Проведя на Капелле-ХХII шесть месяцев, мы длинными прыжками отправились на другой край Галактики, где во лбу созвездия Скорпиона горит звезда по имени Дскубба. Восемь планет были осмотрены и классифицированы, собранные материалы подготовлены к передаче на Землю. После этого мы отправились дальше, Брок и я.

Из гиперпространства мы вышли у альфы Павлина, ярчайшей звезды этого созвездия — если смотреть с Земли. Альфа оказалась лишенной планет, если не считать шара в метановой атмосфере, покрытого грязью, на орбите радиусом в миллиард миль. Определив объект исследований как бесперспективный, мы ненадолго задумались.

Среди нас двоих существует разделение труда: Брок координирует процесс, а я занимаюсь деталями, въедливо и дотошно. Ему целое, мне частности. Так работаем вместе уже одиннадцать лет. За спиной у нас семьдесят восемь звезд и сто шестьдесят три планеты. И конца, в общем, не видно.

Пока мы висели в пустой и безвидной серости гиперпространства, Брок предложил:

— Маркаб.

— Альфа Пегаса? Да ну… Этамин.

К сожалению, гамма Дракона не слишком интересовала моего напарника.

— Тогда колесо, — Брок пригладил костлявой рукой ежик волос.

— Хорошо, — кивнул я. — Колесо.

Колесо это наш проводник. Трехмерная карта Галактики, подробная и сверкающая. Когда я тронул переключатель, сорвавшийся со стены лучик света заиграл на звездном диске. Взявшись за рукоятку, Брок раскрутил колесо: два, три, четыре, пять оборотов — стоп. В луче со стены блеснула Альфекка.

— Альфекка, стало быть, — кивнул Брок.

Альфекка. Сделав запись в журнале, я начал вводить координаты для гиперпространственного привода.

— Не смогли прийти к согласию… — Брок нахмурился, — По такому элементарному вопросу, как следующий пункт назначения.

— Хорошо. Разъясняй. Истолковывай. Проливай свет. Какую закономерность ты здесь видишь?

— Несогласие ради несогласия это нездорово, — мрачно объявил Брок. — В конфликте есть творческое начало, но не в таком бессмысленном. Вот что меня тревожит.

— Мы слишком долго мотаемся по Галактике, — предположил я. — Разорвем контракт, уволимся из корпуса исследователей, вернемся на Землю. Будем жить.

— Нет! — поспешно возразил побледневший Брок. — Ни в коем случае.

Из гиперпространства мы вышли вблизи Альфекки, яркой звезды в окружении четырех планет. Брок в это время решат задачи по матанализу, потея при взятии каждого интеграла. Глядя в толстое кварцевое стекло обзорного иллюминатора, я считал планеты.

— Четыре. Раз, два, три, четыре.

Минуту я смотрел на худое лицо Брока, плохо скрывавшее боль и напряжение.

— Выбери какую-нибудь, — потребовал он.

— Я? Зачем?

— Просто выбери.

— Альфекка-два.

— Отлично! Садимся. Не возражаю и не спорю. Слышишь, Хаммонд? Я хочу высадиться на Альфекке-два.

Брок улыбнулся, показав зубы, нехорошо блестя глазами. Впрочем, так и надо. Устраняя первопричину конфликта и смягчая напряжение, Брок поступал правильно. Когда двое живут на корабле одиннадцать лет, иначе нельзя.

Спокойно и тщательно запеленговав Альфекку, я ввел данные в компьютер и запустил программу посадки. Такова стандартная процедура, именно так мы с Броком приземлялись уже сто шестьдесят три раза.

Ожил ионный привод, и мы устремились «вниз». Альфекка поднялась навстречу бледно-зеленой игле корабля, снижавшегося кормой вперед.

Посадка прошла нормально. Я пометил место на карте — крупно написал «164». Мы надели скафандры. Брок замешкался у входа в шлюзовую камеру, разглаживая лиловую ткань скафандра и подтягивая ремни. Губы его нервно подергивались; прозрачный шлем не скрывал ни страха, ни усталости.

— Ты скверно выглядишь, — сказал я. — Может, не будем торопиться с прогулкой?

— А может, сразу вернемся на Землю? — горько возразил Брок. — Жить в муравейнике, дышать серыми помоями? Нетуж, пошли.

Он нажал на кнопку, и дверь шлюза откатилась в сторону.

