Читатель, я хочу поведать тебе историю о Клиффорде, Хелен и маленькой Нелл. Хелен и Клиффорд так сильно пеклись о своей дочери, так многого желали для нее, что порой создавали для нее же весьма опасные ситуации: она могла бы потерять все, что имела, мало того, Нелл — на определенном этапе — могла бы и вовсе не появиться на свет. Конечно, если вы желаете многого для себя самого, вполне естественно желать столь же многого для своих детей. Однако надо признать, что и то, и другое не всегда совместимо.

Любовь с первого взгляда — как это романтично и как старо! Хелен и Клиффорд увидели друг дуга когда-то, в далеких шестидесятых, на вечеринке; увидели — и в воздухе между ними сверкнула какая-то искра. И, на печаль ли, на радость ли, началась история Нелл.

Божественное породило телесное, плоть от их плоти плод их любви — и несомненно, благодаря им обоим, Нелл родилась также для счастья и любви.

«Ну да! — скажете вы. — Все ясно!»

Вам уже ясно и понятно, что эту историю ждет счастливый конец. Ну и что? Приближается Рождество… Самое время для рождественской сказки.

Итак, скорее в сказку — сказку времен шестидесятых. Ах, какое это было время! Это было время, когда каждый желал всего, что только может пожелать человек; больше того, каждый ощущал, что он имеет полное право желать этого — и самое удивительное, что некоторые даже и имели все, что желали. Брак — и полная свобода при этом. Секс — без опасений и нежелательных детей. Революция — но без нищеты. Карьера — но без всепоглощающего эгоизма. Искусство — без принуждения, только по вдохновению. Наука — да! — но без зубрежки. Одним словом, пир — но без мытья посуды и выноса разбитого стекла.

«Почему нам не сделать этого по пути?» — спрашивали тогда праздношатающиеся по жизни самих себя. В самом деле, почему?

Ах, как хороша была жизнь в шестидесятых! Воздух был напоен песнями «Битлз»; вы ощущали себя так, будто, внезапно взглянув вниз, увидели в своих руках не простой замызганный коричневый портфель, а разноцветную вызывающую пластиковую сумку, что как раз вошли в моду; и на ногах — не надоевшие черные или коричневые штиблеты, что ваши предки таскали на себе веками, а невероятные розовые или зеленые ботинки… И по утрам девушка принимала свою противозачаточную таблетку в предвкушении ярчайших сексуальных приключений, что должен был ей принести день, и юноша выкуривал свою сигарету без опасения рака и раздевал девушку без опасения еще худшего. И никто еще и слыхом не слыхивал о вреде холестеринов и безжировой диете, и можно было запросто съесть на обед отбивную под сметанным соусом, и кусок не застревал в горле при виде голодающих детей по телевизору, поскольку показывать такое по телевизору никому и в голову не приходило.

В те годы, когда мир перепрыгивал из полудетской наивности в юношескую фривольность, наступило золотое время для Клиффорда и Хелен — но только не для малышки Нелл, когда дело дошло до нее.

Над колыбелью новорожденного должны стоять ангелы суровой реальности и воли; в особенности, если эта колыбель задрапирована в тончайший дорогой шелк, а не в белый практичный хлопок. Впрочем, сомневаюсь, что к моменту рождения Нелл ангелы были где-то близко; мне мнится, они парили в иных уголках мира, где-нибудь над горящим Вьетнамом или над Голланскими высотами; и, даже если, бы Клиффорд с Хелен не позабыли им дослать приглашения на Рождество, а они именно забыли это сделать, то и тогда ангелы не витали бы над колыбелью малышки Нелл.

Люди, подобные Клиффорду и Хелен, встречаются и влюбляются в каждом десятилетии, в любой стране, а уж дети подобных импульсивных любовников весьма часто являются сиротами, какое бы внимание и ласку они ни получали.

Ах, шестидесятые! Нелл родилась в первой половине славной этой эпохи. А именно: тогда уже Нелл зародилась в перспективе, как, только Клиффорд увидел впервые Хелен на вечере в Леонардос через головы и плечи приглашенных. Кстати, подавали икру и копченого лосося.

Леонардос, если вы не знаете, это нечто вроде знаменитого Сотбис или Кристис: это фирма, что занимается скупкой и продажей сокровищ всего мира; это люди, лисьим нюхом чувствующие произведение искусства, если это действительно произведение; а уж если это Рембрандт или Питер Блэйк, то Леонардос в точности знает, чего это стоит. Совершеннейшую подделку Леонардос моментально разоблачит и поставит на место. Но Леонардос, в отличие от Сотбис или Кристис, имеет и свои собственные выставочные залы, где выставляет, отчасти для самообогащения, отчасти для общественного блага, эти самые сокровища мира. Нельзя сказать, что подобные шоу устраиваются на средства Леонардос; само собой, это требует и достаточных государственных субсидий (некоторые при этом говорят, что субсидии чудовищно велики; некоторые, что, напротив, они непотребно мизерны, однако таково положение вещей). Если вы знаете Лондон, то вы должны знать и Леонардос: это уменьшенная копия Букингемского дворца, что на углу Гроусвенор-сквер и Эллитон-пэлэйс. В наши дни Леонардос имеет свои дочерние фирмы во многих странах; в шестидесятых лондонский Леонардос был в гордом и величественном одиночестве. Наш памятный вечер в Леонардос был посвящен одному из первых больших шоу — выставке полотен Иеронима Босха, собранных со всего света из государственных и частных коллекций. Проект стоил небывалое количество денег, и сэр Лэрри Пэтт, чьим молодым одаренным ассистентом считался Клиффорд Уэксфорд, волновался за успех этого предприятия.

Но волнения были совершенно напрасными: ведь то были шестидесятые. Новое, все что угодно новое — оно непременно имело успех!

Подавались коктейли с шампанским; на дамах были прически в стиле «порыв ветра», хотя кое-где еще виднелись несколько «бабетт»; шокирующе короткие юбки на женщинах — и рубашки с оборками на мужчинах; некоторые авангардисты из мужчин носили уже длинные волосы. Со стен на публику глядели корчащиеся тела: племя человеческое, увиденное пронзительным взглядом Босха. Люди, корчащиеся в пламени ада, люди, корчащиеся в копуляции — в принципе, все едино. А возле этих стен можно было заметить не одну знаменитость: репортеры делали заметки для колонки слухов и сплетен. Вечер удался на славу, могу сказать вам это наверняка: я сама была там с моим первым мужем. Посетители, входившие по билетам, платили немалую сумму — и не требовали билета.

В то время, когда Клиффорд увидел Хелен, он был уже одним из известных и почти знаменитых, не говоря уж о том, что талантливых людей. Ему исполнилось 35, и, вне сомнения, он уже вполне удостоился колонки слухов и сплетен. Клиффорд уже пресытился своим статусом бакалавра и теперь подыскивал жену. По крайней мере, он ощущал, что настало время ему самому давать обеды, вечера и привлекать влиятельных личностей. А именно для этого человеку и необходима жена. Да, ему нужна была жена.

Он подумывал об Энджи, наследнице южно-африканского миллионера, по сути, он уже ухаживал, хотя и довольно беспорядочно, за бедняжкой, сильно ее обнадежив. Однако — подумать только! — на этот вечер он явился под руку с Энджи, а ушел с него под руку с Хелен.

Когда она встретила Клиффорда, ей было 22. Надобно отметить, что даже сейчас, на пятом десятке жизни, Хелен все еще впечатляет своей внешностью — и может вызвать немалый переполох в сердцах и жизни мужчин. (Хотя надеюсь, что за эти годы она оценила выгоды воздержания).

— Кто она? — спросил Клиффорд у Энджи, взглянув на Хелен через переполненный зал. Бедняжка Энджи!

Хелен была тогда далека от идеала женщины шестидесятых — что требовало, если вы помните, кукольного личика с пылающими глазами Карменситы — но тем не менее потрясала фигурой, копной вьющихся рыжевато-каштановых волос, которые она почитала несчастьем своей жизни и которые в течение всей жизни портила обесцвечиванием, меллированием и прочими ухищрениями, пока на рынок и в моду не вошла хна и таким образом решила ее проблемы.

Глаза Хелен смотрели ярко и умно; в целом она производила впечатление «как-вы-смеете!»: была и мягкой, и нежной, и соблазнительной одновременно. Она была независима: не пыталась очаровать более того, чем могла очаровать; но, одновременно, никогда не в силах была казаться властной. Она не умела кричать на прислугу, не давала пощечин неумелым парикмахерам, однако — что я говорю? — в то время у нее едва ли была возможность иметь прислугу и личного парикмахера. Она была бедна — и жила, едва ухитряясь делать вид, что живет, не стесняясь в средствах.

— Вот эта? — переспросила Энджи. — Полагаю, никто. Ничего особенного. Я бы не обратила на нее внимания. Во всяком случае, кто бы она ни была, у нее нет вкуса.

На Хелен в то время было очень простое, очень прозрачное, очень хорошо отстиранное платьице цветом в нечто среднее между розовым и белым, вполне по моде, которая должна была прийти пятью годами спустя: нечто солнечное, летящее и неопределенное.

Ее полудетская грудь под тонкой тканью казалась обнаженной и беззащитной. Она была тонкой, как свечка, и длинношеей, как лебедь.

Что касается Энджи — О, Энджи, наследница миллионера! — она была одета в плотно облегающее золотое платье с большим алым бантом сзади, под которым, ввиду абсурдно короткой юбки, не было буквально ничего. То есть Энджи была подобием рождественской хлопушки без всякого сюрприза внутри. Над этим нарядом проливали бессильные слезы три модных портнихи, и всех троих в результате ждал разгром и расчет; однако их самопожертвование не сделало наряд более удачным.

Бедняжка Энджи! Она любила Клиффорда. Отец Энджи владел шестью золотыми рудниками — уже хотя бы поэтому Клиффорд обязан был ответно влюбиться в Энджи. Так, по крайней мере, полагала она сама. Но что она могла предложить, кроме пяти миллионов долларов, отточенного ума и себя самой, незамужней 32-летней женщины? У Энджи была сухонькая маленькая фигурка и сухая, увядшая кожа (я полагаю, что любую простушку хорошая кожа может сделать красавицей, но у Энджи, к ее несчастью, отсутствовал в лице некий внутренний свет). У нее не было матери и был отец, который давал ей все, кроме любви и привязанности. Короче говоря, у Энджи было все для того, чтобы она превратилась в скупую, завистливую, лишенную такта раздражительную особу. Бедняжка была настолько умна, что знала все это — и ничего не могла с собой поделать.

Что касается Клиффорда, то он знал, что будет разумно жениться на Энджи, а Клиффорд был разумным человеком. То же самое знали и еще несколько молодых людей до Клиффорда; но почему-то Клиффорд не хотел жениться на Энджи, впрочем, так же, как не захотели и те молодые люди. Тех же нескольких, что добивались-таки ее руки — поскольку не может быть ни одной богатой молодой женщины без искателей ее руки — тех, к несчастью, Энджи презирала и отвергла всех до одного. Подсознание Энджи работало странным образом: все, кто любит меня, говорило оно ей, недостойны моей любви. Это была ее бессознательная идея-фикс, идея непобедимая и совершенно проигрышная. Теперь она влюбилась в Клиффорда; и, чем более он становился к ней равнодушен, тем более ей хотелось его.

— Энджи, — сказал Клиффорд, — мне нужно знать точно, кто она.

И что вы думаете? — Энджи сейчас же пошла разузнать о Хелен.

По правде говоря, ей следовало бы отвесить Клиффорду пощечину, но тогда вся эта история так бы и не случилась. Неохотное согласие Энджи явилось тем семечком, из которого выросло ветвистое древо нашей истории. Но мир и без того наполнен этими «если бы» и «если бы не» — если бы только это… если бы только не это! Куда-то это все нас заведет?

Наверное, здесь мне следовало бы уделить побольше внимания Клиффорду. Он все еще известен в определенных кругах Лондона: вы можете встретить в нескольких журналах его портреты, хотя, к прискорбию, не так уже часто, как прежде, — по закону времени, остужающему интерес к прежним драмам и скандалам.

Но глаз, более по привычке, чем почему-либо еще, притягивается к этим портретам, и все еще интересно узнать, что там Клиффорд скажет об «умирании искусства» или о происхождении «постсюрреализма», хотя его мнение уже не несет само по себе такого уничтожающего либо возрождающего влияния, как прежде.

Клиффорд — высокий, плотного сложения человек с массивным носом, столь же массивной челюстью и круглым лицом. На губах его часто мелькает усмешка (что вызывает подозрения: а не над вами ли он смеется?), которая зажигает его и без того пронзительно-голубые глаза (в голубизну его глаз я заглядывала очень близко, поэтому могу сказать в точности: они очень, очень голубые). У него красивая фигура: широкие плечи, узкие бедра, и густые прямые волосы, которые настолько светлы, что выглядят почти белыми. Он и сейчас, хотя ему уже к шестидесяти, не потерял своей шевелюры. Его враги (а их у него до сих пор немало) острят, что у него на чердаке дома имеется собственный портрет, который день ото дня становится все лысее и толще. Клиффорд и теперь все тот же: энергичный, остроумный, очаровательный — и безжалостный.

Нет сомнения, что Энджи стремилась выйти замуж за Клиффорда. Да и кто бы не стремился?

Теперь, конечно, можно говорить, что слава Клиффорда поднялась не столь уж стремительно. Но стремительно взлетают — и сгорают — лишь метеориты. Или, скажем иначе: Клиффорд Уэксфорд летал и жужжал вокруг своего босса, сэра Лэрри Пэтта, как шмель летает вокруг банки с медом, стремясь попасть внутрь. Выставка Босха была, так сказать, родное, выношенное дитя Клиффорда, плод его мысли. В случае успеха Клиффорд пожинал бы заслуженные плоды уважения и доверия, в случае неуспеха — сэр Лэрри Пэтт пожинал бы залп обвинений, а Леонардос понес финансовые потери. Клиффорд работал, а следовательно, рисковал. Он понял, как не мог бы понять этого человек поколения его босса, пользу и власть «пресс-релиз» и всяческой информационной шумихи: этот ореол славы, это внимание, этот шум вокруг его персоны стоил более, чем внутренняя ценность произведения искусства. Если деньги можно заработать, то их необходимо и потратить, и наоборот: чтобы заработать, нужно немало затратить. Клиффорд понимал это, как и то, что не суть важно, хороши или плохи картины или скульптуры сами по себе: если никому не известна истинная ценность искусства, то неизвестно, что есть истинное искусство. Итак, Клиффорд продвинул Леонардос из первой половины века во вторую — и даже еще, далее; он сам явился тем ключом к успеху, что обеспечил Леонардос процветание в течение еще четверти века. Сэр Лэрри видел это, однако нельзя сказать, чтобы это ему нравилось.

Энджи пробиралась через перешептывающуюся, жужжащую, блестящую толпу, прогуливающуюся под страшными фантазиями Босха и опустошающую бокалы с коктейлем (сахар куском, апельсиновый сок, шампанское, бренди). Она пробралась и сказала:

— Ее зовут Хелен. Она — дочь некоего багетного мастера.

Энджи полагала, что достаточно уничтожила Хелен этой характеристикой. В этом блестящем мире изготовители багета вряд ли были достойны даже упоминания. Энджи уже предопределила интересы Клиффорда, которые должны были прежде всего касаться богатства и положения семьи. И ошиблась. Клиффорд, как, впрочем, и все, желал истинной любви. Он очень старался увлечься Энджи, но у него не получилось. Ему искренне не нравились ее ломанье и снобизм. Он понял, что женитьба на Энджи потребует от него слишком больших перемен в привычках и образе жизни. Он уже теперь предвидел, как она будет кричать на прислугу, ядовито сплетничать о всех женщинах, которыми он рискнет восхититься, устраивать сцены и раздувать свои детские капризы.

— «Дочь некоего багетного мастера»… — возмущенно проговорил Клиффорд, — а под «багетным мастером» ты, вероятно, понимаешь гениального художника Джона Лэлли? Я как раз договорился о его выставке.

Бедняжка Энджи поняла, что еще раз показала свое невежество и сказала что-то не то. По-видимому, изготовители багета в этом мире почитались. Энджи беспокоило, что Клиффорд — по крайней мере, в ее понимании, был столь непоследователен в своих приверженностях и антипатиях. Успех, которым пользоваться имели право, по мнению Энджи, лишь богатые и красивые — или же богатые и знаменитые — Клиффорд был способен признавать за всякого рода иной публикой не соответствующей этой категории: нищими поэтами, исписавшимися, престарелыми писаками с трясущимися руками или, например, художницами в диких одеяниях типа кафтанов. Всю эту публику Энджи и в голову не пришло бы, например, пригласить на обед или просто удостоить взглядом.

— Но что в них талантливого? — спрашивала она обычно.

— Их оценят в будущем, — просто отвечал он, — если не в настоящем.

Откуда он может знать это, думала Энджи. Но, по-видимому, он знал.

Если бы Энджи хотела угодить Клиффорду, ей следовало бы десять раз подумать, прежде чем что-то сказать. Он был враг спонтанного, необдуманного. Она знала это — и тем более желала его. Она нуждалась в Клиффорде, она нуждалась в нем на завтрак, на ланч, на обед и во время чая. Она хотела его навсегда.

Бедняжка Энджи! Это была любовь, ничего не поделаешь.

Да, она была тщеславной и недоброй; но можно пожалеть ее, как можно пожалеть любую женщину, влюбленную в мужчину, который не любит ее, но при этом прикидывает, стоит или нет жениться на ней, и тянет время, и заставляет ее мучиться и предпринимать все новые безуспешные попытки заинтересовать его.

— Так, значит, она — дочь Джона Лэлли! — Клиффорд был занят своими соображениями и, к изумлению и горю Энджи, тотчас же покинул ее и пошел через зал по направлению к Хелен.

Сам Лэлли этого не мог видеть, что было Клиффорду на руку. Джон Лэлли в это время ошивался возле бара с дикими глазами, всклокоченными волосами и искаженным от гнева лицом. В последующие двадцать лет Джону Лэлли предназначено было стать наиболее знаменитым художником нации, но тогда этого никто (кроме Клиффорда) не знал. Я могу гордиться тем, что подозревала это. У меня хранится небольшой рисунок Лэлли в туши: сова, пожирающая ежа. Я когда-то купила его за 10 шиллингов — и это было весьма дорого. Теперь его стоимость оценивается в тысячу сто фунтов, и она непрерывно растет.

Итак: Клиффорд повез Хелен обедать в «Гарден»: это восточный ресторан, очень модный в шестидесятых, что расположен снаружи старого Ковент Гарден. Баранина там подавалась с абрикосами, телятина — с грушами, а говядина — с черносливом. Клиффорд, ожидая встретить в Хелен утонченный вкус и разборчивость в кухне, надеялся, что она останется довольна.

Хелен оценила утонченность кухни, но лишь слегка.

Она ела баранину с абрикосами под настойчивым взглядом Клиффорда. Он смотрел на нее в упор. У Хелен были маленькие ровные красивые зубы.

— Как вам понравился ягненок? — спросил Клиффорд.

Его взгляд был одновременно и теплым, потому что ему очень хотелось, чтобы ей все понравилось, и холодным, потому что умом он понимал необходимость проверки чувств временем, ибо любовь может лишить способности наблюдать и анализировать — и оказаться слишком короткой.

— Я думаю, — вежливо ответила Хелен, — что этот ягненок считается страшным деликатесом в Непале, или где-то еще, откуда происходит рецепт блюда.

Клиффорд почувствовал, что этот ответ трудно превзойти в утонченности. Ответ подразумевал и милостивую благодарность, и легкую язвительность, и знание предмета разговора — все разом.

— Клиффорд, — продолжала Хелен, и говорила она так тихо и мягко, что Клиффорду пришлось склониться к ней, чтобы расслышать. Наклоняясь, он рассмотрел на ее шее золотую цепочку с медальоном, который покоился на коже такой белизны, что Клиффорд пришел в волнение и восторг. — Клиффорд, мы же не на экзамене. Вы привезли меня пообедать, и давайте не будем стараться произвести друг на друга впечатление.

Клиффорд растерялся: надо сказать, такой оборот ему не понравился.

— Я в это время должен быть в «Савойе» со всякими «шишками», — сказал он, чтобы подчеркнуть, что пожертвовал своими делами и репутацией.

— Думаю, что отец мне этого не простит, — отвечала она, чтобы дать ему понять, что и она жертвует многим. — Он не слишком жалует вас. Хотя, конечно, он не имеет права вмешиваться в мою жизнь, — добавила Хелен.

Она не боялась отца нисколько: от него она унаследовала его лучшие качества, в то время как мать, как это ни странно, за многие годы вобрала в себя его худшие. Его напыщенно-гневные речи весьма забавляли Хелен. Ее мать принимала их серьезно и ощущала себя странно-ответственной за все, что, поносил ее яростный муж: и за оболваненных избирателей, и за мещанство околобогемной публики, и за лживость заявлений правительства.

— Значит, говоря мне, что не знаете меня, вы солгали? Почему? — спросил Клиффорд.

Хелен только рассмеялась в ответ. Ей бело-розовое платье сияло в свете свечей: и Хелен знала, что так оно и будет. Оно выглядело жалко под беспощадным светом галереи — и было великолепно теперь. Вот отчего она любила это платье. Сквозь тонкую ткань просвечивали и выступали соски грудей (а это было в ту эпоху, когда такое считалось недопустимым). Хелен не стыдилась своего тела. Да и к чему? Оно было прекрасно.

— Никогда не лги мне, — сказал Клиффорд.

— Не буду, — пообещала Хелен и солгала. Она знала, что дает ложные обещания.

Они поехали прямо к нему домой, на Гудж-стрит, номер пять. Он жил в узком доме, зажатом между магазинчиками, но дом был выдающийся, очень выдающийся. Он мог бы ходить на работу отсюда пешком. Комнаты были в белом цвете, декор — простым и скупым. Повсюду на стенах висели картины ее отца.

— Это будет стоить более миллиона через несколько лет, — сказал Клиффорд, указав на некоторые из них. — Ты горда этим?

— Чем? — переспросила Хелен. — Тем, что они будут стоить денег — или тем, что отец — хороший художник? К тому же… «горда» — какое-то неудачное слово. С таким же успехом можно гордиться солнцем или луной.

Она — истинная дочь своего отца, решил Клиффорд, и тем еще больше понравилась ему. Она все оспаривала, никого при этом не унижая. И этим отличалась от Энджи: Энджи обращала на себя внимание, высмеивая всех и вся и презирая всех и вся. Но Энджи приходилось обращать на себя внимание.

Он показал ей спальню — в мезонине, под крышей. Кровать стояла посреди комнаты. На полу лежала шкура. На стенах — картины и наброски отца Хелен. Сцены, изображавшие сатиров, обнимавших нимф, Медуз и Адонисов.

— Не самый лучший период творчества отца, — отметила Хелен.

Читатель, я должна не без огорчения известить вас, что в тот вечер Клиффорд и Хелен легли в постель вдвоем, что в середине шестидесятых делать было все-таки еще не принято. Все еще соблюдались ритуалы ухаживания, и отсрочка постели считалась не только делом достоинства, но и благоразумия.

Если девушка слишком быстро отдается мужчине, не будет ли он впоследствии презирать ее за это? Одно время считалось именно так. Теперь же весьма часто находятся доказательства тому мучительному и унизительному факту, что женщина, ждущая любви, отдавшаяся по первому ее зову, скоро становится отвергнутой. Но мне-то думается, что это происходит при страсти, вспыхнувшей моментально — и погасшей через несколько часов, а не при той, что пронесена через месяцы и годы. И мужчина, а не женщина, первым знает о том, сколь долговечна эта страсть.

— Я позвоню тебе завтра, — говорит он, но не звонит.

Тогда становится понятно: все кончено. Не так ли?

Но иногда, лишь иногда, звезды будто притягивают нас друг к другу. И мимолетная связь продолжается и месяцы, и годы, и крепнет, и становится нерасторжимой… Именно так случилось с Клиффордом и Хелен.

Хелен просто не пришло в голову, что Клиффорд будет презирать ее за скоропалительное решение; Клиффорду просто не пришло в голову, что Хелен стала хуже от того, что отдалась ему.

Луна заглядывала в окна мансарды и освещала их обнаженные тела. Читатель, это произошло двадцать три года назад — но не забылось до сих пор ни Клиффордом, ни Хелен.

Поспешное исчезновение Клиффорда с Хелен не прошло в галерее незамеченным. Как будто бы приглашенные предчувствовали необыкновенное значение этого события и влияние его на жизни многих и многих. Несомненно, были в тот вечер и иные замечательные события, достойные того, чтобы быть вписанными в личные мемуары иных гостей галереи: были и «обмены» партнерами, и признания в любви, и признания в ненависти, и уже успели за вечер начаться или закончиться иные отношения вражды, начаться иные скандалы, распространиться множество слухов и сплетен; иные успели найти работу, а другие — разрушить свою карьеру, и даже был зачат один ребенок в потайном уголке гардероба; но событие с Клиффордом и Хелен было самым выдающимся, самым неожиданным среди всех.

Надо сказать, что такие хорошие, удачные вечера случаются не всегда. Большинство званых вечеров не удаются; будто лишь иногда сама Судьба знает, что намечается такой вот вечер — и является на него. Но другие перечисленные события не интересуют нас сейчас. Интересующее же нас следствие этого вечера состояло в том, что Энджи осталась без эскорта. Бедняжка Энджи!

К тому же, телевизионный комментатор по темам искусства, юный Гарри Бласт, имел неосторожность спросить у Энджи, где Клиффорд. Хотелось бы верить, что Гарри с годами стал более тактичен, а впрочем, он так и не стал.

— Он уехал, — кратко ответила Энджи.

— С кем?

— С девушкой.

— С какой девушкой?

— С той, на которой было нечто вроде ночной рубашки. — Энджи надеялась, что Гарри предложит проводить ее домой, но он не предложил.

— Ах, с этой, — вот и все, что сказал Гарри.

У него было невинное розовощекое лицо, огромный красный нос алкоголика — и только что полученная степень Оксфордского кандидата.

— …Я не могу не понять его, — добавил он, после чего Энджи поклялась, что сделает все возможное, чтобы Гарри не продвинулся в своей карьере дальше комментатора. (Надо сказать, что она не смогла ничего сделать: некоторые люди совершенно неостановимы по причине, скорее всего, своей откровенной тупости. Только недавно Гарри выпустил свою новую большую программу на телевидении. Его нос, конечно, уже не столь откровенен, так как изменен волшебными средствами косметической хирургии).

Энджи вышла из галереи гневно-оскорбленная, на ходу зацепившись своим шикарным красным бантом за ручку двери — и тем самым совершенно испортив впечатление от своего ухода. В гневе она оторвала бант вместе с куском ткани платья, бросив на ветер 121 фунт стерлингов, потраченных на ткань, и 33 фунта, истраченных на пошив; но Энджи ли было горевать об этом? У нее был персональный доход в 25 тысяч фунтов ежегодно (цены 1966 года); и это не считая капитала, оборота средств и процентов по вкладам и прочего, не говоря уж о ее доле в Леонардос и ожидания скорой смерти отца. Шесть золотых приисков, вместе с рабочими! Но какой толк от этого богатства, если все, что нужно было в тот момент Энджи — был Клиффорд?!

Она считала свою жизнь законченной трагедией — и недоумевала, кого бы обвинить в ней.

Она заставила открыть ей престижный и шикарный офис сэра Лэрри Пэтта, чтобы немедленно позвонить отцу в Южную Африку. Таким образом, даже Сэм Уэлбрук, на другом конце света, был втянут в историю, случившуюся от беспрецедентного поведения Клиффорда и Хелен. Звук отчаянных рыданий его дочери донесся к нему через континенты и моря. (Все это произошло еще до изобретения спутниковой связи; но слезы есть слезы, и они были слышны через помехи несовершенной связи).

— Ты погубил меня! — рыдала Энджи. — Твое богатство украло у меня счастье! Я никому не нужна. Меня никто не любит. Папа, почему?!

Сэм Уэлбрук сидел под палящим солнцем в своем цветущем субтропическом саду; он был богат, властен над сотнями людей; у него в постели перебывало великое множество женщин всех рас и цветов; он был бы счастлив — если бы у него не было дочери. Отцовство может иногда превратиться в пытку; даже для миллионера.

«Любовь нельзя купить», — пели когда-то «Битлз», как раз в то время, о котором я рассказываю. Но они были лишь отчасти правы. Опыт человечества доказывает, что лишь женщинам не удается купить любовь за деньги; мужчинам это вполне под силу. Как несправедлив мир!

— Это все ты виноват, — продолжала Энджи, не давая отцу ответить ни слова, ни слова из того, что он мог ответить ей: что ее невозможно любить, потому что невозможно, она просто такой родилась.

— Ну, ну… — беспомощно попытался утихомирить дочь Сэм, и чернокожий дворецкий Тоби наполнил вновь его бокал. — Что там новенького?

— Я расскажу тебе, что новенького, — злобно начала Энджи. Она быстро собралась с мыслями, как и всегда, когда дело касалось денег. — Леонардос покатился под гору, и нам нужно как можно быстрее изъять свою долю.

— Кто тебя оскорбил?

— О, это не личное. Просто я знаю, что сэр Лэрри Пэтт — старый дурак, а Клиффорд Уэксфорд — жулик, который ни черта не смыслит в искусстве…

— А что?..

— Подожди, папа. Оставь эти вопросы для моего решения. Ты профан и провинциал для них. Дело в том, что они вдвоем истратили на дурацкое шоу миллионы. Сейчас никого не завлечешь картинками, на которых тысячи людских душ гибнут в аду: старые мастера не модны. Есть множество новых. И если Леонардос занимается искусством, то нужно продвигать модернистов, а не выставлять грешников в аду или Высший Суд. Кому это теперь нужно?

— Клиффорду Уэксфорду, — ответил безошибочно Сэм Уэлбрук. У него было безупречное чутье. Он не тратил даром свои деньги.

— Делай, как я тебе сказала! — завопила Энджи. — Ты что, хочешь погубить свое состояние?!

Энджи ни мало не волновалась за истекшее время и оплату звонка. Это был телефон галереи Леонардос. У нее не было ни малейшего желания оплачивать счет за переговоры. И здесь мы на время оставим Энджи, упомянув лишь о том, что она отказалась платить за пользование гардеробом на основании того, что ее норковое манто было дурно повешено, отчего на плечах остались вмятины. И не важно, что никому, кроме нее самой, эти вмятины видны не были: она не просто была богачкой, она желала оставаться богатой во всех смыслах.

Более всего был расстроен поведением Клиффорда сэр Лэрри Пэтт: ассистент оставил его одного с рядом крайне важных персон за обедом в «Савойе», и сэру Лэрри пришлось самолично кормить и поить эту свору.

— Самонадеянный щенок, — проговорил в адрес Клиффорда сэр Лэрри Пэтт Марку Чиверсу, своему бывшему однокашнику.

— Но, кажется, шоу удалось, и отзывы будут благоприятные, — ответил Чиверс, человек с хитрыми серыми глазками на багровом лице и козлиной бородой, — благодаря, впрочем, как Босху, так и шампанскому с коктейлями. Поэтому, я думаю, следует простить ему эту шалость. Клиффорд Уэксфорд понимает толк во вкусах публики и знает как ими манипулировать. Мы же не понимаем этого, Лэрри, мы — джентльмены. Он — нет. Поэтому мы нуждаемся в нем.

У Лэрри Пэтта было розовое, ангелоподобное лицо человека, который всю жизнь боролся за общественное благо, волшебным образом совпавшее с его собственным.

— Кажется, вы правы, Марк, — вздохнул сэр Лэрри Пэтт, — хотя мне остается лишь сожалеть о том, что вы правы.

Леди Ровена Пэтт также была разочарована. Она желала за обедом встретиться взглядом своих притворно-застенчивых карих глаз с яркими голубыми глазами Клиффорда. Леди Ровена была пятнадцатью годами моложе своего мужа, но носила на лице родственно-благообразное выражение, хотя лицо, конечно, было гораздо менее изборождено морщинами. Ровена была магистром искусств и писала исследования по византийской архитектуре. Частенько, пока сэр Лэрри полагал, что она работает в музейной библиотеке, Ровена проводила время в постели одного из коллег мужа. Сэр Лэрри, как весьма многие из его поколения, полагал также, что секс — дело сугубо ночное, поэтому не имел ровно никаких подозрений относительно дневных похождений жены. Жизнь коротка, думала леди Ровена, эта маленькая, темненькая, хитренькая особа с тонкой талией, а сэр Лэрри мил, но скучен. Поэтому она была не менее разочарована и раздосадована исчезновением Клиффорда об руку с Хелен, чем Энджи.

Ее интрижка с Клиффордом была вот уже пять лет как закончена, однако это ничего не значило: ни одна женщина средних лет не сможет простить юности столь легкой победы и не сможет смириться с той несправедливостью, что внешность и юность ценятся более, чем ум, стильность, опыт и лоск. Она предоставляла Клиффорду право эскортировать куда угодно Энджи: то был денежный мотив, и никто в этом бы не усомнился. К тому же, денежные причины повсеместно уважаемы приличными людьми. Но Хелен, эта дочь безвестного художника! Это уж слишком.

Ровена подняла свои карие глаза на тучного герра Бозера, который знал о Босхе более, чем кто-либо на свете, — за исключением Клиффорда Уэксфорда, — и сказала:

— Герр Бозер, я надеюсь, вы сядете за обедом со мною. Я желаю узнать о вас побольше!

При этом, услышавшая эту фразу жена герра Бозера была шокирована такой вольностью и очень недовольна. Я же говорю вам, что это событие повлияло решительно на всех!

Но более всех недоволен и огорчен был отец Хелен — Джон Лэлли.

— Идиотка, почему ты не остановила ее?! — кричал он на жену.

