилл был едва знаком — с ним, как с лицом, готовым предоставить набор разовых услуг, познакомил Кирилла приятель и партнер Борис, заложник устоявшихся супружеских уз и необъяснимой тяги к непомерной роскоши чадолюбивой Гретхен. Честно говоря, Кирилл уже подзабыл, как в действительности зовут его супругу, — так часто в разговоре с Борисом они использовали ее неофициальное прозвище. Но хорошо помнил ее стремление на любом мало-мальски облизанном прессой показе очередных моделей франко-таиландского ателье не только отметиться присутствием, но непременно вытряхнуть из своего супруга энное количество в поту заработанных денег, тщетно пытаясь задрапировать стареющее тело во что-нибудь привлекательное. С таким же успехом можно было бы обклеить необозримые плоскости Гретхен стодолларовыми купюрами — от самого намека на шею и вплоть до квадратных пяток. Но тут хоть можно было рассчитывать, что вложенные в новый гардероб денежки не пропадут где-то в чулане для старых и вышедших из моды тряпок. Может быть, подобный наряд слегка поблекнет или замнется, но даже и в этом случае ценности не потеряет.
Размышляя о неразумной расточительности Борькиной Гретхен и назревающем в ресторанной кухне завтраком, Кирилл пассивно ожидал звонка господина Веттеншапена. Ему по-прежнему казалось, что грызун не откажет себе в удовольствии попытаться сломать Кирилла ценой за предложенные им в работу камни. По логике иного и быть не могло. И оказался прав: ожидаемый звонок состоялся. Голосом, еще более гнусным, чем в арии суслика, господин Веттеншапен попросил о незамедлительной встрече. А Кирилл при всем своем желании не смог ему отказать.
Случилось так, что ювелир звонил ему из холла гостиницы и времени для наведения порядка в одежде оставалось чуть с небольшим. Кирилл накинул пиджак, нацепил на физиономию одну из своих самых гнусно-равнодушных, с намеком на отвращение ко всему происходящему масок и, запалив гигантского размера сигару, спустился в ресторан. Сигара тлела, расточая вокруг себя ароматы застаревшего винного навоза. Но что поделаешь? Имидж-ж-ж, как постоянно твердят современные телегерои рекламных роликов, прежде всего!
В ресторане, как следовало ожидать, было пустовато. Господа, оплачивающие свои номера из расчета не менее шестисот долларов в сутки, предпочитали как следует выспаться, а затем уж и отобедать, не покидая, впрочем, своих ореховобордовых апартаментов. С правой стороны зала, у окна, правдиво передававшего реалии раннего амстердамского утра, расположился косой визитер. Рядом с ним, в полукресле, — господин лет тридцати, аккуратно выбритый и очень коротко постриженный. Кириллу сперва показалось, что это один из представителей так и не повзрослевших скинхедов, но, убедившись, что на ногах у него довольно приличные туфли, а на шее галстук долларов за сто, на ходу стал придумывать более достойную версию открывшейся картины. Все решил саквояж из свиной кожи, с трогательной нежностью прижатый к готовому хрустнуть лацканами двубортному пиджаку. А по выпуклости, едва заметной слева, у пояса, можно было оценить и готовность заглянувшей к завтраку компании ко всякого рода неожиданностям. Самой крупной неожиданностью для ожидающих Кирилла господ стал сопровождающий своего командира Николай, который без единого намека со стороны Кирилла вытряхнул из молодца все, что могло бы — по его неосторожности — его же и поранить, и присел в кресло напротив смущенной подобным приемом парочки. Застывшему на мгновение посреди зала официанту могло показаться, что этот крупный мужчина — телохранитель элегантно одетого господина с сигарой. И ошибся бы на все сто. Просто Коля в присутствии Кирилла не терпел, чтобы кто-то из собеседников шефа имел при себе предмет острее шариковой ручки. И не в целях безопасности своего патрона — в целях безопасности самого клиента и окружающего пространства.
Несмотря на несколько затянувшуюся паузу, в объяснения никто пускаться не спешил. Кирилл с наигранной ленцой присел напротив ювелира и предложил тому высказаться. А Николай, подозвав к себе официанта, натыкал пальцем в меню то, что посчитал достойным утреннего рациона.
— И зачем вы привели с собой этого юношу? — поинтересовался Кирилл у Веттеншапена.
Вопрос прозвучал без особого упора на ответ.
— Не поймите меня превратно, господин Семенов. Это один из сотрудников ссудной кассы, где я храню свой оперативный капитал.
Кирилл покосился на плотно набитый саквояж — денег там было явно недостаточно для начала разговора:
— В такую рань и с такими деньгами? Не собирались ли вы на скачки? Хотя… едва ли в этой стране нашлось бы достаточно места для ипподрома…
— Нет, господин Семенов, я здесь и хочу обсудить с вами…
«Ну, для чего он здесь, мог бы не рассказывать. Тем более что после полученного отказа едва ли мы встретимся вновь». — Кирилл попыхивал сигарой, с трудом поспевая следить за трескотней Веттеншапена.
— Я предлагаю вам сумму, равную стоимости уже обработанных камней…
— Неслыханная щедрость… — мельком заметил Кирилл, стараясь аккуратно развернуть салфетку. — Но вчера, судя по всему, вы упустили мою фразу, которой я поставил вас в известность, что передаю пока только образцы. Из чего вам следовало сделать вывод, что остальной материал поступит к вам сразу по подписании контракта…
— Каким же количеством вы располагаете?
— Если считать сырье — порядка пятидесяти миллионов долларов… И не заставляйте меня пересчитывать эту сумму в гульденах. Кроме этого, у меня имеются отличного качества бриллианты российской огранки, на ту же примерно сумму. У вас есть с собой сто пятьдесят миллионов долларов?
— Сто пятьдесят?.. — У господина Веттеншапена что-то сломалось внутри.
Сначала Кириллу показалось, что он пытается сглотнуть скопившуюся в предвкушении сделки слюну. Но пищевод, истерзанный мацой, не смог справиться с таким количеством жидкости, и Кирилл едва успел увернуться — мимо просвистел замечательный по своим размерам и редкий по окрасу шмат застоявшейся мокроты и, описав недлинную дугу, впечатался в свитер Николая, который из чемпиона Лихтенштейна по пауэрлифтингу превратился в одночасье в рыцаря Круглого стола. Но, как показалось Кириллу, орден Подвязки на недавно купленном где-то на распродаже свитере от La Costa ему не понравился — Коля посмотрел на своего шефа с достойным подобного случая негодованием:
— Это, блин, что? Да я ему кишку прямую… — И так далее.
Кирилл, понимая обоснованность претензий своего приятеля, попросил Николая постараться пока держать себя в рамках и не переходить на площадный жаргон в присутствии официанта — они, несчастные, и так натерпелись от нашего путешествующего брата. А что касается прямой кишки, то ему, Николаю, еще представится возможность поквитаться.
Если и не лично с Веттеншапеном, то с его дальними родственниками наверное.
А между тем господин Веттеншапен не придал инциденту никакого значения: аккуратно вытер губы салфеткой и ласково заглянул Кириллу в глаза:
— Так на чем мы остановились?
— Мы решаем — ждем ли адвоката, или вы выкладываете… — Кирилл прищурил один глаз, словно напряженно что-то подсчитывал в уме, — сто тридцать пять миллионов долларов. Можно в ценных государственных бумагах на предъявителя…
— Это очень крупная сумма! — справедливо заметил ювелир.
— Согласен. Пока эти камни не пересекли границу России, они стоили втрое дешевле. Если же у меня возникнет желание заработать на них еще пятьдесят миллионов, то я отправлю камни в Канаду…
— Но это не очень законно!
— С вашей точки зрения, господин Веттеншапен. А с точки зрения голодающих Поволжья и средней полосы России, очень даже справедливо. Ибо так делалось всегда…
На том и расстались. Веттеншапен со своим скинхедом в мучительных раздумьях удалились прочь, Кирилл с Николаем, особенно не отягощенные размышлениями о смысле бытия, плотно позавтракали и отправились уж было в свои номера, отказавшись от услуг мелодично позванивающего лифта. Коля подобным образом пытался хотя бы частично компенсировать ежедневный восьмикилометровый кросс, Кирилл ничего не пытался — просто отправился пешком за компанию. Но где-то между вторым и третьим этажом, на пятнадцатой или шестнадцатой ступени лестничного марша, они столкнулись с до боли знакомым субъектом, уже успевшим основательно нарезаться в столь ранний час. Субъект был при плаще, шляпе и при всех остальных деталях гардероба, которые воспитанные граждане надевают на себя, решившись наконец выползти из своих нор под низко натянутое голландское небо.
— У нас сегодня праздник? — осведомился Кирилл.
Жуков сконцентрировал блудливо-нетрезвый взгляд на лице своего приятеля и пролепетал нечто вроде:
— Е-мое! Кирилл Даниилович и Николай Александрович собственными персонами! — И, как ему, наверное, показалось, с хитрецой подмигнул, сделав предложение, от которого в этот день было очень сложно отказаться: — А не пойти ли нам проветриться? Стаканчик там, стаканчик сям… Ну, Кольце-то я не предлагаю — страшно даже представить, что может этот монстр натворить по пьяному делу… К тому же пока сам хотя бы полташок за ворот не заложит, нас с тобой Кирилл Даниилович, за скотов считает… — Андрей нетвердой походкой приблизился к Коле и довольно чувствительно двинул его по печени. — Или я не прав?
Коля в долгу не остался. Андрея слегка качнуло от щелчка в челюсть, и он, растерев ладонью ушибленное место, неожиданно продолжил совершенно трезвым голосом:
— Ну, вы чего, ребята? Скукотища-то какая? Пойдем, пробздимся, глянем, как эти самые голландцы проживают и есть ли у местных девок какие-нибудь физиологические особенности…
По поводу физиологических особенностей Кирилл не строил иллюзий. А на предложение сходить куда-нибудь — никаких противопоказаний. Да и что дышать вековой пылью в этом отелишке? Веттеншапен еще дня три будет прикидывать со своим генералитетом, что для них дешевле — заплатить или просто шлепнуть. Или шлепнуть, заплатив… Или… Нет, четвертый вариант невозможен.
— Ну как, Коля?
— А я что… Если этот гад перестанет тыкать меня в печень, то я «за».
Как известно всякому, экскурсии по злачным местам незнакомых вам прежде местностей предполагают предварительную проработку не только маршрута следования, но и формы одежды, в которой вы намереваетесь окунуться с головой в праздное бытие местного населения. Скажем, если вы собираетесь посетить приличный кабак, где только список холодных закусок составляет восемь полос, словно воскресное приложение к какой-нибудь нечитабельной гадости, то следует поразмышлять о чем-то, внешне напоминающем смокинг. Но в подобном случае необходимо иметь в виду, что разобраться в физиологических и прочих особенностях аборигенов вам не удастся — в таких заведениях собираются особи, совершенно не отличающиеся от среднестатистического европейца. За столом они ведут себя прилично, с ножа не жрут и при каждом удобном случае пользуются вилкой. Беседуют вполголоса и оставляют процентов десять от вынесенного приговора официанту на чай.
Сами официанты, принимая от вас заказ, ласково поглядывают на оттопыренный внутренний карман пиджака, где, по их мнению, вы храните наличность, и временами пытаются съехать со своего родного языка на французский.
Это, разумеется, не относится к различного рода заведениям, организованным отпрысками потомков синантропов и прочих субъектов, чью национальную принадлежность после первого стакана установить крайне затруднительно.
Если же вы решили ознакомиться с укладом и бытом представителей коренной национальности, по инерции считающих себя за членов Европейского союза, то следует начинать с низов: с различных сумеречных баров в полуподвалах, расположенных в редко посещаемых полицией кварталах, в кафетериях, организующих по американскому образцу для престарелых идиотов игру в бинго. Можно еще просто «взять с собой» и спуститься куда-нибудь под мосток — и там увидеть то, что значительно дополнит образ одной из самых развитых стран «секонд-хенда». Но едва ли голландский бомжина будет в чем-то разительно отличаться от французского клошара или дяди Васи-алкоголика, за полтора месяца пропившего свою «однушку в хрущобе». Все то же — и отсутствие сигарет, и соответствующие ароматы, и проблемы с почками… Что до формы одежды, то она не должна вызывать у населения местных помоек приступы праведного гнева — никаких шелковых розовых лент, широких полей и обуви на высоком каблуке. На родном языке, даже если это чукотский, следует разговаривать тихо, заказывать же напитки на английском. И ни в коем случае не исполнять песню про отважный «Варяг» вслух. Пусть даже соло. Было бы неплохо обзавестись также головным убором, который сумеет предохранить вашу любознательную головку от неосторожно запущенных завсегдатаями народных заведений бутылок или кружек.
Но ни в коем случае не приобретайте каски армейского образца — этот головной убор воспринимается естественно только в клубах фашиствующей молодежи и в танцзалах для лиц неопределенной, но весьма сексуальной ориентации. Ни в одно из этих мест заглядывать без предварительной подготовки не стоит. Если вы, конечно, не фанат «Спартака». Уж если совсем неймется, то выпейте, как положено нашему брату, смерьте окружающее пространство уничижительным взором, помочитесь на клумбу с тюльпанами — и в бой! Но помните, что если Голландия и уступает слегка по площади Гомельской области, то количество полицейских и их оперативность могут внести существенные изменения в вашу туристическую программу. Хотя, возможно, значительно расширят ваш кругозор.
И не ищите приключений в Гарлеме — это не тот чернокожий рай расистского Запада, и ничего увлекательного в возможной поездке в этот поселок вы не испытаете. Последнее утверждение справедливо для всех категорий туристов, за исключением садоводов и потенциальных строителей очередного панамского канала…
Кирилл оделся: джинсы, овчинный «пилот» (в славные времена лендлиза наши соотечественники называли его «канадкой»), сапоги с тупыми носами и прочая мелочь, которая может понадобиться в пути. Николай натянул на себя какой-то синий ватник и кроссовки. Андрей решил ничего в своем романтическом облике не менять и так и остался в чем был — плащ да шляпа…
Приятели вышли из отеля, завернули за угол и потерялись.
У всех портовых городов есть определенное сходство. Особенно оно заметно в декабре — всюду сыро, по ночам темно, и восстанавливать тонус, угнетенный загаженной окружающей средой, приходится с помощью давно проверенных средств. Прежде всего необходимо подыскать помещение без дыр в кровле и стенах. Положительная температура и небольшая эстрадка с обнаженными или хотя бы наполовину одетыми девицами могут быть засчитаны за плюс. Представьте — на улице и слякоть, и ненастье, а здесь отчаянные девчонки безо всего. Так и тянет выпить чего-нибудь согревающего и за себя, и за тех танцовщиц в трусиках. А отсюда следствие: кроме заделанных щелей в обшивке и полуобнаженных девчонок, необходим источник вдохновения, воплощенный в нечто материальное. Иначе придется разглядывать извивающиеся, покрытые гусиным жиром вялые тела, не раздеваясь и не снимая валенок.
Но представим себе, что три основных условия приятного времяпрепровождения соблюдены. Чего бы хотелось еще? Может быть, какой-нибудь слегка съедобной закуски? В Амстердаме, что роднит его с Гамбургом, полно подобных заведений. И здесь до самого, пусть даже очень запоздалого рассвета разносят напитки, жарят все, что душе угодно, и девчонки, пусть не очень торопливо, но обнажают в основном открытые для публичного просмотра части тела. Случается, что выглядят эти самые части весьма аппетитно. При надлежащей настойчивости и необходимом количестве гульденов даму с эстрады иногда удается затащить к себе в берлогу в качестве дополнения к чашечке растворимого кофе. Что же касается таинственных, еще до конца не изученных физиологических особенностей голландок, то пыл натуралиста угаснет с первых же минут общения с исполнительницами зажигательных, подразумевающих нечто особенное движений.
На поверку исполнительницы стриптиза — ищущие лучшей доли хорошенькие украинки, русские и прочие лица славянской национальности. Если же попадется что-то погорячее, то это, как правило, темнокожие зверьки, вывезенные контрабандой с Суматры, полуострова Индостан и прилегающих окрестностей. Они глупы, скаредны и совершенно некоммуникабельны. А на черта, спрашивается, вам нужна шлюха, если с ней невозможно поговорить по душам? Это какое-то западное извращение. Разумеется, можно поболтать о том о сем с соотечественницами, бывшими и настоящими. Но для того чтобы услышать печальную историю о несчастной любви и в вдребезги разбитой параличом старушке матушке, тихо загибающейся где-то под Конотопом, имеет ли смысл винтить сюда, за тридевять земель, на кровно сэкономленные гульдены? Разумеется. Разумеется, стоит! Только здесь вы можете до смерти обкуриться планом и вам за это ничего не будет. Именно здесь вы можете приобрести совершенно законно килограмма полтора какой-нибудь засушенной дряни, которая окажется на самом деле мумиями родных подмосковных мухоморов и бледных поганок.
И именно здесь, в этой стране тюльпанов, ветряных мельниц и почти индуистской любви к коровам, можете все это употреблять демонстративно, вприкуску, вприхлебку до тех пор, пока не сдохнете…
Но есть и более безопасные способы прожигания жизни — все-таки пойти в кабак. По вывескам, которые совершенно не отличаются от всех остальных на европейской части света, вы точно сможете узнать, что ждет вас за дверьми очередного дурно попахивающего притона, или познакомиться с какой-нибудь одинокой дамой, угостить ее стаканчиком привезенной из-за границы водки и полночи отстирывать гостиничные простыни от остатков случайного ужина.
Кирилл с приятелями, не рассчитывая на приятность встреч с совершенно незнакомыми им мужчинами и дамами, отправились за угол, первый за фасадом отеля, и потерялись. Потерялись все вместе.
Первая дыра, оказавшаяся на пути, называлась «Пицца-хат» и звучала совершенно по-русски. После короткого совещания было решено ее пропустить. Затем, по правую руку утаптываемого приятелями проулка был выявлен паб с еще не нажравшимся пивом медведем на жестяной вывеске. Но и здесь задержаться не случилось — младенческие мозги Николая были поражены количеством шикарно разодетых в женские наряды здоровенных усатых мужиков, а по лицу Жукова можно было прочесть, что из слов «трансгенная мутация, трансвестит и транспорт» ему ближе всего последнее — его проще выговорить.
— На вас, братья, не угодишь! — сокрушался Кирилл. — У одного от кьянти изжога, второго от пиццы пучит… Натуралы совковые…
Под прибаутки они миновали бильярдную, аптеку, набитую под завязку чем-то взбудораженной публикой, пару магазинов — Жуков все порывался в один из них забежать и прямо здесь, из горла, и выдуть. Все, что горит… Но Кирилл удержал его от неразумного шага — еще неизвестно, что из продающегося здесь пойла соответствует высоким жуковским стандартам. Не ровен час, придется провести ночь в полицейском участке, а поутру оплатить разбитые витрины и разнесенные в щепки прилавки.
Друзья еще пару раз свернули влево-вправо и окончательно утратили ориентир. Ветер, и прежде не ленящийся, с необъяснимой злостью засквозил из каждой подворотни. Домики в три-четыре этажа и обрывок пасмурного неба над головой. Ни звезды, ни компаса. Зато великое множество разного рода омерзительной публики, ни слова не понимающей на языке, которым говаривал Ленин. А если даже и что-то понимающей. Разве могла она возразить что-то на площадную брань Жукова, желавшего немедленно, сию вот прям минуту, пристроить свой остывший зад на какую-нибудь табуретку подле барной стойки. Разумеется, своими воплями Жуков не раз привлекал внимание к собственной персоне. Особенно у неопределенно-квинейского оттенка лиц мужского пола — они пытались ему на тридцати метрах загаженной улочки продать пять раз кокаин и три с половиной раза шесть косяков гашиша. Пора было сматываться. Кирилл подхватил под локоть уже намеревавшегося кое-кому порвать пасть Андрея и потащил его за Николаем, по внешнему виду которого можно было заключить, что он слегка подустал от бесцельного топтания по брусчатой мостовой. Не конь же он, в конце-то концов…
Наконец объект был обнаружен — приятели вышли на улицу с нормальным количеством фонарей, автомобильным движением в два ряда в каждую сторону, и, распахнув стеклянные двери, они ввалились вовнутрь. Это оказалось чем-то средним между кафе и центром досуга, которого у местных жителей хоть отбавляй. Никаких девок в полумраке, ни официантов во фраках — помещение метров с триста битком заставлено столами. В глубине зала длинная стойка, с полдюжины игральных автоматов и большое полотно видеопроектора. На его экране развеселый блондинчик весело вещал о предстоящем футбольном матче меж датским и голландским клубами. Вокруг довольно опрятно, несколько молоденьких официанток и с полтора десятка выпивающих мужиков. Потребляемые ими напитки отторжения у прибывших не вызывали — этикетки были хорошо знакомы, как нашим несчастным пропойцам надпись «Кавказ» на бутылках темно-зеленого стекла.
Сели в центре, справедливо рассудив, что до сортира, стойки бара и выхода расстояние примерно одинаковое. К ним незамедлительно подошла девушка в недостаточно кокетливом передничке и вежливо попыталась узнать, что три исстрадавшихся без женской ласки дуботеса желают отведать в ее скромном заведении. Обращалась она по-голландски, который почти не отличается от немецкого, но без должной подготовки разобрать, что же от вас хотят, довольно сложно. Приятели предложили пообщаться на английском, чему официантка немедленно и последовала.
Пока девушка исполняла пожелания клиентов — а до тех пор, пока Кирилл со своими собутыльниками не принял по первой, эти самые пожелания не распространялись далее куска вырезки на решетке и чего-нибудь из местного деликатеса, — Жуков продефилировал к стойке и, проведя ревизию выставленных на полках и готовых к употреблению напитков, выбрал, как оказалось впоследствии, малознакомый Кириллу, а Николаю и подавно неизвестный напиток в квадратной посуде. Из пояснительной записки, размещенной на обратной стороне бутылки, Кириллу удалось уяснить, что все это изготовлено из высококачественных натуральных продуктов с использованием старинных германских рецептов и употребляется в любом виде и количествах, никак не влияющих на естественные физиологические процессы. Пришлось пойти на поводу у незатейливой рекламы, тем более что этикеточка исполнена была очень живенько, с какими-то продолговатыми предметами и указанным, соответствующим российскому стандарту, градусом.
Вооружившись надлежащей посудой, приятели принялись за дело. Николай, как личность, занимающая в данный момент пост впередсмотрящего, без явного энтузиазма сунул нос в бокал с колой и принялся пускать пузыри. Кирилл с Андреем, напротив, приняли пару раз по двести.
Как-то незаметно появилась вырезка, на вкус Кирилла слегка пересушенная. К ней гарнир, простой до идиотизма, и что-то, напоминающее морские водоросли, слегка приправленные толченым стеклом и майонезом. Нечто подобное подавалось в наших гастрономах и именовалось мало что объясняющим термином «кукумарина с морской капустой». В тех незабвенных баночках, граммов по двести и ценой копеек в сорок семь, присутствовал тот же набор. А вместо майонеза предлагалось немного рассола, щедро разбавленного забортной водой. Это предложенное обходительной дамочкой блюдо оказалось совершенно непригодным для заполнения паузы в промежутках, меж молчаливо поднимаемыми бокалами. Более того, проскрипев остатками ракушек, застрявших между драгоценными искусственными челюстями, Жуков помрачнел, ополоснул ротовую полость спиртосодержащей жидкостью и сплюнул на пол. И не под ноги себе, как предполагает этикет, а в проход, на желтый, искусственного волокна, ковер. Сплюнул, недобро сверкнув глазами:
— Ну, что с этими суками делать, а?
Разъяснять Андрею, как следует поступать в подобной ситуации, не хотелось. Не хотелось по нескольким причинам. Во-первых, Жуков и сам прекрасно знал, что следует делать, а во-вторых, никому из присутствующих за столом не хотелось стать учредителем безобразного скандала, к которому их разборчивый друг был готов еще загодя, на улице, в трехстах шагах от невинного, в общем-то, учреждения.
— Мне тоже не понравилось, — насколько можно примирительней согласился Кирилл. — Но не стоит из-за этого раздувать щеки и бить посуду о голову местного гастронома.
Однако следовало учесть состояние, в котором пребывал их приятель. Фраза «местный гастроном» прочно впечаталась ему в голову и застряла там на некоторое время, чтобы позже, в самый неподходящий момент, составить одному Жукову ясную логическую связку. И битьем посуды в этом случае бы не обошлось. Тем более что Кирилл имел возможность убедиться: Андрей может зашибить пару-тройку человек и за менее серьезную провинность. Во всяком случае, так случилось в прошлом году, в Париже: Кирилл, на беду, устроил своей даме ознакомительную экскурсию по злачным местам этого сраненького по большому счету городка…
А дело было пустяковым: какой-то местный, очень похожий на Сенегала, обратился к веселящемуся внутри себя Жукову с каким-то совершенно безобидным вопросом. Жуков же, узрев в его неверном произношении покушение, по крайней мере, на право разговаривать на докерском французском только лицам с непременно светлым оттенком кожи, ответил вопрошающему на не понятном никому из окружающих, да и в Сенегале неизвестном языке. Причем сопроводил он свою реплику соответствующей мимикой и красноречивыми, даже необученной мартышке понятными жестами. Сенегал же, будучи индивидом с приличными физическими данными, тем более, как оказалось, гражданин страны пребывания, попытался возразить, за что был уложен на заплеванную брусчатку Монмартра и пнут в левый глаз слегка запыленным ботинком. К несчастью, уже повергнутый Сенегал оказался не один — в его свите присутствовала еще пара совершенно неразличимых в наступающих сумерках собрата и три излишне возбужденных француза. Все они возникли ниоткуда, даже не дав Андрею осознать, как следовало повести себя в следующие секунды. Итог непродолжительной схватки подвел какой-то полицейский чин:
— Семь переломанных костей на шестерых — это, пожалуй, слишком.
