Корабль улетает, но молодой космонавт Мэтт Фолк хочет остаться на этой планете, чтобы жить с Зетоной, толстой инопланетянкой с кожей как шкура, плоским лицом, где вместо губ — множество бороздок. Ни одного землянина не могла привлечь такая женщина. Но она его встретила, когда он сидел на обочине и плакал.
За надежными стенами штаб-квартиры «Земля-Импорт» на Коллидоре коммандер Леон Уоршоу нервно перебирал отчеты психиатра, лежащие на его зеркально гладком столе. Коммандер Уоршоу размышлял о космонавте Мэтте Фолке и о себе. Такое поведение коммандера было весьма предсказуемо.
Час назад лейтенант Крисч рассказал ему о том, что случилось с Фолком. Уоршоу, как и следовало ожидать, тут же посовещался с Куллинаном, угрюмым психиатром «Магиара», послал за молодым человеком и теперь дожидался его.
Дневальный позвонил и доложил:
— Космонавт Фолк прибыл, сэр.
— Пусть подождет несколько минут, — чуть-чуть слишком поспешно ответил Уоршоу. — Я позвоню, когда буду готов принять его.
Он тянул время. Удивляясь, с какой стати он, офицер, испытывает такую напряженность перед разговором с обычным солдатом, Уоршоу зашуршал стопкой бумаг из досье Мэтта Фолка. «Осиротел в 2543 году… Академия… два года на коммерческой службе… военный контракт… ранение по пути на Коллидор…»
К сему прилагались всеобъемлющие медицинские данные о ранении Фолка и «добро» доктора Сигстрома. А также дисциплинарная карта, полностью положительная, и общая психологическая характеристика в том же духе.
Уоршоу нажал кнопку звонка.
— Позовите Фолка.
Сработал фотоэлемент двери, и она открылась. Вошел Мэтт Фолк и с каменным выражением лица замер перед командиром. Уоршоу пристально смотрел на него, внимательно изучая лицо молодого человека, словно видел его в первый раз. Фолку только что исполнилось двадцать пять: очень высокий, с очень светлыми волосами, широкими мускулистыми плечами и проницательными голубыми глазами. Шрам вдоль левой половины лица был почти неразличим, однако даже химиотерапевтическая инкубация не смогла восстановить симметрию челюсти. Лицо Фолка выглядело странно кривобоким, неповрежденная правая его сторона выглядела вполне нормально, а вот другая по-прежнему несла на себе следы ужасного несчастного случая на борту корабля.
— Вы хотели меня видеть, коммандер?
— Мы покидаем Коллвдор завтра, Мэтт, — сказал Уоршоу. — Лейтенант Крисч доложил мне, что ты не вернулся на корабль, чтобы подготовить снаряжение. Почему?
Пострадавшая и подправленная челюсть слегка задрожала.
— Вы же знаете, сэр. Я не собираюсь возвращаться на Землю, сэр. Остаюсь здесь… с Зетоной.
Воцарилась мертвая тишина. Потом, с заранее просчитанной грубостью, Уоршоу спросил:
— Ты всерьез, что ли, запал на эту плоскомордую?
— Может, и так, — пробормотал Фолк. — На эту плоскомордую. На эту чучмечку. И что с того?
В его негромком голосе звучали горечь и вызов.
Уоршоу напрягся. Он хотел действовать деликатно, чтобы не причинять молодому Фолку еще большего вреда. Бросить психически неуравновешенного члена экипажа в чужом мире — это немыслимо. Однако если насильно оторвать Фолка от Коллидора, шрамы останутся не только в душе молодого человека, но и в сердце капитана.
Уоршоу пробил пот.
— Ты же землянин, Мэтт. Неужели тебе…
— Не хочется домой? Нет.
На губах коммандера мелькнула слабая улыбка.
— А ты упорно стоишь на своем, сынок.
— Да, — сухо ответил Фолк, — Вы же знаете, почему я хочу остаться здесь. И я останусь здесь. Теперь можно мне идти, сэр?
Уоршоу побарабанил пальцами по столу и после мгновенного колебания кивнул.
— Вы свободны, мистер Фолк.
Не было смысла продолжать разговор, исход которого, как он понимал, заранее предрешен.
После ухода Фолка он выждал несколько минут и включил коммуникатор.
— Пожалуйста, пришлите ко мне майора Куллинана.
Психиатр с глазами-бусинками появился почти мгновенно.
— Ну?
— Парень остается, — сказал Уоршоу. — Полностью поглощен ею. Давай… разрушь это.
Куллинан пожал плечами.
— Может, лучше оставить его здесь, и дело с концом? Ты встречался с девушкой?
— Коллидорианка. Чужеземка. Страшная, каксмертный грех. Я видел ее фотографию. Она висела у Фолка над койкой, пока он не перебрался к ней. И мы не можем оставить его здесь, майор.
Куллинан вопросительно вскинул кустистую бровь.
— Можно, конечно, попытаться вразумить его, если ты настаиваешь… но ничего не получится. Только искалечим парня.
Уоршоу стал насвистывать, стараясь не смотреть психиатру в глаза.
— Настаиваю, — заявил он в конце концов, — У нас нет выбора, — Он включил коммуникатор. — Лейтенанта Крисча, пожалуйста. — Последовала короткая пауза. — Крисч, это Уоршоу. Скажите людям, что вылет откладывается на четыре дня. Пусть Молхауз пересчитает орбиту. Да, четыре дня. Четыре.
— Это круто, Леон.
— Знаю. Однако я не собираюсь бросать тут Фолка. — Уоршоу поднялся, с тревогой глядя на Куллинана. — Не хочешь присоединиться ко мне? Я отправляюсь в Коллидор-Сити.
— Зачем?