Джон Лэлли был недоверчив и подозрителен ко всем. На макушке он носил жировую шишку; его пальцы были толстыми и короткими; но он рисовал изысканные работы на заведомо непопулярные темы: например, святой Петр у Врат Рая (кстати, никто и никогда не покупает картин с изображением святого Петра: видимо, в самом смысле их заложено что-то запретное, отвращающее, нечто вроде того, когда метрдотель направляется к нам, чтобы известить о том, что вы неподобающе одеты, а вам уже слишком поздно возвращаться и переодеваться); или поникшие цветы; или изображение лисицы, бегущей с окровавленным гусем в зубах. Короче, если и были темы рисунков, которые никто не пожелал бы видеть у себя дома, то именно их и разрабатывал Джон Лэлли. Он был, и Клиффорд знал это, одним из лучших рисовальщиков, но и самым «непродажным» художником страны того времени. Клиффорд покупал Лэлли для своей собственной коллекции, и покупал очень дешево, и тем временем нанимал Лэлли как изготовителя багета и оформителя для галереи Леонардос. Мало того, он порой совершенно даром и хитроумно использовал неординарные способности и идеи Джона для оформления и проведения выставок. (Ведь последнее является само по себе искусством, хотя это редко признается). Все это Джон Лэлли знал или подозревал, но для того, чтобы иметь дело с администраторами и дельцами от искусства, вынужден был против своей воли служить им; хотя видит Бог, как он ненавидел и презирал этих дельцов — ровно столько же он ненавидел и презирал Клиффорда Уэксфорда, того человека, который теперь, задрапировав его юную дочь в тонкое коричневое пальто, похитил ее.

На Эвелин это событие имело свое влияние. Как и всегда, она была наиболее пострадавшей стороной. Она даже не возражала мужу, как должна была бы; не говорила ничего, вроде того: «Она покорила его, потому что она молода, свободна и прекрасна»; или «Она уже взрослая, ей исполнился 21 год»; или даже «А почему бы и нет?» Нет, вовсе нет. За годы, прожитые вместе с Джоном Лэлли, она восприняла его взгляд на мир; она поняла, кто с точки зрения мужа плох или хорош. У нее вошло в привычку глядеть на вещи глазами мужа.

— Я сожалею, — вот и все, что она сказала. У нее вошло в привычку также принимать на себя вину решительно за все. Она даже порой извинялась за погоду.

— Я сожалею, что такой неприятный дождь, — иногда говорила она гостям.

Вот что может совершить с женщиной жизнь бок о бок с гением. Сейчас Эвелин нет в живых: думаю, что та же причина сильно укоротила ее жизнь. Ей следовало бы почаще противостоять Джону. Он бы принял это как должное, и вполне возможно, был бы счастливее. Если это правда, что мужчины, как дети, — так, по крайней мере, утверждают многие женщины, то и обращаться с ними нужно, как с детьми, и от этого они будут только счастливее: их следует наставлять, как вести себя в той или иной ситуации, как детей перед визитом к приличным людям, и строго наказывать в случае непослушания. Эвелин следовало бы быть более решительной. Она прожила бы дольше.

— Еще бы, ты будешь об этом долго сожалеть, — проговорил Джон Лэлли, добавив: «Дрянная девчонка сделала это только для того, чтобы досадить мне»; и вслед за тем вышел из дома, ничего не объясняя, заставив жену ехать в «Савой» одну и делать там уйму неприятных заявлений и объяснений.

Джон же, уйдя в ночь, думал по пути, что если бы он женился на другой женщине, он был бы сейчас гораздо счастливее.

В ту ночь он начал новую картину на библейский сюжет, почти идентичный «Похищению сабинянок», однако с той разницей, что все было наоборот: именно сабинянки в его сюжете нападали на беззащитных римских солдат.

Джон Лэлли был, впрочем, вовсе не всегда столь глуп и неприятен, как в этом эпизоде. Он просто частенько «впадал в настроение», как называла это его жена. Больше всего его обескуражило неверность дочери. К тому же, на настроение повлияло количество выпитого шампанского. Впрочем, алкоголь всегда приводится в объяснение и извинение дурного поведения.

Мне бы хотелось напоследок сообщить читателю, что, например, Эвелин в тот вечер в «Савойе» была в ударе и пленила некоего… ну, скажем, А.А. из «Санди таймс», но, к моему сожалению, ничего такого не произошло. Эвелин была настолько «нацелена» в жизни на своего мужа, на его настроение, заботы и капризы, что едва ли могла ориентироваться в этом «внешнем» мире. Она уже не была в нем самостоятельной личностью. Это совершенная правда, что лекарство от дурного обращения с тобой одного мужчины — завести другого; однако, как, скажите на милость, его «завести», если твое сердце, душа, мозг «съедены» тем, первым?

И Эвелин понуро ехала домой одна. Эта судьба всех тихих, верных, сникших жен, которые в конце концов становятся приложением к мужу.

Когда оно наступило, это первое утро для Хелен, и не луна, а солнце осветило своими лучами скомканную постель, и Клиффорду пора было на работу, Хелен подумала, что ей вовсе необязательно выбираться из постели, разве что за тем, чтобы приготовить кофе для них двоих и сделать несколько телефонных звонков, потому что было совершенно ясно, где она проведет следующую ночь: в постели Клиффорда.

Этим чудесным утром Клиффорду было мучительно больно покидать Хелен. Выйдя из дому на холодный чистый воздух, он вздохнул с сожалением, что не может далее прикасаться к Хелен, ощущать ее тело, сливаться с ним. В сердце у него была нешуточная боль, правда, по столь радостной причине, что он игнорировал ее и вошел в офис, улыбаясь и насвистывая. Секретарши переглянулись. Было непохоже на то, чтобы в этом была виновата Энджи. Клиффорд позвонил Хелен, как только смог остаться один.

— Как ты? — спросил он настойчиво. — Чем занимаешься? Конкретно.

— Конкретно? Пожалуйста, — ответила она. — Я встала, выстирала свое платье и повесила его сушиться на окно. Я покормила кошку. Думаю, что у нее блохи: она так чешется, бедняжка. Я куплю ей ошейник против блох, можно?

— Делай, что хочешь. Мне все понравится, — проговорил он и сам был удивлен сказанным. Но это была правда. Хелен каким-то образом вытравила из него весь его критицизм, весь скепсис.

Он теперь верил своему телу, верил во все чудесное в жизни; и все это: свою жизнь, свое тело, свою кошку — он доверил ей, Хелен, после всего-то четырнадцати часов знакомства с нею. Он ни мало не задумывался над тем, что это неблагоприятно отразится на его работе. Клиффорд занялся газетами.

Пресс-секретариат Леонардос в единственном лице — Клиффорд — за несколько спрессованных часов работы делал все с размахом — и эффектно. Любое проведенное шоу, вечер или выставка занимали значительное место в светской жизни и давали весьма интересную и изящно поданную информацию на разворотах газет.

В любой день ныне беспрецедентное зрелище представало взору на Пикадилли, возле фронтона Леонардос: длинные, ажиотажные очереди желающих попасть на очередное мероприятие (беспрецедентное потому, что это были шестидесятые, вспомните это время — и вкусы времен предыдущих). Зеваки (ах, простите меня, публика) желали знать, что подразумевал Клиффорд за день до этого в своей публикации под «великим даром предвидения Иеронима Босха». Тот факт, что фантасмагории Босха были частью его собственного настоящего видения мира, а не частью будущего человечества, вызывал у Клиффорда кое-какие уколы совести, но не слишком болезненные. Лучше поразить публику творениями прошлого, чем скучным натурализмом настоящего; лучше эти яркие, по-своему привлекательные мазки безумной фантазии, чем надоедливые, унылые напоминания о безумстве настоящего. Слегка покривить душой в пользу искусства — небольшой грех.

И в первую эту ночь, читатель, была зачата Нелл. По крайней мере, так считает Хелен. Она говорит, что знала и ощутила это внутри себя: будто солнце и луна слились.

Во вторую ночь Клиффорд и Хелен прекратили объятия достаточно надолго, чтобы успеть рассказать друг другу кое-что о себе.

Клиффорд, неожиданно для себя самого, рассказал Хелен самое ужасное из воспоминаний детства, чего он не рассказывал никому ранее: как его во время войны отправили в деревню, чтобы спасти от гитлеровских бомбежек, и он был испуган, одинок и беспомощен без родителей, которые весьма мало заботились о его душевном состоянии. Хелен перечислила Клиффорду — правда, весьма увлеченно и неполно — свои прежние «грехи», но ее исповедь была прервана поцелуями Клиффорда, и он проговорил:

— Твоя жизнь начинается лишь сейчас; все, что было до меня, забудь. Запомни только это.

Вот так, читатель, и встретились Клиффорд и Хелен, и так была зачата Нелл — в пылу горячей и длительной страсти. Я специально избегаю, читатель, слова «любовь», потому что то была слишком дикая и неожиданная для любви встряска. Любовь — что барометр, который указывает весь диапазон от «обильных осадков» до «ясно», но, однако, «любовь» — единственное слово, данное нам для описания подобных жизненных коллизий. Так что к любви нам рано или поздно придется перейти.

На третью ночь раздался страшный стук во входную дверь, и рывок чудовищной силы вышиб замок: то Джон Лэлли предвкушал застать свою дочь и своего врага и ментора в, так сказать, деликатной диспозиции.

Клиффорд с Хелен, к счастью, невинно спали в объятиях друг друга, когда к ним ворвался Джон Лэлли. Они в изнеможении уснули на постели, предварительно приведенной в хаотическое состояние; одна нога, волосатая, на другой — нежной и гладкой; ее голова на его груди; для постороннего взгляда в невероятно неудобной позе, а для любовников, настоящих любовников — как нельзя более комфортно (не для тех, впрочем, кто начеку, как бы улизнуть из дому, пока не наступит время завтрака). Настоящие любовники спят, как младенцы, глубоко и безмятежно; они знают, что, когда проснутся, то ничего не кончится, а лишь продолжится. Уверенность в будущем счастье пронизывает весь их сон: они улыбаются в дремоте.

Так, для Хелен звук выломанного замка и удара по дереву двери превратился отчего-то в писк пушистого цыпленка, вылупившегося у нее на глазах из хрустящего яйца, что она держала в руке; а для Клиффорда — в свист снега под его лыжами, когда он мастерски и безошибочно несся по заснеженным склонам гор. Для Джона же, вид улыбающейся во сне дочери на постели улыбавшегося во сне врага, который отобрал у него последнее сокровище, явился последней каплей, переполнившей чашу его гнева. Он зарычал. Клиффорд нахмурился во сне: ему снилось, что под ним разверзлась пропасть. Хелен пошевелилась и проснулась. Забавное чириканье новорожденного цыпленка превратилось в рычанье, переходящее в вой. Она села на постели — и увидела прямо перед собой отца. Она натянула простыню на голую грудь.

— Как ты нашел меня? — спросила она. Это был вопрос прирожденного конспиратора. Она не чувствовала за собой вины, но ее планы были нарушены.

Он не удостоил дочь ответом. Но я-то вам скажу, как.

Одно-два несчастья всегда преследуют счастливых любовников. Так было и здесь: поспешный отъезд Клиффорда с выставки Босха вместе с Хелен стало темой колонки слухов в одной из газетенок, а оттуда было подхвачено неким Гарри Стефенсом, завсегдатаем пивнушки «Эпплтри» в Нижнем Эпплбай; а у Гарри была кузина, работавшая в Сотсби, где время от времени служила Хелен, реставрируя керамику; слух достиг Сотсби — и пополз обратно, расширяясь. Таким образом он и достиг ушей Джона Лэлли, когда Гарри Стефенс сказал ему в пивной: «Ну и вычудила твоя дочка!»

Джон Лэлли не был популярен в ближайшем окружении. Нижний Эпплбай прощал ему эксцентричность, долги, неухоженный сад перед домом, но не мог простить того, что он, иностранец здесь, глушил сидр в пабе, а не брал виски. Не могли ему также простить обращения с женой. Если бы не эти возмутительные качества Джона, всколыхнувшая общество история с его дочерью была бы тактично обойдена молчанием.

После упомянутой фразы Гарри Стефенса Джон допил свой сидр, влез в потрепанный «фольксваген» (его предельная скорость была 30 километров в час) и помчался через весь Лондон среди ночи; не столько для того, чтобы спасти дочь, сколько для того, чтобы напомнить Клиффорду Уэксфорду, какой он мерзавец.

— Шлюха! — крикнул Джон Лэлли, рывком вытащив Хелен из постели, поскольку она была ближе к нему.

— Ну что ты, папа, — проговорила Хелен, выскользнув из его рук, и, уже обращаясь к Клиффорду: — Я сожалею, это мой отец.

Она усвоила манеру матери извиняться и так и не рассталась с нею впоследствии. За исключением того, что в то время, как употребляла эту фразу в качестве защиты от оскорблений и ругательств, Хелен использовала ее как досадливый упрек за нечто давно навязшее, усиливая ее эффектным движением одной брови.

Клиффорд сидел на постели потрясенный.

Джон Лэлли взглянул на стены спальни, на собрание его работ, что были плодом пятилетних (или около этого) усилий: рисунок со сгнившим плодом смоковницы на ветви; радуга и жаба на ее фоне. Я знаю, что описание их звучит по меньшей мере странно, но они прекрасны, читатель. Ныне его картины украшают знаменитейшие галереи, краски их утонченны и в то же время ярки и сочны, и при взгляде на них кажется, будто одна реальность наслаивается на другую. Затем Джон взглянул на дочь, которая не то смеялась, не то плакала, смущенная, возбужденная и рассерженная одновременно; перевел взгляд на сильное, обнаженное, покрытое белесыми волосами тело Клиффорда, на его загорелые до цвета бронзы руки и ноги (Клиффорд и Энджи как раз недавно вернулись с краткого турне по Бразилии, где проживали в роскошном доме коллекционера — то был целый дворец с мраморными полами и позолотой, а также с картинами Тинторетто на стенах — там царило горячее вездесущее солнце), а затем вновь посмотрел на смятую постель, еще не остывшую от тел любовников.

Нет сомнений, что чистая совесть и чувство правоты придали Джону Лэлли силы десятерых. Он схватил этого щенка — или, если угодно, надежду мира искусства, — этого Клиффорда Уэксфорда, за его голую ногу и голую руку без особых усилий, будто Клиффорд был тряпичной куклой, и поднял его на высоту своего роста. Хелен в испуге закричала. Но «кукла» пришла в движение как раз вовремя для себя, нанеся свободной ногой удар Джону ниже пояса. Тут уж вскрикнул Джон Лэлли. Кошка, проведшая теплую, но беспокойную ночь в ногах любовников, своевременно сообразила увернуться, поскольку тело Клиффорда рухнуло как раз на то место, где секундой раньше она свернувшись лежала: Джон Лэлли, ощутив страшную боль, попросту отпустил тело Клиффорда. Клиффорд мгновенно вскочил на ноги, зацепил своей молодой и гибкой ногой отвесную лодыжку своего дорогого тестя — и Джон в ту же минуту рухнул на пол лицом вниз. Из носа его потекла кровь. Клиффорд, широкоплечий, мускулистый, молодой, стоял над ним гордый и совершенно голый (Клиффорд стыдился своего тела не более, чем Хелен — своего. Однако, как и Хелен, которая ощущала себя дискомфортно в голом виде в присутствии отца, Клиффорд в присутствии своей матери, несомненно, нашел бы что-нибудь, чтобы поспешно натянуть на себя).

— Твой отец просто грубиян, — сказал Клиффорд Хелен.

Джон Лэлли, его поверженный враг, лежал ничком с открытыми глазами, упершись взглядом в ковер, вытканный в тускло-оранжевых и грязно-красных тонах. Позже эти краски и данная ситуация наведут Джона Лэлли на идею картины, что наиболее известна из его работ в настоящее время: «Бичевание святой Иды». (Художники, как и писатели, имеют обыкновение использовать в качестве идеи для своих произведений самые неприятные и экстремальные ситуации). В наши дни ковры, подобные тому, что был небрежно кинут на отполированный пол спальни Клиффорда, очень редки и стоят тысячи фунтов. Тогда они стоили сущие гроши и продавались в любой лавке, торгующей предметами искусства. Клиффорду, конечно, нельзя отказать в чутье, поскольку он уже тогда приобрел несколько весьма интересных экземпляров таких ковров.

Джон Лэлли не мог решить, что было худшим: боль или унижение. По мере того, как боль исчезала, унижение становилось все большим. Его глаза слезились; из носа текла кровь, ныло самое нежное и болезненное место. Пальцы рук затекли: он рисовал как исступленный. Он рисовал свои картины без малого двадцать восемь лет подряд, и все без какой-либо коммерческой или практической цели. Полотна заполонили его студию и даже гараж.

И единственным человеком, кто, казалось бы, оценил его искусство, был Клиффорд Уэксфорд. Хуже всего было то, и Джон осознавал это, что этот белобрысый щенок, с его лицемерным чувством прекрасного, с его потребительским, небрежным отношением к долгу, к людям, женщинам, деньгам — этот щенок прекрасно знал, как эксплуатировать его талант, воодушевив здесь — словом, там — выразительным поднятием брови, а то и подстегнув моральной пощечиной. В свои кратковременные визиты в студию Лэлли Клиффорд обычно просматривая одно за другим полотна, говаривал:

— М-да, это интересно… нет, нет, это была плодотворная попытка, но не совсем выкристаллизовалось… вот если бы… ах, да, вот это!..

И юный Уэксфорд безошибочно выуживал наилучшие работы Джона, и Лэлли знал это, и ожидал, что именно поэтому, за их гениальность, эти работы больше всего будут оплеваны публикой. Тем лучше, думал Джон Лэлли, и пусть оплевывают, а он будет тем паче презирать этот мир за его слепоту и бездарность; но Клиффорд Уэксфорд уносил лучшие работы и давал ему за них пять фунтов или вроде того, — едва хватит на покупку красок и кистей… Да, этого вряд ли хватило бы на пропитание, хотя, полагал Джон Лэлли, это уже забота Эвелин. И каждый раз после таких визитов в почтовом ящике Джон Лэлли обнаруживал чек из Леонардос — непрошенный и нежданный.

Джон был раздираем на части конфликтом: он был в ярости, он был повергнут морально и физически, он истекал кровью во всех смыслах. Слишком много страстей, думал Джон Лэлли, лежа ничком и оплакивая в раритетный ковер свое унижение; это может в самом деле повредить мне — например, парализовать мою рабочую руку. И он заставил себя успокоиться. Он перестал стенать и корчиться, он затих.

— Перестаньте валять дурака, — сказал ему Клиффорд, — вставайте и убирайтесь, пока я не вышел из себя и не убил вас.

Джон Лэлли продолжал лежать. Клиффорд пошевелил его тело ногой.

— Не надо, — проговорила Хелен.

— Я сделаю то, что мне будет угодно, — сказал Клиффорд. — Посмотри, что он сделал с дверью! — И Клиффорд занес ногу будто для того, чтобы нанести очередной удар.

Клиффорд был зол, и не оттого, что была выломана дверь, нарушено его спокойствие и неприкосновенность жилища, и даже не оттого, что было нанесено оскорбление Хелен, но оттого, что лишь в этот момент он, наконец, понял, что завидует Джону и ревнует его к его таланту. Джон Лэлли рисовал божественно. А единственной большой целью в жизни Клиффорда Уэксфорда было научиться божественно рисовать. И именно оттого, что Клиффорду это не удалось, все остальное казалось ему ненужным и неважным: его социальный статус, его амбиции, деньги — все это было лишь жалким заменителем главной цели в жизни. Да, ему хотелось нанести Джону Лэлли смертельный удар — и тем удовлетворить свою обиду.

— Пожалуйста, не надо, — попросила Хелен. — Он почти сумасшедший. Он не в силах совладать с собой.

При этих словах Джон Лэлли взглянул на свою дочь и решил, что у него больше нет дочери: он не мог найти в душе ни капли любви к ней. Высокомерная сука, испорченная Эвелин, погубленная этим дрянным миром: вот она, поддельная нравственность, бездарность, а внутри — гниль.

— Маленькая ты сука, — проговорил Джон Лэлли, — да мне безразлично, в чьей ты постели.

Джон поднялся с пола как раз вовремя: Клиффорд нанес удар ногой, но промахнулся.

— Делай, что хочешь, — добавил Джон Лэлли, обращаясь к Хелен. — Только больше и близко не подходи ко мне и к матери.

Вот вам, читатель, и полный отчет о том, как встретились Клиффорд и Хелен — и почему Хелен оставила свою семью и перебралась к Клиффорду.

Хелен ничуть не сомневалась, что вскоре они с Клиффордом поженятся. Ведь они были созданы друг для друга. Они были как две половины единого целого. Как только их тела сливались, им казалось, что они оба обретают наконец-то свой дом, свою обитель. Вот так, читатель, любовь находит людей. На радость или на горе, такой бывает любовь с первого взгляда.

Клиффорд был горд и доволен, что он «открыл» Хелен; не менее довольна и вознаграждена была Хелен, найдя Клиффорда. Он с изумлением вспоминал свою жизнь «до Хелен»: случайные сексуальные связи, обычно заканчивающиеся «не звони мне, я сам позвоню» (что, конечно, никогда не выполнялось, поскольку назавтра Клиффорд обнаруживал полное отсутствие интереса ко вчерашнему объекту внимания); ритуальная игра в ухаживание, скорее чисто декоративная, но все же с непременным списком «более-менее-подходящих» девушек; частое и непременно скучное посещение прекрасных ресторанов в компании вовсе не прекрасной дамы… Как и почему он вел такую жизнь? Как это ни прискорбно, читатель, я должна признаться, что Клиффорд, оглядываясь назад, вовсе не сожалел о своем поведении и не вел счет тому, скольких женщин он оскорбил невниманием и ранил эмоционально; он помнил лишь свое одиночество, скуку и раздражение.

Что касается Хелен, то ей казалось теперь, что до Клиффорда жизнь ее проходила как бы в тени. А теперь… совсем другое дело — теперь! Все дни ее были напоены солнцем; солнце бросало свой жаркий свет даже на ночные часы. Глаза ее сияли; цвет лица менялся от ярких вспышек радости до нежного оттенка легкой грусти; она встряхивала головой, и каштановые кудри ее рассыпались по плечам будто от избытка жизненной силы.

Она ходила в свой крошечный магазинчик от Сотсби иногда, время от времени, поскольку оплачивалась эта работа в зависимости от объема реставрированных изделий, и возвращалась всегда не к себе, в маленькую квартирку, снимаемую на двоих с подругой, а к Клиффорду, в его дом и в его постель. Платили за работу ей мало, но работа устраивала ее. Она пела, когда работала; она реставрировала, а проще говоря, склеивала, кусочки глиняной посуды раннего периода (большинство реставраторов предпочитают острые грани и четкие цвета керамики, Хелен же нравились уклончивые, забавные, неровные формы и тающие, хлопьевидные мягкие краски ранних гончарных изделий).

Хелен забыла друзей и поклонников; она предоставила подруге платить за квартиру и отвечать на все расспросы. Ей больше не хотелось думать ни о деньгах, ни о своей репутации, ни о верности друзьям и подругам. В самом деле: она была влюблена, Клиффорд был влюблен в нее; Клиффорд был богат, Клиффорд мог защитить ее от всех на свете. Надоело. Надоел вечный гнев отца, вечное нытье и понурость матери; надоела работа, хотя ее работодатели лишь удивленно поднимали брови, подсчитывая количество часов, подлежащих оплате, и стоимость рабочего места. Клиффорд был для нее и семьей, и друзьями, и всем, в чем она нуждалась: он был крышей над ее головой, одеждой, защищающей ей спину, и солнцем на ее небосклоне.

Но любовь не в силах дать нам все, не так ли? Иногда я наблюдаю, что иные люди используют любовь как ранозаживляющее средство. Истинное излечение должно прийти к нам изнутри нас самих: нужно медленно, но верно постигать свою душу; нужно сжимать зубы, чтобы нести через годы бремя усталости, замотанности и раздражения; нужно улыбаться начальству и просто знакомым; нужно платить налоги и долги; и не показывать своей боли и неудовлетворенности; растить детей и верить, что им уж точно будет лучше… Но Хелен не нуждалась во всем этом, читатель. Она была молода, она была красива, она чувствовала себя в этой жизни, как рыба в воде. Она знала все это. Она позволила любви унести себя в облака и поглотить все ее существо. Она могла лишь поднять к небу свои прекрасные белые руки и проговорить: «Я не могу ничего поделать! Это сильнее меня!»

После злосчастной встречи с Джоном Лэлли Клиффорд появился в своем офисе с синяками на руке и в дурном расположении духа.

Его первая деловая встреча на этот день была с Гарри Бластом, нахальным телерепортером, которому удалось отвертеться от сопровождения Энджи Уэлбрук домой с вечера в галерее Леонардос. Это было первое интервью для Гарри, и оно должно было по задумке завершать программу, названную «Монитор». Гарри нервничал; Клиффорд знал это.

Интервью должно было состояться в огромном офисе сэра Лэрри Пэтта, выходящем окнами на Темзу. Камеры Би-Би-Си в те времена были огромны и неуклюжи. На полу были расстелены провода. Сэр Лэрри Пэтт нервничал столь же, сколько и Гарри. Клиффорд еще не отошел от тепла тела Хелен и победы над бедным стариком-художником, поэтому был настроен воинственно и уж, во всяком случае, отнюдь не неуверенно. Это было его первое телеинтервью, но никто никогда не догадался бы об этом. По правде говоря, именно это интервью и вывело Клиффорда на освещенную прожекторами славы авансцену Мира Искусства. С тех пор и повелось: «Клиффорд Уэксфорд говорит…», «Уэкс считает…», короче, цитируйте великого К.У. — и вам обеспечены слава и продвижение. Если, бывало, вы набирались храбрости поспорить с ним, то никогда не знали, закончится ли этот спор крахом вашей карьеры или быстрым восхождением.

Одного быстрого оценивающего взгляда ярко-голубых глаз было достаточно, чтобы вас затем приняли и выслушали со вниманием — или пропустили мимо глаз и ушей, как незначительного человека. У него, казалось, был набор черт, особо любимых телевизионщиками и телевизионными камерами, и ясный быстрый ум, свободный от ханжества и претенциозности, хотя не совсем свободный от субъективизма.

— Итак, — заученно начал Гарри Бласт, когда операторы отсняли, наконец, лепнину в якобинском стиле, Каунти-холл на другой стороне Темзы, картину кисти Гейнсборо над огромным грегорианским камином — и приступили к делу. Вопросы были тщательно заготовлены. — Итак, было высказано мнение, что Художественный Совет завысил планку стоимости известного вернисажа Босха, а Леонардос изъял слишком большую долю прибыли от этого дела. Что вы можете сказать на это, мистер Уэксфорд?

— Вы, очевидно, скрыли, что это ваше мнение? — ответил Клиффорд. — Отчего бы вам так прямо и не выразиться: Леонардос доит налогоплательщиков?

— Ну-у-у… — неуверенно промычал Гарри Бласт, засуетился, и его огромный нос начал краснеть все больше и больше, что с ним обычно происходило в случае крайней неуверенности. Хорошо еще, что телевидение тогда было черно-белым, иначе бы карьера Гарри увяла, так и не развившись. Но стресс — это естественная часть жизни представителя масс-медиа!

— И как можно судить о стоимости искусства? — высокомерно вопросил Клиффорд. — Каким образом можем мы подсчитать, будет ли доход от искусства — и какой цифрой он станет исчисляться? Если государственные структуры не в состоянии удовлетворить нужды народа в искусстве, а Леонардос несет искусство жаждущим людям — то разве Леонардос не заслуживает если не доли, то хотя бы вознаграждения за труды? Всем известно, какие очереди выстраивались, чтобы попасть на вернисаж. Я надеюсь, вы засняли эту очередь. Мое мнение таково, что люди нашей страны изголодались по настоящему искусству.

Конечно же, Гарри Бласт не потрудился заснять очереди в Леонардос, и Клиффорд знал об этом.

— Что касается вашего вопроса о чрезмерных финансовых запросах Леонардос к Художественному Совету, то думаю, это внутреннее дело партнерских фондов. Как вы полагаете, сэр Лэрри? Сэр Лэрри Пэтт — король финансов в нашей структуре.

И камеры дружно повернулись, с легкой руки Клиффорда, к бедному сэру Лэрри, который не знал, куда ему смотреть — и бормотал что-то несуразное, вместо того, чтобы вознегодовать на художественное невежество. У сэра Лэрри Пэтта не было телегеничности: лицо его было слишком старо, а следы невоздержанности на нем проступали чересчур ярко. У сэра Лэрри также было неудачное утро: он был разбужен звонком мадам Бозер из Амстердама.

— Что вы за люди — англичане? — кричала в трубку мадам Бозер. — Неужели вы настолько потеряны для цивилизации, что у вас в Англии допустимо соблазнять мужа на глазах у его жены, причем муж соблазнительницы даже и глазом не повел?

— Мадам, — сонно проговорил сэр Лэрри Пэтт. — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Он и в самом деле не имел понятия. Находя свою жену непривлекательной, он и в голову не мог взять, что она может увлечь другого мужчину. Сэр Лэрри принадлежал в поколению, которое относилось к женщинам легкомысленно-неодобрительно. Он не был лишен воображения: просто выражение своих эмоций всегда казалось ему не вполне приличным; он хранил свои чувства для искусства, а не для женщин; для картин, а не для секса. И это, без сомнения, была веская причина для самодовольства: выйдя из среды достаточно ограниченной, он уже этим показал свою целеустремленность и неординарность. Он знал, что может гордиться собою.

Но телефон внезапно смолк, будто был вырван из рук мадам Бозер. Подумав об этом, сэр Лэрри не удивился: эта женщина — совершенная истеричка. Но почти все женщины таковы. Сэр Лэрри прошел в спальню Ровены и нашел ее там мирно спящей. Он не стал ее беспокоить, но ощущал себя после звонка не в своей тарелке.

Между тем. Гарри Бласту стало уже совершенно ясно, что сэр Лэрри принадлежит прошлому. По крайней мере, стало ясно, что будущему принадлежит Клиффорд, а телевидение любит крайности. Плохой ли — хороший, старый — или нет, правый-левый, смешной или трагичный, но сэр Пэтт был уже на пути вниз, а Клиффорд — на пути наверх.

Таким образом, это первое интервью стало началом конца для сэра Лэрри Пэтта, той отправной точкой плавного спуска, с которой его аккуратно и совершенно сознательно столкнул молодой Клиффорд. Сэр Лэрри этого даже не заметил. А Клиффорд уже заглядывал в будущее — и видел там возможность династической преемственности. Чтобы сделать Хелен своей королевой, ему нужно стать королем. Это означало, что он должен править Леонардос, а Леонардос должен кардинально измениться, стать одним из хитросплетенных оплотов власти, вокруг которых вращался и концентрировался современный мир. Ему предстояло достичь этого хитростью, постепенно, ведя двойную игру, используя человеческие слабости, играя людьми и манипулируя ими, как всегда поступали короли и императоры: требуя беспрекословного подчинения, возведя верность фирме в ранг наивысшего достоинства, не приближая к себе никого чрезмерно, но избирая все новых и новых фаворитов — и играя на их зависти друг к другу; казня и милуя (или нанимая и увольняя, иначе говоря): раздавая неожиданные награды и столь же неожиданные тычки; чтобы одна его улыбка означала награду и возвышение, а строго сдвинутые брови — немилость и провал. Он станет великим Уэксфордом, Уэксфордом от Леонардос. Это он, бывший неудачник, беспокойное, одержимое, мятежное дитя своего всесильного отца; он перестанет, наконец, быть аутсайдером, спутником, вращающимся вокруг солнца, — чтобы стать солнцем самому. На благо Хелен он повернет этот мир к ним лицом, он вывернет его наизнанку.

Клиффорд вздохнул и потянулся; каким могучим теперь он казался сам себе!

Камеры Гарри Бласта поймали и этот вздох, и этот жест: в нем было что-то эпохальное; я даже осмелюсь сказать, это был миг инаугурации, подобный тому, когда архиепископ коронует нового монарха. И этот миг совершенно неосознанно Гарри поймал своей телекамерой.

И пока Клиффорд Уэксфорд видел перед мысленным взором свое будущее; пока он регулировал, профессионально оснащал, освящал то, что ранее для него было лишь воплощением амбиций, девушка его мечты, Хелен Лэлли, сидела с матерью в «Крэнкс» и пила мелкими глотками травяной чай («Крэнкс» — новый ресторан на Кэрнеби-стрит, подают там только «здоровую» пищу).

«Крэнкс» был первой ласточкой из подобных заведений, которые за последние двадцать пять лет распространились по всему свету. Пища с неразрушенными витаминами и травяной чай — залог духовного и физического здоровья, вот лозунг их. В то время это было очень новое веяние, поэтому Эвелин пила свой чай из листа окопника с некоторой долей подозрения (надо отметить, что теперь окопник не рекомендуют принимать внутренне по причине возможного канцерогенного действия, а применяют лишь для масок; так что, кажется, инстинктивно Эвелин была права).

— Он успокоит тебя, мама, — с надеждой сказала Хелен.

Да, Эвелин нуждалась в успокоении. Ее глаза покраснели и опухли. Выглядела она старой, больной и опустившейся: самая дурная комбинация качеств.

По возвращении домой после визита к Клиффорду Джон Лэлли объявил жене, что, во-первых, дочь более не должна бывать у родителей, а, во-вторых, что единственным возможным объяснением поведения дочери является то, что Хелен — не его дочь. После этого он заперся в гараже. Там, предположительно, он рисовал, как одержимый. Эвелин ставила время от времени на подоконник гаража еду и чай. Окошечко быстро приподнималось (еда, очевидно, потреблялась регулярно), а потом с треском захлопывалось; чай однако оставался невостребованным. В гараже имелись запасы домашнего вина, поэтому, скорее всего, Джон Лэлли имел все, что ему требовалось.

Из-под стен гаража словно ползла наружу черная ненависть.

— Это несправедливо, — жалобно сказала дочери Эвелин, и казалось, что она — маленький обиженный ребенок, а не мать взрослой дочери. — Это так чудовищно несправедливо!

Конечно, это было чудовищно несправедливо: с ней, которая столько сделала для мужа, посвятила ему всю свою жизнь, так обращались!

— Я стараюсь не показывать вида, насколько это для меня удар, — продолжала Эвелин, — но ты теперь взрослая, и такова жизнь, ты понимаешь.

— Такова жизнь, если ты позволяешь ей таковой быть, — безжалостно отрезала Хелен, чувствующая себя вполне в безопасности под защитой своей и Клиффорда любви и не собираясь нарушать спокойствие своего счастья.

— Тебе следовало бы быть более тактичной, — мать позволила себе самый прямой упрек за всю историю их отношений. — Ты не имеешь понятия, как следует дочери обращаться с отцом.

— Ну что ж, — ответила Хелен, — я прошу прощения. Может быть, на этот раз я действительно виновата. Но ведь он всегда запирается, он не желает нас знать. Обычно он запирается на чердаке, сейчас вот — в гараже. Я не понимаю, почему ты так переживаешь. В его поведении нет ничего необычного. Если бы ты не переживала, возможно, он не стал бы так поступать.