Но чем-то полицейский остался доволен: как вскоре выяснилось, этот самый Сенегал оттягивался после боксерского поединка с неким Ле Комптом, бойцом в тяжелом весе, вылетевшим за канаты сразу после первого раунда.
Видимо, мсье полицейский, как всякий исконно сложившийся француз, был не очень удовлетворен подобным исходом баталии — ни для кого не секрет, что фашистская идеология в стране Мулен Руж, Лотрека и Дня взятия несчастной Бастилии покруче, чем настроения плебса в стране сожженного коммунистами рейхстага.
Прибывший по зову искалеченного Сенегала мелкий, с папочкой в руке адвокатишка попытался вменить неугомонному Жукову иск на уйму франков, на что мсье полицейский предложил решить этот вопрос в предусмотренном законом порядке, едва намекнув при этом на некоторую неосведомленность мэтра о длине рук русской мафии, окончательно распоясавшейся в Париже и его предместьях. И инцидент, в общем и целом, не считая небольшого презента вникнувшему в ситуацию полицейскому, был исчерпан. А окажись на месте Сенегала несчастный Ле Компт? Даже страшно представить, сколько потребовалось бы средств, чтоб ублажить французскую фемиду! Она же, как все французские девки, — жопа с кулачок, а гонору…
Но Сен-Мишель Сен-Мишелем. Андрею туда тащиться надобности не было, потому как и здесь оказалось придурков в достаточном количестве. Не считая Кирилла и Николая. Помещение кабака наполнялось довольно пестрой, но в чем-то похожей, на взгляд Кирилла, молодежью. Слегка удивляло и полное отсутствие эскорта в лице женского пола.
— Слушайте, парни, а какой сегодня день?
— Это в смысле?
— В смысле не «плохой или хороший», а какой? Пятница, понедельник… Что их сюда всех сносит, как дерьмо из деревенского нужника в весеннее половодье?
Коля с умным видом посмотрел на циферблат часов:
— Вэб!
— И как это по-русски?
— Среда… — скоренько перевел Андрей.
— А что происходит по средам?
— Уж и не знаю, — признался Николай. — Раньше, помню, был какой-то рыбный вторник. А что?
— Ну надо же! Все про жратву! Да напряги извилину!
— Может, пост какой?
— Ага, номер один. Охранять пугало товарища Ленина от жуликов… — Кирилла эта игра стала немного забавлять. — Кто первый отгадает…
— То что? — оживился доселе почти индифферентный Жуков. Он страсть как любил разные азартные игры и потому никогда ни во что не выигрывал. Разве что в раннем детстве, в пристеночек.
— Тот не платит за стол!
— Очень интересно! Я и так платить не собирался. А Колька и вовсе подневольный…
— Да нет. Я могу… Не все же Кириллу… — с почти неощутимой долей искренности забубнил Коля и полез в карман куртки за кошелечком. Именно за кошелечком — он у него еще со времен школьных завтраков по пятнадцать копеек, а потому и похож на маленький пережаренный пирожок с двумя металлическими шариками вместо застежки. Если туда и уместится полтора доллара мелочью, то только шестью монетами по двадцать пять центов.
«А неплохая домашняя заготовка! — запоздало оценил про себя Кирилл. — По всему видно, матушка его кое-что понимает в экономике и финансах…»
— Ладно, давайте что-нибудь посущественней. Скажем, девушку на ночь. Или мальчика… Кто отгадает, за того расплачиваюсь. Но условимся, что для ответа на поставленный вопрос у вас осталось, — Кирилл взглянул на часы над стойкой бара, — восемь минут.
— До девятнадцати? — уточнил основательный Николай. Он и девушку деньгами потребует. Если догадается…
— До девятнадцати ноль-ноль.
— Ну, не может же быть Новый год в семь часов?
— Это смотря в каком часовом поясе, — возразил Коля. — Но то, что не Новый год, — это точно. До него еще полторы недели.
— Так Рождество, чей-нибудь день рождения… Слушай, а когда?.. — Тут Андрей резко захлопнул рот. — Нет, это точно не то…
— То, что ты вспомнил, было вчера… Так что не напрягайся, — успокоил Кирилл.
— Извини, Кирилл, но я не подумал.
— Ты, дружок, не отвлекайся — у тебя осталось три минуты.
— Так хоть где, подскажи… Где что-то происходит в семь часов вечера по средам?
— Две минуты…
— Может, водку у них перестают подавать после семи? Помнишь, как у нас в свое время?
— Нет.
— Девок после семи снимать запрещено?
— Очень смешно! Однако время, — произнес Кирилл с неумолимостью арбитра. — И хотя Андрей был гораздо активнее тебя, Коля, оргкомитет соревнований по этому случаю утешительных призов не учредил. Семь часов! — Кирилл показал своим приятелям указательный палец и затем медленно, так, чтоб они не теряли его из виду, направил его на огромный демонстрационный экран телеприемника справа от стойки. Парни чуть себе шеи не посворачивали — к стойке бара они сидели спиной. Экран осветился, и на нем появилась заставка футбольного европейского кубка. И народ, к этому моменту основательно поднабившийся в кабак, заревел, словно на стадионе, когда полицейские нагло отбирают у них припасенную выпивку.
— М-да! — несколько разочарованно подвел итоги конкурса Жуков. — Кто знал… — По глазам было видно, как он надеялся на халяву. Дело не в жадности — просто ему нравился такой путь к насыщению.
— И что теперь нам делать? — осторожно осведомился Коля.
— Предлагаю валить отсюда — спокойно посидеть не дадут все равно, — предложил Кирилл.
— А я и не подумаю!
У Жукова, как накатит, так особое мнение. А осаживать его Кириллу неудобно. И самому встать и уйти — бросить друга на произвол толпы.
— Тогда давайте чего-нибудь съедим. И выпьем?
— Съедим, — согласно качнул головой Коля и, вытянув то, что оставила ему тяжелая атлетика от шеи, принялся выглядывать официантку.
Первый тайм уже начался. Судья свистнул, мячик пнули, и народ заорал. Кто-то даже задул в жестяную дудку, и вот под этот аккомпанемент вся страдающая братия принялась употреблять все, что было загодя расставлено на столах.
Обласканная Колиным взглядом девица с уставленным банками и бутылками подносом, искусно лавируя меж столиков, попыталась незаметно проскользнуть мимо ищущей понимания компании. Но Кирилл ласково ее притормозил и, указав на царившую вокруг его приятелей разруху, попытался сделать заказ. Лицо разносчицы в этот момент здорово смахивало на морду загнанной клячи — она сделала над собой усилие и, словно закусив мундштук, бросила через плечо хриплое «сейчас».
«Сейчас» растягивалось неимоверно, и пока парни ожидали очередного появления официантки, меж столиков принялся шнырять какой-то совершенно неприятный субъект. Он подходил к каждому. Публика, сидевшая за столами, на минуту приумолкала и споро отстегивала шустрику некоторое количество наличности. Взамен он выдавал билеты, отрывая их от небольшого блокнота, зажатого в левой ладони, и делал все это настолько ловко, что Кирилл, человек, не лишенный некоторых навыков в работе с колодами карт, немного ему позавидовал: банковские билеты, исчезающие в небольшой кожаной сумке, висящей на боку, он пересчитывал только большим и указательным пальцами, при этом средним и безымянным той же руки принимал уже следующую ставку. И считал со скоростью калькулятора.
Андрей тоже обратил внимание на молодца. Но привлекала в нем Жукова не ловкость рук, а соотношение ставок. Коля к протекающему процессу остался совершенно безучастен — его волновал вопрос, когда ему доставят очередную порцию говядины.
— Три к одному, три к одному на «Андерлехт»… — затараторил жучок, достигнув стола Кирилла. — Сколько ставим?
Говорил он на немецком, и Кирилл задал себе вопрос: «Что, мы так похожи на немцев? Вот Коля запросто может сойти за кого угодно. Даже за их самого заглавного фаната. Если рот раскрывать не станет. Ну и за негра он, конечно, не покатит никак…»
— Так ставим или нет? Ставим?
— А кто играет? — Андрей полез уже за бумажником. И вот тут Кирилл решил использовать свою власть:
— Пшел вон!
— Не понял?! — Букмекер наклонился над столиком, и это показалось Коле немного дерзким. Он схватил мужичонку за шиворот и, не отрывая задницы от стула, выбросил его в проход.
Все бы обошлось, если бы жучок, вставая, не выронил из сумки собранные за ставки деньги и не бросился ретиво их собирать. Один неловкий шаг — и он, не разгибаясь, поддал головой в животик разносчицы, бегущей обратно с горой грязной посуды. Еще секунда — и груда объедков обрушилась на головы ничего не замечающих уродов. Кто-то из фанов съездил в ответ ей по заду — не из злого умысла, скорее по инерции и от негодования: в этот момент «Эйндховену» закатили банку. Девушке же до футбольных переживаний — как до Эвереста в дождливый день, и освободившимся подносом она влепила наглецу по черепу. Народ, на мгновение забыв о чувстве горечи, переключился на местную схватку, задорным свистом и веселым улюлюканьем подначивая ее участников. Виновник всего этого хулиганства, собравший уже свои денежки, приняв низкий старт, метнулся в сторону Кирилла и компании. Навстречу ему начал подниматься из-за стола Николай. Решив не усугублять ситуацию, Семенов слегка двинул жучку локтем в челюсть — и пока букмекер заваливался на пол, у столика с разъяренной официанткой началась настоящая потасовка.
— Кажется, уже пора… — с легкой улыбкой заметил Кирилл Николаю и шутливо подмигнул Андрею. Мальчики встали и звонко влепили в бубен двум ближайшим.
Публика сразу стихла. Средний из братьев, которому пока не досталось, выпустил из рукава резиновый стек, сантиметров тридцать.
Кирилл оставался за столиком: к нему никто не вязался, и он сам ничего не предпринимал, спиной пытаясь уловить переменчивое настроение публики. Парень долго раздумывал, кого первого треснуть. Решил треснуть Колю. С тактической точки зрения он рассчитал, в общем-то, правильно, хотя умнее было просто покинуть помещение и заглянуть сюда недельки через две. Потому как раньше его вряд ли отремонтируют — Коля поймал бойца за руку, подхватил под пояс и запустил бедолагу в космос. Возможно, все бы еще закончилось хорошо, не крикни Жуков в нереализованном запале фразу, которая в переводе на нормативный русский звучала бы следующим образом:
— Ну что, кучерявые! Кто желает обслужиться по первому классу?
Как это ни странно, но таких нашлось предостаточно — какой-то лингвист заорал по поводу русской угрозы в самом Амстердаме, его кличь поддержал еще кто-то, и Кирилл перестал считать желающих поучаствовать в митинге по головам — народ пошел пятерками. Кириллу пришлось встать и придвинуться с парнями к барной стойке спиной.
Последнее время Кирилла перестал радовать мордобой — суставы рук уже не те, что раньше, и после активных потасовок дня три побаливают. Но теперь, похоже, увильнуть не удастся — до выхода метров сорок, да и бежать от этой гопоты стыдновато. Вот за что не любил этот вид спорта Кирилл — он стал развлечением для быдла.
— Только по голове не бейте! — попросил друзей Кирилл. — В грудь, по конечностям, слегка…
И понеслось… Через минуту желающим поучаствовать в схватке приходилось уже переступать через своих обездвиженных собратьев. Но без видимого успеха — этим соплякам только на тусовках у помоек кулаками махать. А противник их бил жестко, наповал.
— Может быть, к выходу двинем? — предложил Андрей, когда первая волна улеглась.
— Ну нет! — проявив недюжинный опыт в подобных столкновениях, рассудил Коля. — Если теперь двинем к выходу, эти уроды своих же насмерть и потопчут.
Едва он договорил, как мимо пролетела первая бутылка пива, а подобных снарядов у противника было предостаточно.
— Стол! — коротко скомандовал Кирилл.
Коля его понял и без слов и, схватив ближайший стол, развернул его, словно нож бульдозера. Оттолкнувшись задом от стойки, Николай в несколько мгновений сгреб беснующийся мусор к противоположной стене. Хорошо, что девчушка с барменом успели выскочить из этой свалки. Пролетавших справа и слева подданных нидерландской короны Кирилл с Андреем настилали на тела ранее сраженных болельщиков.
Но еще через мгновение ситуация изменилась — силы противника объединились и принялись теснить Колю обратно к стойке. Пришлось приблизиться к нему вплотную и прикрыть с флангов. Пока они маневрировали, Кирилла кто-то с удивительной настойчивостью принялся дергать за рукав куртки. Кирилл развернулся, чтоб послать надоеду куда подальше, но никого не увидел. Искать концы в полумраке разоренного зала не было времени — бутылки из-под пива летели в сторону держащих оборону парней с новой силой. И вдруг Кирилл услышал:
— Мистер! Сюда, назад! Здесь есть путь для отхода!
Кирилл сгреб, не глядя, обратившегося к нему с таким нелепым предложением — перед ним оказался мужичок, изрядно побитый молью, но изъяснявшийся на английском не хуже его самого.
— Через несколько секунд здесь будет полиция!
— Полиция? — переспросил Кирилл. — Ладно, ребята, отходим! У нас есть еще дела.
Дружно сдавая задом, они проникли в какое-то узкое пространство — стол за собой протащить не было уже никакой возможности, и Коля бросил его, перегородив дорогу наиболее отчаянным преследователям. Они развернулись и понеслись рысью за странным дядькой, который перемещался по коридорам подсобных помещений так, как если бы он здесь родился, прожил всю жизнь и умер.
— Эй! А где мы нашу машину оставили? — тяжело дыша, бросил на бегу Жуков.
— Мы пришли пешком, идиот!
— Тогда следует ускориться…
Проводник миновал последний поворот, распахнул дверь в какой-то вонючий проулок и рукой указал направление:
— Вам туда!
Похоже, он был прав — с противоположной стороны были уже слышны сирены подкатывающих полицейских машин.
— А ты-то кто? — обернулся Кирилл в надежде отблагодарить незнакомца. Но тот уже растворился среди ящиков с мусором и гниющей овощной ботвы. — Как? Все целы?
— Да вроде бы… — Парни на ходу заправили одежду и, уже выруливая на какую-то улочку, как по команде, взялись за руки и пошли не торопясь, расслабленным шагом, словно три изрядно нагрузившихся приятеля. Вот только по счету в кабаке не уплатили. Ведь известно, платит тот, кто попадается…
В помещении было очень грязно. И не вина в том ночного уборщика — часть стены у двери офиса Веттеншапена была забрызгана не первой свежести мозгами из треснувшей, как арбуз, черепной коробки. Сам череп предположительно принадлежал сопровождающему ювелира молодцу, пытавшемуся под аккуратным костюмом скрыть свою скинхедовскую сущность.
— Ты тогда, в ресторане, вернул ему оружие? — Кирилл перевел взгляд с остывающего тела на Николая. Коля утвердительно тряхнул несколько раз своей породистой репой и, опасаясь испачкать брюки, осторожно переступил через труп.
— А вот и секретарша… Или кто она здесь? — Жуков скрипнул дверцей стенного шкафа, и оттуда к его ногам вывалилось тело женщины. Теперь оно слабо напоминало свирепого вида даму, встречавшую в приемной всякого, посмевшего заглянуть на огонек к ее шефу без особого приглашения. Сейчас она была странно молчалива и боса на правую ногу.
— Итого два! — обсчитал Коля. С арифметикой у него всегда было все в норме. Но всем неожиданно как-то взгрустнулось, тем более что Жуков добрался до дверей, ведущих в частные покои хозяина конторы.
— Вот это да! — воскликнул Андрей.
Что-то поразило Кирилла в восклицании Жукова — так ведет себя женщина, обнаружившая в собственной постели не юного любовника, а пару жирных крыс. Похоже, у Жукова возникли те же ощущения, но озвучил он их в нижнем регистре.
— Не ори! — не строго, но коротко попенял Кирилл и заглянул вовнутрь небольшой комнатенки.
В ней не оказалось ни семисвечника, ни накладных пейсов и касторовой шляпы — надежно прикрученное подручным вязальным материалом к креслу, там находилось нечто, когда-то пугавшее маленьких детей и офтальмологов, аккуратно порезанное кем-то на ленты. Причем мясник, лишивший жизни ювелира, был мастером своего дела: сперва Веттеншапену не торопясь, по одной фаланге, пообрезали пальцы на руках и ногах, а уж после странным, ранее никому из присутствующих не встречавшимся способом сняли со всего черепа кожу Теперь все это, с ушами, губами и носом, валялось в углу, у окна. Отброшенное за ненадобностью. И что важно: не исключено, что Веттеншапен во время всей этой косметической операции еще сохранял некую трезвость мысли и способность изъясняться, позволивших его собеседникам заглянуть в самые потаенные уголки офиса. А их, надо отметить, оказалось немало. Затем Веттеншапена убили, воткнув в его глаз какую-то совершенно барахлянную шариковую ручку из желтой пластмассы.
Кириллу в свое время приходилось изучать подобную технику нанесения увечий, и для него не было секретом, что достаточно уязвимыми местами на человеческом черепе, кроме глаз, являются ушные каналы и височные доли. А лучшего инструмента, чем ручка «bic», второпях и не найти.
Кирилл сделал несколько шагов в глубь комнаты.
— Конкурирующая фирма? — поинтересовался Андрей.
— Конкурирующая с кем? — Ответ Кирилла прозвучал почти что отрицанием, хотя в замечании Жукова капля логики присутствовала.
— Ну, так порулили отсюда нафиг! — раздалось за их спинами. И Николай был прав — в подобной обстановке как-то не очень думалось, а поразмыслить было о чем. Хотя бы о том, каким образом собеседникам господина Веттеншапена удалось покинуть разоренный офис, не оставив после себя ни следов в приемной, ни отпечатков подметок на паркете в коридоре.
— Руки? — попросил Кирилл у приятелей перед выходом, и парни продемонстрировали ему рыжие, из свиной кожи перчатки, явно купленные в одном и том же магазине.
— Ноги?
Николай снял с вешалки из шкафа с секретаршей женское пальто и бросил его перед входом.
— Разумно, но недостаточно эффективно. И не забудь прихватить его с собой…
Кирилл первым вышел в коридор — в здании было тихо. Может быть, именно время, назначенное Веттеншапеном для встречи, и сыграло с грызуном-ювелиром злую шутку: назначь он рандеву с Кириллом в первой половине дня, все могло обернуться иначе…
Для того чтобы покинуть здание незаметно, пришлось подняться на последний, пятый этаж по черной лестнице, перебраться на крышу рядом стоящего здания. Время суток позволяло проделать все это без риска быть увиденными и окольными путями вернуться к оставленному на противоположной стороне улицы автомобилю. За ним сбегал Коля.
Проехав квартал, он подобрал Кирилла с Андреем и, отъехав еще несколько сот метров, притормозил, чтобы его командиру было удобнее размышлять. И желательно вслух, так как в ином виде суть его умозаключений могла оказаться недоступной для сопровождающих.
— Ну и что? — Это первый звук, который дался Кириллу без труда.
— Пальто!
— Где?
— У меня под ногами…
Кирилл молча кивнул в сторону приоткрытого окошка, и пальто секретарши отправилось в плавание навстречу водам Зейдерзейского залива.
— Ну и?.. — подал голос Андрей. Он второй по одаренности в команде. После Николая.
— Кто?
— Не кто, а «кте»? — Это означало, что Жуков попытался втолковать Кириллу, что, по его мнению, убийц было несколько. И возможно, даже не два. — И почему именно сегодня? А не вчера и не послезавтра? Что у этой крысы было в конторе такого, за что его нужно было так уродовать? Ведь нашего у него не было?
— Не было. И если… если, — повтором Кирилл решил как бы усилить глубину собственного рассуждения, — мы явились причиной подобного бандитизма, то скоро узнаем об этом.
— От полиции?
— Упаси нас боже теперь от подобных встреч — вы-то местную прессу не просматриваете в силу умственной неполноценности. А нам уже посвящен не один абзац… Говорил же: Коля, не бей по голове! А ему хоть бы хны…
— Да я так, слегка…
— Вот от этого «слегка» полтора десятка придурков в реанимации… Так что нам теперь с полицией… Да что с полицией — пора отсюда винтить — русских в этом гадюшнике сотни четыре наберется. А нашей комплекции…
— Ваше хрен сыщешь! — закончил Андрей.
— Вот именно. А что касается Веттеншапена, то, я думаю, здесь появился некто, имеющий самую полную информацию о наших мероприятиях. И о перемещениях в том числе. Ведь недаром какие-то суки пытались пустить кровушку нашему Колюше. Да и история с автомобилем… Думал на свою даму, а она так, дешевка из провинции, неспособная поддержать беседу без орфографических ошибок.
— Тогда какой-нибудь неуправляемый дольщик? Может, Крокин с привязи сорвался?
— Даже если бы сорвался, то искать бы его пришлось где-то в районе Огненной земли… А сейчас, думаю, наш Крокин напяливает ночной колпак на свой кудрявый черепок и вязаные носки на плоскостопые ласты, теша себя надеждой, что этой ночью ему привидится мадам Маркова в безобразном и, по сути, обнаженном виде…
— Безобразном! Скажешь тоже! — Андрюха был тонким ценителем женской красоты.
— Этот прием я использовал для пластичности, поэтичности фразы, гидроцефалы фиговы. А что до Марковой — не скрою, девка — просто финиш! Жаль, что такая стерва… Хотя… — Кирилл устало вздохнул. — Что-то должно быть в человеке, какая-то перчинка… А такая девица кого угодно доведет до непроизвольного семяизвержения… — закончил он, мгновение помолчав.
Чучело по имени Николай весело захрюкало. Чего у него не отнять — так его феноменальной памяти, благодаря которой он умудряется цитировать Кирилла, и обязательно не к месту и невпопад. А краснеть, если можно так определить легкое смущение, приходится его командиру.
Между тем в офисе на Тверской тоже не дремали — Алан, в силу некоторой удаленности от театра военных действий, не находил себе места. Он, разумеется, доверял квалификации мсье Франса, но до определенной степени. Что касается непредсказуемых последствий предпринимаемых его коллегой действий, то пока Алан старался о них не думать. Уокеру же, как могло показаться окружающим его подчиненным, было все нипочем. Но это на первый, невооруженный взгляд. Он, как уже отмечалось, слыл и был человеком опытным, старательно избегавшим при перемещении в пространстве острых углов, а значит, и осторожным. На всякий непредвиденный случай у него имелось свое, годами проверенное средство — стараться не доводить ситуацию до крайности и пресекать все попытки безрассудной активности, исходящие от своих подчиненных. Если же по каким-то причинам это ему не удавалось, то мистер Уокер применял давненько выработанный и безотказно срабатывающий блок самозащиты — все указания, получаемые от прямого руководства его подчиненными, он ни с кем не обсуждал и не редактировал. А значит, и не нес никакой ответственности за ожидаемый результат. Хотя, по секрету от своего секретаря, по собственной закрытой линии он неоднократно связывался с Лондоном. Не с самым верхом, нет. С чиновниками среднего звена, которым подобное проявление внимания было лестно и необременительно. Именно с ними уважаемый мистер Уокер и обсуждал некоторые вопросы по интересующей его проблеме. Так, от одного из лондонских клерков мистер Уокер получил известие о том, что некто в Амстердаме на днях вышел на одно из доверенных лиц «Де Бирс» с предложением взять в обработку ввезенные из России камни. И камни, по слухам, были розановскими. В принципе, по мнению мистера Уокера, на этом можно было бы и закончить всю эту мышиную возню с Марковой, Крокиным и прочими замешанными в алмазной эпопее лицами. Если интересы всех участников будут соблюдены, то нечего и опасаться шантажа со стороны участников этой затянувшейся аферы. А в том, что количество трупов, образующихся в результате неуемной активности Кемпбелла, прямо пропорционально возможным неприятностям, — в этом мистер Уокер не сомневался. И главный менеджер решился переговорить с непосредственно заинтересованными в быстром разрешении конфликта лицами. А именно с небожителями, чьи голоса, раздававшиеся из телефонной трубки, приводили мистера Уокера к ощущению сопричастности к столь значительным в мировом масштабе процессам.
— Я по поводу некоторых наших затруднений, сэр…
— Очередные неприятности, Уокер?
— Нет, сэр… Извините меня за навязчивость, но буквально несколько минут назад мне пришла в голову мысль…
— Вы чаще ее мойте, Уокер, и будет все в порядке…
— Простите, сэр?