— Хочу поговорить с девушкой.
Позже, в безумном переплетении бесцельно извивающихся улочек чужеземного города, Уоршоу пожалел, что не приказал Купли нану пойти с ним. Прокладывая путь в толпе безмятежных, безобразных, широколицых коллидорианцев, он очень сожалел, что оказался тут один.
Уоршоу не знал, что будет делать, когда доберется до квартиры, где живут Фолк и коллидорианская девушка. Он не привык самостоятельно улаживать личностные проблемы такого сорта. Он не придумал, что сказать девушке. Может, удастся образумить Фолка?
«Коммандер должен относиться к члену экипажа как отец к собственному ребенку», — сказано в инструкции.
Уоршоу застенчиво улыбнулся. Сейчас он отцом себя не чувствовал — скорее, каким-нибудь занудным родственником.
Он продолжал идти. Коллидор-Сити раскинулся перед ним, развертываясь сразу во всех направлениях; складывалось впечатление, что его закладывали почти наобум. Однако Уоршоу хорошо знал город. Это был его третий прилет к Коллидору; три раза он привозил груз с земли, три раза ждал, пока коллидорианцы загрузят экспортируемые товары.
Над головой ярко сияло бело-голубое солнце. В этой звездной системе Коллидор был тринадцатой планетой, кружащей на орбите на расстоянии около четырех миллиардов миль от своего светила.
Уоршоу засопел, и это напомнило ему, что скоро нужно сделать противоаллергическую инъекцию. Эти инъекции защищали его, как и весь экипаж, от большинства чужеземных болезней.
«Но как защитить человека в положении Фолка?»
На этот вопрос коммандер пока не мог ответить. Как правило, не возникало необходимости делать космонавтам прививку от влюбленности в чужеземных женщин, особенно если эти женщины смахивали на коров, но…
— Добрый день, коммандер Уоршоу, — внезапно произнес бесстрастный голос.
Уоршоу оглянулся удивленно и раздраженно. Человек у него за спиной был высок и строен, его скулы сильно выступали, что выглядело несколько гротескно на фоне молочно-белой кожи, похожей на пергамент. Уоршоу узнал и этот генетический тип, и самого человека. Домник Кросс, торговец с бывшей земной колонии на Ригеле-IХ.
— Привет, Кросс, — угрюмо поздоровался Уоршоу и остановился, дожидаясь, пока тот нагонит его.
— Что привело вас в город, коммандер? Мне казалось, вы собираетесь в обратный путь.
— Мы… задерживаемся на четыре дня.
— Да? Какие-то новые товары? Не то чтобы меня это интересовало…
— Бросьте, Кросс. — Уоршоу чувствовал нетерпение, — В этом сезоне наши торговые дела завершены. Все карты вам в руки. А теперь оставьте меня в покое, ладно?
Он пошел быстрее, но Кросс, холодно улыбаясь, не отставал.
— Похоже, вы чем-то расстроены, коммандер.
Уоршоу бросил на ригелианина нетерпеливый взгляд, раздраженный тем, что никак не может отвязаться от него.
— У меня дело особой важности, Кросс. Вам непременно нужно и дальше сопровождать меня?
На тонких губах ригелианина заиграла хитрая улыбка.
— Вовсе нет, коммандер Уоршоу. Я просто подумал, что вежливость обязывает меня пройти с вами часть пути и обменяться новостями. В конце концов, раз вы через четыре дня улетаете, мы больше не конкуренты, и…
— Это точно.
— Ваше дело имеет отношение к одному из членов вашего экипажа, живущему с туземкой? — внезапно спросил Кросс.
Уоршоу резко развернулся и сердито уставился на него.
— Не имеет никакого отношения. Слышите? Никакого!
Ригелианин усмехнулся, и Уоршоу опять отметил про себя, что в беспощадном соперничестве Земли и Ригеля Кросс застрял на промежуточной стадии. Появление таких вот Домников Кроссов стало результатом генетического сдвига. Одна крошечная частица хромосомы на колонизированной планете чуть-чуть изменилась, на протяжении более десяти поколений происходило межродственное скрещивание — и вот, пожалуйста, появился новый биологический подвид. Чужеземный подвид, не испытывающий особой любви к прародителям.
Они добрались до сложной развилки улицы, и коммандер инстинктивно свернул влево. По счастью, Кросс за ним не последовал.
— Увидимся в будущем году! — бросил он.
Уоршоу пробормотал что-то уклончивое и пошел дальше по грязной улице, радуясь, что отвязался от Кросса. На ходу он размышлял о том, что ригелиане — очень неприятные клиенты, всегда завидующие миру прародителей и его обитателям, всегда озабоченные тем, как бы обскакать землян по части выгодных сделок на планетах типа Коллидора.
«Из-за таких, как Кросс, — думал Уоршоу, — я и иду сейчас туда, куда иду».
Давление со стороны ригелиан заставляло землян очень заботиться о том, как выглядит образ землянина в глазах жителей Галакгики. «Бремя землянина», так неофициально именовали это люди. Бросить дезертира на Коллидоре означало бы поставить под угрозу престиж Земли. Можно не сомневаться, практичные ригелиане позаботятся о том, чтобы вся вселенная узнала о случившемся.
Уоршоу чувствовал себя загнанным в угол. Когда он добрался до квартиры Фолка, по его спине обильно тек липкий пот.
— Что вам угодно?
Уоршоу стоял на пороге лицом к лицу с коллидорианкой, потрясенный открывшимся зрелищем и запахами.
«Господи! — подумал он. — Мягко говоря, далеко не красавица».
— Я… коммандер Уоршоу. С «Магиара», корабля Мэтта. Можно войти?
Рот, похожий на сфинктер, изобразил подобие любезной улыбки.