Хелен очень хотелось убедить в этом мать, но она достигла лишь того, что ее слова показались фривольными. Она не могла ничего поделать: она любила Клиффорда Уэксфорда. Что из того, если отец изведет себя злобой, а мать безвременно увянет от выдуманного горя — она Хелен, любит Клиффорда, и на ее стороне молодость, энергия, будущее, радость и благоразумие, наконец.

Тем временем Эвелин чуть воспряла духом и уже вполне наслаждалась провинциальной атмосферой ресторана и необычно нарезанным ананасом. Затем она согласилась с дочерью: все шло так, как оно и шло последние двадцать пять лет. Ей казалось когда-то, что это явление временное, но оно стало постоянным. Хелен была права: не было необходимости волноваться и плакать; нужно просто собраться с духом.

— Боже мой, — сказала Эвелин, собравшись с духом, — а твои волосы выглядят чудесно! Они так мило завиваются.

И Хелен, которая в общем-то была доброй девочкой, не стала приглаживать их и закладывать за уши, как она это делала обычно, а нарочно потрясла головой, чтобы они растрепались, как любила ее мать. Хелен хотелось бы, чтобы волосы были распущенными по плечам, прямыми и шелковистыми — ей нравился этот стиль задолго до того, как он вошел в моду. Но любовь, хотя бы в этом вопросе, была на стороне Эвелин: ей нравились пушистые и завитые в кольца волосы дочери.

— Я влюбилась, мама, — просто сказала Хелен.

Эвелин с недоумением поглядела на дочь: каким образом, после жизни в их доме, она выросла столь наивной?

— Пожалуйста, — ответила Эвелин, — не бросайся очертя голову в любовь только из-за того, что жизнь дома кажется тебе ужасной.

— Ах, мама, я этого не сказала, и жизнь в семье никогда не казалась мне ужасной, — запротестовала Хелен, хотя жизнь в ее семье иногда и в самом деле бывала ужасной.

Их дом в Эпплкоре был странным и поэтому в некотором роде чарующим, но частые приступы дурного настроения отца действовали, как ядовитый газ, потихоньку отравляющий все живое. Злоба заползала в щели, под двери и просачивалась в комнаты. Отец запирался от домашних для своего и их же блага: для своего, чтобы избежать женских нравоучений; для блага дочери и жены, чтобы избавить их от себя. Глаза матери часто бывали красны от слез, и от этого как бы тускнели и красивые переплеты окон, и медная замечательная люстра, свешивающаяся с потолка в кухне. В такие минуты Хелен хотелось убежать из родного дома.

Но в иные дни они были любящей и прочной семьей: они разделяли друг с другом надежды, мысли, чувства; обе женщины были верны воинственному гению Джона Лэлли и терпели и нужду, и трудности во имя его, понимая, что жуткий характер Джона — наказание столько же для него, сколько и для них.

Но затем Хелен уехала в Лондон, в Школу Искусства, и в Лондоне началась для нее своя, таинственная на первых порах жизнь; и Эвелин вынуждена была пожертвовать частью своей жизни — не отрывая ее от семейной гармонии, нет, поскольку муж всегда уделял Эвелин мало внимания, но вырываясь из этого заколдованного круга его злобной энергии, потому что мало-помалу Эвелин начала понимать, что Джон Лэлли и его картины выживут, несмотря ни на что, а вот она, Эвелин, может и не выжить в этой борьбе. Эвелин чувствовала себя более старой и усталой, чем следовало бы в ее возрасте. Ей было совершенно ясно, что, если Джон Лэлли станет выбирать между ею и искусством, он выберет последнее. Как-то, в нехарактерном для нее приступе злобы, Эвелин сказала Хелен, что, если и можно утверждать, что Джон любит ее, то это любовь безногого к своему протезу: он хотел бы обойтись без него, да не может.

Теперь Эвелин нежно улыбнулась, взглянув на Хелен, погладила ее маленькую белую ручку своей большой рукой и проговорила:

— Это мило с твоей стороны считать так.

— А ты всегда была на моей стороне, — сказала Хелен, растрогавшись, и вдруг спохватилась: — А почему ты говоришь так, будто мы прощаемся?

— Потому, что ты теперь с Клиффордом Уэксфордом, — ответила Эвелин, — и, по сути, мы расстаемся.

— Я приношу извинения за Клиффорда, за то, что он напал на отца, но тот его спровоцировал. Отцу не следовало так врываться.

— Это все гораздо глубже, — отвечала Эвелин.

— Отец обдумает и переживет.

— Нет, — твердо сказала Эвелин. — Ты должна выбрать.

У Хелен мелькнула мысль, что отец, собственно, ей не нужен, особенно теперь, когда есть Клиффорд.

— Отчего бы тебе не уйти от отца, мама, и не оставить его с его художественным гением один на один? Разве ты не понимаешь, как абсурдна твоя жизнь с ним? Жить с человеком, который запирается от всех, — и выставлять ему еду на тарелочке на подоконник?

— Но, милая, — возразила Эвелин, — ведь он — художник!

И Хелен должна была признать, что она вряд ли хотела, чтобы мать последовала ее совету. Одно дело предлагать родителям разойтись — очень многие предлагают — а иное дело, когда до этого доходит. Часто это бывает ужаснее всего.

— Возможно, лучшим выходом будет сейчас тебе временно не появляться у нас, — сказала Эвелин собственной дочери.

При этом в душе Хелен появились страх и боль. И Хелен была более, чем когда-либо, благодарна судьбе, что у нее есть Клиффорд, потому что эти страх и боль нуждались в подавлении. Ей на мгновение показалось, что собственная мать отказывается от нее.

Но, конечно, это была ерунда, нонсенс.

Они съели на двоих любимый медовый бисквит Хелен и поровну поделили оплату счета. Женщины вышли из ресторана, поцеловались, улыбнулись друг другу — и пошли каждая своей дорогой: Эвелин в свою жизнь без дочери, а Хелен — в свою, без матери.

— Бога ради, — проговорил Клиффорд, когда вечером Хелен рассказала ему о встрече с матерью, — сделай, что угодно, но не нужно советовать матери уходить из дому!

Они ужинали в постели, стараясь не испачкать черные простыни салатом, приготовленным Клиффордом собственноручно из тресковых молок, лимонного соуса и сметаны. Салат был, несомненно, дешевле, чем купленный готовый к употреблению; а даже сама любовь не могла заставить Клиффорда отступить от своей традиции экономии. Некоторые называют это скряжничеством, но отчего бы не употребить более мягкое слово?

Клиффорд любил жить хорошо — но находил особое удовольствие в том, чтобы не тратить ни пенни сверх того, что требовала необходимость.

— Почему, Клиффорд?

Иногда он ставил Хелен в неловкое положение, как это случалось и с Энджи; но у Хелен была способность просить совета и гибкий, изворотливый ум. В отличие от Энджи, которая обладала лишь недюжинным упрямством, Хелен любила учиться.

Как прелестна была Хелен в тот вечер: совершенное очарование! Ее тонкие гибкие руки, обнаженные мягкие плечи; ее кремовая ночная рубашка едва прикрывающая нежно набухшую грудь… Она откусывала от куска ровными мелкими зубками, делая осторожные движения, чтобы не расплескать салат, который получился у Клиффорда слишком жидким…

— Потому что твоя мать — источник отцовского вдохновения, — ответил Клиффорд. — И, хотя в этом и состоит ее наказание, но для искусства можно пожертвовать. Искусство важнее, чем индивидуум; даже важнее, чем художник, искусство творящий. И твой отец, хотя он и монстр, понял это первым. Более того, художнику необходимо сочетание определенных условий для того, чтобы он творил, чтобы выражал свое особенное видение мира. Сочетание условий, — необходимое для творения твоему отцу, включает дом в Эпплкоре, твою мать, ссоры с соседями, паранойю — и соответствующее отношение к миру искусства вообще и ко мне в особенности. До норы до времени в набор условий была включена и ты. Теперь ты выброшена из его жизни: это уже достаточный шок. Все это привело к тому, что сейчас он заперся в гараже и творит; когда он выйдет на свет, мы увидим его новый стиль. Будем надеяться, что новое будет более популярным для публики, чем прежнее.

Он осторожно вынул из рук Хелен упаковку крекеров, отложил ее в сторону и поцеловал ее соленые губы.

— Надеюсь, — сказала Хелен, — ты не привез меня сюда только для того, чтобы картины моего отца впоследствии легче продавались?

Клиффорд в ответ расхохотался, однако между взрывом хохота и вопросом Хелен повисла значительная пауза, будто Клиффорд, обдумывая вопрос, прикидывая, а не так ли это на самом деле.

Счастливчики зачастую действуют инстинктивно, без плана и схемы, только к своей выгоде. Они просто следуют своей интуиции, и жизнь с поклоном одаривает их все новыми удачами.

Клиффорд любил Хелен. Конечно любил, в этом нет сомнения. Но, кроме того, что она была Хелен, она была дочерью Джона Лэлли: частью сочетания условий для проявления гения, а гениям нужны потрясения, шок…

Но не подумайте, читатель, что они в постели слишком долго рассуждали об этих материях. Клиффорд, кстати, забыл сказать Хелен, что на неделе ему позвонил отец Энджи Уэлбрук из Йоханнесбурга.

— Я подумал, что тебя необходимо предупредить, — сказал в трубку глубокий и печальный голос. — Дочь вышла на тропу войны.

— А причины? — голос Клиффорда был холоден и весел.

— Бог знает. Ей не нравятся старые мастера. Она говорит, что будущее — за новыми. Говорит, Леонардос выбрасывает деньги на ветер. Что ты там наделал? Чем ей досадил? О нет, не надо мне рассказывать. Я не желаю знать. Просто помни о том, что, хотя я и главный держатель долевой прибыли, но в Англии моим финансовым представителем является она, поэтому у вас она бесконтрольна. Она хитрая девка, и может закусить удила.

Клиффорд поблагодарил и пообещал выслать хвалебные обзоры выставки Босха и отчет прессы о беспрецедентном интересе к ней публики. Конечно же, Клиффорд уверил Уэлбрука, что его вложения хорошо защищены; что поддержка и продвижение современного изобразительного искусства становится все большей прерогативой Леонардос, — другими словами, что претензии Энджи необоснованны.

Потом он позвонил Энджи и пригласил ее позавтракать. Об этом он впоследствии также забыл сообщить Хелен. Наутро он оставил ее в постели в таком расслабленно-обморочном состоянии, что был уверен, когда он вернется, она едва опомнится.

Энджи с Клиффордом поехали в «Клэриджес». В то время мини-юбки едва входили в моду. Энджи была в брючном костюме из бежевой замши. Она провела все утро в салоне красоты, но рука девушки, что накладывала на глаза Энджи фальшивые ресницы, соскользнула; поэтому один глаз ее был красным. Из-за этого ей пришлось надеть темные очки, а ей было прекрасно известно, что Клиффорду не нравятся, когда темные очки надевают в иных случаях, кроме как во время катания на лыжах. В результате она чувствовала себя раздосадованной и озлобленной.

Вдобавок ко всему, метрдотель, проводивший Энджи к столику, опрометчиво сказал:

— Я очень сожалею, но у нас не принято приходить в ресторан дамам в брюках.

— В самом деле? — переспросила Энджи, и выражение ее лица стало опасным.

— Если вы соизволите пройти в бар, то…

— Нет, — отрезала Энджи, — соизвольте-ка лучше принять от меня брюки.

На ней был длинный жакет. Она тут же расстегнула брюки, и переступила через них, вручила их метрдотелю и прошла в зал, будто в мини-юбке, в одном жакете, чтобы присоединиться к Клиффорду.

Жаль, подумал Клиффорд, что ее ноги в мини выглядят хуже, чем в брюках. Они совершенно испортили этот великолепный жест. Тем не менее, он был впечатляющ. Присутствовавшая в ресторане публика была в восторге. Когда Энджи подошла к столику, раздались аплодисменты.

— Я знаю, что я плохо воспитан, — начал Клиффорд, склонясь над перепелиными яйцами, — я признаю, что я хам и негодяй, но факт состоит в том, что я влюбился.

И он поднял на нее свои ясные голубые глаза, но, найдя, что ее глаза прикрыты темными очками, протянул руку и снял очки с ее лица.

— Один глаз у тебя красный, — отметил он, — ужасно.

Что-то в его голосе, в этом жесте сказало ей, что влюбился он, без сомнения, в кого-то третьего, однако их отношения не кончены. И она была права.

— И что из этого следует? — спросила Энджи, одной рукой прикрывая глаз, а другой держа нож, которым она намазывала на яйцо майонез.

А он, глядя на Энджи, думал о том, что слишком уж она тоща (в те дни худоба не была столь модной, как сейчас. Считалось, что проступающие под кожей ребра — нечто вроде уродства). В постели с ним она обычно прикрывалась простыней, и не без причин. Хелен же могла обнажить любую часть тела, в любой позе, и все было совершенно. Однако даже недостатки Энджи имели некую долю шарма.

— Останемся друзьями, — предложил Клиффорд.

— Ты имеешь в виду, что не желаешь, чтобы мой отец изымал из Леонардос свои миллионы.

— Как ты меня хорошо знаешь, — сказал он и засмеялся, глядя на нее в упор своими проникновенными глазами. Он отвел ее руку от покрасневшего глаза; и сердце ее замерло, но что толку?

— Ну что ж, эти миллионы скоро станут моими, — продолжила Энджи, — а что касается меня, то я не хочу видеть их в Леонардос. Искусство — слишком рискованный вид бизнеса.

— Ну, только не в том случае, когда инвестициями распоряжаюсь я, — ответил Клиффорд.

— Но пока ими распоряжаешься не ты.

— Скоро буду — я.

И она поверила ему. Толпы репортеров и фотографов уже толклись возле дверей «Клэриджес».

Репортеры и фотографы жаждали поведать о поступке Энджи и получить снимок ее ног. А если не это, то хотя бы снимок поверженного в прах Короля официантов. Штат «Клэриджес» пытался воспрепятствовать нахальной журналистской братии. Журналистский интерес, как и всякая «паблисити», возбудил Клиффорда.

Нельзя сказать, чтобы Энджи была совершенно не вознаграждена. Что ж, думала она, скоро он бросит Хелен. Хелен не сможет командовать прессой, как могу я. Что такое Хелен? Просто хорошенькое личико. У нее нет состояния; у нее нет имени; нет ничего, никакого места в этой жизни. Есть лишь внимание к ней Клиффорда. Скоро она ему надоест и станет раздражать его. И Энджи решила простить эту маленькую слабость Клиффорду, но не Хелен. Она не опустится до того, чтобы говорить гадости о своей сопернице. Нет. Клиффорд чересчур проницателен. Если сказать о Хелен что-то хлесткое и незабываемое, он расценит это по-своему. Она пойдет своим путем.

— Хелен миленькая девочка, — сказала Энджи, — и как раз то, что тебе нужно. Тебе лишь нужно заострить ее внимание на манере одеваться. Ей не стоит больше выходить на люди столь жалко одетой. Но я сдаюсь — и соглашаюсь. Я буду другом тебе и Хелен. Отзывы на выставку Босха переубедили меня; я могла ошибаться. Я позвоню отцу и выскажусь в пользу Леонардос.

Клиффорд встал, подошел к Энджи, поднял ее скучное, озабоченное лицо пальцами и решительно поцеловал в губы.

Это была ее награда. Это было немного — но кое-что. А Энджи была намерена потребовать заслуженного ею. Она полагала, что нет необходимости спешить. Придет время востребовать. Она будет ждать; и если возникнет необходимость, то ждать месяцами.

Пока Энджи завтракала с Клиффордом, Эвелин разговаривала с Хелен по телефону.

— Ах, мама, — с благодарностью проговорила Хелен, — а я думала, что ты отказалась от меня!

— А я подумала, что тебе нужно знать, какой стресс переживает твой отец. Он вышел из гаража и поднялся на чердак, и теперь режет там ножницами свои полотна. «Лисица с остатками цыпленка» уже вся искромсана. Он сбросил вниз по лестнице кусок от «Стервятников, пирующих на выброшенном из моря ките». А когда он придет в себя и поймет, что испортил свои лучшие картины, это будет для него страшным горем. Он писал этого «Кита со стервятниками» два года, Хелен. Помнишь? Все то время, пока ты училась на курсе «А».

— Я думаю, мама, тебе следует пойти к соседям и подождать, пока он успокоится.

— Соседи уже устали от меня.

— Тебе это только кажется, мама.

— Для твоего отца так важно не расстраиваться.

— Мама, разве ты не понимаешь: я — лишь повод для его расстройств, а вовсе не причина.

— Нет, Хелен, я считаю, что ты не права.

В три пятнадцать Хелен, плача, позвонила в Леонардос и, не застав Клиффорда, оставила для него сообщение, чтобы он срочно позвонил домой. Как Клиффорд провел свое время между двумя и пятью, читатель, я рассказывать в подробностях не стану. Просто сообщу вам, что Энджи снимала в «Клэриджес» небольшие апартаменты для удобства, когда делала покупки на Бонд-стрит — ну, и для всяческих неожиданностей, чаще сексуального характера. Ее квартира в Белгравиа казалась ей чересчур удаленной от интересных светских событий и, к тому же, там она находилась под пристальным взором прислуги.

Клиффорд же чувствовал себя обязанным расплатиться за оказанное благоволение. К его чести, его гораздо больше подстегивал интерес прессы, нежели миллионы Энджи. Он отнюдь не планировал такого поворота событий. Кроме того, он так недавно был влюблен в Хелен, что новая эмоция не смогла еще перебороть устойчивых привычек его жизни: я имею в виду, привычки пользоваться удовольствиями там, где они были ему приготовлены.

К половине шестого Клиффорд был свободен для Хелен. Он отреагировал быстро: его впечатлили не столько слезы Хелен, сколько ее сообщение. «Лисица» была не слишком примечательна и не лишена пороков, однако «стервятники» были большой и замечательной работой, несмотря на натурализм мазков: разлагающееся мясо, разбросанное по берегу в блестящих на солнце полосках жира, и все это на почти эфирном, прозрачном воздухе полотна — и Клиффорд не мог допустить ее гибели.

Юристы из фирмы, близко к которой стоял отец Клиффорда, Отто Уэксфорд, прибыли на место в течение часа после звонка. Они имели намерение защитить то, что оказалось собственностью Леонардос, то есть подтвержденным юридическим предметом дарения автором через представителя Леонардос.

На следующее утро, после того, как уехала полицейская машина и фургон от Леонардос, семь полотен Джона Лэлли были переданы в хранилища Леонардос, включая остатки «Лисицы», извлеченные из сада, и включены в каталог:

1. «Стервятники, пирующие на выброшенном из моря ките» — повреждено

2. «Избиение горлиц» — в хорошем состоянии

3. «Св. Петр и прокаженный у врат Рая» — изрезано

4. «Пир для глаза» — запачкано (кофе?)

5. «Котенок и рука» — запачкано (птичий помет?)

6. «Мертвые цветы» — в хорошем состоянии

7. «Пейзаж с Костями» — изорван

8. «Лисица» плюс фрагменты

Вот уже шесть недель, как малышка Нелл мирно и безопасно посапывала, свернувшись в животе Хелен. Она должна была унаследовать некоторую степень таланта своего деда, и только; вам будет радостно это слышать, ей не достались ни его невроз, ни его дурной нрав; она унаследовала мягкость и миловидность своей бабки по материнской линии, но, слава Богу, не вместе с ее склонностью к мазохизму. Она унаследовала ум и энергию отца, но не его, я признаю это, змеиную повадку. У нее должны были развиться взгляды матери, однако позже, когда она вырастет, ей будет казаться ниже своего достоинства лгать — что совершенно было не свойственно ее матери. Во всем этом наследстве, конечно, была воля случая; и не только для Нелл, но и для нас с вами, кто повстречает Нелл впоследствии на жизненном пути. Но наша малышка Нелл имела одну отличительную черту: привлекать к себе не только самых неприятных, несговорчивых людей, но и самые непредвиденные, даже опасные, события на свою голову. Возможно, то было записано в ее гороскопе; возможно, то была наследственность со стороны другого деда, Отто Уэксфорда — предрасположенность к странным событиям. Или просто, как говаривала моя матушка, где есть ангелы-хранители, там обитают и демоны-искусители. Зло в жизни будто бы опоясывает добро кругами: добро — центральная активная сила: зло — въедливая и ограничивающая. Но, прочитав историю Нелл до конца, вы сами сделаете свои выводы, читатель.

Это рождественская сказка, а Рождество — время, когда всем хочется верить в лучшее, а также в то, что это лучшее победит зло.

Что касается Хелен, то она чувствовала незримое присутствие малышки Нелл — или иного существа: это были и внезапные приступы дурноты, и набухшие груди, которые постоянно о себе напоминали, как всегда бывает во время беременности. Но эти симптомы она относила на счет любви, не подозревая ничего иного.

Факт был в том, что Хелен не желала об этом думать, потому что не хотела ребенка. Может быть, потом, не сейчас. В том новом мире, что открыл ей Клиффорд, было еще столько неувиденного, неузнанного, несделанного. Да и как было ей, Хелен, что саму себя еще непрочно осознавала в этом мире, принести в него нового человека? Она не представляла себе, чтобы Клиффорд мог любить ее беременной: для нее это означало быть слезливой, толстой и вечно больной, какой она видела свою мать в ее последнюю неудачную беременность, всего пять лет тому назад. Беременность кончилась для матери выкидышем на значительном уже сроке. Когда это кровавое, ужасное, вызвавшее столько слез событие произошло, Хелен была странно обрадована, а главным образом, смущена собственными спутанными мыслями и чувствами. А отец, мрачный и грозный Джон Лэлли, сидел возле матери и держал ее за руку с такой нежностью, которой она от него не ожидала. Хелен внезапно ощутила жгучую ревность — и решила оставить дом сразу же, как окончит курс «А» в Школе искусств, а потом поступить в колледж — и уйти, уйти, уйти…

Теперь, встретив Клиффорда, Хелен хотелось забыть прошлое и любить Клиффорда, и думать о блестящем будущем, и уж, конечно, не быть беременной. Клиффорд уже предложил ей выйти за него замуж. Хотя — предложил ли? Или просто сказал в одну из их сумасшедших, полных любви ночей, то бархатно-черных, то освещенных сиянием лампы, что «…я должен рассказать об этом родителям: они считают, что должна быть какая-то свадебная церемония», и на этом они порешили, так, между прочим, в одну из ночей. Поскольку было ясно, что родителям Хелен ничего не удастся организовать вроде «свадебной церемонии», то между ними было решено предоставить это родителям жениха. Кроме того, доход последних, несомненно, превышал доход первых порядка на два.

— Возможно, мы просто тихо поженимся? — предложила Хелен жене Отто, Синтии, когда Клиффорд привез ее в родительский дом в Сассенсе.

Импульсивный малый, этот Клиффорд! Он запросто поставил родителей перед фактом. Дом был в грегорианском стиле; поместье — двенадцать акров. Специально разводимые сады и цветники, в которые раз в год допускалась публика: это местечко славится своими азалиями.

— Отчего же просто и тихо? — спросила Синтия. — Здесь нечего стыдиться. Или есть чего?

Синтии было шестьдесят, выглядела она на сорок, а жила так, будто ей только-только исполнилось тридцать. Она была невысокая, элегантная, живая и совершенно не выглядела англичанкой, несмотря на традиционную твидовую одежду.

— Ах, нет, что вы, — сказала Хелен, хотя еще этой ночью она дважды вставала в туалет; да и в те дни, когда противозачаточные таблетки не были в общем употреблении, признаки наступившей беременности были хорошо известны каждой молодой женщине. В большинстве умов быть беременной — и не замужем все еще являлось чем-то недопустимым.

— Тогда давайте отметим такое торжественное событие со всей помпой, на которую мы способны, — сказала Синтия. — Что касается затрат — Бог с ними! Все эти подсчеты так невыносимо скучны, не правда ли?

Разговор происходил после ланча в большой гостиной. Синтия ставила в плоский сосуд первые весенние цветы: свежие, только что из сада — и поразительно разнообразных оттенков. Хелен показалось, что Синтия более озабочена цветами, нежели благополучием сына.

Однако позже, наедине, Синтия спросила Клиффорда:

— Милый, ты уверен, что тебе этого хочется? Ты ведь никогда не был женат; все это так внезапно, а она так молода…

— Я уверен в себе, — сказал Клиффорд, и ему было приятно ее внимание. Ему оно редко доставалось. Мать была вечно занята. То она бывала занята обслуживанием отца, то цветами и вазами, то делала какие-то таинственные телефонные звонки, то просто быстро одевалась и уходила из дома.

Отец лишь рассеянно-любовно улыбался ей вслед; похоже было, все, что нравилось ей, нравилось и ему. Ни ранее, ни теперь, когда он вырос, по Клиффорду родители не скучали — и почти им не интересовались. В их жизни ему не оставалось места.

— Из моего личного опыта общения с мужчинами, — начала Синтия, и Клиффорд подумал: «Да, это важно: из личного опыта»; — когда мужчина говорит, что знает, что он делает, это означает прямо противоположное.

— Она — дочь Джона Лэлли, — сказал Клиффорд. — А он — один из величайших художников страны и своего времени. Если не самый великий.

— Но я никогда не слышала о нем, — сказала Синтия, на стенах дома которой можно было видеть и Мане-младшего, и других. Отто Уэксфорд был в то время директором компании «Дистиллерс»; дни нищеты и бедствий для Уэксфордов были далеко позади.

— Однажды услышишь, — ответил Клиффорд. — Раз уж я имею отношение к этому человеку.

— Милый, — ласково сказала Синтия, — художники велики, потому что велик их талант, а не потому что ты или Леонардос делаете их таковыми. Ты ведь не Бог.

Клиффорд поднял брови и ответил:

— Не Бог? Я уже теперь фактически глава Леонардос, а в мире искусства это равно Богу.

— В таком случае, я чувствую, что некто столь же всемогущий, как Энджи Уэлбрук, за кем стоит парочка золотых рудников…

— Парочка? Шесть золотых приисков.

— …шесть золотых приисков, была бы более подходящей партией. Это не означает, конечно, что твоя Хелен не мила.

Было условлено, что поженятся они с Хелен летом, венчание будет происходить в деревенской церкви, а на лужайке перед домом будет устроен пир для всей округи, будто Уэксфорды были местным дворянством.

Конечно, они им не были. Отто Уэксфорд, инженер-строитель, бежал со своей женой-еврейкой Синтией в Лондон из Дании в 1941 году. К тому времени у них уже был маленький сын. В конце войны, когда Синтия работала на военном заводе, а их сын был эвакуирован в Сомерсет, Отто дослужился по майора разведвойск и приобрел много влиятельных друзей. Оставил ли он разведку в действительности или нет, так и было много лет тайной для семьи; но как бы то ни было, что-то помогло Отто быстро продвинуться к вершинам финансового послевоенного мира, и теперь он слыл человеком богатым, влиятельным и проницательным. Он держал как «роллс-ройс», так и выездных лошадей; жил в прекрасном старинном поместье: его жена выезжала на псовые охоты и была принята в дворянских семьях.

В то же время, они никогда в прямом смысле не принадлежали к высшим кругам. Может быть, оттого, что глаза их слишком были ярки, или оттого, что в них обоих была излишняя живость; они читали романы, что не было принято; зачастую говорили удивительные вещи. Будучи зваными к ним на чай, вы могли застать их запросто сидящими в гостиной и болтающими с непринужденностью, граничащей с бесстыдством.

Короче, к ним относились приязненно, но с осторожностью. Молодой Уэксфорд уже был известен. Приглашение на свадьбу приняли все: интересен был и жених, и шампанское, и не по-английски добротное обильное угощение.

— Мама, — спросил Клиффорд в воскресное утро, — что говорит отец по поводу моей женитьбы?

Вопрос был задан не напрасно: Отто вообще говорил мало, а по этому поводу — ничего. Клиффорд ждал одобрения своего выбора — или неодобрения, но не дождался. Отто был доброжелателен, галантен и внимателен, но казалось, что Клиффорд ему приходится не родным сыном, а чем-то вроде сына близких друзей.

— Почему он должен что-то говорить? Ты достаточно взрослый, чтобы иметь собственное мнение.

— Он хотя бы находит ее привлекательной?

Это был излишний вопрос. Сам Клиффорд не мог понять, почему он задал его. Только со своим отцом Клиффорд терялся и не знал, о чем говорить.

— Милый, об этом нужно спрашивать не меня, — был ответ.

У Клиффорда создалось впечатление, что он обидел родителей.

Мать была по-прежнему жизнерадостна и очаровательна, но чувство неловкости не оставляло Клиффорда. Бог знает почему: отец поехал на охоту, Синтия осталась дома специально для того, чтобы составить компанию Хелен.

— Этот дом — все равно что театр, — пожаловался Клиффорд Хелен ночью. Они остались до утра понедельника.

Им постелили в разных комнатах, но выходящих в один коридор, поэтому естественно и ожидаемо, Клиффорд оказался в спальне Хелен.

— Тут все нереально. Это не дом, а явочная квартира. Ты знаешь, что мой отец — шпион? — спрашивал Клиффорд.

— Ты мне уже говорил, — отвечала Хелен, но едва могла в это поверить.

— Так что ты о нем думаешь? Он тебе нравится?

— Он — твой отец. Я не думала о том, нравится мне он или нет. Он для меня стар.

— Хорошо. А он находит тебя привлекательной?

— Откуда мне знать?

— Женщины всегда знают это.

— Ничего подобного.

Они слегка поспорили, Клиффорд раздражился и ушел к себе, не приласкав Хелен. Он чувствовал себя оскорбленным тем, что мать поселила их в разные спальни: он видел в этом злой умысел, ожидание их любви украдкой. К этому неудовольствию прибавилось раздражение на Хелен.

Но рано утром Хелен сама пробралась в его комнату: она смеялась, как ни в чем ни бывало, дразнила его; и он почувствовал себя легко и свободно, как и в первые дни их связи, и забыл свою злость. И он подумал, что Хелен способна восполнить недоданное ему родителями: чувство близости и искренности, избавление от опасений, что за его спиной плетутся интриги. Когда у них с Хелен будут дети, подумал он, он обязательно позаботится о том, чтобы в их жизни для них нашлось место.

Между тем, лежа бок о бок в своей спальне, его родители разговаривали о нем.

— Тебе следовало бы уделять сыну больше внимания, — говорила Синтия. — Он обостренно чувствует твое равнодушие.

— Я считаю, что ему пора перестать суетиться: он всегда раздражал меня суетливостью.

Отто шел по жизни торжественно, медленно и спокойно.

— Но он таким родился, — возразила Синтия.

Это действительно было так: мальчик, родившийся день в день через девять месяцев после встречи родителей, будто протестовал своей мятежной натурой против внезапности и странности этой встречи. Матери было едва семнадцать, и она была дочерью банкира; отец в свои двадцать лет уже сам основал небольшую строительную фирму. Отто в момент их встречи находился на лестнице и следил за креплением стекла. Взглянув вниз, он увидел Синтию. Синтия глядела на него, подняв голову. Так оно и случилось: никто из них двоих не ожидал скорого рождения ребенка; никто не ожидал и мести влюбленным со стороны семьи Синтии. Из-под носа Отто начали уплывать выгодные контракты, что обрекло влюбленных на нищету и постоянное передвижение. Но ничто не изменило бы их решения, даже если бы они знали все заранее.

И никто уже, ни они, ни семья Синтии не ожидали ужасов немецкой оккупации, депортации и массового убийства евреев. Семья Синтии бежала в Америку; они с Отто ушли в подполье, участвовали в Сопротивлении, а ребенка передавали с рук на руки, пока все трое не уплыли кораблем в Англию, где Отто получил задание. С тех пор привычка к секретности осталась у них обоих. Синтия с успехом прикрывала этой привычкой свои любовные интрижки. Отто знал и прощал это. Он не видел в том ничего оскорбительного: он видел только страсть к интригам, что была и у него в крови. Он сам удовлетворял эту страсть профессионально; а чем было удовлетворяться ей?

— Мне бы хотелось для него более солидного занятия, — сказал Отто. — Делец от искусства! Искусство — не бизнес.

— Но у него было трудное детство, — возразила Синтия. — Он чувствует потребность крутиться, чтобы выжить; к тому же, разве мы с тобой не являли ему пример того же? Это именно то, чем занимались мы, ты и я.

— Но он — дитя мирного времени. Мы были детьми войны. Одного я не пойму: отчего все дети мира столь низменны?

— Низменны?!

— У него нет ни моральных принципов, ни политических; все, что у него есть — это эгоистический интерес.

— О, Бог мой! — только и вздохнула Синтия и спорить не стала. — Полагаю, что именно это сделает его счастливым. А тебе понравилась его девушка?

— Я понимаю, что его в ней привлекает, — отвечал Отто. — Но она заставит его плясать под свою дудку.

— А я думаю, что она нежное и естественное существо, совсем не как я. Из нее получится хорошая мать. Я уже жду внуков. Нам с тобой нужны внуки.

— Да, мы их уже достаточно ждали, — подтвердил Отто.

— Надеюсь, он угомонится с нею.

— Он слишком суетлив, чтобы успокоиться и угомониться, — медленно проговорил Отто и заснул.

Однажды утром Хелен поднялась со своей белоснежной постели, поддерживая впалый бледный живот, в котором жила внутренняя боль, и позвонила Энджи.

— Энджи, — проговорила она, — приезжай, пожалуйста. Мне нужно с кем-то поговорить.

Энджи приехала. Она поднялась по лестнице в спальню, в которой провела четыре памятных, однако крайне неудовлетворительных ночи с Клиффордом, четыре — за все их одиннадцать месяцев, проведенных вместе; нет, конечно, не в прямом смысле вместе, а в обещаниях Клиффорда о том, что они будут, наконец, вместе.

— Так в чем дело? — спросила Энджи и тут же заметила, что Хелен очень больна: настолько больна, что неправильно застегнула свой коричневый шелковый пеньюар; что ее белая, высокая грудь теперь больше, чем обычно. Тут же почувствовав гордость за свою маленькую твердую грудь, Энджи еще раз убедилась в том, что, если вести дело мудро, то Клиффорд в конце концов попадет в ее руки.

Хелен не отвечала. Она бросилась ничком на шкуру, расстеленную поперек кровати, и лежала так, скорчившаяся и растрепанная, но все равно прекрасная. Она могла только рыдать.

— Это может означать только одно, — изрекла Энджи, — ты беременна. И ты не хочешь этого. И не решаешься сказать Клиффорду.

Хелен не пыталась отрицать слова. На Энджи были удивительные красные брюки, но Хелен даже не осмелилась взглянуть на ее ноги. Наконец-то, из рыданий и отрывочных звуков сложились слова.