— Продолжайте, не обращайте внимания…
— Да, сэр. Исходя из имеющихся у меня данных, мне показалось, сэр, что стоит обсудить сложившееся состояние дел…
— Уокер, давайте конкретнее! У меня масса дел…
— Сэр, насколько я в курсе событий, партия камней, которая нам казалась утраченной навсегда, появилась в известном нам с вами месте…
— Ну и что?
— Может быть, нам… то есть нашей фирме попытаться выкупить у настоящего владельца этот материал и этим ограничиться?
— Я, честно говоря, Уокер, не очень понимаю, о чем вы. Но, полагаясь на ваш опыт, даю вам возможность вести дело тем путем, который вы предпочтете…
— В таком случае у меня к вам есть одна просьба, сэр.
— Что угодно, Уокер.
— Отзовите специалиста, приглашенного из филиала в Люцерне. Вы же знаете, о ком я говорю…
— Да, знаю. Но я лично не давал на его счет никаких указаний…
— Тем более добром это не кончится.
— Хорошо, мистер Уокер, мой помощник немедленно свяжется с нашим представительством в Швейцарии. Но я бы хотел выяснить, кто посмел без моего ведома использовать нашего агента? У вас есть кто-то на подозрении?
— Я думаю, что да, сэр. И едва ли вам понравится, если я назову его имя…
— Так кто это?
— Кемпбелл, ваш протеже.
— Заигрался мальчуган? Ну что ж, поступайте, как считаете нужным, но Алана пока не трогайте — я хотел бы выяснить мотивы его поступка.
Уокер положил трубку и перевел дух. «Его протеже, его человек из Люцерна… Хотя, если все произойдет не так, как мне бы хотелось, крайним останусь я!» Перспектива не радовала. Мистер Уокер не поленился, высунул полуплешивую голову в приемную и прошипел секретарю:
— Кемпбелла ко мне! Живо!
Секретарь, дама преклонных лет, прослужившая со своим шефом бок о бок последние пару столетий, паралитически дернула ртом — в таком раздраженном состоянии она своего начальника не наблюдала со времен арабо-израильского конфликта. Осторожно скосив глаз на закрывшуюся за говорящей головой дверь, она просчитала про себя до двадцати пяти и привычным, годами отточенным сопрано пропела в микрофон селектора:
— Мистера Кемпбелла желает видеть мистер Уокер. И весьма срочно…
— Ну, так как? Уносим ноги теперь или дождемся утра? — Этот вопрос волновал Жукова не менее, нежели проблема проведения досуга в теплом помещении в компании с одной-двумя емкостями со спиртным. Любое иное завершение очередного дня он воспринимал как истязание его утомленной бездельем плоти и мог впасть в необъяснимое окружающим ожесточение.
— Следовало бы сегодня… Но, учитывая вероятность оперативно организованной подставы, мы своим поведением можем убедить органы расследования в нашей причастности к убийству Веттеншапена и его сотрудников.
Кирилл сейчас, да и прежде, еще в офисе ювелира, отдавал себе отчет, что после баталии в баре с местными любителями круглого мяча положение его команды значительно осложнилось. Так, полицию, несомненно, интересует, кто же из пребывающих в Амстердаме русских понесет ответственность за учиненные ими общественные беспорядки и побои, а теперь и тройное убийство в извращенной форме… И не просто расшалившихся юнцов, но лица, имеющего определенный, и немалый, вес среди наиболее состоятельных жителей столицы. Логика рассуждений может совершенно невероятным образом привести полицейских к точке, где расположился небольшой, но достаточно дорогой отель, в котором, кстати, проживают три искомых индивида славянского происхождения. Здесь уж будет не до обсуждения прав человека. Так что интуиция подсказывала — валить надо! Но куда и каким образом — на эти вопросы ответа пока не было.
Но он должен был прозвучать — в нескольких десятках метров от стен отеля, в телефонной будке, спасаясь от задирающего полы плаща ветра и пристальных взглядов редких и потому чрезвычайно бдительных прохожих, замерзал мсье Франс. Он терзался в раздумьях, никак не решаясь набрать номер отеля. Будь погода потеплее, он, вероятно, не стал бы звонить Кириллу. Следуя своей тактике, он постарался бы не вмешиваться в течение наблюдаемых им событий, просто пассивно ожидал бы ему одному известной фазы, когда его вмешательство стало бы необходимым. Необходимым для выполнения поставленной перед ним задачи. Но не теперь — очень много задействованных лиц с совершенно разнообразными личностными характеристиками. Тройка русских, расположившихся за стенами отеля в уютных, теплых номерах, не шла ни в какое сравнение ни с жалким Крокиным, которому, казалось, сама судьба уже подписала смертный приговор, ни с его дамочкой, женщиной чисто внешне чрезвычайно привлекательной, но достаточно неумной, — будь она поосторожней, давно уже общалась с мсье Францем на темы, волнующие их обоих. Но пока, видно, не судьба: насколько затянется ее пребывание в Невшателе, мсье Франсу было неизвестно, да и будущее дамы его волновало постольку поскольку: убийство Веттеншапена внесло некоторые коррективы в планы бывшего легионера, и он был готов предложить противоборствующей стороне переговоры. Пусть даже на их территории и на их условиях…
Что же смогло заставить мсье Франса пойти на подобный шаг? Нежелание рисковать репутацией? Или собственной шкурой? Или, может быть, его желтые металлические кружочки, когда-то служившие мерой всего сущего? Ответ на этот вопрос был известен только самому мсье Франсу. Он набрал номер отеля и через портье связался с господами, занимавшими номера триста десять и триста двенадцать.
— Я был там… — Голос, раздавшийся в телефонной трубке, был спокоен и сух.
— Простите, с кем я разговариваю? — Кирилл жестом привлек внимание Жукова. — Давай-ка в паркинг, к машине. А ты, Коля, упаковывай вещи. И поживей… Извините, я не расслышал, кто вы и где вы были?
— Кто — не имеет в данной ситуации никакого значения. А был я в офисе знакомого вам ювелира…
— Отлично! И что теперь я должен делать? Хлопать в ладоши? Посыпать голову пеплом?
— Я знаю, кто это сделал…
— Вот как? — Кирилл тянул время, проигрывая возможное развитие разговора: это могли быть провокация, попытка установления контакта или перехват инициативы со стороны противодействующих сил. На попытку шантажа это похоже едва ли. А если провокация? С какой целью? Заставить покинуть отель и без шума и пыли попытаться арестовать? Или убрать? С арестом все в этой стране произошло бы тихо и без особой помпы. А на улице, у всех возможных выходов из отеля уже стояло бы по два полицейских автомобиля. Но, как убедился Кирилл, осторожно отодвинув штору, рядом с отелем было на редкость пусто, и даже припаркованные на противоположной стороне машины выглядели мертвыми грудами умело раскрашенного железа. Совершенно безжизненный пейзаж. — Так что вы еще имели желание мне сообщить? Кроме того, что знаете, кто убил ювелира?
— Я хотел бы встретиться с вами лично, если вы расположены к визиту незнакомого вам лица в столь поздний час, и обменяться интересующей и меня и вас информацией о состоянии наших дел.
— Простите? Вы употребили слова «наших»? О чем именно идет речь? — Кирилл снова прикрыл ладонью трубку. — Коля, ну-ка, сбегай на улицу и оглядись по сторонам. Если заметишь какого-нибудь придурка в телефонной будке, тормози его и жди Андрея. Я же подержу его на связи, а потом с вещами спущусь через главный вход. Если возникнут какие-то сложности, валите вместе с Жуковым в Невшатель, забирайте все, что мы там оставили, и отправляйтесь к Борису в Гамбург…
— А ты как, командир?
— Мне одному выкрутиться будет проще, чем с вами, блин, дуболомами…
— Але! Вы все еще слышите меня?
— Да, слышу…
— Если вы решили послать на поиски своих людей — не утруждайтесь, я здесь, рядом, у отеля, и, если не возражаете, готов с вами встретиться. Хоть сию минуту.
— Хорошо. Через пять минут у входа в отель остановится темно-зеленая «Омега», и коль вы так стремитесь побеседовать со мной — милости просим, присаживайтесь на заднее сиденье и ждите…
— Но и с вашей стороны я надеюсь на благоразумие — я не настолько молод, чтоб вступать в кулачные бои с такими славными бойцами, как вы и ваши приятели.
— Вы опять меня интригуете…
— Не далее как прошлым вечером я с удовольствием наблюдал за слаженной работой вашей команды. Кстати, кто победил в том футбольном матче?
— Я не болельщик, любезный, я игрок. И редко в качестве спортивного снаряда использую футбольный мяч. Чаще попадаются под руку одушевленные предметы.
— Так я жду у входа?
— Машина сейчас будет…
— Вас ничего здесь не задерживает? — осведомился Кирилл у сидящего рядом с ним мужчины.
— Нет, — ответил тот коротко и без видимого напряжения.
— Тогда в порт, Коля. Вы не знаете расписания паромов, отплывающих из этого замечательного города?
— Все зависит от средств и предполагаемых направлений…
— Ну и ладно. Разберемся на месте… И что вы хотели мне сообщить?
Мсье Франс отмахнулся от облачка сигаретного дыма и сдержанно откашлялся:
— Вы могли бы некоторое время не курить?
Кирилл опустил стекло и выбросил сигарету:
— Так мы вас слушаем…
Мсье Франс собирался с мыслями недолго.
— Дело в следующем: у вас, насколько я понимаю, есть нечто, вызывающее острый интерес у моего руководства. И я хотел бы получить это от вас.
— А что вы предлагаете взамен?
— Готов выслушать ваши соображения…
— Весьма дипломатично. Чего нельзя сказать о поведении ваших подручных в Лихтенштейне.
— Таковы правила игры. Вы же сказали, что сами по натуре игрок…
— В определенной степени. Если эти игры не заходят так далеко. Теперь не восемнадцатый век, и сдирать скальп с живого, пусть даже не очень приятного во всех отношениях человека — явный перебор…
— Здесь нет ни моей вины, ни инициативы. Что касается Лихтенштейна — я просто хотел оценить вашу реакцию на подобные методы давления…
— Хорошо, что обошлось без трупов. Что же касается вашей заинтересованности, то мне бы хотелось, чтобы вы выразились поконкретнее… Что именно вам нужно?
— Документы, которые, судя по всему, вам удалось изъять у Крокина.
— Это все?
— Почти…
— Послушайте, я не стоматолог, а вы не пациент — не могу же я извлекать из вас звуки клещами…
— Еще меня, а точнее, нашу организацию волнует судьба переправленных из России камней…
— В каком смысле волнует?
— Способ их реализации… Вы ведь проводили предварительные переговоры с Веттеншапеном?
— Да.
— И к какому пришли соглашению?
— Он не успел озвучить свои пожелания. А вы? — Кирилл мило улыбнулся, хотя в полумраке салона автомобиля эту улыбку можно было счесть за злобный оскал. И тем не менее мсье Франс не выказал и доли сомнения в собственной безопасности:
— Думаю, что мы сможем договориться…
— А ваши мишени?
— Они меня, в случае договоренности с вами по основным вопросам, не беспокоят. Если, разумеется, вы располагаете подлинными документами, а не копиями.
— Документы подлинные, и мне они совершенно не нужны. Но проблема в ином — каким образом распорядится ваша организация этим компроматом? Продолжит стимулировать воровство и мздоимство? В нашей стране от этого уже устали. И возможно, скоро станут просто стрелять.
— Имеете в виду «расстреливать»?
— Нет. Именно стрелять. И теперь не очень-то стесняются, но пока ситуацию можно определить как пристрелка. Дальше — хуже…
— Но вы должны понимать, что это только малая часть документов, с помощью которых можно было бы оказывать давление на определенных лиц.
— Но для «Де Бирс» они стоят немало — вопрос в том, кто, когда и с какой целью их может использовать…
— И как бы вы их предполагали использовать в дальнейшем?
— Не знаю — могу передать их заинтересованным лицам и организациям. Безвозмездно. Отечественным. Пусть знают, какие суки вырастают из юных ленинцев…
— Не думаю, что для вашего народа или для его части это окажется неожиданностью.
— К сожалению, вы правы.
— Так как?
— И не знаю… Продать вам?
— Мы готовы их приобрести. Или…
— Или?
— Или предложить вам, в частном, разумеется, порядке, информацию, которая может вас заинтересовать…
— Меня сложно чем-либо заинтересовать… А вот моего партнера… Ему очень хотелось бы знать, кто организовал покушение на него самого и на его товарища?
— Где это произошло?
— В Москве, не более чем неделю назад.
— Вы получите эту информацию. Взамен документов, принадлежавших Крокину.
— А что мне делать с самим Крокиным?
— Ну, не станете же вы просить меня устранить его?
— Даже и не знаю… От этого человека добра-то никто никогда и не видел…
— Возможно. Но подобных — миллионы…
— А вот поточнее нельзя?
— Не понял?
— Сколько их всего? Этот вопрос меня волнует с детства…
— Это большая и страшная тайна! — впервые улыбнулся мсье Франс. И оказалось, что он умеет это делать довольно непринужденно.
— Ну, хорошо. Что у нас еще на повестке дня?
— Реализация ваших камней. Сколько вы запросили с ювелира?
— Сто пятьдесят.
— Если уступите полторы сотни — считайте, что сделка состоялась.
— Схема?
— Вы предлагайте…
— Выставленный аккредитив на острове Мэн — у меня там имеется несколько счетов… И какое-нибудь плоское, безлюдное пространство…
— Место выберете сами?
— С удовольствием. Схему передачи уточним непосредственно перед самой сделкой.
— Согласен. Но хотел бы вас предупредить…
— О чем?
— О том, что тот тип, убийца Веттеншапена, в прошлом мой сессионный ассистент, вышел из-под контроля и в любой момент может проявиться…
— Кто он?
— Его фамилия Галлахер. Отставной сержант САС. Мне кажется, что у него что-то с психикой. Или кто-то напугал его до смерти.
— Требуется хирургическое вмешательство?
— Не исключено. Но, к сожалению, я могу только предположить, где он сейчас может находиться…
— И где же?
— В Невшателе, совсем рядом с вашей временной резиденцией. И как вы успели убедиться, настроен он достаточно жестко.
— Следует проверить?
Мсье Франс кивнул:
— Позвоните туда — по времени, прошедшем с момента его последнего подвига, он может быть уже на подходе.
— Как он выглядит? — Кирилл достал из портфеля телефон и набрал номер виллы в Невшателе.
— Рыжий, высокий, весьма непривлекательный тип…
«Я тень! — нашептывал про себя Галлахер. — Меня не знает никто, никто не видит. Я быстр, уверен в собственных силах, я все могу!»
Он убеждал себя, проговаривая мысленно подобные фразы на протяжении всего времени преследования обитателей виллы Корф. Он не спал, наблюдая за окнами отеля в Амстердаме, он мерз и питался, чем и где придется. Он перемещался как зверь, как ночной хищник, и ему казалось, что скрытая агрессивность его движений не оставит ни малейшего шанса его потенциальной жертве — от него не спастись, не спрятаться, не скрыть ни желаний, ни животного страха, ни мыслей… Галлахером владела необъяснимая злоба — ему хотелось разрушать, уничтожать, жечь… для того чтобы владеть. Он видел в преследуемых им русских опасных и опытных врагов. Он предполагал, что где-то рядом, в этом городе, по тем же улицам так же вкрадчиво и бесшумно передвигается в поисках жертвы и его смерть, его таинственный господин Никто, возможно, еще более опытный и жестокий. И в эти минуты Галлахеру становилось страшно. Этот страх необходимо на кого-то выплеснуть.
Неразлучная троица русских — они существовали свободно, естественно, как дыхание… Они никого не боялись — бесцельно слонялись по городу, часами просиживали в барах, словно нет у них иной заботы. Они не оглядывались по сторонам. У них все было в порядке. У них, но не у Галлахера — он не мог бесцельным ожиданием оправдать цель своего приезда в Амстердам. У него была цель. Неясная, неконкретная, еще не материализовавшаяся, но Род уже ощущал запах денег. Особенно в тот день, когда русские отправились в путешествие по городу в автомобиле, прихватив с собой достаточно привлекательную на вид, обтянутую черной кожей коробку. И, сверив конечную точку маршрута с имевшимся у него справочником, Галлахер понял — его усилия могут вот-вот увенчаться успехом. Успехом, удачей — какие неправильные слова… Они не нравились Роду. Может быть, гонорар? Плата за унижения? За одиночество? Компенсация галлахеровской неустроенности, неудачливости, тупости? Так далеко в оценке собственных достоинств Род не заходил. Он ощущал себя вполне полноценным подонком, впрочем, называя себя несколько иначе — солдатом. Теперь у него не было генералов, не было подчиненных — никто не козырял ему в ответ и не приветствовал вставая… Все это было у него впереди. И табличка, укрепленная на двери офиса, куда нанесли визит поднадзорные Галлахера, только усилила это ощущение: на ней значилось: «Веттеншапен. Украшения и драгоценности. Лондон — Амстердам — Гонконг». А в справочнике путешествующего по городу был указан еще один адрес — адрес магазина с точно таким же названием. Галлахер не поленился в тот же день заглянуть туда — один вид витрины, застеленной бархатом, за толстым броневым стеклом, с загадочно поблескивающими диадемами и брошами, мог кого угодно свести с ума. И Галлахер уже был близок к подобного рода умопомешательству — не напрасно его таинственный наниматель истратил такую уймищу денег только для того, чтобы отставной сержант не упускал из виду этих странных, беззаботно живущих русских.
Он наблюдал за ними в минуты раннего завтрака — странный ювелир, в потрепанной временем одежонке, и еще более странный сопровождающий о чем-то достаточно долго беседовали с русскими. Сопровождающий ювелира нежно прижимал к своей груди объемистый саквояж — у Галлахера ни на минуту, ни на миг не возникло сомнений, что они принесли деньги. Много денег. Возможно, это были доллары. Или английские фунты, аккуратно упакованные банковским служащим, — их могло быть в этом пухленьком саквояже несколько миллионов… Можно было нанести удар сейчас, но Галлахер усмехнулся над собственной торопливостью — ювелир с русскими не договорился. Или, точнее, оценивая их мимику и жесты, они не сошлись в цене. Значит, предстоит торг, сумма увеличится и ее можно взять всю и одному. Ни с кем не делясь. Даже с таинственным господином Никто — путь он потом ищет его, Рода, который сменит одежду и документы, который станет всеми уважаемым, респектабельным человеком где-нибудь подальше от… от этого загаженного кусочка суши, от больных растений, чахнущих под скупым солнцем Ист-Сайда… Пусть даже не в Италии — там слишком много любопытных. Скажем, в Парагвае? Или еще где-то, где не очень-то интересуются происхождением денег. Только их наличием и количеством…
Род отправился вслед за такси с отбывшим в свой офис ювелиром — он понимал, что деньги плюс товар — подобный груз ему не потянуть. Слишком мало времени останется, чтобы исчезнуть навсегда. Слишком много усилий придется потратить, превращая что-то — золото ли, алмазы или что-то не менее ценное — в деньги. Потому что тот, кто платил ему, будет его искать…
Проторчав неподалеку от офиса ювелира четыре часа, Галлахер ни на минуту не упускал из виду дверь, ведущую внутрь здания, — ее латунная ручка запечатлелась в его сознании на всю оставшуюся жизнь: витой жезл со стилизованными факелами на обоих концах, зажатый в львиных лапах. Она была надраена с такой тщательностью, что даже в этот пасмурный день выглядела словно только что отлитой из чистого золота.
Через некоторое время из здания вышел молодец, эскортировавший ювелира, поймал такси и исчез. А к блистающей при свете дня ручке прикоснулись за все время несколько совершенно невзрачных, незаметных мужчин — они отворяли дверь, просачивались в здание и исчезали в нем, казалось, навсегда.
Не более чем через полчаса коротко стриженный парень вернулся. Вернулся не с пустыми руками — с ним был виденный накануне Галлахером саквояж. Точнее, такой же, но другого, в этот раз черного цвета. Визуально набит он был под завязку, а от замка к запястью тянулась едва заметная, но, наверное, прочная цепочка.
«Вот они!» — Галлахер пытался представить себе, сколько в действительности могло бы уместиться в этом саквояже денег, — с каждым разом суммы его подсчетов увеличивались. Затем он мысленно все это умножал на два, оставляя в уме те ценности и деньги, которые ювелир мог бы держать у себя в конторе. Род не верил, что хозяин такого замечательного магазина не держит в своем офисе достаточную для оплаты неожиданных предложений сумму. Пусть в гульденах, в запертом сейфе, в тайнике или зашитую в подкладку стеганого халата — Род был уверен, что отыщет все, сокрытое от него. Все, без остатка. А для того чтобы попасть в офис, не вызывая подозрений и ненужных протестов, он подготовился: в одном из захудалых антикварных магазинов, в изобилии имевшихся в окраинной, граничащей с доками старой части города, он приобрел за сотню гульденов потрепанный дубовый короб, обклеенный побитым молью сафьяном, — лет двести назад в нем хранили столовое серебро какие-нибудь суконщики или маслобои. Его внутреннего пространства как раз хватало для молотка с облитой резиной рукоятью и хищно загнутым острым гвоздодером. Более Галлахеру ничего и не надо. Внезапность — вот его оружие.
Время текло неудержимо — Галлахер рассчитывал на удачу. Нужно было успеть провернуть дело до появления русских — убить ювелира и его тщательно отутюженного молодца было гораздо легче, чем троих русских, один из которых чуть было не подстрелил его в Лихтенштейне. Но и пока на город не опустятся сумерки, Род не мог ничего предпринять — в здании оставалось достаточно служащих и случайных посетителей, способных обратить внимание на высокого, в куртке армейского образца рыжего мужчину и сообщить в полицию его приметы…
— Пора! — сказал себе Галлахер и, осторожно прикрыв дверцу автомобиля, пересек улицу, зашел в подъезд. Прикосновение к ручке было приятным и каким-то весомым — словно она действительно была отлита из золота и об этом знали лишь он, Род, и сама она, прохладная и слегка поблекшая в наступивших сумерках. Галлахер почти бегом поднялся на этаж — лифт ему сейчас был ни к чему, прошелся по коридору мягкими, неслышными шагами — ни души — и с настойчивостью воспитанного человека постучал.
Дверь открылась — взгляд появившейся на пороге сухонькой женщины в красном жакете скользнул по его лицу, куртке, на мгновение задержавшись на зажатой в руках дубовой коробке, и ее личико, экономно выдавив улыбку, изобразило сожаление.
— Мы закрылись. У вас что-нибудь срочное?
А вот разговаривать-то на нормальном языке Галлахер был не обучен — офис ювелира не казарма. Род принялся раскрывать свой широкий, словно пасть сома, рот, испуская нечто нечленораздельное. Женщина, сочтя косноязычие Галлахера за смущение, отступила на шаг, давая возможность Роду перешагнуть через порог и очутиться в приемной. Навстречу ему поднялся из кресла коротко стриженный молодчик и, отбросив на столик с пепельницей иллюстрированный журнал, сделал несколько быстрых шагов, машинально ощупывая наплечную кобуру с револьвером.
— Что вам? — спросил он резко.
— Я завтра ухожу в рейс… — начал Галлахер. — Мне не хватает денег, чтоб отослать своей матери некоторое содержание… Без работы просидел на берегу больше месяца…
— Вы англичанин?
— Да, матрос. На сухогрузе… Вот, вижу вашу вывеску… Может быть, купите?
— Что там такое, Дерик? С кем ты разговариваешь? — донеслось из полуприкрытой двери.
— Тут какой-то чудак англичанин пытается продать нам какое-то старье… — Дерик, произнося эту фразу, на мгновение отвел глаза от Галлахера, а Род без лишней суеты и шума откинул крышку своего короба, вытащил из него молоточек и, размахнувшись, от плеча треснул паренька прямо в лоб. Дерик попытался поднять глаза, рассмотреть, что за предмет вонзился в его череп, но от смерти его отделяло только мгновение — последним и едва ли осмысленным движением он схватил Галлахера за отворот куртки и, таким образом удержавшись на ногах, умер. Но Род решил не рисковать — с хрустом выдернув застрявший в лобной кости Дерика молоток, он стукнул еще раз, вторым ударом разломив его голову практически пополам, и развернулся всем корпусом к застывшей в ужасе женщине. Ее лицо с широко открытым в беззвучном крике ртом заставило Галлахера выпустить молоток — он упал почти неслышно на ковер, рядом с телом поверженного Дерика — и схватить ее за горло. В нем что-то сломалось, женщина захрипела, пытаясь своими тонкими сухими пальчиками освободить шею от железной руки Рода, но силы оставили ее, и она опустилась к ногам сержанта. Она еще была жива, когда Род по-хозяйски запер дверь, выдернул из-под пиджака охранника револьвер и прошел в кабинет.
— Я пришел за деньгами… — сказал он негромко медленно встающему из-за письменного стола ювелиру. — Где вы их храните?
