<p>Сергей Анатольевич Носов</p> <p>Фигурные скобки</p>

Февраль две тысячи такого-то года (20** — кто бы запомнил порядковый номер?): это когда по обилию снега уже в январе побиты рекорды двух или трех десятилетий.

Вчера была пятница, будни прошли, а поезд идет, и в мозгу Капитонова формируются схемы обстоятельств момента.

Вот сам Капитонов. Минуту назад он покинул купе. Взрыв «Болеро», и он ищет по карманам мобильник.

А вот и московское время.

16:07

Это Оля, из оргкомитета.

— Евгений Геннадьевич, здравствуйте. Вас не может встречающий найти. Вы, собственно, где? — Я, собственно, в поезде. — А почему не выходите? — Потому что еду.

На несколько секунд потусторонняя Оля лишается дара речи. Капитонов спокоен — к недоразумениям он готов. На электронном табло в торце коридора уже не время, а температура как есть: –11. Нормально. Не холодней, чем в Москве.

А в вагоне очень сильно натоплено.

— Простите, куда вы едете?

Очаровательно. Куда же он едет?

За окном промелькнуло двухэтажное строение с гигантскими сосульками, свисающими до земли. И снова — деревья, снег, деревья.

— В Петербург, Оля. В Санкт-Петербург.

— Но поезд уже прибыл давно. Вас встречают на вокзале.

— Вот как? Но мне еще полчаса до Ладожского вокзала. Если по расписанию.

— Подождите, но почему до Ладожского?

— А до какого?

— До Московского?

— Оля, сосредоточьтесь! Вы мне вчера сами позвонили и сказали, что билетов на «Сапсан» нет, но, если я хочу успеть ко второму дню, можно еще заказать на проходящий поезд из Адлера. Вы забыли? Сел я на Казанском вокзале, не на Ленинградском, а выйду, судя по всему, на Ладожском, не на Московском!.. Трясусь я в душном вагоне все утро и весь день. Это не самый хороший поезд и это не лучший способ путешествовать из Москвы в Петербург.

— Простите, Евгений Геннадьевич, то была не я, другая Оля. Она вам перезвонит.

Дверь в купе открыта. На Капитонова глядят попутчики — дама, которую зовут Зинаида, и ее сын даун по имени Женя, взрослый уже. Зинаида смотрит сочувственно, а даун Женя — восторженно.

Проводница с веником в руке мимо проходит, она тоже слышала разговор:

— Не переживайте, скоро этот поезд отменят к чертям собачьим, вон вагон полупустой.

— А я и не переживаю.

Вошел, сел. Сидят. Едут. Теперь уже скоро.

— Я сначала подумала, что дочь позвонила, — говорит Зинаида.

Он уже пожалел, что рассказал ей о дочери.

Перед глазами Капитонова побежали черные буквы на белой стене — радикальный призыв к вооруженному восстанию. Потом — гаражи, что ли. Он никогда не приближался к Петербургу с этой стороны. Ладожский вокзал открыли за несколько лет до того, как уехал он в Москву из Питера. Он только один раз был на Ладожском — когда они с женой встречали дочь из летнего лагеря. Ей тогда было одиннадцать.

Зинаиде жалко попутчика:

— Жалко, говорю, вам поспать не пришлось.

— Ничего, — говорит Капитонов.

Большую часть дороги не общались — от самой Москвы, где он сел, то есть подсел — к ним, уже едущим, и до почти что Окуловки. А четвертого пассажира в их купе не было. Сын ее всю дорогу играл за столиком костяшками домино, а Капитонов лежал на верхней полке, глядел в потолок, предельно близкий, и делал вид, что миропорядок устроен по разумным лекалам. Три часа назад, перед Окуловкой, он, скорее от скуки, чем по необходимости, отправился в вагон-ресторан, где, обнаружив себя единственным посетителем, съел бифштекс и выпил сто грамм коньяка, который и не коньяк вовсе, да ладно. А когда вернулся, соседка по купе, эта улыбчивая дама с усталым лицом, принялась потчевать его домашним пирогом, настоятельно уговаривая разделить с нею и сыном купейную трапезу. И тогда Капитонов сделал ей первое признание: он только что пообедал. Потом она несколько раз спрашивала его: «И куда мы все это денем?» А он отвечал: «Возьмете с собой». В общем, общались. — Зина. — Евгений. — Можно было бы «Евгений Геннадьевич», как он обычно представляется в начале семестра студентам (и что есть правда), но он сказал «Евгений» (тоже ведь не солгал), и Зинаида обрадовалась: «Видишь, как бывает, — сказала она сыну дауну. — Мы с тобой едем, а не знаем, с кем. Дядя Женя, твой тезка». Сын ее, радостно просияв, протянул вдруг руку, чем удивил Капитонова, но тем и ограничился, что растопырил пальцы, — рукопожатие слабеньким получилось, односторонне капитоновским, однако достаточно убедительным, чтобы порадовать Зинаиду. Словно что-то между ними случилось такое. Капитонов узнал, что едут они из Липецка к сестре Зинаиды, что Зинаида хочет показать сыну Санкт-Петербург и что у сына есть мечта — увидеть «кораблик». Он действительно много раз повторял слово «коаблик». «Дядя Женя видел коаблик?»

Капитонов много раз видел этот кораблик — на шпиле Адмиралтейства.

Бог даст, увидит еще.

Зинаида рассказывала о себе, о муже, с которым они развелись, когда Женя родился, и который работал на металлургическом комбинате, и о прочем таком, до чего Капитонову не было дела, и он не слушал, но в какой-то момент он почувствовал необходимость высказаться самому, и он тогда сделал ей второе признание — в том, что бессонница у него и не спал две ночи. «Так мы разве мешаем?» — «Вы тут ни при чем», — сказал Капитонов, потому что в его признании не было никакого намека (равно как никакого смысла). «Так чего же не спите?» Он ответил: «Не получается». А она на это сказала: «То-то вы нервный, я посмотрю».

А теперь она говорит:

— Какая музыка у вас энергичная!

Движением пальца он прекратил «Болеро», которое очень понравилось Жене, мечтающему увидеть кораблик.

Оля — «другая»:

— Евгений Геннадьевич, это я с вами вчера говорила, это я вам заказала на адлерский поезд, а наши все перепутали, послали машину не туда, на Московский вокзал, вы простите, но мы вас уже не успеем встретить… сможете без нас?

Все к лучшему. Он сам вчера просил не встречать. Это же их идея была — непременно встретить его на перроне. Он без вещей, только сумка, и он представляет, что такое метро.

Оля-другая воспарила духом:

— Слушайте, вы такой молодец, вы правильно сделали, что не приехали к открытию, тут такие события, сами увидите, а я сейчас расскажу, как доехать до гостиницы, вам надо…

Не надо. Он знает.

Оля, то есть вчерашняя Оля, «другая», чем-то сегодня взволнована сильно, говорит очень быстро, почти взахлеб, а тут еще этот мост — Финляндский железнодорожный — и слова ее подавляются грохотом. Даун Женя привстает, чтобы лучше рассмот реть белую реку. Широка Нева и вся подо льдом.

Капитонов разбирает лишь отдельные слова и среди них — «архитектор». А потом опять Оля говорит «архитектор». И он понимает, что «архитектор» — это к нему.

Поезд медленно идет по мосту, грохоча. Капитонов почти кричит:

— Я не архитектор, я математик!

— Кто математик?

(Вот это сюрприз!)

— Я — математик!

— Коаблик! Коаблик! — волнуется Женя, хотя никакого кораблика нет и быть там не может.

Мелькают перекрестья ферм Финляндского моста.

— Оля, вы кого и куда пригласили? Того ли человека и на ту ли конференцию?

— Подождите, я перезвоню.

— Отлично, — говорит Капитонов.

Правый берег. Замедляется ход — уже скоро. Ждать не пришлось:

— Евгений Геннадьевич, да что вы меня пугаете, все правильно, вы математик, архитектор не вы, другой, вас только двое сегодня приедет, и я немножко запуталась, просто подумала, что это он математик, ну а вы архитектор, так что все хорошо, не думайте, приезжайте, мы разберемся…

Убрав мобильник, делает первые приготовления — напяливает на себя свитер. За окном промзона сочетается с новостройками. Капитонов недоволен собой. В миру называть себя математиком он избегает. Сказать о себе «я математик» примерно, как «я поэт» или «я философ». Чтобы так сказать о себе, надо себя ощущать поэтом или философом преимущественно. Капитонов не ощущает себя преимущественно математиком. Если спрашивают, он говорит о себе «преподаю математику» и чаще всего добавляет: «гуманитариям». В этой стране многие считают математику бесполезной наукой. Вот он и дает понять, что занимается чем-то бессмысленным. Да так и есть. Гуманитариям она совсем не нужна. Он в этом уверен.

Зинаида собирает Женю, укладывает костяшки домино в коробочку. Не глядя на Капитонова — словно хочет спросить: почему ж вы, голубчик, сразу в том не признались? — роняет:

— Так вы математик?

Едешь так с человеком, душу ему изливаешь, веришь тому, что он сам говорит про свое сокровенное, а потом выясняется, что он и не человек вовсе, а инопланетянин.

— На математическую конференцию, значит?

(И звучит это как «на инопланетянскую».)

Капитонов приглашен далеко не на математическую конференцию (и уж тем более не на инопланетянскую). Но пусть будет так.

— Да, на математическую, — врет. — А что?

Да нет, ничего. Не врач, не шахтер, не химик-технолог. Зинаида ему тут в дороге понарассказывала о себе всякого, он с ней тоже был вроде бы откровенен, а теперь оказалось, такой исключительный факт утаил — он математик.

Но, во-первых, он уже давно не математик — в строгом значении этого слова, а во-вторых, почему он должен всем объявлять, что он математик?

Про себя он и так много наговорил. Про себя — когда проехали Малую Вишеру час примерно назад (и это было третье признание Капитонова): как он с дочерью вдрызг рассорился, как после гибели жены у него наперекосяк все с дочерью получается. Он даже зачем-то сказал, куда именно вчера его дочка послала, это родного отца (Зинаида всплеснула руками). Не ожидал от себя такой исповедальности. Не в правилах Капитонова откровенничать перед чужими. Как впрочем, и перед своими. Как и перед собой, впрочем. Это нервное все, это все от бессонницы. Он для того и согласился в последний момент на эту необязательную конференцию, чтоб из дома убежать, сменить обстановку. И зачем это все он ей говорил? Неужели сто грамм, в ресторане принятые, так язык развязали? Не могло же этого быть. А может быть, это тезка даун своим присутствием так подействовал на Капитонова, что созрел Капитонов за Малой Вишерой поддержать Зинаиду откровенным признанием своих отцовских проблем. Будто стало бы ей легче, узнай она о чужих трудностях. Или это он своим трудностям захотел выбрать нужный масштаб — чтоб они помельчали с другими в сравнении? Фу, как плохо повел себя Капитонов. Он позволил себе быть утешаемым, и кем? — и теперь, видя, как Зинаида, близко к сердцу принявшая его проблемы, помогает своему взрослому сыну справиться с пуговицами на полушубке, он корится своей не нужной никому откровенностью.

Капитонов всегда знал о себе, что математик из него заурядный, — и за это он говорит спасибо своему психотипу. Капитонов склонен переживать всякое, прокручивать в голове ситуации жизни или, наоборот, прятаться от них за другими опять-таки ситуациями, — и чем дальше живет Капитонов, тем хуже у него с абстрагированием, — мозг его недостаточно холоден.

16:39

— Согласно расписанию, — равнодушно констатируют за плечом Капитонова точность прибытия поезда, тогда как проводница (дверь открыта уже) стремительными движениями вниз-вверх протирает поручень тряпкой.

Среди встречающих на перроне Капитонов безошибочно угадывает сестру Зинаиды. Выходят — и он попадает в силовое поле чужого родства: там обнимания, там возгласы, там поцелуи, — но это уже все за спиной Капитонова: двигаем дальше.

После духоты вагона морозный воздух кажется ледяным, и это даже неожиданно в отсутствие снега, — данный пространственный промежуток защищен от февральского неба козырьком-крышей, зимние одежды не выглядят убедительными, так что, если бы кто-то сторонний смотрел на перрон, как зритель в кино, его бы в том, что зима, убедило единственное: облачка пара на выдохе — такое ни в каком кино не подделаешь.

С первым же облачком пара улетучилась мысль о фараоне Хеопсе.

Еще в школьные годы Капитонов прочитал где-то, что, совершая вдох, мы будто бы, согласно статистике, вдыхаем в себя хотя бы одну молекулу из предсмертного выдоха фараона Хеопса, и это так его поразило, что запомнилось на всю уже взрослую жизнь, хуже того — великий фараон стал навязчивым образом: вспоминается каждый раз, когда выходит Капитонов из теплоты на мороз, — впрочем, и забывается тут же.

Последний раз он был в Петербурге четыре года назад, на похоронах Кости Мухина. Но тогда было лето.

Сколько в Питере проезд на метро? Да, здесь жетоны. Он уже забыл, как выглядит питерский метрожетон. Очередь в кассу подходит, и, купив сразу четыре — впрок, он их загребает из окошечка вместе со сдачей, в которой преобладают похожие на жетоны десятирублевые монеты. Легко перепутать.

Что и происходит — он перепутал.

Закономерная заминка у турникета. Рука по московской привычке готова прислонить к мишени валидатора (Капитонов знает, как называется эта штука) пластиковую карту-билет, да только нет у него карты в руке, — он опускает жетон, а на самом деле — по несобранности — десятирублевую монету, и не может понять, почему турникет отвечает ему возвратом этого кругляка. Опыт повторяется с тем же результатом. Капитонов дергается и переходит к соседнему турникету и бросает уже другую десятирублевую монету в щель турникета, ждущего законный жетон, — потом озирается по сторонам (здравствуй, город поребриков, парадных и булок в значении белого хлеба!), и глаза его встречаются с глазами полицейского.

Он не ошибся: жест отойти в сторону относится к нему.

Их, собственно, двое. Просят предъявить паспорт.

— Я из Москвы, — говорит Капитонов, невольно обособляясь от остальных пассажиров с южного направления, валом валящих через турникеты и не вызывающих подозрений.

— А почему не на Московский вокзал?

— Потому что на Ладожский.

— Но на Московский удобнее.

— Возможно.

— Москва — столица нашей Родины, — задумчиво сообщает полицейский своему напарнику, раскрыв паспорт на странице с регистрацией места проживания (им обоим, должно быть, скучно). — Цель поездки, если не секрет?

— Конференция, — отвечает Капитонов. — А в чем дело, собственно? Наше государство уже полицейское? Или я что-то не так?

— Вы себя неадекватно ведете. И что же это за конференция? Можете не отвечать.

— Учредительная, — отвечает Капитонов, исключительно потому, что прозвучало «можете не отвечать», и более того — предъявляет приглашение на бумажке, полагая, что это его избавит от прочих объяснений.

— Ух ты! — говорит полицейский. — Знакомая конференция.

— В самом деле? — не верит ему Капитонов. — Вы в курсе?

— Это которую взорвать хотели, — показывает полицейский другому полицейскому капитоновское приглашение.

— В смысле? — не понимает Капитонов.

— И в смысле, и в курсе, — отвечает на все сразу первый, тогда как второй полицейский уставился на приглашение, как на диковинку. — Так вы не слышали в новостях?

— Кто взорвать хотел? — Капитонов совсем сбит с толку.

— Да такие же шутники вроде вас.

— Такие же фокусники, — добавляет второй, и оба они почему-то смеются.

Возвращая бумагу, отпускают, напутствуя — устами первого:

— Берегите себя.

Капитонов возвращается к турникету.

16:58

Сообщенное полицейскими возбуждает в голове Капитонова столь сумбурные мысли, что, правильнее сказать, Капитонов не думает. А когда не думает Капитонов, у него думается само — не по делу, без пользы, для него самого незаметно. Глубина, на какую погружает его эскалатор, это синус тридцати на длину эскалатора, то есть длина пополам, о чем и думать не надо: понятно и так. Взгляд привычно цепляет во встречном восходящем потоке лица, ну если не точно красавиц, то хотя бы претенденток на звание мисс эскалатора. Сами подсчитываются — ряд за рядом — светильники. По мере спуска: 21. Итого, с учетом расстояния между ними и тридцатиградусного наклона — глубина, получается, 50 метров с хвостиком.

Но это все — просто так — между прочим. Мисс эскалатора он назначил первую, с буйно-рыжими волосами, вьющимися из-под меховой шапки. В остальном встречный эскалатор не радовал глаз.

В Москве односводчатых станций нет почти, а эта в Петербурге огромна. В торце расположились погреться бомжи: до них не доходят ни блюстители порядка, ни работники местных подземных служб. Да и у Капитонова нет необходимости идти в тот конец перрона.

До отъезда в Москву петербургское метро по сравнению со столичным представлялось ему пределом простоты и изящества, — теперь он должен разбираться с линиями и переходами. Держится в вагоне за поручень и глядит на изображение схемы метро, отягощенное рекламой какого-то банка. Убеждается в необходимости пересадки. Вот еще эскалаторное: там, когда он спускался, женский голос предупреждал об «участившихся случаях несанкционированной торговли с рук», — теперь вагонный продавец являет себя во всем совершенстве: деловит, энергичен, хорошо поставленный голос. В руке у него полиэтиленовый пакет, набитый товаром. Судя по тому, что он сейчас звонко и бодро выкрикивает, эти носки не простые.

— Термоноски российского и белорусского производства!.. Сами регулируют температуру ног и уменьшают трение при ходьбе!.. Продаю по отпускной цене производителя — 50 рублей за пару без торговой наценки!..

Капитонов единственный в вагоне, кто замечает присутствие продавца.

Продавец, со своей стороны, издалека заметил, что пятьдесят рублей уже один очарованный извлек из кармана. Он ускоряет шаг в правильном направлении.

— Я не спрашиваю, как уменьшается трение, мне интересно, зачем, — говорит Капитонов, протягивая продавцу деньги. — Зачем надо уменьшать трение при ходьбе?

— Для безопасности шага и ощущения повышенной комфортности стоп, — не моргнув глазом, отвечает коммерсант, вручая носки Капитонову.

Не ангел ли это, персонально явленный Капитонову? Ну, ведь не может же быть такого, чтобы ни одна душа не взглянула на продавца термоносков: слышал ли его кто-нибудь, кроме Капитонова, видел ли?

Двери открываются, и продавец термоносков покидает вагон.

17:47

Портье-блондинка, девушка в униформе с шелковым галстуком, разговаривает по телефону за стойкой ресепшен — поворачивает лицо на вошедшего Капитонова, и он читает в ее глазах, вместо приветствия, «у нас проблемы». О природе проблем гадать не надо. Проблема персонифицирована в образе единственного клиента. У него длинные, зачесанные назад седые волосы, лет ему на вид за пятьдесят, а вид одежды, что на нем, поддается лишь определению от противного: это не шуба, не тулуп, не пальто, не куртка. Не халат, не кольчуга. За спиной у него не то чтобы рюкзак, а котомка на плетеной тесьме.

— Да, да, — говорит девушка за стойкой ресепшен, — не хочет вообще называться… Нет, паспорт не показывает. Сказал, нет паспорта. И отказывается заполнять бланк… Так я то же самое говорю. А он не слушается…

Легкий запах прелости, неожиданный для данного места, заставляет Капитонова отступить хотя бы на шаг от клиента. Он достает паспорт и кладет его на стойку — это пустяковое действие, не означающее ничего иного, кроме готовности к регистрации, замечено человеком-проблемой — на его и без того неприветливом лице появляется гримаса напускного отвращения, тогда как девушка за стойкой, не прерывая разговора, наоборот, одобряюще кивает Капитонову, мол, вы молодец, все правильно, и говорит в трубку, по-видимому, своему начальнику:

— Сейчас придет администратор из их оргкомитета, я вызвала, пускай сами разбираются… Простите, он хочет вам что-то сказать… — И теперь уже этому, чья рука почти дотянулась до трубки: — Возьмите.

Капитонов, достав бланк из коробочки и не теряя времени, приступил к заполнению. Он слышит:

— Здравствуйте, я Архитектор Событий!.. Именно так, Архитектор Событий, и никак иначе… Нет, я приглашен под этим именем, в списке участников я обозначен так, и мне нет никакого дела до правил вашей гостиницы!.. Я не Сидоров, не Рабинович, не Миклухо-Маклай, не Джордж Вашингтон, я — Архитектор Событий… Не испытывайте мое терпение!.. Нет, нет и еще раз нет!.. Не дождетесь!.. И я никого не буду ждать, не надейтесь, что буду!.. Мне жалко вас!.. Да, вас персонально! — с этими словами он возвращает девушке-портье трубку и говорит: — Дайте мне мой чемоданчик!

— Мы не выдаем чемоданчики.

— Я знаю, что чемоданчик у вас за стойкой. Я предупрежден.

— Сейчас придет человек из вашего оргкомитета и даст вам чемоданчик.

— Мне некогда ждать. Я требую чемоданчик.

— Повторяю. Чемоданчики выдает оргкомитет вашей конференции, а мы вообще не имеем отношения к вашим чемоданчикам!.. Мы просто разрешили их оставить за стойкой.

— Тем хуже для вас!

Он резко разворачивается и направляется к выходу.

— Да подождите же, сейчас придет администратор вашей конференции!..

Но Архитектор Событий уже за дверью.

— Ох-хо-хо, — произносит девушка.

— Сочувствую, — говорит Капитонов, заполняя учетный листок. — Сектант какой-то.

— Участник конференции, — отвечает портье.

— Я тоже участник.

— Попадаются и адекватные.

— У меня есть фамилия, мне скрывать нечего.

— Сейчас узнаем какая, — портье раскрывает паспорт Капитонова и говорит: — Капитонов.

— Капитонов, — соглашается Капитонов.

— Евгений Геннадьевич, — говорит девушка.

— Если с отчеством, да, — отвечает Капитонов на это.

— Есть! — Она нашла его фамилию в списке. — А что я неправильно сделала?.. Вы же сами все видели?.. Потому что бронируем под какими-то кличками, а потом…

— Он так и значится в списке… Архитектор Событий?

— Ну. Там их трое — под кличками. Те двое хотя бы с паспортами были…

В холл со стороны лестницы быстро входит представительница оргкомитета. Согласно бейджику — Ольга Матвеева.

— Здравствуйте. Это вы? — обращается она к Е. Г. Капитонову с видом представителя персонала, способного решить любую проблему. — Как добрались? Что-то не так? Не волнуйтесь, мы все уладим…

— Здравствуйте, Ольга, но…

— Он только что ушел, — перебивает его блондинка за стойкой.

— Куда?

— Туда. Сказал, что мы все пожалеем.

— О, черт! — и Ольга из оргкомитета устремляется, в чем есть, без верхней одежды, на мороз, на улицу, но тут же возвращается. — Как он хоть выглядит?

— Да вы сразу поймете, — отвечает портье.

— Желтый зипун, — выкрикивает Капитонов, но вряд ли Ольга Матвеева слышит его, оказавшись за дверью.

— Только не зипун, — возражает портье задумчиво. — Что угодно, но не зипун… Распишитесь, пожалуйста. — (Капитонов заполнил бланк, но забыл расписаться.) — Номер 32, третий этаж. Завтрак с половины седьмого до десяти. Курение в номере запрещено.

— Больше ничего не запрещено?

— Почитайте правила, вы же расписались, что ознакомлены.

— Говорят, у вас что-то взорвать сегодня хотели? — взяв ключ, любопытствует Капитонов.

— А вы бы у своих спросили, они лучше расскажут. У нас летом футбольные фанаты останавливались, как-то с ними спокойнее было.

Ольга возвращается с улицы, на кофте снежинки, сама себя обнимает за плечи.

— Да не буду я за ним гоняться! Вернется — звоните мне сразу. В крайнем случае, на частной квартире поселим.

— Да уж как-нибудь так, — говорит за стойкой. — А вы — Капитонов? — догадывается Ольга. — Евгений… Геннадьевич? Наконец-то… Очень глупо с поездом получилось, это я вам звонила. Помните?

Капитонов давно уже сообразил, что она одна из двух Оль, и он уже знает, которая.

Которая назвала его архитектором, когда поезд шел по мосту.

— Вы меня за этого приняли?

— Тяжелый день, — говорит Оля. — Просто вы последние оба и в одно время оба приехали…

— А вы всех встречаете?

— Нет, конечно. Водоёмов просил вас обязательно встретить.

— Меня?

— А этот из Петрозаводска. Он сам. С ним все очень сложно… Да! Вам же надо чемоданчик дать… — Она ныряет за стойку и достает черный чемоданчик, меньше обычного кейса. — Вам как участнику. Документы конференции и тому подобное, разберетесь…

— Архитектор тоже просил, я не дала, — отзывается блондинка за стойкой.

Ольга Матвеева берет карамельку из вазы:

— Успокаивает. Я уже вся на взводе. Вам на какой? На третий? Ну, идемте, нам по пути, — уводит Капитонова к лифту.

На левом плече у Капитонова сумка, в правой руке — чемоданчик, он не тяжелый. Капитонов оборачивается, но блондинка-портье смотрит не на него, а куда-то в бумаги. Боковым зрением Капитонов считывает ухмылку с губ своей сопроводительницы.

Лифт не торопится подчиниться вызову. Ждут.

Ольга Матвеева ниже его на полголовы, она немного сутулится, есть что-то птичье в ее выражении лица, — чтобы просто так ее не разглядывать, задает Капитонов вопрос:

— А что за история с бомбой?

— Какая-то скотина позвонила в полицию и сказала, что зал заминирован. Вот и вся история. Совещание сорвано. Весь день насмарку. Так что вы ничего не потеряли. Все — завтра.

— Кому это надо?

— Значит, кому-то надо, — говорит Ольга. — Если бы этот Архитектор Событий утром приехал, все бы решили, что это он. Ему повезло.

— Мне тоже, — говорит Капитонов.

— Ну, на вас бы вряд ли подумали.

— А каких событий он архитектор?

— Знаете, это не я его приглашала. Мое дело встретить гостей.

Лифт снизошел: раздвигает снисходительно двери. Потом размышляет, стоит ли их закрывать. Все-таки лифт в чем-то сакраментальное место — здесь не разговаривают, а кнопки, являясь традиционным объектом разглядывания, исключают своим обыденным видом возможность даже обыденных мыслей. Оба молчат и не думают, пока не выходят на третьем.

— Вам туда, а мне в тот конец коридора. Если хотите оперу послушать — в семь на втором этаже, специально для делегатов. Концертное исполнение. Но, я подозреваю, вы спать ляжете. Плохо выспались, да?

— Как-то не очень. А где здесь аптека?

— Бессонница? Зачем вам аптека?

— Что-то меня в Москве сильно заклинило.

— А я подумала, из-за поезда… Лучше выпейте рома, в мини-баре найдете… И вот: что касается чемоданчика… Там среди прочего сувенир — волшебная палочка, ну просто палочка, деревянная, вроде талисмана, увидите… Не пугайтесь, это шутка. Тут, как оказалось, не все понимают шутки, так что я предупреждаю на всякий случай. А то мало ли что подумаете…

18:15

И никакая не дремота, а просто отсутствие мысли, хотя, может быть, он и потух на секунду-другую, стоя под душем. Мысль о ее же собственном отсутствии возвращает Капитонова к реальности, он вспоминает, что хотел бы уснуть, и выключает воду.

У Капитонова есть небольшая фобия: в гостиницах он не оставляет зубную щетку в стакане у раковины. Это повелось после давнего разоблачительного репортажа одной журналистки, устроившейся ради скандала в пятизвездочный отель горничной. Она утверждала, что горничные в силу сверхплотного графика физически не успевают мыть раковины по науке и для быстроты используют зубные щетки клиентов. Капитонов этому скорее не верит, чем верит, но зубную щетку в пластиковом футляре с тряпочной подкладкой внутри всегда убирает в свою дорожную сумку.

Нина как-то сказала ему, что он весь состоит из фобий. К счастью, это не распространяется на еду. Но всю сознательную жизнь он избегает первых вагонов. С некоторых пор (что скрывает особенно тщательно, даже Нина так и не узнала об этом), взрослым уже, после того случая с маленькой Анькой, он стал опасаться вида крови — нет, не самого вида крови, а своего малодушного опасения, что при случае будет ему по-детски нехорошо: Капитонов, например, игнорирует фильмы, обещающие богатый кетчуп и клюквенный сок. Это при том, что в школе он, да и в университете тоже, слыл забиякой. Однако в школе же, когда на уроке истории еще в пятом классе чопорный Кирилл Сергеевич поведал им о децимации в римской армии и, к слову, еще о не столь древних подражаниях древним римлянам (в их классе расстреляли бы троих — причем силами остальных товарищей), он на несколько месяцев стал чураться в быту числа 10 — основы всей позиционной системы, если выступать в защиту десятки. Но — «десятка» автобус, номерок номер десять к зубному врачу… Не потому ли обрек себя на математику Капитонов (иногда он подумывает об этом), что бессознательно хотел избыть остатки подростковой своей децифобии?

Этот номер при всей его скромности странным образом богат зеркалами. Ладно в прихожей и ванной, но в комнате — и зачем тут их целых три зеркала? Капитонов не любитель собой любоваться и отнюдь не счастлив этой возможностью — даже лежа на кровати лицезреть, повернув голову, часть себя самого, на кровати лежащего.

Ну так вот, идея была если не выспаться, то прикорнуть.

Только ясно, что уже не уснет, и дело не в телевизоре (переключает каналы), а в личном опыте переживания этой тяжелой бодрости, что только и ощущается по-настоящему, когда уже лежишь на кровати.

К тому же, звукоизоляция. Сюрприз.

Сначала Капитонову кажется, что за стеной кто-то храпит. Не рановато ли? — прислушивается Капитонов. Это не храп. Это кого-то душат. Он бы предпринял что-нибудь, но отказывается верить своим ушам. И правильно. Попытки вызвать рвоту — вот что это там такое за стенкой.

Капитонов изумлен. Он делает погромче звук телевизора. Передают новость о любовнице видного еврочиновника, предъявившей крупный иск таблоиду.

И тут же в стену стучат.

— Пожалуйста… звук!.. — хрипит из-за стены сосед, с трудом сдерживая тошноту.

Капитонов не хочет связываться с больным человеком и выключает совсем телевизор.

— Спасибо…

Капитонов прислушивается недоверчиво к тишине: жив ли тот за стеной? Никаких признаков жизни больше не слышно. (Но жизнь ли это, когда тебя выворачивает?)

Капитонов открыл чемоданчик.

Брошюрки, файлики с программными документами. Проект Устава. Блокнот для записей, набор шариковых ручек. Книжица о тайной жизни памятников этого города — сувенир. Еще сувенир: волшебная палочка.

Если бы Ольга не сказала, что в чемоданчике волшебная палочка, Капитонов бы и сам это понял, потому что на полиэтиленовом чехольчике, в который помещен объект, наклейка со словами «ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА».

На самом деле это обыкновенная палочка из китайского ресторана — юмор, по-видимому, в том, что обычно в комплекте две таких палочки, и они для еды, а тут одна, и, следовательно, для чего-то другого. Капитонову предлагают ощутить себя Гарри Поттером. Ему представилось, что за ним сейчас наблюдают и ждут реакции — улыбнется ли он хотя бы. Капитонов не улыбается, ему не кажется, что это забавно. Однако что-то заставляет его взмахнуть палочкой из китайского ресторана — интересно, все ли участники конференции так поступают с палочкой, как сейчас Капитонов, и не говорят ли некоторые из них при этом какую-нибудь абракадабру?

Капитонов убирает в чемоданчик волшебную палочку и достает брошюру с реестром участников. Каждому посвящена отдельная страница. Портрет и слова представления.

Первым предъявлен человек с чеховско-звездной фамилией Астров. (Наверное, псевдоним, думает Капитонов.) «Астров, Александр Аскольдович. Микромаг широкого профиля. Лауреат премии “Золотая воронка”. Член Международной академии микромагов и магов». Капитонову не нравится улыбка Астрова, ее дезавуирует надменный взгляд. Он перелистывает страницу и вместо портрета следующего участника конференции видит его услов ный заменитель — схематичное изображение головы и туловища, заключенное в рамочку. После событий у стойки ресепшен удивляться нечему: «Архитектор Событий». И далее одно только слово: «дистанционист». Что оно означает, Капитонов, пожалуй, способен если не понять, то хотя бы смутно почувствовать: что-нибудь с дистанционным управлением, нет? — да и пускай, еще не хватало над этим ломать голову, — зато он практически сразу отмечает нарушение алфавитного порядка: Архитектору Событий, строго говоря, надо было бы опередить Астрова. Скорее всего, составители справочника не захотели начинать с лица без лица, а что там у этого лица с лицом… наверное, то же, что и с фамилией.

Далее Капитонов переходит сразу к букве К и обнаруживает Капитонова.

У него все сжалось внутри. Этот снимок сделала жена два года назад, когда они ездили в Турцию. Как он мог попасть в брошюру? Но тут же вспомнил, что сам и посылал еще в декабре, когда к нему обращались из оргкомитета.

«Капитонов, Евгений Геннадьевич. Математик-менталист. Двузначные числа».

Он улыбнулся. «Математик-менталист» — оказывается, это так называется. А что должны подумать коллеги, прочтя: «двузначные числа»?

Он впервые их мыслит «коллегами», до сих пор они были для него элементами абстрактного множества. Он с интересом листает брошюру и узнает про «коллег». Большинство из них «микромаги». У некоторых указана специализация: «микромаг-спичечник», «микромаг-зарукавник»… Очень много магистров — просто «магистров», а также «магистров салонной магии» и им подобных. Несколько человек обозначены как «шулеры-виртуозы», причем двое из них тоже «магистры». Есть пара «гипернаперсточников». Кроме Архитектора Событий, Капитонов обнаруживает еще двух других «дистанционистов». Это некие Господин Некромант и Пожиратель Времени. Более человекоразмерных имен в их случае не приводится, зато в отличие от Архитектора Событий эти двое представлены фотографиями. Пожиратель Времени — болезненно худ, у него впалые щеки. Господин Некромант, он и похож на некроманта.

Звонок стационарного телефона заставляет Капитонова подняться с кровати.

— Как доехали, Евгений Геннадьевич? Водоёмов беспокоит. Не помешал?

— Добрый вечер, — отзывается Капитонов, не рис куя назвать Водоёмова по имени-отчеству (не уверен, что помнит…). — Спасибо, все хорошо.

— Настроение боевое? — спрашивает Водоёмов.

— Вполне, — отвечает Капитонов. — А что, предстоят сражения?

— Евгений Геннадьевич, я сижу внизу, в ресторане. Не хотите ли чашечку кофе? Покумекаем, познакомимся очно. А то что ж мы все так — по переписке?

— Да, конечно, спасибо, я приду.

Перед тем как выйти из номера, он обратился к реестру — нашел в брошюре Водоёмова: так и есть — Валентин Львович.

18:57

Нет, только не кофе, вот чай зеленый — пожалуй.

— Расстройство сна? — сразу же догадывается Водоёмов.

Сидят за столиком в гостиничном ресторане.

Капитонов не намерен распространяться о своей бессоннице.

— Вы, надеюсь, на меня не сердитесь за то, что выдернул вас из уютного номера? Вы, может, оперу хотели послушать? Ко второму действию успеваете, первое, считайте, уже пропустили.

— Нет, нет, я не ценитель опер.

Официантка принесла фарфоровый чайник.

Капитонов замечает: если чайник перевернуть крышкой вниз, донышком кверху, и обратить к себе носиком, лицо Водоёмова найдет с ним некоторое сходство. Унылый нос, округлые щеки, резкое завершение лба, словно Водоёмов стоял на голове целыми сутками. Волосяной покров головы представлен исключительно маленькими прямоугольными усиками, словно под нос Водоёмову приклеили кусочек изоленты. При этом у него очень живые глаза и цепкий взгляд.

Возможно, в бане голый Водоёмов мог бы сойти за массовика-затейника, но здесь в черном строгом костюме, бордовом жилете, под который заправлен узкий фиолетовый галстук, он выглядит почти лордом.

— Так все-таки, Евгений Геннадьевич, как оно все у вас? — интересуется Водоёмов. — Как успехи, Евгений?

— На успехи не жалуюсь, Валентин Львович. Все хорошо.

— Понятно. Не удивлены, что вас пригласили, Евгений Геннадьевич?

— Удивлен.

— Чернолес лично за вас был. Он настоял, а предложил я. Потому что мне о вашем номере Крупнов рассказал. Помните Крупнова?

— Да, он выступал на турбазе, мы там встретились в октябре.

— Он-то ладно, он-то с кольцами выступает. Ловкость рук, как говорится. А вы, значит, головой, мозгами непосредственно, так получается? Очень он был впечатлен. А нашего брата удивить трудно.

— Ну, там общий стол был, — вспоминает Капитонов прошлогодний эпизод. — Ваш Крупнов подсел к отдыхающим, я и показал фокус. Так, по-любительски.

— Профессионально, значит, не выступаете.

— Нет, конечно. Так, иногда в компании за столом.

— А за столом тоже профессионально можно. Это даже очень распространено сейчас. Микромагов на корпоративы только так приглашают. Именно за стол, в компанию.

— А, так это и есть «микромаги»? Раньше это как-то по-другому называлось…

— Престидижитаторы… Но что-то не привилось, похоже. А «микромаги» — само с языка прыгает. Молодым, знаете, не хочется престидижитаторами быть, не престижно, им и не выговорить такое, вон вы тоже слово забыли… а вот микромагами они все хотят. Это уже вовсю. Давно. Но мы ведь не только они, микромаги-престидижитаторы, мы — шире, шире… Так вы, значит, числа задуманные отгадываете?

— Двузначные.

— Вы ж математик?

— Так, читаю лекции гуманитариям… А что до фокуса, тут нет никакой особой математики.

— Как же нет, если номер математический? Или как? Вы мне покажите, продемонстрируйте. Можете сейчас?

— Легко. Число задумайте, двузначное.

— А трехзначное уже нельзя?

— Двузначное. С трехзначными не выходит. Можно еще до десяти, но тогда надо числа задумывать как телефонные номера — 07, 09… Двузначные проще, понятнее.

— Согласен. Задумал.

— Прибавьте девять.

— Секунду. Прибавил.

— Отнимите семь.

— Отнял.

— Вы задумали 36.

— Неплохо. Очень неплохо. А зачем складывать и отнимать? Впрочем, что я спрашиваю. Это ваш секрет.

— Да тут нет секрета, просто без этого не получается.

— Наверное, потому, что я с картами работаю. Вы же знаете, что мой основной профиль — игральные карты? Поэтому, да?

— Что — поэтому?

— 36. Потому что в обычной колоде 36 карт. Не я задумал 36, это у меня у самого задумалось.

— Мне никто не говорил, что вы с картами работае те. Откуда ж я знаю, с картами вы или с кроликом из цилиндра.

— В основном с картами. Кролики — это другой жанр. Хотя, знаете, я и с мышами работаю. У меня Зюзя все карты различает. Все до одной! Как-нибудь увидите Зюзю. Давайте еще разок. Я задумал.

— Прибавьте восемь.

— Ага, теперь уже восемь.

— Отнимите два.

— Отнял.

— 54.

— Потому что полная колода с двумя джокерами. Я опять подставился.

— Вы любое число к картам притянете.

— Черт! Это номер! Идеомоторика, все ясно.

— Да нет, тут что-то другое.

— Да у меня на лице все написано. Вы просто читать умеете. Буду за ширмой, и ничего не получится.

— Получится.

— А вот мы проверим… Договорились? Но… Ближе к делу, коллега. Я хочу, чтобы вы были с нами, а не с теми шаромыжниками, которые рвутся в гильдии к власти. Запомните: Чернолес, и никто другой. Держитесь его. Он — наша партия. И мы должны во что бы то ни стало избрать президентом нашего человека. Если придет к власти человек Юпитерского, нам всем конец. Это для гильдии катастрофа. Вы посмотрите, кого они наприглашали. Вы уже видели это? — он достал из чемоданчика брошюру со списком участников конференции. — Это же наперсточники! Вагонные шулеры! Читайте: «Мастер побеждает при любом раскладе карт»! Как вам нравится? «Мастер». Я сам с картами работаю, и я умею отличать шулера от иллюзиониста. И так во всем! Карманники переквалифицируются в микромаги-манипуляторы. И они еще претендуют на особые секции в нашей структуре! Знаете, как спустят корабль на воду, так он и поплывет. Как учредимся, так и заживем. Тут каждый голос важен. Вот почему я с вами здесь. Могу я на вас рассчитывать?

— Так у вас тут сложно все… Я даже не думал.

— И не думайте. Ваш конек — ментальная магия. Вам о ненужном думать не надо. За вас уже все продумано. Вы только меня держитесь и не верьте никому. Только мне, ну, и через меня — Чернолесу.

— Ментальная магия, говорите? Это так называется?

— Ну, а что же еще? Ментальная магия. А если подойдут и обрабатывать будут, с кем дружить, против кого голосовать, вспомните мои слова: никому здесь верить нельзя, только мне и через меня Чернолесу.

— Я посмотрел список делегатов. Есть необычные… мягко сказать.

— Как раз больше обычных. А кто необычные?

— Некромант какой-то…

— Господин Некромант, — уточняет Водоёмов. — Это как раз наш человек, он правильно проголосует…

— Пожиратель Времени…

— Ну, вы дистанционистов называете, — произносит Водоёмов, скривив рот набок. — Там еще третий есть, тоже сегодня приехал.

— А я его видел. Он отказался регистрироваться на ресепшн.

— Вы видели, куда он ушел?

— На улицу.

— А куда на улицу? Мы его потеряли.

— Не знаю, просто ушел.

— Моя креатура. Некоторым не нравится, что я их пригласил. Ну, и как он вам?

— По-моему, сумасшедший.

— Дистанционисты все с тараканами…

— Тоже микромаги?

— Наоборот, макро. Но мы все… и они, и вы, и я, и прочая наша братия… мы все нонстейджеры… Вы, конечно, знаете, кто такие нонстейджеры?..

— Кто?

— Не знаете?.. Приехали на конференцию нонстейджеров и не знаете? Сами нонстейджер и не знаете?

— Так я еще и нонс… нонсенс… тей?..

— Нонстейджер. Кому надо минимум оборудования или вообще не надо — нонстейджеры. Микро— они или макромаги, не важно. Те же менталисты, например. Вот вам ведь не надо особого оборудования? Если, конечно, не иметь в виду черепную коробку?..

— Не уверен, что и черепная коробка нужна.

— Ну, мы с вами еще разберемся. Счет, пожалуйста, — позвал он официантку.

— А что у вас было с бомбой сегодня? — спрашивает Капитонов.

— Бомбы не было, а была противоправная попытка сорвать конференцию. Но мы легко не сдаемся. Кстати, после оперы будет ужин — лучше поздно, чем никогда. Так вы сходите ко второму акту, успеете. Прямо в гостинице представление. Уже поют, наверное.

— Что-то не слышу.

— В конференц-зале представление. Второй этаж.

— Мне бы поспать.

— Там и поспите.

— Хорошо бы. А вы пойдете?

— Нет, я в театр не хожу. И в цирк тоже.

— А как опера называется?

— «Калиостро».

— Не знаю такую.

— Камерная. Для участников конгресса.

— Так это конгресс или конференция?

— Какая разница. Вам не все ли равно?

— Это про того самого Калиостро?

— Наверное. А вы других знаете? Культурная программа не по моей части. Что-то тематическое. Все-таки наш человек.

Официантка, подойдя, не успевает положить папочку на стол — Водоёмов в мгновение ока папочку выхватывает у нее из руки и, не вынимая счета, что-то ловко отправляет под корочки, и тут же папочку возвращает.