— Я не могу сейчас иметь ребенка, — плакала Хелен. — Я еще слишком молода. Я не буду знать, что с ним делать.

— Делать? Что каждый разумный человек делает с ребенком? Передает его воспитание няне, — отвечала Энджи.

Само собой, в том мире, где вращалась Энджи, люди поступали именно так. Но Хелен было только двадцать два, и она была так же безответственна и эгоистична, как и любая хорошенькая и обуреваемая желаниями девушка ее возраста, но, по крайней мере, в отличие от Энджи, она понимала, что в вопросе о детях все не так просто. Ребенок требует от матери всей ее любви, а потребности маленького человека могут изменить и сам характер матери: сделать ее подобием любого дикого животного; одним словом, самкой.

— Помоги мне, Энджи, — взмолилась Хелен. — Я не могу сейчас решиться на ребенка. Но я не знаю, куда пойти; к тому же, аборты стоят денег, а у меня их нет.

У нее, бедняжки, и в самом деле, ничего не было. Клиффорд был не из тех, кто помещает в банк деньги на счет своей женщины, а потом спрашивает, куда был истрачен каждый пенни. Он не спрашивал о денежных потребностях девушки, даже если эта девушка была его официальной невестой. Клиффорд питался в лучших ресторанах, приобретал дорогостоящие вещи, но был крайне скуп в ежедневных расходах.

Значит, все надо было сделать так, чтобы Клиффорд не заподозрил. Как тяжело было Хелен! Примите во внимание те времена. Всего-то двадцать лет назад, но как тяжело было девушке, беременной — и не будучи замужем: ни женских консультационных центров, ни государственных выплат по беременности. Везде, куда ни кинь взор, одни проблемы.

Когда-то лучшая подруга Хелен, Лили, в семнадцать лет сделала относительно удачный аборт, однако через два дня ее увезли в больницу с сепсисом. Шесть часов Лили находилась между жизнью и смертью; с одной стороны от ее кровати сидела Хелен, а с другой — полицейский, ожидавший, когда Лили придет в себя, чтобы тотчас же привлечь ее к ответственности за нелегальный аборт. Лили умерла; наказание наступило само собой. На вопрос о наказании уголовном полицейский сказал, что это грозит двумя годами заключения. «Подумайте, что она сделала с бедным ребенком!» — прибавил он. Бедная Лили, вот все, что вертелось тогда в голове у Хелен. Можно вообразить теперь, как напугана была Хелен: она боялась иметь ребенка; еще больше она боялась избавляться от ребенка.

Энджи лихорадочно обдумывала ситуацию. На ней были модные красные брючки, однако, как мы уже отмечали, у нее были некрасивые ноги: толстые над коленями, кривые в лодыжках. Что касается ее лица, то обильный, грубый макияж по моде того времени не делал его лучше, а яркий загар Южной Африки отчего-то придавал ее коже сероватый оттенок. Кроме того, у нее был массивный мясистый нос. Лишь глаза ее были прекрасны: зеленые и огромные.

Хелен, свернувшаяся клубочком на кровати, была женственна, бледна, нежна и несчастна. Она постоянно куталась в свой шелковый коричневый пеньюар, который внезапно стал ей мал. Однако ничто: ни набухшая грудь, ни бледное, заплаканное лицо не в силах были скрыть ее красоты, отчего в Энджи вновь взыграло желание мщения. В самом деле, крайне несправедливо, что некоторые могут вовсю пользоваться своей красотой, а другие ею не обладают. Я думаю, вы согласитесь со мной.

— Милая моя Хелен! — утешила ее Энджи. — Конечно, я помогу тебе. У меня есть один адресок. Прекрасная клиника. Там безопасно, тихо, скрыто от глаз. Клиника «Де Вальдо». Я одолжу тебе денег. Конечно, нужно сделать аборт: не будешь же ты на собственной свадьбе глубоко беременной. Клиффорду это не понравится. Все, чего доброго, подумают, что он женится на тебе только потому, что ты беременна. А поскольку ты будешь в белом платье, то все, конечно же, станут оглядывать твою фигуру.

Прекрасная клиника, скрытая от глаз — одно это способно напугать кого угодно.

Энджи привезла Хелен в клинику «Де Вальдо» в тот же день. Хелен при этом так не повезло (Энджи на это и надеялась), что она попала в руки доктора Ранкорна, маленького, толстенького, пожилого человека с огромными линзами очков, через которые он внимательно рассматривал самые интимные места Хелен, а своими короткими толстыми пальцами слишком долго (или так, во всяком случае, показалось Хелен) прикасался к ее телу. Но что могла сделать бедная беззащитная девушка? Ей казалось, что, отдав себя в руки «Де Вальдо», она утеряла безвозвратно и достоинство, и честь, и все права: ей казалось, она не имела права оттолкнуть толстые пальцы доктора Ранкорна. Она не заслужила ничего лучшего, кроме этого липкого прикосновения. Разве она не решала участь ребенка Клиффорда, даже не поставив его в известность? Разве она не преступала закона? Как ни посмотреть, она была преступницей, и водянистые глаза доктора Ранкорна из-под толстых стекол подтверждали это.

— Значит, мы не хотим оставлять маленького вторженца внутри нас? — спросил доктор Ранкорн гнусавым, астматическим голосом. — В десять часов утра мы начнем возвращать вас к нормальному состоянию! Для такой красотки, как вы, недопустимо терять ни дня своей цветущей юности!

Маленький вторженец! Ну что ж, он был недалек от истины: именно так ощущала Хелен присутствие Нелл внутри себя. Но все же это слово заставило ее поежиться. Она ничего не сказала в ответ. Она понимала, что полностью зависит от воли доктора Ранкорна и его жадности. Вне зависимости от назначаемой им цены его клиника всегда была полна клиентами. Если он «делал» вас завтра, вам «везло», но везло и доктору Ранкорну. Впервые в жизни Хелен чувствовала острую необходимость, впервые действительно страдала — и поэтому держала язык за зубами.

— В следующий раз, когда вам вздумается повеселиться, малышка, не шалите так. Вы были очень неосторожной девочкой. Сегодня на ночь вы останетесь в клинике, так что мы за вами проследим.

Какая кошмарная то была ночь! Хелен никогда ее не забудет. Пушистый желтый ковер, бледно-зеленая ванная, телевизор и радио ничего не смогли изменить в общей отвратительной обстановке этого места. Ей пришлось позвонить Клиффорду и опять солгать.

Было шесть вечера: Клиффорд в Леонардос вел переговоры о покупке картины неизвестного мастера флорентийской школы с делегацией галереи Уффици. Клиффорд имел серьезные основания предполагать авторство Боттичелли. Он готов был переплатить, но не настолько, чтобы итальянцы заподозрили в картине большую ценность, чем полагали. Иногда итальянцы, избалованные культурным изобилием своей страны, упускают из-под носа нечто удивительное и экстраординарное.

Глаза Клиффорда были голубее, чем обычно; он откидывал со лба густую прядь волос, которые носил длинными, по молодежной моде того времени; а разве тридцать пять — это еще не молодость? Он носил джинсы и заштатную рубашку. Итальянцы, чинные и пожилые, демонстрировали культуру своей нации приличными костюмами, золотыми кольцами и драгоценными запонками. Но они остались в проигрыше: заправлял здесь Клиффорд, и он смущал их — и ничуть не смущался сам. Они не понимали, что здесь, среди мраморных порталов, делает этот чересчур молодой человек, который явно принадлежит лишь современности? Отчего он интересуется прошлым? Это опровергало их итальянские стандарты. Они не понимали, знает ли он больше — или меньше, чем они. Не много ли он предлагает — или, вернее, не мало ли они запросили? Возможно, лавры теперь достаются раскованным и небрежным? Зазвонил телефон: Клиффорд снял трубку. Итальянцы почуяли передышку и сдвинулись, совещаясь.

— Милый, — как ни в чем ни бывало начала Хелен, — я знаю, что ты не любишь, когда я беспокою тебя в офисе, но когда ты приедешь домой, меня там не будет. Позвонила мама и сказала, что мне разрешено появиться домой. Я собираюсь провести денька два у родителей. Мать говорит, что, пожалуй, приедет на нашу свадьбу!

— Возьми с собой чеснок и распятие, — сказал Клиффорд. — И не давай отцу спуску.

Хелен жизнерадостно рассмеялась и проговорила:

— Не будь таким букой!

Он повесил трубку. Итальянцы, посовещавшись, повысили цену на целую тысячу. Клиффорд вздохнул.

Вновь зазвонил телефон: на этот раз была Энджи.

Поскольку она была совладелицей Леонардос, ее всегда соединяли с Клиффордом. Эта привилегия отдавалась лишь Хелен, Энджи и биржевому маклеру Клиффорда. Последний любил принимать спонтанные решения — и был в этом удачлив; однако время от времени нуждался в быстром одобрении или неодобрении Клиффорда.

— Клиффорд, — сказала в трубку Энджи, — это я. Я хочу позавтракать завтра вместе.

— Позавтракать, Энджи! — Клиффорд попытался загипнотизировать итальянцев своей улыбкой, надеясь, что Энджи быстро отключится. — Ты же знаешь, что я всегда завтракаю с Хелен.

— Завтра утром ее не будет.

— Откуда тебе это известно? — Клиффорд почуял опасность. — Она поехала к матери. Разве нет?

— Нет, она не поехала, — прямолинейно заявила Энджи. Она отказалась вдаваться в подробности, и они договорились встретиться у него утром в восемь часов. Клиффорд надеялся, что раннее время встречи обескуражит ее, и она откажется, но просчитался. Он было предложил встретиться в «Клэриджес», но она высказала опасения, что ему придется слегка поволноваться, а может быть, даже покричать, поэтому удобнее это сделать будет дома.

Представители галереи Уффици подняли цену еще на пятьсот фунтов — и на этот раз уломать их не удалось. Клиффорд вышел из себя: он подсчитал, что два телефонных звонка стоили ему полторы тысячи фунтов.

Когда улыбающиеся итальянцы ушли, Клиффорд, совсем не улыбаясь, снял трубку и позвонил Джонни, давнему другу, помощнику и шоферу отца, и попросил его съездить к Лэлли в Эпплкор и навести справки, там ли Хелен. Джонни все исполнил и доложил в полночь: Хелен дома нет. Там были лишь плачущая женщина средних лет и мужчина, который в гараже рисовал картину: нечто вроде гигантской осы, жалящей обнаженную девушку.

Клиффорд провел не менее ужасную ночь, чем Хелен; он тоже никогда не смог ее забыть. В кипящий котел ревности человек обычно добавляет капля за каплей все унижения, какие ему пришлось перенести в жизни; каждую несправедливость, каждую опасность, что выпадала на его долю, каждую потерю, которую он понес и все свои страхи; там же варятся наши сомнения, ощущение тщеты существования; и наше подсознательное ожидание кончины, смерти и небытия. А наверху, как пена на варенье, остается сознание того, что все потеряно; в особенности таимая каждым надежда, что когда-нибудь, однажды, нас посетит истинная любовь, и мы будем любить и верить — и сами будем любимы.

Туда, в этот котел была брошена мысль, что ему, Клиффорду, в жизни лишь завидовали или восхищались им, но никогда, никогда не любили: даже его собственные родители. Туда же ушло воспоминание о девушке по вызову, что презирала его больше, чем он презирал ее — такое не вытравить из души. И еще, и еще… как он был осмеян, оплеван; и его неспособность, и его стыд и отчаяние… Не говоря уж о школе, когда он был нескладным, тощим, да еще и малорослым, в то время как другие были высокими: он начал расти, лишь когда достиг шестнадцати… и тысячи других унижений детства. Бедняга Клиффорд: одновременно и слишком настырный, и слишком чувствительный… Теперь все эти ингредиенты варились и стекались в единую массу горя и отчаяния. Он был убежден, что пока он лежит здесь, на их кровати, без сна, Хелен находится в чьих-то руках; что губы Хелен целуют губы кого-то более молодого, страстного и сильного… Нет, Клиффорду не забыть той ужасной ночи… И никогда уже, я боюсь, он не сможет вполне доверять Хелен, так круто посеяла в его душе зерна сомнения Энджи…

В восемь часов утра прозвенел звонок, Небритый, разбитый, отравленный своими же собственными фантазиями, влюбленный так отчаянно, что никогда ранее и предположить не мог, Клиффорд открыл дверь Энджи.

— Что с Хелен? — был его первый вопрос. — Где она? Ты знаешь?

Энджи ничего не ответила. Она молча поднялась по лестнице в спальню, сняла с себя одежду — и легла, проворно прикрывшись простыней.

— Во имя всего, что было между памп, — сказала она. — И в благодарность за миллионы моего отца. Ему необходимы сведения о Боттичелли, если это, конечно, он. Внемли моему совету: деньги можно получить от показа новых мастеров, а не старых.

— Деньги можно получить от показа и тех, и других, — отвечал Клиффорд.

Но тон Энджи был молящим. Она была для Клиффорда предметом знакомым, она была здесь, наконец. А он был расстроен сверх меры. (Думаю, что я сказала достаточно в защиту Клиффорда, и мы простим ему и в этот раз).

Клиффорд лег рядом с ней, представил себе, что это не Энджи под ним, а Хелен — и почти преуспел; потом Энджи очутилась на нем, и тут он потерпел совершенное фиаско.

Еще до того, как все безрезультатно закончилось, он уже пожалел об этом. Кажется, мужчины сожалеют об этом даже чаще, чем женщины.

— Так где Хелен? — спросил он, как только освободился из-под Энджи.

— Она в клинике «Де Вальдо», — как ни в чем не бывало отвечала Энджи, — делает аборт. Операция назначена на десять.

На часах было 8.45. Клиффорд начал поспешно одеваться.

— Почему она не сказала мне? — спросил он. — Дурочка!

— Клиффорд, — томно и с укором произнесла с постели Энджи, — неужели тебе невдомек, что это оттого, что ребенок не твой?

Клиффорд замедлил движения. Энджи было хорошо известно, что если ты только что изменил сам, как сделал это Клиффорд, то ты легче поверишь в измену своего партнера.

— Ты так доверчив, Клиффорд, — продолжала Энджи, и напрасно она это сказала, потому что, одеваясь, Клиффорд поймал отражение Энджи в старинном оправленном в золото зеркале, в которое, должно быть, гляделась добрая тысяча женщин, поскольку зеркалу было триста лет. Выражение лица Энджи было очень странно: она выглядела сущей мегерой; самой злобной из женщин, глядевшихся в это зеркало. Глаза Энджи сверкали: в них Клиффорд неожиданно для себя разглядел злобу. Он понял все, что замышляла Энджи: понял слишком поздно, чтобы спасти свою честь, но вовремя, чтобы еще успеть спасти Нелл.

Клиффорд не сказал Энджи более ни слова: он оставил ее на своей кровати, на которую она не имела никакого права: это было место Хелен.

Свадьба Хелен Лэлли и Клиффорда Уэксфорда состоялась летом 1965 года. На Хелен было свободное атласное платье кремового цвета, отделанное бельгийскими кружевами. Все приглашенные единодушно считали, что из нее вышла бы модель, до того утонченно-изысканна была Хелен. Но на самом-то деле Хелен была для модели слишком пухленькой в свои двадцать с небольшим; это уже потом, когда усталость, заботы и время истончили ее, она могла бы вполне зарабатывать на жизнь этой профессией.

Клиффорд с Хелен являли собой красивую пару: львиная грива Клиффорда горела на солнце, а ее каштановые завитки раздувало ветром. На свадьбе были «все нормальные люди», то есть близкие, кроме отца невесты, Джона Лэлли. Мать невесты, Эвелин, скромно сидела в закутке все в том же голубом наряде, который был на ней и в тот вечер, когда познакомились Клиффорд и Хелен. Она оставила своего мужа, и знала, что это будет означать неделю, а может быть больше, скандала. Но ее это уже не волновало.

Шафером на свадьбе был Саймон Хэрви, писатель из Нью-Йорка. Клиффорд знал его весьма близко: они встретились как-то в пабе, и он одолжил ему свою пишущую машинку. Теперь Клиффорд был вынужден одолжить ему еще и денег на дорогу, но друг есть друг: у Клиффорда было множество знакомых — и мало друзей. Саймон писал комические рассказы из жизни гомосексуалистов. В то время еще было слишком рано, чтобы они заимели популярность. (Слово «гей» только-только вставало на ноги; быть гомосексуалистом означало сделать весьма смелый шаг, и говорить об этом можно было только шепотом). В наши дни он бы стал, конечно, миллионером.

— Как она тебе? — спросил Клиффорд.

— Если тебе нравится жениться на женщине, — сказал Саймон, — она, конечно, лучшее, что ты мог найти.

Он не потерял, к счастью, колец, и произнес прочувствованную речь, которая одна стоила билета на самолет от Нью-Йорка и обратно (стоимости билетов ему уже никогда не вернуть — Клиффорд это понял сразу).

Дядя Хелен по материнской линии, Фил, был посаженным отцом. Он торговал автомобилями; в летах, с большим носом и багровым лицом. Однако лучшей кандидатуры не нашлось: все более молодые люди мужского пола, знакомые Хелен, были или ее ухажерами, или когда-то ее любовниками, а это было уж вовсе неподходяще. Конечно, они бы ни проговорились — а Клиффорд бы не узнал, но Хелен хотела, чтобы ее замужество начиналось не со лжи, пускай и малой. Клиффорд, как ни странно, не возражал против дяди Филиппа, только сказал, что иметь в семье автомобильного дилера очень выгодно, и тут же сделал заказ на «мерседес», поскольку теперь он станет женатым человеком. А Хелен радовалась и дяде Филиппу — настолько был ощутим явный перевес приглашенных со стороны жениха. У Хелен было много друзей, однако как многие хорошенькие женщины, она лучше себя чувствовала в компании людей постарше, но грустила, не находя одного языка с женщинами, ощущая, что они недолюбливают ее.

Никто (исключая Клиффорда) не догадывался, что Хелен на четвертом месяце беременности. Знала, конечно, Энджи, но ей не было послано приглашение на свадьбу, и она вернулась в Йоханнесбург зализывать раны. (Хотя Энджи все еще собиралась вернуть себе Клиффорда в конце концов, и никакие помехи на пути не в силах были ее остановить).

Это был чудесный день во всех отношениях. Сэр Лэрри Пэтт подошел к Клиффорду и сказал:

— Клиффорд, я слагаю оружие. Ты — новый мир. Я — старый. Я подаю в отставку. Ты будешь управляющим Леонардос. Совет вчера так решил. Ты слишком молод, и я говорил им это, но они не согласились. Теперь все поступает в твои руки, парень.

Счастье Клиффорда было полным. Такой день больше не повторится! Хелен пожала его руку своей маленькой белой ручкой, но он не ответил на пожатие, а лишь спросил:

— Как наш ребеночек?

— Ш-ш-ш! — был ответ.

А сам он даже не заметил того, что более не принимает ее такой, какая она есть, а судит ее, подумав, что рукопожатие Хелен было вульгарно.

Леди Ровена выглядела, как подросший мальчик, в своей серой тунике с галстуком; она стреляла глазами с наклеенными ресницами на (которые в то время была мода) в направлении одного из кузенов Синтии из Миннеаполиса, и быстренько условилась с ним о любовном свидании прямо под носом у его жены. Синтия все видела — и вздыхала. Она думала о том, какую ошибку сделала, пригласив его: ей не следовало бы идти на контакт с собственной, теперь американской, семьей, которая так оскорбила ее когда-то в юности. Дурно, что такие качества передаются с кровным родством, рассуждала она про себя: Синтия помнила, как родной отец любил и ласкал ее в один день — и отталкивал на другой. Она совершила почти подвиг, вызволив семью из Дании: рисковала жизнью, а отец холодно поблагодарил ее, даже не улыбнувшись.

Было удивительно, что, как только закончились свадебные дни, талия Хелен мгновенно потолстела: всего двумя днями позже ее свадебное платье уже нельзя было застегнуть на ней, а неделей позже она уже просто не смогла его натянуть.

— Замечательно, — изрек Клиффорд, который находил удовольствие в том, чтобы измерять прогресс беременности посредством платья. — Мне думается, что тебе хочется передохнуть. Но позволь возразить: у нас еще множество дел.

И это действительно было так. Дом в Примроуз-хилл, что был куплен Клиффордом, необходимо было переделать из обычного жилища в подходящее именно Клиффорду; в нем намечалось вести приемы, а так как Клиффорд был вечно занят, то этим предстояло заняться Хелен.

И она занялась. Она не могла ни дня посидеть и успокоиться при своей беременности. Клиффорд же беспокоился о ней и не допускал переутомления. Как только он видел, что она слишком упорно чем-то занимается, он обычно хлопал в ладоши и приказывал: «Хватит!» Он сам занимался обоями, окраской, развешиванием картин; заказал только антикварную мебель, точно зная, что мебель новой конструкции не будет иметь впоследствии хорошей продажной цены. Казалось, он полностью одобрял все, что делала она: по крайней мере, он ни разу не показал неодобрения. На уик-энд он обычно играл в теннис, а она наблюдала — и восхищалась им. Он любил, когда им восхищались. И она понимала это.

— Ты не слишком спортивна, — пожаловался он.

Тогда Хелен предположила, что, возможно, Энджи — или другие — были более спортивны.

Внешне все выглядело прекрасно: дни были солнечные, теплые и летели один за другим, все в действии; ребенок уже пинал мать в живот; ночи были менее страстными, чем прежде, иногда создавались неловкие ситуации, но, в целом, все было хорошо.

Изредка их навещали знакомые Клиффорда. Найдя юную жену Клиффорда совсем не глупою, как они ожидали, они становились и ее друзьями. А ее собственные друзья и подруги приходили, осматривали дом, мужа, ее саму — и уходили навсегда, считая ее для себя потерянной. Как могли они, молодые, бедные, безамбициозные, ведущие богемную жизнь, быть на равных с Клиффордом Уэксфордом, характеристика «просто человек» была явно недостаточна, чтобы стать гостем в его доме.

Да и как теперь она сама могла быть на равных с ними? Понятно, что теперь она — не что иное, как жена Уэксфорда. И она научилась обходиться без друзей, без женских разговоров, без теплоты человеческого общения: когда друзья уходили, она не звала их обратно. Они все были славными людьми: они пришли бы еще, невзирая на Клиффорда. Но, читатель, правда состояла в том, что ей уже это было тяжело: она стала набирать вес, жиреть, как женщины в поздней беременности, и ребенок давил; но она сжимала зубы — и улыбалась, несмотря на усталость, боль и раздражение, улыбалась на благо Клиффорда.

Она желала быть для Клиффорда всем: пусть он никогда, никогда больше не взглянет на другую женщину.

И в то же время она догадывалась, что ее усилия бесполезны: она уже потеряла его. Хотя — как и когда — неведомо.

Малышка Нелл родилась на Рождество, в 1965 году, в госпитале Миддлсекс. Теперь Рождество — время не лучшее для родов. Медицинские сестры и акушеры пьют шерри и поют рождественские гимны, под омелой целуются с молодыми врачами; какой-нибудь престарелый хирург или просто старший по должности переодевается в Деда Мороза.

Хелен родила Нелл совершенно одна, в отдаленной палате. Она лежала в платном отделении, на свое несчастье; будь то общая палата, хотя бы кто-нибудь из рожениц помог ей. Но красная сигнальная лампочка зажигалась в сестринской час за часом — и никто не приходил к ней на помощь. В то время еще не было моды, чтобы при родах присутствовали отцы; но Клиффорд, я уверена, содрогнулся бы при одной мысли об этом.

Впрочем, он и не мог присутствовать, поскольку они с Хелен были приглашены на рождественский ужин к выдающемуся художнику Дэвиду Феркину, который запланировал изменить галерее «Бо Артс» и перейти в Леонардос; и Клиффорд, ввиду важности предстоящего, не собирался пренебречь приглашением. Но по пути к Феркину, в такси, Хелен почувствовала первые схватки. Конечно, она не захотела быть помехой на празднике.

— Я не думаю, что уже пора, — сказала она. — Может быть, это просто пищевое отравление. Послушай, останови возле госпиталя, они присмотрят за мной и отправят домой, если все хорошо, тогда позже я приеду к Феркину на такси.

Клиффорд послушался, высадил ее возле госпиталя и уехал один.

— Даже если она и рожает, — разглагольствовал Дэвид Феркин, когда Хелен так и не приехала, — первые роды идут очень долго, так что беспокоиться не о чем; а, впрочем, я сомневаюсь в этом. Но роды — это совершенно естественный процесс. И мы не должны вмешиваться и обращаться к помощи медицины.

Дэвид Феркин ненавидел детей — и был горд этим. Все гости дружно признали то, что Хелен — красивая, здоровая женщина, а, значит, беспокоиться не о чем; и никто не начал подсчитывать на пальцах, сколько месяцев прошло со дня свадьбы, или, по крайней мере, Клиффорд этого не заметил.

Да, Хелен в самом деле была красивой, здоровой женщиной, хотя и безмерно перепуганной, а малышка Нелл — прекрасным, здоровым ребенком, и родилась она совершенно самостоятельно — в три часа десять минут ночи. Звезда Нелл миновала созвездие Стрельца и вошла в созвездие Козерога, наделив ее и здоровьем, и живостью, и красотой. Луна всходила для нее в Водолее, что придало ей доброту, благородство, очарование и щедрость души. Венера была в это время в центре небосвода, в Весах, что наполнило Нелл желаниями, дало ей силы любить и быть любимой. Но Меркурий в то время был слишком близок к Марсу, а Нептун — в оппозиции к обоим, Солнце Нелл противостояло Луне — это-то и предопределило странные события в жизни Нелл: и великие беды — и великую удачу. Сатурн, в сочетании с Солнцем, также чинил козни в двенадцатом доме: предположительно, настанут в ее жизни дни, когда она будет глядеть на мир из-за решетки. Вообще-то, это нередкий взгляд на все сущее.

Ну вот, пожалуй, и все. Какой еще отчет дать о том, чему причиной не мы сами, а слепая судьба?

Акушерка с пристыженным лицом, услышав первый крик Нелл, вбежала в палату, и вскоре Нелл была вымыта, завернута в чистые пеленки — и вручена Хелен. Хелен моментально влюбилась в нее: не так, как она влюбилась в Клиффорда — в эротическом возбуждении и стремительно, необдуманно, но на веки вечные, спокойно и сильно.

Когда Клиффорд, наконец, оторвался от бренди и крекеров, поданных после ужина, и уже в четыре часа утра сидел возле кровати Хелен, она показала ему младенца: почти со страхом, благоговейно приподняв пеленку с крошечного личика, наклоняясь над колыбелью. Она никогда не знала наверняка, что именно Клиффорду понравится, а что — нет; что он одобрит, а что осудит. Она стала очень застенчивой, стыдливой, почти робкой. Она сама не понимала, в чем дело. Раньше она надеялась, что рождение Нелл улучшит ее жизнь с Клиффордом.

Она даже не думала, как видите, ни о собственной боли, ни о том, что только накануне Клиффорд с легким сердцем оставил ее в трудном положении; она думала только о том, как бы угодить ему. В эти первые месяцы их совместной жизни Хелен была, как никогда, похожа на свою мать.

— Девочка! — воскликнул Клиффорд, и на мгновение Хелен подумала, что он выразил неудовольствие; но он взглянул в личико своей дочери и улыбнулся, и сказал: — Не хмурься, малыш: все будет хорошо.

И Хелен могла бы поклясться, что малышка Нелл сразу же перестала хмуриться и улыбнулась в ответ, хотя и говорят, будто младенцы в течение шести недель не умеют улыбаться. (Все акушеры говорят это, и все матери знают, что это не правда).

Клиффорд взял ребенка на руки.

— Осторожно, — попросила Хелен, но в этом не было нужды.

Клиффорду было привычно держать в руках предметы величайшей ценности. И тут он почувствовал, к своему изумлению, и почувствовал остро, и боль, и наслаждение отцовства: тот пронзительный укол в сердце, то настоятельное желание защитить, та теплота близости, что даст нам веру в бессмертие, и уверенность, что то, что вы держите в руках — это не просто ребенок, а будущее всего человечества…

Он чувствовал безмерную благодарность к Хелен за то, что она родила этого ребенка. И впервые с того момента, когда он вызволил ее из клиники «Де Вальдо», он поцеловал ее со всей щедростью любви. В сущности, он только сейчас простил ее, и Хелен засняла от этого прощения.

— «Все прекрасно…» — процитировала она кого-то и закрыла глаза, не зная, в сущности, кого именно цитирует, — «…и будет прекрасно, и да будет так».

И Клиффорд даже не стал спрашивать, откуда эта цитата.

До года своей жизни Нелл росла, окруженная плотным коконом любви и обожания. Леонардос под руководством Уэксфорда расцвел: приобретен был Рембрандт, проданы несколько картин старых голландских мастеров; предполагаемый Боттичелли вывешен под этим окончательным авторством (к изумлению искусствоведов галереи Уффици); в отделе Современного искусства цена на работы Дэвида Феркина, который выставил ныне условие, что он будет писать не более двух работ в год, иначе разрушит рынок, достигала пятизначной цифры.

Хелен тоже расцвела в лучах любви своей — и Клиффорда. Она обожала по очереди Клиффорда и Нелл. Это даже приятнее — только труднее — любить, чем быть любимой. Но когда и то, и другое соединяются в одном лице, в одном месте — что может быть прекраснее?

Читатель, всякий союз, что стремительно заключен, так же стремительно может быть и разрушен; так связанный свитер, когда из него вытянешь всего одну нитку, пойдет распускаться дальше, и вскоре от свитера останется лишь гора мятых нитей — короче, мусор, ничто.

Или, давайте представим это иным образом: допустим, вы уверены, что живете во дворце, однако это карточный домик. Потяните лишь одну карту — и целое сооружение мгновенно распадется, и от него не останется ничего, кроме горки карт.

Когда Нелл было всего десять месяцев от роду, брак Уэксфордов распался, и руины его посыпались на голову бедной малышки: все случилось быстрее, чем кто-либо мог предполагать. Одно мерзкое событие следовало за другим.

Вот как это произошло.

Пятого ноября Конрэнзы давали вечер с фейерверком. Помните? Там были все нормальные люди, включая Уэксфордов.

Хелен оставила малышку Нелл на няню: ей не хотелось, чтобы ребенок пугался выстрелов и хлопков. Она поехала в гости раньше Клиффорда, который должен был прибыть прямо из Леонардос. На ней было кожаное пальто с вышивкой и сапоги с обилием шнуровки. Она выглядела тонкой, очаровательной, нежной и немного чем-то изумленной, как и многие молодые женщины, недавно вышедшие замуж за активных мужчин; то есть, я хочу сказать, была очень привлекательной. Мужчины, увидев такую женщину, ведут себя, как правило, подобно оленям в брачный сезон: демонстрируют свои рога и говорят: «Клянусь Богом и Природой, ты будешь моей!» Если бы она надела свое старое фланелевое пальто, может быть, ничего бы не случилось.

Клиффорд приехал позже, чем Хелен ожидала. Хелен обиделась. Слишком много, по ее мнению, времени и внимания отнимала у него работа.

Подали сосиски и жареный картофель; взлетели к небу ракеты и фонтаны света; крики изумления и восхищения раздались по окрестным садам, а позже расползлось и облако дыма. Изобилие рома и пунша возбуждало; если бы возлияния были не столь обильны, может быть, ничего бы не произошло.

Хелен через облако дыма увидела приближающегося Клиффорда. Она уже готова была простить его: она начала улыбаться. Но с кем это он? Энджи? Улыбка Хелен погасла. Нет, конечно, нет: она слышала, что Энджи в Южной Африке. Но это была она. В мехах с головы до ног, в высоких кожаных сапогах и мини-юбке, что открывала остромодные тогда стрелки на чулках. Энджи улыбалась Хелен — и одновременно любовно и откровенно сжимала руку Клиффорда.

Хелен изумилась, закрыла глаза, открыла их — и Энджи исчезла. Еще хуже. Отчего она прячется? В чем дело? Хелен так и не открыла Клиффорду правды о том ночном телефонном звонке: пряча свою боль и скрывая обиду, заставила себя забыть, вытравить это из сознания.

Или же ей казалось, что она забыла и вытравила. Если бы она действительно это сделала, может, ничего бы и не случилось.

Клиффорд подошел и взял Хелен за руку, показывая свое женолюбие. Хелен своенравно сбросила руку мужа — никогда этого нельзя делать по отношению к слишком самолюбивым мужьям. Но она уже выпила четыре рюмки горячего пунша, ожидая Клиффорда, и была менее трезвой, чем думала. Если бы только она позволила ему держать себя за руку… но ведь нет!

— Это Энджи, ты пришел с Энджи, ты был с Энджи.

— Да, это она, я пришел с ней, я был с ней в офисе, — голос Клиффорда звучал холодно.

— Я думала, что она в Южной Африке.

— Она приехала, чтобы помочь мне в организации отдела Современного искусства. Если бы ты интересовалась делами Леонардос, ты бы знала об этом.

Несправедливо! Это было так несправедливо: разве Хелен не посещала курсы истории искусства, не вела, в свои 23 года, полностью дом, не смотрела за прислугой, не принимала гостей — и все это при маленьком ребенке? Разве не ее забывали ради Леонардос?

Хелен ударила Клиффорда по лицу (ах, если бы она не делала этого), и Энджи вышла из облака дыма — и вновь улыбнулась Хелен, улыбнулась улыбкой победительницы, которую Клиффорд не заметил. (Нет сомнений, что Энджи хорошо все продумала и знала, что делала).

— Ты сошла с ума, — сказал Клиффорд Хелен, — ты чудовищно, безумно ревнива! — И он ушел с Энджи. (Ах, ах, ах!)

Да, он был разозлен. Ни один мужчина не потерпит, чтобы его били на публике, или обвиняли в неверности, а тем более без видимой причины.

А недавней видимой причины не было.

Энджи была чиста, как голубь: ее приезд в Лондон действительно был связан с организацией отдела Современного искусства, но Клиффорд, наверное, совсем позабыл, что были и иные отношения с Энджи, иначе разве бы он привез ее на вечер? (Ах, если бы он не привез ее! К чести Клиффорда, он, как и Хелен, и совсем не как Энджи, верил в моральные принципы).

Клиффорд отвез Энджи в ее дом в Белгравиа и поехал оттуда домой, в Примроуз-хилл, чтобы ждать Хелен, а тем временем послушать музыку. Он решил полностью простить ее. Он ждал до утра, но Хелен не вернулась. Затем она позвонила, чтобы сказать, что она у родителей: мать больна. И быстро положила трубку. Клиффорд уже слышал это как-то раз, поэтому опять послал Джонни проверить. Стоит ли говорить, что Хелен там не было. Да и как? Ее отец по-прежнему выставлял ее из дому. Оскорбление, нанесенное Клиффорду, довершила глупая и неоригинальная ложь.