В шлюзовой камере, а потом в лифте Брок упорно молчал, отводя глаза. Жаль, что я лишен его дара улавливать закономерности: наверняка ему было плохо уже давно и неспроста.

Но я не находил для этого никаких причин, хотя за одиннадцать лет должен бы изучить Брока, как самого себя или лучше. Однако я ничего не понимал. Вслед за Броком я спрыгнул на грунт.

Начался исследовательский этап сто шестьдесят четвертой экспедиции.

Тускло-оранжевая равнина простиралась до самого горизонта. На сухой каменистой почве росли редкие деревья с голыми стволами и синеватой корой; по земле стлались зеленые узловатые лианы.

Больше ничего.

— Еще одна пустая планета, — сказал я. — Сто восьмая из ста шестидесяти четырех.

— Не делай поспешных выводов. Нельзя судить о мире по нескольким акрам. Было бы ошибкой считать планету ледяной пустыней, высадившись на полюсе. Недостаточно данных для установления закономерности.

— Знаешь, даже я заметил одну закономерность: планета не населена. Уж больно здесь тихо.

— Готов согласиться, — рассмеялся Брок. — Но не забывай Адхару-одиннадцать.

Да, Адхара, старая маленькая планета, засыпанная песком. Невысокие дюны, медленно перетекающие на запад вокруг экватора. Мы еще шутили о пустынном мире, где живут только не знающие покоя дюны. Когда отчет уже отправили сквозь гиперпространство на Землю, на восточном континенте обнаружился крохотный оазис, где воздух был напоен ароматами волшебного сада. Ничего похожего на остальную Адхару. В кристальном озере плавали чешуйчатые твари, а поддеревом, обремененным плодами, спал старый ленивый дракон…

— Сейчас Адхара, наверное, кишит туристами, — вздохнул я. — Хотя наш исправленный отчет остался неопубликованным. Мне все же кажется, нам не стоило сообщать о том оазисе на Землю. Было бы куда вернуться, когда устанем исследовать Галактику.

— Устанем? — Брок резко обернулся, — А разве ты уже не устал, Хаммонд? Одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты. — Брок отщипнул побег толстой кожистой лианы.

Вот она, закономерность… Я покачал головой, уходя от разговора.

— Не сейчас, Брок. Надо работать.

Для высадки существует стандартная процедура. Собранные статистические данные вносятся в земной каталог исследованных миров — гигантский каталог.

«ГРАВИТАЦИЯ — 1,02g. СОСТАВ АТМОСФЕРЫ — аммиак/двуокись углерода, тип аЬ7, непригодна для дыхания. ПЛАНЕТАРНЫЙ ДИАМЕТР — 0,87. РАЗУМНАЯ ЖИЗНЬ — отсутствует».

Стандартные формы, стандартные анализы, стандартные пробы фунта. Деятельность первопроходца давно стала рутиной.

Первая вылазка заняла около трех часов. Галька на склонах невысоких холмов неприятно скрипела под подошвами тяжелых ботинок. Альфекка стояла высоко над горизонтом, а корабль ни разу не исчез из виду.

Говорили мы только по необходимости: если людей объединяет столько воспоминаний, болтовня ни к чему. Когда за спиной одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты, достаточно сказать «Фомальгаут» или «тета Эридана» — и образы прошлого потянутся безмолвной многочасовой процессией.

Альфекка-П пока не обещала ничем запомниться. Здесь точно не будет такого восхода лун, как на Фомальгауте-VI, когда пять сотен лун торжественно поднимаются в небо стройной вереницей, сверкая каждая своим цветом. Четыре года назад нас поразило это зрелище, и оно не поблекло до сих пор. Но мертвый — или пока не оживший — мир Альфекки-II не задержится в нашей памяти.

Брок, однако, лишь копил желчь. Закономерность? Мне было очевидно, что в глубине его рассудка неотвратимо зреет некий вопрос.

Вопрос всплыл на четвертый день. Четыре дня на Альфек-ке-П. Четыре дня созерцания узловатых зеленых лиан. Четыре дня наблюдений за тем, как сонно делятся простейшие в лужах — похоже, единственная форма животной жизни на планете.

— Зачем? — Глядя мне в глаза, Брок задал вопрос, который вообще не следует задавать.

Семя этого безответного вопроса упало на благодатную почву одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты назад. Я только что закончил Академию, длинный остроносый мальчишка двадцати трех лет, многих раздражавший своим педантизмом.