— Конечно. Я надеялась, что вы придете. Мэтт много рассказывал о вас.
Она отступила от двери, и Уоршоу вошел внутрь. Характерный для коллидориан резкий запах ударил в ноздри. Это была простенькая двухкомнатная квартира; из той комнаты, где они находились, Уоршоу видел вторую, чуть больше и еще неопрятнее, с разными кухонными приспособлениями. Груда немытых тарелок громоздилась в раковине. Уоршоу с удивлением заметил в дальней комнате неубранную постель… и еще одну в первой. Нахмурившись, он посмотрел на девушку.
Ростом она была почти с него, но гораздо толще. Смуглая кожа казалась грубой, тусклой и больше напоминала шкуру; лицо широкое и плоское, с двумя также плоскими глазами, лишенными блеска, гротескным бугорком носа и сложно устроенным многогубым ртом. Бесформенное черное платье девушки свисало до толстых лодыжек. Насколько Уоршоу знал, это был апофеоз красоты по-коллидориански, — однако, при всем «очаровании», такая женщина вряд ли могла пробудить желание нормального землянина.
— Вы Зетона?
— Да, коммандер Уоршоу.
Г олос невыразительный, отметил он.
— Можно присесть?
Он осторожно прощупывал ситуацию. Тихо сел, брезгливо подобрав под себя ноги. Девушка, похожая на корову, осталась стоять, не сводя с него пристального взгляда.
Неловкое молчание затягивалось. Потом девушка спросила:
— Вы хотите, чтобы Мэтт вернулся с вами домой?
Уоршоу покраснел и сердито поджал губы.
— Да. Наш корабль улетает через четыре дня. Я пришел за Мэттом.
— Его здесь нет.
— Знаю. Он на базе, но скоро вернется к вам.
— Вы ничего с ним не сделали? — спросила она, внезапно испугавшись.
Уоршоу покачал головой.
— С ним все в порядке, — Он помолчал, потом неожиданно спросил, вперив в нее взгляд: — Он любит вас?
— Да, — ответила она, но неуверенно.
— И вы любите его?
— О да! — горячо воскликнула Зетона. — Несомненно.
— Понимаю. — Уоршоу облизнул губы. Все оказалось не так-то просто. — Вы не расскажете, как это произошло… ну, как вы влюбились друг в друга? Любопытно, знаете ли.
Она улыбнулась… По крайней мере, он счел это улыбкой.
— Я встретила его через два дня после того, как вы, земляне, прилетели сюда. Я шла по улице и увидела его. Он сидел на тротуаре у края дороги и плакал.
— Что?
Ее плоские глаза как будто подернулись влагой.
— Да, сидел и плакал. Раньше мне никогда не приходилось видеть плачущего землянина. И мне стало ужасно жалко его. Я подошла к нему. Он выглядел как маленький потерявшийся мальчик.
Уоршоу изумленно и недоверчиво смотрел в безмятежное лицо чужеземной девушки. На протяжении десяти лет он имел дело с коллидорианцами, но ни разу не подходил к ним так близко, предоставляя личные контакты другим. Однако…
«Черт побери, она же почти человек! Почти…»
— Он плохо себя чувствовал? — внезапно охрипшим голосом спросил Уоршоу. — Почему он плакал?
— От одиночества, — невозмутимо ответила Зетона. — От страха. Он боялся меня, вас — всех. Ну, я поговорила с ним там же, на улице. Мы долго беседовали. Он пошел со мной. Я жила тогда одна. И… спустя три дня остался здесь.
— И хочет остаться навсегда?
Девушка горячо закивала.
— Мы очень привязаны друг к другу. Он одинок, и ему нужен кто-нибудь…
— Хватит! — внезапно раздался новый голос.
Уоршоу обернулся. В дверном проеме стоял Фолк, мрачный и суровый. Казалось, что его шрам воспалился, хотя Уоршоу был уверен, что это невозможно.
— Что вы здесь делаете? — спросил Фолк.
— Пришел повидаться с Зетоной, — миролюбиво ответил Уоршоу. — Не ожидал, что ты вернешься так быстро.
— Конечно, не ожидали! Я ушел, как только Куллинан начал крутиться вокруг меня. Ну, я и подумал, что вы ушли.
— Ты говоришь со старшим офицером, — напомнил Уоршоу. — Если я…
— Десять минут назад я уволился со службы! — взорвался Фолк. — Вы для меня больше не старший офицер! Уходите!
Уоршоу оцепенел и с мольбой перевел взгляд на чужеземную девушку. Та положила шестипалую руку на плечо Фолка и погладила его. Молодой человек увернулся.
— Перестань. Ну… Вы уходите? Мы с Зетоной хотим остаться наедине.
— Пожалуйста, уходите, коммандер Уоршоу, — мягко сказала девушка, — Не заставляйте его волноваться.
— Волноваться? Кто здесь, интересно, волнуется? — взорвался Фолк. — Я…
Уоршоу сохранял внешнее спокойствие, не реагируя на происходящее. Он взвешивал и анализировал.
Фолка необходимо доставить на корабль для лечения. Другого выхода нет. Эти странные отношения с коллидорианкой нужно прекратить.
Уоршоу встал и поднял руку, призывая всех к молчанию.
— Мистер Фолк, позвольте мне высказаться.
— Валяйте. Только поторопитесь, потому что через две минуты я выставлю вас вон.
— Две минуты мне не потребуются. Я объявляю вам, что вы арестованы, а следовательно, должны немедленно вернуться на базу под моей охраной. Если вы откажетесь, придется…
Предложение так и осталось незаконченным. Глаза Фолка яростно вспыхнули. Тремя быстрыми шагами он пересек маленькую комнату, навис над невысоким Уоршоу, схватил его за плечи и с силой встряхнул.