Так где же была Хелен? Я скажу вам.

После того, как Клиффорд покинул вечер с Энджи под руку, Хелен, принявшая еще несколько бокалов горячего пунша, уехала под руку с неким Лораном Дюрреном, сценаристом, мужем некоей Анн-Мари Дюррен, соседки и близкой подруги. (После столь пошлого выбора нечего было и думать о возвращении домой. С тихим звуком рушился карточный домик).

Анн-Мари, около четырех часов утра, спохватилась и начала причитать, плакать и рассказывать направо и налево, что ее муж уехал вместе с Хелен Уэксфорд. Не удовлетворенная этим, она вырвала тем же утром у нетрезвого мужа признание, что «…я привез ее в свой офис. Положил на софу. Там очень неудобно, ты же знаешь. Кругом бумаги, книги… Я был страшно пьян. Кто-то подлил в пунш виски. А она была так расстроена, так больна! Анн-Мари, вот и все, что было. Все. (Прости меня, прости!)»

Услышав такое признание — и не дожидаясь, пока вернется домой Хелен, — Анн-Мари пошла к Клиффорду и рассказала ему, где провела Хелен эту ночь, приукрасив рассказ многими ненужными и лживыми подробностями.

Так что, когда Хелен вернулась домой, Клиффорд решил не прощать ее ни за что на свете. Джонни как раз заканчивал менять замки. Хелен оказалась на пороге на пронизывающем ноябрьском ветру: ее муж и ее ребенок были по ту сторону запертой двери — и в тепле.

— Пусти меня, позволь мне войти, — плакала Хелен, но Клиффорд не сжалился. Она была более чем чужой теперь — она была врагом.

Таким образом, Хелен была вынуждена пойти к юристу (а что ей оставалось?), а Клиффорд не терял времени даром и уже вызвал своего поверенного. Как только Анн-Мари закончила свой рассказ, он уже набирал номер телефона этого, очень дорогого и очень опытного поверенного. Но и это еще не все. Анн-Мари решила воспользоваться ситуацией и развестись с Лораном, призвав к суду Хелен; так что к Рождеству распались не один, а сразу два брака.

И тот кокон любви и тепла, что окружал малышку Нелл, лопнул, и слова ненависти, отчаяния и презрения зазвучали над бедной головкой Нелл. Когда она улыбалась, никто теперь не улыбался ей в ответ, и Клиффорд разводился, призывая к суду Лорана, и требовал установления опеки над своей малолетней дочерью.

Вам, может быть, непонятно, что есть «привлечение к суду». В старые времена, когда институт брака был более прочным и считался долговечным, существовало мнение, что разводящаяся пара не просто «расторгает отношения», но что нужен кто-то третий, кто вторгся бы в отношения этой пары, обычно в сексуальном смысле. Для очевидности измены осматривались простыни, просматривались фотографии, сделанные через замочные скважины профессиональными детективами, и третья сторона называлась (назывался) по фамилии и имени в судебных бумагах. Все это было совершенно ужасно, однако даже если пара разводилась по обоюдному согласию и ни один из супругов не ощущал особого горя, то и тогда требовались свидетельства в виде простыней и замочных скважин. Помните: у каждой медали две стороны, и поэтому в те времена ночи напролет девушки просиживали со своими возлюбленными в отелях и пили кофе, не осмеливаясь обняться, пока свет в замочной скважине не погаснет.

Единственным подобием «оборотной стороны» в этой истории было то, что Хелен почти помирилась с отцом: любой враг Клиффорда Уэксфорда был ему другом, хотя бы даже собственная дочь (якобы собственная дочь, ибо он не предоставит Эвелин удовольствия, перестав отрицать свою причастность к рождению ее дочери). Хелен было дозволено поселиться в маленькой спальне в коттедже Лэлли и оплакивать там свой позор и отчаяние. Знакомая по детству малиновка щебетала и чирикала на яблоне, как раз против окна этой спальни — красная грудка, головка склонена набок — птичка как будто утверждала, что придут еще для Хелен лучшие времена.

Есть дети, за которых никто не воюет. Если эти дети часто хнычут, вялы, капризны и слюнявы, то разведенным или грешным матерям дозволяется растить и воспитывать их годами. Но что за очаровашка была малышка Нелл! И все добивались права на нее: оба родителя, четверо прародителей.

У Нелл была чистая кожа, ясное личико, лучезарная улыбка, она редко плакала, а если и плакала, то ее быстро удавалось утихомирить. Она была неустанна в познании мира; а редко кому приходится работать тяжелее, чем младенцам, когда они начинают познавать мир: нужно учиться ощущать, хватать, сидеть, ползать, стоять, говорить. Она была храбрым, умным и веселым ребенком. Это был подарок, а не ребенок, сполна вознаградивший мать за муки вынашивания и рождения. И теперь все боролись за нее.

— Она недостойна быть матерью, — сказал Клиффорд Вану Эрсону, своему веснушчатому, свирепому на вид поверенному. — Она не хотела этого ребенка, собиралась сделать аборт.

— Он хочет отнять ее у меня, — рыдала Хелен перед Эдвином Друзом, своим мягкосердечным, хиппообразным поверенным. — Пожалуйста, остановите этот кошмар. Я ведь так люблю его. Это был неосторожный поступок, глупая вечеринка, я выпила слишком много, и я только хотела отомстить ему за Энджи. Я не смогу перенести того, что потеряю Нелл! Я не вынесу! Помогите мне!

Эдвин Друз погладил своей мягкой рукой рыдающую клиентку. Она слишком молода, чтобы справиться со своим горем, подумал он. А Клиффорд, вероятно, отъявленный негодяй. Ее нужно оберегать, опекать. Он подумал, что именно он, Эдвин Друз, будет наилучшим ее опекуном. Он сможет склонить ее к вегетарианству, и она не будет более жертвой. По правде говоря, он думал, что их отношения зайдут гораздо далее, если только малышка Нелл и Клиффорд исчезнут из поля ее зрения. Эдвин Друз, несомненно, был неверным выбором для Хелен в юридических вопросах. Однако Хелен выбрала именно его.

Добавьте к этому тот факт, что Клиффорду нужна была Нелл, а он не останавливался ни перед чем в достижении желаемого, и вы увидите, что в этой борьбе победа окажется на стороне Клиффорда. Деньги, власть, умные адвокаты, благородное негодование и его родители — все было за него.

— Женственность и красота — еще не все, — сказала Синтия о Хелен. — Должно быть достоинство и чувство меры.

А у Хелен не было ничего, кроме красоты и миловидности, да еще материнской любви, да совестливости Эдвина Друза, которой было явно недостаточно.

Клиффорд обвинял Хелен в супружеской измене, и у нее не было аргументов, чтобы отрицать этот факт; более того, Анн-Мари встала с места и беззастенчиво поклялась, что так оно и было, что она сделала и на своем собственном разводе: «…Я пришла домой раньше, чем они ожидали, и увидала Хелен и Лорана вместе в постели. Да, это была супружеская постель. Да, они оба были обнаженными». Ложь на лжи! Хелен даже не пыталась заявить, что Клиффорд изменил ей с Энджи Уэлбрук: она не желала рушить его карьеру, и Эдвин Друз не советовал ей делать это.

Хелен все еще винила себя и полагала, что потеряла Клиффорда по собственной глупости. Даже, когда она ненавидела его, и тогда она любила его. Впрочем, то же самое было справедливым сказать и про него. Но его гордость была задета: он не простит ее, он не позволит оскорбить его еще раз. И так получилось, что он вышел в этом процессе чист и невиновен, а она кругом виновата, и во всех газетах это печаталось целую неделю. Мне жаль, но Клиффорд Уэксфорд не чинил препятствий прессе. Он полагал, что частое мелькание его имени на страницах полезно для его дела.

Отец Энджи позвонил ему из Йоханнесбурга и напрямик сказал:

— Рад за тебя, что ты избавился от недостойной жены! Энджи будет бесконечно рада!

В чем он был, несомненно, прав: и этому была рада Энджи, и удивительному успеху Дэвида Феркина, чьи картины висели теперь на самых выгодных залах галереи.

— Вот видишь, — говорила ему Энджи, — все эти старые мастера — просто хлам.

На слушании дела об опеке, месяцем позже, Хелен пожалела, что не боролась с Клиффордом за свои права. Клиффорд представил всевозможные доводы в пользу ее несоответствия статусу матери: не только выволок на свет ее несостоявшийся аборт, чего она от него, можно сказать, ожидала, но и невменяемость ее отца, указывая на то, что Хелен должна была унаследовать его умопомешательство (человек, режущий садовыми ножницами собственные полотна, вряд ли мог называться здоровым), и также все возрастающую сексуальную разнузданность Хелен. Более того, выяснилось, что Хелен практически законченная алкоголичка: разве она не пыталась оправдать свой грех слишком большим количеством выпитого? Нет, явно мать Нелл была бесчестной, безнадежной и аморальной женщиной. Более того: деньги принадлежали Клиффорду. Как, почти нищая, она может в дальнейшем содержать ребенка? Разве она не оставила свою частично оплачиваемую работу, не умея справиться даже с ней? Хелен — да чтобы она пошла работать? Вы шутите!

Какую бы сторону ее жизни и характера ни рассматривали, Клиффорд на все находил обвинительные аргументы, и был настолько убедителен, что Хелен сама ему верила. Что она могла возразить? То, что он хотел отнять Нелл лишь для того, чтобы наказать ее? Что все, что он сделает потом — это передаст крошку Нелл с рук на руки няне и забудет о ней? Что он слишком занят, чтобы заниматься воспитанием дочери? Что ее материнское сердце будет разбито, если у нее отнимут дочь.

Эдвин Друз не слишком отстаивал права клиентки. Так, во второй раз Хелен была заклеймлена публично, как пьяница и шлюха. Опекунский процесс был также выигран Клиффордом.

— Опека, забота и контроль, — все три функции были присуждены судьей Клиффорду.

Клиффорд отыскал глазами в зале Хелен — и впервые за все время процесса прямо поглядел ей в глаза.

— Клиффорд! — прошептала она так, как может шептать жена имя умирающего мужа, и он услышал ее, несмотря на общий гомон кругом, и ответил ей прямо в сердце. Его ярость и злоба против нее улеглись, и он впервые подумал о возможности примирения и возможности им троим быть вместе.

Он ждал выхода Хелен из здания суда. Он хотел прикоснуться к ее руке, поговорить с ней. Она достаточно наказана теперь.

Но прямо перед Хелен вышла Энджи, одетая в невозможное мини из кожи, и никто при этом не глядел на ее некрасивые ноги, но все при этом глядели на золотую с бриллиантами брошь, которая была на ней, стоимостью по меньшей мере четверть миллиона фунтов; она взяла его под руку и проговорила:

— Ну, теперь все улажено! У тебя есть ребенок — и нет Хелен. Лоран не был у нее единственным, как ты догадываешься.

И минута слабости Клиффорда прошла.

А что произошло с Лораном, спросите вы? Анн-Мари простила его — хотя никогда не простила Хелен — и двумя годами позже они вновь поженились, некоторые люди непереносимо легкомысленны.

Но одним махом, одним неверным присягательством эта женщина лишила Хелен мужа, дома и любви — и подобное случается чаще, чем мы думаем. Не говоря уже о потере ребенка и репутации.

Вот так получилось, что, когда малышка Нелл начала ходить, ее мать этого не видела.

Бедный Клиффорд! Может быть, вы, читатель, удивлены тем, что я говорю с такой симпатией о Клиффорде, который вел себя до отношению к Хелен не самым благородным образом. Она вела себя глупо, это правда, но ведь ей было всего двадцать три, а Клиффорд, после всего лишь месяца женитьбы, начал уделять внимания более Леонардос, чем ей; к тому же у нее были причины ревновать его к Энджи, к тому же, Лоран был темноволос и весел, а Клиффорд — светловолос и слишком серьезен, и Лоран нравился ей, и она не смогла противиться искушению, хотя короткий эпизод на кушетке в офисе мог бы расцвести со временем во что-то более серьезное и более прекрасное, а уж без безжалостных ударов молотком со стороны Анн-Мари — в прочную связь.

Многие мужья простили бы своей жене такую ошибку; ну, подулись бы с месяц и погрустили — а затем забыли, но не Клиффорд. Вот поэтому я и говорю «бедный Клиффорд» — он ведь просто не умел прощать.

Бедный Клиффорд, потому что, хотя он и ненавидел Хелен, он тосковал по ней; и наказанием ему было то, что он остался с Энджи, которая все время носила мини-юбки, несмотря на некрасивые ноги, и немодные тогда броши — только потому, что они стоили миллионы; и чье манто из белой норки было явно только напоказ: оно не давало ни тепла, ни красоты.

И эта Энджи, как только Клиффорд пытался жить жизнью разведенного мужчины и отвоевывать свои права (при этом, заметьте, никогда не было недостатка в молодых и очаровательных женщинах, готовых броситься в его объятия) — как только это случалось, Энджи набирала номер отца в Йоханнесбурге (причем всегда с казенного телефона) и уговаривала его изъять свою долю инвестиций из Леонардос. Короче говоря, бедный Клиффорд! Он не был счастлив.

А бедняжка Нелл, которой пришлось привыкать ко множеству новых лиц и новых привычек, теперь жила с достаточно доброй, но слишком пунктуальной няней и изредка посещающими ее дедушкой и бабушкой. Но без матери. Она слегка покапризничала, не видя около себя матери, но даже ребенок способен быть храбрым и гордым; и она начала улыбаться, но кто мог вполне оценить ее мужество? Тонкости детской психики тогда не так широко обсуждались, как сейчас, поэтому с ними и меньше считались.

— Не берите ее на руки, — говорила, бывало, Синтия няне, когда, хотя и редко, Нелл кричала по ночам. — Пускай покричит. Скорее избавится от этой привычки.

Именно в таком духе она растила Клиффорда. Именно поэтому Клиффорд выучился не давать воли эмоциям. Однако, когда эмоции могли принести ему какую-либо выгоду, это было иное дело. Няня, к счастью, училась по системе Спока, поэтому и не обращала внимания на советы других.

— Как только я смогу взять ребенка к себе, — сказал на прощание Клиффорд матери, — ребенок будет жить со мной.

Но, конечно, дело все отодвигалось и отодвигалось; недели превратились в месяцы. Клиффорд был очень занят.

Но несчастнее всех была Хелен! Она жила с родителями, а это было нелегко.

Джон Лэлли был яростнее, чем когда-либо; он говорил, что все это предвидел и предупреждал; и вновь и вновь обвинял мать Хелен во всем, что случилось дурного, и во всем, что еще могло случиться. Глаза Эвелин были красны от слез каждое утро, и Хелен знала, что в этом есть и ее вина. Она отчетливо все слышала через стену.

— Отчего ты не запретила ей выходить за него замуж, ты, старая дура? Моя внучка теперь в руках этого негодяя, этого мошенника, и вы практически сами отдали ее ему?! Неужели ты так ненавидишь собственную дочь, что позволяешь ей это? Или ты ненавидишь меня? Или это ревность с твоей стороны, потому что она молода, а ты стара?

Странно, что отрицая Хелен как свою дочь, он безоглядно признавал Нелл своей внучкой. И, пока жена и дочь оплакивали свою судьбу, Джон Лэлли за несколько месяцев написал несколько замечательных творений: одна картина изображала всемирный потоп, в котором плавал мертвый кот; другая — коршуна, сидящего на мертвом дереве; а третья — засорившуюся водосточную трубу с разбросанным вокруг мусором. Все три сейчас находятся в музее «Метрополитен». По контракту Джон Лэлли был должен их Леонардос, но, конечно, не потрудился передать их туда. Нет. Никогда. Он спрятал их в подвале, и только по счастливой случайности их не съела сырость — или крысы. Лучше уж собственный подвал, рассуждал Джон Лэлли, чем хранилища Леонардос, куда Клиффорд Уэксфорд, добавив к обиде оскорбление, спрятал восемь из его лучших работ.

Каждый день, впрочем, Хелен плакала все меньше, а спустя три месяца после лишения ее дочери смогла выйти на люди.

Ей было разрешено видеть свое дитя на свидании единожды в месяц, в присутствии третьей стороны. Клиффорд выдвинул Энджи как кандидатуру третьей стороны, а Хелен не нашла веской причины отвести ее и Эдвин Друз не способствовал ей в этом. (Если вы будете когда-нибудь разводиться, читатель, убедитесь прежде, что ваш адвокат не влюблен в вас).

Вот как проходили ежемесячные свидания. Бабушка Нелл, Синтия, привозила ребенка в Ватерлоо поездом, где их ждали Энджи и няня (няни подбирались Энджи по своему вкусу и весьма часто менялись), а также шофер с «роллс-ройсом». Няне предназначалось нести ребенка: Энджи нервничала. И вся компания отправлялась в «Клэриджес», где в специально снятой комнате их ждала Хелен. Хелен тоже нервничала, поскольку эта обстановка не нравилась ей. Как жена Клиффорда она могла пойти куда угодно, не смущаясь. Когда она стала экс-женой, ей показалось, что все швейцары и официанты смотрят на нее с усмешкой. Энджи это хорошо понимала, вот почему она выбрала «Клэриджес». Кроме того, у нее были приятные воспоминания об этом месте.

Няня вручала Нелл Хелен, и Нелл ворковала и гулила, а иногда произносила несколько первых слов, и улыбалась, что, впрочем, она делала при виде любого приветливого лица.

Нелл разучилась отличать свою мать от остальных: только к бабушке она тянула ручки, когда была напугана или ей было больно. Хелен пришлось свыкнуться с этим.

— А ты похудела, Хелен, — сказала ей Энджи на четвертом свидании. (Синтия обычно была молчалива, выглядела таинственно и недоступно, и уходила за покупками — или так она говорила по крайней мере).

Энджи была рада видеть, что грудь Хелен, недавно еще столь упругая и полная, теперь резко уменьшилась. Она рассчитывала, что Клиффорд вряд ли заинтересуется столь печальным и робким существом, каким стала Хелен.

— Клиффорд всегда говорил, что я чересчур полна, — сказала Хелен. — Как он там?

— Очень хорошо, — ответила Энджи. — Сегодня вечером мы обедаем в «Мирабель» с Дюрренами.

Ах, Дюррены! Анн-Мари с Лораном вновь начали сближаться, когда-то они были лучшими друзьями Хелен и Клиффорда. Лоран был прощен, поскольку, если разобраться, Хелен значила в этом деле очень мало. Энджи любила вести опасную игру. Но на этот раз она зашла слишком далеко. Хелен пристально посмотрела на Энджи, и ее глаза стали очень светлыми от гнева, какого она никогда еще не ощущала.

— Моя бедная малышка, — сказала Хелен, обращаясь к Нелл. — Как глупа и слаба я была. Я предала тебя!

И она передала ребенка няне и пошла прямо к Энджи, и ударила ее по одной и той же щеке: и раз, и два, и три. Энджи закричала. Няня выбежала с ребенком из комнаты, а Нелл у нее на руках заливалась счастливым смехом от зрелища, которое ей поправилось.

— Ты не подруга мне — и никогда ею не была, — сказала ей Хелен. — И Бог накажет тебя за то, что ты сделала!

— Ты — ничто, — прошипела Энджи. — Ты дочь оформителя. И Клиффорд тоже так считает. Он скоро женится на мне.

Энджи поехала прямо к Клиффорду и сообщила ему, что Хелен сбесилась, и уговаривала его оспорить в суде материнское право на свидания. Энджи и раньше очень раздражало, что Клиффорд спрашивал ее после этих свиданий, как выглядит Хелен.

— Очень обычно, — отвечала Энджи, — и очень жалко! Такая замухрышка!

Она прибавляла еще что-нибудь для большего эффекта, а Клиффорд смотрел в ее сторону и ничего не говорил, кроме того, что слегка улыбался странной и неприятной улыбкой.

Все это не нравилось Энджи, однако сегодня она встретила со стороны Клиффорда серьезный отпор.

— Заткнись, Энджи, и оставь это, — вот что сказал он на ее уговоры.

Энджи успела сообщить ему, что у Хелен роман с ее поверенным, Эдвином Друзом (а это было опасно, так как Клиффорд мог отреагировать непредвиденным способом). Похоже, что это впечатлило Клиффорда. (В самом-то деле у Хелен никакого романа не было, но со стороны Друза были определенные притязания). Теперь для Клиффорда, который заметил крайнюю неэффективность деятельности Друза как защитника Хелен, все стало на свои места, однако одновременно весть о посягательстве на Хелен явилась шоком. Это объяснило многое. И он обратился в суд.

Судебная повестка пришла к семейству Лэлли через почтовый ящик.

— Я говорил вам, — сказал Джон Лэлли. — Я ожидал этого.

— Это и случилось, потому что ты ожидал, — отрезала Хелен. Она собрала все свое мужество, приняла предложенные ей матерью деньги в количестве двухсот фунтов (собственные деньги Эвелин, сбереженные с таким трудом за несколько лет) и положила их на депозит, на что сняла квартирку на пятом этаже без лифта в Эрл-Курт.

Капитал сделать из этого не удалось Что было делать? Нужно было искать работу. И нужно вернуть ребенка.

Хелен пришла в офис Эдвина Друза не в слезах, как прежде, а распаленная злостью. Он почуял, что может потерять ее. Он обнял ее; она оттолкнула его. Он настаивал. Конечно, это не было изнасилованием в прямом смысле, но могло быть так интерпретировано. Возможно, он был вегетарианцем только в целях усмирения своей буйной натуры, прячущейся за бородой и обликом хиппи. Сожалею за него, но у него ничего не вышло. Хелен вырвалась — и нашла себе другого поверенного.

Она пошла прямо к коллеге Ван Эрсона, Кутберту Вэю, которого они с Клиффордом однажды принимали дома, и потребовала помощи. Он станет ее представителем, сказала она, во имя справедливости — и причем, безвозмездно. Кутберт Вэй был потрясен неистовством и красотой ее гнева — он засмеялся.

Плачевная защита Друзом интересов своей подопечной стала уже предметом обсуждения в определенных кругах. Вэй был так же очарован ее сверкающими глазами и пылающими от гнева щеками, как прежде Друз — ее плачущим мазохизмом. Он сказал, что согласен на отсрочку гонорара, и — что будет счастлив защитить Хелен.

Таким образом, когда Клиффорд пришел в суд, он встретил защиту Хелен не в лице Друза, а в лице Вэя, непреклонного и злобного, который заявил судье, что у Хелен теперь есть собственный дом, чтобы взять ребенка к себе, и провозгласил, что Клиффорд был равнодушен к судьбе ребенка и использовал его как орудие мести. Кроме того, во всеуслышание было заявлено, что как Клиффорд, так и Энджи Уэлбрук — люди недостойные, лишенные моральных принципов (были приведены доказательства, что Клиффорд присутствовал на вечере, где принимались наркотики), и вообще выдвинул против Клиффорда уйму вздорных обвинений, и это сработало (Хелен была отомщена — Клиффорда чернили так же злобно, как и ее несколько месяцев назад). Так что Хелен покинула здание суда с дочерью на руках. (Судья пожелал увидеть дитя в отдельном кабинете в присутствии обоих родителей. Нелл, увидев мать, расцвела от счастья и прыгнула ей в объятия. Еще бы, ведь она едва ли знала Клиффорда в лицо. Если бы там была няня, вероятнее всего, она побежала бы к няне, но судьи обычно не задумываются о таких вещах).

— Опеку отдать отцу, воспитание и контроль — матери, — присудил судья.

— Полагаю, что теперь Кутберт Вэй — твой новый любовник? — прошипел ей на ухо Клиффорд, выходя из суда. — Вижу, что ты продвигаешься вверх по лестнице законности. Но я скорее умру, чем позволю тебе торжествовать.

— Тогда умри, — парировала Хелен.

Перетягивание ребенка между родителями — вот что творили с малышкой Нелл первые два года ее жизни. Сначала одно, потом другое: то великолепный, сверкающий чистотой и порядком дом ее дедушки и бабушки в Сассенсе; то небольшой и откровенно богемный дом других дедушки и бабушки — по выходным, а между ними на неделе — квартира на пятом этаже в Эрл-Курт; потом, теперь не столь блестящий, однако элегантный дом отца в Примроуз-хилл; затем дом в Машвел-хилл, в котором ее мать стала жить с новым мужем, Саймоном Корнбруком.

Позвольте мне кратко рассказать вам, каким образом Хелен повстречала Саймона Корнбрука и вышла за него замуж. Это был действительно достойный человек, может быть, немного скучноватый, как, впрочем, почти все достойные люди. Он был очень умен и имел диплом первой степени Оксфорда по политике, экономике и философии. Он занимался тем, что писал статьи для цветного приложении к «Санди таймс». Иногда, по согласованию с высшими кругами, он писал для «Таймс» передовицы. Саймон был невысок, с яркими добрыми глазами и круглым лицом, и, хотя ему было немногим более тридцати, сохранил лишь остатки шевелюры, будто биение мысли внутри черепа затрудняло произрастание волос. Он очень и очень отличался от Клиффорда, и, возможно, для Хелен в этом и состоял его шарм. Это — плюс его доброта, внимание, открытость, а также, конечно, состояние, да еще его преданность и физическим, и эмоциональным интересам Хелен сыграли свою роль в симпатиях к нему.

Она не любила его. Она пыталась любить; она почти убедила себя, что любит, но, читатель, она не смогла любить его. Ей нужен был муж, отец для Нелл — защитник ее и ее ребенка от Клиффорда и новой своры его юристов (он отказался от услуг Ван Эрсона). Что касается Саймона, то он любил Хелен, но при этом, я полагаю, где-то в глубине души таил мысль, что она должна быть благодарна ему — и что эта благодарность привяжет ее к нему. Разве он не пожертвовал собой, взяв замуж женщину с почти преступным прошлым и с чужим ребенком? Хотя, конечно, он и не подумал бы заявить об этом вслух! И, конечно, Хелен была благодарна ему.

Да и как она могла быть неблагодарна? Она ценила своего умного, доброго мужа, который, хотя и обладал богемной профессией журналиста, никогда не засиживался допоздна за рюмкой в увеселительных местах; никогда не давал ей повода для ревности; был внимательным, нежным любовником и увозил ее домой из гостей в тот же момент, когда она намекала, что желает уехать. (В те времена, когда она посещала званые вечера с Клиффордом, она даже не осмеливалась попроситься домой, прежде чем он сам не высказывал такое пожелание, как бы ни умирала она от скуки и усталости). В тех местах, где они бывали с Саймоном, публика была более приветлива, менее нервна и менее заносчива (хотя, временами, более проста). Это не были блестящие люди, зато несравненно более приятные.

Хелен была счастлива встретить Саймона: теперь она избавилась от необходимости ежедневно дважды взбираться по пяти пролетам лестниц вместе с еле ковыляющей Нелл (после дня, проведенного на работе за расписыванием мебели в Браш Антик на Бонд-стрит, надо было проехать весь Лондон, чтобы забрать Нелл из яслей, и обратно на Эрл-Курт, на пятый этаж) — о, цена материнской любви может быть непомерно велика, и замужество тогда кажется очень удобным и спасительным.

Будучи холостяком, Саймон Корнбрук купил дом на Машвел-хилл. Дом требовал приобретения обстановки. Саймон поехал на Бонд-стрит, чтобы приглядеть там антикварную мебель (тогда еще существовали такие магазины). Билл Браш повел посетителя в запасники, чтобы показать ему недавно поступивший огромный темно-зеленый буфет, расписанный красными цветами, над которыми, так уж получилось, в этот момент и трудилась Хелен. Она взглянула на Саймона снизу вверх, из своего полусогнутого положения; и Саймон ярко запомнил мазок белой краски у нее на щеке — и все для Саймона было решено, правда, не для Хелен. Да, это похоже на Хелен! Она всегда имела таинственную власть над сердцами и судьбами мужчин — и никакой власти над собственным сердцем и собственной судьбой!

Через месяц они поженились, и дом на Машвел-хилл сразу же был введен в совместное владение, и Эвелин почти сразу же после этого получила свои двести фунтов обратно. Саймон, как я уже отмечала, был щедр, благороден и предусмотрителен.

— Машвел-хилл! — с презрением повторял, бывало, Клиффорд. — Хелен — на Машвел-хилл! Она, должно быть, отчаянно хотела замуж, раз пошла на это. Бедняга Корнбрук! Ну что ж, человек, который покупает дом на Машвел-хилл, большего и не заслуживает.

Теперь Машвел-хилл, читатель, если вы этого не знаете, стал достаточно респектабельным районом, зеленым и процветающим, и расположен он на северной окраине Лондона, откуда открывается чудесный вид на весь город. Но это «спальный» район, и достаточно отдаленный для тех, кто хочет находиться в центре событий. Конечно, ни Саймон, ни Хелен не относились к разряду таких людей, и это отчего-то очень раздражало Клиффорда.

Поэтому Клиффорд отправился в суд с заявлением, что Саймон Корнбрук — распущенный человек и алкоголик, однако не смог собрать доказательств, и обвинение принято не было. (Суд решил, что Корнбрук является просто журналистом — не хуже, чем они все). И Нелл вновь осталась с матерью, но в суде улыбалась всем, особенно радостно — маме, но только не Энджи.

Энджи теперь весьма часто проводила воскресенья в доме Клиффорда, однако весьма редко ее приглашали остаться на ночь. А когда ее приглашали, она чувствовала, что это делается лишь для того, чтобы ее успокоить. Так оно, впрочем, и было. Бедняжка Энджи: да, читатель, даже Энджи заслуживает жалости, потому что нет ничего ужаснее, чем любить — и не быть любимой. Но Энджи все еще надеялась, что в один прекрасный день Клиффорд оценит ее — и женится на ней.

Свидания с дочерью были назначены Клиффорду каждый третий уик-энд месяца. Ребенка привозили к дверям дома на Примроуз-хилл каждый раз в полдень в субботу, а увозили в воскресенье вечером.

— Странно, — сказал как-то Клиффорд Энджи, — что она просыпается и кричит по ночам только тогда, когда ты здесь.

Это случалось в те ночи, когда обе: и Нелл, и Энджи — оставались ночевать у Клиффорда. Но это было не совсем так: просто в те ночи, когда Энджи была с Клиффордом, он спал меньше, поэтому мог слышать крики ребенка. Энджи заметила это ему, однако он не поверил.

В ту ночь Энджи была одета в бежевую роскошную ночную рубашку от Зандры Родес; рубашка была украшена бледно-бежевыми газовыми бабочками, но неожиданно этот наряд выглядел глупым в постели, а также нисколько не подходил к комплекции Энджи. Клиффорд не мог не представлять себе на месте Энджи Хелен и думал, что Хелен выглядела бы в этом одеянии богиней, не прилагая никаких усилий. В эти дни он пытался заставить себя вообще не думать о Хелен: приятные воспоминания о ней были отравлены видением ее в объятиях Лорана Дюррена, затем Эдвина Друза, затем Кутберта Вэя и, что всего хуже, ему почему-то все время представлялась Хелен в бежевом атласном пеньюаре, кувыркающаяся в постели с Саймоном Корнбруком. (В действительности, Хелен, если что-то и надевала в постель, то старую рубашку своего мужа, но Клиффорд этого, конечно, не знал).

— Тебе стоило бы нанять няню, — сказала ему Энджи, — чтобы она вставала к ребенку ночью. Это глупо для такого важного человека, как ты, обходиться без няни.

— Нанять на раз в месяц? — возразил Клиффорд. — Это вряд ли окупится.

Он однако, вскоре нанял через агентство девушку, которая, по счастливой случайности, оказалась дочерью итальянского графа (по счастливой для Клиффорда, конечно), с ученой степенью по истории искусства и с волнистыми длинными темными волосами. Энджи понятия не имела об ее графском происхождении, но опасалась худшего, и задумала устроить депортацию девушки. (Это было легко в те времена: достаточно было обвинения в подрыве британской семьи, и виза иностранца аннулировалась. У Энджи был талант всегда иметь под рукой нужное ухо и нужную руку). Но это — другая история, читатель, и, честно говоря, многочисленные любовные увлечения и ошибки Клиффорда не должны нас сильно касаться. Достаточно будет сказать, что Клиффорд частенько, тем или иным способом, ускользал от всевидящего ока Энджи.

Да и Саймон Корнбрук касается нас только лишь как человек, который держал правую маленькую ручку Нелл на семейных прогулках, в то время как Хелен держала левую.

— Раз-два-три, беги! — кричали они, бывало, хлопая в ладоши вслед восхищенной Нелл, или подбрасывали ее в воздух, а Нелл затаивала дыхание и заливисто смеялась.

Именно Саймон доставлял малышку к дому Клиффорда и забирал ее обратно каждый третий уик-энд. И под его добрым, поистине отцовским надзором малышка училась бегать, разговаривать, прыгать и даже, к трем годам, читать и писать одно-два слова. У Нелл была тоненькая, грациозная фигурка, яркие большие голубые глаза и светлые волосы, густые, как у отца — и вьющиеся, как у матери. (Как многомудро природа создает из качеств двух — одно. Не удивительно, что возникают пересуды!) Но Нелл была счастлива, весела, хотя жизнь в доме на Машвел-хилл, с ее медленнотекущим спокойствием и слишком солидной домовитостью была скучновата (или это не Нелл, а Хелен так считала?). Люди бывали у них в доме, и хотя, по причине того, что кухня и столовая в этом доме были одно и то же — гости пили и одновременно могли видеть Хелен стоящей у плиты — и это не нервировало ее.

Саймон был вынужден время от времени ездить в заграничные командировки, но, хотя Хелен и скучала без него, она считала это полезным для семейных отношений. Таким образом, некоторое время она жила тихо и семейно, и даже поверила в то, что образ домохозяйки с Машвел-хилл — это и есть ее сущность.

Да, она выздоравливала после оскорбления и испуга, нанесенных ей этим миром и людьми. Нелл прекрасно приспособилась к тому, что каждый третий уик-энд ее везут в отцовский дом; привыкла к тому, что если в доме матери можно вести себя как заблагорассудится, то в доме отца нужно быть осторожной: иначе может разбиться что-нибудь ценное. Если она расплескивала молоко на скатерть, то в Примроуз-хилл это бывала какая-нибудь ценная антикварная скатерть с богатой вышивкой, и, хотя никто не позволял себе кричать на девочку, но случался большой переполох: скатерть снимали, замывали и меняли. В Машвел-хилл ей просто давали губку, и она сама вытирала пятно, а деревянный стол просто скребли для чистоты.