Внутреннее состояние ювелира усиливало его внешнее сходство с грызуном — он был напуган так, что не мог пошевелить и указательным пальцем, и только нижняя челюсть существовала отдельно от сведенного судорогой страха тела: она несколько раз дернулась, словно в непроизвольной зевоте, и замерла в среднем положении, обнажив ряд мелких, порядком изношенных нижних резцов.
— Времени нет абсолютно… — Галлахер с явным неудовольствием покачал головой и тычком бросил Веттеншапена в кресло. — Вы не понимаете по-английски, мистер? Вам необходим переводчик? Или вы тянете время, надеясь, что кто-то придет к вам на помощь? — Род вырвал провод из настольного светильника и притянул петлей шею ювелира к высокой кресельной спинке. В качестве кляпа были использованы несколько исписанных листов — Род скатал их в шар несколько больший, чем отверстие, в которое он намеревался его поместить, и с некоторым усилием, продавливая большими пальцами рук, заполнил все пространство от неба до языка. — Теперь нам не понадобится переводчик. Будем изъясняться при помощи жестов. — Галлахер достал из кармана первую попавшуюся купюру, это оказалась банкнота в десять швейцарских франков, и сунул ее под нос ювелиру. — Это деньги. Но их мало. Мне надо больше… Где ты их прячешь, где? — Отставной сержант принял позу вглядывающегося в невидимый горизонт матроса, изобразив из своей ладони козырек. — Не вижу! — И ударил, как он посчитал, вполсилы, в живот Веттеншапена. От этого тычка кляп, успевший пропитаться обильно вытекающей изо рта слюной и оттого потерявший прежнюю упругость, вылетел, как пробка из бутылки с игристым вином, и, прочертив короткую баллисту, упал у дверей кабинета.
— У меня нет денег! — хрипло выкрикнул Веттеншапен, надеясь, что может быть, кто-то услышит его или завязавшимся диалогом он сможет потянуть время — часы указывали половину девятого, а ровно в девять к нему в офис должны были прийти русские. В том, что этот посетитель никак не связан с ними, Веттеншапен, несмотря на укоренившиеся среди соотечественников убеждения о криминальных наклонностях славян, был уверен — при последней встрече между ними не было и слова сказано об оплате товара наличными. Только бы они пришли пораньше, побыстрей… Ювелир, насколько позволяла ему закрепленная на шее петля, с ужасом следил за медленными, осторожными передвижениями грабителя по кабинету — ни одна ниша, ни единая из дверец шкафа и трюмо не осталась без внимательного, тщательного обследования. И Веттеншапен понимал: чем дольше продлится осмотр помещений офиса, тем больше у него шансов остаться в живых. Что этот страшный тип убьет его при любом исходе, сомнений не было — из-за приоткрытой двери он видел обнаженную стопу секретарши. Верная Софи, более тридцати лет встречавшая его в конторе по утрам, всегда внимательная, аккуратная и бережливая, как все одинокие женщины… Теперь ее уже нет…
— Ты говоришь по-английски, говоришь… А вот где деньги, сказать не хочешь! — приговаривал Галлахер, приступая к изучению содержимого письменного стола. — Вот это скотч — им я сейчас примотаю твои жалкие ручонки к подлокотникам… А это? А это нож. Наверное, для разрезания бумаги? Видишь, какой он острый, — им я с тебя, с живого, сниму шкуру, высушу ее и натяну на бочку — получится отличный барабан… Или ты все-таки скажешь, где прячешь деньги? — Галлахер и вправду примотал скотчем руки Веттеншапена к поручням кресла, снова забил ему рот бумагой и заклеил крест-накрест. — Теперь ничего не вывалится! — Род снял с ноги ювелира правый ботинок и, не очень-то прицеливаясь, рубанул ножом по липкому от пота носку.
Нож для разрезания бумаги, как выразился Галлахер, был размером сантиметров в тридцать, не считая рукояти, и напоминал Роду кхукри своих подручных-гурков с обратным, относительно сабельного, изгибом клинка. В отрубленной точно по шву части носка, словно в чехольчике, оказалось только четыре пальца — пятый, явно недоразвитый, уцелел. Но допущенный брак Галлахера не остановил — стянув левый ботинок, он еще одним ударом добился зеркальной симметрии. Кровь, хлынувшая из разрубленных стоп, его не смутила — тем же скотчем Род перетянул ноги Веттеншапена чуть выше лодыжек и, только завершив эти манипуляции, взглянул Веттеншапену в лицо — в нем уже не осталось ничего не только кроличьего — ничего человеческого. Маска ужаса и страданий.
— Как тебе это, мой Шейлок? Покажи мне, хоть вот этим вот пальчиком. — Галлахер рубанул по указательному пальцу правой руки, и он, словно свиной хрящик, отскочил от вонзившегося в подлокотник лезвия ножа. Галлахер нагнулся, поднял обрубок и, направляя его желтоватый ноготь то в одну сторону, то в другую, продолжал спрашивать: — Может быть, там? Или там? Или там?..
Ювелир ничего ответить не мог — из заклеенного скотчем рта раздавалось лишь приглушенное кляпом мычание.
— Где? Где?! — С каждым последующим вопросом Галлахер, все более ожесточавшийся, принялся наносить удары по пальцам ювелира — так квалифицированные повара шинкуют морковку для соуса. — Где?! — Следовал удар. — Где?!! — Кусочки плоти вылетали из-под острого клинка и падали на пол. — Где, ответь?! — Понимая, что от впавшего от ужаса и боли в животное состояние ювелира ничего не добиться, Галлахер круговым движением надрезал кожу от уха до уха и, словно резиновую перчатку, запустив под скальп три пальца левой руки, стянул ее к подбородку. Вот так вот! Поганая рожа! — Обрезав остатки кожи на шее, он потряс ею перед освежеванной головой Веттеншапена и отбросил в сторону. — Подыхай! — Схватив со стола какую-то ручку, Род, словно штопором, вспорол глазное яблоко ювелира, вогнав металлический наконечник в мозг. Тело Веттеншапена последний раз дернулось, выгнулось вперед и опало.
Он устал. За окнами такси, вспоровши ночь, мелькнула стрелка указателя: аэропорт… И вновь десятки фонарных столбов проносятся мимо бесшумно и стремительно, выхватывая светом фонарей плоское асфальтовое шоссе. Оно настолько ровное, что Галлахеру казалось, будто такси, в котором он сидит, стоит на месте, а справа и слева, как будто установленные на огромном барабане, вращаются декорации — закончен оборот, и вот он, снова указатель. Он устал, но пришедшая на смену возбуждению усталость не притупляла терзающие Галлахера злобу и страх. Не было ни сил для эмоций, ни воли прогнать внезапно возникшее ощущение опасности. Оно рождалось где-то внизу живота и, разрастаясь, поднималось вверх, к горлу, отдавалось внутри черепной коробки и снова замирало, прячась, успокаивая возбужденный, пульсирующий мозг.
А все могло бы сложиться по-другому. Но где грань, отделяющая вымысел от реальности? С помощью какого заклинания или волшебной палочки материализуются фантомы снов и грез в реально осязаемые предметы? Галлахера терзал всего один вопрос: почему? Почему у Ваттеншапена в офисе не оказалось ничего, кроме каких-то жалких нескольких тысяч гульденов? Почему в саквояже, плотно, как казалось Галлахеру, набитом деньгами, он обнаружил три пары ботинок, только что полученных из ремонта? На двух из них, сильно поношенных, был подклеен накат и заменены косячки, на третьей паре, совсем новой, прикручены маленькие, с небольшими шипами подковки. Ботинки были хорошего качества, английские, со шнуровкой выше лодыжки — такие Галлахер очень любил, но никогда не покупал, считая, что пока такая обувь ему не по карману. Что же до подковок — возможно, с их помощью ювелир рассчитывал бороться с гололедом (явлением в Амстердаме достаточно редким).
Ботинки отставному сержанту чуть жали — маловаты на полразмера… Во втором саквояже он нашел видеокамеру, тщательно обложенную с боков не первой свежести махровыми полотенцами, а сверху присыпанной несколькими десятками мелких купюр. Вот такие способы маскировки. Они и достались Галлахеру.
Дальнейшие поиски не дали ничего. Внушительного размера пачка непогашенных векселей времен Второй мировой войны, несколько дорогих безделушек — они могли попасть к Веттеншапену только в виде подношений — и ничего больше… В последний момент, когда Галлахер, переодевшись, собирался покинуть поле боя, очнулась секретарша. Полежи она тихо еще минут пять, и у Рода возникли бы серьезные проблемы. Он не мог себе объяснить, зачем душил ее капроновым чулком, попавшим ему под руку среди прочего хлама. Зачем прятал ее легонький трупик в стенной шкаф. Гораздо проще было свернуть ей, как курице, шею. Тем более что время пребывания в гостях у Веттеншапена уже истекало — слышалось, как по лестнице поднимается несколько человек, и Галлахер, второпях сменив обувь и кое-что из верхнего платья, незамеченным выскользнул в коридор.
И только в аэропорту, куда Галлахер уж и не надеялся попасть засветло, ему наконец повезло — в последнем в этот день рейсе на Берн чудом оказалось одно свободное место в салоне первого класса. В любом ином случае отставной сержант САС отказался бы от полета. Но только не сегодня…
Третий день заточения приближался к концу.
— Вдвоем не так грустно? — Инга погасила свет, и ночная бархатная темень укутала, просочившись через невидимый холод стекла, комнату. — На улице так хорошо… И луна…
— Все как везде…
— А вы, Даша… Вы были когда-нибудь в Марселе?
— В Марселе? — Маркова чуть шевельнулась в кресле, выпустив облачко сигаретного дыма, и, не отрывая взора от замершей до утра недалекой лиственницы, качнула головой. — А что мне там делать? Разве что устроиться портовым грузчиком…
— Но там ведь тепло!
— Да, наверное… Как и везде…
— Ну что вы! Вы только посмотрите — на улице мороз! А в Марселе тепло… цветы…
— Перестаньте, милая, какие, к черту, цветы в декабре? Те же, что и здесь, — оранжерейные…
А о чем еще говорить с этой милой, но странной на вид девушкой? О том, как становится тихо, когда на землю ложится снег? И если закрыть глаза и на секунду представить, что вокруг тебя нет никого, становится сперва покойно и уютно, а через минуту… уже терзаешься чувством одиночества… И снова откроешь глаза — а вокруг все те же лица, те же стены, и у тебя два выхода из этого безысходного положения: либо мириться с их присутствием, с существованием этих совершенно напрасных вещей, или заняться чем-то, что заставило бы тебя забыть об окружении… А зима… Она хороша в своем однообразии — отдыхает глаз, особенно короткими вечерами, когда маленькое красное солнце уже свалилось за верхушки елей, а невысокие сугробы отбрасывают на тропинку неоправданно длинные тени… И когда так сахарно похрустывает снег под подметками. А за спиной, совсем близко, именно там, куда можно так быстро добежать, дом… Он представляется каждый раз иным, но всегда бревенчатым, со стеклами, небольшими, покрытыми нежными лапками инея… Над его крышей нависает старая, мудрая ель — ее ветви еще хранят обрывки прошлой новогодней мишуры, и кажется, что знаешь каждый ее сук, каждую ветвь… Кажется, что вы росли вместе, у этого уютного дома, но никто не знает, как это долго продолжалось и сколько еще осталось быть вместе… А в доме всякий раз появлялись бы только те, кого хочется видеть, от чьего присутствия становится удобно и тихо на душе, и не нужно уж более куда-то лететь, разбавляя новыми встречами осадок от предыдущих свиданий, пенять самой себе на собственную неразборчивость и слабоволие… Может быть, это дети? Один или два? Они, вероятно, не могут ни мешать, ни стеснять… Мальчик и девочка. Чтобы они были едва похожи друг на друга и чтобы были зачаты от любимого человека. А дыхание его детей, их детей, наполняло бы смыслом жизнь, и этот призрачный дом, и ель, мудрую, вечную, подчеркивающую своим присутствием чистоту пространства и времени… Сон?
— А я люблю лето! Когда васильки, иван-чай… Я жила в небольшом городке, с папой. Он у меня, знаете ли, инженер. В этом городке есть крепость, старая… Или, может быть, городской сад… В том ресторане я была всего лишь раз, с папой. Мы как-то обедали в нем. Маленький такой, с печкой изразцовой, прямо в зале… А больше в нашем городе не было ничего. Кроме гостиницы. Внизу почта, книжный магазин, мост железный. А вот неподалеку город Дно. Ну не город — он еще меньше нашего — там арестовали царскую семью… Мы с папой один раз там были, знаете ли; не город он вовсе, а какое-то железнодорожное депо. А еще речка. Она называется ласково — Шелонь. Небольшая речка. В городе она некрасивая — ну, знаете ли, неприглядная… А чуть дальше, километрах в трех, мы с мальчишками туда на велосипедах купаться ездили, она очень красива… И церковь на пригорке, вокруг все волнисто, неровно, ракиты вдоль берегов. Взгляд так красоте радуется… А зимой скука — лес далеко. Да и не лес вовсе… Так, перелески — всю ведь землю распахали, лес извели. И ни леса теперь, ничего… Вот разве лен? А детей, говорили, иметь мне нельзя… Да и Володя не очень-то хочет. Говорит — дорого. А я ему ничего сказать не могу — он, знаете ли, моего папу подобрал, с улицы. Он сейчас в соседней комнате. Спит, наверное… Я люблю, когда тепло…
— Может, нам, Инга, выпить по стаканчику? А то размазывать сопли по лицу — снова краситься придется? Как ты относишься к спиртному?
— Я? Никак… Я в кафе работала, официанткой. Давно… Еще до больницы. Нас строго предупредили — ни в коем случае ни на работе, ни перед…
— А нам с тобой на работу-то и не к спеху. Какая, к черту, работа, в этой-то дыре?
— Мы с вами как будто на гособеспечении?
— Не дай нам бог с тобой на подобный харч рассчитывать — одна тут дорога, на погост. А мы с тобой пока девчонки справные. А потому сходи-ка ты вниз, там я бутылочку ликера приметила. И пару рюмок с собой прихвати. Справишься?
— Ну, тетеря, сдавай! А то, как погляжу, совсем руки у тебя не шевелятся! — Грибман был уже изрядно поднабравшись. Сторожить, собственно, было некого, потому как никто, как ни странно, никуда бежать не собирался. Видать, прочно втемяшились предупреждения Кирилла о скоротечности бытия и прочих ужасах, подстерегающих желающих прогуляться всего-то в трехстах шагах от виллы. — Козыри крести, дураки вы вместе! — Сергей шлепнул о стол шестеркой и лукаво взглянул на Галкина — тот уже сидел без штанов и в одном ботинке. Да и Крокин выглядел не лучше — из всего гардероба на нем осталось только пара носков да галстук. — Вы, видно по всему, господа хорошие, в школе ходили в отличниках и в пионерские лагеря добрые папаши-мамаши своих чад не посылали. На дачки, к бабкам под юбку, к манной каше и черной смородине с куста? А подкидной дурак — это искусство, можно сказать! Вот еще валетик… И еще… А теперь вам — раздвиньте ладони…
Идея перекинуться в дурачка Галкину сперва пришлась по вкусу. Когда же от Грибмана поступило предложение сыграть на раздевание, у Володи появился небольшой такой шансик поставить хоть теперь бывшего коллегу в неудобное положение. Третьим без обсуждения был назначен Крокин — Серега грозно посмотрел на него из-под насупленных бровей и указал рукой на дверь — сейчас же на мороз, в эти самые пампасы. Нечего здесь за здорово живешь воздух портить… Крокин приуныл, но, не желая быть раздетым в первую очередь, взялся за игру с не меньшим рвением, чем и два его партнера. Но не судьба: Грибман в дурачка на раздевание собаку съел — всех малознакомых нимфеточек, если таковые раздеваться прилюдно не желали, усаживал за стол, разливал портвейн и хлопал по клеенке растрепанной колодой карт: все выглядело достаточно невинно и весьма демократично. Ну а что следовало далее, не мне вам рассказывать…
— А вот вернусь домой, — мечтал Грибман, подрезая колоду, — куплю на вырученные с продажи вашего барахла домик, размером с почтовый ящик, и займусь сельским хозяйством! Буду самогонку выращивать. Боты резиновые заведу и шляпу с полями… Дама пошла… А ты, Крокин, кино «Титаник» смотрел? С Ди Каприо? Вот у тебя рожа, как у него в последнем кадре, — вроде хотел описаться, да водопроводную систему разморозило. Давай сюда свой галстук, а ты, балбес, налей подполковнику еще стаканчик шерри! — Под шерри Грибов понимал какую-то цветную водку, которую он смешивал с изумительным по цвету ликером. Получалось вкусно и достаточно крепко. — Вот ведь, мать вашу! Первый раз за границей, и сижу с вами, балбесами… На хрена мне, скажем, эти вот ботинки сорокового номера? У меня, слава создателю, с седьмого класса сорок четвертый… И галстук в клеточку… Что я Нинон рассказывать стану? Опять врать придется — ничего, кроме ваших рыл поганых, за последнее время и не увидел. Ну, аэропорт еще и на лимузине прокатился… Швейцария — страна контрастов — сижу тут с вами, с ворьем… — Грибман опрокинул наполненный Галкиным стакан и совсем сник. — На сегодня все. Желающие завтра могут попробовать отыграться… — Собрав со стола и с пола всю одежду, он, слегка покачиваясь, побрел к лестнице, в сторону своей комнаты, насвистывая, нещадно фальшивя, прощальную песнь любимой утонувшего в Атлантике Ди Каприо.
— Ты, сучий хвост! — бросил ему вдогонку Володя. — Брюки-то хоть оставь!
— Ни-ко-гда! — прозвучало в ответ, и источник звука скрылся в проходе.
Берн оказался менее приветливым, чем Амстердам, — несмотря на полное отсутствие ветра, холод сковывал движения Галлахера. Особенно доставалось ногам, вспотевшим за время перелета. В тесных ботинках несчастного ювелира они казались двумя протезами глубокой заморозки. А вот подковки на каблуках действительно пришлись кстати — на редких замерзших лужицах они плотно впивались в ледяную поверхность, оберегая затылок и зад хозяина от незапланированных контактов. Но и кроме ног, у Галлахера было несколько довольно серьезных проблем. Первая состояла в том, что в Берн он попал без снаряжения и оружия. Вторая, не менее серьезная, — Род, разумеется, предполагал, что его таинственный заказчик уже наслышан о его подвигах. И теперь жизнь самого сержанта зависела прежде всего от его собственной изобретательности и осторожности. Но какая жизнь в нищете? Без денег, на которые Род так рассчитывал, он ощущал себя униженным, бессовестно обманутым и обобранным, но по-прежнему верил в собственную удачу. Чтобы вернуть несколько утраченный в собственных глазах авторитет солдата, ему, казалось бы, нужно совсем немного — оружие, время, которое утекало бессмысленно быстро, и транспорт, который доставил бы его туда, где, в этом он не сомневался, спрятан тот волшебный жезл, способный превратить его, Рода Галлахера, в самого счастливого человека на свете. Хотя бы временно.
Оружие. В одиннадцатом часу вечера в Берне приобрести его — фантастическая проблема. Род знал наверняка: все резервисты, прошедшие военную подготовку в вооруженных силах конфедерации, имеют право и хранят свое штатное оружие дома. В том числе и автоматическое. Но у отставного сержанта не было ни времени, ни возможностей обойти с проверкой все жилища уверенных в своей безопасности и нейтралитете швейцарцев — слишком много ненужного шума. Не годится. Тогда?.. Полиция. Просто абсурд — по заведенным порядкам патрульные менее чем парой на дежурство не выходят. Да и пешком они передвигаются крайне редко. Не лезть же в полицейский участок наобум — тут у Галлахера хватало сообразительности. Частные охранные структуры могли оказаться пустышкой — пара наручников, дубинка и счастье, если баллончик с какой-нибудь дезодорированной гадостью… Нужен был объект, определенно нуждающийся в серьезной охране по статусу, но в силу сложившейся традиции охраняемый достаточно формально. И подобным объектом мог стать… консульский отдел любого крупного государства — Британии, Германии, США… США предпочтительней — как заведено, вооруженный полицейский снаружи и пара пехотинцев за оградой. Турок, курдов и прочих неуправляемых борцов друг против друга не так уж много — это не Брюссель с Гаагой, а следовательно, и охраняются подобные учреждения «зацепи нога ногу…».
Такси, желтый, страдающий одышкой «Мерседес», подкатило к ограде консульства ровно в одиннадцать. Фонарь, горевший на крыше, говорил, что автомобиль свободен и готов по желанию седока отправиться хоть на край света. Ну, если и не на край, то до Невшателя он мог бы добраться без труда. Из такси вышел водитель, открыл крышку багажника и не спеша извлек из автомобиля инструмент и запаску.
— Простите, но здесь стоянка запрещена! — обратился к водителю розовощекий крупный малый лет двадцати. Он служил в полиции полтора года и был вполне доволен своей профессией. Увы! Никогда более этого милого, застенчивого в быту паренька не увидят его наставники, так любившие подшучивать над наивным, исполнительным капралом, — жало тридцатисантиметровой отвертки вонзилось в его молодое, здоровое сердце, перечеркнув все перспективы на досрочное присвоение сержантского чина…
Обогнув пару кварталов — еще не было слышно немеющих от собственного визга полицейских автомобилей, — Галлахер оставил такси и спокойно, не привлекая внимания немногочисленных прохожих, завернул в проулок. Там он ознакомился с приобретением — им оказались девятимиллиметровый «Глок-17» с запасным магазином и перочинный нож с невероятным количеством лезвий. Его Род выбросил сразу и без сожаления, посчитав, что тридцати четырех патронов «парабеллум» для воплощения в жизнь первого этапа плана вполне достаточно. Теперь был необходим еще один автомобиль. И на этот раз желательно добытый естественным для законопослушных иностранцев путем. В Берне подобное дается без труда.
— Сквозит… — заметил Галкин, зябко передернув плечами. — А эта сука Грибман оставил нас в исподнем!
— Мне кажется, что у него другая фамилия, — заторможенно произнес Крокин, еле уловимым движением головы указав на что-то, находящееся за спиной Владимира.
— Другая — что? — Галкин, повинуясь неясному предчувствию, развернулся к двери — на пороге стоял высокого роста поджарый мужчина, в правой руке сжимая что-то, отдаленно напоминающее пистолет. — И ни хрена себе… — вяло шевельнул губами Галкин. — Но я надеюсь, что это за вами…
— Это еще бабушка надвое сказала… Может быть, не только… — прошипел Крокин, делая по возможности приветливое лицо. — Простите, вы что-то хотели? — осведомился он на родном для отставного сержанта языке.
Галлахер некоторое время молча стоял посреди холла, пытаясь понять, как ему выбираться из столь затруднительного положения. Он был готов ко всему — к крикам, к активному сопротивлению, но два почти раздетых джентльмена за столиком с колодой карт и несколькими пустыми стаканами — это казалось Роду каким-то противоестественным и странным. И совершенно неопасные, не защищенные в своей наготе мужчины смотрели на него, замершего истуканом, как на случайно забредшего на рождественскую вечеринку для взрослых Санта-Клауса.
— Я, пожалуй, присяду… — буркнул Галлахер и несколько неуклюже прошел через весь зал к столу, поближе к едва тлеющему углями камину. Тем не менее ствол его пистолета следил за возможными мишенями. — Очень холодно. Вы позволите мне присесть поближе к огню?
Его путешествие из Берна в Невшатель было нисколько не обременительным, не считая небольших снежных наносов на подъезде к озеру. Здесь, рядом с автозаправочной станцией, он припарковал свой «Эскорт» и минуты через четыре разговора с местным рабочим выяснил, каким образом он мог бы получить во временное пользование снегоход. Пара подобных игрушек стояла под навесом, и за незначительную плату разговорчивый смуглый паренек согласился уступить один из них, заправив бак по самую горловину. Справившись, в каком отеле незнакомец решил остановиться, заправщик протянул ему карту заправки с номером телефона:
— Когда наиграетесь, позвоните мне. Я вам подгоню ваш автомобиль и заберу свои сани.
В данный момент «Поларис» остывал неподалеку — в тридцати метрах от ограды виллы, с задней ее стороны, в кустах, щедро присыпанных снегом, — Галлахер рассчитывал, что при неблагоприятных обстоятельствах ему удастся добраться до него быстрее чем за двадцать пять секунд. Но сейчас Роду казалось, что торопиться ему не придется.
— Вы позволите? — снова обратился он к полураздетым господам тоном весьма воспитанного джентльмена.
Крокин, еще не осознав, о чем в данном случае идет речь, также благовоспитанно кивнул, махнув при этом рукой, что могло означать: «Да бога ради! Какие могут быть церемонии?» А Галлахер, распустив шнуровку, стянул башмаки и подставил затекшие и застывшие стопы теплу очага.
— Виски, джин? — услужливо предложил Крокин.
— Да, если можно… — кивнул Галлахер, по-прежнему не опуская пистолета.
— Вы к нам по делу? — Светскую беседу следовало бы заводить о погоде, но, уловив настроение гостя, Крокин решил помочь незнакомцу.
Володя, манипулировавший всего несколькими десятками фраз на английском, вообще потерялся в контексте беседы и выказывал свое участие лишь мимикой и жестами.