— Убирайтесь!
Уоршоу сконфуженно улыбнулся, отступил на шаг, молниеносно достал из кармана пистолет-глушитель и обрушил на Фолка мощный заряд. Тот стал заваливаться, как мешок, однако Уоршоу подхватил его и опустил в кресло.
Зетона расплакалась. Из ее глаз выкатились огромные капли янтарной жидкости и потекли по шероховатым щекам. Душераздирающее зрелище!
— Простите, — сказал Уоршоу. — Это было необходимо.
Это было необходимо.
Это было необходимо.
Это было необходимо.
Уоршоу расхаживал по каюте. Его взгляд метался с ряда блестящих заклепок на потолке к серым стенам, потом к фигуре спящего Мэтта Фолка и, наконец, к сердитому психиатру Куллинану.
— Хочешь разбудить его? — спросил Куллинан.
— Нет. Пока нет.
Продолжая шагать по каюте, Уоршоу пытался выработать план действий. Прошло еще несколько минут. Куллинан отошел от койки, где лежал Фолк, и взял Уоршоу за руку.
— Леон, расскажи, что тебя гложет.
— Не дави на меня! — выпалил Уоршоу, но потом с сожалением покачал головой. — Прости. Я не хотел тебя обидеть.
— Прошло два часа с тех пор, как ты притащил его на корабль, — сказал Куллинан. — Зачем? Что ты собираешься предпринять?
— Скажи, что мы можем сделать? Бросить его, оставить с этой чужеземной девушкой? Убить? Может, это лучший выход — сунуть его в конвертор и взлететь?
Фолк зашевелился.
— Оглуши его снова, — глухо сказал Уоршоу. — Он просыпается.
Куллинан достал свой пистолет-глушитель, и Фолк затих.
— Нельзя же усыпить его навечно.
— Да… нельзя.
Уоршоу понимал, что время уходит. Через три дня подойдет уже перенесенная дата отлета, откладывать еще раз рискованно.
Но если они бросят Фолка тут, мгновенно распространится весть о шатающемся по Коллидору безумном землянине. Или просто о землянине, сошедшем с ума…
Что же делать?
— Терапия, — сказал Куллинан.
— У нас нет время на анализы. Три дня — вот все, что мы имеем.
— Я не имею в виду всеобъемлющее исследование. Можно вкатить ему наркотик, заблокировать враждебность к нам и вернуть его назад во времени, к воспоминаниям прошлого. Вдруг удастся обнаружить там что-то такое, что нам поможет?
Уоршоу вздрогнул.
— Гипноз?
— Называй это как угодно. Давай попытаемся понять, что именно выбило его из колеи, иначе плохо придется всем нам. Тебе, мне — и девушке.
— Думаешь, получится?
— Почему бы не попытаться? Ни один землянин в здравом уме никогда не вступит в сексуальные отношения с чужеземной женщиной. Да что там! У него не возникнет даже эмоциональной привязанности. Если мы выясним, что именно подтолкнуло Фолка к этому, мы попробуем разрушить эту явно невротическую фиксацию. Тогда он по доброй воле полетит с нами. Все это, конечно, имеет смысл обсуждать, если мы решим не оставлять его тут. Я категорически против того, чтобы увозить его в таком состоянии.
— Согласен. — Уоршоу вытер пот и бросил взгляд на Фолка, по-прежнему пребывающего в бессознательном состоянии после оглушающего лучевого удара. — Стоит попробовать. Если ты считаешь, что есть шанс на успех, приступай. Отдаю его в твои руки.
На губах психиатра заиграла улыбка.
— Другого пути нет. Раскопаем, что с ним произошло, а потом объясним ему. Тогда, уверен, броня даст трещину.
— Надеюсь, — сказал Уоршоу. — Теперь все в твоих руках. Разбуди его и заставь говорить. Ты умеешь это делать.
Когда Куллинан закончил свои приготовления, в каюте повисло плотное наркотическое облако. Фолк зашевелился и начал приходить в себя. Куллинан вручил Уоршоу ультразвуковой инжектор, наполненный поблескивающей прозрачной жидкостью.
Когда веки Фолка затрепетали, Куллинан склонился к нему и заговорил негромко, успокаивающим тоном. Тревожное выражение исчезло с лица Фолка, он обмяк.
— Сделай ему инъекцию, — прошептал Куллинан.
Уоршоу неуверенно приставил инжектор к загорелому предплечью Фолка. Коротко прожужжал ультразвук, проникая в кожу. Уоршоу ввел три кубика и отдернул руку.
Фолк негромко застонал.
Стрелки часов медленно бежали по кругу. Наконец набрякшие веки Фолка затрепетали, он открыл глаза и поднял взгляд, по-видимому, не отдавая себе отчета, где находится.
— Привет, Мэтт. Мы хотим поговорить с тобой, — сказал Куллинан. — Точнее, мы хотим, чтобы ты поговорил с нами.
— Хорошо.
— Не возражаешь, если мы начнем с твоей матери? Расскажи, что ты помнишь о ней. Вернись, так сказать, в прошлое.
— О моей… матери? — Просьба поставила Фолка в тупик, и он почти минуту молчал. Потом облизнул губы и спросил: — Что вы хотите знать о ней?
— Расскажи нам все, — попросил Куллинан.
Новая пауза. Уоршоу затаил дыхание.
Наконец Фолк заговорил.