Должен сказать, мне очень не нравилось, когда меня называли педантом. Еще меня обвиняли в «тевтонской неуклюжести», даже одна девушка. Когда наши отношения с этой девушкой подошли к неизбежному концу, я объявил, негодующе глядя на ее носик, усыпанный веснушками:

— В моих жилах не течет ни капли тевтонской крови! Мое имя, по всей видимости, имеет скандинавское происхождение. Если бы ты взяла на себя труд подумать…

Тут она влепила мне пощечину.

Вскоре я встретился с Броком. Уже тогда, в двадцать четыре года, он был таким же, каким я знаю его сейчас. Суровый, внешне неприветливый, смуглый, на дне темно-синих глаз прячется беспокойство и неуверенность. Брок никогда не называл меня тевтоном. Если я, бывало, извлекал из памяти какой-нибудь забавный пустяк, он смеялся, но в смехе всегда сквозило уважение.

Мы оба недавно закончили Академию, обоим хотелось свершений. У Брока это было написано на лице, и я наверняка смотрел такими же голодными глазами. На Земле для нас не было ничего, кроме тесноты, грязи и толп народа, а в небе каждую ночь издевательски мерцали и манили звезды — если им удавалось пробиться сквозь смог и зарево городов.

Мы всегда были вместе. Снимали на двоих комнату в Аппалача-Норт, сидели за одним столом в библиотеке, делились электронными книгами и музыкальными записями, а иногда и возлюбленными. Вот так и вышло, что спустя восемь недель после моего двадцать третьего дня рождения и за семь недель до двадцать четвертого дня рождения Брока мы доехали до центра города, где располагалось управление внешних исследований.

Там нас встретил, улыбаясь, добродушный человек с протезом ноги (он сам этим похвастался) и искусственной левой рукой воскового цвета.

— Это меня на Сириусе-четыре отделали, — объяснил он. — Но я исключение: исследовательские экипажи странствуют годами, и ничего им не делается. Маккиз и Хогмуг летают уже двадцать шесть лет, пока это рекорд. Сообщения идут каждые несколько месяцев, а ребята уходят все дальше от Земли.

— Хорошо, — кивнул Брок. — Что там нужно подписать? Давайте бумаги.

Первым расписался Брок. Я поставил ниже свой лихой росчерк и аккуратно сложил пакет документов в трех экземплярах, чтобы передать его нашему полусинтетическому вербовщику.

— Замечательно! Великолепно! Добро пожаловать в корпус!

Ветеран протянул нам руки: Броку правую, волосатую, мне левую, восковую. Я стиснул ее, гадая, чувствует ли он силу моего пожатия.

Три дня спустя мы покинули Землю. С тех пор как сама идея уйти родилась в наших головах, ни Брок, ни я ни на минуту не остановились, чтобы задать себе ядовитый вопрос: «Зачем?»

Мы вступили в корпус, мы оставили Землю. Мотив не указан или неизвестен. Мы одиннадцать лет без передышки странствовали от одного диковинного мира к другому. Привыкли и почти перестали удивляться.

На четвертый день пребывания на Альфекке-II Брок сломался. Мучительная боль вырвалась наружу. Короткое слово, сказанное шепотом в корабельной лаборатории, разрушило одиннадцать лет бесцветного покоя.

Я смотрел Броку в глаза долго, не меньше полминуты. Облизнув губы, спросил:

— Что ты имеешь в виду, Брок?

— Ты прекрасно знаешь.

В его голосе не было раздражения. Брок сообщал мне очевидную истину.

— Об одном только мы не спрашивали себя одиннадцать лет, поскольку знали, что ответа не найти. Мы ведь любим узнавать ответы. Так зачем же мы здесь, на Альфекке? Для чего за спиной у нас сто шестьдесят три планеты?

— К чему этот разговор, Брок? — Я пожал плечами.

За бортом солнце поднималось к зениту, а мне было холодно и першило в горле, будто аммиачная атмосфера просачивалась внутрь.

— К чему? Ну да, можно ничего не говорить. Можно позволить этому гноиться еще одиннадцать лет. Ладно. Раз уж вырвалось само — давай решим сейчас. Нам не нравилось на Земле, поэтому мы улетели. Так?

Я кивнул.

— Но это плохой ответ на вопрос, — продолжал Брок, — Что тут исследовать? Зачем блуждать от планеты к планете? Нигде нельзя дышать, нигде нет ни людей, ни городов. На Ригеле-пять есть зеленые крабы, на Кафе — песчаные рыбы. Какого черта мы ищем, Хаммонд?