Жизнь текла в целом счастливо: Саймон полагал, что настало время, чтобы Хелен решилась родить, но Хелен все как-то откладывала. Изобретение предохранительных таблеток — в те дни это была огромнейшая доза эстрогена — совершенно поменяло сексуальное поведение женщин. Когда-то рождаемость контролировал лишь мужчина: теперь это стало и обязанностью, и правом женщины. И каждое утро, зная о мечте Саймона, будучи и добросердечной, и отзывчивой, Хелен смотрела на упаковку таблеток и думала, стоит ли ей принимать таблетку, и каждое утро принимала. Однажды утром, проснувшись после крайне реалистичного сна о Клиффорде (читатель, она все еще видела его во сне), она почувствовала себя настолько виноватой, что ее сомнениям пришел конец, и она выбросила упаковку в мусорную корзину. Хелен подумала, что родив от Саймона, она перестанет мечтать о Клиффорде. Ей нужно забыть его. И не прошло и месяца, как Хелен забеременела.

Энджи принесла новость о беременности Хелен Клиффорду. Тем воскресным утром яркое солнце освещало спальню через французские окна, когда-то узкие, позже реставрированные, переделанные, новопокрашенные и очаровательно выглядевшие теперь. Солнечные лучи упали на одну из картин Джона Лэлли: явно умирающую сову над довольно оживленной мышью, и даже эта картина казалась очаровательно-милой в таком свете. На Клиффорде была простая белая рубашка, и он пил кофе; его густые светлые волосы были непричесаны. Энджи подумала, что никогда еще не видела его более красивым.

— Привет, — сказала она, делая вид небрежно-дружественный, в руках у нее были красные розы. — Кое-кто подарил мне вот это, а я не могла отказаться; и подумала, может быть, они и тебе понравятся? А где Анита? (Анита была та самая дочь итальянского графа).

— Уехала, — кратко сказал Клиффорд. — Какой-то идиот в департаменте аннулировал ее визу.

— Кстати, ты знаешь? Хелен беременна, — как бы между прочим бросила Энджи, расставляя розы в нескольких парадных вазах. (Она купила эти розы в оранжерее Хэррода, а заказала накануне: шесть дюжин алых роз).

К, сожалению, Энджи всегда ошибалась в важных вопросах. Она думала, что этой вестью поможет Клиффорду осознать, что Хелен для него навсегда потеряна, и тогда он женится на ней.

Но Клиффорд лишь сказал:

— Черт побери, теперь она совсем перестанет обращать внимание на Нелл. Энджи, ты не могла бы уйти? Где ты взяла эти розы? У Хэррода?

Энджи ушла в слезах, но Клиффорду мало было до этого дела. Наверное, впервые ему не было дела и до миллионов ее отца: пусть себе звонит в Йоханнесбург, пусть закрывается насовсем отдел Старых мастеров, пусть старый Уэлбрук переводит свои миллионы по другому адресу, теперь у Клиффорда были дела поважнее.

К концу того месяца Клиффорд надумал открыть дочернюю компанию Леонардос в Швейцарии. Как известно, в Швейцарии у людей уйма денег, и они нуждаются лишь в том, чтобы знающие люди направляли их вкус. К счастью Леонардос, люди, желающие потратить свои деньги на искусство, там были. Клиффорд купил дом на побережье озера, под горой. Он продал дом на Примроуз-хилл за невероятно высокую цену: ведь он-то знал, что в свое время этот район станет фешенебельным — иначе просто и быть не могло.

Затем Клиффорд через Джонни вышел на мистера Эрика Блоттона, который специализировался на похищении детей.

Всегда исполнительный и молчаливый Джонни неожиданно сказал:

— Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете.

— Это мое дело, — отрезал Клиффорд, и Джонни Гэмилтон, увы, должен был заткнуться.

Но Джонни можно это простить: ведь он в 1944 году прошел спецобработку в разведке, которой его подвергли, вынуждая вспомнить подробности допросов у турок; но его память от обработки пострадала еще более: что-то в ней будто «взорвалось», и определенные моменты жизни оказались выбеленными. Джонни любил животных, сохранил множество практических рабочих навыков, и теперь чувствовал себя вполне счастливым, работая конюхом и кормя собак у Синтии и Отто; хотя и жаль было глядеть на печальную участь бывшей гордости британской разведки: на этого огромного, слегка неуклюжего, седовласого человека, которому мир после войны представился чужим и незнакомым.

Только Клиффорд мог знать, сколь много из замечательных качеств и навыков Джонни сохранилось, — мог знать и не стесняться использовать их. Не скажу, что Клиффорд использовал их для добрых дел, однако придерживаюсь того мнения, что любые профессиональные наработки должны работать, будь то даже шпионские навыки или поддерживание связей с криминальными структурами. Если бы Джонни не был столь зависим от Клиффорда, он бы, может быть, пустил свое умение на пользу обществу; но как бы то ни было, он устроил встречу Клиффорда с Эриком Блоттоном, а затем вернулся к своим лошадям.

Случился ли развод или нет, читатель, — брак еще не окончен, если от него остался ребенок. А уж если здесь замешана любовь — тем паче, Хелен продолжала видеть во сне Клиффорда. А Клиффорд, отказавшись от притязаний на сердце, душу и эротическую жизнь Хелен, обратил свое пристальное внимание единственно, как ни странно, на чрево Хелен, которое было захвачено другим. И это оскорбляло достоинство Клиффорда. Иначе я не могу объяснить его поведение. Хотя, конечно, его не оправдывает.

— Я хочу, чтобы Нелл была вырвана из ее рук, — сказал Клиффорд Эрику Блоттону — юристу и похитителю детей.

Имя Блоттона время от времени появлялось в газетах, где он осуждался и временами даже приговаривался к наказанию. Его квалификация похитителя не предполагала наличия у него офиса и кабинета; он предпочитал встречаться с клиентами в злачных местах: пабах, клубах. Но Джонни по приказу Клиффорда поставил Блоттона прямо в офис Леонардос. Какой это был прекрасный офис: с высоким грегорианским потолком, с дубовыми панелями на стенах и с огромнейшим столом. А картины на стенах — даже по ценам шестидесятых! — по меньшей мере на миллион. Клиффорд отдыхал, подняв ноги вверх, за этим невероятным столом, одетый в белую рубашку, в джинсы — и выглядел небрежно-вальяжно, хотя, когда он так не выглядел?

— Вырвана из рук? — переспросил Блоттон и запротестовал:

— Я бы хотел поставить дело не совсем так.

Блоттон был тощим, маленьким человечком с глазами убийцы, в хорошем костюме.

— Мы лучше скажем: востребована. — Он выкуривал до девяноста сигарет в день. Его пальцы были желты, как и его зубы; его одежда пропахла табаком.

Клиффорд забарабанил по столу своими длинными пальцами, которые так любила Энджи и не могла забыть Хелен, и заговорил о деньгах. Он предложил для начала Блоттону половину той суммы, на которую тот рассчитывал. Клиффорд не был щедр, даже в таких делах.

— В пятницу я выезжаю в Швейцарию, — сказал он. — И хочу, чтобы ребенок был в моем доме в Швейцарии в течение недели. До того, пока матери придет в голову, что я замыслил.

Матери! Он сказал ни «Хелен», ни «матери Нелл», даже не «моей бывшей жене», а «матери».

И в самом деле, если бы только Хелен читала колонки слухов в газетах, она бы узнала, что Клиффорд более чем на год перебирается в Швейцарию, и она бы не оставила малышку Нелл в детском саду с легкой душой в следующий вторник.

Но, выйдя замуж за Саймона, она больше не читала газет. Ей не хотелось: частое упоминание в них имени Клиффорда расстраивало ее. А его имя вечно мелькало то тут, то там; по крайней мере, до тех пор, пока оно всех интересовало.

— Плохая она мать, не так ли? — спросил Блоттон Клиффорда. Он загасил сигарету и закурил другую. В те времена табак не считался вредным для здоровья. Даже врачи рекомендовали курение как средство асептики и мягкий стимулятор. Исследования только-только начинали показывать, какую опасность несет курение, но эта статистика энергично отвергалась как курильщиками, так и табачными компаниями. Никто не желал верить этому — поэтому никто и не верил. Может быть, только единицы.

Блоттону хотелось представить Хелен в возможно более дурном свете. Он любил заниматься своей грязной работой с чистой совестью. Мы все нуждаемся в оправдании темных делишек: воришки оправдываются тем, что владельцы магазинов наживаются на завышенных ценах; мошенники-чиновники — тем, что им мало платят; мы предаем своих партнеров и оправдываемся тем, что они недостаточно любят нас. Оправдания, оправдания! Блоттон не отличался в этом от прочих, за исключением того, что дело, которым Блоттон зарабатывал себе на жизнь, было в этом обществе неоправдываемо — в отличие от прочих темных делишек.

Но для себя, тем не менее, он искал — и находил — оправдания. Клиффорд, к его чести, не стал подыгрывать Блоттону. Он не снизошел до ответа ему, просто предложил Блоттону на десять процентов меньше, чем рассчитывал в уме.

Клиффорд не мог подавить отвращения к этому человеку.

— Но двадцать процентов надбавки, — добавил он все же, — за то, чтобы ребенок улыбался, когда попадет ко мне в руки.

Таким образом, Клиффорд рассчитал, что путешествие по воздуху ребенок перенесет лучше, чем длительное путешествие в Европу морем, а затем поездом; он рассчитывал также, что по дороге Блоттон будет кормить Нелл, развлекать, подбадривать и всячески охранять от посягательств.

Клиффорд любил Нелл, читатель, но по-своему. Он просто не прилагал усилий, чтобы заслужить ее. Хелен же, при всей своей моральной неустойчивости и прежней безответственности, любила ее — и заслужила право любить. Я ни в коем случае не собираюсь привести вас к мысли, что женщины — всегда более любящие родители, чем мужчины. В некоторых случаях выходит как раз наоборот. А иногда я даже прихожу к мысли, читатель, что похищение ребенка из рук нелюбящего родителя — это единственное, что остается родителю любящему; хотя тяжело об этом говорить, и похищение всегда вызывает шок, злобу, страх, негодование — и расцвет всех видов подавленных инстинктов. Действуем ли мы из побуждений любви, как мы думаем, или же из мести? Все, что нужно знать о такого рода людях, как Блоттон, — это то, что они беспринципны и бесчестны.

Я сказала: путешествие воздухом, путешествие на самолете. Читатель, это не вгоняет вас в дрожь? Некоторые верят, что в самом самолете уже таится несчастье. Некоторые люди за всю жизнь так и не могут привыкнуть к мысли о том, что можно летать самолетами: в том, чтобы ползать посредством чего-либо по земле, есть свой резон. Чем более воображения мы имеем, тем более оно разыгрывает сценарий страшного несчастья. И хотя страх не может заставить нас не летать; и есть статистика, да, что пересекать заполненную автомобилями улицу опаснее, чем летать самолетами, но даже привычные к самолету путешественники вздыхают облегченно, когда благополучно приземляются в аэропорту. И какие жуткие картины иногда представляет телевидение или фотография нашим мещанским умам! А помните ли вы ту жуткую авиакатастрофу в 1974 году под Парижем: останки человеческих тел, остатки одежды, разбросанной по лесу! И один хорошо сохранившийся женский ботинок: я уверена, что то был ботинок моей подруги, летевшей этим рейсом; длинный, узкий, она всегда выбирала обувь не по размеру — и тогда это было все, что от нее осталось. А взметнувшийся ввысь столб огня: он сохранится в памяти навсегда, и потрясающе прекрасный, и ужасающе трагичный…

Но довольно. Что было, то было.

Джонни забрал Нелл из детского сада в тот роковой вторник в 11.15. Он вез ее в «роллс-ройсе», очень надежной машине.

— Мне не было сказано, что сегодня девочку забирает отец, — заметила с укоризной мисс Пикфорд, которая очень не одобряла разводы. Да и кто их одобряет? Но тогда они хотя бы были более редки, чем в наше время, когда каждый третий брак закапчивается разводом. Но, тем не менее, мисс Пикфорд позволила забрать девочку, обнадеженная солидным видом Джонни и «роллса». Отчего бы нет? Она знала Джонни: он иногда забирал девочку.

То есть как просто это было сделано! И как легко, оказывается, выкрасть ребенка.

Малышка Нелл сразу забралась на заднее сиденье: ей правился простор, нравились мягкие сиденья папиной машины. У отчима была «вольво»: она, конечно, и ярче, и легче, но «роллс» Нелл любила больше. Нелл вообще любила любить — предпочитала радоваться жизнью. Она, правда, выразила неодобрение по поводу мистера Блоттона, который также сидел на заднем сиденье.

— Ты кто? — спросила она. Ей не понравились его глаза: осторожные, ледяные и крайне во всем заинтересованные.

— Друг твоего отца.

Нелл не веря, покачала головой, и после этого она ему тоже не понравилась. Ему не понравились ее яркие быстрые глазки и здравый ум, светящийся в них.

— Куда мы едем? — спросила Нелл. «Роллс-ройс» взял курс на Хитроу.

— К твоему папе. Он купил новый красивый дом с бассейном и с пони.

Она поняла, что это неправда.

— Мама будет скучать по мне, и кто будет кормить Тэффина?

Тэффин был котенок.

— Мама привыкнет, — сказал Эрик Блоттон.

Думаю, что ему нравились плачущие женщины.

Нелл предчувствовала опасность, но не понимала, в чем она.

Она нащупала в кармане изумрудный кулон: кулон своей матери. Крошечный изумруд, оправленный в золото, в форме сердечка, на серебряной цепочке. Нелл почувствовала себя вновь виноватой: она скрыла его сегодня от всех.

— Завтра будет день сокровищ, — сказала детям мисс Пикфорд. — Принесите свои сокровища, и мы поговорим о них.

Нелл спросила после садика у Хелен, какие бывают сокровища, и та показала ей этот кулон. Клиффорд подарил ей его через неделю после свадьбы. Когда-то он принадлежал матери Синтии Соне, бабушке Клиффорда. Клиффорд потребовал после развода кулон через своих поверенных в суде, заявив, что это семейная реликвия, а Хелен не имеет более отношения к его семье. Но Хелен отказалась отдавать его — и он более не возникал с этим вопросом. Может быть, он тоже вспомнил те дни, напоенные любовью, когда он дарил Хелен кулон, а она приняла подарок? В те дни — когда создавалась Нелл.

Как бы то ни было, сейчас чудесная вещица лежала в кармашке у Нелл. Нелл тайком вынула кулон из шкатулки, куда его положила мать, веря, что вечером же, после детского садика, вернет «сокровище» на место. Нелл очень хотелось продемонстрировать свое сокровище детям и воспитательнице. Это было самое дорогое у нее и у матери: подарок Клиффорда. А когда дошло до показа «сокровищ», Нелл отчего-то не стала показывать кулон: отчего, она и сама не знала.

— А где твое сокровище, детка? — спросила мисс Пикфорд.

Но Нелл лишь покачала головой и улыбнулась.

— Ну, в другой раз, милая. Не расстраивайся, — сказала мисс Пикфорд.

Казалось, за всю ее жизнь никто не разговаривал с Нелл грубо или недобро. Ее родители враждовали и, случалось, поливали друг друга грязью, но никогда, хвала Господу, не делали этого в ее присутствии. И эта уверенность, что мир хорош и добр, помогла Нелл пережить нелегкие последующие годы.

Пока мистер Блоттон и Нелл приближались к аэропорту Хитроу, Хелен уже пришла забирать девочку и рыдала, и звала на помощь, обнаружив ее исчезновение; а техник в аэропорту, опаздывая выпустить самолет по расписанию, пренебрег проверкой на усталость металла, сам себя успокоив тем, что проверка бессмысленна, поскольку самолет недавно поступил со сборки. Таким образом, он просмотрел трещину, которую мог бы обнаружить простым, невооруженным глазом, не говоря уж о своем оборудовании; ту самую, что пролегла под одним из стабилизаторов хвоста. Техник подписал готовность самолета, и машину вывели из ангара к воротам номер 43, полет на Женеву.

И Эрик Блоттон вместе с малышкой Нелл, не достигшей еще и четырех лет, прошли на посадку.

— Можно, мы сядем впереди? — спросила Нелл, когда они вошли в самолет. — Папа всегда сидит впереди.

— Нет, нельзя, — сердито буркнул мистер Блоттон, таща ее дальше по проходу.

В переговорах с Клиффордом Блоттон настоял на том, чтобы он с девочкой летел в Женеву первым классом, и вытянул у Клиффорда деньги на билеты первым классом в один конец. Клиффорд неохотно отсчитал деньги, хотя и предполагал, что Блоттон смошенничает и оставит себе разницу за оплату билетов, что, естественно, Блоттон и сделал. А так как он курил (что было видно по его пожелтевшим пальцам), а проверяющей посадку стюардессе он активно не понравился, то она посадила их в салон для некурящих. Вследствие чего они затем оставили свои места и перешли в самый хвост самолета, где воздух густ и неподвижен, где тяжело дышать и где можно ощущать все нюансы вибрации и толчки, которые, без сомнения, с болью и трудом выносит и сама машина в воздухе. Эрик Блоттон, человек без особого воображения, переносил толчки и ямы спокойно, но согласился бы лучше умереть, чем обойтись без сигареты.

Нелл была напугана, но не показывала вида. В наши дни, конечно, маленькая девочка в компании одинокого, да еще неприятного вида, курящего мужчины, привлекла бы не только внимание, но и вызывала бы подозрение. Служба аэропорта отложила бы их паспорта до выяснения; позвонили бы родителям и в полицию. Но то были времена невинности. Никто не задал Блоттону никаких вопросов. У Нелл был собственный паспорт, для получения которого в те времена требовалась подпись лишь отца, не матери.

Вы можете задать вопрос: отчего же Клиффорд сам не вез девочку? Зачем было ему связываться с Блоттоном? Я думаю, ответ прост: Клиффорду хотелось больше испугать Хелен, инсценировать действительное похищение. Кроме того, он был вечно занят и любил обращаться к помощи третьих лиц.

Нелл, по своему обычаю, улыбалась. Если бы она не улыбалась, а плакала или кричала, или не желала идти в самолет, может быть, кто-то и вмешался бы. Она настолько невзлюбила мистера Блоттона, пропахшего табаком, что, как бы в оппозицию этому, решила не показывать вида и вести себя хорошо.

— Даже если тебе кто-то не нравится, — растолковывала ей Хелен, — будь умницей и не показывай этого.

Единственной печалью Хелен было опасение, что Нелл станет похожа на отца — и начнет выказывать свои антипатии слишком открыто. Такое неделикатное поведение, может быть, приемлемое для мужчины, обернулось бы трагедией для женщины. Так, по крайней мере, считала Хелен. Эти события, помните об этом, читатель, случились во второй половине шестидесятых, и доктрина, признававшая, что все, приемлемое для мужчины, приемлемо и для женщины — и наоборот, только-только начала проникать сквозь умы обитателей Машвел-хилл, где проживали Хелен, Саймон и Нелл. И где, с этого злополучного дня, будут жить отныне лишь Хелен и Саймон.

В тот день погода была беспокойная. Хвост самолета, как мы знаем, был с трещиной; кроме того, в самый первый выезд из ангара хвост получил сильный удар, однако об этом решено было не докладывать. Трещина обросла целой сетью маленьких паутинистых трещин, и это также было недосмотрено техником. Это еще более ослабило конструкцию. Если бы полет через Британский пролив был спокойным и проходил в хорошую погоду, возможно, тогда этот потрепанный самолет и долетел бы благополучно до Женевы. И скорее всего при посадке все неисправности машины были бы обнаружены — и ее сняли бы с полетов.

Но теперь нам только остается доложить о том, что произошло далее. При подлете к французскому побережью неожиданный креп и удар воздушной волны практически снесли крышу хвостовой секции. Некоторое время крыша еще зависала, пока очередной удар не снес и пол секции. Затем хвост отделился и растаял вдали. Такие абсурдные, простые и глупые вещи происходят время от времени; слава Богу, не слишком часто. Самолет тем временем начал нырять вниз, к глади моря. Декомпрессия, возникшая в задней части самолета, грозила выводом из строя контрольных систем. (Самолеты такой конструкции более не производятся; его тогдашние конструкторы просто-напросто были лишены воображения; да и на чем учиться человечеству, как не на своих ошибках и трагедиях, особенно в области новых технологий?) Самолет, зарываясь носом вниз, полетел к береговой линии, и развалился, нырнув в воду. Сиденья, вместе с привязанными к ним пассажирами, крутясь в воздухе, вылетали из салонов; части машины разлетались на мелкие куски, разорванные силой разрушения. Я надеюсь, что никто не успел испытать ни действительной боли, ни действительного страха. Не было времени: все случилось внезапно и стремительно. Перед ожиданием смерти обычно наступает паника; здесь не было этого ожидания. По крайней мере, так говорится; и я надеюсь, что это правда.

Но вот что случилось с хвостовым отсеком: он плавно и грациозно планировал в воздухе, и воздушная струя, по каким-то неведомым законам аэродинамики, поддерживала его в полете; его относило слегка то вправо, то влево, будто парашют, и в этом хвостовом отсеке сохранялись два кресла и сидящие в них мистер Блоттон и Нелл; и солнце сияло, и ветер задувал сигарету мистера Блоттона, а внизу, под ними, море лизало берег. Это было захватывающе интересно и даже приятно; это было самое прекрасное путешествие в жизни Нелл, и она никогда не смогла его забыть. Да, конечно, она была напугана; да и как не быть; но она крепко вцепилась ручонкой в изумрудный кулон, который все еще покоился в кармане, и знала отчего-то, что ничего плохого не случится. Представьте: ей было всего около четырех лет от роду.

Хвост самолета плавно опустился на мель возле берега. Берег был пустынен. Разбросанные остатки самолета зарылись в грязь и песок в четверти мили отсюда, отнесенные далеко на побережье. Мистер Блоттон отстегнул привязные ремни и вышел с девочкой из воды. Они уселись на берегу, в крайнем шоке, но избежавшие смерти и невредимые. Вскоре он встал и поставил на ноги девочку, но ее ноги подогнулись, и она снова опустилась на землю.

— Давай не лентяйничай, — скомандовал он ей. — Вставай!

И вновь поставил ее на ноги. Затем, наполовину волоча ее, наполовину подталкивая, он довел Нелл до ближайшей проселочной дороги, по которой они устремились на поиски деревни.

Эрик Блоттон был предприимчив, в этом нет сомнения. Не прошло и пятнадцати минут, как их самолет исчез с радарных экранов (поиски остатков продолжались всего восемь минут), а Блоттон уже стоял у конторки банка в небольшом городке Лозерк-сюр-Манш, обменивая швейцарские франки на французские. Нелл была скорее ошеломлена, чем испугана или огорчена, потому что ей еще не приходилось ходить так далеко и так быстро на своих маленьких ножках.

Если не считать мокрых брюк и хромоты, возникшей вследствие мозолей, мгновенно натертых им из-за ходьбы в мокрой обуви, то мистер Блоттон выглядел довольно обычно для странствующего торговца, например, и уж совсем не был похож на почти единственного спасшегося пассажира потерпевшего катастрофу самолета, погубившего семьдесят три жизни. А Нелл выглядела просто как маленькая девочка, наказанная отцом за то, что намочила одежду.

Спустя несколько секунд в округе уже ревели сирены, и все машины и автобусы, которые только можно было найти в этой глухой провинции, устремились к месту катастрофы. За ними явились тележурналисты и газетные репортеры из Франции, а затем и со всего мира. И кому тогда было дело до сердитого хромающего джентльмена с маленькой девочкой, обменивавшего накануне днем деньги в банке?

— Давай быстрее, — шипел мистер Блоттон на Нелл, таща ее за руку к автобусу на Париж, стоявшему в сквере на стоянке. Он потерял свои сигареты, что привело его в страшное расстройство.

— Я стараюсь, — жалобно проговорила Нелл, и ее голосок тронул бы самое черствое сердце, но только не сердце Блоттона.

Дело было в том, что перед посадкой мистер Блоттон остановился перед конторкой, за которой сидел страховой агент. Раньше такие конторки были повсеместно в аэропортах; затем почти исчезли, а теперь, по меньшей мере, более редки, чем тогда. Тогда вы могли за пять фунтов застраховать свою жизнь на два миллиона фунтов — не на случай катастрофы, а просто на случай любого риска, которому могла бы подвергнуться жизнь застрахованного и его родственников. Мистер Блоттон как раз оформил такую страховку — и успел отправить ее в конверте своей жене, Эллен (вернее, чек по страховке).

Да, как мы теперь видим, у него были причины нервничать перед полетом. Никогда не нужно верить статистике: вдруг этот «один на миллион» случай падет именно на вас.

Мистер Блоттон привык соображать быстро. Даже пока хвост с двумя креслами, крутясь, приземлялся на отмель побережья, план действий уже был ясен для него. Его сочтут погибшим. Прекрасно! Он будет скрываться некоторое время, пока его супруга не получит страховку: затем он пошлет за нею посыльного с рассказом о происшедшем на самом деле; она простит его — и они уедут в Южную Америку, где законы слепы, если есть деньги, и заживут прекрасно, и он пошлет к черту свою опасную профессию.

Правда, совсем не в духе миссис Блоттон было жить шикарно, что называется, на широкую ногу: она не одобряла курение, алкоголь и иностранцев. Но вдруг жаркий климат Южной Америки и деньги сделают ее щедрее? Эрик Блоттон любил жену — и ожидал от нее одобрения и уважения. Их брак был бездетным; хотя бы поэтому Эрик Блоттон ждал понимания со стороны супруги: так сказать, если у меня нет детей, то я украду ваших!

Впрочем, обязанность любой любящей и верной жены — всегда видеть занятие своего мужа в наилучшем свете, а Эллен была любящей и верной женой.

— Что же мне с тобой делать? — спросил Блоттон у Нелл, когда они уже сидели в автобусе, катящем в направлении Парижа. В существовании этого ребенка заключалось единственное препятствие на пути к осуществлению его плана. Четыре года достаточно для того, чтобы проболтаться, но, к сожалению, слишком мало для того, чтобы запугать девчонку или подкупить с целью добиться ее молчания. Трудный возраст.

— Я хочу в туалет, — вот и все, что сказала Нелл, и наконец, впервые за весь ужасный день, когда она была похищена и вдобавок перенесла катастрофу, она начала плакать. Мистеру Блоттону пришлось побороть искушение заткнуть ее рот и нос навсегда, чтобы она задохнулась: нельзя же делать это в публичном месте. Но у него тут же возникла блестящая идея: поселиться в каком-нибудь маленьком отеле по фальшивому паспорту (у него было их три), а затем придушить девчонку во сне. Потом он уничтожит паспорт и смешается с толпой на парижских улицах. Ребенок не будет страдать; она даже ничего не поймет. Да и что за будущее было ей уготовано, если бы она выжила? Мистер Блоттон чувствовал в отношении живых детей примерно то же, что и мистер Ранкорн в отношении еще не рожденных: что в некоторых случаях лучше вообще не жить. Ветеринары легко решают такие вопросы с бесхозными животными, и никто не упрекает их в этом. Если существо страдает — лиши его жизни! Давайте прекратим страдания других — а заодно и свои при виде этих страданий.

— Бедняжка! — «Le pauvre petite!», проговорила хорошо одетая француженка, сидевшая на сиденье позади них: она была настолько хорошо одета и выглядела так прекрасно, будто была, по меньшей мере, управляющей делами международной компании, а не французской домохозяйкой, едущей в Париж. Но таковы француженки! — Ты хочешь сделать пи-пи? — спросила она, обращаясь к Нелл.

Нелл перестала плакать, кивнула и улыбнулась, поняв если не слова, то добрый тон дамы. Дама была внимательна и добра до конца: она с чарующей улыбкой попросила водителя остановить автобус возле дорожного туалета и сопровождала туда девочку, в то время как мистер Блоттон сидел, надувшись, на своем месте.

— Моя мама будет скучать по мне, — пыталась поделиться с дамой девочка. — Я хочу домой, к маме. Мы полетели на самолете, но он упал с неба.

Но, несмотря на все свое очарование, дама не говорила и не понимала по-английски, поэтому она просто усадила девочку рядом с мистером Блоттоном, и водитель тронул автобус, недовольно бормоча себе под нос. Автобус шел с опозданием в две минуты пять секунд, что во Франции недопустимо.

Но кто знает, может быть, еще кто-то понимал по-английски в автобусе?

— Куда мы едем? — потянула Нелл за рукав мистера Блоттона. — Пожалуйста, поедем домой.

— Пропади ты! — вслух высказался мистер Блоттон.

«Слишком опасно теперь убивать ее, — думал в пути мистер Блоттон. — Нас заметили».

Кроме того, какой прок от этого? Мертвое тело — это всегда хлопоты. Его нужно, тем или иным способом, убрать, а это уже денежные издержки. (Сегодня, конечно, вы можете анонимно продать тело для отделения органов, но вспомните: мы говорим о событиях тридцатилетней давности, а тогда не существовало широко распространенной пересадки органов).

К счастью для Нелл, мистеру Блоттону пришлось подумать — и прийти к иному решению. Он просто потеряет малышку Нелл, и потеряет с выгодой для себя. Он знал теперь, что делать.

Нелл спала в ту ночь в самой ужасной комнате, которую ей доводилось видеть: это был алжирский квартал Парижа, где у мистера Блоттона водились друзья. Со стен были содраны обои, и из-под их остатков постоянно шмыгали взад-вперед отвратительные насекомые. Постель была без простыней; лишь накрыта одеялом. Нелл, однако, спала, как убитая; свой голод ей пришлось утолить тарелкой страшно наперченного супа. Мистер Блоттон уложил ее в постель, но, когда она проснулась, его уже не было. Она была и рада этому, и огорчена, так как стала еще более одинока. Во сне она однажды кричала и плакала, и звала маму, но вошла молодая темноволосая и темнокожая женщина и успокоила ее. Она говорила на непонятном Нелл языке, но показалась ей доброй.

Женщина — а ее звали Марией — оглядела карманы платья Нелл и нашла там записку из детского сада о том, что предстоит поход в театр. Мария выбросила ее.

— Не делай этого, — предупредила Нелл, — мисс Пикфорд будет сердиться.

Затем Мария нашла изумрудный кулон.

— Не выбрасывай его, — попросила Нелл, озабоченная предыдущим опытом, — это мамин.

Темная женщина села, посмотрела на Нелл, затем на кулон, и заплакала. Слезы потекли по ее гладким щекам. Затем она вышла, но быстро вернулась с детской брошью в руке; брошь была оловянная, дутая, и изображала толстого медвежонка на огромной булавке, Нелл молча наблюдала, как Мария отвинтила мишке голову, опустила внутрь кулон с его прекрасной серебряной цепочкой и привинтила голову на место. Затем она приколола брошь к отвороту кофточки Нелл.

— Вот так, — сказала она по-французски. — Вот так хорошо.

Как много детей провозило наркотики в таких вот мишках через таможню, причем о том не подозревали ни таможенники, ни сами дети. Надсечка под головой медвежонка была сделана незаметной, и никто не догадывался, что голова откручивается, кроме тех, кто хорошо знал это.

— Бедняжка, — сказала Мария, — маленькая бедняжка.

И она вновь уронила слезу. Множество преступников, проституток и злодеев скорбит над бедами детей. Может быть, заглядывая в глаза детям, они видят самих себя?

Надо сказать, что если бы Мария продала кулон, она бы ушла из борделя (а малышка Нелл оказалась сейчас именно в борделе) и начала бы достойную жизнь. Но, возможно, Мария была вполне довольна своей жизнью — и не желала менять ее. Во всяком случае, она хорошо относилась к Нелл, в этом мы можем быть уверены. Нелл, проснувшись в ночи от тоски по маме, заснула, успокоенная Марией, и спала спокойно, чего нельзя сказать о ее матери и о родственниках тех, кто летел рейсом ZOE — 05. Мария также не спала: ночь для нее была рабочим временем. Она неплохо заработала в ту ночь, и полагала, что это награда Господа за ее доброту к ребенку.

Мистер Блоттон также хорошо, глубоко спал: так спят те, кто пережил глубокий шок — черным, глубоким сном без сновидений. Не станем предполагать в нем черствости и бесчувственности только потому, что он преступник. Он был настолько ошеломлен, что осознал весь свой полет из рая, так сказать, в ад только наутро. Когда он поднялся с грязной, засаленной кровати, натянул вчерашнюю испачканную рубашку и попытался перед треснувшим зеркалом побриться лезвием, что дала ему Мария (она брила им свои ноги), он спросил ее, все еще изумленный:

— Почему я спасся, а другие — нет?

Но Мария ничего не могла ответить ему, вернее, она даже и не поняла, о чем ее спрашивают.

Но мистер Блоттон видел во всем этом руку господню, и, вероятно, был прав, хотя бы отчасти; скорее всего, Господь спасал не Эрика Блоттона, а Нелл, сидящую рядом с ним. Конечно, мистер Блоттон не понял бы этих путей Провидения. Он дважды в день начал благодарить Бога: первое благодарение относилось к его решению бросить курить, а второе — к тому, что он решил не продавать Нелл одному своему другу (такие вот друзья у мистера Блоттона), который поставлял всей Европе малолетних проституток, а решил за большую цену продать Нелл другому другу, который нелегально поставлял детей богатым усыновителям. Поэтому он оставил Нелл на попечение Марии и пошел договориться о цене.

— Девочка, белая, здоровая и красивенькая, — вот и все, что успел сказать мистер Блоттон, и Нелл была с жадностью выхвачена из его рук. На нее уже согласились, не глядя, бездетные супруги, живущие в замке неподалеку от Шербура: они не могли, по некоторым соображениям, удочерить ребенка легально. Эрик Блоттон получил сто тысяч франков — достаточно, чтобы прожить безбедно некоторое время, «опуститься на дно» и не появляться, пока не будет выплачена страховка.

— Выходит, я родился в рубашке, — сказал мистер Блоттон на прощанье Марии и громогласно рассмеялся, что с ним случалось не часто.

Таким образом, еще до наступления темноты Нелл была перевезена в свой новый дом и уложена в постель в спальне с башней; и ничего, что ветви деревьев скребли ночью по решеткам окон, что стены спальни были из неотесанного древнего камня, а пауки спускались и плясали на концах своих шелковых нитей.

Наконец-то руки, уложившие ее в постель, руки новых мамы и папы, были любящими, а мама и папа были добрыми и не ссорились друг с другом.