— Тепло. Приятно. Возьми меня. Ма-ма-ма… Я один. Ночь, и я плачу. Я отлежал ногу, ее покалывают мурашки. Ночной воздух кажется холодным. Мне три года, я один. Возьми меня, мама! Я слышу, как мама спускается по ступеням. Мы живем в старом доме рядом с космодромом, где со свистом взлетают большие корабли. Сейчас приятный мамин запах обволакивает меня. Мама большая, розовая, мягкая. Папа тоже розовый, но от него не пахнет теплом. То же относится и к дяде. «Ау, ау, детка!» — говорит мама и прижимает меня к себе. Это хорошо. Меня клонит в сон. Через минуту-другую я усну. Я очень люблю мамочку.
— Это твои самые ранние воспоминания о матери? — спросил Куллинан.
— Нет. Мне кажется, есть еще более ранние… Темно. Темно, и очень тепло, и сыро, и приятно. Я не двигаюсь. Я один и не знаю, где я. Как будто плаваю в океане. В большом океане. Весь мир — один огромный океан. Здесь хорошо, очень хорошо. Я не плачу. Теперь во тьме возникают голубые иголочки. Цвета… самые разные… красный, зеленый, лимонно-желтый. И я двигаюсь! Боль, толчки и — господи! — становится холодно. Я задыхаюсь! Я упираюсь, но меня тащат отсюда! Я…
— Хватит! — поспешно сказал Куллинан и объяснил: — Родовая травма. Тяжелая вещь. Нет необходимости снова проводить его через это.
Уоршоу слегка вздрогнул и потер лоб.
— Продолжать? — спросил Фолк.
— Да.
— Мне четыре, снаружи дождик кап-кап. Как будто весь мир стал серым. Мамы и папы нет, я снова один. Дядя спускается по лестнице. Я его плохо знаю, но, кажется, он все время здесь. Мамы и папы часто нет. Когда я один, это все равно что попасть под холодный ливень. Здесь часто идут дожди. Я в кровати, думаю о маме. Хочу, чтобы она пришла. Мама улетела на самолете. Когда я вырасту, то тоже полечу на самолете куда-нибудь… где тепло и нет дождя. Внизу звонит телефон, дзинь-дзинь. Внутри головы у меня как будто экран, яркий, полный красок, и на нем я пытаюсь нарисовать мамино лицо. Но не получается. Я слышу голос дяди, низкий, бормочущий. Я решаю, что не люблю дядю, и начинаю плакать. Дядя здесь. Он говорит, что я слишком большой, чтобы плакать. Что я не должен больше плакать. Я говорю, что хочу к маме. Дядя делает недовольную гримасу, и я плачу еще громче. Ш-ш, говорит дядя. Успокойся, Мэтт. Ну вот, ну вот, малыш Мэтт. Он поправляет мне одеяло, но я молочу ногами и снова сбиваю его, потому что знаю, что это раздражает дядю. Мне нравится раздражать его, потому что он не мама и не папа. Однако на этот раз он не кажется раздраженным. Он просто поправляет одеяло и похлопывает меня по голове. Руки у него потные, и пот липнет ко мне. Хочу к маме, говорю я ему. Он долго глядит на меня сверху вниз. А потом говорит, что мама не вернется. Никогда не вернется, спрашиваю я? Да, говорит он. Никогда. Я не верю ему, но начинаю плакать, потому что не хочу, чтобы он понял, как сильно напугал меня. А где папа, спрашиваю я? Хочу папу. Папа тоже больше не вернется, говорит он. Я не верю тебе, говорю я. Я не люблю тебя, дядя. Я ненавижу тебя. Он качает головой и покашливает. Лучше научись любить меня, говорит он. У тебя теперь никого больше нет. Я не понимаю его, но мне не нравятся его слова. Ногами я скидываю с постели одеяло, и он снова накрывает меня. Я снова скидываю одеяло, и он бьет меня. Потом быстро наклоняется и целует меня, но пахнет он неправильно, и я начинаю плакать. Идет дождь. Хочу к маме, кричу я, но мама и правда больше не приходит. Никогда.
Фолк на мгновение замолкает и закрывает глаза.
— Она умерла? — подталкивает его Куллинан.
— Она умерла, — отвечает Фолк. — Они с папой погибли в авиакатастрофе, на обратном пути из Бангкока, где проводили отпуск. Мне тогда было четыре. Вырастил меня дядя. Мы с ним не очень хорошо ладили, и, когда мне испол нилось четырнадцать, он отдал меня в Академию. Там я провел четыре года, потом еще два года изучал технику и устроился на работу в «Земля-Импорт». Два года оттрубил на Денуфаре, потом перевелся на «Магиар», корабль коммандера Уоршоу, где… где…
Он резко умолк.
Куллинан бросил взгляд на Уоршоу и сказал:
— Он разговорился, и мы можем перейти непосредственно к делу. — Потом добавил, обращаясь к Фолку: — Расскажи, как ты встретился с Зетоной.