Ошеломленная такой быстротой официантка несколько секунд стоит окаменело перед отвернувшимся от нее Водоёмовым — потом, спохватившись, поворачивается и уходит в сторону стойки.

— Послушайте, — говорит Капитонов, глядя в зеркало на удаляющуюся официантку, — почему здесь так много зеркал? У меня в номере — перебор.

— Один из владельцев отеля — концерн «Невский зеркальщик».

— Ах, вот оно что… Но все равно не понимаю, какой смысл в моем одном голосе? Или вы всех так… обрабатываете?

— Обрабатываю только вас, потому что вы последний. Остальные, кто надо, уже все обработаны.

Официантка с папочкой снова здесь, вид у нее обескураженный.

— Извините, — обращается она к Водоёмову, который, впрочем, на нее и не смотрит, — но тут не деньги…

— А что? — не поворачивая головы, спрашивает Водоёмов.

— Карта…

— Африки?

— Нет…

— Европы?

— Нет… игральная карта…

— Пики?.. Крести?.. Буби?..

— Шестерка червей… — лепечет официантка и показывает открытую папочку Капитонову, потому что Водоёмов по-прежнему глядит в сторону.

Капитонов действительно видит шестерку червей.

— Закройте, — нехотя произносит Водоёмов. — Дайте сюда. Это что?

Взвесив на ладони папочку, он кладет ее на стол, так и не открыв.

— Зачем вы меня за нос водите, — говорит Водоёмов, — там все как надо.

Официантка открывает папочку и видит вместо шестерки червей тысячу рублей одной бумажкой. Да и Капитонов, призванный в свидетели, видит то же самое.

— Без сдачи, — поднимается Водоёмов. — Идемте, коллега.

— Как это? — восхищенно спрашивает официантка.

19:55

В холле Водоёмов не торопится прощаться с Капитоновым. Он ведет его к стойке ресепшен. Выясняется, что Архитектор Событий так и не возвращался.

— Секундочку, — говорит Водоёмов и достает телефон. — Оленька, я тут внизу с Евгением Геннадьевичем Капитоновым, у него расстройство сна, а сосед у него за стенкой в номере сама знаешь кто. Вряд ли он выспится. С другой стороны, Архитектор наш так до сих пор и не оформился. Нельзя ли Евгения Геннадьевича перекинуть в номер Архитектора, это этажом ниже?.. Ну, почему же… Появится Архитектор, как-нибудь с ним разберетесь… Да?.. Неужели так сложно?..

Он с недовольным видом выслушивает какие-то возражения, потом говорит:

— Но мы можем Евгения Геннадьевича в компенсацию за все его страдания хотя бы отправить в Москву не поездом, а самолетом?.. А резервный фонд, Оля?.. Нет, я имею в виду черную коробочку… Так ты загляни… Нет, дорогая, ты сначала загляни, а потом говори, что пустая… Да, прямо сейчас.

Он убрал телефон.

— Пожиратель Времени и Архитектор Событий, к сожалению, не могут жить на одном этаже, но надеюсь, вы не боитесь летать самолетом?

Пожали друг другу руки. Водоёмов вышел на улицу.

20:01

20:01 показывает электронное табло над стойкой ресепшен. Капитонов пытается сообразить, откуда это Водоёмову известно о беспокойном соседе. Возвращаться в номер и слушать, как там за стенкой блюют, Капитонов и в самом деле не хочет. Между тем время — подходящее для антракта. А вдруг правда антракт?

Он поднимается на второй этаж и сразу же убеждается, что угадал: это антракт.

Двери в зал открыты, немногочисленная праздная публика бродит по холлу, поглядывая на рыбок в аквариумах и на то, что висит на стенах.

Капитонов, не долго думая, входит в зал.

От зала, который назван Большим, он ждал больших размеров, — тем заметнее, что большинством

делегатов конференции культурное мероприятие бойкотируется. Капитонов садится с краю в последнем ряду, отсюда он видит только затылки уже разместившихся зрителей. Лица он видит лишь тех, кто входит в боковую дверь, — все-таки он не настолько хорошо рассматривал снимки в брошюре, чтобы теперь узнать хоть кого-нибудь из входящих в зал. Хотя почему же: вот определенно микромаг Астров, тот, чья улыбка на снимке нивелировалась его же надменным взглядом. Теперь лицо Астрова выражает покой и бесстрастность. И вообще они входят в зал с отрешенными лицами. То ли готовят себя к продолжению встречи с высоким искусством, то ли первое действие так их ошеломило.

Все расселись, и гаснет свет.

На сцене двое молодых людей в одеждах явно не восемнадцатого века. Он сидит на стуле и смотрит в зал, а она за его спиной щелкает ножницами, изображая завершение стрижки.

На ней короткая синяя юбка в белый горошек, футболка, и она босиком. А в чем он, Капитонов не обращает внимания — в чем-то серо-спортивном.

Она говорит:

— Ничего. Самой понравилось. Не бойся, я чуть-чуть. Теперь ты такой же, как месяц назад… ну, ты помнишь, когда…

Он отвечает:

— Если придерживаться устойчивой терминологии, можно сказать, что сегодня у нас завершается медовый месяц.

Она:

— Дурацкое название. И ничего не завершается…

Освободив его от простыни, заправленной за ворот, она говорит:

— Пойди посмотри в зеркало.

Он отвечает:

— Лишнее. Я тебе доверяю.

— Иди в ванную, — говорит она, — не ленись, посмотри в зеркало.

— Пойду и увижу протечку на потолке? Сегодня не такой день, чтобы наблюдать, как с потолка вода капает…

Однако встает и отходит в сторону, делая вид, что вошел в ванную посмотреть на себя в зеркало. Она тем временем набирает на старом телефонном аппарате номер и вызывает водопроводчика.

Никто не поет.

Не похоже на оперу.

— Во-до-провод-чик, — подает он голос как бы из ванной. — Нам это слово приелось, а ты послушай: оно звучит возвышенно, почти величественно: во-до-провод-чик!

Она ему говорит:

— У меня иногда появляется ощущение… что мы совершенно несамостоятельны… Будто принадлежим какому-то причудливому миру, кем-то придуманному…

Капитонов решает, что это современная опера. С элементами драмы. Еще запоют.

— Не знаю, как насчет самостоятельности, — задумчиво произносит герой, — но мы действительно в значительной мере придуманы. Ты придумываешь меня, я — тебя, нас — допустим, Гриша, которого в свою очередь придумала Ася… Мы все придумываем друг друга, воображаем. Это естественно. Мы, разумеется, есть, но главное не то, какие мы есть, а то, какими мы друг друга видим, воображаем…

— И в результате оказывается, ты плод воображения некоего водопроводчика.

Капитонов, чтобы посмотреть на чью-либо реакцию, оглядывается, забыв, что он на последнем ряду.

Между тем актеры на сцене говорят о любви. Она спрашивает:

— Почему, если влюблюсь, всегда авантюристом окажется?

А он ей объясняет, что дельце, которое он затеял (по-видимому, в первом акте), вовсе не авантюра. На это она говорит:

— А я иногда себя грабительницей банка представляю. Врываюсь в маске Санта-Клауса: всем стоять!.. Это ограбление!.. Лежать, кому сказано!.. Ни с места!

И он тогда тоже кричит, как бы включаясь в игру:

— Руки на затылок!.. Никому не двигаться!.. Убери руку от этой кнопки, твою мать, ненормальная!..

Никакой кнопки на сцене нет.

Капитонов, хоть лиц не видит зрителей, все же понимает, что они не испытывают беспокойства. Они видели первый акт, а Капитонов еще не врубился. Вполне возможно, еще запоют, и даже, наверняка, появится Калиостро.

Третий, постарше, появляется на сцене — явно не Калиостро. Он держит шахматную доску, он размышляет вслух:

— Сильный ход. Задачку надо обдумать…

Она:

— Господин музыкант!..

Он поправляет ее:

— Композитор.

— Господин композитор, хотите, я вас постригу?

Из дальнейшего Капитонов догадывается, что композитор живет у этих молодых людей, потому что потерял ключи. А сейчас он зачем-то направляется в садик.

Капитонов передвигается по ряду на два места и, наклонившись вперед, спрашивает у ближайшего зрителя:

— Это не опера?

Тот отвечает:

— И не балет.

Капитонов откидывается на спинку кресла. Ну-ну.

— Питаю глубокое уважение ко всем, кто теряет ключи, — говорит героиня. — Я отца уже забывать начинаю, мне семь было, когда он утонул. А с мамой у меня… ну не знаю, как назвать наши отношения… Идеальные. Просто идеальные какие-то. Даже самой иногда страшно становится, как у меня с ней все хорошо…

— Редкий случай… А что с ключами?

Капитонов закрывает глаза, потому что героиня явно собирается рассказать какую-то историю, а голос у нее обнадеживающе убаюкивающий.

— Меня вообще не должно быть на свете. Я благодаря случайности родилась. Если бы папаня не трескал водку с хорошими людьми в нужный час и не потерял бы ключи, тю-тю, не было бы на свете Анжелиночки… Некоторых по пьяному делу зачинают, а меня по пьяному делу в мамкином животе сохранили. Я своим рожденьем папиной пьянке обязана. И потере ключей.

— Чёй-то загадками говоришь, — замечает ее партнер, повторяя невольную мысль Капитонова. Далее Капитонов слышит с закрытыми глазами: — Не хотели они меня, вот и вся загадка. Ну, не меня лично, а вообще… Со мной лично все в полном порядке оказалось… когда я родилась. А тогда мама в клинику легла, от меня избавляться. А к папе приятели пришли домой, стали они водку пить. Потом кто-то спрашивает: а где Алёна твоя, на работе, что ли? Ну, папа и сказал, на какой работе. В больнице — аборт делает. Мужички говорят, а на хрен ты ее в больницу отправил, пусть рожает, говорят. Зачем тебе аборт?.. Совсем охренел? Дети — цветы жизни, дети — это здорово!.. Забирай ее нахрен скорее!.. Он, ребята, поздно, говорит, поезд ушел. Да ничего не поздно, балда. Берем такси и поехали!.. Нет, говорит, надо было раньше. Давайте лучше выпьем за Алёнино здоровье и за вас, и за счастье всех существ на земле, и за тех, кто в море… и кто не в море… В общем, допили они все что было, стали приятели домой собираться, он с ними в дверях прощается, проводить хочет, и тут выясняется, что нет у него ключей. Потерял. Говорит, надо к Алёне за ее ключами ехать, а то как же я без ключей… Дядя Жора дома остался, подежурить. А дядя Петя и мой папаня поймали такси и поехали в клинику. Приехали в клинику, вызвали мамку мою вниз, она прямо в халате спускается. Что случилось, в чем дело? Они пьяненькие, задиристые. Ничего не случилось, ключи потеряли, дай твои. А потом переглянулись: это ж судьба. Ладно, все отменяется, мы за тобой. Раз дело такое. Хвать ее, в чем была, и в такси. Еще бы чуть-чуть, и было бы поздно. Вот и все. Домой привезли. А на другой день папаня мой в больницу за вещами ездил, уже протрезвевший. Ключи, кстати, в другой куртке лежали.

— Мама рассказала? — словно за Капитонова, спрашивает героиню ее партнер.

— Мне — мама, а ей — дядя Жора и дядя Петя, ну, и папаня мой… не дал соврать. Мне — когда мне семнадцать стукнуло, разоткровенничалась, поведала тайну рождения. От избытка чувств. Любит она меня очень. Не представляю жизни без тебя, доча. На самом деле мне надо не день рождения отмечать, а день спасения от аборта. День спасения. Я прикидывала, когда: где-то в конце апреля, весной. Это просто чудо, что я есть.

— Здорово.

— Я тоже думаю, здорово.

Ничего, ничего, неплохая история, думает Капитонов, чувствуя, что еще не спит и что вряд ли уснет, но, однако же, с закрытыми глазами продолжает по-прежнему слушать.

— Слушай… О чуде, — говорит герой и вдруг начинает заводиться со все возрастающей пылкостью. — Я иногда задумываюсь о своем возникновении — мурашки по коже!.. Отца в юности ножом пырнули. Дед воевал, ранен был в голову… Да и у каждого предка наверняка что-то было такое… Но я о другом, не о биографических обстоятельствах… А просто! Вот их сто миллионов. И все они устремляются к цели. А достигает только один. Один-единственный!..

— Ты про кого?

— Про сперматозоиды.

Капитонов открыл глаза.

Ничего нового. Двое на сцене. Они говорят.

Он — продолжая:

— И только благодаря этому конкретному сперматозоиду получаюсь исключительно я. Не кто-то еще, а именно я! Опереди его другой, любой из ста миллионов, был бы тогда мой двойник, ну как бы брат, с той же наследственностью… ну как бы если близнец — такой же, как я… но не я!..

— Опередил бы другой, и ты был бы не ты? Ты уверен, что не ты?

— Конечно. Смотри: пусть будет их два! — подняв руки, он показывает указательные пальцы. — Пусть оба достигли цели — одновременно, вместе… Получились у нас близнецы. Это Вася, это Боря, — он показывает на две чашки, вставленные одна в другую, подцепляет пальцами за ручки, разъединяет, ставит на стол по отдельности. — Они разные люди? Конечно, разные! А если первым пришел этот, — показывает левой рукой на левую чашку… — тогда получился только Боря, а Васи нет! А если того обогнал второй, — правой рукой показывает на правую чашку… — Кто получился? Вася! А Боря не получился!.. Значит, конкретный человек своим воплощением обязан успехам конкретного сперматозоида, верно? Допустим, зачатие все равно б состоялось, но какова вероятность того, что зачатым оказался бы я — не такой же, как я, а именно я?.. Ничтожнейшая вероятность!.. Ты поняла? Я на пальцах тебе объясняю.

— На сперматозоидах.

— Я уже молчу про яйцеклетку… Для того, чтобы образовался я, именно я, который перед тобою сейчас руками размахивает, должны были встретиться две определенные клетки, клеточки… фитюльки… фиговинки… только те две и никакие иные — из несметного числа им подобных!.. А если учесть то, о чем ты рассказывала… все эти биографические казусы… что же получается тогда?.. что-то вообще немыслимое!.. Все эти войны, эпидемии, аборты, несчастные случаи… ранние смерти несостоявшихся родителей — это все против нас, все против нас, индивидов — реально воплощенных людей!.. Нам практически невозможно никому воплотиться!.. Понимаешь, Анжелинушка? Ты не возможна. И я не возможен.

— Но ведь мы родились. И все рождаются.

— То, что люди рождаются, это нормально, ничего в этом странного нет. Удивительно другое: то, что среди этих родившихся есть ты, есть я, есть, скажем, Ася, которая сейчас на лыжах съезжает с горы, есть Гриша, которому она вломила спинкой кресла и которого прогуливает в саду композитор… Легче холодильнику выпрыгнуть в окно, чем тебе или мне появиться на земле! Вероятность нашего появления — практически нуль! Чудо, натуральное чудо!

— А мы еще умудрились встретиться!.. — восклицает она.

У Капитонова волнуется телефон в беззвучном режиме. А тут вдруг музыка и какие-то вспышки на сцене. Выход рядом: Капитонов раз — и выходит в фойе.

Это Марина звонит.

20:42

— Женечка, здравствуй, родной, только не говори, пожалуйста, что ты не в Питере.

— Откуда ты знаешь, Марина?

— Да про ваш съезд весь день по новостям передают. Из-за вашей бомбы дурацкой… Это не ты учудил?

— Я?.. Я только вечером приехал, ничего еще сам не знаю. А кто тебе сказал, что я делегат?

— Сама догадалась.

— Нет, этого быть не может.

— Ну, тут вас перечисляли… по специализации… Сказали, что есть даже отгадыватель чисел. Я сразу решила, что ты.

— Отгадывателей и без меня много. Я еще вчера утром сам не знал, что поеду.

— Много или мало, но я оказалась права.

— Чудо какое-то. Тут как раз про чудо сейчас говорили… Слушай, так ты как живешь?

— Приезжай, увидишь. С мужем познакомлю. Ты где сейчас?

— А хрен его знает, где. На опере.

— В Мариинке?

— Да нет, в гостинице… Что-то камерное… клубное. На оперу не похоже. Говорят прозой и про сперматозоиды…

— Может, лекция?

— Нет, Марина, спектакль.

— Так ты все-таки где? Как гостиница называется?

Он сказал как. Назвал улицу.

— Ну, так тебе ехать совсем ничего.

Объясняет ему — куда и на чем.

— А ведь и не позвонил бы даже. И не вспомнил бы.

— Марина, я приехал только что, говорю же тебе…

— Ладно. Только не покупай ничего. Все есть.

Капитонов убрал телефон.

Оля-вторая (та самая) спускается по лестнице.

— Евгений Геннадьевич, как хорошо, что вы здесь. В Москву полетите самолетом. Билет на четырнадцать пятьдесят один в понедельник. Устраивает? Или хотите остаться?

— Нет, спасибо, во вторник мне на работу. Оля! Вы знаете! Что там показывают? Это же не опера «Калиостро»?

— Отменили. Спектакль «Чудо, что я» называется, драматический. Тоже про фокусы и чудеса… Вам не понравился?

— Мало видел, мне надо идти.

21:20

Выход на улицу закрыт, потому что с крыши сбивают сосульки. Выпущенный во двор Капитонов идет мимо котельной. Мотыльками снежинки мечутся под фонарем. Серый кот перебегает ему дорогу.

Место здесь определенно кошачье, здесь их кормят, дворовых. Пахнет чем-то варено-колбасным и почему-то капустой.

21:32

Вот Капитонов, и вот он едет в маршрутном такси. Сейчас в этом городе данный транспорт, узнал Капитонов, называется «тэшки» — в честь буквы Т,

предваряющей номер маршрута. Не приживется. Раньше не так называлось, но это когда Капитонов был еще сам петербуржцем.

Окна замерзли. Догадаться по окнам, что там Петербург, трудно, но только тому, кто не знает, в каком городе едет.

Едва ли не каждый занят своей электронной игрушкой. Иные посредством этих устройств сообщаются с кем-то. Даже водитель говорит за рулем (он на своем языке), даже те, кто в проходе стоит, говорят, — говорит, и достаточно громко, почти половина автобуса. Так ведь та же картина в Москве.

Достает Капитонов мобильник: нет ли пропущенных сообщений? Спам в четырех образцах. Предлагается мебель, продажа квартир, приз поехать в Анталию, что-то еще. Отчего-то ему показалось, что обязательно будет от Аньки. Дочка молчит. Хорошо, и мы помолчим.

Рядом с ним, не обращая внимания на фактор живого соседа, громко щебечет, думать надо, студентка. Убеждает кого-то не верить их общей знакомой. Хочешь не хочешь, а не слышать нельзя:

— Вы с ума сошли! Не вздумайте верить, она всех обманет! Ни в чем ей не верьте. И тебя тоже обманет! Она же такая! Ты не знаешь, мы на осеннем выезде играли в «правду», короче… ну, и кто-то ее попросил назвать число. Короче, сколько было парт неров. Знаешь, сколько сказала? Тринадцать! Ну, ведь это ж смешно. Зачем так врать откровенно? Все же поняли, что она уменьшает. Нет, есть, конечно, для кого и такое ужас-ужас, я понимаю, но мы, мы же знаем ее, мы же все в теме. Короче, она поняла, что ей никто не поверил, ей стало стыдно, что так лажанулась, что поймали на лжи… так ты думаешь, она как повела? Созналась в обмане?.. Как же!.. Если б созналась, мы бы, может, простили вранье, так она же, короче, стала оправдываться… будто она чуть ли не в церковь ходит давно… В общем, стыдоба, прос то стыдоба… Представляешь? Не надо ей верить. Обманет.

Капитонов встает и боком к проходу, и по проходу пробирается к двери.

22:09

— Евгений, — представляет Марина Капитонова мужу, а Капитонову — мужа: — Тодор.

И с наигранной гордостью:

— Настоящий бельгиец.

— Но не Пуаро, — показывает Тодор пальцем на отсутствие усов, щекоча себя под носом.

Капитонов не замечает акцента.

Настоящий бельгиец — крупный брюнет.

Покойному Мухину противоположность.

— Моя мама болгарка, мой отец из Брюсселя.

Штаб-квартира НАТО. Капуста. Кружево. Пиво.

Моментально вспомнен контекст.

Надо ли Капитонову рассказывать о своих родителях?

— Короче, русский, — заключает Марина.

— Укороченный русский, — подхватывает Тодор.

— Почему это ты укороченный?

— Ну как же? Кто-то из ваших сказал: широк русский человек, надо укоротить.

— Там, по-моему, было «сузить».

— Неважно.

Болтовня продолжается в комнате.

— Женя тоже в Бюсте работал, — сообщает мужу Марина.

— В бюро статистики, — отзывается муж, давая понять Капитонову, что понимает жену.

(В Бюсте, вместе с Мухиным — тоже.)

Над чем работает он сам, Тодор начинает рассказывать, открывая бутылку болгарского красного (гость отказался от водки): он работает над… Но тут Капитонов уже не уверен, что за поприще это — пищевая промышленность, медицина, пиар? Задав по ходу рассказа вопрос, Капитонов понял, что лучше не спрашивать: настоящий бельгиец чересчур обстоятелен. Что-то связано с кисломолочным напитком, традиционно производимым в одном из горных районов Болгарии, где еще в позапрошлом веке было отмечено большое число долгожителей. В свое время этим кисломолочным напитком заинтересовался профессор Мечников, лауреат, между прочим, Нобелевской премии по медицине — большую часть исследований он провел в Париже, в Пастеровском институте, где, кстати, хранится урна с его прахом.

— За встречу, — предлагает Марина.

Когда рассказывает Тодор, она смотрит чуть в сторону, на ту часть стола, на которой салфетки в подставке, и лицо у нее ничего не выражает, кроме напряженного ожидания.

Русский Тодора настолько чист, что готов в нем выдать нерусского. Но возможно, Капитонов льстит себе, желая показаться самому себе проницательным.

Йогурт (с ударением на втором слоге в соответствии с новой нормой русского языка и исторически правильным (что Тодор умудрился, к слову, отметить) произношением), производимый на Западе, совсем не йогурт. Как и производимый в России по западным технологиям. Нельзя забывать, что писал Мечников о молочных микробах и их пользе. Мечникова интересовала проблема естественной смерти. Это когда у организма, пресыщенного жизнью, притупляется страх смерти, и тому в известной степени способствует правильное питание.

Тодор сам говорит:

— За здоровье.

Капитонову странно, что не может понять, серьезен ли Тодор или это он столь изощренно маскирует иронию.

Нравится ли Капитонову Петербург, интересуется настоящий бельгиец.

— Я отсюда уехал не так давно.

— Да. Мне это известно. Но заметны ли изменения, хотелось бы знать.

— Сосульки, — отвечает Марина за Капитонова.

— Что поделать, такая зима! — восклицает Тодор. — А не скучаете? Москва — не Санкт-Петербург.

— Нет времени, а то бы, конечно, погулял по городу.

— Скользко, скользко! Все ноги ломают. Вон Татьяна Игнатьевна сломала шейку бедра!

Капитонов не спрашивает, кто такая Татьяна Игнатьевна. И Марина не говорит. Марина просит его рассказать о конгрессе. Капитонов рассказывает в двух словах, как он сам понимает смысл того, чему участником ему случается быть, но не может ответить на вопрос Тодора о Копперфильде — он не знает, почему давно ничего не слышно о Копперфильде.

— В таком случае я вам сам расскажу.

Рассказывает.

Если верить Тодору, в Соединенных Штатах фокусы патентуются с обязательным условием публикации секрета через семь лет. Годы триумфа прошли, и теперь патенты вывешены в интернете. Тодор читал на английском, изучал, разбирался, он все теперь знает.

— Ну и как же ему удавалось летать? — спрашивает Марина. — Он же правда летал?

Тодор объясняет: с помощью сверхкрепких тончайших волоконных нитей и особым образом вращающихся полуколец. Или просто колец — Капитонову не интересны секреты Копперфильда.

— А вы, значит, умеете отгадывать двузначные числа? Я могу загадать?

— Извольте, — говорит Капитонов.

— Да, загадал.

— Но только двузначное! — вмешивается Марина.

— Заинька, я понимаю.

— Прибавьте двенадцать, — говорит Капитонов.

— Да, — отвечает Тодор.

— Отнимите одиннадцать.

— Да.

Капитонов задумался.

— Или я ошибаюсь, или — десять.

— Да.

— Десять?

— Да. Да.

— Не помню, чтобы кто-нибудь загадывал десять. Наименьшее из двузначных.

— Тодор минималист, — говорит Марина.

— Нет, я не минималист. Можно еще?

— Нельзя, — говорит Марина.

— Почему же нельзя? Конечно, можно, — разрешает Капитонов.

— Нельзя. Хватит.

— Да почему же?

— Второй раз может не получиться.

— Ерунда, получится. Ну а если и не получится, то что?

— Женя, — отвечает Марина, — знаешь, почему я с детства не люблю жонглеров? Мне наплевать, сколько они предметов подбрасывают. Но мне некомфортно ждать, когда кто-нибудь хотя бы раз промахнется.

— Ладно, — говорит Тодор. — Вы фокусник, а я спорщик. Спорим, что если вы мне дадите тысячу рублей, я вам дам пять тысяч рублей.

— Охотно верю. Зачем спорить?

— Вы верите тому, что я дам вам пять тысяч, если вы мне дадите одну?

— Но вы же так сами сказали.

— И вы мне поверили?

— А почему я должен не верить?

— Подождите. Вы хотите сказать, что я идиот?

— Солнышко, Женя не говорил такого.

— Кто кому спор предлагает? — спрашивает Капитонов. — Вы мне или я вам?

— Так мы спорим? Дайте мне одну и получите пять.

— На что спорим?

— На что хотите. На рубль.

— Женя и Тодор, пожалуйста, прекратите.

— Вот вам тысяча.

— Спасибо. Я не могу дать вам пять тысяч. Значит, я, к сожалению, проиграл. Возьмите свой выигрыш, — он отдает рубль.

— Этот детский спор описан в книге Гарднера «Математические развлечения», я читал еще в седьмом классе.

— То есть вы все-таки хотите сказать, что я идиот.

— Солнышко, Женя не говорил этого. Отдай ему деньги.

Тодор пытается вернуть тысячу, но Капитонов брать не желает.

— Никаких возвратов. Я победил и честно заработал рубль.

— Не валяйте дурака. Вот ваша тысяча. Забирайте. Это шутка была.

— Все по-честному, — упрямится Капитонов, — тысяча теперь ваша, причем тут шутки?

— Это был демонстрационный спор.

— Мы не договаривались.

— Зачем вы спорили, если знали, что проиграете?

— Так я как раз выиграл!

— Женя, — строго произносит Марина, — если ты не возьмешь деньги назад, я рассержусь.

— Прекрасно, — бормочет Капитонов, убирая тысячу в карман. — Меня лишают моей победы, — он кладет рубль на стол.

— Да, — говорит Тодор, забирая рубль.

Пауза из тех, что принято называть неловкими.

— Если честно, я забыл этот трюк, — говорит Капитонов. — Вспомнил по факту.

— Все хорошо, — отвечает Тодор. — Хотите анекдот?

Рассказав, без паузы заявляет:

— Прошу меня извинить. Рад знакомству. Мне рано вставать. Оставайтесь у нас — зачем вам гостиница?

Тодор выходит из комнаты, Капитонов глядит на часы.

22:55

— Сиди! — протестует Марина против его попытки подняться со стула. — Ты же не торопишься. Ночуешь у нас. У нас комната свободная. — Я его обидел?

— Нет. Ему действительно вставать рано. Он жаворонок. Это мы совы.

Без Тодора за столом стало как-то проще, спокойнее.

Капитонов отказывается ночевать — категорически.

— Буду всю ночь бродить по квартире, как привидение. Зачем это надо?

Марина говорит:

— Он тебе не понравился?

— Понравился. Почему не понравился?

— У меня все хорошо, ты не думай, — сообщает Марина.

— Я вижу, не думаю.

— Нет, правда, у нас все хорошо. — И добавляет: — Мухин был тоже зануда.

— Марин, я не спрашивал… я так и не знаю, что там с Мухиным в конечном итоге… Следствие и все такое…

— А ничего. Дело закрыли. Вопросов больше, чем ответов. До последнего времени хотела нанять частного детектива. Сейчас уже не хочу. Но во что я не верю, это в то, что он сам.

— Тогда на похоронах я чушь порол, ты уж прости.

— Да кто ж это помнит.

— Нина помнила.

— Ниночка… Видишь, как у нас с тобой все симметрично. А я тогда так и не приехала, это ты уж меня прости.

Про Аньку спросила.

— У тебя есть фотография?

У него есть — в мобильном.

— Ой, красавица! Ой, принцесса!.. Я ее вот такой еще помню. С крокодилом надувным. Она меня еще «тетя Малина» называла.

— Так ты и подарила ей крокодила тогда…

— Ну да.

— Она с ним на юге не расставалась.

— За детей, — Марина приподнимает бокал.

Чокнулись.

Отпив, Капитонов говорит:

— Что-то у нас не совсем хорошо получается.

— У нас… не совсем хорошо?

— Да нет, у нас с ней — у нее со мной, с ней у меня…

— Проблемы?

— Ссоримся без конца. Она меня, вероятно, считает деспотом. Что бы я ни спросил, покушаюсь на ее свободу, независимость, суверенитет. Я уже не спрашиваю ни о чем. С другой стороны, почему я должен не спрашивать? Я что — посторонний человек? Да она сама деспот!.. Ее все во мне раздражает, абсолютно все. Нет: бесит. «Меня это бесит!» — вот так она говорит.

— Слушай, что в тебе такого может бесить?

— Да всё! Почему я рожок для обуви не вешаю на крючок. Почему я ем быстро. Почему о присутствующих говорю «он» или «она». Почему чай покупаю в пакетиках. Почему я равнодушен… ко всему, к чему равнодушен… Ей, например, не нравится, что женщина, с которой я решился ее познакомить, не снимает черные очки. Она не говорит мне, что не нравится, но я ведь чувствую, вижу… Как будто у человека не может быть причин не снимать черные очки. Ведь могут же быть причины. Да и какое ей дело?

— Да уж, это не ее дело. А в чем причина?

— Вот и ты. Потому что у нее разные глаза, один — темно-карий, другой — голубой.

— Она это знает?

— Как же она может не знать, если это ее глаза?

— Нет, я про дочь.

— А должна знать обязательно? Я должен объяснять такие вещи? Ты это серьезно, Марина?

— Наверное, не должен… Но ты так рассказываешь…

— Чай покупаю в пакетиках… Уже говорил… Ем быстро… Да… Почему не другой, а такой… Со своими почему не борюсь недостатками…

— Слушай, не верю! Неужели она такой мозгоклюй?

— Это я мозгоклюй! По определению! Это она меня мозгоклюем считает! Знаешь, она меня стесняется. Она считает, что она дочь неудачника.

— Она так сказала?

— Нет, я сам знаю. Я знаю, что она так думает.

— Может, ты сам так думаешь — о себе?

— А с чего бы мне так думать? Я вообще об этом не думаю. Я только не хочу, чтобы она неудачницей была. А все к этому идет.

— Куда идет? Ей восемнадцать лет.

— Девятнадцать через неделю. Нет, Марина, ты ее не знаешь, она запрограммировала неудачницей себя — по жизни быть неудачницей. Университет она, не успела поступить — уже бросает, и здесь я бессилен. Практически бросила уже.

— А что так?

— Мне назло. Она все делает мне назло.

— Значит, ты в ее жизни занимаешь существенное место.

— Да — потому что мешаю ей жить.

— Так не мешай!

— А где я мешаю? Где?

— Откуда я знаю, где? Может, ты ее действительно достал своим занудством? Конечно, достал!.. Вы все такие!.. У нее кто-нибудь есть?

— Хороший вопрос. Кажется, есть. И насколько я понимаю, он женат.

— «Кажется», «насколько я понимаю»…

— Ну ведь она же мне не говорит ничего. Только смеется. Я что — против? Ей жить. Я одного не принимаю — неопределенности. Она знает, что я терпеть не могу неопределенности, что меня неопределенность изматывает, и нарочно так… Мне кажется, что нарочно…

— Я не поняла, вы вместе живете? Или она от тебя в отдельности?

— Скорее вместе, чем отдельно.

— Ну так разъехались бы, разменялись. Что-то мешает?

— Да ничего не мешает… Только как это? Надо заниматься этим кому-то…

— Естественно. А он? Он-то что?

— А что он? Он ничего. Хуже — другое. Насколько я понимаю, он, мягко говоря, недоумок, бестолочь. Рано или поздно такого охламона жена от себя прогонит, и тогда моя дочь будет с ним уже без всяких двусмысленностей…

— Может, ты ревнуешь?

— Я тебя умоляю.

— Ну, как-нибудь по-отцовски?

— Марина, что ты говоришь? Она взрослый человек. У нее любовь. У нее своя комната. Я толерантен. Я не деспот. Но у меня может быть свое мнение. Которое, кстати, я не тороплюсь высказывать. Она и сама знает, что я думаю. И потом… Мне кажется, Маринушка, она думает, что я виноват в гибели Нины.

— Но ты ни в чем не виноват.

— Но мне кажется, что она считает меня виновником гибели ее матери, моей жены…

— Да мало ли что тебе кажется! Как ты можешь знать, что она думает?! Слушай, ты просто на себе зациклен. Ты же молодой отец, а как старый пень рассуждаешь…

— «Молодой отец», — усмехается Капитонов.

— А что, не молодой?

— Ну спасибо.

— Да пожалуйста. Я просто не понимаю, ты же психолог.

— Я психолог?

— Числа отгадываешь и не психолог?

— Только двузначные.

— И не психолог?

— Это не психология.

— А что? Арифметика?

— Никакая не арифметика.

— Телепатия? Так, что ли?

— Я не знаю что. Просто у меня получается. А как — не знаю.

— Но тогда ты должен знать, что о тебе думают другие. А ты ничего не знаешь, тебе только кажется. Странно. Мне вот кажется, что все, что тебе кажется, это ты сам накручиваешь.

— Я не собирался в Питер, у меня было приглашение на конференцию, но я решил не ездить, а потом, как Лев Толстой, — после вчерашнего… Ушел. Дверью хлопнул.

— Он дверью не хлопал. А что было вчера?

— Вчера мы поругались, я плюнул и поехал. То есть мы не ругались. Она меня просто послала.

— На конференцию.

— Можно и так сказать.

— Поздравляю. Боюсь, вы друг друга стоите.

— Я сказал ей, что после того как у нас не стало Нины, она взялась ее пародировать. И что не надо этого делать — пародировать покойную мать.

Я сказал, и она меня послала. По-моему, это не правильно.

— Не надо было говорить.

— Посылать тоже не надо.

Марина пожимает плечами.

— Мой любит щеголять поговорками. Он бы сказал: в каждой избушке свои погремушки.

— Ну, давай за избушки. Твоя вон какая хорошая. А за погремушки не будем.

Чок по форме звонким «дзинь» получился.

— Не знаю, зачем тебе это рассказываю. Я о себе никому не рассказываю. Хотя нет, сегодня рассказывал пассажирке в поезде.

— Ничего себе — никому не рассказывает, вот только подруге старой да пассажирке в поезде.

— У нее сын даун. Взрослый уже. Вместе ехали. Она ему хотела кораблик на Адмиралтействе показать.

— Значит, ему тоже рассказывал.

— Кстати, да. Но он не слушал.

— А как твоя дочь относится к твоим способностям?

— Ты думаешь, я только тем и занимаюсь, что демонстрирую свои способности? Да никак не относится. Спокойно относится. Я не из тех, кто ее удивить может. Даже если бы я по воде пошел аки посуху, она бы к этому спокойно отнеслась…

— Но по воде ты все-таки не пойдешь, так что, как она отнеслась бы к твоему по воде хождению, это опять из области предположений, и только.

— Да, только что спектакль про чудеса показывали.

— Ты говорил, про сперматозоиды.

— Я не понял, про что. Слушай, Марин, а ты действительно в телепатию веришь?

— Почему в телепатию?

— Ты же меня про телепатию спрашивала.

— А я, знаешь ли, вообще легковерная. Я во все могу поверить, — отвечает Марина, и, поскольку молчит Капитонов, она добавляет — негромко: — Я и в скобки могу поверить, в фигурные.

— Во что поверить?

— Да так, свои погремушки…

Оба молчат.

— Ты что-то сказала, а я не понял.

— Видишь ли, я не встречала пассажирок в поезде и даунов, которым можно рассказывать очень личное. Ну вот ты только. А больше мне некому. Я до сих пор об этом ни с кем не говорила. Вообще ни с кем.

— О чем?

Она допивает вино в бокале, переставляет солонку с места на место, а потом глядит прямо в глаза Капитонову.

— Поправь меня, если я неправа, — говорит Марина. — В математике используют фигурные скобки, да? Ну, вот такие, — изображает пальцем в воздухе. — Не квадратные. Их еще Лейбниц ввел. Правильно я говорю?

— Я не в курсе про Лейбница. Может, и он. Почему бы и нет.

— Он, точно он. Я интересовалась. Объясни мне, они для чего?

— Ты знаешь, кто ввел в математике фигурные скобки, и не знаешь, для чего?

— Я же ими не пользуюсь. Только не говори мне, что это из школьной программы.

— А зачем тебе?

— Так.

— Так? Ну, раз так, значит так… Скобки, говоришь… Для чего же нужны в математике скобки? Чтобы в себя заключать. Сначала заключают в круглые скобки, а то, что содержит заключенное в круглые, заключают в квадратные, а то, что содержит заключенное в квадратные, заключают в фигурные. Если строго сказать, вид скобок отвечает уровню вложенности.

— Есть такое слово, вложенность?

— Вложенность, — повторяет Капитонов. — Фигурные скобки отвечают третьему уровню.

— А четвертому что отвечает? А пятому? А шестому?

— Можно и дальше нагромождать фигурные скобки, но обычно до этого дело не доходит.

— Почему не доходит?

— Потому не доходит. Потому что мы любим компактность. Лапидарность.

— Не уверена, — говорит Марина.

— В чем? — не понимает Капитонов.

— В общем, они защищают. Я так и думала, как ты сказал.

— Что я сказал? Кого защищают?

— И потом, ты очень хорошо это сказал: вложенность.

— Мариночка, мы о чем?

— Можешь подождать пару минут? Я сейчас кое-что тебе принесу.

Марина уходит за дверь. Капитонов из крошек слагает квадратик. Похоже, она стремянку взяла и лезет на антресоли.

23:29

— Это Костины записи, Женя. Это то, что он писал незадолго до гибели. Их никто не видел, кроме меня, никто не читал. Только я. Никто не догадывается об их существовании. Даже мой муж. Не знаю, должна ли была я показать это следователю, наверное, правильно сделала, что не показала, следствию это не помогло бы, еще вопрос, куда бы они стали копать.

Зеленая тетрадь, обернутая в прозрачный полиэтилен, все еще остается в ее руках.

— От меня он это скрывал, — продолжает Марина, — хотя я видела, что он пишет, но мне и в голову не могло прийти, что. Я думала, это все по работе. Мне только непонятно было, почему он пишет от руки, мы уже давно никто рукой не царапаем, ты же не пишешь рукой? И он обычно сидел за компьютером. А тут вдруг стал — так.

Марина ждет, что он что-нибудь скажет, но поскольку Капитонов молчит, она добавляет:

— Это очень специфический текст.

— Что-нибудь связанное с математикой? — спрашивает Капитонов.

— Да, там есть, есть о вашем Бюсте, но не так много, есть о том, чем вы там занимались… про продукты питания, например, про эти ваши… пельмени…

— Про какие пельмени?

— Рыбные, ты не помнишь уже. Вы чем-то там занимались, какими-то вычислениями, распределениями, тебе лучше знать. Я же ничего не смыслю в этой вашей математической статистике… Ну, там про… факторные контрасты и все такое… Знаешь, это очень непростой текст, но я знаю его почти наизусть.

— Там, значит, выкладки?

— Как ты сказал?

— Там формулы?

— Зачем формулы? Никаких формул нет. Только слова. О жизни. Но как-то очень не по-человечески. Или, может, по-человечески, но как-то на Мухина не похоже. Он ведь другой был, абсолютно другой. Ласковый, приветливый, остроумный. Он ведь не был уродом, правда? Я не про внешность.

Капитонов находит правильным промолчать.

— Он же никому не завидовал. Он же тебе не завидовал?

— Мне?

— Вот и я про то. Или это у всех в головах так? Я живу с мужем, он хороший, а в голове у него, может быть, черт знает что? Или у тебя, я же не знаю, что у тебя в голове. Вот тебе все что-то кажется. Может, ты тихий маньяк, а я и не знаю. Я только о себе могу определенно иметь представление. У меня в голове полный порядок. Вот это и пугает больше всего. Может, это я ненормальная?

— Ты абсолютно нормальная. И чтобы тебя успокоить, я тебе признаюсь, что и в моей голове полный порядок. Если что-то и не так с моей головой, то это… исключительно что уснуть не могу…

— Я тебе валокордин дам, бутылочку, только напомни.

— Хорошо, спасибо, напомню. А как у вас такси вызывают?

— Легко. Подожди, но если так, тогда еще хуже. Если так, если все мы нормальные, тогда что же это за хрень? Почему она с ним произошла? Что это?

— Мариночка, я же не знаю, ты о чем.

— Просто я тебя хочу предупредить, прежде чем ты возьмешь это в руки. Там очень много интимного. Особенно про меня, ну, ты увидишь, не вырывать же страницы? Мне стыдно. Ты будешь первым и последним, кто это прочитает. А я не в счет.

— Марина, ты уверена, что мне это надо читать?

— Да, конечно, абсолютно уверена. Если тебе интересно, я никогда не имитировала оргазм, в этом отношении он заблуждался. Говорю тебе, чтобы ты не подумал чего. Оргазм был далеко не всегда, далеко не всегда, но при чем тут, черт побери, имитация? А когда я с гвоздодером стояла, он меня действительно очень сильно напугал, и губы у него были, это правда, очень холодные.

— В общем так… я это не буду читать.

— Будешь. Какой адрес гостиницы?

Она вызывает такси — «самое дешевое и быстрое».

— Будешь, будешь… Я часто думаю, почему у нас с тобой никогда дело не доходило до постели. Не знаешь, почему?

— Наверное, потому… потому, наверное, что мы друзья.

— Зачет. Ответ принят. Ты дочитаешь до конца и, если захочешь, мне что-нибудь скажешь. Но только если захочешь. Может, поймешь то, что моему уму не доступно. Может быть, ты что-нибудь знаешь, чего я не знаю, вы все-таки вместе работали, у вас есть знакомые общие, которые… словом, я тебя прошу это прочесть. Предупреждаю, сначала очень трудно будет читаться, зато потом… потом будет легко. Я нарочно тебе говорю, чтобы ты не пугался. А то прочтешь пару страниц и бросишь. И пусть не пугает, что от руки… У него исключительно разборчивый почерк. Вот, посмотри.

Она раскрывает на середине тетрадь и, не выпуская ее из рук, демонстрирует Капитонову две страницы, исписанные рукой ее предыдущего мужа.

«Что же я медлю? Наставить рога Мухину — от одной этой мысли…» — успевает прочитать Капитонов на правой странице верхнюю строчку. О ком это он? О себе? Но более всего изумляет другое:

— Я не знал, что он был каллиграфом.

— Преувеличивать тоже не надо.

— Но мы все пишем, как курица лапой.

— Можешь ли ты допустить, что этот почерк не его? — серьезно спрашивает Марина.