— Может, себя? — спросил я очень тихо и спокойно.

— Не мути воду, — презрительно скривился Брок. — Мы ищем себя? Да мы стараемся себя потерять.

— Неправда!

— Лучше признайся…

За кварцевым иллюминатором на каменистой земле, усыпанной щебнем, вились грубые лианы, почти как древесные стволы. Они шевелились, вяло и неуклюже.

— Мы покинули Землю, потому что не сумели приспособиться. Слишком людно и слишком грязно для наших деликатных натур. Выбор у нас был простой: либо спрятаться в собственную раковину лет на восемьдесят, либо сбежать к звездам. Мы сбежали. Но здесь никого нет, кроме нас двоих.

— Мы хорошо приспособились друг к другу, — заметил я.

— И что с того? Сможем ли мы вписаться в земное общество? Вот ты, например, хочешь обратно? Помнишь ту команду, Мак-киза и Хогмута? Они вернулись на Землю после тридцати трех лет в космосе. Согласно отчету, крыша у них поехала через восемь минут после посадки.

— Хорошо, вот тебе вопрос попроще: с чего ты вдруг решил ныть? Именно сейчас. Мог бы сдержаться.

— Попроще? Видишь ли, это часть того же самого вопроса. Я нашел ответ, и он мне не нравится. Мы здесь потому, что на Земле нам ничего не светит. Мы там не справимся.

— Ерунда!

— Ерунда? — Брок кисло улыбнулся. — Ладно, предложи что-нибудь другое. Хаммонд, мне действительно нужен ответ. Немедленно.

— Почему бы нам не выпить? — кивнул я в сторону синтезатора.

— Потом. Когда закончу искать ответ.

В моей голове детали происходящего понемногу сложились в четкую картину. Брок, всегда полагавшийся на себя, Брок, вечно уверенный в себе, исчерпал до дна свою самодостаточность, заглянув слишком глубоко.

— В восемь лет мне пришло в голову спросить отца, что находится за пределами вселенной, — сказал я. — Ну, если вселенная содержит по определению все на свете, что лежит за ее пределами? Отец посмотрел на меня, рассмеялся и посоветовал об этом не думать. Но не получилось: я размышлял до глубокой ночи и проснулся с головной болью. До сих пор не знаю, что там, снаружи.

— Вселенная бесконечна, — насупился Брок. — Она замыкается на себя.

— Вполне возможно. Но я все думал об этом. Меня беспокоила Первопричина. Беспокоила, пока не повзрослел.

— Или пока не освоил растительный образ жизни, — ядовито улыбнулся Брок. — Укоренился в болоте своего невежества и сидишь тихо, потому что вырываться на свободу слишком больно. Угадал?

— Ты ошибся, Брок. Я вступил в корпус исследователей.

День подошел к концу. Я заснул в гамаке и увидел сон, яркий и неприятный. На следующее утро сон долго не хотел отпускать меня, оставшись наростом на теле реальности.

Брок хмуро молчал до самого вечера, и долгая пешая прогулка по унылой «тундре» не улучшила его настроения. Набрав код на панели, он взял пару коктейлей, поставил диск Сибелиуса, воткнул наушник в ухо и мрачно уставился в темнеющее небо за стеклом иллюминатора. У Альфекки-II нет луны, потому ночь здесь черна, как в космосе, только звезд гораздо меньше из-за мутной атмосферы.

Помню, что я наконец задремал. Слева хрипло дышал Брок, и моя сила воли растворилась в полусне, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Когда я погрузился еще глубже, пришли сны.

Наверное, их породило горькое замечание Брока о том, что я «укоренился в болоте своего невежества».

Я освоил растительный образ жизни в буквальном смысле. Пустил материальные корни в почву, оставаясь самим собой.

Приковал себя к месту помимо желания.

Пойманный за ноги, я не мог вырваться, как ни старался. Оставалось только размышлять.

В воздухе качались руки — или ветки?

Я прикован.

Корчась, я мечтал достать до каменной гряды на горизонте, продвинуться хотя бы на ярд, хотя бы на дюйм. Тщетно. Меня зажало в могучем капкане с бархатными челюстями. Ни боли, ни мучений, ни возможности пошевелиться. Я просто врос в землю.

Я проснулся, мокрый от пота. Брок спал в своем гамаке — кажется, мирно. Хотелось рассказать о кошмаре, но я не стал его будить.

И в конце концов заснул опять.

Без сновидений.