— Я один в Коллидоре, брожу по городу. Он огромный, беспорядочный, с забавными коническими домами и запутанными улицами, но, несмотря на внешнюю разницу, очень похож на Землю. Люди везде люди. Здешние жители странные, да, но у них одна голова, две руки и две ноги, что делает их больше похожими на людей, чем многих других чужеземцев, которых я видел. Уоршоу дал нам свободный день. Не знаю, почему я ушел с корабля, но я здесь, в городе, один. Один. Один, черт побери!.. Улицы здесь замощены, а пешеходные дорожки — нет. Внезапно я чувствую сильную усталость и головокружение. Сажусь на край тротуара, обхватываю голову руками. Чужеземцы просто проходят мимо, как люди в любом большом городе. Мама, думаю я. И потом: что со мной такое? Внезапно внутри взрывается огромное пустое одиночество, оно затопляет меня целиком, и я начинаю плакать. Я очень давно не плакал. Но теперь плачу, задыхаюсь, хриплю, слезы катятся по лицу и скапливаются в уголках рта. На вкус они соленые. Как будто идет дождь. Там, где меня ранило, возникает боль — начинается около уха и, словно голубое пламя, охватывает все тело до самых бедер. Чертовски больно! А ведь доктора говорили, что боли больше не будет. Обманули, значит. Одиночество кажется мне герметическим скафандром, в котором я замкнут, отрезан от всех. Мама, снова думаю я. Что-то внутри бормочет: «Веди себя как взрослый», но все тише и тише. Я продолжаю плакать и отчаянно хочу, чтобы мама снова была со мной. До меня внезапно доходит, что я практически не знал ее, не считая первых нескольких лет жизни. Потом возникает мускусный, немного тошнотворный запах, и я понимаю, что рядом кто-то из чужеземцев. Сейчасюн схватит меня за загривок и потащит прочь с общественного места, каким является улица, как слезливого пьянчужку. Достанется же мне от Уоршоу! «Ты плачешь, землянин», — говорит ласковый голос. Коллидорианский язык вообще мягкий, текучий и прост в изучении, но эти слова звучат в особенности тепло. Я поворачиваюсь и вижу крупную женщину. Местную. Да, плачу, говорю я и отворачиваюсь. Большие руки опускаются мне на плечи, крепко сжимают их, и я вздрагиваю. Немного странное чувство — когда тебя касается чужеземная женщина. Она садится рядом и говорит: «Ты очень грустный». Так оно и есть, говорю я. «Почему тебе грустно?» Тебе не понять, говорю я, отворачиваюсь и чувствую, как снова начинают течь слезы, и она сильнее сжимает мне плечи. От ее запаха меня чуть не выворачивает наизнанку, однако через несколько мгновений я осознаю, что он сладковатый и в каком-то смысле приятный. На ней платье, делающее ее похожей на мешок с картошкой, от него исходит резкий запах, но она притягивает мою голову к своей большой теплой груди. «Как тебя звать, грустный землянин?» Фолк, говорю я. Мэтт Фолк. «Я Зетона, — говорит она. — Я живу одна. А у тебя есть кто-нибудь?» Не знаю, говорю я. Кажется. На самом деле я не знаю. «Но как можно не знать, есть у тебя кто-нибудь или нет?» — спрашивает она. Она отодвигает мою голову от своей груди, и наши взгляды встречаются. Чистая фантастика. У нее глаза, как тусклые половинки доллара. Мы смотрим друг на друга. Она протягивает руку и вытирает мои слезы. Она улыбается. Ну, я думаю, что это улыбка. Под носом у нее штук тридцать идущих по кругу бороздок, и это рот. Все бороздки сморщены и оттянуты, открывая блестящие зубы, похожие на иглы. Я снова перевожу взгляд на ее глаза, и на этот раз они не кажутся такими уж тусклыми. Они блестящие, как ее зубы, глубокие и теплые. Теплые. И запах у нее теплый. Вся она теплая. Я снова начинаю такать — прямо как маньяк какой-то, сам не знаю почему и что творится со мной. Ее образ расплывается, и мне кажется, что здесь сидит и баюкает меня земная женщина. Я смаргиваю слезы. Нет. Всего лишь безобразная чужеземка. Только она больше не безобразная. Она теплая и прекрасная, пусть на свой особенный лад. Если внутри меня что-то возражает, то этот голос едва слышен. Нет, пытается сказать тот голос, но потом обрывается и замолкает. Внутри раскрывается что-то странное. И я не препятствую этому. Раскрывается, словно цветок, роза или фиалка, и вместо ее запаха я чувствую запах этого цветка. Я обнимаю ее. Хочешь пойти ко мне домой, спрашивает она? Да, да, говорю я. Да!
Внезапно Фолк замолчал, глаза его остекленели и закрылись. Куллинан снова применил пистолет-глушитель, и напряженное тело парня обмякло.
— Ну? — хрипло спросил Уоршоу, — После этого рассказа я чувствую себя так, будто вывалялся в грязи.
— Вполне естественно, — ответил психиатр. — Отвратительнейшая история. И ты ведь ничего не понял?
Коммандер медленно покачал головой.
— Да. Почему он так повел себя? Влюбился в нее, ясное дело. Но почему?
Куллинан усмехнулся.
— Скоро поймешь. Но я хочу, чтобы здесь присутствовали еще двое, когда я снова возьмусь за него. Во-первых, эта девушка… а во-вторых, Сигстром.
— Доктор? За каким чертом?
— Если я не ошибаюсь, доктору будет интересно услышать продолжение. — Куллинан загадочно усмехнулся. — Пусть Фолк отдохнет, ладно? После такого долгого разговора он нуждается в этом.
— И я тоже, — заметил Уоршоу.
Когда Фолк снова вошел в наркотический транс, за ним наблюдали четверо. Уоршоу внимательно изучал лицо Зетоны в поисках той особенной теплоты, о которой говорил Фолк. И ему удалось разглядеть ее. Позади девушки сидел Сигстром, главный врач «Магиара», справа от него — Куллинан. Мэтт Фолк распростерся на койке в дальнем углу каюты, с раскрытыми, но невидящими глазами.
— Мэтт, ты меня слышишь? — спросил Куллинан. — Я хочу, чтобы ты снова вернулся в прошлое… Примерно на месяц назад. Сейчас ты на борту корабля. Выв конвертерном отсеке, ты и Дейв Мафф. Работаете с горячим материалом. Понимаешь меня?
— Да, — ответил Фолк. — Я знаю, что вы имеете в виду.