Капитонов не знает, что сказать.

Такси у подъезда, — сообщает диспетчер.

— То-то и оно, — говорит Марина. — А теперь мне обещай. Первое: ты дочитаешь это до конца. И второе: вернешь завтра.

— Разумеется, завтра. Послезавтра я улетаю.

Марина вкладывает в тетрадь свою визитную карточку. Прощаются. Поцеловались в дверях.

День недели был этот — СУББОТА, в сей момент он как раз довершается: Капитонов выходит на улицу, в руке у него пакет с тетрадью Мухина, и наступает, стало быть,

Воскресенье.

00:06

Какой-то Петербург здесь не совсем петербургский, что-то лезет все в глаза типовое — Капитонов недоволен кино, которое ему показывают из окон автомобиля.

Таксист затевает беспредметный разговор о погоде, о том, что улицы посыпают реагентом и не ценят народ, и вообще хотят народ уморить или заставить покупать дорогие лекарства, — быстро узнает, что пассажир из Москвы, и тут же сообщает, что в Москве он жить ни за какие коврижки не стал бы, хотя там наверняка лучше убирают снег с улиц.

Ах вот оно что: пассажир — бывший петербуржец.

— Ну и как, не скучаете?

Два часа назад уже спрашивали.

Капитонов говорит, что такого снега он не может припомнить в Питере с детства.

— Прошлой зимой не меньше было, — отвечает водитель не без гордости за родной город.

— Прошлую зиму я не приезжал.

— А зря. Можно бы и приехать было. Хороший сезон. Приехали бы, а то что не приезжать? Вы приезжайте.

Странно: Капитонову кажется, что его приглашают в прошлое. Но почему бы и нет? Приглашают всегда только в будущее, это да, но коль скоро многие из этих приглашений не более, чем фигура речи, почему бы с таким же успехом не пригласить в прошлое?

Водитель между тем информирует Капитонова об успехах таксомоторных предприятий города. Недавно в сфере извоза господствовали на улицах Петербурга бомбилы (сам бомбил), преимущественно из числа гастарбайтеров, а теперь народ, как и в прежние времена, вызывает по телефону такси. Быстро, дешево и удобно.

— Надо же, начало февраля, а у вас еще на перекрестке елка стоит.

— Это не новогодняя.

— Как не новогодняя? Вся в гирляндах!

Таксист не знает, что на это ответить, и поэтому говорит первое, что приходит в голову:

— Днем пробки. Только ночью и можно ездить.

Капитонову интересно видеть огромные сугробы вместо припаркованных машин, но все-таки хочется и других впечатлений. Таксист прав: Капитонов скучает по Питеру. А вот если снять машину часика на два — на три и чтобы ночью, и чтобы по набережным и по Невскому, да по старой Коломне… сколько бы это стоило?.. Тысячи две?

— За две тысячи я прямо сейчас готов, — говорит таксист.

— Я не готов, — говорит Капитонов.

— А то давайте, — говорит таксист. — Я позвоню диспетчеру, скажу, что машина сломалась, это легко.

— Нет, спасибо, дела.

— Ночью — дела? Это у меня дела. У вас-то какие дела? Потом уже не соберетесь. Я тут сегодня Неву проезжал, там ледокол прошел, так над водой пар стеной… выше дворцов! Красота! И ведь не стоит на месте, а так и плывет над Невой и клубится, и ведь быстро плывет, зараза, и всё туда, в залив!.. Ну? А то что это за поездка? На триста рублей… Даже в окно посмотреть не на что….

— Другой раз, — говорит Капитонов.

А что тут спорить — не самая интересная часть города.

— Другой раз — это вы уже без меня.

00:33

О том, что на третьем далеко не все спят, Капитонов догадывается, как только выходит из лифта. Источник шума за второй дверью по коридору: коллеги кутят. Справа кулуар-закуток — Капитонов прошел бы, если бы краем глаза не зацепил человека в кресле перед выключенным телевизором. Спит? Или хуже? Изможденный, с мученическим выражением лица, не открывая глаз, он произносит:

— Думаете, это вкусно, питательно?

Мой сосед, догадывается Капитонов.

— Вы о чем?

— Я о времени. Настоящем. Дрянь, дрянь, дрянь.

Так вот кто сосед Капитонова — Пожиратель Времени, он догадался.

— Может, вам обратиться к доктору?

— А может, вам обратиться к доктору?

— Ну, извините.

Капитонов направляется к себе по коридору, но из шумного номера открывается дверь:

— Маэстро, это же вы? Милости просим на огонек!

И какая-то непостижимо фатальная сила заворачивает туда Капитонова.

Стол, закуска-нарезка, по полу разбросаны игральные карты.

Гипершулеров клуб, гипернаперсточников — все понятно, куда его занесло.

На кровати с ногами сидит развеселенькая девица, и в ней Капитонов с изумленьем распознает актрису, которую вечером видел на сцене.

Нет, спасибо, он водку не пьет. Нет, спасибо, ему еще надо работать. Да, именно так, будет ночью работать. Нет, не с числами, с текстом. Хорошо — если все тут символисты такие, то символически да. Протокол. Ваш общий успех и ваше здоровье!

Требуют подтвердить мастерство.

— Пусть на Таньке покажет.

— Тань, задумай ему, он покажет.

— Правда, да? Ну так чё, я могу. И чё, отгадает?

Капитонов просит прибавить-отнять. Это очень легко: ее число 23.

Таня «браво» кричит, ей не верят, кричат, что она подыграла, задумала другое число. Капитонов хочет уйти, его не пускают. Выясняется, что до сих пор не открыта банка сардин. Посылают к дежурной Татьяну за консервным ножом. Она с тумбочки прыг и покорно идет.

Капитонов хочет уйти, его опять не пускают.

Боря Сап, гипершулер, предлагает в секу сыграть. Капитонов хочет уйти.

— Да он брезгует нами!

Хорошо, в дурака — один на один.

Боря Сап тасует колоду, дает Капитонову снять, раздает.

— Какие вы козыри предпочитаете?

— Буби, — говорит Капитонов.

Шестерка бубей под колоду легла.

На руках у Капитонова одни только козыри — от девятки бубей до туза.

Проиграть практически невозможно, но он знает, что проиграет, иначе не было бы представления. А тут еще кто-то кричит: «Жулик! Жулик!» — и достает из рукава Капитонова другого туза, опять же бубнового, но не из этой колоды. «Вот ведь жулик!» — и тянутся руки к нему, и достают из Капитонова бубновых тузов — из его рукавов, из-под воротника, из карманов…

Он пытается сопротивляться.

— Да его канделябрами мало!

Хочет уйти — не дают. Пусть доиграет!

Доиграл Капитонов.

Проиграл Капитонов.

Слышит возглас:

— А на что вы играли?

И другой:

— На мобильник!

И третий:

— На бессмертную душу!

— Ладно, — встает Капитонов. — Я оценил мастерство.

А тут один уже число загадал — надо ему отгадать.

— Десять прибавьте, — хмуро говорит Капитонов.

— Сам прибавляй, — говорит ему загадавший.

— Ну, тогда без меня.

— Да прибавь ему! Жалко тебе? — кричат загадавшему шулеры-виртуозы.

— Ладно, ладно, прибавил.

— Семь отнимите.

— Мне не жалко. Отнял.

— 50.

— 60.

— Неправда.

— Что такое неправда? Я лгу?

— 50, — повторяет Капитонов сурово.

— Я сказал 60! Докажи 50!

— 50, и не надо обманывать.

Капитонов хочет уйти, а тот хочет за грудки схватить Капитонова.

Капитонов бьет его по рукам. Капитонов взбешен. У него в стройотряде кличка была Псих-математик.

Отскочил от стола, стул схватил, замахнулся стулом — обозначил серьезность намерений.

— Ну?

Пусть попробуют только!

К отраженью атаки готов. Он только когда кровь, нехорошо ее переносит — мутит.

Между тем гипершулеры «Тихо! Тихо!» кричат — и того успокоить пытаются, и — Капитонова.

— Осторожно, стекло разобьешь!

— Уходите отсюда, вы не нашей традиции!

Поднимает пакет, на пол уроненный, и выходит с тетрадью Мухина в нем, а внутри самого так все в нем и клокочет, и рука словно ножку стула сжимает.

Идет Татьяна по коридору с консервным ножом.

— Вы же актриса! Говорили о чуде! Как вы можете здесь? Бегите, бегите!..

— Я? Актриса? Ты, папаня, чё, опупел? Крыша едет?

В самом деле, ошибся. Обознался — еще в самом начале. На сцене другая была.

Но числа он абсолютно верно назвал. Тут никаких сомнений.

01:08

Душ. Туалет. Сна не будет. Он будет читать.

01:20

Лег. Открыл. Первый абзац.

01:21

И еще раз — сначала. Потому что трудно понять.

01:22

И еще раз — потому что действительно трудно:

{{{ Вот уже третью неделю я —: Константин Андреевич Мухин, тридцати девяти лет, специалист в области некоторых соответствий, женатый, общительный, любимое блюдо —: жареные кабачки; лишний вес 8 кг. Неизбежен вопрос —: а что же Мухин тогда? Знает ли он, что он не Мухин, а я? Ответ отрицателен —: нет. Мухин не знает и знать не способен, равно как и не способен не знать, в силу отсутствия себя самого, будучи мной. Мухина нет, когда вместо Мухина я. Мухин Мухиным станет, когда я перестану Мухиным быть. Надеюсь, когда-нибудь я перестану Мухиным быть, потому что быть Мухиным это тот еще жребий. — : Вопрос —: Когда же я быть Мухиным перестану? — : Ответ —: Ответа не дам; он мне внеположен. }}}

Капитонов чайник включает. Умывает еще раз в ванной лицо — дополнительно к прежнему туалету.

Капитонов спокоен. Здрав он и трезв. Он готов к восприятию и анализу текста.

01:28

{{{ Предыдущая запись была контрольной. Я испытывал надежность фигурных скобок. Испытания прошли успешно. Ничего подозрительного не замечено. Продолжаю писать после двухчасовой профилактической паузы.

Сейчас мне предстоит в самых общих чертах сформулировать суть происшедшего и происходящего. Задача не из легких. А кто говорил, что будет легко? Буду стараться. Если получится, дальше пойдет как по маслу; я в этом уверен.

Итак.

В среду себя еще Мухиным чувствовал, а в четверг осознал, что это было моим заблуждением. Замещение произошло значительно раньше. Но когда? Как я понял сегодня, вспоминая приметы, замещение случилось на позапрошлой неделе, а по счету назад от текущего дня —: восемнадцать дней, считая тот самый. Странность в том, что я до этого четверга себя действительно полагал, подобно Мухину, истинным Мухиным, словно и не произошло замещение. Переходный период несколько затянулся, но все позади.

Еще раз и по пунктам.

1. Две с половиной недели назад произошло замещение. Посредством внешней Управляющей Силы объект Мухин перестал быть Мухиным, а стал, как субъект, лично мной, еще не понимающим, что я не Мухин и мнящим себя все тем же Мухиным. Период адаптации длился пятнадцать дней, до этого четверга, и все эти пятнадцать дней, оставаясь важнейшим, хотя и пассивным пока элементом многоуровневой Системы Сканирования, я служил неосознанно общему делу Обратного Шурфования.

2. В четверг произошло осмысление мною того, что случилось на позапрошлой неделе —: я понял, кто я в действительности. Вернее сказать, я более понял, кто я не есть прежде всего —: принципиально не Мухин. Затрудняюсь ответить, во благо ли общему делу, в ущерб ли себе самому осмыслено данное. Полагаю, что с точки зрения целей Проекта, во многом мне самому не известных, догадки мои о себе как субъекте отличном от Мухина не только должны открывать чего-либо возможности, но и чреваты кого-либо проблемами, а по правде сказать, проблемами лично меня. Как бы то ни было, я убежден —: осмысление мною меня отличным от Мухина не есть акт естественной эволюции меня самого, заместившего Мухина, но ниспослано мне Управляющей Силой.

3. В тот же миг мне было дано представить приблизительные масштабы общего дела и осознать ответственность участника на всевозможных участках. Речь идет именно о масштабах, но никак не о самом деле, существо которого знать мне, по-видимому, не положено. Одновременно мне было положено усвоить как данность ключевые понятия, без которых я бы не смог совершить осмысление; вот они —: Проект, Управляющая Сила, Обратное Шурфование, Система Сканирования, Поправитель. Также мне было дано представление о запретах, ограничениях и санкциях. Я обязан, в первую очередь, таить мною таким порядком осмысленное и ничем не выдавать, что я не Мухин —: ни в устной речи, ни тем более на письме. Отдаю себе отчет, что я нарушаю запрет —: сейчас, позволяя себе изложение сути сам еще не до конца понял чего.

4. Сейчас, на третий день по осмыслении выше-отмеченного, я, позволяя себе изложение сути сам не до конца понял чего, нарушаю запрет. Я нарушаю запрет, и это мне сейчас очевидно, как трепетному читателю себя самого. Но я нарушаю запрет безбоязненно, бестрепетно, смело, ибо нашел область, неподконтрольную Управляющей Силе и свободную от внимания Поправителя. Вот мое открытие: оператор тройных фигурных скобок —: {{{ — — }}}. Невероятно, но это так —: если текст заключить в тройные фигурные скобки, Управляющая Сила его не может заметить! Просто и гениально! Я почти счастлив. Не берусь объяснить, как я смог выявить это слепое пятно Управляю щей Силы; подобно многим великим открытиям, вот и мое оказалось случайным. Не тавтологию ли я употребил: «оказалось случайным»? Ведь «казус» это и есть случай? Но я не боюсь тавтологий. Что бы ни случилось, всегда получится случай. Случай обречен только случаться, на то он и случай! Казус оказывается —: с достоверностью, но не с необходимостью. Различие между казусом и случаем таково: случай не может оказаться, но казус может случиться. Казус подвижнее, гибче. Так что согласен, назовем это казусом, не буду спорить, тем более спорить с самим собой. Случился казус. Фигурные скобки —: случайно! — : обнажили изумительные свойства. Я открыл способ быть невидимым —: на письме. Дает ли мне что-нибудь это открытие? Да, но немного. Степень свободы; низкую степень, но все-таки —: мне! Мне, а не кому-нибудь. Не Мухину —: мне! Я могу попытаться понять, кто я такой, почему я не Мухин и почему именно Мухина я заместил на позапрошлой неделе, и так ли верны мои догадки о дальнейшей судьбе замещения, выражать которые, впрочем, я сейчас не охотник —: при всей моей эйфорической и феерической словоохотливости, надеюсь, очень понятной (о, она мне очень и очень понятна, да и как же себя не понять?). Что бы я ни написал сейчас, заключив в тройные фигурные скобки, меня не сумеют поправить. Я невидим. Моя эйфория недоступна вниманию внешних сил, какие бы филиалы в моей голове они своевременно ни учреждали! Но я не собираюсь злоупотреблять своим открытием.

По существу оно ничего не меняет. Я не изменник; я не предатель; я предан делу, пускай и не знаю какому. Просто —:.. фигурные скобки, тройные —:.. это так здорово! —:.. Главное —: не забыть их закрыть —:.. Страшно представить, если забуду —:.. Все! Для начала достаточно. Я закрываю}}}

01:33

Капитонов занимается чаем (кружка, кипяток и пакетик). Проверяет, закрыта ли дверь на замок. Поставив кружку на тумбочку, располагается на кровати и над собою поправляет лампу.

01:36

{{{ Прошли целые сутки после того, как я закрыл фигурные скобки —: никаких санкций! — : отлично! — : вновь открываю! — : открыл!

Теперь поподробнее. Начну с пункта 2 из выше офигуренного (очень образное выражение, которым надеюсь пользоваться и в дальнейшем).

Начну с осмысления, мне разрешенного в этот четверг. Разумею осмысление мной моей ситуации.

Обстоятельства таковы.

Был дождь. Ничуть не сомневаясь, что я Мухин, я шел по-мухински неторопливым шагом к себе домой под черным английским зонтом. По мухинской привычке витал в облаках, думал о всяком —: о посторонних предметах, но только не об источниках сторонних воздействий, существование которых я тогда не имел ни малейшей причины тревожить мыслью. Добавлю —: чистой, по-мухински ясной, беспримесной мыслью. Впрочем, о том, что меня заботило в тот час, я способен рассказать с протокольной точностью. Прежде всего, в силу досадной инерции, я удручал свой трудолюбивый мозг размышлениями о работе, и это притом что шел я с работы, которую всего логичнее было бы уже выкинуть из головы. Теоретический вопрос о потребительских предпочтениях сам по себе интересен, но всему свое время, тем более что в житейском отношении он не был для меня актуальным, ибо в те печальные дни я был лишен (лишил себя сам) средств, что называется, к существованию. Вполне закономерно мысль моя перенеслась на рост благосостояния соотечественников, каковым он обязан представляться правительству. То есть я представлял, как должно представляться. Война коррупции, объявленная главой государства, не слишком занимала мое внимание, беспокоило меня другое —: обещание президента навести порядок в игорном бизнесе, чреватое закрытием Центра досуга «Счастье твое» в ста шагах от моего дома —: хватит ли у меня сил перенести эту потерю?

Еще я думал о зеленом порошке, который сегодня обнаружил у себя в портфеле. У меня большой старый портфель, я ношу его не столько по необходимости, сколько ради форса, что мне не мешает относиться к нему с подобающей бережливостью. И вот, вынимая сегодня из моего портфеля таблицы соответствий, я нашел, что их края перепачканы чем-то зеленым. На дне портфеля был порошок непонятного происхождения. Я вытряхивал его во дворе, в помойный бак, что стоит недалеко от входа в нашу контору. За мной с надеждой во взгляде следил бомж, думал, наверное, вдруг выкину старый портфель —:

Вот о чем я думал, возвращаясь домой с работы, примерно за час до моего прозрения.

Поднялся по лестнице, позвонил в дверь; жена отворила мне и, не говоря ни слова, поспешила в комнату смотреть телевизор. Шлепанцы у меня, если смотреть сторонним глазом спереди, с большой буквой W, не известно что означающей по замыслу производителей —: Деду Морозу, видите ли, показалось забавным и поучительным, что я в этих шлепанцах буду видеть не то, что другие —: родную букву М, вернее, две буквы. Раскрыв мокрый зонт, я положил его сохнуть на пол в прихожей. Было бы смешно, если бы я ревновал жену к телеящику, но все же минимальных знаков внимания муж, пришедший с работы, на мой взгляд, бывает достоин. У нас довольно большая, светлая кухня, растет столетник в горшке, правда, должен признаться, потолок обезображен следами протечки. На газовой плите в каст рюле мною была замечена сосиска, надо ли уточнять, холодная. Ужином в строгом понимании этого слова она не являлась, но я ее, тем не менее, не отходя от плиты, съел за три стремительных куса —: не столько ради утоления аппетита, сколько в укор нерасторопной жене, предпочитающей телевизионный ящик общению с супругом. Мой жест, однако, не был замечен; нет, был, но был проинтерпретирован не по-моему. Услышав, что я звякнул крышкой кастрюли, жена прокричала —:

«Может быть, ты что-нибудь купил, возвращаясь домой? Может быть, ты принес хотя бы пельмени?»

Это были сарказмы жены. Она прекрасно знала —: я ничего не принес, потому что не мог принести.

Когда я говорю о жене, я подразумеваю жену, естественно, Мухина; полагаю, в дальнейшем это оговаривать не обязательно.

Я промолчал; последовал в комнату; в ящике был сериал. Что-то мне показалось подозрительным в ящике. Немного подумав, я, удивившись, воскликнул —:

«Его же убили!»

«Никто его не убивал» (ответила моя жена).

«Что я, слепой? Несколько серий назад убили!»

«Ты не смотришь сериал, не говори глупости» (сказала жена).

Я почувствовал беспокойство —: что-то не так.

«Ожил, что ли?»

«Это другой».

«Ничего себе другой, я же помню, этот!»

«Это другой, его тот же актер играет!»

И верно —: это действительно был не тот, который мне попал на глаза на прошлой неделе, тот был убит, причем у меня на глазах, а этот —: другой, хотя и играемый тем же актером. Тот же актер, как ни в чем не бывало, изображал другого теперь, словно так быть и должно; я был потрясен.

«Им не хватает актеров?»

Я бы мог повторить, но из уважения к жене молчаливо согласился с ее молчанием —: будем считать мой вопрос риторическим, не предполагающим ответа.

Тогда как жена собиралась и дальше играть в молчанку, неожиданно для меня произнеслось мною —:

«Ящик поистине для идиотов!»

«Ящик для идиотов? (мгновенно вскипятилась жена). Браво, Костя, отлично! Однорукий бандит, это ящик не для идиотов! Это ящик для интеллектуалов!»

Нашла-таки чем укорить —: одноруким бандитом; не далее чем вчера я проигрался.

Пришлось отступить —:

«Извини. Я имел в виду —: идиоты в ящике, а не снаружи. Я не хотел обидеть тебя. Умная, красивая женщина уставилась на идиотов».

И вышел из комнаты съесть, что найду —: теперь уже по крупному счету.

«На себя посмотри!» (послышалось за спиной).

Я открыл холодильник. И вспомнил про муху. Вот она. Муха —: на внутренней стороне дверцы, над полочкой для яиц. В нашем холодильнике живет муха. Не так давно; возможно, со вчерашнего дня. Вчера вечером я увидел ее впервые. Вчера вечером я открыл холодильник и увидел, как в нем сонно муха летает. Она не вылетела вон, хотя я холодильник держал довольно долго открытым, и я не выгнал ее. Сегодня она уже была в состоянии анабиоза. Снился ли ей сон? Снятся ли мухам сны? Снятся ли сны мухам, когда их запирают на два дня в холодильнике? Я не сомневался, что муха жива. Если бы муха мертвой была, она бы не сидела на стенке дверцы, а упала бы вниз. Что она здесь вообще делает? Наш холодильник пуст. Как ее сюда занесло? Как она сюда сумела проникнуть?

И тут я дверцу закрыл, забыв о мухе и желании что-нибудь съесть, потому что меня как вспышкой молнии озарило —: вдруг подумалось мне —: а я? — : а кто я такой? — : Мухин ли я?

Я понял вдруг со всей очевидностью, что никакой я не Мухин; что Мухин сам по себе, а я сам по себе; и что Мухину я не брат и не кум; и что Мухин я —: только временно Мухин, и что не Мухин совсем —: лишь Мухин по форме, формально.

Ошарашенный открытием, я разинул рот —: именно таким я себя сейчас представляю.

Все мухинское было со мной —: и в первую очередь память, я чувствовал, что ничего мухинского не забыл, не забуду, равно как не присвою себе ничего помимо специфически мухинского. Мне было достаточно мухинского, более чем достаточно, но это было все не мое.

Кто я такой? (спрашивал я себя). Кто я такой? Но я не знал, кто я такой.

Кем бы я ни был, я Мухиным стал, будучи совсем не Мухиным.

Я был Мухиным, но не Мухиным, а Мухина не было.

Но самое главное, я отчетливо теперь понимал, что Мухин пропал не сейчас, и что я не сейчас преобразился в Мухина.

Это случилось раньше, много раньше, чем я открыл холодильник.

Когда? Вчера? На прошлой неделе? Годы назад?

Что со мной? Почему я слышу и побуквенно вижу: Проект, Управляющая Сила, Система Сканирования?

Почему я понимаю, что должен себя подчинить леденящим душу таинственным предписаниям, посредством слов не отображенных, но в целом понятных?

Я понял, чего хотят от меня —: таись и скрывай, что ты на самом деле не Мухин.

Мне стало страшно; и холодно —: я почувствовал мухой себя, запертой там.

Надо выпустить; я открыл холодильник. Мухи не было на дверце. Неужели упала? Неужели она умерла и упала? Могла ли сдохнуть муха за минуту моего прозрения?

Я обследовал все полочки на дверце —: мухи нигде не было, я осмотрел весь холодильник, выдвинул секцию для хранения овощей —: стоя на коленях перед пустым холодильником, я ощупывал пальцами дно пластмассовой емкости, где овощам в лучшие дни надлежало беречься —: не было мухи.

«Совсем рехнулся? (послышалось надо мной). Крошку сыра хочешь найти?»

Я вобрал голову в плечи, не поднимаясь с колен. Что ей надо? Зачем жена Мухина сюда пришла?

«Пойду к соседке, возьму в долг пару яиц, сделаю яичницу хоть —:.. или вкрутую сварю —:.. До чего дожили, просто позор!»

Она ушла, а я, не вставая с колен, продолжал держать в холодильнике руки. Как мне быть с женой Мухина после всего, что случилось? Как мне жить с ней?

Предписания, усвоенные где-то на умственном уровне, бессловесно гласили —: мужайся, держись, не выдавай ничем ставшее тебе известным (что не

Мухин ты), никого и ни при каких обстоятельствах не посвящай в нашу тайну.

В нашу тайну —: в их и мою!

И теперь —: трепеща (руки мои задрожали, ей-ей!) —: я, нарушитель порядка, пока способен еще справляться с волненьем, внезапно мной овладевшим, призываю на помощь, как демонов, тройные фигурные скобки —: пора, пора, и так себе слишком много позволил! }}}

{{{ Вновь открытые фигурные скобки отделяют по сроку от прежде закрытых не более двух с половиной часов. Реакций извне не наблюдалось. Я спокоен; контролирую ситуацию; питаю надежду. Пишу.

Сердобольная соседка помимо яиц прислала с женой два голубца, а также горбушку хлеба. Ужин, считаю, получился на славу —: бывало и хуже. После голубца я пошел на балкон —: думать о необъяснимом. Было тепло; был месяц июль. Он и сейчас —: месяц июль —: есть еще время наслаждаться этим июлем. Мошки летали; смеркалось.

От пункта 2 перехожу к пункту 1 (см. мою пунктуацию в исходной «фигуре»). В данный момент меня интересует акт замещения.

Итак, на балконе я думал об этом —: когда же оно приключилось?..

Жизнь Мухина вспоминалась мне —: детство, отрочество, юность, его университеты, ранняя зрелость. Я пытался найти в его жизни тот критический узелок, когда мною заместило Мухина.

Вспомнилось мне — совсем маленький Костя в летний, тоже июльский вечер на берегу речки Каменки; ему шесть лет, он только что научился насаживать на крючок червяка; отец, сам вооруженный удилищем, зорко следит за Костиным поплавком. Клюнуло. Длинная бамбуковая удочка подчиняется Мухину. Он вытащил первого в жизни своей окушка.

Я увидел Мухина в день посвящения в общество юных друзей флоры и фауны. В ночь совершеннолетия, когда взрослеющий Мухин остановил по глупости поезд. В хмурое утро увидел его потерявшим невинность. Видел, как Мухин полз на скалу. Как лежит в больнице с гнойным аппендицитом.

Гнойный аппендицит не самое неприятное воспоминание. Моему мысленному взору представился Мухин, заходящий в двухэтажный барак; скрипучая лестница, день железнодорожника, пустой коридор, все на улице, он открыл дверь, на которой ножом вырезано бессмысленное слово «РЕПА». Быстрым шагом уходит назад. Через час он будет пить водку в вагоне-ресторане, стараясь забыться. Забыть себя. Отчасти это удастся ему.

Мухин был Мухиным.

Я не хочу вспоминать за Мухина то, что ему никогда вспоминать не хотелось.

Стряхивая пепел вниз, на газон, я стал вспоминать с другого конца, или просто —: с конца, не с начала. Что-то мне подсказывало, что случилось это недавно.

Поразительный вспомнился мне один эпизод, потому что вспомнился он мне поразительно: ярко, четко, контрастно, словно это происходило прямо сейчас —: не в моей голове, а на кухне у Мухина (тогда как я был сейчас на балконе). Был у нас —: у меня? у него? — : с женой разговор —: опять же —: с его ли? с моей ли женой? — : это как посмотреть.

Мухин смотрел в никуда.

Дело было на кухне на позапрошлой неделе, но не в позапрошлую среду, а в третью среду назад. Я потом сосчитал —: пятнадцать дней до того, то есть до этого четверга, или девятнадцать дней назад, если отмерять от сегодня, а сегодня, когда это пишу, уже воскресенье.

Мухин смотрел в никуда. Боюсь ошибиться, но, по-моему, он хотел рассказать жене, как он был в тот день на работе огорошен вопросом —: способен ли он кого-нибудь убить. Скажем, отчима. У него никогда не было отчима. Соль шутки в том, что ассистентка Алина, перебирая фотографии из папки по теме антропометрических исследований, нашла, что некий преступник схож чертами лица непосредственно с Мухиным. Несмотря на возраст (Мухин был значительно старше) отношение расстояния между глазами к высоте подбородка на прикидку было у них одинаковым (возраст, кстати, здесь вряд ли имеет значение). Всем было смешно, а Мухина покоробило; он достаточно серьезно относился к своей внешности и не любил, когда ее обсуждали.

Впрочем, я не готов утверждать, что он действительно хотел рассказать все это жене, но то, что, глядя в никуда (и быв на кухне), он думал именно об этом —: факт, за истинность которого могу поручиться.

По телевизору говорили о ценах на газ.

«Чай или кофе?» (спросила жена).

Ответствовал —:

«Чай».

«Или кофе?»

Ответствовал —:

«Кофе».

«Я тебя спросила, что ты будешь пить, а что ты отвечаешь?»

«Я и отвечаю, что буду».

«Спрашиваю —: чай? Ты —: чай. Спрашиваю —: кофе? Ты —: кофе».

«А зачем ты спрашиваешь про кофе, когда я уже ответил, что чай».

«Пей сок томатный. Полезно».

«Я не хочу томатного. Оставь меня в покое. Я не хочу ни чая, ни кофе».

«Да ты сам не знаешь, чего ты не хочешь. Ты и чего хочешь, не знаешь. Ты ничего не хочешь! —:.. Тебе ничего не надо! —:.. Ничего! —:.. Ничего-ничегошеньки! — :»

Эти слова уже обращались ко мне. Прежний Мухин уже их не слышал. Прежний Мухин стремительно исчезал, я его замещал, вновь образуясь. Он стиснул зубы и вышел вон. Да, я пришел на балкон, стоял, как сейчас, и курил, как сейчас, глядя на крыши домов, как сейчас. Это был я! И это было в среду на позапрошлой неделе! Вот когда я понял, как это все получилось! (И понял это в четверг!)

Последним словам человека всегда придается значение. Вот мухинское —: «Оставь меня в покое! Я не хочу ни чая, ни кофе!» —: это его. С тем он и исчез, точнее, избылся, а я не мог этих слов не запомнить.

Ничего, между тем, не произошло в мире предметном —: не остановились часы, не перегорела лампочка, не упал карниз, на который вешают занавеску. Тот же телевизор не счел возможным выключиться или хотя бы сотворить на экране что-либо неординарное. Даже кофе не убежал. А был ли кофе? А был ли Мухин? (хочется мне спросить).

Если Мухин действительно был, хотел бы я знать, почувствовал ли он сам хоть что-нибудь, исчезая.

Вот я, замещая его, ничего не почувствовал. Безразличие мною владело. Стоял на балконе и не чувствовал ничего; даже не чувствовал высоты и необходимости ее опасаться.

Вот это и был тот рубеж —: я замещал Мухина, еще не понимая, что делаю.

Целых пятнадцать дней, по реальном его замещении, я не догадывался, что я не Мухин!

Надо же, думал, что по-прежнему Мухин и что ничего особенного не случилось.

Может быть, чаще, чем прежний Мухин, я эти две недели посещал центр досуга «Счастье твое», где вступал в единоборство с одноруким бандитом.

В понедельник вечером проиграл доверенное мне на шопинг —: все до копейки, а во вторник еще и заначку, которую утром прихватил из дома.

Ну а когда осмысление настигло меня, об этом я уже написал. }}}

{{{ Да, надо сознаться —: у Мухина была лудомания; я вслед за ним тоже немножечко лудоман. Я еще не знаю точно, насколько я реально лудоман, хотя все признаки налицо, но питаю надежду, что все-таки не такой лудоман, как Мухин. Оптимизма придает мне моя способность считаться с реальностью —: обычно лудоманы не признают, что они лудоманы, я же признаю —: да, я лудоман, может быть, не типичный, но лудоман, и уж тем более признаю несомненную лудоманию Мухина.

Другое дело, было бы преувеличением назвать меня страдающим лудоманией; достаточно и того, что она у меня есть; если кто и страдает, то это моя жена, хотя, когда моя жена была женой Мухина, страдала она, кажется мне, значительно больше. Тут и спорить не о чем —: сверх всякой меры натерпелась она не от моей страсти к азартным играм (в моем настоящем качестве), а от мухинской, и вряд ли можно

02:00

меня упрекнуть за то, что именно мой недавний проигрыш переполнил чашу терпения —: да останься Мухин Мухиным, чаша терпения переполнилась бы еще быстрее —: так и хочется куда-то вставить «ее» —: «ее чашу терпения» или «чашу ее терпения», только все равно не могу представить —: ее —: с этой умопостигаемой чашей. Что, между прочим, косвенно доказывает чистоту моей совести. У Мухина было больше поводов терзать себя, и он временами предавался отчаянной самокритике и самобичеваниям. Не хочется вспоминать. Его совести дело, не моей. Это он проигрывал всю зарплату, это он залезал в долги, это он снес в ломбард антикварную вещицу, принадлежащую его жене, а выкручиваться придется мне, и, чувствую, скоро. Мои скромные проигрыши последних дней даже сравниться не могут с выдающимися потерями, которые сопутствовали развитию его болезни на протяжении почти полутора лет вплоть до того дня, когда Мухин, в прямом понимании этого имени, перестал быть Мухиным. Несомненно, его болезнь стремительно прогрессировала, однако, соглашаясь с тем, что это наш общий недуг, я буду решительно протестовать против каждого, кто осмелится отнести обострение мании Мухина к тому Мухину, который я. Трезвый взгляд, самому себе мною сейчас демонстрируемый —: весомое доказательство того, что все под контролем. Нет, чего-чего, только не обострение испытывает моя лудомания; скорее наоборот.

Продолжая рассуждать трезво, назову счастьем отсутствие интереса у Мухина к игре в карты, а также в рулетку. Подсел он на самое примитивное —: едва ли не каждый вечер по дороге с работы заходил в «центр досуга» на нашей улице, где и вступал в отношения с каким-нибудь из игральных автоматов. Он вел счет проигрышам и победам —: как и следовало ожидать, по большей части проигрывал. Нам не объяснить —: ни Мухину, ни вслед за ним мне —: нашу дружбу-вражду с этими злополучными автоматами. Одно слово —: зараза —: и я говорю, и он говорил то же. Но влекло, влечет; настанет вечер и, я знаю, необратимо потянет!..

Всего удивительнее для нас самих же, что мы —: или нет, во избежание впечатления раздвоенности буду говорить об одном, о Мухине —: всего удивительнее, что Мухин был вполне осведомлен о теории вероятности, в частности, о законе больших чисел. Да что я говорю! Осведомлен —: не то слово.

Он был в некотором роде специалистом в этой области; он работал в Бюсте. Что такое Бюст? О, это место, где работаю я, всеми своими сослуживцами принимаемый за Мухина. Бюст это бюро статистики, сказать по-другому —: бюро статистических исследований. Если я добавлю слово «независимое», оно ничего по существу не изменит. В общем, я имею дело, до известной степени, со случайными процессами, случайными величинами. Мухин занимался, разумеется, тем же —: обрабатывал статистические данные с помощью корреляционного и прочих методов, чтобы потом другие специалисты по результатам обработки делали заключения и давали рекомендации заказчикам исследований. С чем едят теорию вероятности, я знаю не плохо; Мухин знал не хуже меня.

Среди посетителей «Счастья твоего» не было другого, кто бы мог как Мухин (себя не ставлю в пример) осознавать всю пагубность этой нелепой игры. Мухин знал, на что он идет; знал и шел. А зачем, вот этого он не знал, и я не отвечу.

Жена Мухина объясняла манию мужа по-разному —: распущенностью; безответственностью по отношению к семье; легкостью заработка («вкалывал бы по-настоящему, каждую бы копейку берег!»); наконец мазохизмом.

С последним можно было бы согласиться, если разуметь под мазохизмом осознанное нанесение урона своим интересам, и в частности —: финансовым. Но ведь мазохизм должен был бы проявиться и в других сферах деятельности Мухина, однако этого не наблюдалось. Также как я, он ни в чем другом не

был похож на мазохиста, скорее напротив, то есть не в том смысле «напротив», что он или я, соответственно, был или есть садист каждый сам по себе, а наоборот, напротив, мы, несмотря на нашу последовательность-очередность, не двояко, но как один человек —: оба вменяемы.

Не уверен, что следует «офигуривать» эту запись, впрочем, начатую уже с фигурных скобок. Хотя —: почему же? Очень даже уверен! Отнюдь не безобидна она! Демаркационная линия между мной и Мухиным проведена четко, проблема понимается широко; стало быть, во избежание осложнений обязан фигурно и тройственно заключить. }}}

{{{ В пятницу я пошел на работу. Представим меня на работе. Передо мной компьютер, за которым еще недавно работал Мухин. Диаграммы предпочтений потребителей рыбных пельменей лежат на столе. В пятницу их составила Тоня, мне следует изучить.

Слух о том, что Тоня любовница Мухина, несколько преувеличен. Во всяком случае, у меня с ней ничего не было. Правда, она этого не знает, потому что принимает меня за Мухина.

Мухин был в команде; теперь в команде я. У команды есть ядро из пяти человек. Мухин был в ядре; теперь я в ядре. Все в ядре работают головой —: исключительно головой —: анализируют, соотносят, ищут подходы. Вот чем я занимаюсь.

Работать головой непросто —: чисто психологически. Я и без работы все время думаю. На работе думаю больше, но на то и работа. Но то —: работа. А когда не работа, тогда не работа. Меня, признаться, угнетает, что я думаю на работе не за себя, а за Мухина. Я и не на работе думаю за Мухина, но думать на работе за Мухина не очень приятно, потому что это работа все же его.

Меня все на работе, я сказал, принимают за Мухина.

На работе Мухина, дважды подчеркиваю, все меня за Мухина принимают.

Было бы странно, если было бы по-другому; я обязан с этим считаться.

Наш офис —: я предпочитаю слово контора —: наш офис-контора находится в бывшей коммунальной квартире на втором этаже четырехэтажного дома, целиком отданного под подобные нашему Бюсту конторы.

У меня стол. Разумеется, этот стол принадлежал Мухину. Он и сейчас принадлежит Мухину —: потому что, во-первых, Мухин, объективно говоря, это фактически я, а, во-вторых, я замещаю Мухина, надеюсь, временно, а не постоянно.

Итак, мы работаем головой —: или, точнее сказать, головами —: ибо наши мозги объединены проработкой общих тем.

Общая тема —: это не общее место.

Общее место —: это, как известно, трюизм, заезженный штамп, избитая мысль.

Общие темы, которые объединяют наши мозги, как правило, оригинальны.

Думаю, посторонний, если бы попал к нам и услышал, о чем говорим, ничего бы не понял. Как-то раз жена Мухина принесла мужу в контору им забытый дома один документ (было это давно) —: угощаясь

чашечкой кофе, она слышала, о чем говорят, и не могла понять ничего.

Она слышала что-то вроде —: «Будем, Жора, применять метод максимума правдоподобия, как ты считаешь?.. или пошлем девочек на примерку?»

А то, например —: «Капитонов! Наши данные несбалансированы; оцени факторные контрасты по всем корнеплодам, а затем проведи дисперсионный анализ!»

«Таблицы смертности кто взял со стола?» —: «Это я, Борис Карлович, у меня вопросы по регрессионной модели —:»

Так у нас говорили; так у нас говорят.

Помню —: «Чем вы там занимаетесь?» —: уже ночью, в постели, спросила у мужа изумленная жена Мухина, и Мухин, помню, ей все объяснил, ничего не скрывая, но не был понят, однако.

Сам он перед своим исчезновением работал над междублочным анализом предпочтений рыбных пельменей в зависимости от веса упаковки и срока годности. Внутриблочный анализ —: с учетом им разработанного факторного эксперимента —: выполнял уже я. В настоящее время все данные переданы Капитонову, но я не уверен, что он подготовит отчет вовремя. Капитон исхалтурился, работа его тяготит; у него чемоданные настроения —: Нина, жена Капитона, приглашена на работу в Москву —: Капитон сыграет роль приложения.

Что касается антропометрических исследований, это тема не моя, ее вел Удальцов по заказу криминалистической лаборатории одного весьма уважающего себя учреждения. Кто-то там писал диссертацию в духе, как я понимаю, идей Ломброзо, хотя на самом деле я в этом ничего не понимаю и не хочу понимать —: с меня довольно и того, что в толстой папке, которой распоряжается Алина, среди множества других фотографий лежал снимок молодого убийцы, чем-то похожего на Мухина в лучшие дни его молодости. Вообще-то у нас не принято интересоваться, чем занимаются другие. Занятый потребительским спросом на рыбные пельмени, я бы, наверное, так и не узнал никогда о существовании индексов пропорций лица и всяких особых точек вроде верхненосовой и субназальной, да и чем озадачен сейчас Удальцов, мне бы даже в самых общих чертах было б неведомо, если бы Алина не захотела Мухина подразнить —: вспоминаю тот эпизод —: она сидит за столом, который напротив моего, а прежде Мухина, и вот она как-то спрашивает —: еще Мухина (не меня): «Константин Андреевич, вам никогда не хотелось убить отчима?» —: «У меня не было отчима (ответил Мухин, с изумлением отрывая от таблицы взгляд). А почему такой странный вопрос?» —: «Это я к тому, что молодой человек очень на вас похож. Он отчима убил». Она показала фотографию молодого человека —: из пачки того диссертанта. Она не могла знать, каким был Мухин в юности; сходство ему показалось надуманным; шутка ему не понравилась. Он спросил —: «Расстояние между глазами измеряете?» —: «В том числе» (сказала Алина).

Кажется, я об этом уже писал. Да, это произошло в тот самый день, когда Мухин, согласно моему позднему прозрению, перестал быть Мухиным, а стал мной. Меня постоянно беспокоят события этого дня, которые, надо признать, лишь с натяжкой можно назвать событиями.

Говоря проще, Удальцов вел еще несколько тем, поэтому не торопил ассистентку Алину, целыми днями елозившую по фотографиям всевозможных преступников обыкновенными линейкой и циркулем.

Иными словами, это не верно, что мы занимаемся ерундой, что никому наши исследования не нужны. Год назад Мухин сам думал так же —: что не нужны, но потом стал думать иначе. Сейчас наше дело переживает расцвет. Мы вошли в моду. Среди наших клиентов медицинские и торговые учреждения, политические объединения, выступающие на выборах в органы власти, пароходство, кондитерская фабрика, птицеводческий комплекс, некоторые комитеты городской администрации, прежде всего комитет по образованию. Наши партнеры —: ведущие агентства по изучению общественного мнения; дипломы, удостоверяющие наши успехи, висят в кабинете у шефа.}}}

{{{ Жена Мухина убеждена, что руки надо мыть в ванной, а посуду на кухне. По части посуды на кухне Мухин не возражал никогда, но в нем все протестовало против ограничений на умывание рук. Он не только не отказывал себе в мытье рук на кухне, но и не желал понимать запрета мыть руки с помощью средства для мойки посуды, тем более когда обычное мыло на кухонной раковине принципиально не предоставлялось. Каково же ему было выказывать себя постоянным нарушителем закона, часто думаю я —: ведь ему попадало.

Жена Мухина, между тем, никогда не теряла надежды исправить супруга.

Одиннадцать лет переделки, перевыделки, перестружки и перековки —: и в результате у нас результат —: практически нулевой.