— Ваш приятель что, немой?
— Отчасти… Во всяком случае, если вы захотите о чем-то спросить его, вам придется обращаться к нему через меня.
— Кто он?
— Русский.
«Только этого не хватало!» — подумал Галлахер, и настроение его стало стремительно ухудшаться.
— Тогда начнем с вас… Кто вы?
— В данный момент — незаконно удерживаемый гражданин Великобритании. Фамилия моя Биркин. Мой паспорт у меня изъяли… Так что я вот здесь уже третий день.
— А этот русский? Он что, тоже заложник?
— Нет. Он один из них. В чем-то провинился…
— Сколько всего человек в доме?
Крокин считал быстро:
— Пятеро, из них две женщины и один немощный старик.
— Все русские?
— Да. Простите, не знаю, как к вам обращаться?..
— А что они хотят от вас?
— Денег, сэр, денег… Что еще могут требовать эти русские от цивилизованного человека?..
— И они у вас есть?
— Нет, то есть, конечно, некоторые средства имеются, но им же все мало…
— Сколько?
— Что, простите?
— Сколько у вас при себе денег?
— При себе? При себе нисколько… Откуда у меня с собой деньги?.. Ведь я же не знал, что меня станут похищать…
— А жаль… — разочарованно произнес Галлахер и нажал на курок. Пуля щелкнула по выпуклому лбу господина Крокина, выплеснув часть мозгов на спинку дивана. — Жаль, что так случилось, — попенял Галлахер, невыразительным взглядом скользнув по лицу оставшегося с ним один на один собеседника. — Неужели в вашей компании не найдется ни одного человека, способного не только разговаривать на понятном мне языке, но и удовлетворить некоторые мои потребности?
Галкин, заметив, что ствол пистолета в руке незнакомца готов проделать такую же, что и у Крокина, дырочку ему во лбу, мысленно напрягся, убеждая себя, что, в общем-то, это не больно — раз и квас… Крокин даже и не выдохнул… Хотя умирать теперь Галкину очень не хотелось.
— Может быть, я смогу вам помочь, мистер? — раздалось откуда-то сверху. Галлахер моментально сменил позу, готовый к стрельбе. На площадке лестницы, ведущей к комнатам для гостей, стояла очень привлекательная дама в почти прозрачном пеньюаре, и Роду трудно было определить, скрывал ли он или только подчеркивал стройность и красоту женского тела.
— Леди что-то хотела сказать? — Галлахер сменил линию прицеливания — теперь она вновь упиралась в вспотевшую переносицу Галкина.
Маркова спускалась по лестнице. В ее движениях не было ни нарочитой скромности, ни бесстыдства, но двигалась она так, что даже Володя, уже переживший мысленно собственную смерть, не мог оторвать от нее глаз. Дарья была бледна и холодна как лед. Но Галлахер не ощущал в ее приближении ни малейшей угрозы.
Вот она, женщина его мечты! Ему вновь открылось фантастическое полотно, живописуемое им в минуты вдохновения: именно эта женщина и он, солдат удачи, состоятельный, небрежно одетый в шикарный белый капитанский китель, на борту летящей по волнам яхты. Но чего-то не хватало в этом полотне, какой-то значительной детали… Деньги!
— Простите, леди, но я здесь по весьма важному делу…
— По какому же, если не секрет?
— Я прибыл за деньгами…
— Вот как? Значит, следует сделать вывод, что мы с вами — коллеги?
— Но не соперники, надеюсь?
— Думаю, что нет. Потому как в этом доме денег совсем пустяк — каких-нибудь тысяч пятьсот — шестьсот… А их мне, женщине современной и достаточно привлекательной, хватит на какие-нибудь месяца три — полгода… Не хотите же вы забрать их у меня все?
— Очень сожалею, мисс…
— Елена. А как зовут вас? — И продолжила на русском, не давая ответить Галлахеру: — Ну, ты-то что, мудила, яйца выкатил? И где твой алкаш-приятель? Налей мне быстро полстакана рома. И не думай доливать туда какой-нибудь дряни!
Произнесла всю эту фразу Дарья в размеренном темпе и со спокойной интонацией, лишь в финале чуть повысив голос. И все же Галлахера начало беседы на незнакомом ему языке насторожило.
— Не будете ли вы так любезны, мисс, разговаривать на английском. Или я пристрелю вашего приятеля…
— Вы его уже пристрелили. А что до этого — до этого мне и дела нет… Хотя, насколько мне известно, его жизнь кое-чего да стоит! Я попросила его налить мне чего-нибудь выпить… Да и вы не будьте букой — вон, изуродовали такую великолепную мебель… Давайте сядем и обсудим ваши претензии на мои капиталы.
— Идет! — Галлахер кивнул Галкину, давая ему разрешение заняться напитками, но не спуская с него пристального взора. Володя зазвенел бокалами.
— Не стану спрашивать, откуда вы прибыли и кто вам посоветовал обратиться к нам с подобной просьбой, — Маркова присела напротив Галлахера, пододвинула к себе пачку сигарет и зажигалку, — но мне кажется, что люди, сейчас отсутствующие здесь, могут воспринять ваши методы в достижении цели как негуманные… Я советовала бы вам поостеречься…
Галлахер согласно кивнул, принимая из цепенеющих рук Галкина стакан с виски:
— Не стану распространяться о моем богатом опыте в подобных делах, но только то, что я до сих пор жив и сижу перед вами, говорит о многом…
— Мы часто заблуждаемся на собственный счет… — Дарья многозначительно улыбнулась, и от этой улыбки бросило в дрожь не только исполняющего обязанности кельнера. Быстро поднеся бокал к губам, она сделала глоток и, чиркнув зажигалкой, выплеснула превратившееся в огненный факел спиртное в лицо Галлахеру. Род на мгновение ослеп. Вскочив на ноги, он инстинктивно поднес руки к лицу. Одежда на его груди запылала, и остатки рома в бокале добавили живости разгорающемуся костру. Род неловко отступил на несколько шагов назад, и только это движение спасло ему жизнь. Маркова, может, и не разбиралась в пистолетах, но предыдущий опыт доказывал, что с пяти шагов в лоб она попадает наверняка. Тем более в такой лоб, как у Галлахера. Первая и вторая пуля миновали его. Кое-как, где на ощупь, где руководствуясь интуицией, Род добрался до окна и, выдавив плечом раму, вывалился на улицу. Третья пуля просвистела над его головой, когда он уже бежал к спасительному кустарнику. До снегоката он добрался за секунды, мотор взревел, и «Поларис» тронулся, унося на себе посрамленного и еще более униженного солдата.
— Ну вот, кажется, я опалила себе ресницы… — Расстроенно, чуть не плача, Маркова опустилась в кресло и щелкнула, привлекая внимание Галкина, пальцами. — Налей-ка мне стакан коньяку, любезный, и сходи проверь, хорошо ли заперта дверь. И еще! Там твоя девчонка в полуобморочном состоянии — на ее глазах этот жлоб застрелил нашего общего приятеля… Боже, какие вы все кретины! Мозгов у вас хватает, только чтоб справиться с застежкой бюстгальтера… Хотя и это, глядя на вас, можно посчитать за благо… — Маркова бросила уничижительный взгляд на неодетого Галкина и повелительно указала стволом пистолета на входную дверь. — И разбудите вашего, как его там, подполковника… Что-то надо делать с трупом. И с загаженной мебелью… И откуда такая вонь? Кто-нибудь скажет мне, какая свинья оставила у камина свои башмаки?!
Служба спасения в лице Кирилла и его друзей прибыла на место происшествия только через полтора часа. И этот результат можно было засчитать за достижение, сравнимое с рекордом. Хотя весь фокус оказался лишь в цене: оплывший от беспробудного пьянства пилот какой-то микроскопической компании запросил с путешествующих по пять тысяч с брата плюс вертолет из Берна с фантастической наценкой за риск — ночь, плохая видимость и явное нетерпение заказчика…
— Что с телефоном? — спросил Кирилл, ворвавшись в холл. — Какого черта?.. Где все?
Перед ним в милых, с колючими огурчиками на голубом фоне трусиках, вспотев от напряжения, стоял Галкин с одежной щеткой в руке. В углу слева, с сигаретой и пистолетом, в кресле, — Маркова. Кирилл в секунду оценил ее состояние: глубокое алкогольное опьянение.
— Кирилл! Отбери ты, ради всего святого, пистолет у этой стервы! Она же меня застрелит!
— Але! На газоне! Не слышу ритмичного шарканья щеткой! — Дарья неверной рукой приподняла пистолет, направив его в область Володиного таза. — А вы кто такие? Тоже за деньгами?
— Слушай, Кирилл! Может, пойдем погуляем немного, — предложил Жуков. — А она либо напьется, либо расстреляет все патроны… Мы ее тогда, тепленькую, и спеленаем?
— Мысль неплоха… — промолвил Кирилл. — Да вот как к подобному шагу отнесется наш бывший юрисконсульт… Задница-то у него одна…
— Да что ей станет? Ну, попадет раз-другой. Никто от этого еще не умирал…
— Тоже верно, — согласился Кирилл. — Пусть себе развлекаются…
— Эй, мужчины! — донесся до них нетрезвый, с хрипотцой, голос женщины. — Труп с собой на прогулку прихватите…
— Разве у нас кто-то умер? — Кирилл в удивлении приподнял брови и, пройдя несколько шагов, остановился у дивана — там, на полу, лежал мужчина с пластиковым пакетом на голове и почти раздетый. По кусочку скотча, прилипшему к бедру, Кирилл идентифицировал его как тело, когда-то принадлежавшее несчастно влюбленному Крокину. — Что? Опять в порыве страсти нежной?
— Но-но! Я бы попросила верно расставлять акценты! — Освободившись от почти сгоревшей сигареты, Маркова наполнила свой бокал коньяком и выпила не поморщившись. — Эти ваши держиморды, — Дарья ткнула в оставившего на время в покое ковры Галкина, — и этот ваш подполковник, вместо того чтоб оберегать и служить, играли с моим дружком… — Здесь она, как показалось, совершенно не к месту икнула. — Играли в карты. На раздевание. Интересно было посмотреть, чтобы они поставили на кон, оставшись нагишом? Вон ту симпатичную задницу в голубом? А потом пришел какой-то член, вот с этим вот пистолетом… И застрелил нашего несчастного Крокина… Вот…
— Довольно складно, — подвел итог Кирилл. — А где же Грибов?
— А где же розы? — передразнила его Дарья. — Ваш Грибов? Спит ваш сучонок! А я, слабая женщина, отдувайся здесь…
— Это правда?
— Все так и было, — подтвердил Галкин. — Привалил какой-то черт, шлепнул Крокина, собрался было уж и меня… Вот ей спасибо! А то был бы полон дом покойников.
— Никто больше не пострадал?
— Девчонка его… — Маркова снова ткнула в направлении Галкина пистолетом, вызвав у Володи нервный тик. — Он Крокина на ее глазах застрелил…
— А где же сам виновник торжества?
— Удрал. В окно выпрыгнул… Так, как был, босиком и с паленой рожей… — Маркова зашлась в истерическом смехе и со злостью метнула пистолет в Галкина. — Сука ты, а не мужик! Чисти ковер!
— Вот уж и нет! — решительно парировал Володя и, встав с колен, отбросил в сторону щетку. — Теперь не дождешься…
— Володя! Ведь дама тебя просит! Сказано чистить — будешь чистить. Или мне свистнуть Колю? — Кирилл зацепил Галкина за ухо и швырнул его на ковер. — Пока не приведешь все в порядок, и не думай разгибаться… А ты, Андрей, поднимись-ка наверх, напинай в зад Грибова и старика Сокольских — до рассвета у нас три с половиной часа. За это время здесь должен быть наведен порядок. Дом этот мне не нужен, и покупать я его не стану. А значит, он должен выглядеть так, как в день нашего прибытия в Невшатель. Понятно?
— Уж понятней некуда… — Галкин попытался обидеться, но не получилось. Обижаться следовало на себя. — А с оконной рамой что делать будем?
— Разберемся. — Кирилл подошел к Марковой. — Ну, пойдемте, ваше стервозное высочество, спать. — С этими словами он подхватил ее на руки и понес наверх. — Вы свою программу на сегодня выполнили. С избытком. Пора и передохнуть…
Сон. Он сменяет день. Даже если день — ночь. Далекие, едва уловимые шаги. Они доносятся из коридора. Приглушенно, словно таясь, их звук просачивается сквозь щели дверей, и кажется, будто короткий ворс ковра с мягким скрипом сминается под подметками туфель. Звуки, рожденные движением, замирают. Слышится щелчок замка двери, и наступает ночь. Одновременно со щелчком замка в небольшом одноместном номере в другом конце коридора словно кто-то выключил сознание, и он провалился в бездонную яму, где нет ощущений, нет образов, отраженных прожитым днем, нет фантомов неутоленных желаний, нет ничего, кроме тьмы. Но не тьмы ночи — она-то имеет оттенки, плотность, звуки и запах. Здесь же нет ничего — только снова приглушенные шаги вдоль коридора, едва слышный скрип ворса, звук отпираемого замка…
Это не скрип подметок — какой-то странный, влажный звук… Лишь он один в кромешной тьме. И нет никакой угрозы.
Звук приближается, начинает приобретать очертания. Очертания? Звук? Какой-то бред!
Он лежит не шевелясь — сейчас все пройдет, снова щелкнет дверной замок, все стихнет — и в бездонную яму… В бездонную яму сна… Как будто кто-то надел ласты… Как их называют? Тюлени? Морские котики? Именно они так движутся по плоскому человеческому полу — их влажные широкие лапы ласково бьют по плитке, они приближаются — вот уже чувствуется их дыхание… Они говорят!
Он стремится разобрать скороговоркой звучащие слова — их произносят все медленней, почти по слогам, и он начинает понимать заключенный в них смысл…
— Почему ты ничего не сделал, Ян? Ты вновь повинен в смерти, которую мог предвидеть и которую мог не допустить!
«Предвидеть?» — пытается он спросить у приобретающего очертания звука. Но язык не слушается его — как будто там, в гортани, совершенно пусто. Нет там ни воздуха, ни связок, и язык беспомощно бьется во рту, будто рыба, умирающая на белом пляжном песке. И пронзенное ужасом сознание пробует найти, определить, узнать: кто или что пытается говорить с ним? Быть может, это смерть? Лишь она может знать его имя. Он хочет приподняться на локте, стремясь разглядеть форму, рождающую звук, но попытка тщетна — нет воздуха в горле, нет силы в мышцах. Руки — они здесь, рядом — лежат безвольно вдоль одеяла… Он ощущает пальцы, предплечья, но не более. Теперь он не может распоряжаться ими.
— Не только я. Ян, посмотри, сколько еще ожидает за моей спиной! — И внезапно он видит, узнает, начинает понимать! Это ювелир, в культе правой руки он держит носок с фалангами пальцев — из носка все еще сочится кровь. «Я не хочу тебя пугать, Ян, — произносит он с усмешкой, — видишь, я даже укрыл свое лицо…»
Ян поднимает взгляд — голова ювелира покрыта куском черной ткани, она пристала к лицу, впитав кажущуюся черной в свете ночи кровь. Звуки речи доносятся из невидимого рта как-то неестественно, нисколько не колебля дыханием прикрывающие голову складки темного платка. А сзади, за фигурой ювелира, — едва различимый силуэт пожилой женщины. Ее поддерживает коротко стриженный парень, и рядом с ним, у его коленей, какое-то существо… Ну, конечно, это Крокин, замерший в позе эмбриона, с подтянутыми к груди коленями — таким его оставили в занесенной снегом канаве. В груди еще так неприятно хрустнуло, когда Ян затаскивал тело в свой автомобиль. Не сухо, как ломается ветвь дерева, а словно там, внутри, что-то порвалось… А за ними? За ювелиром, Крокиным, кто там еще? Какая-то совсем молоденькая девушка с пожилым мужчиной! Они придвигаются ближе, от них тянет и смрадом, и холодом, и жаром одновременно — такое странное ощущение, как узнавание звука, как расшифровка языка мертвых… Сон? Но Яну никогда не снились сны. Не снились давно, так точнее. Лет тридцать…
«Тогда что это?!» — силится вскрикнуть он, но в коридоре неожиданно громко хлопает дверь и пропадают звуки, за ними их очертания, ощущение ужаса, смрада, и раскачивающиеся, словно два тряпичных маятника, обрывки тряпицы с мелко нарубленными фалангами пальцев — они пропадают тоже… Из коридора доносится привычный, чуть шелестящий звук поскрипывающих под подметками ковровых покрытий, он затихает, удаляясь куда-то, ночная тьма густеет, поглощая звуки, цвет и запах, и наступает сон. Без сновидений…
Сквозь шторы на окнах сочился свет. Значит, наступил день. Под спиной пружинил матрац гостиничной койки, на стене, словно щель, горел отраженный от снега луч солнца. Тихо. Стараясь не нарушить эту хрупкую тишину, мсье Франс поднялся с постели, словно тень, осторожно прокрался в ванную комнату, немного задержался там — бывший легионер соблюдал правила гигиены. Вещи уложил в дорожный чемодан, затем — короткий марш на первый этаж. За стойкой скучал безразличный ко всему портье. Служебная улыбка, расчет. Мсье Франс повернулся к портье спиной. Впереди стеклянная дверь, за которой — погожий день, его маленький «Рено», чуть припорошенный снегом, заботливо очищенный асфальт и свежо поблескивающие на солнце стекла кафе. Мсье Франс забросил чемодан в автомобиль, легко пересек улицу и звякнул колокольчиком у входа. Его встретила чуть полноватая невозмутимая хозяйка с заинтересованным взглядом, протянула вчерашнее меню, сохраненное без изменений. Быть может, в этом городке не любят ничего менять? Мсье Франс приподнял над головой шляпу:
— Доброе утром, мадам… Вчера, к сожалению, не сложилось… у вас отужинать. Но надеюсь наверстать.
Губы хозяйки шевельнулись, словно в раздумье, и сложились в приятную улыбку.
— Салат?
— С удовольствием. И, знаете, очень хотелось бы тушеной капусты с жареными сосисками…
— Вот как? И чтобы сосиски подрумянились, с чуть треснувшей кожицей?
— Да, именно! — Мсье Франс сам не отдавал себе отчета, отчего вдруг он решил изменить избранной, как ему самому казалось, раз и навсегда растительной диете. Может быть, во всем виновата ночь? — И, если можно, того самого вина…
Мсье Франс ел, наслаждаясь незатейливым вкусом поданного блюда. Он едал его не раз и не два — тогда, в давно прошедшем, он не находил в нем ничего особенного: вкусно, сытно, с мелкими темными зернышками тмина и ярко-оранжевой морковкой среди мелко нарубленных зеленых капустных листьев. И легкий аромат лаврового листа. Он ел, вспоминая вновь забытые ощущения. Чувствуя постоянный, согревающий его спину взгляд хозяйки. Как бы ему продолжить знакомство с этой милой и, судя по всему, одинокой женщиной? Пригласить ее в ресторан — это как-то по-мальчишески… Просто глупо! Стряпуху, и в ресторан! А что еще мог бы предложить этой женщине мсье Франс? Сходить в кино? Прогуляться с ним под ручку по окрестностям? Или скатиться на лыжах с горы? Или, дождавшись вечера, преподнести цветы, уговорить закрыть кафе пораньше и закатить пир? Прямо здесь, опустив жалюзи, оставив лишь небольшой свет над стойкой, и сидеть молча, рассматривая ее доброе лицо, ее плотное, полное жизни тело, аккуратные руки… Но как же быть с русскими? Мсье Франс не мог себе позволить пустить дело на самотек. Да и последний разговор с руководством утвердил его в собственном мнении: решать сейчас только решаемые проблемы и лишь затем действовать так, как и должно отставному легионеру. Чтоб, как говорят русские, комар носа не подточил. Мсье Франс вздохнул, сделал последний глоток из бокала и воспользовался салфеткой.
Так как быть? Мысли слегка путались — следовало бы рассчитаться, завести свой «Рено» и отправиться в Люцерн. По пути можно было бы продумать несколько рабочих схем, касающихся и предполагаемой сделки, и дальнейшей судьбы Галлахера, но взгляд женщины, настойчивый и мягкий, заставлял возвращаться к мыслям о цветах, ужине для двоих в совершенно пустом, уютном зале, о том, как приятно наблюдать за опускающимся на городок сумраком. Вдвоем…
— Але, папаша! — Мсье Франса так и передернуло — перед его столиком, фамильярно прихлопнув старика по спине, стоял один из вчерашних его знакомцев, мужчина в длинном плаще и шляпе с широкими полями. Стоял, нагло улыбаясь, но достаточно свободно обращаясь к нему по-французски: — Ну что, старина? Как капуста? Или на дамочку виды имеешь?
— Я бы попросил вас, молодой человек, держать себя в рамках! Вы что-то намерены мне сообщить?
— Что? — переспросил Жуков. — Ты, старый, чего-то не просекаешь, как я погляжу! Пойдем-ка со мной — наш командир желает перед отъездом перекинуться с тобой парой слов… — Андрей нахлобучил на мсье Франса шляпу и, подхватив его под руку, сдернул со стула. — Мадам? Пятидесяти франков будет достаточно за этот тараканий завтрак? — Походя бросив несколько купюр на стойку, Жуков без труда преодолел некоторое сопротивление мсье Франса и выволок его на улицу — к кафе мигом подкатил знакомый «Мерседес», и отставной легионер оказался в нем на заднем сиденье.
— Вы что себе позволяете, наглец! Уберите от моего лица руки!
— Спусти пар, урод! А то сейчас притормозим где-нибудь за сосенками и побеседуем с тобой так, как давно уже следовало, с первой же встречи. Или ты никакой вины за собой не чувствуешь? А, Коля? — обратился Андрей к сидевшему за рулем Николаю. — Он за собой никакой вины не ощущает, слышишь? Может, придавим его тихонько, гаденыша?
— Давай после, а то Кирилл ругаться станет — он и так со вчерашнего злой, как змей… Чуть нашего Галкина не зашиб… А вот будет команда, мы этого стручка и усовестим… И за японцев с кайлами, и за ковер с крокинскими мозгами… Все вспомним… — Этот короткий диалог не был доступен пониманию мсье Франса — перевести его ни на один из известных отставному легионеру языков никто из присутствующих так и не расстарался.
Они добрались до места встречи достаточно скоро — оказалось, что это не вилла, как рассчитывал мсье Франс, где он мог бы без помех и с комфортом перекинуться парой слов с русским, а какая-то гадкая обочина шоссе. Тем более что на свидании мсье Франс особенно и не настаивал, а Кирилл уже и не рассчитывал застать его в гостинице. Так что встретились они, можно сказать, совершенно случайно.
— Что-то с вами случилось, уважаемый? — спросил Кирилл, увидев недовольного, порывисто двигающегося господина, — «Мерседес» остановился неподалеку от той заправки. Где в достопамятный вечер отчаянный отставной сержант арендовал снегокат. Впрочем, никому и в голову не пришло приглядываться к стоящему под навесом средству передвижения, а тем более к работнику заправочной станции. Тот, мальчишка, давно уж сменился, а работавший ныне, какой-то подозрительной расцветки араб, до сих пор пытался осмыслить совершенно фантастическую историю, рассказанную его сменщиком, о каком-то обожженном рыжеволосом господине, прибывшем среди ночи за своим автомобилем босиком.
— Случилось?! — Вопрос прозвучал скорее как обвинение. — Ваши люди ведут себя несколько странно! Я был бы склонен списать подобное на недостаток воспитания, если бы не прямые угрозы, которые я слышал.
— Давайте не напрягать обстановку, мсье Франс. У всех нас прошедшая ночь выдалась довольно тяжелой, и некоторая вина в этом лежит, без сомнения, на вас — вы же проживаете, и достаточно давно, в стране, до определенной степени цивилизованной, вот и следовало действовать в соответствующем географическому положению духе. А за своих людей я готов принести формальные извинения… Принято?
— Даже если я скажу «нет»? Ничего же не изменится?
— Жизненный опыт в подобных вещах — неоспоримое подспорье. Но, собственно, я хотел вас видеть для того, чтобы уточнить некоторые детали предстоящей сделки. Связь вам со мной будет поддерживать достаточно сложно — я еще не решил, куда отправлюсь… И кстати, поразмышляв накануне, решил не предоставлять вам более соблазнов разрешить нашу проблему каким-нибудь нетрадиционным путем…
— Что это может означать? — занервничал мсье Франс.
— Ничего особенного. Во-первых, я хотел бы передать вам вот этот мобильный телефон. Пусть он будет постоянно с вами. Его номер мне хорошо известен, а следовательно, если вы будете соблюдать условия нашего соглашения, то выйти с вами на связь мне будет очень просто. Второе: при расчете, мне кажется, нам придется вернуться к варианту, который мы обсуждали с господином Веттеншапеном…
— А именно?