— Я в конвертерном отсеке АА, достаю торий из хранилища и загружаю его в реакторы. Должен же корабль двигаться. Со мной Дейв Мафф. Мы с ним хорошо сработались. С помощью ковшей мы небольшими порциями достаем торий и укладываем его в накопитель ядерного реактора. Это нелегко — приходится на расстоянии управлять механическими руками, но я не боюсь. Это моя работа, и я умею ее делать. Я думаю об этом Уоршоу. Ничего плохого о нем сказать не могу, но он меня раздражает. Смешно, как он напрягается каждый раз, когда нужно приказать кому-нибудь сделать что-то. Он напоминает мне дядю. Да, моего дядю. Очень похож на него. Уоршоу мне не нравится. Если бы он сейчас зашел сюда, я бы мог ударить его ковшом. Несильно, просто чтобы подпалить его шкуру. Черт знает зачем. Я всегда хотел треснуть дядю, тоже черт знает зачем. «Эй! — кричит Мафф. — Подрегулируй ковш номер два». Не волнуйся, говорю я. Мне не впервой иметь дело с этими малышками, с этими дурашками. Я, конечно, надежно защищен, но в воздухе странный запах, словно торий ионизирует его, и я спрашиваю себя: а может, что-то не так? Я поднимаю ковш номер два и сгружаю торий в реактор. Вспыхивает зеленый свет. Это значит, что торий уже внизу и во все стороны от него разлетаются нейтроны. Потом Мафф сигналит мне, я опускаю в хранилище ковш номер один и достаю еще тория. Мафф снова кричит, а потом ковш номер два, уже пустой, выходит из-под контроля. Большая рука описывает дугу в воздухе, и я вижу маленькие пальцы из искусно сочлененных металлических костей, которые несколько мгновений были сомкнуты на «горячем» тории-двести тридцать три. А теперь такое чувство, будто они вот-вот схватят меня. Я ору. Господи, как я ору! Я полностью теряю контроль над механизмом. Мафф тоже кричит и кидается к пульту управления, чтобы перехватить у меня рукоятку ковша. Но на пути у него я, застывший в оцепенении, и он не может прорваться. Потом механическая рука пробивает защитный экран, Мафф резко откланяется назад и падает на пол. Я по-прежнему стою неподвижно, словно окаменел. Застыл на месте. Маленькие пальцы вспарывают мне левую челюсть, и я кричу. Я горю. Металлическая рука проводит борозду вдоль всей левой стороны тела, и, хотя она едва касается меня, ощущение такое, будто плоть взрезает бритва. Боль такая, что я ее даже не чувствую. Нервы отключаются. Не передают сигнал мозгу. А потом боль захлестывает меня. Помогите! Я горю! Помогите!
— Хватит! — резко говорит Куллинан, и крик Фолка обрывается. — Перешагни через боль и иди дальше. Что произошло, когда ты очнулся?
— Голоса. Я слышу их над собой, когда начинаю прорываться сквозь пелену боли. Радиационный ожог, говорит низкий потрескивающий голос. Это док Сигстром. Док говорит: он ужасно обгорел, Леон. Не думаю, что выживет. Проклятье, говорит другой голос. Это коммандер Уоршоу. Он должен выжить, говорит Уоршоу. До сих пор я никогда не терял людей. За двадцать лет не потерял ни одного человека. Его поджарила рука дистанционного управления, говорит третий голос. Это психиатр Куллинан, по-моему. Он потерял управление, продолжает Куллинан. Очень странно. Да, думаю я. Очень странно. Я отключился всего на мгновение, и этот ковш будто ожил. Я чувствую, как волны боли разрывают тело. Такое ощущение, будто половины головы нет, а рука в огне. Если это ад, то где сера, спрашиваю себя я. Потом док говорит: надо попробовать питательную ванну. Что это за штука, спрашивает Уоршоу. Новая технология, отвечает док. Химиотерапевтическая инкубация. Погружение в раствор гормонов. Эту ванну используют на Земле в тяжелых случаях радиационных ожогов. Не думаю, что к ней когда-либо прибегали в космосе, но рано или поздно это должно было случиться. Он будет в невесомости, и гравитация не сможет осложнить ситуацию. Если это спасет его, говорит Уоршоу, я «за». Потом все снова расплывается. Разрывающая бок жгучая боль длится целую вечность. Время от времени я слышу, как разговаривают разные люди, чувствую, как меня переносят с места на место. В меня вставляют трубки и через них кормят. Интересно, на что я похож — с наполовину поджаренным телом? Внезапно ощущаю прохладное тепло. Понимаю, это звучит странно. Однако тут есть тепло и питание, но и прохлада тоже. Все это омывает меня и уносит боль из тела. Я даже не пытаюсь открыть глаза, но знаю, что вокруг тьма. Я полностью неподвижен в самом сердце тьмы, но тем не менее понимаю, что нахожусь на корабле, который мчится к Коллидору. Он охватывает меня со всех сторон, он защищает меня. Я внутри корабля, мягко покачиваюсь, и я в безопасности. Внутри чего-то внутри корабля. Колеса внутри колес, двери внутри дверей. Китайская головоломка, и я внутри. Мягкая жидкость омывает меня, проникает туда, где от жара порвались ткани и плоть пошла пузырями. Ласкает каждую клеточку, омывает орган за органом, и я начинаю выздоравливать. Я плаваю в океане. Тело быстро исцеляется. Боль исчезает. Я не замечаю, как вдет время. Одна минута незаметно сменяется другой, поток времени бесконечен, он баюкает меня в тишине и мраке. Вот оно, счастье, думаю я. Безопасность. Мир и покой. Мне здесь нравится. Меня со всех сторон окружает жидкость. Вокруг нее паутина из металлических полосок. Вокруг нее космический корабль в форме сфероида, а вокруг него вселенная. А что вокруг нее? Я не знаю, и мне все равно. Здесь я в безопасности, здесь нет ни боли, ни страха. Тьма. Полная, совершенная тьма. И еще безопасность, мягкость и тишина. Но потом… Что они делают? Что происходит? Голубые стрелы света на фоне тьмы, водоворот красок. Зеленый, красный, желтый. Вспыхивают огни, вызывая головокружение. Запахи, звуки, ощущения. Колыбель качается. Я совершаю движение. Нет — это меня вытаскивают. Наружу! Холодно, и я не могу дышать. Задыхаюсь! Пытаюсь сопротивляться, но они не отпускают! Они продолжают вытаскивать меня — наружу, наружу, наружу, в мир огня и боли! Я борюсь. Не хочу выходить. Но я ничего не могу с этим поделать. В конце концов оказываюсь снаружи. Я оглядываюсь. Надо мной две нечеткие фигуры. Я вытираю глаза и теперь вижу яснее. Уоршоу и Сигстром, вот кто это. Сигстром сияет. Ну, он замечательно исцелился, говорит он. Чудо, говорит Уоршоу. Просто чудо. Я дрожу. Хочу упасть, но уже и так лежу. Они продолжают говорить, а я в ярости начинаю плакать. Однако пути назад нет. Все кончено. Все, все кончено. И я ужасно одинок.