Будучи Мухиным, не меняю повадок. Вызываю огонь на себя.

Ничего, передюжим!

В конце концов, напоминаю себе, она жена не моя, а жена, если по крупному счету, Константина Мухина, и я не обязан терпеть, или, точнее, обязан, конечно, как Мухин —: терпеть, но не так, как Мухин терпел бы, кабы не был им я, и все же как это Мухин терпел —: одиннадцать лет? — : непостижимо уму.

Я завершил омовение рук, и не в ванной —: на кухне. Более того, я воспользовался тем, что было на раковине —: химическим средством для мойки посуды —: но не мылом, предъявленным в ванной! Хуже того, руки я вытер посудным полотенцем —: и все на глазах жены Мухина!

«Костя» (строго сказала жена, словно так быть и должно, в смысле как раз не должно, ибо я совершил тройное преступление).

В голосе ее я почувствовал тяжесть укора; и тут я не выдержал —:

«Костя? Ты так уверена, что я твой Костя?»

Пауза длилась недолго.

«А кто?»

«Может, сегодня я Костя, не спорю, а вот завтра я —: президент! Или —: сосед, который под нами! Или буфетчица Оля со станции Бугорки! Не можешь представить?»

Зря. Не стоило говорить. Запрещено.

Жена застыла с тарелкой в руках.

«Это юмор такой?» (и я увидел, что она испугалась).

Я замолчал —: проговорился. Нельзя.

«Какая Оля-буфетчица, какой президент?» (лепетала жена).

«Зяблик (Мухин «зябликом» ее всегда называл) —: зяблик, миленький мой, никогда не провоцируй меня на выражение

02:30

правды иного порядка» (и я пальцем наверх показал, намекая на уровень правды, на высший).

Встав из-за стола, жестом руки повелел, чтоб не задавала вопросов; пошел к себе.

У себя лег на диван; взял газету. В штате Калифорния бывший судья осужден на год тюрьмы и десятитысячный штраф за публичное занятие мастурбацией во время дачи свидетельских показаний. Он использовал специальное приспособление, установленное под столом. По характерному звуку его разоблачил обвиняемый.

Стараюсь представить; не хватает фантазии.

Она ко мне подошла.

«Не пугай меня, Костенька, я же вижу, с тобой что-то не так. Ты словно не свой».

Врет.

Что не свой, не дано ей увидеть —: ибо я, разумеется, свой —: и тождественен Мухину.

«Ты ли это?»

О! Она проницательна. Впрочем, я ей сам ведь сознался. Ужель поняла?

И чего я добился? Ничего не добился.

Пошел на попятную —:

«Все хорошо» (изображая улыбку, нежно сказал).

Она гладила меня по голове, теребя волосы. Я закрыл глаза; замурлыкал —: мур, мур, мур. Жалко Мухина. Круглый дурак.}}}

{{{ Итак, отложив газету, я лежал на диване, рядом сидела жена; лоб мой, поглаживаемый ее теплой ладонью, распрямлял, надо думать, морщины. Я смотрел на ее лицо —: в ее глазах отражался испуг. Я и сам напугался, ее напугав; это очень опасно —: брякать лишнее, особенно в моем положении. Боюсь, мне придется еще отвечать —: не перед ней —: и не ей —: и не сию же секунду.

Должен заметить, жена Мухина —: женщина привлекательная.

Попробуем разобрать эту фразу. Она достойна анализа.

Начнем со второй части. Жена Мухина —: женщина привлекательная. Именно так. Красивой я бы ее назвать остерегся. Я не художник, но знаю, что считается нормой —: кончики ушей должны лежать на одной линии с уголками глаз, а расположение мочек соответствовать уровню нижней части носа. У жены Мухина то ли уши чуть выше, чем надо, то ли нос несколько ниже. Полагаю, поэтому она носит сережки продолговатой формы. Они ей, в самом деле, идут. Еще мне кажется, что лоб у нее опускается к переносице чересчур мягко, отчего, если смотреть на лицо в профиль, оно кажется вытянутым вперед. Если бы Мухин увидел портрет своей жены, выполненный в предельно реалистической манере и если бы он не знал, что это его жена, он бы мог решить —: также как и любой другой зритель —: что —: кем бы ни был художник —: он, во-первых, явно не равнодушен к модели, ибо невозможно с холодным носом передать ее нечаянную сексапильность, а во-вторых, менее всего реалист, ибо позволяет себе легкий гротеск и привносит в действительность элемент эксцентрики. Но именно незначительные отклонения от общепризнанных пропорций придают лицу жены Мухина своеобразный шарм, делают ее, как я сказал, привлекательной. Очень точное слово. Она привлекает и к ней влечет; рядом с ней очень просто испытать влечение. То есть, я хочу сказать —: влечение к ней.

Теперь что касается первой части той фразы. Я сказал —: должен заметить. Сделаем ударение на втором слове. Заметить. Привлекательность, о которой только что шла речь, ее привлекательность, перестала замечаться мною, а точнее, перестала существенно раньше замечаться, собственно, Мухиным, я же, как таковой, не то чтобы перестал замечать, а просто еще не имел счастливого случая заметить то, что давно перестал, будучи Мухиным, замечать Мухин —: привлекательность его жены. Иными словами, привлекательность жены Мухина переставала незаметно для Мухина им замечаться, что мною замечено только сейчас, в момент писания сего абзаца. Мухина можно понять, за одиннадцать лет совместной жизни многое, казалось бы, очевидное перестает замечаться; да и меня, ставшего Мухиным, тоже нетрудно понять, если учесть недолгую продолжительность моего мухинства (слово, которое я несколько позже услышал от Поправителя и которым я не могу не воспользоваться сейчас ввиду его удивительной точности). Одиннадцатилетний опыт их непростого брака был фатально мной перенят. Плохо ли, хорошо ли им было вместе, прошлое мне не изменить, тем более чужое.

Вот что значит «должен заметить». И я замечал, я замечал то, что перестал когда-то замечать Мухин —: ее негромкое очарование, прелесть неправильного прикуса, трогательную остроту носа, милую нежность, ласковость ее ладоней. Конечно, она решила, что я сошел с ума, и, теперь жалея меня, лежащего на диване, гладит в припадке внезапной нежности мой лоб, а я, чей лоб гладит она, тоже ее начинаю встречно жалеть и жалеть, и все сильней и сильней, потому что каково это думать, что муж твой окончательно спятил? Я ей улыбнулся, мол, все будет хорошо, и она уголками глаз мне улыбнулась. Может быть, она простила мне Мухина? Простила Мухина —: во мне? Простилась во мне со своим Мухиным?.. Все может быть. Мухина я тихо ненавидел. Все больше и больше. Мухин был самодур, идиот. Мне не было жаль Мухина; мне было жаль себя, ставшего Мухиным. Моя жалость к жене Мухина, отраженная в ее ко мне жалости, вновь откликалась во мне жалостью ко мне самому, но безотносительно Мухина.

С тех пор, как мною заместило Мухина, ни разу я не взглянул на его жену как на сексуальный объект. У Мухина последнее время —: месяца полтора, два —: были проблемы с женой. И эти проблемы с женой наследовал Мухину я! Что-то у них не ладилось. Не сейчас обсуждать, что. Потому что сейчас, то есть тогда, на диване, удивительная мысль пришла мне в голову —: почему бы не наставить рога этому Мухину? — : прямо там и прямо тогда! То есть здесь и сейчас.

В смысле —: все же —: тогда.

На ней был синий махровый халат, в нем пришла она ко мне, лежащему, как я сказал, на диване; легкий аромат какого-то диковинного мыла слышал я как ненавязчивый мессидж, и вот его содержание:

«Примирение и готовность».

Чего же я медлю? Наставить рога Мухину —: от одной этой мысли я в миг распалился. Желание волной на меня накатило. Сев рядом с ней, одномоментно обнял ее и силою губ атаковал ее губы. Неожиданностью для меня было то, что для нее это не было неожиданностью, хотя наверняка для нее была неожиданностью эта моя неожиданность. Но удивился я лишь в первый момент, когда почувствовал, с каким она пылом мне отвечает —: как никогда бы уже не ответила Мухину! Фронтально —: в этом слове слышится «рот» —: наши рты сошлись один на один, языки вступили в борьбу, и, если бы были у них, у наших языков, хоть какие-нибудь гениталии, можно не сомневаться, языки бы раньше совокупились, чем мы сами —: так мы все возжелали друг друга. Мы уронили себя не на пружинное ложе, но на пол —: с Мухиным не случалось такого. Это я ее уронил. Так и разоблачались, катаясь по полу —: в яростной схватке, не отдавая отчета себе, чью срываем одежду —: свою ли, другого ли, впрочем —: на ней был всего лишь халат; это я был, по крупному счету, в одежде.

Я все знал, что знал Мухин, о жене Мухина. Все, что о жене Мухина знал Мухин, знал о жене Мухина я. Другое дело, много ли Мухин знал. Он думал, достаточно знал. Особенно в отношении тела —: ее. Мы оба могли бы сказать, однако скажу за себя одного —: я, а не мы, я знал ее тело лучше себя самого, и это чистая правда. Скажем, я, за отсутствием наблюдений, смутно представляю, как выглядит моя спина, как выглядят мои лопатки, да хотя бы та же задница наконец, потому что я не нарцисс и не пользуюсь двойными зеркалами, но непосредственный образ ее упругой спины с отчетливо обозначенными позвонками, образ ее острых лопаток и вообще все эти ландшафтные особенности, что сзади, что сбоку, что спереди —: в памяти отчетливо и надолго запечатлены, с учетом деталей. В прежние годы, когда Мухин был любопытнее, а она снисходительнее и, быть может, увереннее в себе, дозволялось ему с ее стороны в некоторых ситуациях визуально и нередко даже тактильно изучать фрагменты ее живой и чувствительной к экспериментам поверхности. До лупы дело не доходило, но он всегда интересовался малым —: родинкой у пупка, каким-нибудь волоском, ямкой, ложбинкой. Говорю это для того, чтобы обозначить масштаб объема моих знаний. Но сейчас на наготу жены Мухина я не хотел смотреть глазами ее мужа. Да и некогда было смотреть! Что видел, то видел —: чужую, пускай и не знавшую, в чем ее чуждость, жену. Вот тебе, Мухин, поделом тебе, поделом! Мы соединились по-страшному. Я не хотел походить на Мухина, я ничем не хотел напоминать ей о Мухине, и, по-моему, она забыла о Мухине, да, да, я в этом уверен! Если кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь захочет экранизировать этот текст, пусть снимает грубую порнографию. Я лишь не рычал. А чтобы ей закричать, ей не хватало голоса! Прав был Мухин, когда подозревал ее последние годы в том, что она имитирует криком оргазм. Вот настоящий оргазм! Немой, безголосый!

Когда открыла глаза, смотрела так на меня, словно впервые увидела.

«А я уже думала, такого не будет —:»

Я же сказал —:

«Изменница».

«В смысле?» (спросила).

Смысла я не стал объяснять.}}}

{{{ Хотелось бы ошибиться, но, кажется, кем-то была предпринята попытка разблокировать фигурные скобки. Никакими точными доказательствами не располагаю, но мне дано —: ощутить.

В этой ли связи или нет, но думал о Капитоне и резонансных эксцессах. В быту подобное им называют словом «заскок», но применительно к данному случаю более подходящим —: опять же в бытовом понимании —: мне представляется слово «отскоки».

Капитонов и Мухин долгое время приятельствовали; причем первый познакомился с Мариной Романовной, будущей женой второго, значительно раньше, чем этот второй —: только в такой формальной уместности он и был первым. Не знаю, так ли полагал Мухин, но лично я, Мухина заместивший, нахожу Капитона обыкновенной посредственностью, хотя, спорить не буду, я знаю Капитона значительно хуже, чем Мухина. Резонансные эксцессы по уровню двузначных чисел не весть какое достижение мозга —: т. е. мозгу —: почему бы не быть заурядным? Но все равно поразительно —: Капитон не способен отрефлексировать свои же отскоки! Впечатление, которое эти отскоки иногда оказывают на их свидетелей, объясняется не столько их представлением, сколько, на мой взгляд, непосредственностью Капитона.

Рассказывают —: знаю от Удальцова —: это открылось в Капитоне вследствие тяжелого стресса, когда его шестилетняя дочь едва не утонула в реке —: лично Мухин подробностями никогда не интересовался; меня же, если это не миф, немного коробит шаблонность все-таки, думаю, мифа —: стресс, попадание молнией и все такое.

Ставлю себя на место Капитона —: как бы я относился к своим РЭ, проявляемым по уровню двузначных чисел? Считал бы это своего рода случайным презентом высших сил, недоступных моему пониманию? Воспринимал бы это как синдром болезни, общий характер которой пока еще не позволил себя проявить во всей ее вкрадчивой и, скорее всего, разрушительной силе? Видел бы в этом сбой бытия —: складку смыслового пространства? Понимал бы это как элемент предварительной презентации крайне сложного и в целом скрытого от меня инструментария, еще мне не представленного ни инструкцией, ни техническим описанием, ни заявкой на целеполагание? Буду откровенным перед самим собой —: я не знаю ответов на эти вопросы.

Опасно думать, что я завидую Капитону. Я знаю, что так никто не думает, но так думать опасно.

К сожалению, с отъездом Капитона в Москву туман маловнятности будет только сгущаться.

И еще —: о чем подумал сейчас —: а действительно —: почему именно Мухин? Почему мне определено заместить именно Мухина, а не кого-нибудь иного, например, того ж Капитонова?

Просто вопрос; но очень интересный вопрос. }}}

{{{ Чего опасался, то и случилось —: образовал себя Поправитель.

Еще спасибо, что явлен он был мне в щадящем режиме —: образом не визуальным —: вербальным. Всего лишь.

Той же ночью, по дороге на кухню (захотелось попить) больно стукнулся локтем об косяк двери. Не сказал, но подумал зачем-то —: «За что?» Нельзя так думать. Думать надо не так. Тут же дан был ответ, и что характерно —: мысленный —:

«За миражи и смотрителей».

Я замер. Я знал, это чье. Хотя и не знал, почему это знаю.

Может быть, он думал, что я сразу завяжу разговор? Нет, я молчал. Явно недовольный моим молчанием, он повелел, чтобы я отправился в ванную.

Я знал за собой вину, поэтому повиновался.

Он потребовал закрыть дверь на задвижку. Закрыл.

Некоторое время ничего не происходило. Я сел на край ванны. Я ждал не меньше минуты. Перед лампочкой бесшумно металась хилая моль —: экземпляр из корзины с грязным бельем. В зеркале я видел себя: я был похож на себя —: и в этом смысле на Мухина. О моли подумалось: «Как мотылек». Мне показалось, что он ушел. Я спросил —:

«Все?»

И тут началось —:

«Не для того я здесь, чтобы запереть тебя в ванной. Я здесь для того, чтобы предупредить тебя о необходимости соблюдения правил. Ты, вероятно, не понял, что это серьезно. Так знай. Ты нарушил то, что нельзя нарушать. Ты порицаем. Ты, как никто, порицаем».

Замолк. Мне отвечать. А ведь знал я, мне это припомнят —: как в недавнем разговоре с женой я зачем-то сознался, что я никакой не Мухин. Только за это меня можно было казнить. А ведь я еще намекал на широту спектра моей воплощаемости —: от привокзальной буфетчицы и вплоть до главы государства. Я был виноват.

«Я виноват» (покаялся я).

«Виноват? Что толку от твоих покаяний? И, пожалуйста, выключи свет».

«Да, так лучше» (я выключил свет).

В темноте его голос —: если это можно назвать человеческим голосом —: стал более гулким.

«Я обязан тебя поправить. Напоминаю —: каждая точка твоей траектории, каждое мгновенье твое го пребывания вживе полноценно сканируются. Твоя обязанность быть во всем адекватным Мухину, каким его знала и знает природа. Кем бы ты себя не мнил, нам интересен исключительно Мухин, а вовсе не ты. Повторяю, будь ему адекватен».

Мысленно я согласился. Он ведь мог меня мысленно слышать, тем более в моей голове —: он ведь там находился.

«Есть вопросы?» (спросилось во мне).

Я вздохнул облегченно. Похоже, внушение состоялось. Я, признаться, рассчитывал на худшее. Все, что он мне сказал, я уже знал без него. Разве что не знал, что мне объявлено порицание.

«Да, да, много вопросов! —:.. Почему именно Мухин, а не кто-то другой? Не Капитонов, не Киркоров, певец? Чем Мухин хорош?»

«Ничем не хорош. Но обстоятельства выбора тебя не касаются. Не тебе выбирать. Спрашивай о другом».

«Мухиным я стал недавно. Кем я был до Мухина?»

«Ну и вопросики. Какая тебе разница, кем ты был? И был ли ты вообще? Тебе спросить нечего?»

«Просто —: это такая возможность —: узнать прямо от вас —:»

«Увод телки за недоимки» (сказал Поправитель).

«???»

«Утро инвалида, В поисках укрытия, Проводы переселенцев… Ныне забытый художник-передвижник Николай Васильевич Орлов. Правдолюбец. Или тебе не нравятся правдолюбцы? Вот еще: Петром Петровичем Подморьковым мог ты быть запросто, он преподавал чистописание в женской гимназии города Пинска. А как насчет Бори Гуревича, инженера-технолога, и его первой жены Валентины?»

«Мужем и женой —: сразу?»

«Ну зачем же сразу? — : В разное время. Что касается пола, это для нас

03:00

не принципиально. Твой профиль —: определенный психологический тип —: и регион —: в настоящее время Северо-Запад».

Я был потрясен.

«Ничего не помню —: из прошлого».

«Вспомнишь, когда попросят».

Должен был собраться с мыслями, прежде чем задать следующий вопрос —:

«Долго ли мне оставаться Мухиным?»

«Вопрос в стадии разработки».

«Мне бы не хотелось встречаться с настоящим Мухиным. Надеюсь, этого не произойдет?»

Поправитель откашлялся в моей голове.

«Истинный Мухин, как ты понимаешь, не умер. Он временно принадлежит инонебытию…»

«Ино —: чему? — : чему принадлежит?»

«Инонебытию. Не путай с инобытием. Инонебытие отличается от инобытия, примерно как ты отличаешься от Мухина. Но ты меня перебил. Так вот, он будет принадлежать инонебытию в течение всего срока твоего закономерного мухинства. В урочный час Мухин подхватит твою эстафету, как ты в свое время подхватил, так сказать, эстафетную палочку Мухина —: единственно ради доходчивости обращаюсь к метафоре спорта. Полнотелость преемственности гарантируется, равно как и соблюдение принципа взаимопользования. Ваша очная встреча —: это нонсенс, она невозможна, спешу тебя успокоить. Если, конечно, не брать в расчет экзотические умоположения —:»

Я насторожился —:

«Это какие ж?»

«Ну вроде того, что вы вообще не расставались. Не думай об этом. Встречи не будет».

«Какова моя миссия?» (спросил я Поправителя).

«Быть Мухиным».

«И только? Меня не заставят кого-нибудь убивать?»

«Нет, Мухин не способен и муху убить» (он засмеялся своему каламбуру).

«Должен ли я составлять отчеты?»

«Отчетов захотел! —:.. Ничего себе! —:.. Сам напрашивается! Ты, бюрократ, выкини из головы эту дрянь! —:.. Понял? Тут не кино с пришельцами! —:.. Еще «приказы» скажи! — : «инструкции» скажи! — : «приказы из космоса»! — : (почему-то его развеселила мысль —: чья мысль? — : о «приказах из космоса»; он гулко засмеялся, но как-то не по-доброму, нехорошо). Скажи еще, что тебе голоса слышатся —:»

Я не понимал, испытывает ли он меня или просто придуривается.

«Но вы —: разве не голос?»

«Я —: голос?! Если я голос, дело скверное. Мои поздравления».

«Но —: у меня в голове —:»

Он поморщился —: я это физически почувствовал —: мышцами своего лица.

«Только без симуляций! Этого мы не любим! — : Нет, приятель, можешь не выкаблучиваться, ты здоров».

«Я и не сомневаюсь, что я здоров —: но как-то странно это слышать от вас —:.. Вы же не отрицаете свою —:.. реальность?»

«Хочешь мое личное мнение? Ну так слушай, дружище. Все эти ваши разговоры с чертями, с недотыкомками всякими, с черными там человеками, двойниками, посланцами, вестниками —:.. все эти мозговые игры —:.. такая литературщина, такая — я!.. Неужели ты думаешь, мы с тобой тех же пончиков ждем? —:.. Только больше не матюгаться! Ты понял?»

«Но —:.. это не я —:.. (я был изумлен) —: это ж —:.. только что —:» («вы» надо было добавить, но я прикусил язык —: Поправитель, оказывается, способен заговариваться! — : для меня это было открытием).

Вот и пончики —: это к чему?

Между тем он утверждал —:

«Мухин в отличие от тебя человек цельный; Мухин —: цел; он единица; Мухин —: не дробится на части! Если я говорю «быть Мухиным», я подразумеваю практически «быть собой». Нас интересует Мухин в целокупности и полноценности. Любая фиксация различий с твоей стороны будет рассматриваться, как твое —: ты понял чье? — : твое преступление. Я ясно выразился? Для нас тебя нет, есть только Мухин!»

«Да как же так! Есть я, это как раз Мухина нет!»

«Тянешь на себя одеяло (сказал Поправитель). Слишком зацикливаешься на себе. Кто ты такой?

Кто ты такой без Мухина? Разве ты не математический оператор? Разве ты не соответствие между элементами множества? Ты —: никто. Тебя без Мухина нет! Тебя нет, есть Мухин! Ты —: Мухин! Будь собой, Мухин! Не дури! Вслушайся в мои слова!»

«Константин! С кем ты там говоришь?»

«Это кто?» (встревожился Поправитель).

«Конь в пальто! (Он меня разозлил!) Моя жена. Жена Мухина!»

«А-а —:.. Мариночка —:.. тогда ладно, это ничего —:»

«Костя, почему ты выключил свет? Почему ты закрылся? Что ты там делаешь?»

«Ну и почему ты выключил свет? Почему ты закрылся? Что ты тут делаешь?» (издевательски обратился ко мне Поправитель, передразнивая жену).

Мне это не показалось смешным. Похоже, он сам понял, что перебарщивает —: решил меня успокоить —:

«Ерунда. Стандартная ситуация. У нас называется «медианой». Ты слышал когда-нибудь о медиане?»

«В треугольнике —:.. делит сторону пополам —:»

«Нет. Медиана понимается нами иначе. Медиана —: это когда мы с тобой беседуем, а кто-то третий, обычно женщина, подслушивает и делает неутешительные выводы. Стандартная ситуация, говорю. В литературе и кинематографе затерта до дыр, до неприличия, пончиками тут не отделаешься».

Опять о пончиках.

«Костя, открой, пожалуйста, мне надо в ванную».

«Врет (сказал Поправитель). Никуда ей не надо».

«Перестань бормотать! (закричала жена). Не пугай меня!»

«Ты разве бормочешь? (спросил Поправитель). Ты разве кого-то пугаешь?»

«Открой дверь, я не шучу!»

«Во-во, как по учебнику».

«Костя! Хочешь, чтобы дверь сломала, дождешься!»

«Какая энергия! (сказал Поправитель). Какой энтузиазм!»

Я не выдержал —:

«Нельзя ли без комментариев?»

Достал меня своими репликами. Что он себе позволяет? В чужом доме, в чужой голове!.. Я понимаю жену, она волнуется. Я бы сам волновался, если бы она, запершись в ванной, с кем-то там разговаривала. Я крикнул, как можно громче:

«Не переживай! Скоро освобожусь!»

Тишина воцарилась. И он, и она, и я вслушивались в тишину. Первым заговорил он —:

«Медиана снимается различными способами. Можно понизить голос до шепота. Можно имитировать разговор по мобильному телефону. Можно включить шумящие электроприборы, скажем, фен. Часто бывает полезно медиану вообще игнорировать, но надо это делать с умом. Максимум, что тебе угрожает —: заберут в психушку; там тоже люди живут. Это не смертельно».

«Я не шизофреник» (сказал я).

«А я что тебе говорил? Мы повторяемся».

«Если ты не шизофреник (закричала жена), немедленно выйди из ванной!»

Я крикнул —:

«Сейчас!»

«Никаких сейчас! (остановил Поправитель). Мы еще не закончили!»

Но тут дверь угрожающе треснула —: чем-то она подцепила-таки снизу ее.

«Без паники! (быстро проговорил Поправитель). Вариант с телефоном —: давай! Гарантия сто процентов».

Я понял, я закричал —:

«У тебя крыша поехала? Ты что там, рехнулась, дверь ломать? Я по телефону разговариваю!.. У меня важный разговор, а ты мне мешаешь!»

И мы оба, и она за дверью —: опять ни гугу, молчим, затаились; ждем, кто первый. Я чувствовал торжество Поправителя, беззвучное, на слух ничем не выдаваемое… мне это сильно не нравилось. Что бы я здесь ни выкрикивал, но был я на стороне жены —: это не она, а он, это он загнал меня в ванную.

Голос Поправителя первым подался, но очень тихо. Кажется, было сказано —: «Вставлено» —: если я не ослышался. Далее —: шепотом —:

«Хочу с тобой обсудить вредные привычки Мухина, и прежде всего…»

Марина —:

«Неправда, Костя. Твой телефон лежит на столе».

Он так и крякнул с досады.

«Облом» (я даже не счел нужным скрыть злорадство. Умница. Хорошо она ему нос утерла. Тогда-то я и подумал впервые о несовершенстве сил, которые он представляет. Догадка о защитных свойствах фигурных скобок меня еще не осенила тогда, это

случилось потом, а тогда —: надо было срочно снимать медиану.) Инициатива переходила в мои руки; я предложил свой выход —:

«Скажу-ка я, что речь готовлю. В субботу у Мердяхина юбилей —:»

«Какой Мердяхин?! Какой юбилей?! (Поправитель был раздражен до крайности.) Ладно, все! На сегодня достаточно. Потребуюсь —: дашь сигнал».

Маловероятно, чтобы я когда-нибудь испытал в нем потребность, но и не спросить я не мог —:

«Сигнал —: это что?»

«А ты пораскинь мозгами своими. Вспомни Шаляпина, Робинзона Крузо —: потом этого —: который дирижабль изобрел —:»

Он словно выключился, но без щелчка. Я глубоко вздохнул; нащупал рукой выключатель; свет зажегся. Я вышел из ванной.

Марина стояла вся заплаканная, держала в руке гвоздодер.

«Взломщица-кайфоломщица» (сказал я с максимально возможной нежностью в голосе).

Сделал шаг к ней, обнял, поцеловал в щеку.

У нее была очень горячая щека, обжигающе горячая. Стало быть, подумал я, у меня очень холодные губы. }}}

{{{ Сегодня мне приснился мерзопакостный сон, касающийся больше не меня, а Мухина. Это очень неприятно видеть сны, по существу, не твои, тем более когда они перекликаются не с твоим личным прошлым.

Я не расположен пересказывать этот сон. Лишь отмечу его характер —: если можно так выразиться, жанр. Мне приснилась как бы гипотеза одной жизненной коллизии Мухина. Там —: во сне —: гипотеза мне казалась предельно убедительной, с чем я уже не мог согласиться, когда проснулся, а я ведь, к счастью, все же проснулся. Так или иначе, придя утром в Бюст, я, взыскующий определенных доказательств, скоро и был со стороны судьбы ими облагодетельствован —: вопрос, чьей судьбы —: моей или Мухина?

Дело обстояло так. В обеденный перерыв, когда все наши отправились по обычаю в ближайшую фастфудницу, я обошел рабочий стол Алины и сделал небольшой досмотр на ее полках в шкафу, что стоит у окна. Папки, которыми пользовалась Алина, были надписаны примерно так —: «Рецидивисты», «Сексуальные преступления», «Изощренный ум», «Отцеубийцы» и т. п. Классификация, мягко сказать, меня удивила —: одно и то же лицо с одинаковым успехом могло попасть сразу в несколько папок. Я знал, что надписывала папки не Алина и что они уже в таком виде пришли в наш Бюст от диссертантствующего клиента, тем сложнее мне было понять природу этой явной любительщины по части классификации достаточно тривиальных объектов. Ну да ладно. Меня интересовала папка «Неуловимые». Я быстро открыл ее и стал, перебирая всех тех, искать того самого. Того самого фотографию. Который похож на меня. На меня —: в юности.

Он мне и приснился этой ночью, иначе бы я туда не полез.

Алина, измеряя параметры лица и, в частности, расстояния, пользовалась циркулем, поэтому в характерных точках на лицах были заметны надколы, а о глазах можно смело сказать, что они были выколоты. Мне было это не приятно.

Я быстро нашел его фотографию.

Тоже с выколотыми глазами.

Неприятно было думать о нем, как о похожем в юности на меня с выколотыми глазами.

Но был ли он похож на меня, это еще вопрос. На него и хотелось ответить. Вот что главное было.

А что до надколов и выколотостей, это в конце концов технический вопрос, это следствие простых измерений, это я понимал.

Я смотрел на него и видел: вроде бы, но не я. Я был не таким. Но было и общее что-то.

Посмотрел на оборот (на обороте о каждом сообщалось кратко, кто он и что) —: карандашом —: «Игорь Алексеевич Жилин», год рождения, место рождения и —: «зверски убил отчима. В розыске».

Я долго смотрел на эту запись, мысли мои, как могу судить я сейчас, несколько путались; надпись дрожала в такт дрожания пальцев.

Я подошел к ксероксу и снял копию с обеих сторон.

Фотографию убрал в папку. Папку поставил на место. Сел за стол —: за свой рабочий. Он у меня накрыт стеклом, под которым есть разные фото, не имеющие отношения к тому, чем я теперь озабочен, и это при том, что я вполне осведомлен о вредности с точки зрения охраны труда стекла на рабочем столе —: чревато оно ревматизмом.

Я, конечно, не убрал под стекло. Я о стекле, сам не знаю, зачем. Я убрал в ящик —: в ящик стола —: своего.

Но прежде я долго рассматривал.

Похож —: не похож?

Ведь сходилось, сходилось! —:

Прежде всего —: дата рождения и место.

А фамилию я не помнил. Но помнил, что была она редкая.

Мне казалось, что я помнил во сне (что я что-то вспомнил во сне), но сейчас я не помнил. Или просто вспомнить боялся.

Было вот как —: я вынимал фотографию из ящика стола и рассматривал, а потом ее опять убирал. А потом опять доставал и опять рассматривал. А потом опять убирал.

Наконец я подумал —: стоп! Это все имеет отношение к Мухину! Я — не Мухин! Не стоит нервничать из-за него. Мухин, насколько я знаю, сам не вспоминал тех обстоятельств, а следовательно, не исключено, что он их позабыл —: почему же я должен помнить больше, чем Мухин?

И в самом деле, даже когда несколько дней назад Алина показала ему фотографию и сказала, что вот, дескать, сходство здесь налицо (ха-ха: на лице?..), даже тогда ему

03:30

и в голову не пришло то, что мне приходит сейчас —: ну а то, что предчувствия там или вроде того,

так ведь мало ли что? — : он тогда ж и исчез, и я появился!.. мне ль его проблемы решать?

Я не Мухин, и это меня успокоило, но ненадолго.

Скоро наши пришли. Сев напротив меня, Алина спросила —:

«Вы здоровы? Ничего не случилось?»

«Абсолютно здоров. Ничего не случилось? Что за вопросы, Алина?»

Она сказала, что бледен.

Я сказал, что не ел. }}}

{{{ Зарегистрированы две попытки разблокировать фигурные скобки. Источник атаки пока не ясен. Ложусь на дно до среды. Возможно, в среду выступлю на отвлеченную тему. }}}

{{{ Трудно ли быть укротителем несоответствий, спросите вы. Как вам сказать. Отчасти да, но отчасти и нет; если же брать совокупность вещей, то в конечном итоге непременно получится целое. Многое зависит от помощников; еще более —: от их жен, и от жен вообще, чьих бы то ни было, потому что женщинам дано гораздо больше, чем не дано мужчинам; впрочем, это деликатный и весьма спорный момент. Трудно объяснить на пальцах, но еще труднее быть предметом чужой мысли. Тем более что не всякая мысль достойна опредмечивания. Далеко не всякая мысль!

Вчера я подписал протокол об усилении вероятности невероятных событий. Регистрация уже началась, но пока еще в неофициальном порядке. Пожинать плоды будем, когда созреют. Плод плоду рознь, а то бывает и вовсе, чего быть не может. }}}

03:32

Конец рукописи. Капитонов закрыл тетрадь.

Снаружи грохочет лед, низвергающийся по водосточной трубе. Похоже на оттепель. Это и есть Петербург: днем мороз минус одиннадцать, ночью — оттепель, плюс. Поутру опять подморозит, и будет каток.

Глухо капли бьют по карнизу.

В самой гостинице все уже давно угомонились. Умолкли шулеры-виртуозы и гипернаперсточники. Затих Пожиратель Времени за стеной. Время остановилось?

03:34

Положив тетрадь на тумбочку рядом с пустой кружкой, Капитонов вытягивается на постели и выключает над головой лампу.

03:35

А дальше? — хочет спросить себя (а на самом деле спрашивает себя Капитонов).

Но зачем интересоваться продолжением, когда куда важнее вопрос: что это вообще было?

Капитонов глядит в потолок.

Во-первых, стиль. У Мухина, сколько помнит Капитонов, была обычная человеческая речь, человеческая по-настоящему и ничуть не человекоподобная. Капитонов наверняка читал какие-нибудь тексты, авторство которых принадлежало Мухину, да вот, например, Мухин, как все, светился в социальных сетях Интернета, но если Капитонов не помнит тех текстов, так это об одном свидетельствует: в них не было никакой чрезмерности.

Можно было бы предположить, что Мухин замыслил что-нибудь художественно-фантастическое — от первого лица, почему бы и нет? — но тогда зачем все это перегружать автобиографическими реалиями, сообщать истинные имена? Зачем свою частную жизнь подавать в таком странном и неестественном ракурсе? Какого лешего он приплел сюда Капитонова, да еще в таком нелепом контексте? Что ему Капитонов нехорошего сделал?

И главное «зачем»: зачем он писал в тетради — рукой? Права Марина — было бы гораздо проще то же самое настрочить на компьютере!

Не говоря уже о почерке. Он что, уроки чистописания брал?

И кстати, написано без единой помарки.

И кстати, зачем это все написано? Какого лешего Мухин все это излагал на бумаге? Для чего? Для кого? Для себя?

Капитонову приходят в голову лишь два варианта ответа:

— или Мухин слетел с катушек;

— или… его действительно подменили.

Если бы его подменили, все сразу бы стало на место: это писал Мухин совсем не тот, которого знал Капитонов.

Но тогда бы и форма отвечала содержанию. Другой человек — и нечего с него спрашивать.

Капитонов отправляется в туалет, принимает душ, чистит зубы и бреется (утро скоро уже — почему б не сейчас?). Совершая эти поступки, ни на одну минуту Капитонов не перестает думать о Мухине.

Он думает, что между двумя вариантами ответа нет большого противоречия. Мухин, безусловно, с катушек слетел. А слетевший с катушек Мухин — это, конечно, Мухин другой. Другая, можно сказать, личность.

Капитонов надеется, что уснет. При хронической бессоннице даже трехчасовой сон был бы подарком. Однако он и не думает просыпать завтрак. Он ставит будильник мобильного телефона на 7:30.

А сколько сейчас?

4:07

Ложится. Закрывает глаза и сразу видит, как мелькают фигурные скобки.

И снова уставился на потолок — на тускло различимую проекцию окна, освещенного со стороны улицы. Или это проекция окна, освещенного со стороны улицы, уставилась на Капитонова?

Оконная занавеска хотя и гасит потолочный прямоугольник, не мешает в нем отражаться еще и снегу, падающему за настоящим окном. Он скользит разряженным роем пятен от одной стороны прямоугольника к другой — от стены с окном к стене с дверью. Капитонов не отводит глаз. Прямоугольник на потолке напоминает технологический люк в другое пространство, где слева направо движутся тени. Вдруг показалось, что это не тени движутся, а сам люк-проем относительно них — вместе с комнатой — справа налево. А те неподвижны. И лежащий на спине Капитонов тоже, показалось ему, движется справа налево вместе с комнатой и кроватью, а тени, неподвижные пятна, проносятся как неподвижные камушки на песке — в открытом люке взлетающего самолета. Жутко представить, как падаешь вниз лицом в этот открытый люк и остаешься там, среди неподвижных теней в неподвижном пространстве, зная, что люк за спиной уже промчался куда-то влево вместе с опустевшей комнатой и всем тобой обихоженным миром, которому комната по-прежнему принадлежит, а ты уже нет. Захотелось даже взяться за край кровати, чтобы не отсоединиться от нее и не рухнуть в тускнеющий проем потолка, вдруг проявятся силы обратного притяжения. Но он не делает этого, а просто закрывает глаза.

И опять поползли фигурные скобки. И тогда он пытается себя успокоить тем, что это не его персональные, а из безумного текста Мухина. Так и есть — скобки имеют чуть заметный наклон, что характерно для письма от руки. Он решает отнестись к ним потребительски и начинает считать, как слонов. Раз скобка, два скобка, три скобка… одиннадцать скобка… Натуральный ряд — слишком простой для математика счет, не лучше ли их распределять в ряд Фибоначчи? Проблема в том, что фигурные скобки отнюдь не слоны, и являются они непредсказуемо то по одной, то парами, да и поди разберись, которая смотрит куда. Чтобы отделаться от их несанкционированных появлений, он придумывает использовать их как расходный материал и затевает строительство математической формулы. Но для этого приходится актуализировать сначала круглые, потом квадратные. К тому, что получилось в квадратных, он прибавляет для простоты единицу и решает все это возвести в степень… да все в тот же квадрат — вот и потрачена первая пара фигурных скобок. Он снова прибавил единицу и, потратив другую пару фигурных скобок, возводит все это хозяйство в третью степень. Затем, прибавив единицу и потратив очередную пару фигурных скобок, возводит все это в четвертую степень. Фигурные скобки нагромождаются в его голове по мере использования степеней. Он теперь считает, как слонов, степени, в которые возводится зажимаемое фигурными скобками. А сна так и нет. И тогда он снова вспоминает, что это не его, а чужие скобки, и продолжает думать о Мухине. А чтобы не думать о Мухине, он поворачивается на левый бок.

Он слышит, как тикает подобно часам

05:15

в левом виске, прижатом к подушке, кровь.

Кровь. Кровь. Кровь. Кровь.

Кровь — это группа крови и резус.

Он тогда не знал ее группу крови.

Мухин чушь написал. Никто не тонул ни в реке, ни в море, все было не так. Было все по-другому.

Было разбитое стекло, была платформа и кровь из шестилетней Анюты. И были врачи. И надо было назвать группу крови. А времени не было, даже минуты. Был телефон, был номер племянника без последних двух цифр. Он набрал — и две цифры последние он набрал наугад. И чудо — сразу попал. Хотя нет: он хотел одно сначала набрать, потом другое, но набрал третье — и верно. «Ваня, позови тетю Нину, она рядом? Скорее». (Нина потеряла тогда свой телефон.) «Нина, не спрашивай ничего, назови группу крови Анюты и резус». Она четко и быстро сказала: «Вторая, плюс».

Капитонов почти не помнит, что было после, и плохо помнит, что было до. Но тот звонок он не просто помнит, он им обладает, как чем-то предметным — как вещь, осязаемым, — вроде двойного крюка с той пляжной скелетообразной конструкции, на ветру поднимающей и опускающей крылья.

Капитонов помнит это число, но умеет о нем не думать. Это одно из трех двузначных чисел, которые никто не загадывает.

Он знает, что об этом думать нельзя.

Он умеет об этом не думать.

О чем угодно, но о другом (ни о чем в идеале), и другое ему себя предлагает в лице или качестве — то грызуна, то Николь Мэри Кидман, то горельефа на фасаде какого-то дома, то теории катастроф.

Он уверен, что думает о другом и что бодрствует и не спит, и только хочет уснуть. Но какое-то подобие сна ему все же дается — под самое утро. Он все равно понимает, что это не сон, потому что не спит, и, когда звонить начинает мобильник-будильник,

07:30

открывает, разбитый, глаза с досадой на то, что провалялся напрасно в постели. Но тот как бы сон не забылся, как с ними, снами (с ними и с нами), бывает, а, наоборот, вспоминается. И вспоминается именно стороной содержательной. А раз есть таковая, то и тот как бы сон — все-таки сон. Кратковременный, может быть, сон, но все-таки сон.

Погасив будильник, Капитонов остается в постели — восстанавливать содержание все-таки сна.

07:31

Хомячок. Из детства Капитонова. Клетка, в ней древесная стружка, поилка, кормушка и маленький домик.

Главное — не о крови, не о разбитом стекле…

Домик — это пластмассовый куб, меньше банки для соли. Отверстие, круглое — вход и выход. По размеру — проходит крупная слива, а яйцо куриное — вряд ли. Хомячок предпочитает жить в тесноте — перетаскивает в домик стружку извне, забивает ею все помещение. Вход стружкой забит. Собственно, это не сон еще, а экспозиция сна. Что предъявлено данностью. Сон же вот. Если сон.

Капитонов пальцем выковыривает стружку из домика. А хомяк не дает, но как он не даст? Капитонов пальцем стружку достал. Глядь, она уже снова натаскана. Он опять ее пальцем. Глядь, опять. Он опять ее пальцем. Глядь, опять.

Это могло бы и не сном быть, а просто воспоминанием (было в детстве дело такое: он выковыривал стружку из домика хомяка), только вот сейчас выковыривал стружку не ребенок, а взрослый — в уме.

Доктор Фрейд был бы последним лохом, если бы вслед за хомяком не пришел бы тут на ум Капитонову. Вспоминая о хомяке, спрашивает себя Капитонов: а нет ли в этом латентного гомосексуализма? Сам себе отвечает, что нет. Он, вообще говоря, полагает, что латентный гомосексуализм изобретен настоящими, не латентными, но нет ли и в этом суждении латентного гомосексуализма? Послушать некоторых, он везде, особенно много его в Дон Жуане… А нет ли латентного гомосексуализма в том, что Мухин в этой тетради зациклился на Капитонове? А нет ли латентного гомосексуализма в том, что Водоёмов пригласил на конгресс Капитонова? И вообще, почему на конгрессе так мало женщин?

Восстал и оделся. Утренние процедуры, как в учебном тексте на тему «My morning». Хочет побриться, но с удивлением замечает, что, кажется, брит, — тут и вспомнил, что брился часа три-четыре назад.

А нет ли ла…

Но мысль пресекает, плеснув на лицо холодную воду. Увы, это не придает ему бодрости.

Чувствуя себя разбитым (побритым), не выспавшийся (но побрившийся) Капитонов покидает свое жилище и отправляется завтракать.

08:06

Мысли его о тетради — когда он спускается в лифте. Самый трудный вопрос: для чего она ему дадена? С целью какой?

Девушка-стражница перед входом в кафе отмечает в таблице реально пришедших.

— Будьте добры — номер вашего номера. «32», — машинально думает Капитонов, продолжая размышлять о своем.

— Простите, вы не назвали ваш номер. — 32, — опомнился Капитонов.

08:11

Капитонов с тарелкой в руках изучает предложения шведского стола. Выбрав стратегию «всего понемножку», он, однако, игнорирует блинчики с творогом, а жареным колбаскам предпочитает капустную котлетку.

Сев за стол у незажженного камина, неторопливо приступает к трапезе.

Желающими позавтракать наполняется зал. Капитонов пытается угадать, кто из пришедших участники конференции, — не вся же гостиница принадлежит им.