Тем временем Клиффорд поехал в Женевский аэропорт, чтобы встретить Эрика Блоттона с дочерью. Он приехал чуть позднее: тем более был он ошеломлен, увидев на табло, указывающем прилет самолетов, зловещее «Опаздывает».

Клиффорд первоначально намеревался послать за дочерью свою секретаршу Фанни: ту самую Фанни, с белой лебединой шейкой, неземным личиком и степенью магистра по истории искусства, всегда исполнительную, доброжелательную и вежливую. Но Фанни своим милым голосом и очень твердым тоном сказала, что чем быстрее увидит девочка знакомое лицо после перелета, тем будет лучше. И Клиффорду пришлось ехать самому. Он ненавидел слоняться без дела, ждать — и вообще пребывать в компании обыкновенных людей, разве что эта компания сулила какую-нибудь выгоду.

Фанни сказала, что девочка может быть травмирована:

— Не каждый день случается, что малышку похищает совершенно незнакомый мужчина.

Вас, очевидно, уже не удивляет, что Фанни стала очередной любовницей Клиффорда. Клиффорду нужно было, чтобы в его доме жила женщина и ухаживала за ребенком. Он рассчитывал быть еще более занят, чем всегда: предстояла большая работа по открытию дочернего предприятия, и времени на ребенка явно не будет.

И это предложение не удивило Фанни: она была не дурой, несмотря на свою мягкость и доброту.

— Но ты же не любишь меня, Клиффорд, — возразила она, когда он поднял голову с подушки (было это за неделю до того, когда мистер Блоттон должен был вылететь с Нелл) и попросил ее жить вместе с ним в Женеве.

Фанни часто бывала до того в постели Клиффорда, но обычно не всю ночь: у Клиффорда был обычай отсылать ее в два часа ночи на такси домой.

Однако она полетела с ним в Женеву, в его только что отстроенный дом, спроектированный архитектором с мировым именем: все в изгибах, углах, стекле и стали. За проект и постройку платили из денег Леонардос. Дом приютился на краю скалы, окнами на озеро, и был схож с крепостью. Дом был весь оборудован электротумблерами: автоматика контролировала кондиционеры, пылесосы, закрывание и открывание окон, кухонные комбайны, а также охранную сигнализацию и оборону. На этом настаивали страховщики Клиффорда. Клиффорд и желал бы жить попроще, однако в стране богатых нужно соблюдать традиции. К тому же, Клиффорд, наконец, вынул из запасников картины своего бывшего тестя, и теперь они гляделись достойно, во всю стену, вместе с творениями Питера Блейка, Тильсона, Ауэрбаха, а также парой гравюр Рембрандта. Все это должно было быть хорошо защищено. Лэлли в такой компании только набирал себе цену. Хотя бывшая жена была потеряна и приносила лишь издержки, зато тесть будет с ним до конца — и принесет немалый доход.

Картину Лэлли, изображавшую мертвую утку и охотника с сумасшедшими глазами, Клиффорд повесил над кроватью. Это напоминало ему о том случае, открыто говорил он всем, кто спрашивал, когда бывший тесть напал на него, обнаружив их с Хелен в постели. Да, множество драм впоследствии становятся заобеденными анекдотами. Это форма излечения от ран. Клиффорд все еще говорил о разводе с болью, хотя всем (нормальным людям) было известно, что именно он начал бракоразводный процесс, и что его ни на миг не тронули слезы и очевидное раскаяние Хелен. Нет ничего более иррационального, чем предательство; еще более странно, что можно привыкнуть к предательству!

Теперь, под картиной с мертвой уткой, Клиффорд говорил Фанни:

— Я люблю тебя настолько же, насколько люблю всех окружающих. Конечно, это немного. Если бы мне пришлось выбирать между Фрэнсисом Бэконом и тобой, осмелюсь сказать… я выбрал бы Бэкона. Но мне нужно, чтобы кто-то смотрел за домом и за Нелл, поэтому я прошу тебя. Я думаю, мы уживемся.

— Надо было оставить ребенка дома с матерью, — резко ответила Фанни. Она не боялась Клиффорда и никогда не придавала значения его грубостям. — Ребенку в три года нужна мать, а не отец.

— Ее мать — безответственная, ленивая женщина, алкоголичка и дрянь, — проговорил Клиффорд. По его тону и набору слов можно было сделать вывод, что он и ненавидел Хелен, и любил ее.

Фанни вздохнула: она поняла это. Ее всегда огорчали не сами слова Клиффорда, а их подтекст.

— Мать — есть мать, — кратко резюмировала она, вставая и одеваясь. У Фанни были красивые стройные и длинные ноги, стройнее и длиннее, чем у Хелен. Если у Хелен и были внешние недостатки, то это были ноги: теперь, ближе к тридцати ее годам, они начали полнеть. Она часто носила брюки.

Фанни, в те благословенные дни, когда женщины носили все, что угодно, лишь бы привлечь внимание: чем глупее, чем более вызывающе, тем лучше — могла носить и мини, и шорты, и все к своей выгоде. Именно в тот день, когда она явилась в офис в шортах, Клиффорд сказал ей, что благообразные буржуа не одобрили бы это; и тогда же начался их роман.

Клиффорд полагал, что не имеет привычки спать со своими секретаршами, даже напротив. Но оттого, что они были в чужой стране, что она поехала с ним, что у нее была ученая степень в искусствоведении и ее мнение Клиффорд ценил — от всего этого они сблизились. Он, по крайней мере, мог поговорить с умным и знающим собеседником. Конечно, у нее не было этого феноменального чутья и на искусство, и на деньги, но у кого, кроме Клиффорда, оно было?

— Ты стал так вульгарен, Клиффорд, — сказала Фанни. — Похищение ребенка — большой грех.

— Как ты можешь украсть то, что и так принадлежит тебе? — вопросом ответил Клиффорд. — Я украл этого ребенка, как украл бы бесценное творение искусства из сырой, прокисшей церкви. Неужели, видя, что картина гибнет, я буду еще просить разрешения? Я спас своего ребенка от ее матери. Все, что мучает тебя, Фанни, это ревность: ты не хочешь делить меня с Нелл.

Клиффорд, как и многие мужчины, чистосердечно верил, что он является центром вселенной для женщин, окружающих его, и что эти женщины, хотя и могли судить его эмоционально, не имели права на моральное суждение о нем.

И должна сказать с сожалением, Фанни сделала вид, что сдалась, засмеялась легко и сказала:

— Думаю, ты прав, Клиффорд.

Фанни хорошо понимала, что ее присутствие в доме Клиффорда зависит от присутствия здесь же Нелл. А жить в доме на авеню де Ринз с великолепным видом на Альпы и с бассейном с подогретой водой, и со слугами, значительно лучше, чем снимать маленькую квартирку над магазинчиком; ее зарплаты секретаря здесь, в Женеве, хватило бы только на это. Потому что, хотя Леонардос высоко оплачивал должность председателя, директоров и давал проценты своим инвесторам, обычные служащие в этом заведении — а это были, в основном, женщины — должны были выбирать между низкой зарплатой и престижной работой — или наоборот, но это вряд ли. (Обычный способ показать женщине ее место, принятый во всем мире, и я думаю, вы уже на себе это испытали, мои читательницы). И Фанни должна была признать, что вокруг множество столь же красивых, столь же талантливых, как и она, девушек, слишком жаждущих занять место помощницы великолепного, знаменитого, блестящего Клиффорда Уэксфорда, и даже претендовать на меньшее, чем она.

А уж поскольку у вас с шефом роман, вам лучше делать то, что он требует, поскольку теперь он непременно будет смешивать и вас — и ваши должностные обязанности, и не следует при этом ждать от него последовательности и логики.

Но опасаюсь, что Фанни просчиталась. Фанни начала действовать заодно с Клиффордом и поэтому перестала разубеждать его отказаться от услуг мерзкого мистера Блоттона. В ее защиту я могу сказать только, что, хотя Фанни и не была в восторге от личности Клиффорда, от его социального облика и его финансовых делишек, но любовь имеет мало общего с восхищением личностью и уважением. Фанни же любила Клиффорда — вот и все. Клиффорд, между прочим, был превосходным любовником — нежным и страстным. Я говорила это уже прежде? И, к тому же, он был так красив. Его страстные обвинения Хелен в суде сделали его суровое лицо еще более красивым, не говоря уже о его фотогеничности. Не удивительно, что фото- и просто журналисты так любили его в те дни.

Но Фанни удалось-таки настоять, чтобы Клиффорд сам встретил Нелл в аэропорту. И Клиффорд, взглянув на ужасное слово «Опаздывает», пошел выпить стакан вина (он редко пил что-то крепче) в буфете для персонала аэропорта. У него были полезные для его дела друзья во многих аэропортах. Поэтому он сидел, потягивал вино и наблюдал за табло из комфортабельного кресла, но это не придало комфорта его душе. Нет. Если бы была известна причина опоздания, он бы не находил себе места, но не позволил бы этому отразиться на своем лице. Затем слово «Опаздывает» сменилось на длинную трехрядную надпись «Просьба: проконсультируйтесь в бюро «Контакты с ZARA». Слово «просьба» было, конечно, совершенно излишне, поэтому несло еще более зловещий смысл.

Клиффорд смотрел на толпу, обступившую бюро «Контакты с ZARA», и уже понимал, что произошло наихудшее. Он не присоединился к толпе. Он пошел к своим друзьям я позвонил Фанни. Фанни сразу приехала.

Позже, когда стало все ясно, Фанни и было поручено позвонить Хелен и все рассказать.

Можете себе вообразить состояние Хелен, когда она приехала за дочкой в детский садик. Это случилось в 3.15, и Нелл была уже далеко.

— Шофер ее отца забирал девочку, — сообщила мисс Пикфорд. — Он приехал в «роллс-ройсе», — добавила она, будто этот факт извинял инцидент.

В те невинные дни похищение детей с целью выкупа, а также иные случаи жестокого обращения с детьми бывали не столь часты: во всяком случае, в газетах и на экранах телевизоров они не мелькали еженедельно, как сейчас; так что Хелен не пришло в голову, что ребенка забрал незнакомый человек. Она просто сразу же поняла, что это дело рук Клиффорда, но, но крайней мере, сомнений в том, что девочка физически вне опасности, у нее не было. Она сразу же позвонила Саймону в «Санди таймс» и своему поверенному, затем в сердцах попрекнула мисс Пикфорд, и только затем разразилась слезами.

— Как он мог так поступить? — спрашивала она друзей, знакомых, свою мать, — как он может быть таким злобным человеком? Ну что ж, она вырастет — и станет ненавидеть отца, моя бедняжка Нелл, и только это утешает меня, Я желаю, чтобы ребенок был у меня немедленно — и пусть Клиффорда отправят в тюрьму!

Саймон, который немедленно приехал, чтобы утешить свою плачущую жену, высказал мнение, что тюрьма не исправит Клиффорда. Нелл, вне сомнения, тоже этого не захочет.

Кутберт Вэй, поверенный, также приехал быстро, отложив все свои дела, и увидел потрясающе прекрасную — хотя и на четвертом месяце беременности — Хелен, но утешить ему ее было нечем: он был уверен, что Клиффорд забрал Нелл в Швейцарию, а оттуда ее очень трудно будет заполучить. Разве что засадить Клиффорда в тюрьму — но это все равно что посадить кота среди голубей.

Боже мой, в Швейцарию! Впервые Хелен услышала о том, что Клиффорд в Швейцарии. Она не читала колонок слухов в газетах: она была слишком занятой женщиной. Ей нужно было и обслуживать дом на Машвел-хилл, и отвозить и забирать Нелл, и дискутировать со своими и Клиффорда адвокатами относительно прав Клиффорда на ребенка, и покупать для дома то, что в те дни звалось «ерундой», а теперь называется предметами «викторианской эпохи» и даже иногда «поздним антиком». И еще, и еще раз сквозь слезы она говорила себе и всем утешавшим, что у нее не было времени читать газеты — а следовательно, откуда ей знать, что Клиффорд построил себе очень дорогой дом на берегу Женевского озера, без сомнения, укомплектованный детской комнатой и всяческой прислугой.

Но причины, по которым Хелен не читала газет, были далеко не те. Ей было больно читать в газетах об очередной любовнице (или, как говорят в прессе, «симпатии») Клиффорда. Она все еще не могла вынести мысли об этом, хотя была счастлива в браке, поэтому причин для ревности вроде бы и не было. Саймон, конечно, знал, что Хелен все еще любит Клиффорда; так же, как Фанни знала, что Клиффорд все еще любит Хелен; но ни один из них не заострял на этом внимания. Потому что, какая от этого польза — кроме вреда для самих себя?

Кутберт Вэй, поверенный, заверил Хелен, что он, конечно, подаст иск в международный суд, но это потребует времени. Внезапно Хелен прекратила плакать и гневаться на Клиффорда — и стала смертельно бледной: она инстинктивно почувствовала, что происходит что-то ужасное. Ужасное, ужасное! (Как ни странно, это произошло именно в тот момент, когда толчок воздуха снес часть обшивки — самолета).

Затем зазвонил телефон, и Хелен ожила и встрепенулась, когда уже казалось, что ничто не выведет ее из глубочайшего шока.

— Кто это? Кто? Фанни — какая Фанни? — (прикрывая рукой телефон): Это последняя любовница Клиффорда! Он теперь снизошел до секретарши. Как она смеет звонить! Сука! — Да?

И тут последовали новости, реакцию на которые не описать. Это слишком ужасно. Мы знаем только, что Нелл была жива; а Хелен почти нет. Не хотела бы я оказаться на ее месте в тот момент.

Могу сказать в заключение одно: с той поры Хелен пошла по жизни спокойнее, стала относиться ко всему сущему добрее; ее более не подвергали оплевыванию. Ее горе уважали.

Смерть ребенка — не тема для шуток или насмешек. Это событие, после которого жизнь течет по-другому; и жизнь не станет той же, поскольку она вобрала в себя противоестественное событие. Мы ни в коем случае не ожидаем, что переживем своих детей, и никогда не желали бы этого. С другой стороны, жизнь должна продолжаться, хотя бы во имя тех, кто остался жить, и более того, наш долг — научиться вновь наслаждаться ею. Иначе почему бы мы так скорбели о тех, кто безвременно ушел из жизни — как не потому, что они не смогут более наслаждаться жизнью вместе с нами? Если мы желаем придать должное значение их уходу — и нашей скорби, — мы должны уметь наслаждаться жизнью, которая дана как привилегия нам, а не им, и жить без недостойных пререканий и вражды.

Увы, но из множества людей Хелен и Клиффорд, вероятно, были наименее способны жить по правилам и достойно. И, хотя на самом деле, как мы знаем, Нелл была жива и спала в мягкой кровати всего в сотне километров от дома матери, оба, Клиффорд и Хелен, приехали на место происшествия. Мы бы все желали, чтобы трагедия объединила их во взаимном горе, а не разводила их еще дальше друг от друга в бессильной ненависти.

«Я виноват во всем, — мог бы сказать в этом случае Клиффорд. — Если бы я не вел себя как идиот, то ничего бы не случилось. И Нелл была бы сейчас жива».

«Если бы только я не изменила тебе тогда, — могла бы сказать Хелен, — мы были бы вместе, и Нелл вместе с нами».

Но нет: они глядели друг на друга с враждой и ненавистью; они стояли на этих печальных песках, где недавно были разбросаны останки погибших. Хелен прилетела благотворительным рейсом из Лондона, он приехал на машине из Парижа. Они стояли — и спорили. Горе обоих было слишком глубоко, чтобы плакать, но, оказывается, недостаточно глубоко для того, чтобы перестать обвинять друг друга. На заднем плане работали краны, драги, тракторы; стояла никому не нужная «скорая помощь». И, по мере того, как отступал прилив, он обнажал с каждым дюймом ужасные последствия крушения.

— Ни единого уцелевшего, — сказал Клиффорд. — Если бы ты была благоразумна — то она могла бы приехать морем, а потом поездом, и никогда не оказалась бы в этом самолете. Я надеюсь, Бог покарает тебя. Я надеюсь, ты с этого дня будешь жить в сплошном аду, зная это.

— Это ты украл ее, — вполне спокойно проронила Хелен. — Вот почему Нелл мертва. А что касается ада, то это ты — его посланник, это ты тащил меня за собой в ад; а вот теперь ты погубил Нелл.

Она не кричала, не ударила его; может быть, ее беременность слегка притупила чувства — я надеюсь, что это так. Потом Хелен скажет, что эти несколько дней, когда она верила, что Нелл умерла, были самыми тяжелыми и отчаянными днями ее жизни; но и тогда, в сразившем ее горе, она знала, что во имя неродившегося еще ребенка, она не может позволить себе сломиться. Она не смогла бы жить иначе, если бы не думала о другом ребенке.

— Возвращайся к своей любовнице и своим деньгам, — сказала она Клиффорду. — Для тебя смерть Нелл — ничто! Крокодиловы слезы.

— Возвращайся к своему блядству и к своей поденной лошадке, этому жалкому малорослому журналистику! — парировал Клиффорд. — Мне жаль твоего будущего ребенка: ты и его убьешь!

Так они и расстались: Клиффорд сел в свой «роллс-ройс» с персональным шофером, а Хелен уселась на пустынном пляже и предалась своему горю. Клиффорд отказался идти на идентификацию останков умерших.

— Мне этого не нужно, — сказал он. — Нелл больше нет — и это все.

Он даже не понимал, зачем он приехал; разве что затем, что под давлением горя лучше действовать, чем бездействовать.

Саймон сказал Хелен, что ей не следует идти на опознание самой, и пошел за нее. Сам он копался и искал останки Нелл среди собранных, пронумерованных, сосчитанных костей с обрывками ткани. Власти любят, чтобы подобные вещи аккуратно были сложены и пронумерованы с поистине религиозной точностью. Мы все, ушедшие и настоящие, должны быть обозначены, пронумерованы, сложены и переписаны, иначе стихийное умножение человечества рассеет нас в своем море. Кроме того, существует еще вопрос страховки.

Артур Хокни по происхождению был нигерийцем и окончил Гарвардский университет. Он был высок, широкоплеч, чернокож и элегантен. Артур много путешествовал по миру как расследователь инцидентов, связанных со страховкой, — он работал на «Транс-континентал брокерс».

Если, например, в Китайском море затонул корабль, то Артуру предстояло выяснить причины крушения. Если в центральной Африке уничтожен был президентский дворец, то Артур Хокни изобличал поджигателей и оценивал истинную стоимость потерь. Он входил в любые двери, и толпы расступались перед ним, и люди выдавали секреты. Настолько он был велик и силен, изощрен в хитрости и сведущ в людских пороках, настолько часто ему приходилось сталкиваться лицом к лицу с акулами и вампирами этого мира, что лишь одни безвинные и чистые осмеливались спорить с ним. И «Транс-континентал брокерс» ценила его: ему платили много, очень много.

Он переговорил с Клиффордом, Хелен и Саймоном. Он видел хвостовой отсек самолета, который был вытащен краном из воды неподалеку, но все же в стороне от места крушения; он осмотрел трещины на металле, весьма характерные для диагноза усталости металла; сказал себе, что причиной катастрофы явно было не столкновение; он также осмотрел в хвостовом отсеке два кресла вполне целых; пояса на них были отстегнуты. Но возможно, в этих креслах просто никто не сидел. Но отчего тогда пепельница одного кресла была заполнена до отказа, а на полу у другого — валялся надорванный пакетик от детских конфет? Или салон не был вычищен перед полетом, или пассажиры в этих креслах все же сидели. Он бы облегченно вздохнул, если бы было опознано тело мистера Блоттона, чья профессия и характер ему были теперь известны, и к личности которого было привлечено его внимание по роду службы, поскольку он единственный из пассажиров рейса купил страховку. Но его тела найдено не было. Однако нужно было дождаться приезда несчастной миссис Блоттон.

Но где же тело маленькой Нелл Уэксфорд? Унесло в море? Возможно. Однако мужчина с ребенком должны были сидеть в салоне для некурящих; а все тела из этого салона были найдены и опознаны, и даже хорошо сохранились. И вновь нужно ждать, поскольку отец ребенка отказался пройти опознание. Артур Хокни хорошо его понимал, учитывая те обстоятельства, в которых находился ребенок. И вне зависимости от того, насколько тактично все было организовано, процесс опознания тела все равно травматичен для родителей. В то же время большинство родителей предпочло бы знать наверняка, чем мучиться неизвестностью. Отчим ребенка теперь увел свою жену: возможно, он прав, а возможно, и нет. Стоять среди останков человеческой плоти и остатков собственности; среди множества бренных оболочек, когда их покинула душа, вскоре становится не так тяжело, как ранее; скорее приходит осознание ценности и скоротечности жизни. (Или так, по крайней мере, казалось Артуру Хокни. Ну что ж, он был вынужден видеть смерть в таком ракурсе, не так ли? Иначе ему пришлось бы расстаться со своей профессией). Но поистине странные вещи происходили здесь! Тела запросто пропали. Оставалось только предположить, что тело ребенка было унесено на вершины Альп орлом, а тело мужчины утащено в глубину гигантским скатом. Но если предположение неправдоподобно, это не означает, что такое не могло случиться. Для Артура Хокни самое простое и правдоподобное объяснение никогда не было единственно правдивым, и именно поэтому он был знаменитым и наиболее высокооплачиваемым экспертом в «Трансконтинентал». Благодаря этому — и тому, что он именовал шестым чувством. Иногда он знал то, чего знать никак не мог. Он даже ненавидел порой это качество, но ничего не мог с ним поделать. То есть глубины человеческой личности иногда были поняты лишь ему одному.

Артур подошел к Хелен. Был серый день, серое место. Хелен сидела молча и печально. Она повернула к нему свое лицо. И Артур подумал, что видит самую прекрасную и самую печальную женщину в мире. Он не позволил себе думать ничего более: она была в печали, она была замужем, она была беременна. В то же самое время он знал, что увидит ее вновь, и много раз; что она станет частью его жизни. Но он заставил себя не думать и об этом.

— Они не нашли ее, не правда ли? — спросила она, и он был удивлен беспечальностью ее голоса.

— Нет.

— Я знаю, мистер Хокни. Они ее не найдут, потому что Нелл жива.

Он смотрел ей в лицо и видел, как тревога уходит с него.

Возможно, она черпала свои силы и знания от Артура: она смотрела в его ясные глаза — и разделяла с ним его дар предвидения. Она улыбнулась. Холодный вечерний ветер начал развевать песок по пляжу, рисуя замысловатые узоры. Узоры вечности.

— Вы думаете, что я сошла с ума? — спокойно сказала она. — Потому что едва ли кто-либо смог выжить здесь? — И она указала на остатки самолета и тел.

Трудно было тогда представить себе, что этот пляж станет вновь местом игр детей с их лопатками и формочками, но так оно, конечно, и случилось вскоре. Это самое место — теперь часть кемпинга «Канва бич сафари». Я считаю его грустным местом: каким-то образом трагедия прорастает через асфальт и песок и делает даже самое солнечное место грустным; и кажется, что море вздыхает и шепчет, а когда дует ветер, то слышится похоронная музыка! Но, возможно, все это мне просто кажется: ведь северное побережье Франции — это не Средиземноморье, и климат здесь совсем не тот; потому и чудится все это… Возможно, все дело в этом.

— Люди выживают в невероятных условиях и обстоятельствах, — невзначай обронил Артур. — Однажды летчица выпала из самолета, приземлилась на снег — и выжила, чтобы написать об этом книгу.

— Ее отец думает, что она мертва, — продолжала Хелен, — ничего удивительного. Так же думает и Саймон. Все они так думают. Так что, возможно, я и правда сошла с ума.

Он спросил ее, вроде бы совершенно невпопад, любила ли ее дочь конфетную смесь «Долли».

— Нет! — даже возмущенно как-то ответила Хелен. — Конечно, нет. Она разумная девочка, она знает, что конфеты…

И тут она начала плакать и извиняться. Он понял: именно такие мелкие, незначительные детали более всего расстраивают скорбящих родственников: пристрастия и антипатии их дорогих умерших — то, что окрашивает личность, дополняет ее, но при жизни проходит незамеченным.

Но Артур должен был об этом спросить, хотя ее ответ еще более поставил под сомнение жизнь Нелл. Это, конечно, было делом рук мистера Блоттона, который, как нарочно, вытащил, чтобы успокоить ребенка, те самые леденцы, которыми она так возмутилась, когда он ее спросил («Долли»?! Не надо мне «Долли»!). Как будто Нелл была каким-то опасным животным, чтобы ее успокаивали во время полета! А потом, когда она скорчила рожицу, мистер Блоттон съел конфеты сам: такой вот он был вредный человек. И чем больше я о нем думаю, тем хуже и хуже он выглядит в моих глазах.

— Я не знаю, что и думать, — проговорила Хелен, перестав плакать. Ее вера начинала улетучиваться. А он чувствовал, что не имеет права поддерживать ее: ни одного доказательства того, что девочка жива, нет.

Хелен поежилась от холода, и он обернул пальто вокруг ее плеч и отвел ее в машину, которую нанял. Похолодало. Артур вернулся вновь к беспомощным в горе, скорбящим людям среди ни о чем уже не скорбящих мертвых.

Ему сказали, что приехала миссис Блоттон. Он пошел поговорить с ней. Это была простая на вид и респектабельная женщина лет за сорок. У нее были белесые ресницы и голубые глаза. Он сразу понял, что она не любит чернокожих, даже столь уверенно и шикарно выглядящих, как он. Но хороший костюм, прекрасные манеры, вкрадчивый голос могут победить любые рассовые предрассудки. Однако ему было известно, что есть некоторые белокожие женщины, в особенности такого северного типа, как миссис Блоттон, которые никогда не перейдут грань своих предрассудков. Вернее сказать, они даже не пытаются их преодолеть: любой черный для них символизирует разнузданную сексуальность. Если бы они только знали, как тонко, как нежно и робко может любить чернокожий; как он может зависеть от истинной любви, как он тоскует по редкой, фантастической любви. Однако здесь была юдоль скорби и смерти, а не любви, и этот жалкий расизм пусть будет проблемой этих людей, а не его проблемой.

Зрелище трупов в бараке, где их поместили, привело миссис Блоттон скорее в состояние раздраженности, чем скорби. Она хромала, потому что надела новые туфли: дешевые и достаточно неудобные, совсем не те, которые кинулась бы купить женщина, когда ей замаячили два миллиона фунтов. В таком случае типичная женщина или начала бы их проматывать, не в силах удержаться, или не потратила бы ни цента, из чувства вины либо осторожности. Она ничего не знала, подумал он и поверил ей, когда она сказала, что узнала о страховке только из письма, пришедшего на другой день после катастрофы, в конверте, надписанном рукой Эрика. Она даже не стала читать квитанцию: просто посмотрела на номер рейса, потому что по телевизору показывали последствия катастрофы, и она еще подумала, что люди, доверяющие авиакомпании ZARA, ничего лучшего и не заслуживают. Номер рейса отпечатался у нее в памяти. И Эрик не приехал домой тогда, когда она его ожидала. Поэтому она позвонила в Хитроу. И ее худшие опасения оправдались: ее муж летел этим рейсом. Он погиб. Но зачем ей проходить эти мерзкие формальности? И кто вы такой, в конце концов, что без конца мучаете меня вопросами? Она, конечно, не сказала «убирайтесь в свои джунгли», но это вертелось у нее на языке.

— Но случается, люди выживают в авиакатастрофах, — сказал Артур.

— Откуда вам известно? — грубо спросила она. И показала ему на человеческую руку, торчавшую из пластикового пакета, аккуратно завернутого французами, чтобы скрыть самое неприятное внутри.

— Это его рука, — сказала она, — Эрика.

Артур взглянул на пометки на пакете: эта часть тела была обнаружена в переднем отсеке, ориентировочно в пятом ряду, где и были усажены, судя по билетам, Блоттон с Нелл. Рука, правда, уже была опознана родственниками, но предположительно.

— Вы уверены? — спросил Артур.

— Стала бы я говорить, если нет?

Да, подумал Артур, если на карту поставлены два миллиона — хотя вряд ли, по его понятиям, она могла адекватно оценить сумму — отчего бы не стремиться поскорее попасть домой и начать скорбеть? Даже миссис Блоттон имела право на скорбь.

— Скажите, — продолжал он, — ваш муж — страстный курильщик?

— Он?! Конечно, нет. У меня в доме не курят.

Ее руки были поразительно белы; маленькие и изящные ручки, слишком изящные для такой грубоватой женщины. Вопрос о курении так же расстроил ее, как Хелен — вопрос о конфетах. Она заплакала, ее вывели. Руку записали на Эрика Блоттона. Судя по руке, сходились и возраст, и пол, и тип телосложения, но отчего же все-таки он сомневался? Рука была без никотиновых следов.

Артур подошел к Саймону Корнбруку, бессильно прислонившемуся к дверям.

— Вы сделали на сегодня достаточно, — сказал он. — Если вы до сих пор не нашли ее, то и не найдете. Уходите.

— Думаю, ее тело отнесло в море, — проговорил Саймон. — Ведь нужно учитывать вес… по сравнению с…

— Согласен с вами, — сказал Артур. — Думаю, все вскоре выяснится.

— Мне бы хотелось, чтобы хоть что-то нашлось, — пожаловался Саймон. — Хотя бы ботиночек, ленточка какая-нибудь… Жена просто не пожелает верить в смерть дочери, я знаю это.

Артур сам отвез Корнбруков в аэропорт. Он написал и подписал отчет, в котором говорилось, что никаких дополнительных сведений о ребенке не обнаружено. Полная пепельница, клочок пакета от конфет и два необнаруженных тела вряд ли кого-то впечатлили бы. Просто Артур не мог избавиться от мысли, что он обязан найти ребенка. Когда он повернулся, проводив супругов на посадку, чтобы идти прочь, то услышал, как Хелен сказала Саймону:

— Она не погибла. Если бы она была мертва, я бы почувствовала это.

На что Саймон ответил:

— Дорогая, для нашего блага, давай смотреть фактам в лицо.

Поэтому, когда неделю спустя Артур Хокни, будучи на конференции в Лондоне, получил в своем отеле записку от Хелен с просьбой о встрече, он не был удивлен. Он был почти уверен, что так и случится. Он опустил ответ в абонентский ящик, как она предложила, и предпринял кое-что, чтобы организовать ланч. Он вообразил, что она хочет скрыть факт встречи от мужа: дальше он не позволил своей фантазии развивать сюжет.

Артур уже сидел за ресторанным столиком, когда подъехала Хелен. Он поднялся, чтобы приветствовать ее. Люди за соседними столиками оглядывались на нее. Хелен была одета в скромный синий костюм, чтобы быть незаметнее, но, конечно, ее нельзя было не заметить.

— Артур, — начала она легко и быстро, хотя нервничала, и это было заметно. — Могу я вас так называть? И вы можете звать меня Хелен. Я, наверное, показалась вам странной: звоню, назначаю встречи, какие-то записки… Это потому, что я не хочу волновать Саймона: он придет в бешенство. Нет, конечно, не то что в бешенство, но он огорчится… Ведь только я знаю, что Нелл жива; только я знаю, что с ней все в порядке, кроме того, что она тоскует по мне, а я по ней. Я нанимаю вас. Вы ведь наемный эксперт, не так ли? Я заплачу вам столько, сколько вы назовете. Только не нужно, чтобы об этом знал мой муж.

Ах, опять эти привычки лживой юности: от них так трудно избавиться!

— Хелен, — ответил он, и с этим именем мир показался ему новым и удивительным. — Я не могу сделать этого: это было бы безответственным.

— Но отчего? Я не понимаю. — Она заказала крэпэ из грибов, однако оставила его нетронутым. Он с аппетитом ел мясо и чипсы. Жизнь забрасывала его и в джунгли, и в горы, и в более дикие и пустынные места, где никогда не знаешь, когда тебе придется съесть хоть что-то в следующий раз. Помнится, Королева-Мать, когда ее спросили о напутствии вступающим в светскую жизнь, посоветовала: «Если вы видите туалет, не замедлите воспользоваться им». Так и Артур Хокни: он вполне следовал совету Королевы-Матери в отношении еды.

— Потому что подать вам надежду — будет равносильно предложению шарлатана вылечить рак за большие деньги, и даже хуже.

— Это будет вовсе непохоже. Ну, пожалуйста! — Она сама была еще ребенком.

— Ввиду моего отчета авиакомпании ZARA, да и просто ввиду здравого смысла: как это возможно?

— Если вы наконец придете ко мне и скажете, что она погибла, то я поверю вам — и приму это.

— Но может быть, и нет. — Нет, нельзя ему было говорить о летчице, упавшей с высоты; нельзя было подавать надежду, думал он. Артур ощутил вину.

— Она не могла погибнуть — слова «Нелл» и «мертва» не соединяются, — и слезы появились на глазах Хелен. — Возможно, Саймон прав, и я сошла с ума, — добавила она. — Наверное, мне нужен психиатр. Но я должна знать. Я должна быть уверена. Разве вы не знаете, что жить с крошечной надеждой — еще хуже, чем жить без нее. Видеть, как все соболезнуют, как скорбит муж — и быть не в силах скорбеть самой… Это заставляет меня ощущать себя порочной! Может быть, я чувствую себя виновной из-за своей беременности, из-за нового ребенка? Быть так наполненной жизнью — и принять смерть? Нет, я не могу!

— Я вернусь и осмотрю место еще раз, — заверил он ее. — И вновь проведу опросы.

Он и сам не знал, отчего согласился; возможно, просто оттого, что Хелен просила его об этом. Ведь она была в таком затруднении: она не могла себе позволить скорби, а это бывает так редко.

Что касается Нелл, то она была вполне счастлива, как может быть счастлив ребенок, которого любят, за которым ухаживают и которого обеспечивают; разве что находилась она в чужой стране, где люди говорят «не по-нашему». Она скучала по матери и мисс Пикфорд, по отцу и отчиму; однако вскоре забыла их всех, что естественно для ребенка. Другие лица вытеснили прежние из ее души. И, если она иногда и задумывалась, играя в своем «шато», или за ужином «в патио» на закате солнца, ее новые родители, маркиз и маркиза де Труа, переглядывались — и надеялись, что вскоре она перестанет вспоминать вовсе и будет счастлива, по их мнению. Нелл была их драгоценностью, их маленьким ангелом («пти анж»). Они действительно любили ее.