— Речь шла о деньгах. О наличных деньгах. И если не в какой-либо определенной валюте, то в государственных ценных бумагах на предъявителя. Но здесь существует некоторая техническая закавыка — скажем, бонды Швейцарской конфедерации мне не очень подходят в силу отсутствия у меня этого самого швейцарского гражданства. О чем я, впрочем, нисколько не сожалею. Следовательно, следует рассмотреть несколько вариантов, которые устроили бы меня максимально. И хотелось бы поставить вас в известность, что ни безналичные переводы, ни вся сумма в долларах или франках живьем меня не устроит. Так что этот момент мы можем и не обсуждать…
— Вопрос в доверии?
— Частично. В налогах, в доверии и, как уже я сказал, в бесценном в подобных случаях жизненном опыте. Что же касается наличных — представьте-ка себе, как это будет выглядеть в объеме?
— Так вы на чем-то остановитесь?
— Разумеется. Вы посоветуетесь с вашими работодателями, оцените свои возможности и поставите меня в известность. А я сам приму решение. Хотел бы попросить только об одном: если мы столкуемся с вами по форме оплаты товара, то хотелось бы, чтобы платежные документы — бонды, акции, векселя — были бы номиналом не менее ста тысяч долларов США. Вас не затруднит исполнить подобное условие?
Мсье Франсу только осталось пожать плечами: в тонкостях подобных расчетов у него не было существенного опыта, основными платежными документами для него были свинец, удавка да нож.
— К вечеру завтрашнего дня я сумею вам ответить на все ваши вопросы. Когда вы предполагаете провести сделку?
— Не стоит торопиться… Я не бедствую и смогу некоторое время попридержать товар, тем более что мы заинтересованы в этом оба, не так ли?
— Хотелось бы надеяться. А что с документами?
— Вы хотели бы на них взглянуть? — Кирилл достал из бардачка копии крокинских бумаг и протянул их мсье Франсу. — Они ли это?
Мсье Франс бегло просмотрел бумаги и кивнул.
— Думаю, что оригиналы у вас тоже имеются…
— Без оригиналов — никуда, мсье Франс. — Кирилл улыбнулся. — Спасибо, что согласились встретиться со мной, а я, не позднее чем завтра к вечеру, побеспокою вас телефонным звонком. И простите за нескромный вопрос: каким образом вы поддерживали связь с этим вашим…
— Галлахером?
— Именно с ним, с Галлахером? И как случилось, что этот человек вышел из повиновения?
— Он со мной лично незнаком. Я не считал необходимым вступать с ним в прямой контакт… А связь поддерживал письменно, присылая ему записки с указаниями и некоторые деньги… Вот и все…
— Увы! Не всегда простота функциональна… — вздохнул Кирилл, отступил на шаг и вежливо кивнул. — До звонка, мсье!
— Буду ждать, — ответил мсье Франс, подозревая, что сейчас этот русский заберется в свой джип и укатит восвояси, оставив его посреди шоссе. Но человек, этот отвратительный громила с лицом младенца-гидроцефала, услужливо распахнул дверцу перед отставным легионером и издал звук, весьма напоминающий английское «плиз».
Автомобиль высадил мсье Франса именно в том месте, где его и подобрали, — прямо у дверей кафе. Смущенно памятуя о ситуации, которая сопутствовала его насильной загрузке в «Мерседес», мсье Франс окинул взглядом фасад здания — за стеклом, прямо у окна, в нарядном переднике стояла хозяйка заведения и знаками указывала на что-то, расположенное за спиной легионера. Он обернулся и обмер — на месте, где с утра еще стоял его «Рено», ничего не было. Нет, конечно, его место уже занял какой-то мини-вэн с креплениями для лыж на крыше, но его спортивного автомобиля не было…
Кирилл, отъехав от заправки на порядочное расстояние, притормозил у обочины. Там его дожидались остальные автомобили: «Навигатор», перешедший от хозяина к Николаю, и арендованный лимузин, исполнявший роль швейцарского «воронка» при встрече Грибова с Марковой в аэропорту. Его можно было бы оставить и в Невшателе, но в последний момент, из известных только Кириллу соображений, его оставили в составе кавалькады, намеревавшейся автопробегом рассечь Швейцарию почти пополам. Вскоре вернулся и Николай на служебном «Мерседесе», и, несколько минут посовещавшись, все отправились в путь. Не было только Жукова, незаметно для беседовавших Кирилла и Франса отошедшего в сторону и исчезнувшего за холмистым горизонтом. Как ему это удалось? А вот так. Где он провел остаток ночи и чем этаким занимался, знал только Жуков. Явился, во всяком случае, на виллу он под утро на джипе, в промокших по колено джинсах и, лишь кивнув Кириллу, уставившемуся на него с немым вопросом, отправился в спальню в попытке урвать хоть часок-другой, отрешившись от забот и плюнув в дежурный стакан портвейна, обычно исполняющий роль снотворного.
Его командир, Кирилл, так и не прилег — при всем его отвращении к кофе ему пришлось выпить пару чашек, чтоб подумать в одиночестве о сюрпризах, которые могли его поджидать в ближайшие дни или даже часы. Но, оценив перспективы возможного поведения противника, он пришел к выводу, что логика развития событий, так, как принимает ее его соперник, позволяет ему, Кириллу, рассчитывать на стопроцентный результат. Хотя некоторые детали было необходимо подработать. Он сделал несколько телефонных звонков. Первый из них (это в пятом часу утра) — в Гамбург, своему приятелю Борису, уже, как казалось, вросшему задом и пустившему корни в бесчисленные бланки бухгалтерской отчетности. Пусть Борис обладал и меньшим даром авантюризма, однако, под сонную ругань своей Гретхен, он выслушал предложение и немедленно согласился поддержать Кирилла. О результатах второго разговора следовало судить только по прибытии в Лихтенштейн — доверять на слово малознакомому человеку не было никаких оснований.
Так, наедине с собственными мыслями, Кирилл просидел в холле еще час. Возможно, несмотря на пару чашек крепчайшего кофе, он даже и задремал бы, если б не чьи-то осторожные шаги: кто-то крался вниз по лестнице, укрываясь полумраком холла.
— Кому там не спится?! — резко окрикнул Кирилл, развернувшись в кресле. На последних ступенях лестницы замерла, застигнутая врасплох, Маркова, по-прежнему в легком пеньюаре и косынке поверх волос. — Хотел бы я знать, что еще вы надумали? — Кирилл покинул кресло и подошел к Дарье. — Если решили удрать не попрощавшись, то хочу заметить — форма одежды слегка не соответствует приказу начальника местного гарнизона. За окнами-то все двадцать…
— И не думала… — уже не таясь, шагнув на ковер, ответила женщина. — И вообще, крупные и многословные мужчины вызывают во мне некоторые подозрения, если не аллергию. Уж не в болтовню ли уходит вся ваша мужская сила?
— Вопрос бестактный, вам не кажется? А вот что вы здесь делаете, вместо того чтобы почивать, как велено, на лаврах в вашей арестантской?
— В этих лаврах ни славы, ни вкуса… И потом, зарубите себе на носу: если дама решила напиться, то напьется обязательно. И для этого нет необходимости ни в собеседнике, ни в собутыльнике, ни тем более в разрешении какого-то краснобая…
— Завтра вы будете раскаиваться в своем поведении. Глубоко и отчаянно.
— Вы по поводу похмелья? — Маркова уверенно, словно ледокол, вскрывающий тонкий пласт осеннего льда, протиснулась меж кресел и обрела необходимый ей плацдарм. — Или пытаетесь творчески раскрыть тему грешницы и покаяния?
— Вам не кажется, что время для подобного рода бесед не самое удачное? Не рановато ли для исповеди?
— Или поздно? Так что отстаньте — я хочу выпить!
— Не в силах отказать. Но напивайтесь так, чтобы завтра мне или моим людям не пришлось застирывать детали одежды после транспортировки вашего бездыханного тела от постели до салона автомобиля…
— Вот как? По-моему, это я страдаю от этого мерзкого запаха… Этих гадких ботинок, оставленных у камина…
— Должен вас огорчить, сударыня. Это вонь от моего плаща, на который вы соизволили излить всю горечь употребленного накануне.
— Наверное, это меня не красит! — отпарировала Маркова без особого сожаления и смущения. — Как и многое другое, что сопутствует нам в реализации наших потребностей.
Она протерла краем пеньюара замусоленный кем-то бокал, взглянула сквозь него на жиденькое пламя очага и, не разбирая особенно, что на этот раз попалось ей под руку, наполнила его наполовину.
— Вы не поддержите компанию?
— Теперь нет. Завтра предстоит еще один непростой день.
— В чем же его сложность?
— В том, что приходится думать. Думать о том, о чем размышлять совершенно неохота…
— А чего же тогда охота?
— Может быть, просто выспаться, воздержаться от употребления спиртного, отправить всех вас к черту, подальше и желательно навсегда…
— План, достойный воплощения… И как вам видится наше ближайшее будущее? Вы, как мне показалось в первый день общения, хотели меня то ли замочить, то ли утопить…
— Ну, может, я слегка погорячился…
— И часто на вас накатывают подобные желания?
— Увы, довольно часто.
— И вы их…
— От случая к случаю. Но сейчас вас беспокоит несколько иной вопрос.
— Какой же?
— Вас интересует, как сложится конкретно ваша дальнейшая судьба.
— Судьба у меня давно уже сложилась. Вот чем она завершится… Это, может быть, действительно интересно. Но об этом думать сейчас не хочется.
— Так пейте молча.
— Скучно…
— Это пройдет. Иногда прелесть именно в той самой скуке, в балансе между желанием и потребностью.
— Интересно, и в постели с женщиной вы придерживаетесь этого самого баланса?
Кирилл усмехнулся. Скорее устало, чем саркастически.
— Давайте подведем черту в наших с вами отношениях. Я не ваш клиент — не Снетков, не Розанов и все прочие. Так что постельные темы обсуждать с вами я не стану. Относительно вашей дальнейшей судьбы или ее конца, как угодно… — Кирилл сунул руку в карман и достал из него небольшой ключ. — Это все, что осталось от Крокина. Вам… Не знаю, что там он прячет, может быть, действительно деньги. А может, пару фетишей, сохранивших тепло ваших с ним бывших амуров. Могу сказать одно: мы внимательно осмотрели его последнюю квартиру и, кроме некоторых бумаг, дополнивших досье по «Де Бирсу», ничего там не обнаружили. Кредитные карты вам недоступны — так что держите… — Кирилл приблизился к столу, за которым сидела Маркова, и бросил ключ на полированную столешницу.
— И на добром слове спасибо. Вот одно неясно: от чего этот ключ?
— Не думаю, что он от вашего сердца, хотя кто знает… Вдруг окажется, что за замком, который отомкнет этот ключ, хранятся все радости мира…
— Послушайте, доктор, не лечите меня от того, от чего не в силах вылечиться сами. Просто скажите, от чего этот ключ?
— По внешнему виду — от камеры хранения. А если принять во внимание, что он принадлежал этому типу, то я с полной уверенностью скажу — от камеры хранения ближайшего к месту вашей с ним встречи аэропорта… К сожалению, иными данными на этот счет не располагаю…
— Так значит, те самые триста тысяч?
— Думаю, что больше. Если бред, который нес Крокин, следовало поделить на два, то все, что касается сэкономленных им средств, нужно умножать. По крайней мере, в той же пропорции…
— Так шестьсот?
— Вам виднее…
— Славненько… — Маркова поболтала ключиком, надев брелок на палец, и мгновение спустя небрежно бросила на стол. — Но негусто…
— Не до жиру… Ваш сопровождающий сейчас спит и видит, как он спускает вас по трапу в Шереметьево, а внизу вас уже встречает конвой в бронежилетах и масках и его начальник с заготовленными впрок погонами полковника и орденом за особое мужество…
— Туда не хочу!
— А вот мы завтра убираемся отсюда — вы, возможно, еще не слышали этой новости. Как только отъедем на безопасное расстояние — можете считать себя свободной. От нашего присутствия, разумеется, но не от обязательств. А теперь, если вы приняли снотворное, поднимайтесь-ка наверх да поспите. Вероятно, у меня уже не будет времени уделять вам внимания более, чем уделил сейчас.
— Как жаль! А такой с виду приличный господин! — Маркова опрокинула над головой бокал, как-то легко хохотнула и совершенно твердой походкой удалилась. Ключ от ее будущего остался лежать на столе, среди окурков и использованных липких стаканов.
— У вас украли автомобиль! — Это было первое, что услышал мсье Франс, войдя в помещение кафе.
— Вы так думаете?
— Да! И на моей памяти такое случается впервые… — Хозяйка была слегка взволнованна, и румянец, присущий, наверное, только жителям горной части Европы, приятно окрасил ее лицо. — Я не стала звонить в полицию… После вашего разговора с этим… Ну, вы понимаете… И вот, автомобиль…
— Простите, как к вам обращаться?
— Просто Анна.
— Красивое имя. А меня — Йоган. Правда, матушка называла меня Ян. Она из судетских чешек… А отец — немец… Вот так… Значит, вы говорите, кто-то похитил мой автомобиль?
— Высокий молодой человек. Лица его я не смогла рассмотреть… На нем была куртка с капюшоном. Типа армейской, с накладными карманами.
— Цвета хаки?
— Да, зеленоватого оттенка.
— И куда, как вы думаете, направился этот молодой человек?
— Да здесь всего два направления — в Лозанну и в Берн… Остальные дороги либо заканчиваются тупиком, либо пропадают вовсе…
— Вот как? А поточнее не можете описать угонщика? Он очень высокий? Выше меня на голову, на две? — Мсье Франс снял с головы шляпу, отмеряя полями предположительный рост негодяя.
— Может быть, на голову… — растерялась Анна. — Не знаю. И потом, зачем бандиту афишировать свою личность?
— Вот это вы подметили верно!
— Так вы звоните в полицию, пока он не удрал далеко!
— Чуть позже. Тем более что этот автомобиль я взял в прокат. И там, назло злодею, нет ничего особенно ценного — может быть, пара рубашек и прочие пустяки…
— Но это же преступление!
— Да, вы опять же правы. Пожалуй, я отправлюсь в отель и свяжусь с полицией…
— Вы можете позвонить с моего номера. Это меня нисколько не затруднит…
— Простите, Анна, но я лучше вернусь в отель. Всего наилучшего. — Мсье Франс приподнял над головой шляпу и, не глядя в глаза смутившейся женщине, покинул кафе.
Ничего-то ничего… Не считая видеокассеты из офиса Веттеншапена, комплекта запасных документов и служебного блокнота с адресами и телефонами различных лиц и компаний. Если человек, укравший автомобиль, из русской команды, то у мсье Франса возможны крупные неприятности. И кассета, как последний и неопровержимый документ. Ну, не настолько неопровержимый, но подтверждающий встречу Веттеншапена с русскими, которая, при определенной подаче, могла бы выглядеть как последняя и роковая… А теперь что делать? Умирать в этом дивном уголке пока рановато. И с этой изумительной женщиной вел себя недопустимо глупо. Назвал свое имя… Никогда такого не позволял! Мсье Франс был растерян и рассержен. Всему виной эта короткая, но страшная ночь! До какой же степени могут быть ужасны сны — по сравнению с реальными покойниками, совершенно безобидными и нестрашными. Лишь подсознание рождает чудовищ. И нет ничего страшнее памяти: кошмары мучают от случая к случаю, память же всегда при себе, как горб, как явный физический недостаток, который не дает покоя несчастному калеке. И днем и ночью, во сне или наяву, всегда и всюду. Мсье Франс знал об этом все.
Мать мсье Франса была чешкой, родом из Комарино, городка, расположившегося на левом берегу Дуная. Кроме воды, местного табака да старых верфей, в нем не было ничего. Если не считать цыган, поляков, венгров, румын и прочей славянской дряни, разбросанной по благодатным берегам этой реки. Отца своего, по преданиям, немца, мсье Франс не видел и в глаза — тот успел удрать еще до того, как маленький Ян родился на свет. А затем, как-то сразу, началась война и продолжалась пять лет. Но мать Яна, женщина, надо отметить, с определенными внешними достоинствами, недолго горевала по поводу бегства суженого и вызванных военными действиями неудобств. В их маленьком домике перебывало достаточно разного люда, не претендовавшего на высокое звание отца семейства и предпочитавшего жить, особо не раздумывая о завтрашнем дне.
За это время подрастающий Ян успел завершить свое образование — кое-как научившись считать и писать, он решил, что науки с него довольно, и отправился на вольные хлеба. Он думал не о том, как заработать побольше денег и обеспечить сносное существование матери, — прежде всего, он хотел бежать из дома, подальше от заступающих на вахту очередных отчимов, от выволочек по каждому незначительному поводу, от всего, что угнетало и унижало.
Он без труда переправился через Дунай — оккупационные войска по ту сторону были гораздо снисходительней к перебежчикам и не подозревали в каждом желторотом юнце засланного бывшими союзниками с Востока шпиона или еще чего-нибудь похлеще. Потом довольно сносно устроился в Граце — милом, почти не пострадавшем от войны городе. Помогло Яну великолепное знание немецкого языка — его матушка, женщина дальновидная, никогда не ложилась в койку с потенциальными побежденными — меж двух мировых войн она приобрела достаточный опыт, чтобы рассудить, кто же в конце-то концов окажется при собственном интересе.
Юный Ян сначала принялся осваивать товарно-денежные отношения, сверх меры распространенные на территории, оккупированной англо-американскими войсками. Основной товар — сигареты американского производства. Юноша инициативный и энергичный, но без имени, без собственного дела, он был обречен подпасть под влияние одного или нескольких крупных местных спекулянтов: ему был необходим оборотный капитал, а некоему господину Фольмару — свежие силы для восстановления разрушенного войной собственного дела. Кроме некоторых свободных средств, господин Фольмар располагал домом в три этажа на одной из центральных улиц, небольшим, но популярным в довоенное время мебельным салоном внизу и дочерью пятнадцати лет, так некстати оставшейся наполовину сиротой, — при одном из авианалетов английской авиации на Грац ее мать, по нелепой случайности, угодила под стену рухнувшего здания, откуда ее, не терявшую ни на секунду сознание, извлекли только через пять с лишним часов. Умерла она на следующий день, в страшных мучениях, сознавая неминуемый конец.
Итак, господин Фольмар, вдовец, имеющий свободные средства и желающий восстановить разрушенный войной мебельный бизнес, предложил молодому, никому не известному, но шустрому юноше поработать на себя. За приличный процент. Расчет господина Фольмара был прост — скупка сигарет оптом и их розничная продажа. Вырученные деньги размещались в открытой по этому случаю ссудной кассе, что-то типа ломбарда, и выдавались населению под обеспечение. В данном случае под обеспечением господин Фольмар рассматривал золото и драгоценности, еще пока сохраненные его соотечественниками в ожидании худших времен. И они, эти времена, по мнению господина Фольмара, настали — бывало, ссуды, выданные под залог, не гасились и драгоценности, заложенные вполовину реальной стоимости, отходили в собственность господина Фольмара. Если же ссуды возвращались, то хозяин мебельного магазина и ссудной кассы подсчитывал полученный доход.
Юноша по имени Ян лихо управлялся с розницей. Господин Фольмар занимался своей ссудной кассой, а едва живой мебельный салон находился под присмотром его дочери Эльзы. Девушка была необычайно привлекательна — хоть помещай ее изображение на лицевую сторону открытки к Рождеству или ко дню ангела. Дело оставалось за малым: прикрепить к ее изящной спинке пару крылышек, а к головке — какой-нибудь позолоченный ободок вместо нимба. Что касается иной стороны — девчушка, вот уж пятый год воспитывавшаяся без матери, попервоначалу находилась под присмотром соседки-старухи, исполнявшей заодно должность домоуправительницы. А эта работа требовала немалой заботы: второй этаж здания был полностью отдан в аренду оставшимся без жилья состоятельным жителям Граца. Его занимали три семьи местных буржуа. Верхний же этаж был в полном распоряжении господина Фольмара и его юной дочери. Некоторое время спустя старуха, присматривающая за собственностью Фольмара, умерла, и владельцу мебельного салона пришлось подыскивать нового управляющего, на этот раз мужчину. А растущая и с каждым днем все хорошеющая дочь была оставлена практически без всякого внимания со стороны отца — теперь ее воспитанием занимались монахини в женской школе при католическом монастыре. А там, как известно, ничему хорошему научиться невозможно. Как, вероятно, и в местном университете — его студенты, люди бесшабашные, только тем и занимались, что ежедневно что-то отмечали, шляясь до утра по крутым улочкам города, соревновались, кидая на дальность опустошенные емкости от спиртного через Мур, отвешивая между делом сальные комплименты попадающим в их поле зрения красоткам. Иногда они доставались и Эльзе, в ту пору еще не осознававшей действительного назначения шелковых, остродефицитных чулок, юбок с оборочками и корсетов.
И вот в зоне ее внимания появился привлекательный, с гибкой, стройной фигурой паренек с серо-голубыми, широко раскрытыми глазами, умеющий улыбаться так же, как Пауль Рихтер в «Нибелунгах», и обласканный к тому же вниманием отца. Разумеется, господин Фольмар не рассматривал кандидатуру Яна в качестве будущего зятя, и тем не менее появление его вечерами, к ужину, в доме владельца ссудной кассы и прочего воспринималось как естественное и желательное. Дочь господина Фольмара он называл не иначе как Элизой, дарил ни к чему не обязывающие букетики полевых цветов и угощал мороженым в особо знойные дни. За прошедшие несколько лет будущий мсье Франс пообтерся среди представителей среднего, небедствующего класса, научился выбирать и носить одежду, достойную мелкого, но подающего надежды торговца, и избавился от акцента, выдававшего прежде его за уроженца отторгнутых в очередной раз у Германии земель. А его самостоятельность, проявленная в столь раннем возрасте, привлекала взгляды не только неискушенной в любви девчушки, но и дам более почтенного возраста, не раз предлагавших юному Яну партию на взаимовыгодных условиях.
Дела в небольшом, можно сказать, семейном бизнесе шли неплохо. Господин Фольмар расширил свои финансовые операции. Его внимание привлекли бумага и полиграфия — дело перспективное, хотя временами и довольно муторное. И, как и следовало, хозяин ссудной кассы и прочего бросил все силы на освоение вновь возрождающегося рынка.
Тем временем будущий мсье Франс, не оставляя избранное им коммерческое поприще, осваивал иные рубежи. Прекрасно сознавая, что душа преждевременно созревшей Элизы давно им завоевана, он, что совершенно естественно для молодого, с небольшими средствами человека, обретшего самостоятельность и некоторый жизненный опыт, был готов покорять очередные рубежи. Позже он не раз задумывался, что же двигало его граничащей с растлением малолетних страстью: вероятность удачного брака с хорошенькой и счастливой наследницей капиталов господина Фольмара? Или примитивное кобелиное стремление пометить каждый уголок освоенной им территории? Но небесам было угодно, чтобы все свершилось при взаимном желании и согласии, и когда отец Эльзы, памятуя о традиционном семейном ужине, звонил дочке, сообщая, что его задерживают дела, юные любовники приступали к процессу без длительных прелюдий и проволочек. Тогда желание заменяло опыт, а эксперимент еще более подстегивал аппетит…
Так, в один из подобных вечеров, уютно укрывшись в комнатке Эльзы, на ее широкой девичьей кровати, разгоряченный доступностью и доверием своей возлюбленной, Ян взялся излагать теорию, подхваченную в одном из публичных домов Граца, где он оканчивал свои первые университеты. На этот раз речь зашла о допустимом суррогате мужского достоинства, иногда используемом парами для достижения наивысшего блаженства. Прототипом суррогата на сей раз явился небольшой медный пестик, прихваченный Яном с кухни. По замыслу, сей предмет мог не только заменить отсутствующего по каким-то причинам возлюбленного Эльзы, но и оказаться универсальным тренажером, способным укрепить необходимые для качественной физической близости мышцы…
И вот однажды папаша Фольмар, довольный удачно сложившимся днем, с неизменным саквояжем, в котором он переносил от ссудной кассы до дома заклады, обещавшие в ближайшее время стать его собственностью, вернулся чуть раньше обычного, прошел в гостиную и не застал там повседневной картины: ни ангелочка-дочери, ни его молодого партнера, ни суеты, предшествующей застолью. Пройдя несколько расположенных анфиладой комнат, господин Фольмар в последней, девичьей, застал сцену, способную расстроить до умопомешательства и более ограниченного человека: его молодой партнер, выкормыш и бродяга, без штанов, в позе гинеколога, производил какие-то манипуляции с хорошенькой розовой попкой его несовершеннолетней дочери. И, судя по эрекции, это занятие начинающему акушеру было ой как по душе… У папаши Фольмара, как и у всех разумных людей, имеющих тесные отношения с крупными суммами наличности, был припасен небольшого калибра ствол под ласковым именем «эрика», прекрасно умещавшийся в жилетный карман. И папаша Фольмар даже не стал кричать — выколупнув «эрику», он трижды нажал на спусковой крючок. Лучше бы он торговал мебелью! Ведь чтобы подстрелить хоть что-то из подобного оружия, ствол пистолета нужно вставить в ухо или в глаз и только после этого жать на спуск. Первая пулька — иначе четырехмиллиметровый кусочек латуни со свинцом и не назовешь — слегка повредила кожный покров одной из выставленных на обозрение папаши Фольмара ягодиц. Следующие две ударились о стену позади кровати Эльзы и беспомощно шлепнулись на пол. А вот пестик, извлеченный из самого сокровенного на свете места, оказался в руках Яна более весомым оружием — не сознавая реальной опасности, путаясь в спущенных порточинах, он с испугу вмазал своему благодетелю промеж глаз. Папаша Фольмар, секунду покачавшись на своих натруженных за день ногах, закатил глазки и с негромким шорохом осыпался на пол. Тишина, наступившая вслед, продлилась недолго: и весь дом, от помещения для торговли мебелью вплоть до самого конька крыши, содрогнулся от прорезавшего его звонкого, заходящегося вопля Эльзы. Но и он был прерван довольно скоро. Будущий мсье Франс принял второе по значимости в своей жизни решение: тем же пестиком он наотмашь врезал полуголой девушке по темени и еще раз в переносицу. Чтоб наверняка…
Два трупа в девичьей спальне, а выбрать не из чего. Бежать! Бежать немедля! Пока на дворе вечер и есть надежда, что на вопли и едва слышные выстрелы не обратили внимания соседи. И мсье Франс побежал — прихватив увесистый саквояж господина Фольмара и не раздумывая даже о примерном направлении бегства.