Двое с тарелками просят разрешить подсесть (свободных столиков больше не видно). Судя по бейджикам, один значится микромагом Александром Цезарем, другой — манипулятор Сергей Воробьев. За столом они продолжают свой разговор.

— Нет, мне кажется, это не реально, — говорит Цезарь. — Для аттестации надо выбирать другие критерии. Нет методики подсчета КПД.

— Тем более когда КПД более ста процентов, — соглашается ним Воробьев. — Я вот скажу, что у меня двести. И докажите, что сто пятьдесят.

— Двести это не много. Я настаиваю, что у меня двести двадцать — двести сорок, не менее.

— Простите, вы о коэффициенте полезного действия? — встревает Капитонов, изумленный услышанным.

— Ну да, о КПД.

— КПД по определению не может быть более ста процентов.

— Почему?

— Как почему? Потому что КПД это процентное отношение полезной работы к затраченной. А полезная работа всегда меньше затраченной.

— В обычной физике — оно конечно, — отвечает Цезарь, пытаясь надколоть вилкой ускользающую маслину. — Но когда речь идет о физической магии… Вот возьмите такое понятие — чудо. Если бы наблюдатель владел методикой подсчета КПД наблюдаемого чуда, он бы не сомневался — КПД чуда больше ста процентов. Полезная работа существенно превышает затраченную.

— Сто пудов, — соглашается с ним Воробьев. — Затраченная, может быть, всего-то и есть работа по произнесению заклинания, по творению ворожбы, плюс подготовительные мероприятия. Помните Емелю? Ему ведь тоже надо было «по щучьему велению» произносить, тратить калории, и потом, не будем забывать, что на ловлю щуки он силы какие-то затрачивал. Так что затраченная работа это по-любому работа, даже в таких предельных ситуациях, но зато полезная ее существенно превышает.

— Логика понятна, — говорит Капитонов, просияв улыбкой. — Но если так, это не совсем чудо, это другое. Для чуда вообще не надо затрачиваться, оно дается извне, вне связи с вашими трудовыми затратами. — Он разрезал булочку, чтобы намазать маслом. — Вы говорите о том, что принято называть… собственно, как называть?.. волшебством, а не чудом. Волшебства не бывает без ворожбы, это верно, то есть нет волшебства без работы затраченной. А чудо является, когда затраченной работы ноль. Я не прав?

— Вы хотите сказать, для вычисления КПД чуда надо полезную работу разделить на ноль? — спрашивает Воробьев и разбивает скорлупу на остром конце яйца точным ударом ножа.

— Вообще-то деление на ноль запрещено. Но если вместо нуля в знаменателе будете иметь в виду сколь угодно малую величину, стремящуюся к нулю, то и в результате вам надо ждать результата, стремящегося к бесконечности.

— КПД чуда — бесконечное число процентов?

— Ну, может быть, бессмысленно выражать бесконечность в процентах.

— А что касается волшебства, его КПД в процентах выражать, это, по-вашему, корректно? — спрашивает Цезарь, косясь на одноименный салат, который проносит мимо него Пожиратель Времени.

Капитонов резко отводит взгляд от проходящего мимо соседа.

— Это не я сказал. Это вы так выражаетесь, — отвечает Цезарю Капитонов.

— А вы, извините, кто?

— Евгений Капитонов. Менталист, если угодно.

— А если нет? Если нет никакого чуда? Если вообще ничего нет — ну, вот как сейчас, то каков КПД нашего бездействия? — спрашивает Воробьев.

— Это про что?

— Про то, что затраченной работы ноль, и полезной ноль. КПД — ноль поделить на ноль?

— КПД чего?

— А ничего. Того, что ничего не происходит.

— Как можно вычислить коэффициент полезного действия, если полезного действия нет? — не понимает Капитонов.

— Да вот так — ноль на ноль. Представим себе машину, которая создана исключительно для принципиального бездействия.

Капитонов отвечает:

— Ноль на ноль получится неопределенность.

— Неопределенность-то с чего взялась? — беспокоится Цезарь. — Не оттого ль, что отсутствует чудо?

— Нет, оттого, что в знаменателе отсутствует затраченная работа.

— Но при нулевой затраченной работе в знаменателе — в случае чуда, как вы только что сами заметили, мы в числителе должны иметь эффект, чудесный эффект, одним словом, не ноль. И тогда наш КПД — бесконечность.

— Да, но это не наш КПД.

— КПД чуда.

— Стоп, — говорит Воробьев. — Где оно, чудо? Получается, мы все время живем в состоянии неопределенности. В состоянии ожидания и ожидания именно чуда? Я вот в данный момент не затратил работы, и что получил? Ноль на ноль — неопределенность. Не понимаю. Я хочу знать КПД моего бездействия. Почему он не равен нулю? Если он — неопределенность, значит, я вправе рассчитывать на определенность? То есть на то, что будет чудо.

Помолчали. Подумали. Капитонову кажется, что его заболтали.

— При чем тут вообще КПД? — спрашивает Капитонов. — КПД — это просто процентное отношение одного к другому. КПД это не Бог, не демиург, не светлая или темная сила. Это просто КПД.

— Но от нас его требуют при аттестации.

— И чтобы он был больше ста процентов. Это влия ет на заработок, на категорию.

— Интересно, — говорит Капитонов.

— А вы разве не так зарабатываете? — спрашивает Воробьев.

— Я другим зарабатываю, — говорит Капитонов.

— Вам повезло.

— Подождите, но у вас есть права, — говорит Капитонов. — Кто-то должен вас защитить. У вас есть профсоюз?

— Скажите, Капитонов, а вы бы смогли пятью хлебами накормить пять тысяч человек? — спрашивает Цезарь.

— Что за вопрос? Нет, конечно.

— И я тоже.

Встает и уходит. Воробьев говорит:

— Совершенно не умеет спорить. Догматичен. Особенно когда касается принципиальных вопросов. А у меня котлетка была, она где?

— И у меня была — вот тут, на тарелке.

— Я не ел.

— И я не ел, — недоумевает Капитонов. — Куда-то исчезла.

— Ладно, хрен с ними, с котлетками, — говорит Воробьев и, ошеломляя Капитонова легкостью примирения с нестандартными обстоятельствами, как ни в чем не бывало приступает к инжиру.

— Это как же? — задается Капитонов неопределенным вопросом.

Удручен Капитонов. Когда что-нибудь невероятное его настигает, он пытается первым делом разобраться в себе: так ли воспринял?

— Может быть… мы забыли, — и, сам усомнившись в правомочности этого допущения, оборачивается посмотреть на других, а те сидят за своими столиками и непринужденно потребляют яства со шведского стола — кто омлет, кто отварные сосиски, кто салаты и сельдь под шубой, кто выпечку. И лишь Пожиратель Времени, убрав руки под стол, мрачно глядит в тарелку, на салат «цезарь». Мрачно глядит и плоховато выглядит: цвету лица Пожирателя Времени, равно как лица выражению, подошел бы эпитет «салатный». Зеленоват и помят.

— Простите. Забыли — что? — (Воробьев не понял — что сказал Капитонов.)

Капитонов возвращается к недодуманному:

— Ну, что съели их, забыли… котлетки.

— Мы забыли? Что съели? Нет, я не забыл. Я не ел.

Пожиратель Времени замечает, что они оба глядят на него, и еще сильней зеленеет. У него на лице — словно он подавился. Он встает, закрывает рот ладонью и направляется к выходу, так и не вкусив ничего.

— Зачем приходил? — спрашивает Воробьев Капитонова. — Наша пища ему не подходит.

08:49

Капитонов покидает каминный зал. В лифте он поднимается с одной из горничных. Она глядит мимо него на кнопку «вызов помощи», но улыбка ее адресована, он видит, ему. Он читает в этой улыбке ее знание о том, что он фокусник, и готовность с благодарностью воспринять все, что он захочет продемонстрировать. Однако ей надо на этаж выше.

У себя в номере (есть время)

08:55

он включает телевизор и переодевается.

Он открывает подаренный чемоданчик и думает, брать ли на конференцию рабочие документы и «волшебную палочку». Решает ничего из чемоданчика не вытряхивать и присовокупляет к содержимому тетрадь Мухина — чтобы как-нибудь вернуть Марине.

Тут как раз Марина звонит. Рано. Он думал, разговор состоится попозже. Он не очень готов к разговору. Поэтому не сразу соединяется.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Что скажешь?

— Что скажу… А что ты хочешь услышать?

— Поправитель, он кто?

— Мариночка, я не знаю. Ты, судя по тексту, знаешь лучше меня.

— Я не знаю, кто такой Поправитель, — отвечает Марина. — Но это было чудовищно. Я действительно хотела взломать дверь. Скажи, я правильно поступила? Меня таскали, допрашивали… это уже после опознания. Меня подозревали, ты представляешь? И я не показала тетрадь. А надо было показать? Я правильно не показала?

— Марин, если б ты им показала, лучше бы не стало. Ты бы только все запутала, там очень много темных, не поддающихся объяснению мест. Ты все правильно сделала.

— Так все-таки, что ты думаешь, для чего он это писал?

— Мариночка, я не знаю.

— Он сошел с ума? Он не был сумасшедшим. Или был?

— Если ты считаешь, что не был, значит, не был. На этот вопрос никто, кроме тебя, сейчас не ответит. Как ты считаешь, так и есть. Как ты скажешь, так и будет.

— А разве тетрадь не свидетельство?

— Тетрадь — это тетрадь, — он хочет еще сказать, что плохой из него Шерлок Холмс, но Марина прерывает разговор:

— Потом позвоню. Счастливо.

Муж, вероятно, пришел. Капитонов слышит гудки.

Он закрывает чемоданчик с тетрадью.

Глаза у Капитонова красные (он смотрит в зеркало). Была бы у другого такая рожа, Капитонов бы решил, что человек едва преодолел запой. Плохо дело. Не будет же он всем объяснять, что не преодолел бессонницу.

Сообщают о пожаре в отеле — не то в Индии, не то в Бангладеш. Погибло 17 человек. Так в Бангладеш или в Индии?

А вот мальчик и девочка, девятиклассники, взявшись за руки, выбросились из окна с одиннадцатого этажа.

За стеной Пожиратель Времени (это ж он сосед Капитонова) рычит и давится, давится — он пытается вызвать рвоту.

09:12

Капитонов спустился в холл. Участники конференции с черными чемоданчиками начинают уже собираться — человек пока подошло десять-двенадцать: сидят на диване и в креслах, иные маются на ногах. Он сразу узнает Господина Некроманта по фотографии из брошюры, узнает Юпитерского, различает среди других Водоёмова… Из-за вчерашнего инцидента администрация гостиницы закрыла конференц-зал для собраний и акций, так что заседать будут сегодня в другом здании, отсюда недалеко. Соберутся, и всех туда поведут. На Капитонове пальто и шапка.

К нему приближается Водоёмов, демонстрируя готовность к рукопожатию, — в момент оного красноглазый Капитонов, глядя в глаза здоровающемуся, замечает во встречном взгляде вспых безотчетного интереса и немедленно отвечает на незаданный вопрос:

— Бессонница.

— Да вы что! И здесь? Что ж вам здесь не дает отдохнуть? — сокрушается Водоёмов. — А вот, кстати, — он подводит Капитонова к человеку, скучающему подле витрины с матрешками. — Познакомьтесь — вы у нас единственные менталисты.

Второго менталиста зовут Михаил Шрам, его специализация — обнаружение спрятанных предметов. А кроме того он владеет техникой гипноза, и Водоёмов хочет, чтобы Шрам помог Капитонову если не выспаться, то хотя бы вздремнуть, когда будет минутка-другая.

Обоих похлопал по плечу запанибрата.

— Надеюсь, найдете общий язык, — говорит и отходит, приветливо подавая знаки рукой явившимся с улицы телевизионщикам.

Шрам спрашивает Капитонова:

— По числам, стало быть, по двузначным? Так я что, я загадываю?

— Если желаете, — говорит Капитонов.

Просит прибавить, отнять, называет задуманное.

— Ясно, — не удивляется Шрам. — Гипноз мой на вас не подействует.

— Я против гипноза.

— А что так? Боитесь, что украду? Я не мозгарь.

— Не кто?

— Есть форточники, есть карманники, а есть мозгари. Надеюсь, и вы не мозгарь.

— Нет, что вы, я не мозгарь.

— Не продаете? Мы бы купили. Ваш как оценен?

— Номер? Мозг? Вы про что?

— Разумеется, номер.

— Это тайна коммерческая, — уклоняется от ответа Капитонов. — Вы же не скажете, сколько стоит ваш.

— Почему не скажу? Мои расценки известны. Номеров много — какой конкретно? Самый дешевый из выставленных — «Найди бумажку», пять тысяч долларов. «Перепрятанный шарик» — пятьдесят. С полным инструктажем, набором шариков, установочными занятиями. Трех будет достаточно. А все-таки ваш этот сколько? Не надо кокетничать.

— Мой — только с мозгами.

— Покорнейше благодарю. С нагрузкой не приобретаем.

Не все делегаты из числа постояльцев гостиницы знают, что заседание будет где-то не здесь и что придется идти по морозу. Оставив чемоданчики в холле, они возвращаются в свои номера за верхней одеждой. Черные чемоданчики стоят на полу, и на них неодобрительно поглядывают из-за стойки ресепшен.

— В свете вчерашнего выглядит действительно тревожно… не сказать зловеще, — говорит Шрам, стреляя глазами по чемоданчикам.

— Ну, вы бы, если что, отгадали по внешнему виду.

— Не по внешнему виду, а вообще.

— Можно не беспокоиться?

Михаил Шрам держит паузу. Похоже, он собирается ответить на номер Капитонова какой-нибудь своей эффектной эксклюзивностью. Взгляд его останавливается на черном чемоданчике, поставленном у китайской вазы с драконами.

— Это мой, — предупреждает Капитонов, дабы избежать конфуза.

— Там что-то есть постороннее.

— Тетрадь одного человека, — охотно соглашается с ним Капитонов.

На лице Шрама написано «я же не спрашивал»; задетый уступчивостью Капитонова, он отвергает подсказку:

— Нет, там что-то другое.

И отворачивается к витрине с таким важным видом, словно сказал больше, чем имел права.

Капитонов, не в силах сдержать улыбку, тоже отступает к витрине — к другой: тут всякие сувениры с петербургской тематикой. Ему смешно, и он садится в кресло.

Делегатов все больше и больше, и почти у всех черные чемоданчики.

В трех шагах от Капитонова дает телевизионщикам интервью Водоёмов.

09:25

— Кто такие нонстейджеры? — слышит Капитонов звонкий голос корреспондентки (девочка хорошо подготовилась, если судить по бойкости выговаривания труднопроизносимых слов).

— Нонстейджеры — это мы, — с гордостью говорит Водоёмов. — Иллюзионисты, не привязанные к площадкам, предназначенным для представлений — будь то цирковая арена, эстрада или сцена во всех пониманиях этого слова. Мы готовы демонстрировать наше искусство в любом месте земного шара и при любых обстоятельствах. Вечеринка в офисе? Пожалуйста. Выездной корпоратив? Сколько угодно. Вагон-ресторан? Почему бы и нет. Шлюпка потерпевших кораблекрушение? Мы и здесь вам поможем. Ибо наша задача — повышать настроение людям, радовать их и, что особенно важно, удивлять, удивлять и еще много раз удивлять!

— Чем же можно сегодня так удивить современного человека? Обыкновенными фокусами?

— Мастерством! Нонстейджерство — мастерство высочайшего класса. Оно демонстрируется в непосредственной близости от зрителя, когда расстояние между вами и мною задается лишь формой общения. Недаром в нашей ассоциации самая многочисленная группа — микромаги, это сейчас общепринятое название, но вы, кажется, не слышали о таких?.. Вот вы говорите «обыкновенные фокусы». А микромаг вам такой фокус покажет… со спичечным коробком или обычными очками… вы дара речи лишитесь! Микромаг — это супериллюзионист, чудотворствующий с простыми, для всех привычными предметами. Он способен, скажем, взять ваш микрофон и на ваших глазах превратить в огурец, или вот вижу у вас кольцо…

— Ой, ой, не надо! А вот тут у вас еще наперсточники и шулеры…

— Протестую! Гипернаперсточники и гипершулеры. С банальными наперсточниками и шулерами прошу не путать. Хотя и те и другие работают, соответственно, с наперстками и игральными картами. Но наши, те которые гипер-, это артисты, к обычным наперсточникам и шулерам они имеют такое же отношение, какое законопослушные австралийцы — к своим предкам, всевозможным преступникам, сосланным на край земли. Для наших мастеров наперстка и карт наперсток и карты — это великолепный материал для зрелищного увлекательного спектакля, в котором активной стороной участвует взыскательный зритель, прекрасно понимающий, что его… как бы это выразиться… обыгрывают. Но так и не понимающий — каким образом.

— Ловкость рук и никакого мошенничества.

— Правильно, никакого мошенничества. А с чего тут мошенничеству быть? Это искусство. Что касается ловкости рук, то куда же без этого, но не только ловкость рук, но еще и знание психологии, аналитический ум. А есть случаи, когда руки вообще не задействованы. Ментальные иллюзионисты, например, обходятся без ловкости рук, но зато они с необыкновенной ловкостью, да простится мне это слово, владеют сознанием. Среди нас присутствует менталист, который может найти любую спрятанную вещь, не задавая никаких вопросов, даже если сам не знает, что за вещь вы запрятали. То есть он-то знает, он в процессе представления все узнает. Вот, кстати, другой. Загадайте число, а он отгадает. Господин Капитонов, можно вас…

Капитонов из глубины своего кресла выражает лицом, что это лишнее, но девочка, даже не посмотрев на него, сама урезонивает Водоёмова:

— Не надо! Меня вырежут с вопросами, в кадре только вы будете говорить, один, так что не надо мне ничего загадывать, я потом сама загадаю, давайте продолжим. А экстрасенсы у вас есть?

— Экстрасенсы это другое. Мы, повторяю, актеры.

— Но у вас есть еще архитекторы событий, пожиратели времени и пространства…

— Нельзя называть их во множественном числе. Каждый из них сам по себе уникум, штучный материал. У нас один Пожиратель Времени, пространством он не питается… один Архитектор Событий… — Он хочет добавить «один Некромант», но, заметив его стоящим у двери, решает не привлекать к нему лишний раз внимание, а то вдруг корреспондентка пойдет брать интервью, и, запнувшись, вновь собирается с мыслями. — Иными словами, — продолжает Водоёмов, — мы стремились разнообразить наш состав в жанровом отношении, поэтому пригласили так называемых дистанционистов, представителей нового, опирающегося, однако, на древние традиции направления, к которому и зрители, и эксперты относятся не всегда однозначно, но тем интереснее сотрудничать с этими своеобразными мастерами.

— Некромант из их числа? Он с мертвецами работает?

— Еще раз повторю, мы артисты, артистам свойственно играть свою роль. И потом, мне бы очень не хотелось находиться в положении булгаковского героя, объясняющего публике, что черной магии не существует.

— А она существует?

— Существует прекрасное направление в современном иллюзионизме, представители которого — это мы, фокусники-нонстейджеры, и прошу нас такими любить и жаловать.

09:31

— Пора, друзья! Труба в поход зовет!

Нет никакой трубы, но и без трубы — по предначертанию оргкомитета конференции — микромаг Рюмин приступил к исполнению обязанностей вожака.

Стоя у двери, объявляет громко:

— Нам необходимо перейти в другое здание, это недалеко, на этой же улице. Но предупреждаю, господа, особенно иногородних: на улице очень скользко!

Иллюзионисты приходят в движение и один за другим покидают отель.

— По одному, по одному! Не забывайте о конспирации!

Шутка всем нравится, — с черными чемоданчиками они действительно могут сойти за членов тайной организации, выходящих после неведомых бдений в черную ночь (в этом городе бывают белые ночи, но не в зимний сезон, а зимой тут как черная ночь — даже позднее утро).

Выйдя на улицу, Капитонов делает первое фенологическое наблюдение: подморозило. Он поправляет шарф и, оттолкнувшись левой ногой, проезжает метра полтора на подошвах. Как всегда в этих случаях, он вспоминает, что помнит, что знал в детские годы — чем гололед отличается от гололедицы.

Часть тротуара, свободная от снега и наледи, заканчивается в десяти шагах от входа в гостиницу.

— Предлагаю для устойчивости держаться парами!

Шутит ли сейчас микромаг Рюмин, понять трудно — пожалуй, что да: парами идти весьма затруднительно, только — гуськом, по дорожке шириной в снегоуборочную лопату и с поправкой на доброжелательность встречных пешеходов.

Первым падает сам Рюмин, предводитель, — его поднимают и отряхивают, а он конфузливо оглядывается: грохнулся, что называется, на ровном месте.

Капитонова обгоняет Водоёмов, бормоча «спасибо» за то, что Капитонов посторонился. Потом оборачивается и говорит:

— Кстати! Только что мне позвонил Чернолес, будут довыборы в счетную комиссию. Мы — вас.

— Меня?

— Вы математик, и вам доверяем. Больше некому доверять. А то таких в правление насчитают!.. И не спорьте, никаких возражений!

И он дальше пошел обгонять, торопясь прийти первым.

— Ничего, ничего, скоро зимнее время отменят, — гундит идущий за Капитоновым, но не хочет Капитонов ни с кем общения и делает вид, что не слышит Пожирателя Времени.

Впереди сбивают сосульки — прохода нет. Все благополучно преодолевают проледеневшие сугробы, чтобы пройти по проезжей части в обход огражденного участка улицы. На той стороне улицы стоят китайцы и глядят, как сосульки сбивают. Капитонов глядит на китайцев, и тут

09:37

наступает его черед — он падает, поскользнувшись.

Плохо упал — назад себя. Затылком ударился о наледь. Охнул. Чемоданчик отлетел в сторону, хорошо не под машину.

И тут же сам вскочил на ноги, подобно боксеру, посланному в нокдаун и желающему показать, что он в норме.

Выхватывает телефон из кармана пальто, потому что как раз в кармане звонок.

— Да, Марина?

— Ты не занят? Можешь говорить?

Бодро:

— Да, могу говорить! (В это время ему подают чемоданчик.)

— Ничего не случилось?

— О, нет, ничего, просто тут гололед… гололедица… — (Благодарно кивает коллегам и растяжкою губ под улыбку выражает ОК.)

— Ну и что ты мне скажешь про это?

— Напомни, про что. (Капитонов дальше идет.)

— Ты думаешь, то, что он там писал, отношения не имеет к тому, что случилось?

— К тому, что случилось?

— К его гибели, — добавляет Марина.

Он опять не готов к разговору. Но когда надо включаться, Капитонов обычно включается.

— Понимаешь, Марин, — смотрит под ноги Капитонов, — я же все-таки не Шерлок Холмс, я не знаю, что думать. Мы тут в клуб «Ц-9» идем, будем там заседать.

— Тогда вот. Тогда главное. Тебе не показалось, что все, о чем он писал, это правда? Что он это не он? А если так, тогда с кем я жила? И где тот, мой?

Иллюзионисты подходят к дому с двумя эркерами, в далекие времена здание принадлежало Обществу попечения о некредитоспособных (почему Капитонову это известно?), а теперь здесь второй этаж занимает клуб «Ц-9», на первом же (Капитонов не знает еще) находится фотогалерея и гардероб.

— Мариночка, я позитивист.

— Какой ты позитивист!

— Какой-никакой, но я полагаю, должна быть во всем логика. И она должна опираться на опыт. Я не понимаю твоих вопросов. Да, несчастный случай, прискорбно. А если бы того не случилось, и он бы показал тебе эту тетрадь и сказал, вот, Марина, я нафантазировал, прочитай, это моя проба пера, как ты думаешь, могу ли я это сочинение отправить на конкурс научной фантастики, и что бы ты сказала ему?

Марина говорит:

— Думаю, на конкурс фантастики сочинения пишутся по-другому.

— Я не знаю, как пишутся, — отвечает ей Капитонов, сторонясь толчеи возле входа (только ближе к дверям повышается степень порядка входящих). — А ты знаешь? Он ведь тоже не знал, он ведь все-таки не писатель, не писатель-фантаст, он мог думать, что можно и так, правда, Марина?

Ему кажется, он успокаивает.

Марина спрашивает:

— Что ты скажешь о том малолетнем преступнике? Ну, которому в вашем Бюсте лицо измеряли циркулем?

Вошел. Вестибюль. Капитонов, отойдя в сторону, повернулся спиной к сбору:

— Я не помню такого. Я, наверное, раньше уволился.

— Так вот. Мне приснился сон. Мне приснилось, что мой Мухин… еще в стройотряде… А ты ведь был с ним в стройотряде?.. Ты ведь был?

— Ну, был когда-то, и что?

— А что Мухин… ты ведь помнишь, он с кем?.. ты ведь это должен был знать?

— Я не знаю, что тебе снится, — сухо он говорит.

— С кладовщицей. Я даже знаю, как зовут ее. Знаешь, как?

— Нет.

— Ее звали Яна.

— Тебе это все снилось? — Капитонов подходит ближе к стене (за спиной толчея, вытирание ног, раздевалка, с улицы холод).

— Да, это был очень странный сон, без фантастики, тем и странный, что ничего странного не было. Ее звали Яна. Выпивохой была. Не просыхала. Всем давала. Всем. Тебе не давала?

— Марина, я не знал никаких Ян, и если я тебе приснился, то я не тот, кто тебе приснился, ты понимаешь?

— Нет, ты мне не приснился. Мой Мухин трахнул ее по пьяни, когда она была невменяемой. На складе, за четвертым корпусом…

— Про какие ты говоришь корпуса? Не было никаких корпусов…

— На складе, за четвертым корпусом. Это было под занавес, в день отъезда. Пахло газом, она была в стельку пьяная, когда уходил. Утечка газа… Там было очень много ватников, гора ватников… А на вокзале он услышал, как рвануло… Вы все были пьяные, не волнуйся… И потом она на самом деле ушла, успела уйти… И вот ее сын, его сын вырос… Убил отчима… Узнал про отца… И решил тоже убить… Но он уже попал в ту тему… по части ваших исследований… Его разыскивали… И это ему циркулем…

— Марина, перестань сейчас же! Таких снов не бывает! Что ты несешь! Не было никаких Ян, никаких складов, мы работали на мелиорации… тогда повсеместно мелиорация была!.. Что с тобой? Ты где? Выкинь из головы эту чушь! Тебе надо забыть про тетрадь!

— Нет! Я тебе отдала, и как будто меня часть пропала. Не могу без нее. Я приеду за ней, хорошо? Она у тебя?

— У меня. Но тебе надо отвлечься.

— Клуб «Ц-9»… Я знаю, там выставка масок была… А когда ты читал, тебе не казалось, что Мухин…

Она замолчала. Он снимает пальто, перекладывая телефон из руки в руку.

— Что Мухин?..

— Ну, что Мухин похож на тебя?

— Нет, Марина, ничего близкого.

— Я про настоящего Мухина, а не про того, кто это все написал.

Капитонов замирает, вдохнув.

— Я его очень любила.

Молчит он теперь.

— Я приеду и заберу.

— Хорошо, — говорит Капитонов.

09:49

Он находит себя на втором этаже наливающим кипяток в чашку с растворимым кофе: как можно любить Мухина?.. Ставит чайник на место. Скинув задумчивость, берет ложечкой сахар. Чемоданчик приставлен к ноге, и нога ощущает приставленный к ней чемоданчик с тетрадью. Обычно Капитонов пренебрегает растворимым кофе, обычно он пьет заварной, дома у него медный кофейник — настоящий, Нина еще купила в Стамбуле. Взял печенину, откусил. За столиком у входа продолжается регистрация, Капитонов хочет податься туда, но вовремя соображает, что успел уже машинально отметиться: спрашивали фамилию, когда входил в фойе. Сделав глоток, Капитонов думает: я же не Архитектор Событий (вспомнил того — у стойки в гостинице). Делегаты общаются во времени

09:53

и почти не перемещаются в пространстве — стоят на месте, по большей части — парами, а где группка образовалась, так там те самые — гипершулеры и гиперкарманники, эти почему-то группками предпочитают держаться.

Уже здесь телевизионщики. Девушка-корреспондент берет интервью у Юпитерского. Сейчас Капитонов видит ее лицо не в профиль, как тогда, а в анфас, и он поражен ее огромными глазищами. Хочется подойти поближе и посмотреть, не обман ли это зрения, не фокус ли с макияжем.

Но к нему подходит Водоёмов:

— Вам необходим режиссер номера. У меня есть. Боюсь, опоздает, так что попозже… Очень хочет с вами познакомиться. Кстати, где Господин Некромант? Он выходил из гостиницы?

— Нет, я видел только Пожирателя Времени. Вернее, слышал. Он шел за мной и что-то бормотал про отмену зимнего времени.

— Будем к нему снисходительны, — мягко произносит Водоёмов. — Дистанционисты — наши ребята. Одна беда — не любят друг друга. Пожиратель Времени еще куда ни шло, а те двое…

А про Юпитерского Водоёмов говорит так:

— Знаете, про что он сейчас рассказывает? Про то, чем петербургские нонстейджеры отличаются от московских. Только бы говорить о различиях! А вы слышали, как я интервью давал? Я обо всех говорил хорошо. Обо всех вместе. Никого не различал, никого не выделял. Теперь видите, какая между нами разница?

Зовут войти в зал.

Сказав Капитонову «сядете на левой стороне», Водоёмов в числе первых покидает фойе. Отговорившийся Юпитерский, не желая отставать, спешит за ним, но своих зовет за собой. Капитонов допивает кофе, и тут он встречается глазами с корреспонденткой. Она улыбается ему и что-то говорит оператору.

Подходят.

— А мы вас тоже решили снять. Не возражаете? Вы ведь числа отгадываете, да?

— Да, — Капитонов предельно краток.

— Я буду рядом стоять. Так, Виталик? — спрашивает она оператора.

— Чуть левее… Во, во. Снимаю.

— Итак, мы задумываем и отгадываем числа, — говорит она в камеру нарочито интригующим тоном. — Что-то произойдет невероятное! Сейчас! И на ваших глазах…

Помимо глазищ еще и ресничищи… Где мои двадцать лет? — хочет сказать Капитонов. Она глядит на него. И — чуть-чуть с придыханием:

— Я готова.

— Задумайте двузначное число.

— Двузначное? — и в голосе ее Капитонов улавливает нотку разочарования. — Побольше, да?

— Любое. Только двузначное.

— Задумала!

Он просит прибавить три и отнять два.

Складывая и вычитая, она закатывает глаза к потолку.

— Готово. Сказать?

— Ни в коем случае! Я сам скажу.

И тут он понимает, что сказать ему нечего. Он не знает, что она задумала.

Он смотрит в ее бездонные глазищи и видит, как ей хочется, чтобы у него получилось. Она приподнимает брови, вытягивает свою тонкую и без того длинную шею, приоткрывает рот, делая трубочкой губы, словно помогает ему предпринять последнее и наитруднейшее усилие, и ждет, ждет, а он — не может.

— Нет.

Выдохнул.

Она сочувственно улыбается. Он озадачен. Оператор выключает камеру.

— А вы точно задумали?

— Ну, конечно!

— Именно двузначное число?

— Разумеется. Вы же просили.

— Не получилось. Увы.

— Жаль, — она говорит. — Только не расстраивайтесь, в другой раз повезет. Не всегда ж получается.

— Если не секрет, какое число вы задумали?

— 222.

— Но это же трехзначное!

— Нет, что вы! Трехзначное — 333.

В это время Капитонова просят пойти в зал — он последний, кто не вошел.

— Извините, — говорит Капитонов.

10:05

Зал. Сцена. Стол. Манипулятор Морщин А. В. — председатель собрания.

— Уважаемые коллеги! Позвольте мне, объявляя о начале работы второго дня конференции, обойтись без приветствий. Я бы покривил душой, если бы сказал, что рад вас приветствовать в этом зале. Нет, я, конечно, рад вас приветствовать, но все же радость и моя, и не в меньшей степени ваша, думаю, была бы несравненно полноценнее, если бы мы заседали не здесь, а как вчера — в Большом зале гостиницы, но, к сожалению, после той хулиганской, точнее сказать, преступной выходки неизвестного нам вредителя, и не будем бояться правильных слов: вредителя! — я еще раз повторю: вредителя! — после всего этого администрация гостиницы, ее можно понять, отказала нам в аренде известного вам помещения, хотя это и не отменяет нашей благодарности арт-клубу «Ц-9», приютившему нас у себя тут. Еще раз искреннее спасибо.

— А банкет? — раздается голос из зала.

— Что банкет? С банкетом у нас пока все в порядке. Каминный зал у нас, надеюсь, не отберут. Но только потому, что это мероприятие неофициальное. Санкции администрации распространяются только на официальные мероприятия. Однако мне очень не хочется поощрять банкетные настроения. У нас еще день работы, а с учетом вчерашнего мы вообще в цейтноте. И еще раз — что касается вчерашнего, — чтобы закрыть тему. Была налицо злонамеренная попытка сорвать конференцию. Кому-то мы сильно помешали. Напомню, что анонимный звонок в полицию о бомбе в зале поступил как раз в тот момент, когда разгорелись ожесточенные споры об Уставе нашей гильдии. Мне бы очень хотелось надеяться, что этот враг не из наших с вами рядов, а явление внешнее. В любом случае напоминаю, что такие противоправные нарушения, правильнее сказать преступления, самым непосредственным образом попадают под закон, и я не знаю, будет ли что-либо предпринимать полиция, но если вдруг кто-нибудь из нас окажется, да хоть я, да хоть кто угодно из присутствующих здесь, тем негодяем, тем вредителем, и не будем бояться правильных слов: негодяем, вредителем… еще раз: вредителем!.. никакой жалости ему не будет, никаких коллективных писем в поддержку!.. Пусть не ждет он от нас ходатайств о помиловании! За свои поступки надо отвечать! И поставим точку.

Аплодисменты.

— А вот кому надо выразить нашу поддержку, это нашему другу иллюзионисту-манипулятору высшего класса Вадиму Вадимовичу Передашу, мне больно об этом говорить, но он вчера попал в больницу. Если кто не знает, я ставлю в известность: Вадим Передаш вчера вечером поскользнулся на улице и сломал ногу. Если вы помните, оргкомитет конференции предупреждал гостей из других городов, что Санкт-Петербург очень опасное в смысле гололеда место. Летом в Санкт-Петербурге белые ночи, а зимой — гололед, и очень сильный. Не говоря уже о сосульках.

Будьте, пожалуйста, осторожны, помните, где вы находитесь… Я прошу редакционную комиссию подготовить от лица конференции письмо Передашу со словами моральной поддержки, мы пошлем приветствие в Мариинскую больницу, где лежит Передаш, ему будет приятно. Пусть Вадим Передаш поскорей выздоравливает. Нет возражений?

Отвечают аплодисментами.

— Спасибо, — говорит председатель. — И все-таки мы вчера кое-чего сумели успеть. У нас есть президиум, секретарь, председатель конференции, это я, в смысле это я председатель, есть своевременно избранные рабочие органы — редакционная комиссия, мандатная комиссия, счетная комиссия, и — я на это надеюсь — у нас есть главное: настрой на плодотворную работу. Нам предстоит сегодня среди прочего утвердить Устав, избрать правление и президента гильдии. А пока… А пока тут есть один рабочий момент… Михаил Витальевич, — обращается он к председателю счетной комиссии, — объясните проблему.

Председатель счетной комиссии подходит к микрофону.

— Проблема все та же. В счетной комиссии по решению конференции должно быть три человека. А Вадим Вадимович Передаш сломал ногу и не может выполнять обязанности члена счетной комиссии. Надо переизбрать.

— Спасибо, — говорит председатель конференции. — Ставлю на голосование предложение о переизбрании члена счетной комиссии Вадима Вадимовича Передаша ввиду его болезни. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно.

Нет? Извините — при одном воздержавшемся. Спасибо за конструктивный подход. Прошу предлагать ваши кандидатуры.

Встает Водоёмов:

— Предлагаю в счетную комиссию Евгения Геннадьевича Капитонова. Он профессиональный математик, и, полагаю, это лучшая рекомендация его кандидатуре.

В лагере Юпитерского реагируют моментально: тут же предлагают кандидатуру тезки Капитонова — иллюзиониста Евгения Аркадьевича Божко. Основание: Божко, так же как и выбывший из счетной комиссии Передаш, слывет мастером фокусов за обеденным столом. В прошлом у них был общий номер с перечницами и солонками.

Председатель предложил было провести голосование по обеим кандидатурам, но конференция (главным образом в части людей Юпитерского) желает предварительного обсуждения. Притом вопросов по кандидатуре Божко нет, а вот кандидатура Капитонова обнаруживает себя спорной.

Слово берет Леонидов-Запольский, микромаг широкого профиля.

— То обстоятельство, что уважаемый господин Капитонов является профессиональным математиком, нельзя рассматривать как достоинство его кандидатуры в члены счетной комиссии. Мы высоко ценим искусство нашего уважаемого коллеги отгадывать двузначные числа, но в данном случае его особое умение манипулировать основополагающими понятиями математики для нас, не математиков, заинтересованных в объективном подсчете чего бы то ни было, может представлять серьезную проблему. При всем моем уважении к господину Капитонову я призываю не голосовать за его кандидатуру.

На это возражает Водоёмов:

— С каких это пор, дорогие коллеги, профессиональные качества сделались отягчающим обстоятельством? В кои-то веки в счетную комиссию выдвигается профессионал, специалист по счету, знаток теории чисел, и мы тут же хотим дискриминировать его как раз по признаку профессионализма. Среди нас всего один математик. Кому же как не ему быть в счетной комиссии?

Леонидов-Запольский возражает на это:

— Но, простите, если бы у нас была конференция не иллюзионистов-нонстейджеров, а, скажем, конференция укротителей диких животных или конференция кого-нибудь еще, да хотя бы тех же математиков, кто бы спорил? — мы бы тогда непременно знатока математики определили в счетную комиссию, но мы не укротители и не кто-нибудь, мы, сами понимаете, иллюзионисты, и зачем же нашего товарища по цеху ставить в ложное положение, когда при всем нашем к нему доверии мы не сумеем, ну никак не сумеем преодолеть нашу к нему недоверчивость? — причем именно профессиональную недоверчивость, прошу это заметить.

Манипулятор Махов:

— Я согласен с предыдущим оратором. Никого не хочу обидеть, но вы все знаете, почему нельзя пускать в огород не скажу кого. Я ничего не имею против данной кандидатуры в составе, скажем, мандатной комиссии. Но только не счетной!

— Это оскорбление! — кричат с места. — Он оскорбил человека! Он оскорбил конференцию!

— Я оскорбил? Где оскорбил?

— Господин Махов, мы не огород! — говорит председатель конференции. — Призываю всех быть корректными. Давайте голосовать, наконец. Это не самый важный вопрос. Валентин Львович, ну вы же выступали уже…

— Секундочку, секундочку! — Водоёмов сильно взволнован: он должен сказать.

— Валентин Львович, пощадите время!

10:27

— Друзья-иллюзионисты! — не отступает от микрофона Водоёмов. — Будем откровенны, мы все тут иллюзионисты, все мы тут манипуляторы, это наше ремесло, и мы блестяще им владеем. Но подумайте сами, ответьте на этот вопрос: чем числа, как объект манипуляций, качественно отличаются от карт, носовых платков, костяшек домино и прочих нами любимых объектов? Если мы отказываем манипулятору числами в членстве в счетной комиссии, то по той же логике мы должны не допускать в мандатную комиссию ни специалиста по картам, ни микромага-спичечника, ни зарукавника. А вдруг они будут манипулировать нашей легитимностью, фокусничать с мандатами? Если мы не изберем Капитонова в счетную комиссию на том основании, что он математик, мы создадим опасный прецедент, мы сами под себя заложим бомбу замедленного действия, обречем себя на паралич, запустим генератор проблем, которые рано или поздно поставят нашу дееспособность под очень большое сомнение! Да хотя бы только поэтому мы обязаны проголосовать за Капитонова!

Выходит ветеран профессии Мшинский — он спокоен, на лице его — трезвость мысли.

— Вы меня знаете, я старый фокусник. Скажите мне, есть ли среди вас, кто не умеет считать до ста? А до ста пятидесяти? Отлично. Умеют все. Я вам честно сознаюсь, я не знаю, что такое интегральное исчисление, но я знаю, что больше — 62 или 67. Я уверен, что и вы знаете, я даже уверен, что вы знаете, на сколько 67 больше, чем 62.

— На пять! — закричали с места. — Ровно на пять!

— Правильно! И в чем проблема? А проблема в том, что выдвижение Капитонова, знатока интегрального исчисления, в счетную комиссию конференции это издевательство над здравым смыслом! Это из пушки по воробьям! Это… преумножение сущностей, вот что это! А сущность у счетной комиссии одна — считабельность! — один, два, три!.. — умение считать до ста! Максимум до ста пятидесяти!

Проголосовали. Кандидатура Капитонова в счетную комиссию не проходит. Прошла кандидатура Божко.

— Не огорчайтесь, — шепчет Капитонову сосед слева, микромаг Заднепровский.

— Да что вы, я только рад.

— Все равно обидно.

— Ну, знаете, «обидно». Обидно это когда обидно, вот тогда действительно обидно! — заводится Капитонов.

Ему неприятно, что его успокаивают.

— Извините. Просто давно на собраниях не был.

— Соскучились?

— Не очень.

Единственное, что задело в прениях — это то, что мыслился он участниками конференции, похоже, в двух ипостасях: как собственно Капитонов — с одной стороны, и с другой стороны — как собственно Капитонова кандидатура. Трудно понять, какая из двух сущностей потерпела поражение — возможно, обе?

Кто потерпел поражение, так это Водоёмов. Хотя он и старался не подавать виду.

— Коллеги, впереди большая работа. Призываю вас к большей конструктивности!

Председатель посмотрел на часы.

10:41

— Просит слово председатель мандатной комиссии. Пожалуйста.

Председатель мандатной комиссии подходит к микрофону.

— Хочу обратить ваше внимание, коллеги, на два момента.

— Обращайте, — говорит председатель конференции и снова глядит на часы.

10:43

— Первый момент. Мы только что вывели Вадима Вадимовича Передаша из счетной комиссии, вопрос, однако, в том, намерены ли мы, вообще говоря, продолжать считать его участником

конференции, если он отсутствует и в известных пределах недееспособен?

— Что за вопрос? Конечно, намерены! — выкрикивают из зала люди Юпитерского.

— А как же иначе? — говорит председатель конференции, — Передаш не виноват в том, что по улицам Петербурга опасно ходить. Беда могла бы случиться с каждым из нас. Не вижу необходимости выносить на голосование вопрос о статусе Передаша. Да, он отсутствует. Для нас в отношении кворума его отсутствие не критично. Отсутствие кворума нам не грозит. И потом, вы же сами выдали ему мандат участника конференции!

— Но тогда, — говорит председатель мандатной комиссии, — мы будем обязаны, когда дело дойдет до тайного голосования, послать ему урну в больницу.

— И пошлем! И ничего! — выкрикивают из лагеря Юпитерского.

— Мы тогда никогда не закончим! Никогда не уеде м отсюда! — кричат из лагеря Чернолеса.

— Да, это не простой вопрос. — Председатель опять глядит на часы. –

10:45

Давайте постараемся его решить ближе к голосованию. Друзья, попросим мандатную и счетную комиссии сообща проработать этот вопрос и выйти с предложением непосредственно перед выборами правления и президента.

— Тогда я докладываю конференции, что со вчерашнего дня численный состав участников изменился следующим образом. Убыло — вопрос остается открытым, до его проработки в связи с Передашем. Прибыло — двое. Первый — это известный вам Капитонов, что касается второго, с ним непосредственно связан второй момент моего выступления.