Голос Фолка внезапно оборвался. Уоршоу с трудом подавил позыв к рвоте. Лицо покрылось холодным липким потом. Он бросил взгляд на Сигстрома и Куллинана, тоже бледных и взволнованных. Позади них сидела Зетона. Как обычно, ее лицо ничего не выражало.
Затянувшееся молчание прервал Куллинан.
— Леон, ты был свидетелем того, что было раньше. Понимаешь, о чем он только что рассказал?
— Родовая травма, — безучастно ответил Уоршоу.
— Несомненно. — Сигстром провел дрожащими пальцами по густой копне седых волос, — Химиотерапия… для него это была материнская утроба. Мы поместили его в утробу.
— А потом вытащили оттуда, — сказал Уоршоу, — Можно сказать, приняли роды. И он отправился на поиски матери.
Куллинан кивнул на Зетону.
— И нашел ее.
Уоршоу облизнул губы.
— Ну, теперь мы знаем, в чем дело. И что предпримем?
— Мы записали все его откровения, пусть он прослушает их. Его разум поймет, что эти взаимоотношения с Зетоной — невротическая попытка взрослого человека, насильственно помещенного в искусственную утробу, найти свою мать. Как только это понимание поднимется из области, так сказать, подвала, то есть подсознания, на чердак, то есть в сознание, думаю, с ним все будет в порядке.
— Но ведь корабль и был его матерью, — сказал Уоршоу. — Именно в нем находился инкубационный резервуар… то есть материнская утроба.
— Корабль выбросил его из себя. Ваш образ слился для него с образом дяди и заменителем матери быть не мог. Он сам это говорил. Он отправился на поиски в другое место и нашел Зетону. Давайте дадим ему прослушать записи.
Много позже Мэтт Фолк по-прежнему сидел в каюте со всеми четырьмя. Он слушал собственный голос, излагающий события его жизни. И уже все осознавал.
Последовало долгое молчание, когда кончилась последняя запись, когда голос Фолка произнес: «Все, все кончено. И я ужасно одинок».
Эти слова повисли в воздухе. Потом Фолк сказал — холодным, напряженным, безжизненным голосом:
— Спасибо.
— Спасибо? — тупо повторил Уоршоу.
— Да. Спасибо за то, что открыли мне глаза, позволили увидеть то, что таилось в моей голове. Конечно… спасибо.
Лицо у него было угрюмое, полное горечи.
— Ты, конечно, понимаешь, что это необходимо, — заговорил Куллинан. — Понимаешь, зачем мы…
— Да, понимаю. И могу вместе с вами вернуться на Землю. Ваша совесть чиста.
Он перевел взгляд на Зетону, смотревшую на него с беспокойным любопытством, ясно отразившемся на ее широком лице. Фолк еле заметно вздрогнул, когда его взгляд встретился со взглядом девушки. Уоршоу заметил эту реакцию и кивнул. Терапия оказалась успешной.
— Я был счастлив, — продолжал Фолк. — Пока вы не решили, что должны заставить меня вернуться на Землю. Тогда вы прогнали меня через эту мясорубку, выбили из моей головы все заскоки, и… и…
Зетона грузно подошла к Фолку и положила руки ему на плечи.
— Нет, — пробормотал он и отпрянул от нее. — Неужели ты не понимаешь, что все кончено?
— Мэтг… — начал Уоршоу.
— Не называйте меня Мэттом, капитан! Я больше не в материнской утробе, я снова член вашего экипажа. — Он обратил на Уоршоу грустный взгляд. — У нас с Зетоной было что-то хорошее, теплое и прекрасное, но вы уничтожили это. Разбитую чашку не склеить. Ладно. Теперь я готов вернуться на Землю.
Не добавив ни слова, он покинул каюту. Уоршоу сумрачно посмотрел на Куллинана, на Зетону и опустил взгляд.
Он боролся, чтобы сохранить Мэтта Фолка, и победил… или нет? Формально — да. Но вот что касается духа… Фолк никогда не простит ему содеянного.
Уоршоу пожал плечами, вспомнив слова из инструкции: «Коммандер должен относиться к члену своего экипажа как отец к собственному ребенку».
Нет, он не допустит, чтобы печальные глаза Фолка расстраивали его. Огорчение парня было вполне предсказуемо.
Ведь ни один ребенок не прощает родителям того, что его вытащили из материнской утробы.
— Пойдемте со мной, Зетона, — обратился Уоршоу к крупной, загадочно ухмыляющейся чужеземной девушке. — Я отведу вас в город.