Движение. Оно стало осмысленным, лишь только Ян достиг предместий Вены, — наличных, оказавшихся в кармане, хватило бы на приличный кусок вареной сапожной подметки. Разумеется, был еще саквояж покойного папаши Фольмара, который за несколько дней скитаний изрядно оттянул руки будущему мсье Франсу. На первом же из дневных привалов — стараясь, разумеется, передвигаться преимущественно ночью, — он ознакомился с его содержимым. В саквояже оказались золотые часы на цепочке, пара килограммов столового серебра, с полдюжины обручальных колец и несколько продолговатых свертков, вощеная бумага на них была аккуратно перетянута прочным шпагатом. То, что в них было золото, Ян не сомневался — уж очень они были тяжелы. Раскрыв их, беглец долго перебирал незнакомые, странные монеты, некоторые тоньше листа плотной бумаги. Профили, всадники — ни одной похожей на другую. Ян упаковал монеты, переложил их в карманы своего короткого пальто, туда же он высыпал разную желтую мелочь, а столовое серебро вместе с саквояжем выбросил в реку. Так нещадно били по тощим бедрам эти злосчастные свертки!
И вот поутру, проснувшись в разбитом артиллерией сарае и приведя себя в порядок, он, старательно избегая встреч с полицией и военным патрулем, вошел в Вену. Даже тогда этот город произвел на юного беглеца неизгладимое впечатление, хранящееся в памяти и сейчас. Столица! И в этом городе, наверное, нашлось бы немало ссудных касс, подобных кассе в Граце. Но Ян решил действовать иначе — он разыскал не без труда небольшой антикварный магазин совсем рядом с собором святого Стефана. Милый старикашка в круглых очках и в венчике седых волос осведомился, чем он может помочь молодому господину. Ян достал заранее приготовленную монету с изображением всадника — на его взгляд, самую невзрачную из всех, хранящихся в его карманах, и передал антиквару. Старик принял ее, долго молча разглядывал через увеличительное стекло, протер неровное ее ребро ваткой, смоченной в какой-то гадости, и, завершив свои священнодействия, в упор посмотрел на продавца:
— У меня есть для вас полторы тысячи долларов. Более в городе вам не даст никто.
Как ни старался скрыть Ян охватившее его волнение, старичок в круглых очках сумел мгновенно оценить обстановку:
— Две тысячи, молодой человек! Это очень большие деньги…
— Я согласен, — только и сумел выдавить Ян.
— В таком случае мне от вас понадобится документ и расписка в получении денег. Подобные сделки я вынужден обязательно фиксировать. Но, если вы позволите, я не стану указывать ни действительно уплаченной вам суммы, ни действительного названия раритета. Пусть будет испанский дублон времен правления короля Филиппа?
— В таком случае не будем усложнять ситуацию, — предложил Ян, — и оставим мои документы в покое. Я же не могу быть уверен, что завтра меня не навестят не менее квалифицированные специалисты, но без денег и расписки, а с удавкой и кастетом?
— Может быть, вы, молодой человек, и правы… — Антиквар аккуратно отсчитал причитающуюся Яну сумму и на прощание предложил заглядывать к нему. — Если не на этой неделе, то на следующей — теперь, после подобной покупки, касса истощена, а найти достойного покупателя на такую вещь в наше время…
Через неделю? Да через день Ян был уже далеко — решив не рисковать, он направился не в родной городок Комарин, а на запад, справедливо опасаясь, что примутся его ловить именно на восточной границе. А еще через два дня, обогнув без труда контрольно-пропускные посты янки, он попал в зону ответственности французских оккупационных войск. Теперь дело оставалось за малым — укрыть унесенное и раствориться. Что сообразительный Ян и проделал без труда — через неделю какой-то раздолбанный пароход, нещадно коптя голубое небо Средиземноморья, тащил на своей спине будущего мсье Франса и еще три сотни головорезов в Танжер…
А почему Франс? Да потому, что во всей роте новобранцев оказалось всего два немца. Одного из них окрестили Гансом, Яну же досталось имя Фриц, которое позже, при оформлении французского гражданства, изящно трансформировалось во Франса.
Если отстраненно рассматривать принцип движения автомобиля, то логику между отдельными движениями водителя и реакцией на эти действия самого агрегата усмотреть довольно трудно. Если, разумеется, не принимать во внимание стереотип — чем больнее придавишь лапу собаке, тем вероятнее, что она хватит тебя за причинное место. Усматривается некоторое сходство с автомобилем? Такие мысли крутились в голове Кирилла, пока он делал звонки утром прошедшего дня. Какие шестерни должны провернуться, на какой из валов передастся усилие и куда, собственно, вся эта телега намерена двинуться? Куда и зачем? Об этом не знал никто. За исключением самого Кирилла и отчасти Бориса, его давнего приятеля.
Утром, в день звонка, полузадушенный узами брака и лет десять как настоящий немец, Борис приступил к воплощению замысла своего партнера. Он нанял в частных детективных агентствах два десятка отличных высокооплачиваемых специалистов по наружному наблюдению и отправил их за собственный счет в Люцерн и прочие швейцарские захолустья. Затем посетил несколько крупных банков, где совершил пару достаточно простых финансовых операций, потратив при этом сумму, выражавшуюся шестью нулями после цифры «5», воспользовавшись корпоративными счетами компании. Далее он навестил несколько довольно мрачных личностей, пользовавшихся одно время достаточным доверием со стороны Кирилла, — югославов, коих с такой странной любовью оберегают от самостоятельных шагов верные продекларированным ценностям Соединенные Штаты. И, получив от них довольно обнадеживающий прогноз — речь шла о возможностях современной полиграфической техники, поставленной на действительную службу во благо каждого отдельно взятого индивида, к — обеду Борис вернулся домой, в замечательный загородный домик, откуда позвонил в офис, сообщив своей едва различимой в дневном свете секретарше, что неотложные дела требуют его присутствия в местах весьма отдаленных от парящей на морозе Эльбы.
Еще один из абонентов Кирилла, насвистывая себе под нос одному ему известные мотивы, катил по зигзагам, ущельям и тоннелям к предполагаемой точке встречи на огромном даже по здешним меркам рефрижераторе. Рядом с ним, за баранкой, сидел синюшного оттенка бывший соотечественник — от него несло переработанным вчерашним пойлом, луковой закуской, замешенной на аромате грязных носков, и в меньшей мере, разумеется, соляркой. Жуков отыскал его, подбирая необходимый ему многотоннажный автотранспорт. С сотней франков на всю обратную дорогу из Европы в овеянные гением господина Гоголя Палестины, он, мучимый похмельем, в спальнике своего F-12, терзался голодом и страхом перед наступающим новым днем — заказов на перевозку «кулубники» из страны, по странному стечению обстоятельств ставшей чуть ли не лидером по выращиванию этой мерзкой кислой ягоды, не поступило. Как и на часы с кукующими пернатыми, шоколадом и прочей пакостью — все это, видать, раскупили местные жители и в изобилии прибывшие на Рождество туристы из менее морозоустойчивых государств. В кузове, едва слышно погромыхивая на зимних неровностях автострад, катился груз, за перевозку которого был обещан рейс в Россию с необходимыми для этого случая прогонными. Водитель, надо сказать, скучнейший парень, принимавший к оплате только доллары достоинством не более пятерки и представившийся при знакомстве Тарасом, через три часа погруженного в абсолютное молчание пути наконец сбавил ход и сообщил охрипшим голосом:
— Через пять километров граница. Что будем делать?
— Ты куда-то торопишься? Стой и жди команды, — ответил Жуков недоверчиво поглядывающему на него водителю. — А пока сбегай-ка вон в ту лавку и купи себе пару носков. Если же носками там не торгуют, разузнай, нет ли у них противогаза на случай третьей мировой войны…
У Кирилла образовалось дел не менее, чем у его приятеля Бориса. В Берне была отпущена на волю свободолюбивая птичка Маркова. Без особой теплоты, лобзаний и клятв в верности до гроба она выпорхнула из джипа, едва не оставив в память о своем пребывании три неподъемных чемодана с туфлями и нижним бельем. Затем, разумно рассудив, что в излишнем балласте нет необходимости, командир сухопутной эскадры высадил утомленных приключениями Галкиных и ответственного за их младенческий рассудок Грибмана, предложив провести несколько дней в Цюрихе, в милой компании, во взаимных обвинениях и недовольствах. А чтобы их общение ощущалось окружающими как относительно непосредственное, выделил Сергею денег — их вполне хватило бы для того, чтобы навестить все рождественские распродажи, не отказывая себе в услугах такси, ни в посещении заведений местного общепита. Разумеется, вместе с деньгами были переданы и некоторые инструкции — о правилах поведения в местах общественного пользования, о способах контакта с представителями местной администрации и полицией. А далее путь лег на запад, в вотчины барона фон Корфа — предстояло сделать немало, а времени оставалось — чуть.
— Вот тебе, братец Кролик, и Рождество! И выбрать не из чего! — болезненно сморщившись, вслух констатировал Род.
Конечно, существовала пара вариантов, которые могли бы вполне устроить человека разумного. Один из них — возвращение в обжитую до отвращения дыру, в квартале «С», в Ист-Сайде, к выматывающим своей ритмичностью походам к абонентскому ящику — девять — двадцать фунтов гонорара за соседскую кошку или собаку, сотня-другая — за жизнь какого-нибудь ревнивца или жизнь его спутницы, — все это выглядело слишком серо и обыденно. Да и некто, заказавший музыку, непременно пожелает встретиться с отставным сержантом. А в планы Галлахера встреча с этим, возможно рассерженным, господином не входила.
Второй вариант, более дорогостоящий, — убраться подобру-поздорову подальше, да хоть бы на другой материк. В Африку, к примеру… Устроиться в какую-нибудь контору охранником или руководителем службы безопасности и дожить свой век среди баобабов, жирафов и черномазых… Хижина под банановыми листьями с видом на глинистый берег Замбези и, если особенно повезет, покладистая босая зулуска с консервной банкой из-под сардин в левом ухе… Но, к счастью для зулуски с консервной банкой, Род обладал способностью конструировать в собственном сознании довольно удачные логические схемы, которые, может быть, и не привели бы к ожидаемым результатам, но вполне могли увлечь их созидателя довольно далеко. Веттеншапен с Биркиным — тому пример. Но о них Галлахер не вспоминал уже достаточно давно. Давно, если учесть, что встреча, так нелепо прерванная какой-то сумасшедшей дамочкой, завершилась всего лишь тридцать часов назад. И за это время кое-что изменилось. Галлахер обрел способность передвигаться в обуви, следить за стремящейся под колеса дорогой, не морщась от боли в обожженном лице, и размышлять.
Этой способностью Галлахер гордился особенно, так как в сочетании с его недюжинной решимостью и обозначенной им самим целью можно было добиться любого желаемого результата. А что касается возможных происков полиции — здесь Род рассуждал настолько же здраво, насколько и примитивно: к убийству Веттеншапена его можно притянуть только за уши — нет ни свидетелей, ни потерпевших, способных дать показания. Что касается мелкого идиота Биркина — возможно, им сейчас и занимается полиция… И пистолет! Но предстоит еще доказать, что именно он, Галлахер, держал его в руке и тем более стрелял… Обожженное лицо — с этим следовало что-то сделать, так как мазь, приобретенная в одном из городков, попавшихся на пути, была явно от солнечного ожога. Но вот куда править? Галлахер и в момент своего позорного бегства в Невшателе, и сейчас ни на минуту не желал отказываться от своих, пока бесплотных фантазий, а боль только прибавляла злости и сил. Куда править?.. На границе, на любом ее направлении его, несомненно, ждут. Даже не зная кого, будут искать мужчину с обожженным лицом и, возможно, на синем «Эскорте». Затеряться в большом городе — Берне, Базеле или Цюрихе? На первый взгляд просто, если не считать количества полицейских на душу населения и оперативность, с которой все мало-мальские гостиницы будут взяты под контроль. Похоже, они и так стоят на ушах с тех пор, как в одном городе за одну ночь погиб на посту полицейский и пропал без вести водитель такси…
А если городок поменьше? В уголке поглуше? И что-нибудь изобразить? Галлахер достал карту. Он твердо знал, что лучшая позиция — это позиция за спиной противника. Но где противник в данном случае — не ясно. Из чего Род сделал вывод: необходимо вернуться к этому горному гнезду — подобные дома не бросают на произвол судьбы. Тем более сделка с Веттеншапеном у этих русских не состоялась… Ну, конечно, не в сам Вадуц, а расположиться где-то поблизости. Галлахер поводил рыльцем по карте. Ближайшим к нему населенным пунктом оказался Санкт-Галлен — Цюрих он миновал затемно. А от Санкт-Галлена до Роршаха рукой подать, и погода, кстати… И тут у Галлахера созрело действительно гениальное решение — одним ходом он мог приблизиться к базе противника на расстояние, что называется, ружейного выстрела и легализовать свою подпаленную рожу. А для этого необходим всего-то пустяк — как следует все подготовить, дождаться попутной или встречной машины и…
— Славы или денег? — спросил Кирилл у Тони-Анджело, опустившись перед ним на легкий металлический стул.
Тони стремительно втянул в себя то, что у них принято называть пастой, и привычно причмокнул. От неожиданности. Как говорится, всегда есть над чем поразмыслить, было бы чем. И пусть процесс мышления Тони был непосредственно связан с этой достаточно неприятной для собеседников привычкой, он все же считал: если у человека не вся черепная коробка является инструментом переработки продуктов питания, то это должно быть заметно по первой же ответной фразе.
— А в разумном сочетании?
— Заканчивайте трапезу — нам придется пройти в ваш офис…
— В офис? — насколько возможно лукаво (с подобной-то рожей) улыбнулся полицейский. — А что нам там надо?
— Вы согласны на разумное сочетание?
— Ну разумеется…
— Вот и будьте разумны — все, что вам следует узнать, вы узнаете…
— А то, что мне узнать бы хотелось?
— Читайте побольше, Тони, и все образуется…
В маленьком и на удивление чистом кабинете, где полицейский начальник едва размещал свое крупное, неловкое тело, было уютно. Малопривлекательные лица пяти или шести отпрысков Тони пялились со стен, застигнутые в самые неподходящие для фотографии моменты. Да и жена его, возможно итальянка, здорово смахивала на старую, с опаской перебегающую дорогу жидовку. Между этими наглядными доказательствами правоты товарища Энгельса висели какая-то справка при печати и в рамке, прошлогодний календарь с неутолимо вздымающимися женскими грудями на фоне белого песка среди мелких, почти незаметных в этом великолепии волн и фоторобот какого-то маньяка в шляпе и очках.
— Это мой папа! — с некоторой гордостью заявил Тони. — Он был начальником центральной тюрьмы в Люксембурге…
— Я рад за него. — Кирилл смахнул со свободного кресла истерзанный иллюстрированный журнал и со вздохом утомленного человека присел на край. — Значит, в разумном соотношении?
— Именно так. — Полицейский, с выражением достойным сострадания, посмотрел на появившуюся в руке Кирилла сигару и чмокнул. Или он так облизывается? Кирилл не стал прояснять этого и протянул портсигар. Он тут же исчез в ящике стола целиком и без объяснений. Возможно, Тони решил оставить удовольствия на потом, теперь же он принял позу сосредоточенного и уверенного в своих полномочиях чиновника. — Так что вы хотите мне предложить?
— Первое условие: вы не задаете вопросов. Согласны?
— Ну, предположим… — не очень уверенно промямлил Тони.
— Не «предположим», уважаемый, а просто не задаете. А я вам предлагаю в конечном пункте наших с вами взаимоотношений удачную развязку целой цепи преступлений, совершенных на вверенной вам территории…
— Совершенных? — с явным сомнением в голосе переспросил Тони.
— Ну, допустим, которые будут совершены в ближайшее время.
— И каков же характер этих самых преступлений?
— Речь идет о шайке фальшивомонетчиков, намеревающихся провернуть свое дело буквально в двух-трех километрах от вашего участка. Возможно, и не в Лихтенштейне, но в непосредственной близости…
— Очень интересно… И не вы ли представляете этих фальшивомонетчиков?
— Мне казалось, Тони, что вы все схватываете на лету… Но, простите, не теперь. Разве я, человек очень состоятельный и дорожащий своим положением здесь, стал бы проворачивать аферу на виду у вашего недремлющего ока, с риском быть арестованным и, не допусти господи, осужденным?
— Мне кажется, вы произносите имя Господа нашего всегда с маленькой буквы…
— Возможно, вы и правы в этот раз, но к делу подобный факт не имеет никакого отношения. Теперь о сумме предстоящей аферы — она составляет, по слухам, около ста восьмидесяти миллионов швейцарских франков. — Кирилл взял паузу, насладился произведенным впечатлением и продолжил: — Как вы полагаете, полицейскому офицеру, предупредившему подобное, есть на что рассчитывать в дальнейшем?
— Ну, я… Ну, я полагаю, что конечно…
— И я тоже так думаю. И теперь, чтобы все произошло именно так, как хотелось, вам необходимо сделать следующее… — Кирилл достал из нагрудного кармана куртки листок бумаги и передал его Тони. — Здесь серийный номер пистолета модели «Глок-семнадцать». Вы не могли бы свериться с полицейской картотекой, зарегистрирован ли он, и если да, то кому принадлежит…
— «Глок»? — Тони был полицейским, пусть самовлюбленным и самонадеянным, как все полицейские-итальянцы. Но то, что буквально вчера из Берна пришла ориентировка по похищенному у убитого постового табельному оружию, — эта информация еще не улетучилась из Тони вместе с переваренными спагетти. Он сверил номер и очень недобро глянул на Кирилла: — Может быть, вы объясните…
— Я же предупреждал вас, уважаемый, что на данном этапе вы узнаете только то, что мне представляется необходимым. А вот что вас так удивило — я был бы рад выслушать…
— Этот пистолет был украден у полицейского, убитого в Берне…
— Вот как? — Кирилл и бровью не повел при подобном известии. — Значит, вы почти раскрыли дело, связанное с убийством вашего коллеги.
— И вы знаете, кто это?
— Разумеется… Но давайте продолжим…
— Ну нет, постойте! Пока вы не дадите мне исчерпывающих объяснений, я не стану продолжать разговор…
— Я, собственно, не вижу никакой разницы между убитым в Берне полицейским и любым другим человеком, и посему мне на ваши внутренние переживания плевать. А если вы отказываетесь сотрудничать со мной — право ваше, я встаю и ухожу…
— Я вас арестую!
— Вы, уважаемый, забыли, что для задержания, подчеркиваю, даже для задержания лица, подобного мне, вам понадобятся очень веские основания. Иначе будете руководить работой фуникулеров на вверенной вам территории… В ночное время суток…
Тони помолчал с минуту, возможно рассчитывая оставшиеся ходы, и устало хлопнул ладонью о ладонь:
— Хорошо, продолжим…
— Человека, владевшего этим пистолетом, я передам вам в ближайшем будущем — не пройдет и пары суток. Но для этого вы должны выяснить, не обращался ли кто за медицинской помощью по поводу ожога лица. Это должен быть мужчина, высокого роста, рыжеволосый и, вероятнее всего, англичанин…
— Как скоро я должен предоставить вам информацию?
— Желательно, если бы это случилось полчаса назад…
— Этот человек имеет отношение к убийству в Берне?
— Давайте не станем сейчас строить предположения. Одно я обещаю твердо — вы получите убийцу.
— Хотелось бы верить… Что еще?
— Как там обстоят дела с нашими однояйцевыми близнецами? Вы их еще не депортировали?
— Все зависит от вас — как только отзовете иск…
— А что с адвокатом?
— С этим на Рождество проблемы… Даже из консульства никто не приезжал — позвонили из вежливости, узнали о наших к ним претензиях…
— Я мог бы с ними переговорить?
— С глазу на глаз?
— Понятное дело…
— Думаю, что можете… Если не станете их бить…
— Перестаньте, Тони. У меня на них иные виды…
— Мистер Галлахер, вам просили передать… — Санитарка в накрахмаленной шапочке положила перед Родом коробку, перевязанную голубой шелковой лентой, под которую была вложена открытка с рождественскими пожеланиями. Галлахер осторожно коснулся посылки. Как если бы там была бомба, но ничего не произошло.
До получения этой коробки, перевязанной голубой лентой, Галлахер ощущал себя человеком в достаточной мере защищенным от разного рода неприятностей — ему только нужно получить квалифицированную медицинскую помощь и отлежаться пару дней на больничной койке. К этому времени, предполагал он, расследование, связанное с его активной деятельностью, войдет в рутинное русло и ко времени, когда необходимые для его розыска данные будут собраны, он, Род, будет уже далеко, в недостижимом мире, созданном по образу его неуемных фантазий, которые иной раз воплощаются в реальность.
Преодолев очередной подъем и дав остыть натруженному мотору, Род вышел из автомобиля, открыл капот и, сдернув шланг бензопровода со штуцера карбюратора, обильно полил заструившимся топливом клапанную крышку двигателя. Затем вернулся в машину, сел за руль и стал ждать. Через несколько минут внизу спуска показались огни — какой-то встречный автомобиль поднимался по скользкому и достаточно крутому склону. Род отпустил ручной тормоз, и его «Форд» покатился вниз. Когда до встречного автомобиля оставалось метров двести — Галлахер не хотел рисковать собственной жизнью всерьез, — он включил зажигание и крутанул мотор стартером. И тут же яркий сноп пламени выбил замки капота и взметнулся вверх. «Эскорт» Галлахера вильнул влево, пересек встречную полосу и врезался в сугроб. Теперь он уже походил на пылающий факел, зажженный возле уступа высокой скалы. Треснуло стекло, осыпалось, и языки огня коснулись обивки потолка.
Стало жарко и невыносимо душно. Галлахер дернул ручку замка, толкнул дверцу плечом и… Дверь не открылась — пробитый автомобилем сугроб у обочины оказался слишком высоким. Галлахер еще раз ударил плечом в дверцу, затем еще — вспыхнула и потекла, как расплавленная смола, обивка. Дым, зеленоватый и едкий, ударил Роду в нос, обжег горло. Он закашлялся, с каждым непроизвольным вдохом вбирая в свои легкие все больше отравы, и уже ничего не видел. Казалось, он окутан пеленой знойного африканского лета. Хижина под банановой ботвой полыхала. Роду казалось, что он силится подняться с раскаленной циновки, но тело не слушается его…
Встречный автомобиль, который, по замыслу Галлахера, должен был стать для него спасителем, слегка забуксовал в середине подъема — до вспыхнувшего «Эскорта» ему оставалось добрых двести метров. Машину развернуло поперек, и она встала, словно в раздумье, не скатиться ли вниз, чтобы предпринять очередную попытку штурма на следующий день, поутру. Но водитель заметил, что чуть выше неожиданно взметнувшего пламени, с верхней точки склона катится какая-то громада с тремя горящими желтыми огоньками на крыше. Оценив ситуацию, водитель запустил двигатель и, насколько позволяла обстановка, попытался направить машину к спуску — не надо быть гонщиком, чтобы представить, что может натворить трак на узкой и скользкой горной дороге при экстренном торможении. И он оказался прав — драйвер, за спиной которого болталось еще сорок два фута груза, осадил свой тягач — справа от него горел автомобиль, впереди застряла машина, пытаясь развернуться, — и стал прижиматься к левой обочине. Маневр почти удался, если б не непослушный, неравномерно загруженный контейнер. Качнувшись, он сдвинул вправо заднюю тележку прицепа. Край контейнера задел полыхающий «Форд», он вылетел из сугроба, перевернулся через крышу, выбросив из распахнувшейся-таки дверцы Галлахера. Через двадцать минут к месту катастрофы прибыли полицейские. Никому и в голову не пришло, что лежащий на носилках обожженный мужчина сумел добиться подобного эффекта лишь собственным гением и тонкостью расчета.