— Пожалуйста, если можно, короче, — просит председатель конференции.

— Буду краток. Вы знаете, что среди нас присутствуют так называемые дистанционисты…

— Почему «так называемые»?! — возмущается Водоемов.

— Прошу прощения, просто дистанционисты. Хотя с ними дело как раз обстоит не совсем просто. Дистанционист, известный под именем Архитектор Событий, прибывший к нам вчера и присоединившийся к нам сегодня, категорически запрещает не только называть его по имени, отчеству и фамилии, но также упоминать его Ф.И.О. в любых официальных документах, и в частности — в протоколе мандатной комиссии. Между прочим, два других дистанциониста, Господин Некромант и Пожиратель Времени, после долгих уговоров все-таки согласились разрешить обозначать себя в официальных документах конференции согласно паспортным данным, касающимся фамилии, имени и отчества. И только Архитектор Событий продолжает упрямо стоять на своем. Прошу конференцию повлиять на Архитектора Событий, здесь присутствующего.

Не все знают, как выглядит Архитектор Событий и где он сидит. Если Пожиратель Времени, несмотря на свою незаметность, уже успел примелькаться, а Господин Некромант и вовсе глаза намозолить, то с Архитектором Событий, опоздавшим на конференцию, познакомиться еще не успели. Поворачивают головы, спрашивая друг друга, где он.

А он затаился и вжался в кресло.

Но председатель мандатной комиссии ему не дает стать незаметным.

— Вот он! — указывает на него пальцем.

— Что же вы, голубчик? Зачем же вы так? Это же некрасиво! — осыпают его упреками участники конференции — те, что рядом сидят.

Капитонов со своего ряда замечает, что сейчас Архитектор Событий не похож на себя, на вчерашнего, каким он его застал у стойки ресепшен, — выглядит посвежевшим и одежда на нем вполне человеческая, хотя и неожиданная — комбинезон подсобного рабочего, чистый вполне, синего цвета, но, кажется, с чужого плеча.

Архитектор Событий вскакивает и кричит:

— Я не кто-нибудь! Я не имярек! Я Архитектор Событий! Я даже в гостинице вчера не назвался!

— Кстати, да, — говорит Водоёмов. — Он действительно отказался останавливаться в гостинице.

— Потому что от меня требовали регистрации — под якобы моим настоящим именем! А я — не Сидоров, не Петров! Не Майкл Джексон, не Рабинович! Я Архитектор Событий!

— Где же вы ночевали? — спрашивает председатель конференции.

— В бане на проспекте Бакунина! — гордо отвечает Архитектор Событий.

В зале кто-то присвистнул, кто-то охнул, кто-то хохотнул.

— Там есть гостиница?

— Там есть пристанодержатели, мои ученики!

Высшая степень изумления отражается на лице председателя:

— Из уважения к вашим принципам мы бы вам могли предоставить квартиру! Почему вы не обратились в оргкомитет?

— Интересно, кто ему без паспорта билет продал? — выкрикивает микромаг в желтом костюме. — Тоже ученики? Как он до Питера добирался?

— Автостопом!

— Автостопом?.. Зимой?..

Шум в зале. Раздаются противоречивые возгласы: «Молодец!», «Клиника!».

— И все-таки от имени мандатной комиссии, — объявляет ее председатель, — я обращаюсь к присутствующим здесь дистанционистам. Пожиратель Времени, Господин Некромант! Повлияйте на вашего товарища!

— Некроманта нет! Он манкирует конференцию! — выкрикивают с мест. — Почему нет Некроманта?

Председатель мандатной комиссии взмолился:

— Пожиратель Времени, ну хоть вы повлияйте!

Тот поднимается с трудом. Лицом зеленоват, веки воспалены. Капитонов подумал про свою бессонницу, что она ерунда по сравнению с недугами этого.

— Мы не товарищи, — тихо произносит Пожиратель Времени. — Мы каждый сам по себе.

— Конкретное предложение, — поднял руку Водоёмов. — Называйте его во всех рабочих документах, как он хочет, но со ссылкой на особые протоколы, в которых будут указаны фамилия, имя и отчество.

— Что это еще за секретные протоколы? — не понимает мысль Водоёмова председатель мандатной комиссии.

— А вот именно что секретные! — говорит Водоёмов.

— Я протестую! — подает голос Архитектор Событий.

— Да вы о них все равно не узнаете!

— Тут что-то есть, что-то есть конструктивное, — поддерживает Водоёмова председатель конференции. — Надо мандатной комиссии все это обдумать в рабочем порядке. И редакционной комиссии — тоже. Тема закрыта. Хватит уже. А то мы так никогда, — он посмотрел на часы, –

11:02

не дойдем до главного.

Микромаг Одиночный, с большим бантом бабочкой, и, вообще, очень почтенной наружности, подчиняет себе микрофон.

— Разделяю мнение большинства и в деталях и в целом, но почему нас так заботят проблемы сугубо частного рода? Посмотрите, что происходит в стране. А на планете? А в каждом из нас? Вы мне вчера не дали договорить, так я скажу сегодня. Вас волнуют нюансы признания легитимности, а между тем человечество живет своей жизнью! Как такое может случаться? Если посмотреть на проблему с высоты положения, нашу систему, какой бы функциональной она ни была, губит одно: неуправляемый документопоток. И ради преемственности мы должны с ним бороться!

— Хорошо, — соглашается председатель, но не со всем сказанным. — Документопоток, — заключает он, — не наш профиль. Сядьте.

— Я сяду! — отвечает микромаг Одиночный и садится на место. — Я сел. И все-таки наш! Наш профиль! Наш!

— Друзья, переходим к проекту Устава, — говорит председатель, деловито перебирая бумажки. — Текст у вас на руках, вы все с ним знакомы. Предлагается утвердить Устав нашей гильдии. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Единогласно.

На несколько секунд в зале повисает тишина, потом раздаются отдельные хлопки, но не более того.

Вдруг кто-то кричит:

— Это фокус!

— А вот и не фокус! — торжествует председатель, сам не ожидавший, что так хорошо получится.

— Это фокус! Прошу занести в протокол!

Председатель поднимает руки, демонстрируя свои рукава. Ему аплодируют.

— А теперь — выборы правления! — форсирует председатель. — По Уставу в правлении семь человек. Прошу выдвигать кандидатуры для тайного рейтингового голосования.

Собрание взбудоражено. Одни шумят, другие выдвигают, потом и те начинают выдвигать, не переставая шуметь. Процедуру выдвижения кандидатов в члены правления для тайного рейтингового голосования остановить уже невозможно. Двенадцать кандидатур одна за другой выдвинуты конференцией, а тринадцатой Водоёмов предлагает кандидатуру Капитонова.

— Что за черт! — оборачивается Капитонов, но Водоёмов показывает рукой, что все в порядке, не парьтесь.

— Только не берите самоотвод, — шепчет Капитонову сосед слева. — Водоёмов знает, что делает.

— Да я не собираюсь работать в правлении!

— Никто вас не изберет, не волнуйтесь. Это тактический ход.

Председатель начинает зачитывать список кандидатов, но, не дойдя до середины, прерывается из-за громкого крика:

— Мои часы! У меня пропали часы!

Кто бы ни был тот несчастливец, первая мысль у всех не о нем, а о времени: который час? — делегаты, не сговариваясь, глядят себе на запястья левой руки.

11:29

— Где мои часы?

— У меня тоже!

Председатель собрания, опершись кулаками на стол, медленно поднимается, подаваясь туловищем вперед:

— Что за фокусы, господа? Когда я вчера призывал вас поддерживать фестивальную атмосферу, я имел в виду совершенно другое. То, что вы себе позволяете, это профанация мастерства!..

— Это провокация! — кричат с места.

— Не позволим сорвать конференцию!

Капитонов не носит наручных часов, ему достаточно мобильного телефона, но телефон, к счастью, на месте.

— У кого пропали часы, прошу поднять руки, — обращается председатель к собранию.

— Обращаю ваше внимание, — докладывает микромаг Жданов, — пострадали исключительно те, кто был туда выдвинут! — в правление гильдии!.. Опровергните меня! Но если я прав, то это трижды позорно!

— Да вот же они! — кричит Михаил Шрам, обнаружитель предметов, и все глядят, куда Шрам показывает: на подоконнике стоит пятилитровый баллон из-под воды «Святой источник», а на дне — часы.

Их вероятные владельцы незамедлительно устремляются к окну.

— Однако, браво! — голос из зала.

— Браво, браво!

— Никаких «браво»! Позор!

— Кто-то очень хочет, — горестно произносит председатель, — сорвать наше собрание. Коллеги, я призываю вас к спокойствию и порядку! Сохраняйте единство! Не теряйте чувство реальности!

Стряхиваемые со дна «Святого источника» часы вновь обретают своих владельцев.

Слышится слово «диверсия».

Капитонову словно на ухо кто-то шепчет: открой чемоданчик.

Он открывает.

Там котлетки. Капустные. В прозрачном полиэтиленовом пакете.

— Это не моё! Мне подменили! — вскочил Капитонов.

— Что у вас? Что вам подсунули?

— Котлетки! Капустные!

Все проверяют свои чемоданчики. Но никто не возмущается, у других с чемоданчиками полный порядок.

— У меня изъята очень важная вещь, — возвещает на весь зал Капитонов, — очень важная вещь!

— Если важная, надо искать! — объявляет микромаг Мокроногов.

— Господа! — поднимается Чернолес. — Кто-то заранее недоволен результатами выборов в совет Гильдии. Выборов, которых еще не было, но они обязательно будут!

По проходу поскакал кролик.

— Извините, он мой!

— Котовский, прекратите безобразничать!

В руке Котовского образуется черный плоский предмет, похожий на сильно подгоревший блин.

— Артур, ко мне! — кричит Котовский, опустив блин к полу: кролик разворачивается и проворно скачет обратно.

В мгновение ока блин обретает измерение «высота» и на глазах зрителей (все глядят на Котовского) превращается в головной убор, именуемый в обиходе цилиндром.

Котовский подставляет цилиндр кролику, и тот, недолго думая, исчезает в цилиндре.

— Виноват, виноват, не хотел, — раскланивается Котовский.

Цилиндр оказывается на голове иллюзиониста, слышатся жидкие аплодисменты и смех. Иные возмущены:

— Котовский, прекращайте ваши дешевые трюки!

— Жанровый ренегат!

— Не наш профиль!

— Я хотел в кулуарах, — оправдывается Котовский. — Не уследил. Простите великодушно.

— Объявляется перерыв, — произносит председатель, — так нельзя. Потом разберемся. Кофе-брейк.

11:51

Кофе-брейк. Фойе.

Капитонов стоит с чемоданчиком и кофе не пьет. Неприязненно поглядывая на делегатов, в каждом подозревает недоброжелателя. Между тем ему выражают сочувствие. Сам Чернолес подошел — поддержать Капитонова словом:

— Вас утюжат, потому что мы вас выдвинули в Совет Гильдии. Вы мужайтесь, а мы разберемся, мы так не оставим!

— Это может занять некоторое время, — говорит иллюзионист Жаропенкин, — только вы должны знать: на каждый фокус есть свой контрфокус.

— В чем смысл моего выдвижения? — ледяным голосом спрашивает Водоёмова Капитонов.

— Психическая атака, — отвечает ему Водоёмов, — маленькая такая, на наших с вами оппонентов. Мы им очень своевременно смешали карты. Вы разве не видели, как они заволновались, когда я вас предложил? Вас что-то смущает? Шансов у вас при данном раскладе нет никаких, но ведь вы и не хотите попадать в правление, я правильно понял? А эффект… он был сильный, эффект.

Михаил Шрам подошел, обнаружитель предметов:

— Вы тогда в гостинице меня не захотели услышать, а чемоданчик-то надо было открыть…

Теперь Капитонов не расстанется с чемоданчиком, держит в руке. Чемоданчик — по меньшей мере, улика. Капитонов скользит подозрительным взглядом по лицам в надежде кого-нибудь уличить. Уличи-ка, попробуй. Не уличишь.

Настроение участников конференции довольно минорное.

Общаются известным порядком в известных пределах.

Кладут в чашки кто чая пакетик, кто ложку-дру-гую растворимого кофе, возмущаясь властями, погодой, хитрожопостью человечества в лице ближайших друзей и коллег. Льют в чашки кипяток из титанов.

Берут с блюда кто сушки, кто вафли, кто двойное печенье с прокладкой из джема.

Некоторые просят Капитонова показать злополучные котлетки, а когда он, примечая реакцию публики, с нарочитой готовностью демонстрирует внутренность чемоданчика, вспоминают, что были такие на шведском столе и что у многих тогда исчезли котлетки.

Воробьев говорит:

— Мы сидели с вами за одним столом, и вы, конечно, об этом помните… Допускаю, что вы бросаете мысленно тень на мою репутацию, и хочу заявить, что я не только не причастен к этому делу, но и сам, лишившись котлетки, этот фокус готов осудить.

— А я ушел из-за стола раньше, — напоминает Цезарь. — Честно вам говорю, я свою котлетку успел съесть, но ведь это ничего не меняет. С технической точки зрения это не сложно — симультанно, то есть синхронически, изъять у публики некоторое конечное число мелких предметов. Я бы мог при других обстоятельствах, но я бы ни при каких обстоятельствах не стал вам навязывать всю массу котлеток в одностороннем порядке.

И вновь Водоёмов:

— Не вешайте нос, дружище! Я вас обрадую. Знакомьтесь: Нинель. Ваш режиссер номера. Как я обещал. Она вам поставит номер. Будет здорово!

— Очень приятно, Нинель, — говорит Капитонов даме лет так под сорок, брюнетке. — А почему бы вам, — говорит (это уже Водоёмову), — не найти кого-нибудь, кто бы этот номер профессионально исполнил?

— Без вас? — не уловила сарказма Нинель.

— Извините, мне надо позвонить, — Капитонов уходит на лестницу.

Там он останавливается у окна, кладет чемоданчик на подоконник и думает, что он скажет Марине. Падают снежинки, но они настолько малочисленны, что это не снег. Да и те, пока глядит, прекращаются. Капитонов уже не готов утверждать, померещилось ли или были. На той стороне улицы он видит кафе — скоро туда поведут их обедать.

Решил не звонить — ограничиться сообщением.

НЕБОЛЬШАЯ ПРОБЛЕМА. ТЕТРАДЬ ВЕРНУ ПОЗЖЕ. ВСЕ ХОРОШО.

12:05

Покинув туалет этажом ниже, грузно поднимается по лестнице Архитектор Событий в синем рабочем комбинезоне. Капитонов чувствует на себе напряженность неотрывного взгляда и сам напрягается, словно между ним и взбирающимся по ступенькам натянули струну. Приближаясь, говорит Архитектор Событий:

— СПИД, коррупция, терроризм, потеря идентичности, войны, а у вас, видите ли, переживания из-за каких-то котлеток. Антропологические константы уже под угрозой, а вы про котлетки. У вас есть позиция? В чем ваша позиция, позвольте узнать?

Он поднялся и тяжело дышит.

— Вот вы что-то сказали, — убрал телефон Капитонов. — А вы уверены, что понимаете, что сказали?

Смотрят друг другу в глаза.

— А вы… в том, что вы делаете, вы уверены? — произносит, сопя, Архитектор Событий.

— Там была тетрадь, — говорит Капитонов, не отводя взгляда, — рукопись человека, которого уже нет в живых. Она нужна другому человеку, не мне. Она ему дорога. И мне ее доверили. И мне ее заменили котлетками!.. Но вам этого не понять, вы только и делаете — бла-бла-бла! Интересно, а каких Событий вы Архитектор?

— Намекаете на причастность к вашему случаю? — говорит Архитектор Событий, отворачиваясь от Капитонова. — Для меня это мелко, слишком мелко, — и, уходя, роняет: — Не думайте.

12:12

Но думает Капитонов. Сидя в зале на прежнем месте, он думает не о том, о чем говорит оратор, он думает о чем-то своем, о чем другие не думают. Капитонов задумывается, глядя на воздушный шарик, прилепившийся к потолку — над головой председателя. Появление шарика никого не смущает. Никто, кроме Капитонова, не обращает на шарик внимания, никто не хочет шарик заметить, но только откуда это известно ему, Капитонову, что никто? Неправда, что Капитонов способен проникать в чужие черепные коробки — все, что умеет он по этой части, всего лишь отгадывать задуманные числа, и то лишь двузначные. И уж, конечно, он никакой не мозгарь — так же как он не форточник, не чердачник, не карманник, не домушник, и уж тем более не чемоданник. И равно как в свой чемоданчик, что бы в нем ни лежало, он не намерен никого впускать в свою черепную коробку, о чем бы ни думалось в ней. Так что, о чем думает в данном случае Капитонов, это его личное дело, и что бы ни думал другой про мысль Капитонова, он, другой, в данном случае будет не прав.

В перерыв зал проветрили, стало свежо и прохладно. Вот и страсти остыли, или это умиротворил всех программным докладом делегат Неметкин?.. (Подметкин?… Отметкин?.. — Капитонов больше не следит за событиями.) Капитонов даже не знает, этот неяркий Наметкин, чей он выдвиженец на пост президента гильдии — от партии ли Юпитерского, или от партии Чернолеса. Капитонову странно (хотя он странным образом думает не об этом), что ни Юпитерский, ни Чернолес (но не об этом он думает), ни председатель Морщин, ни Водоёмов, ни кто-либо другой из ярких фигур почему-то не идет в президенты. Выставляют серых лошадок. (И не об этом.) Заметкину противопоставлен Речугин (…Лачугин?.. Пичугин?..), доклад его еще впереди.

Странным образом о другом думает Капитонов.

— Вы спите?

— Нет.

Помолчав:

— А если бы да? Обязательно надо будить?

— Просто я видел, что вы не спите.

Капитонов сдерживается, чтобы не сказать соседу слева резкое что-нибудь. Взрослый человек, и должен бы знать, что некоторые способны спать с открытыми глазами, такое часто бывает, особенно в наши дни. Но Капитонов отвлекается на выступающего: тот говорит о КПД, о слабой проработке методик подсчета КПД иллюзионистских эффектов. Чувствуется, что эта внутрицеховая проблема очень волнует собравшихся. Кандидат в президенты гильдии обещает покончить с порочной практикой аттестации иллюзионистов по уровню превышения стопроцентного барьера КПД. Этот пункт программы зал встречает с воодушевлением.

— Пора, пора менять критерии оценок нашего мас терства! Пора сказать решительное нет злоупотреблениям с расчетом сомнительного КПД!

Дважды пикнуло.

Получил Капитонов:

{{{Она у меня}}}

Капитонов моргает с усилием, словно эту надпись можно сморгнуть. В первое мгновение она ему даже не текстом показалась, а неуместной картинкой, и было что-то неприятное в этих фигурных скобках, напоминающих уголки рта, расплывшегося в насильственной улыбке. Он разобрал буквы, и теперь он тупо глядит на она у меня, зачем-то излучающее в обе стороны фигурные скобки.

Появляется жутковатое ощущение, что он получил весточку от Мухина, но это от Марины, и теперь вопрос — ему ли?

Кто — «она» — у нее?

Капитонов набирает:

КТО?

Но не отправляет. Что-то его останавливает взять вот так и спросить. Он медлит, смутно догадываясь, что должен что-то сделать еще. Прежде, чем выполнить это, он оборачивается, не смотрят ли на него. А если и смотрят, что они различат? Он делает то, что не может себе объяснить: после вопросительного знака ставит фигурные скобки — одну, вторую и третью. Затем он переводит курсор влево и три фигурные скобки ставит в начале.

Он смотрит на то, что у него получилось, и ему кажется, что он перешел какую-то линию.

Отправил:

{{{КТО?}}}

Ответ сразу приходит:

{{{Иннокентий Петрович}}}

Шутки шутками (если бы шутка была, тогда бы все объяснилось), только Марина не будет шутить. Но Марина ли это? Вдруг все ж не Марина?

Отправитель сообщений был, однако, определенно «Марина».

Но, может быть, с ее мобильника пишет ему не она?

Он вспоминает вчерашний разговор про фигурные скобки и про тетрадь, о которой никто, если ей верить, не знал.

Марина. И только Марина.

И вот от нее же:

{{{Спасибо}}}

Надо обязательно ей позвонить. Он встает и, взяв чемоданчик, направляется к двери.

— Что касается названия «микромаги». Я понимаю, что оно приживается плохо, понимаю, что многим кажется унизительным это неубедительное «микро», но, дорогие коллеги… — слышит он за спиной.

Наверное, у него что-то не так с выражением на лице, потому что ассистентки, убирающие на столиках в фойе, обе отвлекаются от чашек и блюдец и глядят на него с легким испугом. Он проходит мимо них на лестничную площадку и оттуда звонит Марине, глядя, как и прежде, в окно. Внизу остановилась машина, двое вынимают из кузова две избирательные урны, торопятся, здесь запрещена остановка, им мешает сугроб. Ждет долго — гудки и гудки, — может, Марина не слышит сигнала, хотя вряд ли, только что посылала зажатое в скобки спасибо. Не хочет с ним разговаривать?

Он перезванивает, но телефон у нее уже отключен.

Капитонов просматривает их переписку, начиная с его первого сообщения, и вроде бы что-то проясняется — касательно хотя бы смысла посланий. «Она у меня» относится не к человеку, как он подумал, а к тетради, он же сам до этого написал про тетрадь — что вернет позже. В таком случае его вопрос «кто?», относящийся к местоимению «она», понят Мариной, как «кто вернул?». И она называет этого человека: «Иннокентий Петрович».

Далее мозг Капитонова отказывается постигать, похоже, непостижимое (но не похоже, что Капитонов откажется мыслить).

12:55

Он видит: к нему идет манипулятор Киникин (тоже покинул зал).

— Следом за вами. Прошу прощения, что беспокою. Просто мы тут одни, а я не хотел при всех.

— В чем дело? — спрашивает Капитонов.

— Мне надо было сразу признаться, — говорит Киникин. — А я побоялся оказаться посмешищем. Хочу повиниться.

— Вы про что?

— Да все из-за этих котлеток. Это для кошек, для дворовых. Не удивляйтесь, они и капустные тоже едят. Просто мы в плену стереотипов, а ведь именно в Петербурге дворовые кошки очень любят капустные котлетки, причем больше, чем мясные и рыбные. Это уже давно заметили, даже есть публикации на эту тему, я за этим слежу. Другое дело, что и кошек почти не осталось. Подвалы закрывают повсеместно, зимы суровые, травля крыс… Вы меня извините, но у меня к ним слабость, я кошатник…

А тут во дворе… за котельной… Только, пожалуйста, не надо афишировать. Я, значит, что хочу сказать? Я манипулятор-экспроприатор, лауреат международных премий. Я котлетки для кошек. Вас никто не обманывал. С чемоданчиком. Мы их просто перепутали. Еще в гостинице, в холле. У вас мой.

— А у вас мой? — воодушевляется Капитонов.

— Не совсем. Вы не поверите, но у меня не ваш. А ваш — не у меня. Получилась двойная перепутка.

— Как это? Такое бывает?

— Конечно, бывает! Вон, даже двойное убийство бывает, почему же не быть двойной перепутке?

— Мой — у кого?

— Судя по содержимому моего, который, вы понимаете, не мой, вашим обладает Господин Некромант.

— А у вас — Некроманта?

— Именно так.

— А где сам Некромант?

— Да кто ж его знает! Был бы здесь, я бы с ним сразу обменялся. А потом с вами. Но нет его здесь, утром видели, а потом куда-то исчез. Вы не расстраивайтесь. Ничего страшного. Он появится.

Двое поднимаются по лестнице, каждый по избирательной урне несет.

— Как это «ничего страшного»? А если у меня там такое, что я никому показывать не должен?

— Все будет хорошо, поверьте. Вы мне вернете мой?

— Отдавайте ваш. То есть его.

— Не могу.

— Почему не можете? — удивляется Капитонов, провожая взглядом членов счетной комиссии, вносящих две избирательных урны в фойе.

— Не могу, это чужой чемоданчик. Не мой и не ваш.

— Да какая разница, у кого он будет — у вас или у меня? — уставился на экспроприатора Капитонов.

— А если разницы нет, в чем вопрос тогда? Давайте до возвращения Некроманта оставим все, как есть. Он появится, я с ним разберусь, отдам ему его чемоданчик, возьму ваш, и сразу же вам в целости и сохранности ваш чемоданчик верну, и мы исчерпаем недоразумение. Вы мне только отдайте мой, с котлетками, вы же не будете ими питаться?..

— У вас будет два, а у меня ни одного, — соображает Капитонов. — Интересная логика.

— Вы мне не доверяете?

— Я просто не могу понять, что вам мешает прямо сейчас обменяться со мной чемоданчиками. И выйти из игры. А с Некромантом я уже и без вас могу разобраться. Вам же проще.

— Хорошо, я отвечу. Это тонкий вопрос. На сей момент о содержимом чемоданчика Некроманта, кроме самого Некроманта, знает только один человек, это я, а если мы с вами так на так обменяемся, будут знать двое.

— Но мне наплевать на содержимое чемоданчика Некроманта! Я и знать не хочу, что там внутри.

— И правильно! Но войдите в мое положение, я ведь уже знаю, вот в чем проблема! Если бы я не знал о содержимом этого чемоданчика, я бы его на ваш не задумываясь обменял. Но поскольку я знаю,

что там внутри, — не могу, не имею права морального.

— Да что там внутри у него? Чьи-нибудь кости?

— Без комментариев.

— Отлично, — сказал Капитонов, — придется вашим кошечкам поголодать.

Жестко. Жестоко. Но только так. Говорит себе Капитонов.

13:07

Всадники. Монастыри. Пересохшее русло реки. Деревянные столбы, одинаково покосясь в одну сторону, тянут провода по степи в бесконечность…

Чтобы не возвращаться вслед за Киникиным в зал, он рассматривает фотографии, выставленные в коридоре. Чей-то фотоотчет о странствиях по Монголии. Капитонов не есть большой путешественник. Он есть большой домосед.

Каждый о двух колесах повозку везет — это яки рогатые: переезжает монгол с места на место. Юрта сложенная, скарб, тюки, солнечные батареи и тарелка-антенна…

Знал, что у них много озер, но не думал, что есть такие огромные. Просто море какое-то — волны бьются о скалы. Читал где-то, что монголы не едят рыбу. Рыба — это существа не нашего мира, иного.

Утренняя интервьюерка-красавица, «трехзначное число», спрашивает Капитонова, почему из всех разделов математики он выделял конфорные преобразования. Не напоминают ли они волшебство, Евгений Геннадьевич? Перевóдите нашу область вещественных значений в другой мир, с мнимыми величинами, благо оператор Лапласа остается неизменным, и решаете там то, что решить здесь нельзя. Нет ли в этом шаманства?

Вика (почему-то решил, что ее Вика зовут), вы ересь несете.

Евгений Геннадьевич, расскажите про оператор Лапласа и еще расскажите, что в тех мирах необыкновенного… есть ли там рыба?

Я есть большой домосед.

Переступил с ноги на ногу, едва не упав. Вытаращил глаза. На ногах крепко стоит.

Вот шаман с бубном. На другой — дети и большая собака.

Из дома, кстати, ничего не прислалось — Капитонов проверил, наличествуют ли сообщения. Мольбы о прощении он, конечно, не ждет и даже слов извинений ему не надо. Но сколько он знает Анну Евгеньевну, дочке в такой ситуации пора бы уже о себе и напомнить. Нейтрально. Хотя бы нейтрально. Однако молчит. Не случилось ли что?

Между тем, в свой черед

13:18

заседание завершается, и делегаты конференции, взволнованные и проголодавшиеся, вновь покидают зал.

Они теперь общаются, что называется, в кулуарах — в коридоре, на лестнице, в зале (те, кто остался), но никак не в фойе, потому что фойе — это теперь территория избирательных процедур, и нельзя мастерам иллюзионизма приближаться к избирательным урнам до срока. Две надежно опечатанные урны установлены на столах: одна для выборов правления Гильдии, другая для выборов ее президента. Бюллетени для первой урны уже отпечатаны и подписаны секретарем, а для второй — по итогам только что завершившегося заседания — бюллетени печатает принтер.

Председатель подбадривает коллег:

— Господа, потерпите чуть-чуть. Сейчас проголосуем и пойдем обедать!

Делегаты с подозрением поглядывают на урны: слишком уж они напоминают традиционный реквизит эстрадного фокусника. Но и члены счетной комиссии недоверчиво косятся на делегатов, проявляющих интерес к ящикам для голосования.

— Проходите, проходите. За ленточку не заходить!

Эта ленточка отделяет проход от большей части фойе — зоны будущих выборов.

— Пожалуйста, не надо гипнотизировать урну. Проходите, пожалуйста.

Но каждый, прежде чем мимо пройти, обязательно что-нибудь скажет об урнах, — нет ли там, спросит, двойного дна и не прячется ли в них по девушке, например, в серебристых купальниках.

Водоёмов находит Капитонова на диванчике в закутке под большой фотографией пустыни Гоби.

— Вы ушли, я уже испугался.

— Куда мне деться? — говорит Капитонов.

— Я вам представил режиссера номера, но мне кажется, он не запечатлелся в вашей голове.

— Почему же? Запечатлелся. И не он, а она.

— Тогда отлично. Знаете, я не сомневаюсь, что вы проголосуете, как вам подскажет совесть, но, чтобы совесть не мучила меня, я вам подскажу, как голосуют ваши друзья, в числе которых я, смею надеяться, первый.

После разговора с Киникиным у Капитонова отлегло от сердца, поэтому, как голосовать, ему безразлично. Хотя нет. Он не унизится до того, чтобы после вчерашнего с ними конфликта проголосовать за шулеров-виртуозов и гипернаперсточников, и тут с Водоёмовым они заодно. Он обещает проголосовать правильно.

— У вас есть телефон Некроманта? — спрашивает Капитонов.

— Зачем он вам? — настораживается Водоёмов.

— У него мой чемоданчик. Хотел бы забрать.

— Телефон дать не могу. Но вы не переживайте, он сейчас появится. Нельзя ни одного голоса потерять. Он мне звонил только что.

— А куда он ездил, он не сказал?

— Я не спрашивал.

— Правда? Его не было на заседаниях весь день, и вы не спрашивали?

— Спросите сами, когда придет. Но это плохой совет. А вот хороший: лучше ни о чем не спрашивайте. Как я. Вам это надо?

— Но хотя бы как зовут Господина Некроманта, я могу узнать? Председатель мандатной комиссии говорил, что это вроде бы уже не секрет.

— Так вы бы и спросили председателя мандатной комиссии.

— Иннокентий Петрович, да?

— Я не председатель мандатной комиссии. Кстати, вы обещали мне показать свой фокус за ширмой.

— «Кстати»? — повторяет Капитонов. — Есть связь?

— А как же? В нашем мире связано все и со всем.

Капитонов хочет возразить: ему кажется, что в нашем мире велик фактор случайного, но тут объявляют, что все готово и пора начинать.

13:25

Выборы проходят дисциплинированно, без эксцессов.

Проголосовавшие идут обедать в кафе через улицу.

Капитонов остается верным своему обещанию и вычеркивает всех, кого следует вычеркнуть, а также себя (он уже забыл, что тоже был выдвинут, и очень удивился, обнаружив свою фамилию в бюллетене).

13:58

Кафе через улицу. Обед как таковой.

А что такое сам по себе обед? Нет, что такое обед, это понятно, непонятно, что делается с обедом — какому действию он сам себя подвергает?

Обед съедается, — и так сказать об обеде будет точнее всего, но все-таки, выражаясь более отвлеченно, что происходит с обедом, если понимать под обедом продолжительное мероприятие за столом с обязательным потреблением пищи?

Обед длится? Обед происходит? Обед имеет место быть?

В общем, обед, в котором участвует Капитонов, имеет место, несомненно, быть, длится, происходит, свершается — в дружеской и непринужденной атмосфере товарищеского обеда.

Обедается хорошо.

Капитонов вспомнил, как говорят об обеде: обед проходит.

В этом смысле обед напоминает жизнь.

Или жизнь напоминает обед.

14:00

Вот Капитонов, он ест холодный борщ. Делегатам предложено два варианта обеда — в одном на первое борщ, в другом холодный борщ. Вчера каждый ставил галочки в персональном меню. Горячий борщ по причине зимы преимущественно предпочитался холодному. Капитонов, как опоздавший на этот конгресс, в выборе ограничен. Тем не менее, он любит холодный борщ. Даже зимой.

Обед, иначе застолье — в основе своей предполагает столы: здесь они шестиместные. Архитектор Событий в синем комбинезоне и Капитонов, как опоздавшие на конгресс, оказались за крайним дальним столом. В узкозастольном смысле их сотрапезники — манипулятор Петров и микромаг Одиночный. Два же места вакантны.

Манипулятор Петров, попробовав ложку борща, поинтересовался насчет Некроманта.

— Господин Некромант, — отвечает Архитектор Событий, — вряд ли придет.

— А что так? — насторожился Капитонов.

— Потому что здесь я, — отвечает Архитектор Событий.

— А Пожиратель Времени? — спрашивает Одиночный.

— Пожиратель Времени не придет по другой причине.

Едят.

Обед преисполняется разговорами. Доносятся голоса:

— Знали бы вы, как нас в Индии кормили — на фестивале факиров!

— Кто-нибудь может обратить рыбные тефтели в трюфели?

— Это к Шраму вопрос, он у нас техникой гипноза владеет.

— Миша, ваш выход!

— Трюфелей, трюфелей!

— Только на всех!

— Коллеги, ешьте, что вам дают, — Шрам отвечает. — Вы же представляете, как отличаются по цене трюфели от тефтелей? Это очень дорогостоящий номер.

Обед примиряет позиции — за обедом у всех общее дело: работа с едой.

— Друзья, внимание! Максим Негораздок демонстрирует фокус!

— Видите гайку, — встал Максим Негораздок. — Большая, тяжелая. Сейчас я ее проглочу.

Гайка надета на указательный палец. Манипулятор-глотатель Максим Негораздок стучит вилкой по гайке, демонстрируя металлический звук. Гайкой стучит по столу, демонстрируя звук деревянный. Открывает рот, туда сует гайку и, немного помедлив, глотает.

Глаза у него выпучиваются вполне натурально, и Капитонов не может понять, финт ли здесь артистический или это спонтанная реакция тела.

Максим Негораздок запивает гайку клюквенным морсом.

Ему аплодируют, но далеко не все.

— Он по-настоящему? — спрашивает сотрапезников Капитонов.

— А шут его знает, — говорит микромаг Одиночный. — Будь моя воля, я бы запретил номера с поглощеньем несъедобных предметов.

— Так тоже нельзя, — говорит манипулятор Петров. — За этим большая традиция. Шпагоглотатели, едоки стаканов…

Альтернативой рыбным тефтелям на второе предложена непосредственно рыба — треска под картофельной корочкой.

— Господа коллеги, — встает Водоёмов, убирая мобильник. — Приятного всем аппетита, но у меня две новости, и обе хорошие. Первое: счетная комиссия надеется управиться к половине четвертого. И второе: только что подтвердили, что каминный зал в гостинице остается за нами. Торжественный ужин состоится в свой час и на своем месте!

Делегаты непроизвольно аплодируют и «ура» ими выкрикивается само по себе. А кто-то кричит:

— Прощены!

Манипулятор Петров бросал в течение обеда на Архитектора Событий короткие взгляды, наконец решился спросить:

— Я плохо представляю, чем вы занимаетесь, но мне интересно, как вы сами относитесь к своему творчеству? Вы считаете, оно имеет отношение к иллюзионизму?

— К фокусам, вы хотите сказать? — уточняет Архитектор Событий, поправляя лямку на комбинезоне.

— Да, я побоялся употребить это слово применительно к вашему творчеству.

— Меня не пугает слово «фокус». В профессиональном быту оно, конечно, сильно заезжено. Но когда мы произносим слово «фокус», мы должны помнить всю семантику этого емкого слова.

— Рад это слышать именно от вас.

— И потом, возьмем такой предмет, как Вселенная. Происхождение Вселенной, что это, как не большой фокус? То, что мы называем Большим Взрывом, надо называть Большим Фокусом.

— А был ли взрыв? Некоторые считают, что никакого взрыва не было.

— Может, это был отвлекающий прием? — вступает в разговор микромаг Одиночный.

— Применительно ко Вселенной выражение «отвлекающий прием», безусловно, профанное. Но в первом приближении можно и так. Вы правы, всех интересует сингулярность. Но нет гарантий, что главное — в чем-то другом.

15:05

Отобедав, Капитонов подходит к витрине. Демонстрируются банки с настоящим вареньем — с малиновым, земляничным, черничным. Купить Аньке — подарок из Питера? Вспомнил ее веснушчатое лицо, перепачканное черникой, когда они втроем собирали в лесу, — тогда и у Нинки был фиолетовый рот, а вечером, когда ели на веранде из миски, Нинкины губы еще сильней почерничнили, как у красивой вампирши, и, уложив Аньку спать, она не стала их мыть… Но, говорит себе Капитонов, банка в чемоданчик не влезет, некуда сейчас положить. Надо купить, но потом.

Киникин подходит:

— Он ждет.

15:07

А вы так нервничали. Идемте.

Сказано это небрежно. Всем своим видом Киникин дает понять, что обмен чемоданчиками больше нужен Капитонову, чем ему самому, и здесь Капитонов готов с ним согласиться — он вообще не понимает, что такого особенного нашел манипулятор-экспроприатор в капустных котлетках.

Они преодолевают, обходя сугробы, проезжую часть, входят в здание бывшего Общества попечения о некредитоспособных. Идут по коридору «Ц-9».

— Нет, я понимаю, конечно, — говорит Капитонов, следуя за Киникиным, — кошки есть хотят, вы кошек любите… Но почему вы над этими котлетками так трясетесь? Может, они у вас уже обработаны как-нибудь? Может, отравлены?

— Я вас не слышу, — говорит, не оборачиваясь, Киникин.

— Правда? А я говорю, сто раз можно было чем-нибудь другим поживиться… С вашими-то талантами… Вон рыбу на обед давали… Что такого в этих котлетках?

— Боюсь, вы не поймете, — отвечает Киникин, замедляя шаг. — Просто каждому свой сюжет. Мне — с котлетками. И я не желаю ему изменять из-за какого-то нелепого недоразумения. Нельзя, нельзя разбрасываться.

Действительно, мне-то какая разница, думает Капитонов, упрекая себя за бессмысленное любопытство. И в самом деле, какая ему разница, чем руководствуется Киникин в своих поступках. А Киникину после высказанного приходит в голову новая мысль — внезапно он останавливается и пристально глядит на Капитонова.

— Мне кажется, вы меня принимаете за мелкого жулика, воришку. Вы отдаете себе отчет в том, что меня спросили? Вы понимаете, в чем разница между шведским столом и порционным обедом? Тогда был шведский стол. Любой, лишившийся котлетки, мог подойти к раздаче и взять такую же, а то еще и не одну даже. Интересно, а если бы у вас вот сейчас пропала бы рыба с тарелки, вы бы что — попросили бы добавку, да? Я бы просто лишил вас обеда, если бы поступил, как вы предлагаете. Но я не воришка. Пусть вам будет известно.

— Но. — Но что добавить к этому «но», Капитонов не знает.

— Следуйте за мной, — говорит Киникин.

Некромант стоит в коридоре и рассматривает монгольские фотографии на стене. Руки его за спиной, и обеими держит он чемоданчик за ручку.

— Вот, — говорит Киникин. — Господин Некромант, прошу любить и жаловать.

— Хорошая выставка, — говорит Капитонову Некромант. — Пустыня Гоби, степи, озера. Говорят, у них число овец в десять раз превышает число жителей. Вы были в Монголии?

Капитонов решает быть кратким:

— Нет.

— Я тоже, — отвечает Киникин, хотя его никто не спрашивает. — А вы не обедали?

— Меня покормили в гостях, — небрежно роняет Господин Некромант.

— Тогда давайте меняться. У вас чемоданчик господина Капитонова, у меня — ваш, а у господина Капитонова — мой. Ставим каждый на подоконник, и каждый берет свой.

Поставили — взяли.

Киникин тут же хватает свой чемоданчик, открывает и, увидев котлетки, облегченно вздыхает:

— Все на месте, я пошел.

Капитонов ждет, когда Киникин отойдет подальше, и открывает свой.

— Так я и думал! — воскликнул Капитонов. — И где же моя тетрадь?

— Это не ваша тетрадь, — отвечает Господин Некромант. — Это собственность Марины Валерьевны Мухиной.

— И откуда вы это знаете?

— Там лежала ее визитная карточка. Естественно, я эту тетрадь возвратил ей, предварительно позвонив Марине Валерьевне и договорившись о встрече. Вам это известно.

— Откуда вы знаете, что мне известно?

— Вы получили от Марины Валерьевны сообщение. Она вас информировала, что тетрадь у нее, и написала, кто передал.

— Иннокентий Петрович.

— Да, для нее, — говорит Некромант, — я Иннокентий Петрович. Среди коллег меня принято называть моим сценическим именем — Господин Некромант. В миру — я Иннокентий Петрович.

Все верно, он прав: Капитонов еще тогда, до обеда, понял, что Иннокентий Петрович это и есть Господин Некромант.

Но.

— Подождите. А откуда вам известно, что я получил сообщение?

— Марина Валерьевна посылала при мне. И отчасти по моему совету.

— Вы ей посоветовали сообщить — мне?! Вы — ей?!

— Она хотела вас успокоить. Она знала, что вы волнуетесь из-за тетради и не догадываетесь, что тетрадь возвращена. Вы ведь сами знаете, она собиралась приехать за тетрадью на конференцию — к вам, сюда, но обстоятельства изменились. Не понимаю, что вас так тревожит. Все закончилось хорошо. Мы посидели, поговорили. У нее уютная кухня. Она, кстати, хотела передать через меня снотворное, которое вы у нее забыли. Но я принципиальный противник валокордина. Извините, не взял.

— Как-то у меня это в голове не укладывается… Послушайте. Но это мой чемоданчик, тетрадь лежала в моем чемоданчике!.. Это мое дело, а не ваше, как поступать с тем, что в нем лежит!.. Это я должен был возвратить, а не вы.

— К сожалению, на чемоданчике не написано, чей он. Но визитная карточка мне подсказала единственно верное решение: я поехал по адресу. Марине Евгеньевне и Константину Андреевичу очень повезло, что тетрадь попала ко мне.

— Константина Андреевича нет в живых.

— Я знаю.

— Тогда не говорите, что ему повезло. Я обещал хозяйке тетради, что больше никто, кроме меня, этих записей не увидит. А ведь вы, признайтесь, туда заглядывали, да?

— Заглядывал? Я прочитал все — от начала до конца. Сразу же — как только открыл тетрадь. Это и побудило меня на срочные действия.

— Вы читали чужие записи без разрешения.

— Марина Валерьевна не только простила меня, но и с интересом выслушала мое мнение о прочитанном. Сначала она вела себя настороженно, однако когда поняла, с кем имеет дело, мне во многом доверилась. У нее было очень много вопросов.

— Вот как?.. И вы на все ответили?

— На некоторые вопросы ей лучше не знать ответов. На такие вопросы я, естественно, не отвечал.

— Ну конечно… Еще бы… — бормочет Капитонов, про себя замечая, что свой чемоданчик Некромант не спешит открывать.

— И потом, — говорит Господин Некромант, он же Иннокентий Петрович, — давайте начистоту. Вам нечего было сказать Марине Валерьевне по существу вопроса. А мне было что сказать.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А муж?

— Что муж? — переспрашивает Некромант.

— Он присутствовал при вашей встрече?

— Мужа, к счастью, не было дома. Иначе бы разговор не получился. Он же не знает ничего о тетради.

— Вы и в это посвящены… Ну и кто же такой Проявитель?

— Поправитель, — поправляет Господин Некромант. — Зачем вам думать об этом? Отгадывайте числа, у вас получается. А того дела вам не надо касаться. Я сам разберусь. Попробуйте лучше поспать, вам надо поспать. Без таблеток и валокордина.

— Знаете, мне кажется, вы очень много на себя берете!

— О да, — соглашается Некромант. — Я действительно очень много на себя беру.

Капитонов собрался уже было закрыть чемоданчик, но тут ему показалось, что не хватает еще чего-то. Брошюра с участниками, блокнот, ручки, книжка-сувенир про тайную жизнь петербургских памятников — все это на месте, не хватает палочки. Эта «волшебная палочка» ему и даром не нужна, но Некромант Иннокентий Петрович вызывает у него такую стойкую неприязнь, что не выразить ее было бы просто грешно, раз предоставляется повод.

— По-моему, здесь было что-то еще, — говорит Капитонов, сопроводив слова мстительной усмешкой.

— Ах, да, — вспоминает Некромант после недолгого раздумья. — Я это изъял. Виноват.

Он вынимает из внутреннего кармана пиджака кожаный чехольчик, вроде как для ригельных ключей, но не с ключами и не с ножницами, если бы то, например, был чехольчик для ножниц, а с двумя торчащими из него палочками. Протягивает Капитонову, а когда Капитонов берет первую попавшуюся, резонно поправляет:

— Это моя. Ваша другая.

Капитонов возвращает не свою палочку и берет свою, другую, абсолютно такую же. Палочки не отличаются ничем. Он пожалел, что затеял эту игру, — ощущать себя идиотом удовольствия не доставляет.

15:21

Перерыв заканчивается. В зале занимают места. Капитонов тоже хотел было направиться к свободному, но Водоёмов остановил его:

— Вы мне вчера показать с ширмой обещали. Идемте, успеем. Пять минут у нас есть.

Приходится последовать за Водоёмовым в конец зала. Одна дверь ведет к осветителям, а другая в помещение, где хранятся микрофоны, запасные стулья и всякий хлам, — сюда и пропускает Капитонова открывший ему дверь Водоёмов.

— Что-то вы у нас невеселые. Обрадовать? А вот слушайте. Как вам того и хотелось, вы не прошли в правление. Только что узнал результаты. Но это секрет. Впрочем, объявят сейчас.

— Действительно, радостное известие, — соглашается Капитонов.

На расстоянии от стены посредством двух ножек с крестообразными подставками держит себя вертикально широкий фанерный щит, — к нему приклеена афиша новогодней елки: Дед Мороз, упираясь левой рукой на посох, тянет по-ленински правую руку в пространство. В начале февраля это выглядит анахронизмом.

— Не ширма, но подойдет, — говорит Водоёмов, и приподнимает ножку конструкции.

Капитонов приподнимает другую.

— За вас всего два голоса было. Один мой.

Вместе передвигают.

— Но вас, надеюсь, избрали?

— Конечно. Позвольте, я не скажу, сколько за меня голосов подано. Скоро узнаете. Стойте здесь, а я буду там, — распоряжается Водоёмов и скрывается за щитом от Капитонова.

— Я все равно не понимаю, зачем меня надо было выдвигать, — говорит Капитонов.

— Мы все сделали правильно. И вы нам помогли тем, что не воспротивились выдвижению. Это долго объяснять. Но вам — спасибо.

Кто-то, приоткрыв дверь, высунулся из зала.

— Прошу не мешать! У нас мужской разговор! — кричит из-за щита Водоёмов, и дверь мгновенно закрывается.

— Вы готовы? — спрашивает Капитонов.

— Я всегда готов. Мне-то что. А вот вы готовы? Будете сосредотачиваться?

— Не буду.

Капитонов делает глубокий вдох.

— Задумайте двузначное число, — просит, как всегда, Капитонов.

— Задумал.

— Прибавьте 13.

— Прибавил.

— Отнимите 11.

— Отнял.

— Вы задумали 21.

— Очко.

— Что очко?

— Опять карты.

— Вы мне приписываете сверхинтуицию.

— Ладно. Задумал.

— Прибавьте восемь.

— А если не прибавлять?

— А вы прибавьте.

— Ладно. Прибавил.

— Отнимите четыре.

— Ну вот а зачем, зачем? Ладно, отнял.

— 73.

Водоёмов с полминуты молчит, потом решительно заявляет:

— Все ясно. Вы не видите лица, но слышите голос. Это по голосу. Повторяем, только я буду молчать.

— Задумайте число, — говорит Капитонов, — двузначное.

Водоёмов не собирается отвечать. Тогда говорит Капитонов:

— Прибавьте пять.

Молчит Водоёмов.

— Отнимите три, — говорит Капитонов.

И не слышит ответа.

— Вы задумали 99.

По щиту с той стороны сильно ударило. Это заваливается Водоёмов. Щит соскакивает с ненадежной опоры, краем задевая Капитонова по лицу.

Одновременно со щитом рухнул на пол тяжело Водоёмов.

Капитонов кидается к нему и замирает. Водоёмов лежит на спине. Лицо его искажает гримаса. Глаза у него открыты. Он еще дышит (или Капитонову кажется, что он еще дышит).

— Скорую! Скорую! — кричит Капитонов и, резким движением руки выдернув из кармана мобильник, запускает им в потолок.

Распахивается дверь, и кто-то спотыкается о Капитонова, поднимающего мобильник с пола. Еще два иллюзиониста вбегают в комнату.

И опять мобильник выскакивает, как лягушка, из рук Капитонова.

— Он задумал число… 99… Я не думал… Я не хотел… Вызовите кто-нибудь скорую помощь.

Ее уже вызвали.

Слышатся голоса:

— Что он с ним сделал?

— Что вы с ним сделали?

— Он же мертв!

— Кто-нибудь умеет делать массаж сердца?

— Позовите Некроманта!

— Он Некромант, а не реаниматор!

— Посмотрите, тут кровь!

Кровь на лице Капитонова — краем щита ему поцарапало подбородок.

Потемнело, сгустился туман, помутнилось, поплыло и смерклось — это все в глазах у него, он держится за башню из пластмассовых кресел, как стаканчики, вставленных одно в другое. Про открытые глаза Водоёмова можно одно только сказать: глазные яблоки неподвижны.

Народ набивается в комнату. Всех волнует, как ведет себя Капитонов, как Водоёмов лежит.

Обсуждают:

— Что ли, драка была?

— Водоёмов сказал, у них будет мужской разговор!

Юпитерский берет на себя труд всех выпроваживать.

Появляется администратор, он повторяет: «Это ужасно! Это ужасно!»

О том, что Водоёмов загадал 99, все уже знают.

15:42

Леонтий Карась, магистр салонной магии, встречавший бригаду скорой помощи во дворе, сопровождает ее к телу: в комнату быстро входят женщина-врач и два энергичных фельдшера, они еще на что-то надеются.

— Покиньте помещение, — распорядилась врач.

Помещение могут покинуть лишь двое (остальные уже покинули) — Капитонов, который как стоял, так всё и стоит, и еще фокусник-микромаг Жданов, которому бдительный Юпитеров лично поручает приглядывать за Капитоновым.

Оба уже направляются к двери, когда врач за их спинами громко вскрикивает. Обернулись.

— Это что???

Из рукава водоёмовского пиджака вылезла белая мышка. Она тыкается носиком в остывшую ладонь Водоёмова.

Водоёмов был не только специалистом по карточным фокусам, он знал и другие.

— Зюзя, — говорит Жданов.

Жданов поднимает Зюзю и кладет в широкий карман своего полосатого пиджака, затем, уступив дорогу Капитонову, выходит за ним.

15:47

По залу бесцельно слоняются иллюзионисты. Иные сидят на стульях. А поскольку они сидят затылками к двери, из которой только что вышли Капитонов и Жданов, то и о возвращении Капитонова в зал узнают по тому лишь, как застыли на месте слонявшиеся. Те, кто сидит, обернулись и глядят на Капитонова, молча.

— Я больше никогда… никогда больше… — не своим голосом говорит Капитонов, — никогда… никого… не попрошу… задумать число.

Он хотел сказать больше, чем сказал, и сильнее:

— Никогда… — сказал Капитонов.

Но:

— Молчите, молчите! — видит перед собою Нинель.

Поморщился, — она ему к ссадине на подбородке прикладывает платок.

— Не говорите ни слова. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Один из двух фельдшеров — Капитонов не думал их различать, — выйдя из комнаты, подходит к нему.

— Вы свидетель? У меня пара вопросов.

— Зачем? — строго спрашивает Нинель.

— Карту вызова заполняем. Время смерти, по вашей субъективной оценке, минут пятнадцать назад? Не засекли?

— Это правда, я всего лишь попросил его задумать число!

— Вы адекватны?

15:51

Покойник в комнате предоставлен самому себе. Бригада скорой помощи в полном составе (за исключением водителя) находится в зале. Спешить больше некуда. Оформляют бумаги. Врач глядит в карту вызова, которую держит фельдшер. «Хорошо, Сеня, поставь констатацию на три минуты назад… Хотя нет, подожди, когда приезд?.. А смерть у тебя во сколько?.. Ставь, сколько сейчас. Сколько сейчас?»

15:57

Интереса к персоне Капитонова медицина больше не испытывает. Есть тут другие, кто способен рассказать потолковее, чем Капитонов. Фокусник-микромаг Жданов сообщает врачу, что «у тех был мужской разговор», и только сейчас Капитонов догадывается, что это Жданов тогда заглядывал в комнату. Если Капитонова не брать в расчет, фокусник-микромаг Жданов последний, кто слышал (но не видел-таки из-за щита с Дедом Морозом!) покойного Водоёмова.

Врача интересует другое. Кто бы мог определенно сказать, лечился ли Водоёмов от атеросклероза. Сведения противоречивы.

— А родственников случайно здесь нет?

Откуда же здесь быть родственникам?

Но им сообщили. И в лице брата они скоро будут представлены здесь.

Просьба никому в комнату не заходить до прибытия — и это словосочетание производит на всех сильнейшее впечатление — оперативно-следственной группы.

— Есть подозрения? В чем, собственно, дело? — восстает Нинель.

— Внезапная смерть, мы обязаны вызвать.

Капитонов сидит у окна. К нему Нинель подошла.

— Не волнуйтесь, они обязаны вызвать.

16:04

Врач:

— У вас подбородок.

— Подбородок — черт с ним, а нет ли снотворного?

— Вам надо успокоительное.

Нинель:

— Не надо ему успокоительное. Я сама его успокою.

Сев рядом с ним, кладет руку ему на руку:

— Капитонов, спокойно, я здесь.

Он встает и начинает бродить взад-вперед по проходу.

16:06

Врач и фельдшеры уходят. Возле подиума стоит Господин Некромант, обойти дистанциониста непросто. Врач и фельдшеры остановились.

— Коллеги, — говорит Некромант. — Гомеостаз. Обратная связь. Хрупко, все очень хрупко, коллеги.

Врач:

— Вы врач?

— Я некромант.

Они бочком, бочком обходят его, оглядываются, уходя.

16:13

— Господа, все, кажется, ясно. Может, почтим Валентина Львовича минутой молчания и заслушаем доклад счетной комиссии?

И еще Капитонов слышит:

— Подождите, тело еще не остыло.

— Подождем, когда тело хотя бы остынет.

— Тело телом, а дело делом.

— Надо обязательно дождаться оперативно-следственной группы и только после ее отъезда продолжить заседание.

— Подождем. Не надо спешить.

16:38

— Капитонов, узнаете? Я Нинель Пирогова. Не падайте духом, все хорошо. Хочу вам сказать о ваших способностях. Вот вы думаете, что вы просто так.

Подумаешь, числа! А может, числа это только видимая часть айсберга, причем вами самим видимая. Может, вы… знаете… ну, как античный герой… Персей там или Геракл… Или круче! Вы бог античный, только сами того не знаете. Капитонов, я не шучу, вы бог. А что числа… Подумаешь, числа!

— Нинель, я немного устал. Вы бы могли меня не трогать?

— Да, конечно, только не теряйте присутствия духа.

16:51

Входит в зал брат Водоёмова, сам Водоёмов, но старший.

Снятое пальто бросает на кресло, на плечах пальто влажный след погасших снежинок.

Вязаную шапочку он не снимает.

Почему-то все, кто видит его, догадываются, что он родственник, именно брат, сам Водоёмов, но старший.

— Если хотите побыть, — говорит Юпитерский, открывая дверь в скорбную комнату, — то пожалуйста, но только не более чем побыть, посмотреть, в смысле не трогать. Мы ждем следственную бригаду.

Брат Водоёмова молча заходит.

Пробыл минуту-другую и вышел.

Иллюзионист-манипулятор Чубарь очутился с ним рядом. Он говорит ему что-то, негромко, стреляя глазами по сторонам. Брат Водоёмова сканирует зал проницательным взглядом, и Капитонов чувствует, что ищут его.

От Капитонова по-прежнему не отходит фокусник-микромаг Жданов, так что брат Водёмова, когда подошел, подошел к ним обоим. Капитонов, готовый к тому, что спросят его, все же ошибся — брат Водоёмова обращается к Жданову:

— Мне сказали, вы были последний, кто слышал голос моего брата.

— Предпоследний, — отвечает Жданов. — Я открыл дверь, и ваш брат сказал мне, что у них мужской разговор — вот с ним. Я не знаю, о чем они потом говорили.

— О чем? — смотрит в глаза Капитонову брат Водоёмова.

— Сколько помню, — говорит Капитонов, — он молчал, мы условились, что буду только я говорить. А «мужской разговор» — это фигура речи, поверьте, не более. Просто он задумал число, я отгадал, и… Примите мои соболезнования. Мне искренне жаль.

— Какое число?

— 99.

— Какое еще число задумал мой брат?

Капитонов не стал повторять.

— Какой еще мужской разговор? Где Зюзя?

Жданов делает вид, что не слышит.

— Где Зюзя? — повторяет брат Водоёмова.

Жданов хочет отойти, но тут Капитонов:

— Жданов, постойте!

Жданов нехотя вынимает белую мышь из кармана, брат Водоёмова берет ее левой рукой, правой снимает с головы вязаную шапку и кладет в нее мышь. Что касается шапки, он держит ее теперь, как мешочек. Зюзя в мешочке теперь.

Брат Водоёмова удаляется к последнему ряду, садится на стул и остается сидеть с шапкой-мешочком в руке.

17:22

— Он говорил, что ему нагадала цыганка прожить до 99 лет.

— А прожил только до 58.

И тогда Пожиратель Времени произносит:

— Это я съел 41.

С полминуты все молчат. Наконец встает микромаг Астров.

— Я не могу находиться с этим… с этим… в одном помещении!

За ним уходят манипулятор-глотатель Максим Негораздок и еще два микромага.

Капитонов и Пожиратель Времени остаются одни.

Капитонов слышит к нему обращенное:

— Не вините себя. Чувствую я, что я его, а не вы.

— Послушайте, как вы сюда попали?

— Через Водоёмова. Так же как и вы.

— Да, он рассказывал.

— Мне не привыкать считаться сумасшедшим. Я знаю, они все говорят: вот четыре сумасшедших! Посмотрите — вот четыре сумасшедших! А где четыре? Ну, положим, Архитектор Событий и Господин Некромант, они действительно не совсем нормальные. Но их двое. А они? А они говорят: вот четыре!

— Простите, а кто четвертый?

— Вы.

— Я?

— Вы не знали, что вас считают четвертым?

17:30

— Да, меня постоянно тошнит. Раньше этого не было. Но разве я виноват, что время такое? Это ужасно. Время испортилось. Это не время. Это черт знает что.

17:35

— Не спите. — Я, по-вашему, сплю. — Я так не сказал.

— Вы именно так и сказали: не спите. — Капитонов, а вы заметили, что в моем присутствии время у вас течет по-другому?

17:39

— Тебя мало убить, — говорит кто-то.

17:40

Капитонов догадывается, что сказанное относится к Пожирателю Времени и сказано Некромантом.

17:45

Пожиратель исчез, а Господин Некромант сел с Капитоновым рядом.

17:47

Время идет поступательно.

В этом смысле все хорошо.

Снова подошла Нинель.

— Что вы тут делаете? — спрашивает Некроманта.

17:54

Господин Некромант:

— Я работаю только с покойниками и мертвецами, причем русскоговорящими, но никак не с трупами.

— Что вы городите? — возмущается Нинель. — Какие русскоговорящие? Чем трупы отличаются от покойников и мертвецов?

— Именно в русском языке покойники и мертвецы — существа одушевленные, тогда как труп — неодушевленный предмет.

— Что за бред!

— А вот и не бред. Слова мужского рода, оканчивающиеся на согласную, в винительном падеже обретают окончание — а, если они одушевленные, и не имеют окончания, если они неодушевленные… Например, самец, крот, пилот, субъект. Одушевленные. Вижу кого? Вижу самц-а, крот-а, пилот-а, субъект-а. А вот: столб, гриб, дырокол, объект. Неодушевленные. Вижу что? Вижу столб, гриб, дырокол, объект. Нет окончаний.

— Вы не видите, Капитонову и без вас плохо? К чему это?

— А к тому. Вижу что? Вижу труп. Но нельзя сказать «вижу трупа». Значит, неодушевленный. С другой стороны: вижу кого? Вижу мертвеца, покойника. Но нельзя сказать «вижу мертвец», «вижу покойник». Значит, одушевленные существа. Улавливаете? Труп — как стол и кирпич, неодушевленный предмет. А покойник и мертвец — как плотник и орел, одушевленные существа. С покойником и мертвецом еще можно работать.

— Какая разница между покойником и мертвецом?

— Есть нюансы. Но важнее то, что их объединяет. Одушевленность. Да, они все не живые — и труп, и покойник, и мертвец, но покойник и мертвец при этом одушевленные. Труп — неодушевлен. Труп не может быть субъектом, он только объект. Субъект одушевлен, объект неодушевлен. А покойник и мертвец в отличие от трупа остаются субъектами. И вот главное. Неодушевленное оживить нельзя, ибо оно фатально не живое. А не живое, если оно одушевленное, оживить можно. Труп — нельзя, а мертвеца и покойника — можно.

— Бред.

— Заметьте, это следует из самой природы русского языка, именно поэтому я работаю исключительно с русскоязычными… Только поэтому, а вовсе не из чувства патриотизма, как это кто-нибудь может подумать. И вот важный момент: оживленный, то есть переставший быть мертвецом или покойником, неизбежно забывает русский и переходит на другой язык. Если бы он продолжал оставаться русскоговорящим, его бы можно было снова оживить, когда бы он опять стал мертвецом или покойником, и так бесчисленное число раз. Но это, к сожалению, невозможно. Покойника и мертвеца можно оживить только один раз, и он уже никогда не будет говорить по-русски.

— Бред, бред, бред.

— Тем не менее проблему Мухина я, похоже, решил.

— Мухин это кто? — насторожилась Нинель.

— Это тот, у кого уже нет проблем, — говорит Капитонов, до сих пор не участвовавший в разговоре.

— Спорить не буду, — говорит Господин Некромант. — Однако аналогичным образом решается проблема Водоёмова.

— Вы действительно бредите, — отворачивается Капитонов.

— А я про что! — воскликнула Нинель.

— Нет, друзья, это вы все бредите, а не я. А вы, Капитонов, больше других.

18:09

Глаза закрываются сами, и представляется Мухин, каким, наверно, его и нашли на плоской крыше восемнадцатиэтажного дома. Без признаков насильственной смерти. На нем был новый костюм, о существовании которого не знала Марина. Капитонову видится, что Мухин лежит на спине и руки раскинул.

Равель — «Болеро».

— Папа, здравствуй. Все хорошо? Нормально устроился?

— Да, все отлично. Хочешь что-то сказать?

— Во-первых, ты оставил ключи.

— Надеюсь, меня кто-то впустит в квартиру…

— Кто-то, конечно. Но ты оставил ключи снаружи, в замке. Я не могла дверь открыть изнутри. Спасибо соседям…

Он потрясен. Он говорит:

— Виноват.

У него телефон разрядился.

18:17

— Следственная оперативная группа, — констатирует микромаг Астров, провожая взглядом людей, направляющихся в каморку с телом Водоёмова. — Значит, дело не шутка.

— Не каркайте, — говорит Нинель. — Это ничего не значит.

— Вы так думаете? Вчера мнимая бомба, сегодня реальная смерть.

18:20

— Внимание, Капитонов, сейчас вам будут задавать вопросы… Имейте в виду…

Договорить Нинель не успевает — тот уже подошел:

— Это вы очевидец?

— Да, я свидетель.

— Пока очевидец.

— Есть разница? — зачем-то спрашивает Капитонов.

— Большая.

— А вы? — вмешивается Нинель. — Вы следователь?

— Оперативный сотрудник.

— Простите, не поняла.

— Опер, — говорит оперативный сотрудник.

— А где следователь? Должен быть следователь. Покажите мне следователя.

— Я вместо следователя.

— Ах, вот оно что, группа не укомплектована! Ну да, сегодня же воскресенье.

— С этим мы сами как-нибудь разберемся.

— Да, конечно, я просто забыла, что умирать по воскресеньям не рекомендуется.

— Кем не рекомендуется? Никто таких рекомендаций не давал!

— А по-вашему, это правильно, когда в отсутствии следователя уголовное дело заводит оперативный сотрудник?

— Простите, я не завожу уголовное дело. И уголовное дело завожу не я.

— Однако допрашиваете…

— Я не допрашиваю, а вы мне сильно мешаете.

— Продолжайте. Но я буду с ним. Капитонов, я здесь!

— Вы адвокат?

— Я режиссер трюков!

— Нинель, — говорит Капитонов, — прошу вас, я сам.

— Хорошо. Только помните, о чем я говорила.

Она отходит.

18:25

В каморке.

— Я стоял здесь, он — здесь. За щитом. Я не видел его, и мы договорились, что он будет молчать. Он загадал число. Я попросил его… кое-что выполнить. Потом я сказал: 99. Он стал падать, уронил щит на меня, а сам умер.

— Кое-что выполнить — что именно?

— Прибавить пять, отнять три… Не уверен в точных числах. Уже забыл.

— Это фокус?

— Не знаю. Наверное, фокус. Тут все фокусники.

— Не надо про всех. Сейчас мы о вас и о нем. Хорошо, в целом понятно.

18:29

Он долго разговаривает с кем-то по телефону.

18:35

— Что касается следователя… Я напишу, как зовут, — оперативник достает из папки канцелярскую принадлежность, обычно именуемую «блок для записей». — Придется завтра посетить.

— У меня завтра самолет… где-то в два с чем-то.

Оперативник пишет на верхней бумажке, как зовут и адрес. Отрывает листок.

— Вот в одиннадцать и придете, — покосившись на Нинель, отдает Капитонову.

— Это теперь вместо повестки? Имейте в виду, Капитонов, вы не обязаны!

— Мой добрый совет. Придите, вас будет ждать следователь Чернов, я с ним только что говорил. Так будет лучше для вас.

Капитонов спрашивает:

— С повинной?

— А вы что, с повинной хотите? — Нет, с повинной я не приду, — отвечает Капитонов твердо.

— Ну, так вы просто так приходите.

18:40

Уход оперативников действует на конференцию мобилизующе. Тело Водоёмова еще лежит в каморке, и за ним должны приехать из морга, а делегаты, не сговариваясь, начинают занимать места в зале. Капитонов ничего этого не замечает. Он как сидел, так и сидит. Он замечает, когда ему предлагают встать.

Председатель предлагает почтить Водоёмова минутой молчания.

Все встают и почитают минутой молчания Водоёмова.

— Прошу всех сесть, — говорит председатель.

Не все еще сесть успели, а к микрофону уже подошел Господин Некромант.

— Некоторые намекают на мою профессиональную несостоятельность. Что ж, я готов. Я готов прямо сейчас доказать…

— Сядьте, пожалуйста, я вам не давал слова…

— Обращаюсь, друзья, к вашим сердцам и разуму, смерть — это всегда форс-мажор, и никакой регламент…

— Сядьте!.. Хватит!.. На место! — кричат из зала.

— Тогда маленькая историческая справка! — возвышает голос Господин Некромант, превозмогая

выкрики, аплодисменты и улюлюканье. — На Шестом Вселенском Соборе… одному из моих предшественников… было разрешено… возвратить усопшего к жизни… Насколько успешно прошло оживление, согласен, сведений нет… по некоторым источникам, опыт не удался… но важно другое… Шестой Вселенский Собор… известный строгостью правил… нашел возможным разрешить оживление… тогда как вы…

В зале поднимается неистовый вой, к тому же несколько иллюзионистов подбегают к Некроманту явно не с добрыми целями — один схватил стойку микрофона и стал ее вырывать из рук оратора, двое других пытаются удержать Некроманта за руки, а еще один повис у него на спине, обхватив шею обороняющегося. Некромант потерял микрофон, однако какое-то время он еще способен справляться с напавшими на него иллюзионистами. Силы неравные, да и поддержка зала не на его стороне, и, хотя ему все-таки удается освободиться от своих усмирителей, продолжать выступление Некромант не намерен — он с гордым видом сходит со сцены и направляется в зал к своему месту.

— Коллеги, я понимаю, нервы у всех на пределе, но давайте проголосуем и утвердим наконец правление Гильдии. Нам осталось совсем немного! Слово предоставляется председателю счетной комиссии для подведения итогов голосования.

— Расклад интересный, — докладывает председатель счетной комиссии, — во многих отношениях необычный. Боюсь, вы мне не поверите, но в числовом выражении итог таков. Из тринадцати претендентов семь получили одинаковое количество голосов, а именно 51 каждый (он перечислил фамилии).

В зале волнение.

— Такого не бывает!

— Два голоса получил менталист Капитонов. И еще пять претендентов получили по одному голосу.

— Фокус, фокус! — кричат в зале.

Председатель счетной комиссии объясняет, что это не фокус, и ссылается на теорию вероятности, ему не верят.

— Ну, с проигравшими понятно, — говорит Капитонову микромаг Петров. — Каждый из них проголосовал сам за себя. А вот за вас вторым проголосовал Водоёмов. Поэтому с двумя голосами вы их, конечно, хорошо сделали.

— Вы действительно думаете, что я способен голосовать за себя? — косится Капитонов на рассуждающего соседа.

— Вот как? Значит, кто-то еще. Кто-то проголосовал еще за вас, поздравляю.

— Я! Я, — говорит Нинель, — проголосовала за Капитонова. Капитонов, крепитесь, вам этого не простят…

Между тем у собрания серьезные претензии к председателю счетной комиссии. Оказывается, число проголосовавших не совпадает с числом принявших участие в выборах.

— Здесь нет криминала, такое бывает, — оправдывается председатель счетной комиссии. — Мы не досчитались одного бюллетеня. Это нормально.

— Вы, наверное, не отправляли урну Передашу в больницу, — строят предположения в зале.

— Как раз ему в больницу мы отправили дополнительную урну, и он со сломанной ногой принял участие в выборах. Но, насколько я могу судить, он не участвовал в голосовании… Видите ли, когда счетная комиссия, уже прибыв на место, вскрыла дополнительную урну, она оказалась пуста…

— Так он опустил туда бюллетень?

— Вроде бы да.

— Что значит «вроде бы»?

— Члены счетной комиссии не обязаны следить за тем, кто и что опускает в урны.

— Давайте позвоним Передашу в больницу — и спросим его, опускал ли он бюллетень в урну.

— Нет, так нельзя, — говорит председатель собрания. — У нас тайное голосование. Мы не вправе интересоваться тем, как проголосовал Передаш.

— Мы не будем интересоваться тем, как он проголосовал. Нас интересует, куда пропал бюллетень.

— Фокус, фокус! — снова кричат из зала.

— Нет, подождите, — возражает председатель собрания. — Передаш имел право не участвовать в голосовании. Он мог не опускать бюллетень. Он даже мог сделать вид, что опускает, а сам даже и не думал опускать. Да, фокус. Но это его право на фокус.

— Это не фокус, это обман!

— Постойте, постойте. Передаш принял участие в выборах, то есть, если вы хотите, он поработал на общую статистику. Участие в выборах сто процентов. Спасибо за это Передашу. Но по каким-то личным соображениям он, получив бюллетень, отказался опускать его в урну, то есть он не принял участие в голосовании. Так, между прочим, некоторые поступают на больших, общегосударственных выборах — чаще всего это коллекционеры избирательных бюллетеней…

— Вы хотите сказать, что Передаш забрал бюллетень на память?

— А почему бы и нет? На память о Петербурге, о нашей конференции, о его попадании в больницу, о переломе ноги…

Эти доводы не кажутся собранию убедительными.

— Но скорее всего причина иная, — продолжает рассуждать председатель конференции. — Скорее всего Передаш, вынужденно оторванный от общей дискуссии, не счел себя вправе влиять на процесс и заранее согласился с грядущим выбором, каким бы он ни был, — реально не проголосовал, то есть не опус тил бюллетень в урну, однако же принял участие в выборах, чем и проявил ко всем нам свое уважение.

С этим многие согласились.

— Прошу утвердить отчет счетной комиссии. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Отчет счетной комиссии утвержден. Прошу проголосовать за состав правления из семи человек в соответствии с выводами счетной комиссии. Кто за?

— Стоп, стоп!.. А Водоёмов? — закричали из зала. — Он выбыл? Он теперь не в правлении?

— Место Водоёмова автоматически занимает тот из не прошедших, кто набрал больше всех голосов. Таковым у нас является Капитонов.

Капитонов устало поднимает голову.

— Самоотвод, — произносит он.

— Никаких самоотводов! — восклицает Чернолес. — Поздно брать самоотводы.

— Да, это так, — говорит председатель. — Самоотвод был допустим до тайного голосования, теперь мы должны принять итоги выборов как факт с учетом арифметического распределения голосов и рокового стечения обстоятельств, относящихся к Водоёмову.

К микрофону подбегает микромаг Апекуни:

— Я протестую! С такими «обстоятельствами» Капитонову не место в правлении! Он показывал Водоёмову фокус. Гибель зрителя при демонстрации фокуса это в лучшем случае вопиющий непрофессионализм! Это как если бы вы пилили женщину и распили надвое!

— Здесь никто не пилит женщин! Мы мастера микромагии! — кричат из зала.

— Не все микромаги! Я макромаг! — подает звучный голос Архитектор Событий.

— Мания величия! — выкрикивает ему в ответ Господин Некромант, уже пришедший в себя и отдышавшийся.

— Хорошо, хорошо, — выступает председатель, — мы все разные, среди нас есть, да, макромаги, и кого только нет, но, если мы не хотим заново запускать труднозапускаемую процедуру — тайного! — голосования, с новыми выдвижениями и прочим — послушайте меня, — мы должны утвердить уже выбранный, подчеркиваю, уже выбранный состав правления с учетом нюансов, о которых я до этого говорил, а уже после, если вам того захочется, мы сможем дать оценку, но не правовую, а профессиональную, и притом сугубо предварительную, действиям Капитонова с вытекающими отсюда выводами, как члена правления, которое мы сейчас утвердим, но не забывая, однако, что эти действия он произвел до, вы слышите? — до! — до того, как мы правление утвердили. Короче — ставлю на голосование: кто за то, чтобы утвердить состав правления Гильдии? Прошу поднять руки. Кто против? Кто воздержался?

Председатель лично считает поднятые руки.

— Большинством голосов состав правления утвержден. Всех поздравляю.

У микрофона появляется микромаг Одиночный.

— Наш конгресс, я чувствую, завершается, мы очень много внимания уделяли нашим частным проблемам, а ведь мы так и не приняли постановление по осуждению практики инициирования чрезмерного документопотока в общегосударственном масштабе…

В зале захлопали, и его захлопали. Микромагу Рыхлому не стоит труда оттеснить Одиночного от микрофона.

— Возвращаясь к нашим баранам… что же это такое, господа? Вам это не кажется странным? Следствие еще не началось, а мы уже имеем члена правления, который попадает под следствие! Предлагаю исправить эту вопиющую странность и больше не числить Капитонова в нашем правлении. Хотя бы на время следствия!

— Не числить — это что? Исключить?

— Исключить! Исключить! — кричат сторонники Юпитерского.

Сторонники Чернолеса им в ответ свистят и улюлюкают.

— Позвольте самоотвод, — встает Капитонов.

— Да сядьте вы, в конце концов, это уже не ваше дело, тут принцип!

— Тишины! Тишины! — призывает председатель к порядку. — Я тоже не понимаю, почему мы должны игнорировать принцип презумпции невиновности. Что бы ни произошло между Водоёмовым и Капитоновым в той комнате, суда еще не было, и у нас нет никаких оснований строить наши отношения с Капитоновым на недоверии.

К микрофону подходит Владислав Герц, предводитель той группы иллюзионистов, которую покойный Водоёмов называл в приватных беседах шулерами.

— Это правильно, давайте уважать закон. Презумпция невиновности — это святое. Но посмотрим на проблему с другой стороны. Наш коллега не далее, чем два часа назад, — он посмотрел на часы…

19:25

— …ну, может быть, три… сделал в присутствии многих серьезнейшее заявление. Он сказал: я больше никогда не буду демонстрировать этот номер. А если дело обстоит так, то не нонсенс ли это: человек, ушедший из профессии, состоит в правлении Гильдии?

Аргумент производит впечатление на аудиторию, — одних он воодушевляет, и они кричат «Нонсенс! Нонсенс!», других несколько подавляет, и их недружные «Нет! Нет!» гасятся выкриками первых.

Микромаг Звенигородский овладевает микрофоном:

— Вот тут уповают на суд и на следствие, а скажите, пожалуйста, следствие в принципе, любое следствие, способно ли оно без нашего собрания с такой же очевидностью высветить все то, что наше собрание… само по себе, в рабочем порядке… сделало сейчас очевидным?.. О чем говорю? А вот о чем! У Капитонова был мотив!.. Да, да, у нас у всех на уме это страшное слово, но кто-то должен был произнести это вслух!

Тогда у микрофона оказывается манипулятор Петров:

— Окститесь, коллеги! Не превращайтесь в нелюдей! Мы только что почтили минутой молчания память Водоёмова. Не кто иной, как Водоёмов, предложил Капитонова в правление. Прошу вас, ради памяти Водоёмова, давайте закроем тему! Капитонов не тот человек, который бы перешагнул через труп Водоёмова, чтобы попасть в правление!

Ему с ходу возражает микромаг Павленко:

— Я тоже ценю презумпцию невиновности, но при всей моей к ней любви я считаю, что вами только что сказанное есть чистой воды демагогия и, говоря так, вы сознательно оскорбляете память Водоёмова!

Откуда-то появляется белый голубь, он летает от стены к стене.

Председатель встает.

— Еще один кролик, попугай или какая-нибудь недотыкомка — и я закрою конгресс!

Голубь подлетает к нему и садится на плечо. Председатель не хочет отгонять голубя, он с ним осторожно садится на место.

— Ставьте исключение на голосование! — ему закричали из зала.

— Нет, не ставьте!

— Исключить! Исключить!

Председатель, уже сидя, с голубем на плече, говорит:

— Мне ничего не стоит поставить на голосование исключение Капитонова из правления, но я глубоко убежден, что сама постановка вопроса об исключении кого бы то ни было из правления, только что нами утвержденного по результатам опять же только что прошедших выборов, свидетельствует о нашей политической инфантильности. Давайте сначала создадим комиссию по этике, это не трудно и это необходимо, пусть она…

Ему не дают договорить:

— Не надо комиссий!

— Знаем эти комиссии!

Голубь вспорхнул с плеча председателя и, дважды облетев зал, садится на подоконник в двух метрах от Капитонова.

Капитонов зацепляется тяжелым взглядом за взгляд голубя. Тот смотрит одним глазом на Капитонова, стоя к нему боком. Капитонов уже давно не следит за происходящим. Окажись на месте голубя утконос, Капитонов и этому не удивился бы.

В эту минуту

19:48

за место у микрофона борются два микромага.

Голубь на подоконнике как бы пританцовывает: поднимает то одну лапку, то другую — словно хочет что-то сказать.

— Он хочет что-то сказать, — говорит Капитонов, но никто не слышит его.

И он со своей стороны не слышит (да и трудно что-либо услышать из-за тех двоих микромагов), как рявкает Председатель: «Вы кто?» — обращаясь к тому, кто вбежал стремительно в зал. А то — карлик. Его неожиданное появление замечают немногие, даже когда, пробежав по проходу, он начинает пробираться между рядами к окну. Капитонов замечает карлика только тогда, когда тот отталкивается кулачком от капитоновского колена и оказывается у подоконника. Встав на цыпочки, карлик берет в руки голубя, говорит: «Это мой», — и отправляется в обратный путь.

Теперь его уже заметили все. Участники конгресса привстают, надеясь разглядеть пробегающего. Двое у микрофона прекращают схватку и смотрят вниз.

— Вы уверены, что он ваш? — спрашивает председатель.

— Абсолютно! — отвечает на ходу карлик и скрывается за дверью.

— Кто это? Что это? — восклицают из зала. — Почему он не с нами?

— Сядьте! — приказывает председатель тем двоим микромагам, и они, повинуясь, покидают сцену. — Я прекращаю дискуссию. Хватит. Еще впереди неофициальная часть. Тишины! Прошу тишины!

Он сам замолкает — стоит и молчит, подавая пример. Жест возымел действие: силы тишины постепенно одолевают демонов шума.

Когда становится относительно тихо, раздается хотя и робкое, но настоятельное:

— Документопоток…

— Молчать! — ударяет председатель ладонью по столу.

И всё замолкает.

— Но есть такой вариант, — говорит председатель. — Не исключать Капитонова из правления, но приостановить его членство в правлении до выяснения всех сторон этого прискорбного события, включая, как было к месту замечено, заявление нашего товарища о выходе из профессии, дать оценку которому с позиции времени мы в свое время обязательно будем способны. По-моему, это очень хорошее компромиссное решение. Мы сможем за него прямо сейчас проголосовать. Мы как бы вынесем нашего коллегу за скобки.

— Наоборот, — поправляют с места, — заключим в скобки.

— Но не перечеркнем! — пытается подытожить дискуссию председатель, придав максимум торжественности своему голосу.

Но вмешивается Некромант:

— Вот кого в скобки! — он нацеливает указательный палец на Архитектора Событий. — Или он ни при чем? А если он ни при чем, что он делает тут?

Архитектор Событий, мгновенно покраснев, под прицелом пальца шипит:

— А ты сам-то… а ты оживи… Оживи!.. Мы посмотрим, как оживишь.

— Я готов! Мне не дают!

— Да уберите этих сумасшедших, наконец! — кричат с задних рядов.

— Здесь нет сумасшедших!

— Попрошу не оскорблять!

— Всё! Всё! Всё! Ставлю на голосование! Кто за это, за то, чтоб за скобки? Кто против? Кто воздержался?

Большинством голосов голосуют за «это» — «за скобки».

Председатель всех поздравляет. Все встают и уходят. Потому что знают, куда им идти.

20:01

Капитонов ждет, когда все выйдут, — не хочется мозолить им глаза в гардеробе. Смотрит в пространство перед собой, демонстрируя безразличие к знакам как упрека, так и сочувствия. И те, и другие — есть, но в какой мере их можно считать оказанными, это вопрос, потому что остаются они не замеченными адресатом, хотя и пытаются проходящие мимо пройти со значением: недоброжелатели из партии Юпитерского посылают Капитонову суровые взгляды или просто откровенно отворачиваются от него, а товарищи по партии Чернолеса, кроме тех, кто смерть Водоёмова считает на совести Капитонова (и среди своих оказались такие), на него глядят в очевидной готовности приветливо кивнуть или даже изобразить на пальцах викторию, буде взгляд их встретится с капитоновским.

В общем, он ждет. А они уходят.

Лишь Нинель к нему подошла:

— Вы вели себя очень достойно.

Да еще председатель собрания, что отстал от других, собирая учредительные документы, подходит к нему со своим чемоданчиком. Да еще Господин Некромант, вероятно, хотел подойти, потому что остается на месте стоять, а не выходит из зала.

— Я сделал все, от меня зависящее, — говорит председатель. — Могло быть гораздо хуже. Больше не позволяйте себе опрометчивых заявлений.

Вероятно, он ждет слов благодарности. Капитонов молчит.

— А что я про скобки тогда говорил, не обращайте внимания, — дает совет председатель и, почувствовав спиной приближение Некроманта, переходит с места на место, чтобы Некроманта за спиной не было. — Скобки это такая условность…

— Но не фигурные! — говорит Некромант, делая шаг вперед.

К этому моменту

20:07

Капитонов уже не сидит, а стоит. Ни он, ни кто другой не ожидали от Некроманта ничего хорошего, но то, что сделал Некромант, могло бы ошеломить кого угодно.

Он поцеловал Капитонова в плечо, развернулся и быстрым шагом вышел из зала.

Капитонов поперхнулся, а председатель и Нинель почему-то делают вид, что выходку Некроманта они не заметили.

— Вы очень стойко держались, — молвит Нинель, все же оглянувшись на дверь. — Держались и держитесь. Я вами восхищена.

Она берет его за руку:

— Пора идти на банкет.

— Мне? На банкет? — вырывается у Капитонова.

— Нет, это не будет банкетом, — говорит председатель, обрадованный отсутствием Некроманта. — Это будет другим. Будет вечером памяти. Тризной.

— Идемте, Капитонов.

— Прошу меня отпустить, — он выдергивает руку из ее ладоней. — Труп еще не убрали, а вы уже на банкет.

— Был бы жив Водоёмов, он бы с нами пошел, — говорит председатель. — А так мы помянем его — все вместе, по-человечески. Всем цехом. Тело… что тело? Тело без нас увезут.

— Зачем вы так со мной? — не понимает Нинель. — Вы совсем не такой, вы славный, хороший.

— Неужели вы серьезно можете меня представить на вашем вечере памяти? — отступает от них Капитонов.

— Что вы, — останавливает его председатель, — наоборот, это я вечер памяти не могу представить без вас! Без кого угодно представлю, но не без вас. Разве вы тут не благодаря Водоёмову? Разве не он вас нашел? Надо идти. Не пойдете, будет плохо, не правильно. Все решат, что вы терзаетесь чувством вины, а значит, вы виноваты. Или хуже того, обиделись на весь этот недостойный галдеж, и ведь действительно недостойный!.. Но вы же выше галдежа? Выше наших интриг. И главное, не считаете себя убийцей. Вы же не убийца, нет?

— Послушайте, я ничего не сделал! Я не знал, что он задумает 99. А если бы знал? Что в этом такого? Нет. Я вам скажу. Я вспоминаю. Никто до сих пор…

слышите?.. никто до сих пор никогда не загадывал 99. Потрясающе. Но это так!

— Вот и я про то же, побыть чуток и уйти. Просто надо прийти и уйти. Тем более что мероприятие в вашей гостинице. Вы же все равно туда направляетесь? Прийти в каминный зал, побыть и уйти.

— Придем и уйдем, Капитонов, — говорит Нинель. — Придем и уйдем.

20:21

— Капитонов, не будьте копушей, — говорит ему в гардеробе.

Застегнулась быстрее, чем он, и перчатки надела, а он все еще не додумал, где вторая его: обе были в левом кармане.

От «Ц-9» до гостиницы, Капитонов еще не забыл, относительно близко. Председатель, как вышел, сразу рванул, чтоб держать, как сказал он, руку на пульсе, — все уже собрались в ресторане, кроме этих двоих: Капитонов идти не желает и тащится туда потому, что тащит Нинель.

Взявши под руку, уверенно повела.