Галлахер еще раз осторожно коснулся забинтованной рукой шелкового банта. Словно по волшебству, бант развязался — на обратной стороне открытки была одна фраза: «Ты мне нужен!» А под крышкой коробки — пачка долларов в банковской упаковке, на этот раз в сотенных купюрах, мобильный телефон и записка. Галлахер несколько раз перечел текст послания, сверился с планом местности, изображенным на карте, и присел на койке, размышляя, где бы разжиться цивильной одеждой. Окинув взглядом палату, он доковылял, нещадно матерясь про себя, до платяного шкафа, открыл дверцу. Все как по заказу — в шкафу из-под отстегнутого клапана цветного капронового рюкзака выглядывал рукав куртки и пакет с джинсами, а рядом — отличные, совершенно новые горные ботинки с крючками. С этого момента Род вновь ощутил себя злым и здоровым. Значит, все еще впереди! Значит, его тайный соратник все еще с ним, рядом, и нуждается в его поддержке…
После непродолжительного разговора с плененными близнецами Кирилл покинул участок, чтобы вернуться обратно через сорок минут. Его сопровождал Николай с двумя пакетами какой-то жратвы из местного шалмана и чем-то более увесистым, в матерчатом мешочке. Подписав необходимые бумаги, они, уже вчетвером, покинули участок, сели в джип и укатили. Бивис и Бадхед, радостно улыбаясь, пытались заглянуть в глаза своему нежданному освободителю. Отъехав от города на порядочное расстояние и убедившись, что никто не увязался вслед, они свернули на едва заметную под глубоким слоем снега дорожку и через полчаса, вскарабкавшись чуть ли не к небесам, остановились. На небольшой площадке, укатанной широкими гусеницами, стоял снегоход, новый и чрезвычайно мощный. После краткой консультации каждый из близнецов, оседлав снегоход, сделал по нескольку десятков кругов. Сначала осторожно, а затем все быстрей и уверенней, перелетая через небольшие трамплины и рытвины.
— Что ж, — коротко подвел итоги смотра Кирилл. — Я удовлетворен. А ты, Коля?
— А я что? Мне бы чтоб не сбежали…
— А слоник? — Кирилл кивнул в сторону матерчатого мешочка, лежащего на заднем сиденье джипа. — Они на тебя смотрят с каким-то первобытнообщинным ужасом. Уж не сторонник ли ты расовой дискриминации?
— Не, только не этих, как их там… Очень они маленькие… Но веселые, черт их дери…
— Веселые… Как дети… — Кирилл сделал знак близнецам остановиться и подозвал их к себе. — Итак, господа, дело за немногим… Инструкции вы получили?
— А что такое инструкции? — спросил Бивис у Бадхеда.
— Это правила поведения в конкретной, отдельно рассматриваемой ситуации… — отчеканил Бадхед и лучезарно улыбнулся.
— Вот так вот, Коля! Посмотрел бы я, как бы ты ответил на подобный вопрос.
— Ну, я формулировать не мастер…
— Это точно. Укажи им примерное направление — встречаемся на вилле через полчаса.
— Ха, укажи! Не знаю я их птичьего языка!
— Это они так на английском разговаривают. А ты просто укажи направление, а потом — свои часы. Они ребята понятливые, поймут. — Кирилл оставил Николая и, сев в машину, набрал телефонный номер. Ему незамедлительно ответили:
— Ну?
— Это Кирилл.
— А это — Борис.
— Я догадался по интонации. И еще мне совершенно ясно, что вместо порученного дела ты дуешь водку с моим приятелем Драганом. Угадал?
— Ну и что? Была бы твердая — жевал бы… И вообще, можно не дергать меня по пустякам в те редкие минуты, когда я ощущаю себя почти что холостым и частью русским человеком?
— Какие бумаги предпочтительней?
— Значит, так: любые. Тонкость в пометке банка, зарегистрировавшего сделку.
— И все?
— И все…
— Хорошо, через пять минут я свяжусь с тобой. — Кирилл отключился, набрал еще один номер — там тоже были наготове. Ему ответил сам мсье Франс.
— Это вы?
— А что, кто-то еще должен был позвонить по этому номеру? Его даже вы не знаете.
— Верно. С моей стороны для встречи все готово.
— Номинал?
— Максимальный.
— Эмитент?
— На выбор.
— Теперь о самих бумагах. Пусть будут швейцарские государственные облигации на предъявителя — не хочу доставлять вам неудобств. И скажите только, какой банк будет регистрировать сделку?
— «Швейцарский кредит».
— Отлично. И прошу — без шума. Здесь тихо, народу, не считая лыжников, совсем чуть-чуть… Так что люди в темных плащах и при шляпах едва ли добавят прелести местному ландшафту.
— Я вас понял. Жду звонка.
Кирилл еще раз набрал номер Бориса и передал ему разговор с бывшим легионером.
— Все понятно. Вопрос лишь в том, кто будет покупать чемодан?
— Ну уж, наверное, не я, Борис. Пусть этим займется твоя наружка. С Галлахером она сработала четко…
— Да объяснять им всю эту бодягу противно — не русские же, черти…
— Мы им платим — пусть отрабатывают гонорар. Завтра жду тебя к десяти. Как понял?
— Как штык!
Рано поутру, разрешив все спорные моменты с руководством, мсье Франс выехал в Вадуц. Последние два дня стали для него если не пыткой, то каторгой определенно — несколько уровней согласования, телефонные переговоры с Лондоном и бессонные ночи. Мсье Франс просто панически боялся их прихода. Вместе со тьмой в его квартиру, теперь неслышно, крадучись, приходили фантомы, уже навестившие его в Невшателе. Теперь они молчаливо выстраивались в шеренги в тесной спальне, буравя неподвижным взглядом бессильное тело спящего человека. Исчезали они в одно мгновение — как только мсье Франс вдруг просыпался в ужасе и холодном поту, но стоило сну опять сковать веки — как вновь накатывали чуть колеблющиеся, молчаливо укоряющие, страшные фигуры.
Но сейчас было все просто — два бронированных автомобиля катили по автостраде. Мсье Франс раздраженно посматривал в окно на обгонявшие или мчащиеся навстречу грузовики. Они неслись, поднимая с асфальта мелкую поземку, которая оседала на их кузовах, превращая их будто бы в неуправляемые однообразные ящики на колесах. В разрывы меж ними норовили юркнуть маленькие автомобильчики, не рискующие продолжить свой бег самостоятельно. За высокими бортами траков, казалось, безопаснее. Вот, чуть ли не шмыгнув под колеса лидирующего «БМВ», пронесся какой-то красный автомобиль. Мсье Франс даже не успел разобрать его марку. Вроде бы что-то знакомое… Ну конечно, похож на его арендный «Рено», угнанный от гостиницы в Невшателе. Эта нелепая кража до сей поры беспокоила мсье Франса — полиция, узнав об угоне, приняла все меры к розыску — ведь известно, что именно первые часы могут сработать на результат. Но тщетно…
Мсье Франс оставил в покое воспоминания о «Рено» и переключился на мысли о предстоящем обмене. В Лондоне, узнав об условиях передачи документов, были крайне раздражены. Но не выразили этого явно, лишь посетовав на отсутствие у мсье Франса достаточных дипломатических навыков. Они, конечно, ошибались, опыт у мсье Франса был, как был и существенный аргумент для подобных переговоров. Может быть, недостаточно весомый, но и он смог сыграть в этой партии не слабее туза. Кассета, записанная в ресторане при встрече Веттеншапена с русскими. Проблема в том, что она бесследно исчезла вместе с его красным «Рено», небольшим чемоданом с запасными подштанниками и записной книжкой. Как опрометчиво было с его стороны оставлять все это без присмотра в автомобиле!
И вновь красный «Рено»! Он промчался мимо, словно ракета. Мсье Франс дал команду водителю прибавить скорость, но тяжелый автомобиль не годился в соперники маленькому, резвому собрату. Мсье Франсу удалось разглядеть только двух пассажиров, сидящих в салоне. Один из них высокий, за рулем, второй совсем некрупный, чуть лысоватый… Нос с горбинкой… Отсутствующий подбородок… Мсье Франс встряхнул головой — нет, такого быть не могло! Он сам лично, своими руками, приволок труп Крокина и оставил его в тихом, укромном уголке леса, под старой елью… Аккуратно присыпал тело снегом. Никто не мог его там найти! И уж тем более оживить! Совпадение?
Через час этот красный «Рено» обогнал их «БМВ» еще раз. Теперь мсье Франс не сомневался: рядом с водителем сидел Крокин. Ему показалось, что он даже махнул отставному легионеру рукой. Или просто кивнул?
Через полчаса мсье Франс был на месте. Держался он из последних сил. Кошмары, воспоминания, какие-то внезапные ощущения из давно прожитого, когда-то знакомые запахи, заставляющие его нервно вздрагивать, сделали свое дело в одночасье. А вокруг сновали люди в ярких лыжных костюмах, в очках, стекла которых весело отражали искрящийся на солнце снег. От этого становилось еще более невыносимо. Но мсье Франс стиснул зубы — он ждал звонка. И звонок состоялся:
— Вы ведь знакомы с маршрутом фуникулера?
— Да! — едва сдерживая крик, ответил он.
— Со своими людьми вы поднимаетесь до конца…
— Вместе с оценщиком?
— Разумеется! Мы ведь договаривались с вами встретиться на открытом, ровном пространстве…
— Хорошо. Что дальше?
— Там вас встретит мой человек — вы его знаете. Все дальнейшие инструкции получите от него.
— Но послушайте, к чему такие сложности?!
— Жизнь в принципе, мсье Франс, штука сложная. А деньги осложняют ее до предела… Мы ждем вас…
Мсье Франс с тремя охранниками, одетыми так, чтобы не привлекать внимание окружающих, в сопровождении штатного оценщика депозитария загрузились в фуникулер и через пятнадцать минут оказались на верхней площадке подвесной дороги. Далее в гору можно было подняться либо с помощью горнолыжного подъемника, либо пешком. На площадке их встретил человек в плаще и шляпе, молча пригласил проследовать за собой к стоящему в стороне заброшенному домику медицинской службы. В одной из свободных комнат он раскрыл принесенный с собой кейс и предложил вниманию прибывших его содержимое. В свою очередь мсье Франс передал Жукову свой портфель. Андрей ни черта в ценных бумагах не понимал, и тем не менее с умным видом пересчитал их поштучно, умножил сумму на номинал и с улыбкой вернул их отставному легионеру.
— Что-то не так? — поинтересовался мсье Франс.
— Нет, все в порядке, папаша. Но всю эту лабуду вы должны передать не мне, а тому, с кем вы об этом договаривались.
— Так где же он?
— Всему свое время. Вот твой Пробиркин определится с нашей коллекцией, и перейдем к следующему этапу.
«Пробиркин» определялся довольно медленно — время текло, солнце, все более тяготеющее к западу, сместилось вправо и безжалостно било в груду разложенных на столе камней. Оценщик, запаковав последний пакет, кивнул, сложил спектрограф и линзы в саквояж и присел на стул у стены.
— Что дальше?
Андрей включил рацию:
— Все в порядке. Он готов подняться.
— Пускай!
— Теперь, папаша, тебе придется прошагать вверх еще метров двести. — Жуков из окошка указал на лыжную трассу, спускающуюся вниз. — Вон к тому зеленому щиту, там тебя будет ждать наш человек. Ты его знаешь. Он и сообщит тебе порядок дальнейшего движения. Оценщика можете оставить здесь. А вот камни и бумаги с собой, с собой, папаша! Без них с тобой там никто разговаривать долго не станет…
— С собой? — удивился мсье Франс. — И деньги? И камни? А если мы сейчас развернемся и уедем отсюда?
— Рискните… — предложил Жуков. — Но я на вашем месте не стал бы. — Он нажал на кнопку тонального сигнала радиостанции, и в этот момент что-то треснуло в пяти сантиметрах от головы стоящего напротив окна мсье Франса. А затем из оконной рамы медленно вывалился осколок стекла и упал на пол. — Наши мастера с этой винтовки попадают в ребро зажигалки «Зиппо» с четырехсот метров. А мой шеф попадает любому из ваших охранников точно в левый глаз. С полутора тысяч… Хотите пари?
Нет, ни спорить, ни проверять точность стрельбы мсье Франсу не хотелось. На пока еще не простреленный глаз, отверстие, пробитое пулей в противоположной стене, было более десяти миллиметров. Может, и все пятнадцать!
— Хорошо, мы двинулись. Вы остаетесь здесь до нашего возвращения с этим… — Мсье Франс попытался дать достойное определение покачивающемуся на каблуках Жукову, но махнул на оценщика рукой и вышел.
Изрядно запыхавшись, по щиколотку утопая в рыхлом снегу, мсье Франс доковылял до указанного Жуковым знака. Там его уже поджидал тот самый дебил, в спортивном костюме, шапочке и в горнолыжных ботинках. Вот только почему-то без лыж. Он приветливо кивнул, бросил взгляд на эскорт и пальцем указал на стоящий в трехстах метрах одинокий бревенчатый дом.
— Что, еще выше?
Дебил тоже кивнул и с явным равнодушием к сопровождающим мсье Франса охранникам подтолкнул его в спину:
— Идете один. С деньгами и нашим товаром. Остальные остаются здесь, со мной. Есть вопросы?
Неизвестно, сколько потребовалось времени Николаю, чтобы с точностью заучить эту фразу на немецком, — он мог кое-как объясняться, но не до такой же степени… Теперь же он справился с поставленной задачей просто на «отлично».
— Еще выше? — прошептал мсье Франс и мысленно проклял судьбу. — Приглядите за ним, господа, до моего возвращения…
Мсье Франс поднимался все выше и выше. В какой-то момент он остановился, опустил свою ношу на снег — из двери домика вышел едва различимый с этого расстояния человек и ободряюще махнул мсье Франсу рукой. Казалось, приветствие добавило ему сил — еще несколько десятков шагов, он уже у двери, вошел вовнутрь, и дверь захлопнулась за его спиной.
— Ну, прощевайте… — подытожил Коля по-русски, быстро надел лыжи, спрятанные за невысоким снежным холмиком, и сорвался вниз, без палок, по «зеленому» спуску, где таких, как он, лыжников было еще по крайней мере с три десятка. Охранники с легкой тоской в глазах отпустили рукояти нагретых ладонями пистолетов, проводили исчезнувшую за поворотом широкую Колину спину и возвели глаза к вершине холма — из-за стены дома вылетел, в вихре поднятого гусеницей снега, снегоход и тут же исчез за вершиной горы.
Галлахер добрался до условленного места, как было указано в инструкции. За стеной хижины он обнаружил заправленный «Поларис», а в самом доме немного дров и нераспечатанную бутылку виски. Он разжег очаг, плеснул себе немного в стакан, сел, как его просили, за дальний конец длинного, дощатого стола и, положив перед собой часы, стал ждать. Было тихо. Слышно даже, как под окном в солнечных лучах тает и оседает снег. Но Галлахеру теперь было не до красот альпийской зимы — собрав волю в кулак, он ощущал себя словно взведенный курок револьвера. Через час напряженного ожидания зазвонил телефон:
— Клиент прибыл. Надень гарнитуру и держи телефон на приеме. Осталось час-полтора от силы. Не подведи!
Еще один звонок раздался часом позже:
— Подойди к двери, открой ее и выйди на порог…
Галлахер без уточнений подчинился требованию нанимателя.
— Видишь мужчину, поднимающегося к тебе по холму?
— Да.
— Он твой. Махни ему ручкой… Как если бы ты приветствовал королеву-мать в день ее рождения.
Род со всей еще сохранившейся у него в душе теплотой приветствовал поднимающегося в гору человека — и отсюда, издалека, было видно, с каким трудом ему даются последние метры дистанции.
— Он вооружен?
— Наверняка…
— А у меня ничего, кроме ржавого топора…
— Все у тебя будет, потерпи… И возвращайся на свое место. Именно на свое… Сел?
— Да. А где вы?
— Я рядом. Наблюдаю за тобой и за клиентом…
— Как в прошлый раз?
— Совершенно точно… Он уже у двери. Быстро сунь руку под стол — там пистолет, он на боевом взводе! Нашел?
— Да. — Галлахер овладел пистолетом, и в этот момент дверь распахнулась — на пороге стоял взмыленный, готовый умереть от одышки старикашка с двумя чемоданами в руках. Он сделал шаг по направлению к столу, положил на него свой багаж и расправил плечи, осваиваясь в полумраке хижины.
— Ты?!
Чего было больше в вопросе прибывшего: предчувствия боли, удивления, ужаса? Галлахер не успел даже понять, что же именно его смутило. Он видел, как мгновение назад умиравший от усталости старик резко сунул руку под плащ…
— Стреляй! — ударила по барабанным перепонкам раздавшаяся из наушника команда.
«Как на Диком Западе…» — успел подумать Род. Он еще видел, как из ствола пистолета, зажатого в руке клиента, вырвался огонь, дым, и пуля, вылетевшая чуть прежде, вонзилась Роду точно меж глаз. Мозг сержанта умер, послав последний импульс застывшему на спусковом крючке пальцу. И этот рефлекс был последним, финальным, прочертившим итоговую черту под суммой желаний, страхов и сомнений двум совершенно непохожим людям, в последний момент оказавшимся невероятно близкими. Смерть примирила их и уравняла.
Еще не успела пороховая дымка осесть, развеяться, как через высаженную ставню внутрь уже ворвались два клацающих от холода зубами человечка в белых комбинезонах. Швырнув на пол принесенный с собой кейс, точную копию кейса, доставленного в хижину мсье Франсом, они подхватили другой и, выбравшись так же, через окно, вскочили на своего железного коня и умчались прочь.
Близнецы грелись у камина. Рожицы у них были еще синие, но довольные. Вскоре прикатил и Николай на новеньком «Навигаторе». Кирилл, убедившись, что все прошло, как планировалось, высвистал выпивавшего в библиотеке Борю Штольца и с театральной многозначительностью вручил Бивису с Бадхедом причитавшийся им гонорар. Он состоял из того самого слоника, выкупленного у хозяина гостиницы за чисто символическую плату, двух билетов первым классом на родину и пачки банковских билетов на каждого. Теперь близняшки, если нелегкая не занесет их в какие-нибудь уголки особенно развитой цивилизации, могли провести остаток своих дней в праздности и безделье, ощущая себя при этом почти такими же состоятельными людьми, что и их самый что ни на есть непальский владыка. Борису был передан портфель с облигациями. Передача была менее торжественной, но сопровождалась короткой и вразумительной речью командира.
— Чтобы раскидать деньги по счетам, у тебя два часа. Время пошло! И прихвати с собой этих идолопоклонников — они тебя прикроют в случае непредвиденных ситуаций. А затем забросишь их в аэропорт. И проследи, чтобы они здесь особенно не шиковали, а в Штутгарте лично проводи их до трапа. Все, ушел! — Кирилл перевел предыдущую фразу на английский, для гурков, и отослал их вслед Борису. — А теперь, Коля, я должен связаться с этой поганой итальянской рожей… От тебя лично передать привет?
— Угу. Оттелеграфируй… — Коля продемонстрировал Кириллу тот жест, которым в прошлое свидание с Тони едва не нарушил принцип мирного сосуществования антагонистически настроенных социальных групп.
Разговор с Тони был непродолжительным — с автоответчиком диалог не складывался:
— У пиццерии, на противоположной стороне, запаркован красный «Рено» с пассажиром на борту. Парень он молчаливый, но при нем ты обнаружишь пару кассет с довольно занимательными сюжетами. В бардачке — пакет с пожертвованиями от добрых самаритян. А на горе, чуть выше «зеленого» спуска, в бревенчатой избушке — по моим сведениям, ее лишь вчера арендовал некто Галлахер, — ты сможешь найти то, что даст ответы на все твои вопросы. И пистолет, и фальшивые облигации, и некоторые документы, которые, попади они каким-то образом в прессу, сделают из тебя героя вселенского масштаба. И поторопись, так как чуть ниже этого домика стоят наготове несколько малопривлекательных господ, желающих лишить тебя возможности стать комиссаром полиции всей суверенной Швейцарии. Или как тут у вас все это называется… Я же отбываю на отдых, но по возвращении непременно свяжусь с тобой и дам по волнующим общественность проблемам некоторые разъяснения.
…В Цюрихе, у гостиницы их встретил совершенно трезвый Грибман. Если выразиться точнее, он кого-то провожал. И физиономия у него была не как у того кота, что только что отведал сметаны, а как у Грибмана, махнувшего стаканчик водки, которая на поверку оказалась уксусом, слитым какой-то сволочью.
— Что грустим?
Серега усмехнулся невесело:
— Кому-то в Марсель, а кому-то взад, в столицу нашей родины…
— Это кому в Марсель, Грибов? — переспросил Кирилл, вынимая из багажника затертый в бесконечных приключениях кофр.
— Да Жукову с Ингой…
— Что-о?
— Что, что… Приехал ваш ковбой, в шляпе, в сапогах с каблуками… Битый час рассказывал, как откапывал Крокина, как катал его на машинке, пугая твоего оппонента… И про веревочку, привязанную к руке, — как он эту веревочку дергал, а Крокин… Тихо ботами болтал…
— Ну и?..
— А потом подвалил к галкинской даме, взял ее за ручку и говорит: «А не прошвырнуться ли нам, моя милая, через Канны, Ниццу, до города вашей мечты?» А она его спрашивает: «В Марсель?»
— А он?
— А он: «Можно и в Марсель, если прикажете…»
— А где же был в это время Галкин?
— Да на толчке сидел — второй день с него не слазит. Может, съел чего?
— И что?..
— Что… Встали и уехали — вот только взглядом и проводил…
— А Галкин?
— А он ничего пока и не знает.
— А ее папаша?
— Сидит и тихо улыбается — пойми попробуй…
— Да… — протянул Коля. — Ну и Жуков!
— Знаешь что, Николай, я думаю, не станем мы подниматься в номер — времени у меня мало, да и… — Кирилл в сомнении почесал затылок. — Вот тебе, Серега, чемодан, вот тебе браслет. — Он с характерным щелчком приковал кофр к запястью Грибмана. — А вот вам проездные документы, деньги и разрешение на вывоз ценностей…
— А когда рейс?
— После семи в любое время — ваш борт будет ждать вас. Вот только количество пассажиров слегка уменьшилось…
— А ты куда?
— В Афины, к дочке. Новый год на носу…
— Это точно! — У Сереги потеплело в груди — он представил елку до потолка и себя под ней. На четвереньках и абсолютно пьяного. Но в папахе. — Слушай, Кирилл, а ключ от браслетов?
— Это тебе ни к чему — ваши ребята разберутся по прилете…
— А как же, пардон, какать?
— Раньше нужно было думать. Ну, давай… — Кирилл протянул Грибову руку, от души хлопнул будущего полковника по холке и заспешил к джипу: — Только смотри, Сергей, без галкинских фокусов… А то видишь, как оно бывает…
— Это точно…
…В аэропорту, при посадке, взгляд Кирилла случайно выхватил из толпы знакомый женский силуэт, укутанный в длинную норковую шубу. За дамой спешил носильщик с тележкой, заваленной чемоданами.
— С этими бабами катастрофа какая-то… — Кирилл тряхнул головой и, махнув на прощанье Коле, протянул посадочный талон. — Как доберусь, позвоню. А ты перекантуйся где-нибудь в Цюрихе пару дней — и в Вадуц. Если возникнут проблемы — к Борису. Он все устроит.
Он устроит… Что связывало Кирилла с этими людьми, давно уже финансово от него не зависимыми? Тот же Николай. Заработал на службе в «Аяксе» столько, что некоторым и за всю жизнь не потратить. Или Жукову? Что ему-то? Ни кола ни двора… В Марсель! С галкинской Ингой!
Дурдом! Скоро прискребется, как только подыстратится да пооборвется… А так хотелось устроить чего-нибудь посмешнее… Получилось? Ну, кое-что… Как обычно, по-русски: смешно, аж плакать хочется…
Шесть тридцать утра. Где-то в неясном далеке зазвонил телефон. Смолк. И залился вновь со всенарастающей настойчивостью. Кирилл покрутился на кровати, пытаясь с помощью подушки избавиться от назойливого звука. Но телефон, с каждой последующей трелью набиравший силу, не собирался отступать.
— Какого черта? — Кирилл зацепил ногами шлепанцы и, натыкаясь на сваленный как попало посреди гостиной багаж, добрался до аппарата. — Вас слушают!
На том конце провода, чуть помедлив, повесили трубку.
Кирилл включил торшер. В спальне, на огромной кровати, запутавшись в простынях, крепко спала его дочь, Маринка, по-детски приоткрыв ротик. Рядом, едва соприкасаясь с маленьким, беззащитным человечком, — Даша, как будто невзначай обнажив во сне мраморное, удивительное в своем совершенстве бедро. Кирилл поправил скомканную простыню — она ласково скользнула по женскому телу. Вернулся в гостиную. За окнами было все как прежде. Где-то вдалеке просыпалась простуженная зимней непогодой Москва. Транспорт, гудя и треща, уже мчался куда-то, развозя в битком набитых внутренностях людей, укачанных монотонным чередованием разгонов и торможений. Их ждала работа…
«Новый год опять без снега, — подумал он. — Какой, нахрен, снег в Аргентине…»
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Если будешь хамить, то получишь по роже и весь остаток пути проведешь в багажнике. Понятно?!