Со вздохом последним своим промелькнул в голове Капитонова фараон Хеопс.

Петербургские зимы славны равно сосульками и гололедом. Гололед на данном пути страшнее сосулек.

Шаг неверный — и шею сломаешь или шейку бедра.

— Женщины, Капитонов, большие фокусницы, — говорит Нинель. — Не на сцене, там господствуют мужики, а по жизни, в быту… да и в мечтах!.. Нас жизнь заставляет. Заставляет хитрить, сочинять номера, мистифицировать простодушных. Взять тот же возраст. Вот мне. Думаете, сколько?

— Я об этом не думаю, — откликается Капитонов, идя-продвигаясь (то здесь, то там падают пешеходы).

— Почему же не думаете? Вы подумайте? Вам трудно задуматься? Ну, представьте, представьте, сколько мне лет?

В мозгу Капитонова, как-то совершенно само по себе, вне зависимости от желаний хозяина мозга, образовывается число 36. Что до самого Капитонова, он молчит.

— Вы подумали, 36! Очаровательно, Капитонов, я готова влюбиться в вас, но нет, не пугайтесь, я на это не пойду ни за что!

— Откуда вы знаете, что я подумал?

— Я прочитала вашу мысль! Поверьте, она не сложная! Вам понравился мой фокус? Хотите, я выдам секрет?

Капитонов не отвечает.

— Капитонов, это же элементарно! Я просто выгляжу на свой возраст.

И она заливается заразительным смехом, но не настолько заразительным, чтобы заразить Капитонова. Тот молчит. Так и идут.

— Капитонов, что с вами? Очнитесь! Я Нинель Пирогова. Вспомнили? Я режиссер трюков. А вы молодец. Вы стойко себя повели. Только как же я трюк вам поставлю, если вы отказались от трюка?

— Нинель, — говорит Капитонов, — но ведь это действительно так: он первый, кто загадал 99. И последний, надеюсь.

— Ах! — она поскальзывается, но с его помощью удерживается на месте.

— Посмотрите, — говорит Капитонов. — Туда же Некромант идет. Его же чуть не побили!

— Значит, так надо. Идемте, идемте. Если ноги ведут, значит, надо идти.

— И ноги не ведут, и разум не хочет! — сокрушается Капитонов.

— А он хотел? Он хотел умирать? Вы его не спросили?

20:38

— Вы входите, я не пойду.

— Опять? Перестаньте немедленно! Вы меня достаете!

В холле — охранник, по виду не скажешь: настоящий секьюрити или подставной фейс-контролер.

— Траур вносит свои коррективы, — объясняет Нинель. — По сценарию здесь должен был стоять наш человек. У меня бы в сумочке нашлась, наверно, граната, у вас в рукаве — мешок героина. Но не время шутить.

Вот и гардеробщик в ресторане более походит на работника сферы ритуальных услуг. Вероятно, его предупредили, что будут поминки.

Останавливаются перед стеклянными дверьми в зал.

— Войдем вместе. Пусть видят, что вы не один.

Вошли. П-образный стол. Бутылки, закуска. Стулья придвинуты. Горит камин. Все стоят вдоль стен, — отвлекаясь от своих нешумных занятий, оборачиваются на Нинель Пирогову и Капитонова.

Капитонов и Нинель Пирогова останавливаются, потому что, войдя, обязательно надо остановиться. Им дела нет до других. И другие, посмотрев на Нинель Пирогову и Капитонова, возвращаются к прежним нешумным занятиям, а по сути лишь к одному: ожиданию неизбежного.

Теперь некоторые, как, должно быть, и прежде, по двое или по трое ведут неторопливые беседы. Иные стоят и ждут в одиночку. Микромаг Жданов, прогуливаясь по залу, сам себе демонстрирует фокус со спичкой (Водоёмов бы оценил). Рассматривает большое панно на мотив Боттичелли, заложив руки за спину, Господин Некромант.

Архитектор Событий — боком, боком — незаметно подкрадывается к вновь пришедшим. Просит взглядом Нинель быть свидетелем, говорит Капитонову громким шепотом:

— Я хочу, чтоб вы это знали. Некромант меня обвинил, при всех, и я очень хочу, чтобы вы меня поняли и не судили. Я в принципе не работаю на близких расстояниях. Вы математик, вы наверняка помните уравнение Эйнштейна — не «е равно эм эс квадрат», а другое — с космологической постоянной. Она там умножается на тензор Риччи, вы знаете. Ничтожная величина, нуль почти, но на больших расстояниях такие дает показатели!.. Но только на очень-очень больших! Никак не на малых!.. Полная со мной аналогия. Я как темная энергия, понимаете? Я способен на макровлияния… причем предельного дальнодействия… Могу воздействовать на события в Центральной Африке, могу… и не просто могу — я воздействую!.. и сильно воздействую — на ход избирательной кампании в США, но воздействовать на Водоёмова я в принципе не был способен, даже если бы захотел, он — близко был, он здесь был. А мои воздействия тем сильнее, чем дальше объект…

Нинель столь же громким шепотом его урезонила:

— Вас поняли. Теперь помолчите.

Помолчав, продолжает Архитектор Событий:

— А что он на меня взъелся? Он же прекрасно знает, что я только на расстоянии… Он просто меня к пространству ревнует… Он ведь сам, как я, на большие дистанции только… Вы думаете, он прямо здесь может… не сходя с места?.. Как бы не так! Это понты только!.. Я-то знаю его возможности, мне не надо рассказывать… Это его Гробовой испортил… Помните Гробового? Та же система, та же метода… Вот вы чиновник в Москве и умерли, а субстанцировали вас где-нибудь на Филиппинах — в лице бомжа местного… вы и не вспомните никогда, что чиновником в Москве были…

— Пожалуйста, прекратите немедленно, — шипит Нинель. — Капитонов не слушает вас.

— Да, да, вы здесь антиквариатом торговали, а теперь забиваете черепах где-нибудь в Бангладеш… И заметьте, у него всегда с понижением статуса. Я понимаю, жить каждому хочется. Но я не так. Я целенаправленно, точечно. Одиннадцать человек в Бразилии из тюрьмы убежало… И вы меня будет осуждать за это? Но у меня свои принципы, свои убеждения… Свои представления о справедливости…

Нинель произносит, артикулируя каждое слово:

— Вон пойдите. Кругом — шагом — марш.

Он отходит, но тут же возвращается назад.

— Я, конечно, уникум, никто не умеет, как я, но можно ли меня назвать профессионалом? Я за свою работу ни с кого копейки не взял. Зачем я здесь? Я среди вас чужой. А если бы не я, в мире было бы все по-другому.

Поворачивается и уходит в другой конец зала.

— Брат Водоёмова здесь, — говорит Нинель Пирогова, — а вы не хотели.

Брат Водоёмова держит шапку-мешочек.

Манипулятор-экспроприатор Киникин внимательно смотрит на стол.

Входят два микромага с Водоёмовым в рамочке. Фотоснимок был сделан сегодня. Выступал Водоёмов.

Чернолес и Юпитерский перенимают портрет из рук принесших и вместе устанавливают на каминную полку.

Этот жест интерпретируется всеми как жест примирения.

Того и ждали.

— Прошу за стол, господа, в ногах правды нет, — говорит председатель.

Рассаживаются.

— Вам туда, — подсказывает Капитонову микромаг Бильдерлинг. — Там члены правления.

— Он за скобками, — вмешивается его сосед, манипулятор Иваненко. — Извините, если не так, — говорит он Капитонову.

Сели как сели.

Председатель встал.

21:06

— Господа. Коллеги. Друзья. Человек предполагает, а Бог располагает. Еще недавно я предполагал, что буду говорить, здесь говорить и сейчас, о другом, не об этом. Я предполагал, что буду говорить о нашей, быть может, скромной на первый взгляд, но, по существу, очень всем нам нужной победе, и в известной степени победе над собой, о том, что наша гильдия состоялась, как бы тому ни препятствовали наши многочисленные недруги, и о том, что она не могла не состояться, учредиться, образоваться… быть!.. потому что этого захотели мы сами. Я предполагал говорить о том, что главный недруг в нас самих, и что имя ему — неверие в свои же силы и свои же возможности. Поздравляя вас с учреждением гильдии, я предполагал говорить о том, что сегодня, когда нам наконец удалось объединиться, невзирая на наши разногласия и пестроту убеждений, никто, никто не вправе бояться своего одиночества и бесприютности, ибо мы теперь, как никогда, вместе — вот о чем я хотел вам сказать и, быть может, еще вам скажу другими словами несколько позже. Но сейчас я обязан сказать не это. Валентин Львович Водоёмов сегодня ушел из жизни, как вам известно, и, хотя не сам он исполнял, а ему исполняли, он до конца был на посту. Вечная память.

Шумно двигая стульями, все встают, и вместе со всеми — Капитонов. Выпивают и, не проронив ни слова, потупив глаза, занимают свои места за столом. Потянулись к салату, к закуске. С полминуты Капитонов глядит в пустую тарелку, потом, переведя взгляд на блюдо с мясным ассорти, словно к нему обращаясь, первым прерывает тишину: «Мир его праху. Пора. До свидания».

Он выходит из зала.

На лестнице его догоняет Нинель.

— Вы думали, я вас одного отпущу?

— Извините, — говорит Капитонов, — мне надо в туалет.

21:27

Ему не надо в туалет, но раз он зашел в туалет, идет к писсуару.

Остается подчиниться условным рефлексам.

Он подчиняется.

Невозможно не видеть две таблички, повешенные над писсуаром: на одной реклама стеклопакетов, на другой — средства от простатита.

Обычным порядком направляется к раковине, включает воду и смотрит на себя в зеркало.

Оторопевает.

На него глядит — нет, не чужое лицо.

Не так. А вот так. — Если бы данную оторопь можно было представить в виде суммы трех составляющих, они соотнеслись бы с последовательностью временных промежутков. — В первое мгновение он видит себя. Во второе, соразмерное такту сердца, — понимает, что он — это не он. В третье — что он (потому что, конечно же, он), но в это мгновенье он знает уже, что конкретно его ужаснуло.

Очки!

Он не носил никогда очков.

На нем очки, и они без стекол.

Он срывает их с носа и швыряет на пол.

Они подпрыгивают и проезжают по синему кафелю — остановились и тупо уставились на его колени.

Он топчет их ногой — эту оправу без стекол. А когда она переломилась по переносице, он ударом ноги сшибает сначала одну половину — в кабинку, а потом с глаз долой и вторую — в другую.

Внезапно ему показалось, что в кабинках кто-то находится и за ним наблюдает.

Не просто кто-то находится, а за ним наблюдает.

Всего четыре кабинки, и он открывает каждую.

Никого нет. Никого.

Капитонов вспоминает ужас Мухина (но ужас ли там был?), это когда тот впервые заметил, что за ним глаз да глаз.

Он умывает лицо.

И выходит.

— Я был в очках? На мне были очки?

— Господи, что случилось?

— Я спрашиваю, на мне были очки?

— Ну конечно — очки.

— Без стекол?

— Почему без стекол?

— Потому что у меня хорошее зрение. Я не ношу очки!

— Ты был весь день в очках.

— Весь день в очках? Ты меня видела утром?

— Я тебя увидела перед обедом. Ты был в очках. И потом, когда вытирала тебе ссадину на подбородке. Я еще подумала: вот задело щитом, а очки не задело. Не расстраивайся, ты одинаково хорош — и в очках, и без очков. Слушай, у тебя бледные губы… Перестань, перестань, Капитонов.

21:43

— Сферы небесные, он так сладко целуется, Капитонов!

— Кто?

— Ты, Капитонов! Я говорю о тебе!

Он всего лишь не отверг ее поцелуй — когда она обволокла его в лифте — всего, вместе с губами. Обнаружил себя отвечающим ей.

И опять отвечает.

Двери лифта повторяют упражнение «открыли-закрыли». С третьей попытки оба выходят.

21:48

…Капитонов, неужели ты правда решил, я тебя брошу в такую минуту?.. Когда тебя бросили все?.. Я не такая… Я вижу, в чем ты нуждаешься… Тебе нужна женщина, тебе нужна теплота, тебе нужна режиссура твоего невообразимого трюка!.. Я решила: ты будешь выступать в серебристом костюме… Нет?.. Почему?.. Ты просто не знаешь цену себе… У тебя занижена самооценка… Капитонов, я верю в тебя, ты можешь отгадать сразу два двузначных числа!.. И четыре!.. И восемь!..

…А расстегнуть замок одним взглядом?.. Врешь, ты умеешь! Ну пожалуйста — взглядом! Одним только взглядом… Ну посмотри на него, ну пожалуйста… вот тут на спине…

…Вот! Расстегнул!.. Ты!.. Только ты!.. Нет, он не сам расстегнулся!.. Что значит «сам»? И не я!.. Капитонов, перестань, не надо меня обижать! Ты умеешь расстегивать взглядом!.. Это твой фокус! Не мой!.. Не хочу знать секрета…

…Сферы небесные, как я люблю молчунов!

…Я должна признаться тебе, Капитонов… Я никогда никому не говорила про это… У меня не было мужчин старше тридцати… Честно!.. Я всегда мечтала о таком, как ты, Капитонов!..

…Капитонов! Ты — мозг. Ты — сила. Ты — мощь. Ты — питон.

…Капитонов, а где мы?.. Я не понимаю, ты меня привел в свой гостиничный номер?

…Капитонов, только я хочу предупредить тебя сразу… Я буду кричать… Можно?.. Ты не боишься, что я тебя скомпрометирую?

……………………………………………………………………………

Когда она обнимает его ногами, почти что вдавливая в себя, и сначала рычит, а потом кричит «Капитонов!», он впервые ловит себя на мысли, Капитонов ли он. Или он некто, замещающий собой Капитонова?

Никогда еще так яростно его не убеждали в том, что он Капитонов, и никогда еще он не сомневался в этом так сильно.

Черные волосы расплескались пятном. Чем не Медуза Горгона? Боги, спасите, — внезапной мыслью о красоте Медузы Горгоны пронзен Капитонов!.. Кто же мог засвидетельствовать ее красоту, если всех очевидцев поубивало, ну, а тот уцелевший, безбашенный, как там его… не Геракл… Персей… что он мог разглядеть, кроме жалкого отражения?..

[Только он ее уже потерял (Капитонов — внезапную мысль).]

На ней огромные серьги — тонкие, широкие, ажурные пластины, напоминающие ворота алтаря. Серьги ли это? Скорее фрагменты доспехов — последнее, что осталось на ней от одежды.

— Ка-пи-то-нов!.. Ка-пи-то-нов!.. — словно она боится, что даже если и не весь целиком, то утратиться может хотя бы часть существа Капитонова — Ка, или пи, или то, или нов.

Капитонов, и только так, и никак иначе.

……………………………………………………………………………

После этого мнится ему, что это и есть тишина — то, что, если послушать, на самом деле перенасыщено обычными скромными звуками — заоконными, задверными, застенными да и просто этих покоев: где-то щщщ, где-то пцк, где-то скрып, где-то брум, где-то так-тик-так-тик, где-то «третий, тебе говорю» (в конце коридора).

Пространства достаточно, чтобы обоим лежать рядом друг с другом. Он, повернув голову к ней, чуть отстраняется, чтобы лучше разглядеть ее сбоку. Рот у нее приоткрыт, опущены веки. Он без подушки, а ее голова затылком вмялась в подушку, так что острый ее подбородок почти обращен к потолку, а алтарная дверца целится острым углом в глаз Капитонову. Серебро? Но ведь оно же тяжелое… Тогда не доспехи, а вовсе даже — вериги.

Капитонов касается пальцем ювелирной металлоконструкции — аккуратно, чтобы не разбудить, потому что он верит в глубокий отпад этой женщины: нет ее здесь, она в других временах и пространствах.

Он наблюдает за ритмом ее дыхания, выражаемым ее животом, а грудь у нее почти неподвижна.

Грудь ее сбоку похожа на фигурную скобку.

Капитонов поворачивает голову в другую сторону — в двух метрах от него на стене зеркало. Закономерно: голый, костлявый, а за ним она, со скобкой фигурной.

Четверо их человек.

Если обоих Капитоновых считать за одного, Капитонов зажат между фигурными скобками.

Он — вложенность.

Он встает и направляется к мини-бару, вынося за скобки себя.

Она возвращается тут же в себя и, как ни в чем не бывало, залезает ни в чем под одеяло по плечи — и никаких больше скобок.

— Капитонов, у тебя есть дети?

— Дочь. Девятнадцать.

— А у меня сын. Одиннадцать. Что с тобой, Капитонов?

— Тут… муха, — говорит Капитонов.

— В холодильнике?

— Да.

— Мертвая?

— Нет.

— Паркуа бы и не па, Капитонов? — Приподнимается на локтях. — Ты так поражен? Ну и что в том такого?.. Зимняя муха. Отельная. Из мини-бара… Да

что с тобой, Капитонов? Ты боишься мух? Это же не таракан.

— Все хорошо, — овладел собой Капитонов. — Хочешь вина? Или что тут еще? Шнапса на два глотка… Водка «Русский стандарт»… Ого, целых сто грамм!

— Давай пополам. Нет, из горлышка. Чтобы не чокаться.

Она первой глотает, но у нее не получается из горлышка полноценного булька — слишком узкое горлышко. Он отбулькнул свое.

— Ну и как ты с ней, все хорошо?

— С кем хорошо?

— С дочкой — все у тебя хорошо?

— Да, хорошо. А почему плохо?

— Да нет, просто спросила. Мирно живете?

— Мирно, конечно.

— Даже «конечно»? Ну, конечно — она же большая… Еще не замужем?

— Помолвлена.

— Во как! Надо же… А ты? Ты ведь женат?

— Мы сейчас, — говорит Капитонов, — не совсем вместе. Что у тебя в ушах — серебро?

— Нравятся серьги?

— Наверно, тяжелые?

— А по-моему, они мне очень идут.

— Да, конечно, идут.

Предмет, без которого современный человек, где бы он ни был, ощущает по крайней мере тревогу, появился в руках у нее. Она глядит на экранчик:

— Спрашивают, за кого я — за Сметкина или Чичугина? Ни хрена себе!.. Вот это да!.. Забыли избрать

Президента Гильдии. Это все из-за тебя, Капитонов! Правление утвердили, а Президента нет. Прямо там в ресторане выбирают сейчас… А тебе не пришло? Ты что, отключил телефон?

— Мне безразлично, кого они там избирают.

— Было бы здорово, если бы избрали тебя.

— Угу, — сказал Капитонов.

— Что «угу», Капитонов? Из тебя бы получился отличный Президент.

— А разве голосование не тайное?

— Видишь, тебе не безразлично!

— Какое сегодня число? — спросил Капитонов.

— Вот это да! Отгадай.

— Ладно, не важно.

— Не можешь? Потому что оно не двузначное, вот и не можешь!.. А я свое загадала. Ты мое отгадай… Ну? Почему ты молчишь? Я загадала двузначное.

— Прекрати, я не буду.

— Ну пожалуйста. Я загадала.

— Сказал же, не буду.

— Хочешь, я к нему прибавлю… сколько прибавить?.. четыре?

— Мне все равно.

— И отниму… два?

— Мне все равно.

— Ну? Я прибавила и отняла. Говори же!.. Молчишь?.. Двадцать четыре!

— Мне все равно. Я не знаю, что ты задумала.

— Врешь! Ты отгадал! Двадцать четыре!

— Я не отгадывал. Это ты мне внушаешь. Я не знаю, что ты задумала.

— Ты плохой, Капитонов. А по-твоему, я их каждый день надеваю?.. Вот скажи, Капитонов, почему я к тебе: «Капитонов, Капитонов!», а ты меня даже ни разу не назовешь по имени? Ты со всеми так в постели? Это твой принцип?

— Нет, почему ж…

— Надо было раздеться догола, чтобы ты увидел на мне серьги.

— Я их видел и раньше.

— Когда? Мы знакомы несколько часов.

— Вот я и видел.

— Да ты очки на себе не видел. Как ты мог увидеть на мне серьги? Капитонов, залезай под одеяло, пожалуйста. Водка не греет. Мне холодно.

23:16

Больше она не кричит «Капитонов!», да и вообще не кричит. А потом

23:28

она говорит (поскольку в коридоре шумят какие-то люди):

— Наши с банкета.

«Наши с банкета» идут и спорят о чем-то насущном — того ли избрали и о качестве кухни…

Она вызывает такси.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я только дома ночую.

Тут

23:32

сосед за стеной — тоже с банкета.

— Пожиратель Времени, он все время блюет, — говорит Капитонов.

— Знаю, знаю… Ну, скажите на милость, порвались колготки.

Капитонов тоже оделся, Капитонов намерен ее проводить.

— Мне тут термоноски продали, белорусско-российского производства. Утверждается, что уменьшают трение при ходьбе. Не проверял, правда.

— Дашь на память?

— Ну, тогда уж на счастье. Уменьшение трения при ходьбе — это же к счастью.

— Мужские. Значит, на память… Давай.

23:56

Когда спускаются по лестнице, она ему говорит:

— А тебе никогда не кажется, что действительно кто-то его съедает или, не знаю, объедает, что ли?

— Ты о времени?

— Да, о личном времени, которое отпущено каждому из нас. Кто-то объедает всю его мякоть, всю самую сочную плоть, а остается какая-то шелуха. Одна шелуха, шелуха событий. И только.

— Если ты о том, кто у меня за стеной, боюсь, это не наш случай. Не похоже, что он питается вкусненьким. Ты же слышала, он только блюет.

— Да нет — я вообще.

— А у меня эти два дня как раз бесконечные. Это потому что не сплю, наверное. Или, кто его знает, может быть, это он мне навыблевывал столько…

— Прости, Капитонов, но у тебя сейчас лицо усталого человека.

— Вот и день все не может закончиться.

— Все закончится, не переживай.

И это действительно последние слова этого дня.

Наступил

Понедельник.

00:00

Снег повалил. Таксист ждет, не выключая двигателя, а по лобовому стеклу ерзают «дворники».

— Хочу тебе признаться, я бы, может быть, на тебя и не запала вовсе, если бы ты не сделал это. Просто я бы не смогла тебя по-настоящему разглядеть. Хотя это была не твоя игра, но и по его правилам ты сыграл восхитительно. Ты так и не понял Водоёмова? Он же сам этого добивался. Водоёмов только хотел казаться такой обаяшечкой, на самом деле он был плохой человек, суетный, злой, невыносимый. Я это знаю лучше других. Он и тебя тоже использовал. Нашел, вытащил из Москвы, заманил в ту кладовку. Ты правда ничего не понимаешь? Это же было самоубийство! Ты был для него… ну, как золотой пистолет! Но тебе не надо себя ни в чем упрекать. Ты лучше и больше любого пистолета из золота! Ты был просто блистателен, просто блистателен! По-человечески мне жаль Водоёмова, а по-женски — нисколечко. Береги себя, Капитонов. Помни Нинель. Чао, товарищ! Никогда не спала с убийцами.

Капитонов провожает взглядом отъезжающую машину. Ему не хочется возвращаться в гостиницу. Как-то ему нелегко, словно он проглотил тяжелую гайку. Он бы сел на скамейку под фонарем, да ее запорошило снегом.

А ведь за ним наблюдают.

Он резко разворачивается — в сторону подкрадывающегося автомобиля: это старые «жигули» с разбитой фарой. Он заприметил их, когда Нинель произносила свой прощальный монолог про порочность Водоёмова, — машина тогда проезжала здесь так же медленно, как сейчас, только в противоположную сторону, а на перекрестке «жигули» развернулись.

Автомобиль останавливается, с Капитоновым поравнявшись, и водитель, изогнувшись, приоткрывает Капитонову дверцу.

— Хозяин, едем! Куда?

Вот вам и разговоры о победе института такси над неорганизованными бомбилами.

Капитонову просто хочется сесть.

Дверца не закрывается с первого раза — приходится хлопнуть сильнее.

Восточный человек улыбается Капитонову, ждет.

— Минутку, — говорит Капитонов. — Щас придумаем. — Соображает, спрашивает: — Тебя как зовут?

— Тургун.

— Тургун, ты давно в Питере?

— Год и пять месяц.

— На стройке работал?

— Нет, у брата.

— А по горам скучаешь?

— По семье скучаю. По сестрам. У нас нет гор.

— А Петербург тебе нравится?

— Хороший город, большой. Холодный очень. Куда ехать будем?

— А никуда, — Капитонов достает две купюры. — Ты меня просто так покатай.

— Нет, я нет! Я нет наркотика!

Капитонов сует ему деньги в карман.

— Тургун, я с тобой как с человеком. Ты меня не слышишь, да? Я хочу Петербург посмотреть. Давно не был здесь. Соскучился. Исаакиевский собор знаешь? Адмиралтейство с корабликом? Просто можешь меня повозить? Нева, Мойка, канал Грибоедова… Если есть у тебя место любимое, туда вези. Куда хочешь вези. Мне завтра улетать. Когда еще буду?

— Далеко улетать? В Америку улетать?

— Да при чем тут Америка? — бормочет Капитонов, чувствуя, что поменялся местами с Тургуном, теперь тот вопрошатель. — Ближе. Почему Америка обязательно?

Воодушевляясь, Тургун спрашивает:

— До утра будем ехать?

— Пока не надоест.

Тронулись. Тургун еще не до конца поверил в удачу — он поглядывает на пассажира: не передумает ли, не потребует ли назад денег.

Здесь тепло. Капитонов расстегивает пальто и снимает шарф. Посмотреть Петербург в зимнюю снежную ночь, это то, чего Капитонов хотел больше всего. То ли вспомнив о том, то ли о том догадавшись, он закрывает глаза и немедленно засыпает.

0:41

— Хозяин, приехали.

— А? Что?

— Исакский собор.

— Где?

— Вот. Исакский собор.

— Тургун, ты — Тургун?.. Это, Тургун, не Исаакиевский собор, это Троицкий собор, он же Измайловский… А я что, вырубился?

— Спал, пока ехали.

— Зачем же ты меня разбудил?

— Исакский собор, сам просил показать.

— Троицкий, я же тебе объясняю. Он тоже большой, но поменьше. У Исаакиевского купол золотой. Ты вот что… если мне хочешь Исаакиевский показать, давай-ка поворачивай на Лермонтовский, а там на Римского-Корсакова, ну и по Глинке до Большой Морской… как-нибудь так. Или по Измайловскому, но там по Вознесенскому движение одностороннее, надо будет по Садовой на Большую Подьяческую выскочить, и до Фонарного… Только будить меня совсем не обязательно, если я сплю.

— Спать будешь?

— Нет, Тургун, мне есть где спать. Я тебя не для этого взял. Я три ночи не спал, неужели еще не смогу не поспать? Понял? Я человека, можно сказать, на тот свет отправил. Меня утром следователь пытать будет. Я, может, никуда не полечу. Понял? А ты «спать» говоришь. Ты меня не знаешь, Тургун. Я не люблю фокусы. Но только знай, если вдруг усну, имей в виду, я все вижу, я сам знаю, когда надо проснуться.

Капитонов в качестве штурмана внимательно следит, чтобы Тургун повернул на Лермонтовский проспект. Когда проезжают по мосту, он сообщает, бодрясь, Тургуну: «Фонтанка, видишь, вся подо льдом…» Но перед Садовой, когда останавливаются у светофора, глаза Капитонова снова слипаются и он уже не отслеживает поворот на проспект Римского-Корсакова.

Мост через Крюков канал Тургун переезжает очень медленно, — ему хочется, чтобы пассажир увидел высокую колокольню, но будить его он не решается. Там еще храм с куполами, и все освещено ярким светом, но Тургун знает, что и это не Исаакиевский собор, — про собор он уже вспомнил все сам, а то, что перепутал его с Троицким, это потому что у Троицкого собора Троицкий вещевой рынок, там Тургун помогал брату.

Повернув налево, Тургун пересекает трамвайные пути, — может быть, пассажиру было бы интересно увидеть два памятника — один стоит, а другой сидит, особенно сидячий хорош — у него на голове высокая снежная шапка. Однако дальше интереснее будет, и эту улицу Тургун проезжает довольно быстро — настолько, насколько позволяет тающий снег на асфальте.

На Большой Морской работают снегоуборщики. Но где здесь Море, не знает Тургун. Полтора уже года живет в Петербурге, а так и не видел до сих пор Моря.

Вот и он — Исаакиевский собор, а перед ним памятник на коне, а за ним другой памятник на коне: Тургун едет медленно-медленно, как бы показывая пассажиру то, что он и просил — эти величественные достопримечательности Петербурга. С трудом сдерживает себя Тургун, чтобы не разбудить Капитонова. А пред ними уже Нева. Шпиль на той стороне сияет в черноте неба.

Тургун уже немножечко сам Капитонов — не в том отношении, что хочется ему тоже спать, а в том, что он пытается глядеть на все это глазами того, кто по всему этому долго скучал. И когда переезжает Благовещенский мост, поглядывает на Неву как бы за спящего Капитонова.

Тургун ведет машину по очень красивым местам, и чем красивее место, тем медленнее ведет он машину. Крепость остается по правую руку, а слева — Музей, и здесь он почти останавливается: там за оградой пушки и много другого всего. Вряд ли пассажир кого-то убил — Тургун, скорее всего, неправильно понял слова пассажира. Наверно, это его хотели убить, а не он. Вон он теперь и уснул.

Потом они подъезжают к Мечети. Тургун останавливается и включает аварийные огни, потому что здесь запрещена остановка, и даже гасит на минуту мотор в надежде на то, что пассажир проснется, а потом сам за него почтительно глядит на Мечеть.

По не расчищенным от снега закоулкам он пробирается к Старинному Военному Кораблю, с которого здесь началась революция. А потом, переехав мост, уезжает, сам не знает куда. Пассажиру бы здесь не понравилось, и Тургун торопится выбраться из этой промзоны.

Пассажир не просыпается, даже когда Тургун останавливается на автозаправке, и, хотя у машины проблема с карданным валом, Тургун считает себя обязанным провести пассажира по Невскому. Сначала они едут по Невскому почти с востока на запад (в этот час

03:10

даже на Невском очень мало машин и совсем нет пешеходов), а потом он везет пассажира по Невскому почти с запада на восток. На востоке он вспоминает, что есть один замечательный дом на улице, которая называется Конной. Вообще-то, обычный дом, таких в Петербурге число несчетное, но одна есть особенность у него. На стене у него мальчик надувает через соломинку мыльный пузырь. В Петербурге все строго, а это Тургуна смешит. И он сейчас

04:02

тихо смеется.

Капитонов открывает глаза.

Тургун показывает пальцем на барельеф, но объяснить словами не может. Он только произносит одно слово:

— Картина.

Капитонов глядит — видит — кивает.

И говорит:

— А давай-ка домой.

— А Летний сад показать?

— Хорошо, — говорит, закрывая глаза, Капитонов.

04:51

— Тургун, я тебе заплатил?

— Да, да, хорошо заплатил.

— У тебя грозное имя — Тургун. Ты знаешь, что оно означает?

— Знаю, — отвечает Тургун. — Кто живет.

— Просто живет?

— Кто живет. По земле ходит.

— Надо же. А я думал, Предводитель какой-нибудь. Завоеватель.

— Нет. Кто живет.

— Ну, будь, Кто живет. Спасибо тебе.

Капитонов не запомнит, как добрался до номера и бухнулся на постель, только скинув пальто.

10:00

Завтрак проспан.

Он мог бы проспать и все остальное.

11:09

Посмотрев в бумажку, Капитонов обращается в окошечко:

— Мне к следователю Чернову.

— По повестке?

— По приглашению.

Изучив паспорт Капитонова, дежурный снимает трубку, недолго разговаривает с кем-то.

— Одиннадцатый кабинет.

Следователь Чернов, майор юстиции, сидит за офисным столом, перед ним компьютер. За спиной следователя в углу кабинета грязно-зеленого цвета громоздкий сейф, на нем микроволновка и электрический чайник. У следователя одутловатое лицо гипертоника.

— Присаживайтесь, Евгений Геннадьевич. Это хорошо, что вы в бега не ударились. А вот опаздывать — плохо.

Капитонов опускается на свободный стул, отодвинув его от стола. В кабинете есть еще один, третий, но он занят портфелем.

— Вы же завтра улетать собирались, у вас уже куплен билет?

— Почему завтра? Сегодня.

— Сегодня, — бесстрастно повторяет следователь. — Ну, это не принципиально.

Капитонов молчит. Сказать, что самолет через два с половиной часа, так ведь из одной только вредности возьмут и задержат.

— Прежде всего, ответьте мне вот на что. Были ли у вас неприязненные отношения с Водоёмовым?

— Нет, неприязненных отношений у нас не было.

— Ну тогда расскажите, что же все-таки там между вами стряслось. Да и вообще, как вы оказались вдвоем, без свидетелей в подсобном помещении.

— Понимаете, я отгадываю двузначные числа.

— Да, я информирован.

— Была конференция. Был перерыв. Перерыв заканчивался, оставалось пять минут до заседания. Ко мне подошел Водоёмов и сказал, что есть еще время показать ему… ну, то, что я ему обещал… еще до этого… с учетом ширмы. А в той комнате был щит, что-то вроде доски объявлений, на нем висела новогодняя афиша…

— Новогодняя?

— Да, старая. И этот щит, по мнению Водоёмова, мог нам заменить как бы ширму. Водоёмов думал, что у него на лице написано, что он думает… И я могу прочитать, какое он задумал число. Вот для этого и нужна была ширма. То есть в данном случае щит… Мы его подвинули на середину комнаты. Водоёмов за него зашел, я остался по эту сторону. Я попросил его задумать двузначное, как обычно. Он задумал 21. Потом он еще раз задумал, я и это отгадал, уже не помню какое…

— Странно, что не помните.

— А почему я должен помнить? Я и 21 запомнил только потому, что очко. Мы еще с ним это обсуждали. Он с картами работал, и для него это число знаковое. Ему все казалось, что он себя выдает как-то. Ассоциациями там, взглядом, голосом… В третий раз мы решили устроить так, чтобы он молчал за щитом, а я говорил, как обычно делаю. Я не вижу и не слышу его, такой эксперимент, понимаете? И он задумал 99.

— Вот здесь поподробнее.

— Я за щитом прошу задумать число, двузначное. Он молчит. Я тогда прошу прибавить пять. Он молчит. Я жду немного и прошу от суммы отнять три. Потом снова молчу и говорю: вы загадали 99. И тут слышу глухой удар об пол.

— Понятно. Одно не понятно. Откуда вы знаете, что он загадал 99?

— Просто знаю, и все.

— То есть вы хотите сказать, что его убили две ваших девятки?

— Во-первых, не мои, а его, а во-вторых, ничего подобного я сказать не хочу. Вы мне приписываете не мои мысли.

— Хорошо. А почему вы ему велели сначала прибавить пять, а потом отнять три?

— Не велел, а попросил.

— Да. Почему?

— Я не могу ответить.

— Почему не можете?

— Уф. Давайте так. Это мой номер. Эксклюзивный, авторский. Он под защитой закона об охране авторских прав. Позвольте не объяснять вам, почему и сколько я прошу прибавить и почему и сколько я прошу отнять.

— Ваш секрет.

— Типа того.

— А я тоже фокус знаю. Смотрите.

Майор берет карандаш и, сложив ладонь к ладони, зажимает его большими пальцами. Затем совершает вращательную манипуляцию ладоней так, что один большой палец огибает другой, — карандаш разворачивается в итоге на 180 градусов и оказывается прижатым снизу большими пальцами к ладоням, теперь уже ориентированным в одной плоскости параллельно поверхности стола и решительно направленным на Капитонова.

— Повторите.

Капитонов берет карандаш из рук следователя и не может повторить то же самое. Кисти рук у него неуклюже выворачиваются.

— Это все потому, что у вас другая пространственная ориентация конечностей, — произносит майор с плохо скрываемым торжеством. — У вас левосторонняя, а у меня правосторонняя. Да?

Капитонов, молча, положил карандаш на стол.

— Вот вы не поверили, что у нас разная ориентация рук в пространстве, а почему я должен верить, что он загадал 99?

— Какая разница, что он загадал. Да хоть 27.

— А вот теперь вы увиливаете.

Капитонов молчит, хотя следователь определенно ожидает активной реакции.

— Покажите, пожалуйста.

— Что показать?

— Ваш фокус. Что вы еще показать можете?

— Я обещал его больше никому не показывать.

— Вы мне ничего не обещали. Отнесемся к этому, как к следственному эксперименту.

— Я обязан?

— Ну почему же сразу «обязан»? Просто так было бы лучше для нас обоих. А для вас — в первую степень.

— Что-то не хочется, если честно.

— Знаете что. Давайте через «не хочется». Мы же тут не в детские игры играем.

— Задумайте число, — устало произносит Капитонов, — двузначное.

— И?

— Прибавьте семь.

— А почему не пять?

— Потому что семь.

— Прибавил.

— Отнимите два.

— Допустим.

— Что «допустим»? Вы 99 задумали.

— И в чем же фокус?

— Вы 99 задумали, — повторил Капитонов.

— Это и ежику понятно. А что я еще мог задумать после всего, что случилось?

— В том, что вы задумали 99 после всего, что случилось, я не виноват.

— А я вам и не предъявляю обвинений.

Последняя фраза прозвучала жестче прочих — тон ее не отвечал содержанию.

— Раньше 99 никто не задумывал. Он первый.

А это прозвучало как признание. Капитонов от себя не ожидал такой интонации.

— Я второй, — говорит следователь. — Но вот в чем проблемка. Он задумал 99 — и в морге, а я задумал 99 — и, как видите, живой, здоровый, сижу за столом, и дальше жить собираюсь. Вам это не кажется странным?

— Что вы хотите от меня? Что вам надо? Чего вы от меня добиваетесь?

— Да ничего не добиваюсь. Только это очень опрометчиво утверждать, что он задумал именно 99. Вы на себя слишком много берете.

— Надеюсь, экспертиза уже была. Уже известна причина смерти?

— При чем тут причина смерти? С причиной смерти и без вас разберемся.

Следователь выдвигает ящик стола, достает оттуда упаковку гигиенических салфеток, извлекает одну, высмаркивается, бросает ее в корзину.

— По идее, надо с вас подписку о невыезде взять. Только на кой черт вы мне тут дались? Поезжайте в свой… не знаю куда. Но сначала вот письменно — все как было.

Перед Капитоновым лежит лист бумаги.

— Подождите. Я догадываюсь, что вы напишете. Потом проблем не оберешься. Вы напишите — вообще, обобщенно. Разговаривали. И вдруг ему плохо стало. Он умер.

— Без фокусов?

— Именно без фокусов, — говорит следователь.

Капитонов излагает события в четырех фразах — максимально кратко и емко.

— А это зачем? Скобки какие-то? — следователь заметил фигурные скобки в начале, а потом и в конце текста. — А что с подписью? Вы всегда подпись в фигурные скобки заключаете? Для чего?

— На всякий случай, — говорит Капитонов.

13:45

Странно не то, что он прибыл в аэропорт заблаговременно, странно то, что ему не удается пройти арочный металлодетектор. Он уже и мобильный телефон выложил, и выгреб всю мелочь из карманов, и снял ремень, а эта дурацкая рамка звенит и звенит.

— У вас, наверное, металлический имплантат?

И вот тут Капитонов на мгновение дрогнул — засомневался, не разводят ли его на фейс-, металл— и прочий контроль переодетые микромаги: а вот как найдут, действительно, в животе тяжелую гайку, о которой ему уже приходила недавно нехорошая мысль.

Обследуемый ручным металлодетектором, Капитонов, однако, не звенит ни одной частью тела — словно включился внутренний какой-то ресурс в Капитонове, нейтрализующий поводы к подозрениям.

Но не ко всяким.

Сумку, прошедшую интроскоп, его попросили раскрыть. Зачем в нее помещен чемоданчик? Затем, что целиком поместился в сумку, а Капитонов решил обойтись одной единицей клади.

К счастью, в чемоданчике нет ничего такого — даже капустных котлеток.

Капитонов сам не знает, зачем он забирает в Москву чемоданчик. Нужен ему чемоданчик? Но не оставлять же теперь в здании аэропорта.

Далеко он не отошел от поста — патруль из двоих в непонятных погонах просит предъявить паспорт. Один держит на поводке собачонку, что-то явно умеющую — да вот хотя бы не обращать на себя внимание многочисленных пассажиров.

— Я выгляжу неадекватным? — спрашивает Капитонов, тоже стараясь не обращать на себя внимание, и, со своей стороны — именно собачонки.

— Вы уверены, что паспорт ваш?

— Там моя фотография!

— Только поэтому?

Хорошо хоть собака к нему равнодушна.

— И подпись!

Паспорт возвращают владельцу:

— Счастливого полета, Евгений Геннадиевич.

Регистрация проходит без приключений. Есть время выпить чашечку кофе, но от этой мысли его отвлекает встреча нос к носу:

— Вот это да! Какими путями?

Зинаида и Женя, сын ее даун.

— Как ваша конференция математическая? — интересуется Зинаида.

— Нормально. А вы-то что тут делаете?

— Да вот понимаете, все наперекосяк, у сестры инсульт, надо в Воронеж срочно лететь. А уже оттуда домой, как получится.

— Да вы что! Подождите, у вас же в Петербурге сестра.

— Другая.

— Сочувствую, — говорит Капитонов. — Получается, вы только день в Петербурге и побыли?

— Коаблик, коаблик! — восклицает Евгений-тезка.

Капитонов ему:

— Видел кораблик?

— Ты видел коаблик? — возвращается вопрос Капитонову.

— А как же, — говорит Капитонов.

Вспомнил.

— На. Теперь будет твоя.

Взяв палочку, тезка Женя встряхивает ее, как градусник, и начинает бормотать что-то свое, непостижимое.

Капитонов говорит Зинаиде:

— Написано, что волшебная.

— Я понимаю, — растерянно улыбается Зинаида. — Но почему «только день» вы сказали? Мы здесь больше недели.

— Разве мы не позавчера с вами приехали — не в эту субботу?

— Как же в эту?.. Не в эту, а в ту… Вы ведь шутите, да?

Капитонов не шутит. Когда шутят другие, он, наверное, перестал понимать. Прощается и отходит.

14:18

В зале отбытия сидит Капитонов, хочет отправить дочери весть. Почему-то ему кажется, что надо ее предупредить о своем возвращении. Как-то так: «Вылетаю». Или так: «Зал отбытия. Скоро».

Скоро потребуется отключить все электронные приборы и устройства.

Некоторые в зале отбытия торопятся наговориться впрок. Дети бегают рядом с подставкой для бесплатных газет. За стеклом темное небо. Самолеты взлетают при любой погоде.

{{{ Кто такой Водоёмов? }}}

Это Марина.

Вот кто огорошить умеет. Капитонов отвечает не сразу.

{{{ Он умер. Почему ты спросила? }}}

Марина — ему:

{{{ Он живой. }}}

Ему снова кажется, что у него в животе тяжелая гайка.

{{{ Уверена? }}}

Ждет. Получает:

{{{ Он брат моего Мухина и они оба живут в Монголии, работают на руднике. }}}

— Сферы небесные, — вслух произносит не свое Капитонов. Получает:

{{{ Спасибо. }}} {{{ За что? }}}

Получает:

{{{ За все. }}}

Капитонов отключает мобильник. Хочет что-нибудь предпринять. Снова включает. Пишет Аньке:

{{{ Люблю тебя очень }}}

Дослать слово «отец»? Но думает: разберется. Объявляют о задержке рейса на тридцать минут. Это еще почему? Что случилось? Что происходит?

И я тебя очень.

Просто текстом — без скобок.

Он встает и ходит по залу — по этому залу отбытия. Ждет. Глядит на часы.