Они не сожалели о деньгах, потраченных на Нелл. Чета де Труа не могла, как позже разъяснится, легально взять ребенка. К тому же, в этот период, в связи с возрастающей на Западе бесплодностью, количество детей, пригодных для усыновления, резко сократилось. Некоторые дети, поставляемые для нелегального усыновления, имели бешеную цену, как породистые собаки, поскольку ценились воспитание и темперамент. Но в этом мире все, буквально все подлежит купле и продаже на черном рынке. А Нелл — что за красавица она была, с ее голубыми глазками, милой, открытой улыбкой, мелкими и правильными чертами лица и густыми светлыми волосами. А ее способность любить и привязываться, а ее живость! Так что можно сказать, они приобрели ее необыкновенно дешево. Ей не было цены.

Нелл выучила французский за месяц, и, поскольку говорить по-английски ей было не с кем, она забыла этот язык. Она помнила некоторые слова, но они доходили до нее будто бы из сна. И собственная жизнь до четырех лет казалась ей сном: будто у нее была другая мама; и что ее звали не Бриджит, а Нелл. Но больше она ничего припомнить не могла. Иногда лишь возникала краткая вспышка памяти: где же Тэффин, ее котенок? Ведь был же Тэффин, маленький серенький комочек; и еще был Клиффорд, ее отец, высокий и с густыми растрепанными волосами.

У «папы Милорда» почти вовсе не было волос. Я должна, наконец, сообщить вам, читатель, что «папа Милорд» был восьмидесяти двух лет от роду, а «мама Миледи» — семидесяти четырех. Вот почему они не могли удочерить ребенка легально!

Однако подробности все время ускользали из памяти Нелл.

— Как дела, моя крошка? — спрашивала Миледи. Ее шея была вся в морщинах, губы были вечно намазаны густой, яркой помадой, но она любила Нелл, да, она любила, и улыбалась ей с любовью.

— Трэ бьен, мама! — кричала весело Нелл, и кружилась, и танцевала, будто она была маленькая домашняя зверушка.

Ели они в кухне, поскольку в столовой был жуткий холод, и ветер врывался из-под крыши. Они ели домашний хлеб, испеченный Мартой, и овощные супы, и салаты из помидоров со свежим базиликом, и в изобилии тушеное мясо под соусом: зубы стариков устраивало то же, что и маленький желудок Нелл. Нужды старых и малых часто совпадают. И Нелл никогда не кричала и не дулась на своих престарелых родителей: не было причин ссориться. Интересы Нелл были превыше всех интересов в доме. И посторонний взгляд мог бы заметить в замке девочку, слишком тихую и послушную для ее возраста; но посторонних в этих местах было мало, и они не приветствовались. Иначе, нет сомнения, какой-нибудь досужий прохожий пригласил бы представителя власти взглянуть на эту необыкновенную картину: чистенький и ухоженный ребенок в совершенно неподходящем для детей месте: в разваливающемся старом замке.

На полке в спальне, которая была, как мы помним, в башне замка, и которую Нелл полюбила, лежал старый дешевый оловянный мишка на булавке. Это было сокровище Нелл, ее волшебный секрет. Нелл помнила, что он как-то раскрывается, но ни разу не попыталась сделать это. Только, когда она бывала чем-то расстроена и опечалена, то шла наверх, брала в руки медвежонка — и трясла его, чтобы послушать музыку кулона, запертого внутри. И тогда ей становилось легче на душе.

Миледи, видя, как девочка привязана к этой брошке, дала ей серебряную цепочку, чтобы она могла носить мишку на шее.

Есть, читатель, в этом мире определенные предметы, вполне простые вещи, которые играют весьма непростую роль в человеческой жизни, и этот маленький изумруд был как раз такой вещью, Он был подарен матери Клиффорда, как мы знаем, его бабушкой. Поколения и поколения семьи Нелл любовались им. Он мог бы быть продан — или потерян — тысячу раз, но однако он остался у Нелл. И теперь Нелл инстинктивно его берегла — и любовалась им — в своей спальне в башенке о шести окнах, в которые скреблись ветви старых деревьев; в спальне со старинной красивой мебелью, которая стояла еще в детской Миледи, когда та была девочкой.

Будем и мы ждать, что же произойдет дальше.

У Нелл появился маленький сводный братик, Эдвард. Он родился с очень малым весом, и при его появлении присутствовал Саймон: он был сознательным, современным отцом. Во время родов он держал Хелен за руку, и то были легкие роды, чего нельзя было сказать о рождении Нелл. Новорожденный, несмотря на тщедушность, кричал во всю глотку и ожесточенно молотил ножками. У него была замечательная способность писать высокой дугой, отчего вся его одежда становилась мокрой, хотя его только что могли переодеть насухо. Хелен, впрочем, всегда весело смеялась, видя это, и Саймон был рад и этому смеху и рождению сына; однако характер маленького Эдварда подавал скорее повод к упрекам, нежели к восторгу. Хелен до рождения сына смеялась редко; дом без Нелл опустел и затих. И все же Саймон не мог избавиться от ощущения, что его горе было более велико, чем скорбь Хелен по потерянной дочери; его скорбь продолжалась дольше, хотя Нелл и не была его ребенком. Это беспокоило его по причине явного недоразумения: он резонно боялся, что Хелен молча цепляется за безумную надежду, что девочка жива. Какая все же жалость, что он ничего не обнаружил в бараке для подтверждения факта гибели: это было бы легче для обоих.

Вся процедура похорон знаменуется тем, что родственники наконец-то свыкаются с фактом смерти. Но совсем иное дело — служба в память о гибели, что совершилась в церкви неподалеку в одно солнечное воскресенье, но Хелен даже не присутствовала на службе. Она почувствовала себя дурно на пути к церкви, или, по крайней мере, сделала вид, и вернулась домой. Он не пытался ее уговаривать: она была на последних месяцах беременности, и служба могла ухудшить ее самочувствие. Теперь же Саймон жалел, что не настаивал. Саймон предполагал, что Хелен не желала видеть Клиффорда, однако тот даже не прилетел из Швейцарии. Его родители принесли вежливо-холодное извинение за сына. Но все бабушки и дедушки в полном составе присутствовали на той службе. Какую обузу в виде родителей, иногда думал Саймон, взвалил он на себя, взяв замуж Хелен!

Его собственная семья была проста, происходила из пригорода и смиренно приняла его восхождение к высотам общества; его выход из собственной среды не потребовал тонкого искусства дипломатии. И если Хелен не была откровенна с ним, если она всегда что-то скрывала, играла какую-то роль, то ему нужно было бы сразу взглянуть на ее дом и ее родителей, чтобы понять истоки.

Теперь он мог ее понять, однако мысль эта доставляла ему боль. Он желал Хелен всю, без остатка; но это пришло лишь теперь, и так не было раньше, когда он женился на ней. Он не желал, чтобы она мучилась верой, ему непонятной, в то, что Нелл жива. Нелл для него была олицетворением умершего брака, да и сама ее смерть как бы подтверждала это.

Иногда, играя с малышом, Хелен шептала ему что-то на ухо — и улыбалась. Эдвард тоже улыбался в ответ, и Саймону казалось, что она говорит сыну: «У тебя есть сестренка, маленький Эдвард, и однажды она вернется домой». Конечно, это была лишь мания, этого не могло быть. Но отчего тогда она так таинственно улыбалась?

Для Хелен дело обстояло так, что веря в то, что жива Нелл, она как бы сохраняла для себя Клиффорда, жизнь Нелл была залогом того, что когда-нибудь они вновь все будут вместе.

Некоторые первые браки действительно бывают такими, читатель. Как бы мучительны они ни были, как бы неприятен и скандален ни был развод, приводящий такой брак к безвременному завершению, но это браки, замешанные на истинной любви; и все, что происходит потом: и освященные законом повторные браки, и пышные свадебные церемонии, и друзья и привязанности, и помощь родственников от вторых и последующих браков, — все кажется второсортным, ненатуральным.

Так вот и случилось с Хелен и Клиффордом: отчего Хелен так часто вздыхала во сне — и улыбалась, а Саймон в это время пристально следил за ней; отчего Клиффорд так и не женился вторично, все это время обвиняя Хелен во всех грехах: от смерти Нелл до своей неспособности кого-то полюбить.

Маленький Эдвард ничего об этом не знал, конечно. Каждое утро он открывал глазенки навстречу миру — и был уверен в его доброте, и гулил, и оставлял свои меты в этой жизни единственным известным младенцам способом. Он находил, что брак его родителей превосходен.

Удивит ли тебя, дорогой мой читатель, что в день своего поминовения малышка Нелл, теперь уже Бриджит, перепугала своих новых родителей жалобами на боль в «животике» и такой смертельной бледностью, что они уложили ее в постель на целый день?

Миледи жгла над ее постелькой перья и творила заклинания над кровью ягненка, что специально хранила на такой случай в холодильнике, и это вроде бы слегка облегчило страдания ребенка.

А в день рождения Эдварда Нелл скакала и прыгала по своему огромному, запыленному и странному дому и до смерти перепугала, только теперь уже своей эксцентрической радостью, восьмидесятиоднолетнюю няню, Марту, со всей силы обняв ее на бегу. Нелл будто чувствовала, что этот день должен быть особенным.

— Что? Что случилось? Что ты? — спрашивала перепуганная Марта.

— Не знаю! «Сэ па!» — пела ей на ухо Бриджит, но она знала: просто мир в этот день был хорош.

Если бы обо всем этом узнал Артур Хокни, он бы снисходительно улыбнулся и сказал, что это невозможно: как мог ребенок почувствовать это. Однако ему, как никому другому, было известно, что такие вещи случаются: чувства переносятся на расстояние, как радиоволны. И он знал, что люди обладают аурой: вы можете угадать негодяя, как только он войдет в ваш дом; и вы чувствуете прилив свежего энергетического ветра, когда входит человек, вам неведомо отчего приятный; это схоже с отгадыванием карты, которую вытаскиваешь наугад из колоды и уже знаешь, что там, у тебя в руке.

Неисповедимым путем наши ожидания оправдываются, так или иначе, и мы чувствуем момент, когда это случается. То есть, когда мы предчувствуем что-то хорошее, это скорее всего и случится. Зато уж если нам кажется, что вот-вот обрушится потолок, то это случается обязательно.

И это чувство, несомненно, было у Артура Хокни и скорее всего, благодаря ему Артур Хокни преуспел в своей профессии; и именно поэтому «Транс-континентал брокерс» платила ему так много — и не слишком следила за немногими его необъяснимыми отлучками. Например, когда он взялся за дело Хелен. Потому что такой человек, как Артур Хокни, конечно, был ценен тем, что он делал, а не тем, кто он был.

Артур Хокни стоял по щиколотку в воде залива, куда упал хвостовой отсек самолета. В руке он держал расписание отливов и приливов. Он вышел на проселочную дорогу, ведущую на Лозерк-сюр-Манш, и представил себе, что идет в компании трехлетнего ребенка. Он пришел в городишко, навел справки в банке: выявились смутные воспоминания служащих о мужчине с девочкой, который обменивал швейцарские франки на французские. Но никто не смог припомнить дату: может быть, мужчина появлялся в банке днями раньше авиакатастрофы; может быть, днями позже. Драматические события того дня: машины «скорой помощи», толпы корреспондентов и телеоператоров — все это смешалось в умах обитателей городка. Он сел на парижский автобус и попытался навести справки в районе автостанции в Париже: заходил в кафе и отели, связался с уголовными элементами для выяснения фактов и сведений, но это также не дало успеха. Итак, следы Нелл затерялись.

Артур подумал, что, возможно, для девочки лучше было быть умершей, нежели живой. Артуру слишком хорошо были известны судьбы затерявшихся детей; в особенности затерявшихся среди темного уголовного мира. Никто не мог ничего сообщить о маленькой светловолосой английской девочке.

От того, что газетам надоело обсасывать темы торговли детьми, эта торговля не исчезла как таковая: зло вообще не исчезает из мира. Его несчастная клиентка предполагала в своем неведении только два варианта: или Нелл жива, или мертва. То, что Нелл жива, означало для нее и то, что с ней все в порядке. И он не смел, не мог разубеждать ее в этом.

Возвратясь в Англию, Артур навел справки относительно профессии, поведения и контактов мистера Блоттона. Миссис Блоттон «швырнула» ему дверь в лицо. Он не понял это как признак ее соучастия, он оценил это как не прошедшее еще состояние стресса. Но местная полиция дала согласие на то, чтобы следить за домом Блоттонов. Интуиция подсказывала ему, что рано или поздно Эрик Блоттон вернется, дабы наложить хозяйскую руку на полученные женой два миллиона. Он предложил страховой компании «ZARA эйрлайнз», чтобы они тянули столько, сколько позволяет закон, с реальной выплатой денег, но отсрочка вышла бы в любом случае. Суды были завалены заявлениями и исками родственников погибших, и в то время существовал вполне объяснимый порядок рассмотрения исков в обратном алфавитном порядке: так что, пока дело дойдет до фамилии Блоттон, пройдет немало времени.

Но что Артур мог еще сделать для Хелен? Он встретился с ней тайно и ненадолго, в кофейне, и посоветовал ей принять разумный совет: жить для тех, кто рядом с ней, смирившись с мыслью, что Нелл больше нет на этом свете. Но ему показалось, что Хелен даже не слушала его. Она слышала лишь внутренний голос, не устававший повторять ей, что Нелл жива. Он не принял ее денежного чека, и не принял бы его в любом случае; да, и, по правде сказать, сумма была ничтожно мала. Хелен сэкономила ее на деньгах, отпущенных ей на содержание дома. Она даже и не представляла себе, насколько дорогим агентом он был: он не сказал ей.

Ему очень хотелось обнять ее — и защитить. Сама ее натура подставляла ее под удары судьбы; он страшился за ее будущее. Или же была другая причина, по которой ему хотелось удержать ее? Да, возможно, дело было совсем в другом.

Хелен допила кофе и собралась уйти. На прощанье она погладила его черную щеку своей белой ручкой и сказала:

— Спасибо. Я благодарна, что есть на свете такие мужчины, как вы.

— Какие — такие? — спросил он.

— Смелые, — ответила она. — Смелые, ответственные и добрые.

Она имела в виду, конечно, «в отличие от моего отца, в отличие от Клиффорда», но я должна с огорчением констатировать, что о Саймоне она вряд ли вообще думала как о мужчине.

Читатель, я чувствую, что должна пересказать вам несколько разговоров. Первый из них состоялся между Клиффордом Уэксфордом и Фанни, секретаршей и одновременно любовницей. Произошел он в том самом шикарном доме под Женевой, одновременно и элегантном, и роскошном, с великолепным бассейном, отражавшем голубизну неба и снежные вершины гор, с великолепными картинами по изысканно-бледным выкрашенным стенам (картины постоянно меняются: сегодня это эскиз лошади кисти Фринка, набросок «Мертвая собака» авторства Джона Лэлли, пейзажи Джона Пайпера и великолепная гравюра Рембрандта), с его изысканно-бледной кожаной мебелью.

— Клиффорд, — резко проговорила Фанни, — не смей обвинять Хелен в смерти Нелл. Это ты затеял похищение ребенка. Это из-за тебя девочка оказалась в самолете. Если кто-то и виноват в этой смерти, то только ты!

Фанни была раздражена, разочарована — и имела на то основания. Во-первых, Клиффорд не счел нужным даже скрывать от нее, что он просит ее сопровождать его в Швейцарию только для того, чтобы нянчить его ребенка. Во-вторых, начиная с того ужасного дня авиакатастрофы Фанни была вынуждена принять на себя роль няньки для самого Клиффорда, и утешать его в горе и отчаянии, которые действительно были глубоки. В-третьих, она была вынуждена еще и выполнять его собственную работу, так как от тоски он запил и временами бывал не в силах принимать решения. А решения нужны были незамедлительно: в ближайшие пять месяцев должно было открыться отделение. Леонардос в Женеве, посвященное работам современных мастеров. Однако самих работ пока не было. Их предстояло выцарапать из рук беспечных обладателей за рюмкой спиртного, или купить по контракту, или выменять из художественных студий, а все это сулило долгие и скучные хлопоты, в особенности связанные с вопросами страховки; и это требовало великой ответственности в решениях: эту картину выбрать или ту? Именно эти решения приходилось брать на себя Фанни от имени Клиффорда. И она брала на себя ответственность, и принимала неплохие решения, и тянула этот воз; а вот теперь, когда он пришел, наконец, в себя, он не доверяет ей в простейшем вопросе — в составлении каталога вернисажа. Фанни была в ярости. И пусть он обнимает ее по ночам, пусть шепчет ей ласковые слова, она уже не могла на них реагировать.

— Ты самовлюбленный, скупой и тщеславный эгоист! — кричала ему Фанни, та самая Фанни, которая всегда была выдержанна и мягка. — Ты меня совсем не любишь!

— И не любил никогда, — парировал Клиффорд. — Думаю, мы устали друг от друга. Не лучше ли тебе уехать?

Это был неожиданный оборот для нее: без сомнения, то был конец их связи. Она собралась. Она надеялась, что он бросится за ней. Он и не подумал.

На следующее утро в газете появилась фотография Клиффорда в ночном клубе под руку с Труди Бэйерфут, кинозвездой и автором бестселлера. Фанни пожалела о содеянном и о своей самонадеянности; ведь она могла бы предположить об их связи, не однажды слыша телефонные звонки от Труди за последнюю неделю.

Другой разговор произошел там же в Женеве, в офисе Леонардос, в новом, холодном, мраморном особняке. Фанни сидела за своим рабочим столом и мысленно боролась с унижением и горем.

Вошел Клиффорд. Она понадеялась, что он вошел, чтобы извиниться.

— Вы все еще здесь? — холодно спросил он. — Я понял, что вы уезжаете.

Таким образом, Фанни потеряла не только любовника, но и работу, а также то, что Фанни принимала за любовь.

Ее новая последовательница и соперница, моложе ее, а следовательно, привлекательнее, согласилась на более низкое жалованье, имея более высокую степень выпускницы факультета Истории искусств. Она приехала еще до того, как Фанни покинула пределы Швейцарии. Фанни вынуждена была, к тому же, сама себя уволить (увольнение и принятие на работу входило в обязанности секретаря). Новую секретаршу звали Кэрол.

— Перспективы действительно так хороши, как говорится? — спросила у Фанни Кэрол.

— Я бы сказала, что перспективы действительно широкие, — уклончиво отвечала Фанни.

— Я буду иметь право сама принимать решения в вопросах искусства? — задала еще один вопрос Кэрол.

— Осмелюсь предположить, что может появиться такая возможность, — отвечала Фанни. Она в это время наблюдала, как рабочие монтировали подвеску для картины Джексона Поллока, которую от лица Клиффорда выторговывала для галереи Фанни. — Но я бы не советовала с этим торопиться, — добавила она.

Фанни уехала обратно к родителям в Сюррей. Она бросила все, что было у нее в это непродолжительное время — что? Любовь? Вряд ли! Скорее, любовно-деловое сотрудничество — итак, сотрудничество с Клиффордом. Все это было очень грустно, унизительно, больно. Что поделать: девушки, связывающие свою жизнь с искусством, должны быть готовы к лишениям. В том мире есть и деньги, и любовь, и красота; но все это лишь на вершине того мира. А на вершине — лишь мужчины. Да и где, укажите мне, мужчины не на вершине?

И еще один разговор, правда, в совсем иной стране.

— Ты не любишь меня, — упрекнул Саймон Корнбрук жену, как раз в то время, когда Фанни потеряла работу.

Выглядел он неважно: был бледен, его глаза за стеклами очков глядели с отчаянием. Да, Саймон — не красив, не высок и строен; но он умен, проницателен, добр и, как всякий обыкновенный муж, желает внимания и любви со стороны жены. Хелен с удивлением глядит на него: она не понимает, чего он хочет от нее теперь, когда она отдает все свои силы, все свое внимание маленькому Эдварду — и, тайком, памяти Нелл, которую она нянчит так же, как живого малого ребенка.

— Саймон! Конечно, я люблю тебя. Конечно! Ты ведь — отец Эдварда.

Да, это было не слишком тактично сказано. Но именно это она имела в виду.

— А Клиффорд — отец Нелл, я полагаю? — ядовито замечает Саймон.

Хелен вздыхает:

— Клиффорд — в другой стране, — напоминает она Саймону, — и, кроме того, мы с ним разведены. В чем дело, Саймон?

Нам-то достаточно хорошо известно, в чем дело.

Саймон понимал, что Хелен вышла за него из стремления к теплу, комфорту и ощущению безопасности, которые он мог ей дать — и дал. После того, как она столько перестрадала в разводе с Клиффордом, ей казалось, что все, чего она когда-либо пожелает от мужчины, и будет заключаться в этих стремлениях. Однако обманулась и она, не был удовлетворен и Саймон. Теперь ему нужен был ее эротический отклик, ее чувство — он желает, чтобы она думала о нем, а она думает лишь о младенце Эдварде, о погибшей Нелл — и о потерянном для нее Клиффорде.

Но она не думает о нем, Саймоне, и это Саймону хорошо известно. Они оба знают об этом, и не стоило Саймону задавать свой вопрос. Хелен склоняется над ребенком, чтобы не встречаться с мужем взглядом, и нежно воркует с ним. Но Саймон, не в силах совладеть с собой, поднимает рукой ее лицо — и наносит ей пощечину. Пощечина, конечно, не тяжела; это скорее способ вернуть жену к нему, в действительность. Однако она была, и теперь не простится. Он ударил женщину, свою жену, мать своего новорожденного ребенка, и она ничем не спровоцировала его и не оскорбила: просто спросила, в чем дело.

Саймон пробормотал какие-то извинения и уехал к себе в офис; там он наткнулся на некую Салли Аньес Сен-Сир, недавно пришедшую в их газету и считавшуюся блестящей молодой журналисткой. Так уж совпало, что как раз накануне удрученный Саймон так же неожиданно натолкнулся на нее в «Эль Вино» («Саймон?! Что ты тут делаешь? Ты ведь не бываешь в таких местах!»).

После этой встречи Саймон уехал к Салли Аньес домой; и, то ли он и в самом деле затронул в ней какую-то экзотическую струну, то ли она притворилась, что это так, поняв, что Саймон будет ей полезен, но Саймон нашел в ней то, что безуспешно искал и чего требовал от Хелен. Мы никогда не узнаем, как было на самом деле; Салли Аньес не расскажет нам, не рассказала она и Саймону.

Салли Аньес Сен-Сир! Да, ваш писатель и в самом деле озадачен таким поворотом событий…

Но все эти перипетии взрослых взаимоотношений, несмотря на их боль, сложность и запутанность, все-таки вполне тривиальны в сравнении с внутренним миром ребенка.

Если бы только Хелен не была столь глупой и вздорной, если бы только Клиффорд не был так заносчив и нетерпелив, то они никогда бы не расстались; и Нелл росла бы между ними в мире и любви, и заняла бы в этом мире свое достойное ее, соответствующее ее натуре, место. Но, поскольку они не захотели поступиться своим самолюбием, то теперь мы увидим, к чему все они пришли.

Хелен в недоумении, что думать и как себя вести в связи с неожиданным любовным приключением Саймона, которое, конечно же, сразу появилось на первых полосах газет в скандальной хронике. Мало того, что полнокровная и энергичная Салли Аньес кажется ей маловероятной пассией Саймона, но Хелен обнаруживает, что она сама попросту ничего не чувствует: ни ревности, ни негодования. С исчезновением Нелл целый раздел эмоций как бы исчез для нее навсегда. Все ее эмоции теперь связаны лишь с сыном Эдвардом, но даже и эта любовь всегда настороже, будто и ее может унести ветром. Не подозревает об этом лишь сам Эдвард.

Клиффорд позвонил Хелен как-то раз из Женевы; Хелен была одна, счастливо и спокойно домовничала, читала, писала письмо матери — и только лишь слегка недоумевала, где может быть в этот час Саймон.

— Хелен? — произнес до боли знакомый, но давно не слышанный, такой чарующий, с хрипотцой, голос. И он сразу вернул ее из забытья, в котором она пребывала уже долгие месяцы, сразу пробудил в ней жизнь, боль — и ощущение несчастья. — Ты в порядке, Хелен? Вся эта ерунда, что пишут в газетах о твоем карлике…

— Клиффорд, — ответила Хелен, — тебе бы первому стоило знать, как стряпаются такие слухи. Мы с Саймоном вполне благополучны! А как там ты — с Труди?

— Отчего ты никогда на скажешь правду? — продолжил он. — Почему ты вечно лжешь?

И, еще не начав разговора, они опять стали ссориться. И так всегда. Он был внимателен и предлагал сочувствие, она отвергала его из гордости. Она ревновала его, а он злился. Она была оскорблена — и вновь, и вновь это все повторялось!

Опять порочный, заколдованный круг непонимания.

Да, Клиффорд был прав: в те дни она постоянно лгала. Она так тщательно избегала суровой правды о себе, что все маленькие правды оказывались выброшенными за борт. Если бы они с Клиффордом остались вместе и посмотрели в глаза правде о себе самых, то Хелен не лгала бы на каждом шагу, не была бы женщиной, которую так легко оказалось предать даже верному Саймону; а Клиффорд не был бы так жесток, так расчетлив и так мстителен по отношению к женщинам вообще, он не столь часто менял бы партнерш — и занялся бы скорее переделкой самого себя, чем перебором женщин.

Мужчины — большие романтики, не кажется ли вам? Они вечно ищут идеального партнера, вместо того, чтобы искать идеальную любовь. Они находят бесчисленные недостатки у своих возлюбленных (Конечно, они найдутся! Потому что кто не без греха?), в то время как главный недостаток — неспособность любить — сидит в них самих.

Вполне в характере Клиффорда было составлять список качеств и требований, предъявляемых к женщине, которая бы, по его мнению, действительно и навсегда устроила его. Она должна быть красивой, образованной, умной; не выше его ростом, полногрудой и длинноногой; знать несколько языков, увлекаться лыжами и теннисом; быть прекрасной хозяйкой, прекрасно готовить и быть начитанной; и так далее, и тому подобное.

И все-таки наиболее подходящей для любви женщиной он признал Хелен, и все-таки именно она была вычеркнута из списка, как не удовлетворившая всем его требованиям!

Бедный Клиффорд: он до сих пор надеялся найти утешение в славе и деньгах, в то время как «все нормальные люди» давно знают, что ни в том, ни в другом его не отыщешь.

Но, читатель, наша любимица Нелл не была предназначена провидением для спокойной жизни. Иногда ей давалась передышка, иногда розовый период ожидал ее в жизни, но затем некий порыв ветра поднимал ее в воздух, переворачивал все ее существование и опускал на совершенно иную и не всегда приятную жизненную дорогу. Удача и несчастье всегда одно за другим следовали за ней по пятам и вцеплялись в нее крепко-накрепко.

Когда мы еще дети, то события случаются с нами, и гораздо чаще, чем мы сами призываем их на свою голову. В детстве мы не в силах контролировать события. События окружают нас, давят на нас. И так же, читатель, обстоит дело с нами и в конце нашего жизненного пути. Мы можем любить и быть любимы, или всю жизнь терпеть любовные неудачи; мы можем жить в экстремуме денежной удачи — или день за днем рассчитывать на вполне определенный, «капающий» подневно стабильный доход; мы можем беречь свою жизнь день за днем — или жить, сгорая. (Мы задалживаем кому-то десять пенсов, когда нам десять лет; а потом: — сто фунтов, когда нам двадцать; а потом тысячу фунтов — в тридцать лет. Кредит дают легко, но вместе с ним приходит и растущее беспокойство). Одних преследуют катастрофы и несчастья, а другие всецело хранимы от них. Лучше не рисковать, поскольку «береженого Бог бережет»; но правда также и в том, что множество людей рискуют — безнаказанно.

Если же мы желаем знать свою судьбу, следует лишь посмотреть на свое детство; если же мы не оглянемся назад, то и не поймем, отчего нас преследует то или это; детали нам не видны из-за слишком широких перспектив. Иногда лишь появляется ощущение, что лопнула резинка на поясе, и с нас свалилась немаловажная деталь гардероба: значит, произошло дурное событие. Одно хорошо: что, как правило, постороннему глазу оно не заметно; но все это раньше, на самом деле, все это было предопределено раньше! И это повторится еще и еще раз, много раз, прежде чем вы уйдете из жизни: и правильное окажется неверным, и все будет идти наперекосяк; и вы решите поменять работу, и спутника жизни, а новые окажутся на поверку теми же самыми…

И окажется, что это и есть ваша судьба: когда все не так, «как надо».

Да, мы можем научиться жить правильно; мы можем даже воспитать в себе «положительные» качества. Мы можем заставить себя поступать смело — даже самые робкие могут этого добиться; мы можем не поддаваться раздражению и быть всегда вежливы: спасать лица других, теряя свое собственное; мы можем стать терпеливы, склоняя головы перед судьбой; научимся перетасовывать карты, не обвиняя при этом других; научимся прятать свою гордость — и начнем просить наших недоброжелателен о прощении; но при этом выкройка, по которой создается наша судьба, останется той же. Так что не стоит слишком упорно бороться. Примите свою судьбу: это лучшее из того, что вы можете сделать.

Вините во всем звезды — и ищите в том утешения. Поэтому и в несчастьях и в злоключениях Нелл остается обвинить Марс, подошедший в момент ее рождения слишком близко к Солнцу. Или объясняйте все это ее прежней жизнью, если это больше вас устраивает. Следовательно, в той жизни она наделала много как добрых, так и злых дел. Можно также винить во всем сочетание генов: неблагоприятный эффект слияния крови Клиффорда и Хелен. Или, трезво взглянув на ситуацию, скажите, что одно то, что Нелл попала в компанию двух таких придурков, как де Труа, уже должно повлечь за собой какие-то события!

И оно повлекло. Вот, наконец, отчет об этих событиях.

Маркиза в отчаянных попытках вернуть красоту и молодость — нет, не из одного тщеславия, а для того, чтобы быть действительно похожей на мать девочки пяти лет — составила адскую смесь из корешков и крови летучих мышей (что более трудно добыть, как вы понимаете, чем кровь ягненка). Маркиз вздохнул, но облачился, как положено, во все черное и в серебро, а Марта простонала: «Опять!», но согласилась поворачивать на углях и помешивать адскую смесь. Сумма возрастов всех трех заклинателей перевалила через две сотни лет. (Я надеюсь, не каждый осмелится обвинять людей столь почтенного возраста в том, что они пытаются вернуть утраченную юность, хотя каждый наверняка про себя обвинит их в глупости).

Церемония возвращения молодости должна была состояться ровно в полночь, после последнего удара часов, в Большом Зале замка.

Малышка Нелл спала мирно, ничего не подозревая, в башне замка. За высокими окнами башни завывал ветер, и совы кричали и стонали, и черные грозовые облака собирались над головами обитателей этого мрачного места; но я надеюсь, что это благодаря состоянию атмосферы на тот момент, а не благодаря повелению дьявола.

Я должна сказать, что все-таки это была жуткая ночь: ночь для привидений. Не один Спилберг мог бы вдохновиться этой картиной. Деревья качали своими кронами, будто желая оторваться от земли и взмыть в воздух; а коты, обитающие в замке, прятались под источенной червем и населенной пауками древней мебелью, и их дьявольские желтые глаза были видны отовсюду.

А Нелл спала. Она всегда спала хорошо и крепко. Это особенность добросердечных людней. Маленькая ее головка покоилась на подушке, голубые глазенки были закрыты; дыхание было ровным — до утра, когда она вздыхала, потягивалась и просыпалась с широко раскрытыми глазами, с тем ликующим оживлением, с тем ожиданием счастья, которое свойственно лишь молодым и удачливым.

А отчего бы ей не ждать счастья? Ей некому было намекнуть на то, как безобразны и безумны в своей старости ее предполагаемые родители; никто не приподнимал, войдя в дом, брезгливо-удивленно брови при виде запущенности и запыленности жилья. Нелл воспринимала и Милорда, и Миледи, и их «шато» так, как она их увидела, и, будучи доброжелательной и жизнерадостной девочкой, полагала, что все это и в самом деле прекрасно.

Итак, Нелл была счастлива. Именно была, до этой самой роковой ночи, когда существованию Нелл в старинном замке пришел неожиданный и жуткий конец.

Нелл спала в восточной башне, а в западной имелась маленькая круглая комнатка, в которой была установлена, или, скорее, уложена на ложе из сена полуметровая восковая фигура, изображающая маркизу. К фигуре крепился на металлическом тросе воздушный змей, который летал над башней, «собирая» в грозовой ночи молнии. Предполагалось, что молния перейдет в фигуру маркизы, а из нее — в саму хозяйку, возвратив ей молодость, жизнь и энергию. (Если бы это сработало, нет сомнения, что то же самое она проделала бы над восковым изображением своего мужа, и его фигура также возлежала бы здесь, ожидая удара молнии. Маркиза не была зла — она любила мужа. Я и сама, признаться, читатель, не люблю подобные вещи — я пугаюсь их). Надо, впрочем, отметить исторический факт, что Бенджамин Франклин, философ и даже ученый викторианской эпохи, соорудил для себя подобный же прибор с целью привлечения в дом электричества; и сделал это с весьма неприятными для себя последствиями, так как сам он находился на другом конце металлического троса. Однако тогда люди о последствиях таких экспериментов не подозревали, не так ли? После этого случая они уже хорошо знали последствия. Выходит, чему-то все же человечество учится на опыте: но весьма немногому.

И в половине первого, когда заклинания, песнопения и воскурения в основном уже были закончены, молния попала-таки в восковую фигуру маркизы, расплавила ее — и зажгла сено.

Но никто этого не заметил. Какое там! Ни маркиз, ни маркиза, ни Марта. Они слишком были поглощены этим пламенем молодости и страсти, которое, как предполагалось, должно быть вселено самим дьяволом в эти тщедушные, слабые тела — или, может быть, в самом деле было вселено! Я уже начинаю подозревать, что дьявол действительно околачивался где-то поблизости, может быть, даже провел своими кожаными крылами по нежной щеке спящей Нелл.

Огонь, как свора мелких насекомых, сожрал сено, а затем побежал вниз по деревянным перилам лестниц, поглощая все на своем пути. Но ему нужно было все больше, и больше! А замок был сух и горел хорошо.

А в другой стране, в сотни километров от Нелл, ее мать ворочалась и стонала во сне; а совсем в другой постели, бок о бок с новой партнершей Элиз, отец Нелл проснулся в непонятном страхе — и протянул руку к Элиз за утешением — и это человек, который редко нуждался в утешении, помощи или в чем-то подобном. Я же говорю: то была странная ночь.

Нелл спала в восточной башне. Огонь начался в западной; перекинулся вниз, распространился, подгоняемый сильным ветром (а также крылами дьявола, говоря романтическим языком, — и кто сможет доказать, что это не так? Если уж вы разбудили дьявольские силы, не ждите добра, как бы сильны, способны к самоконтролю вы ни были!), и буквально ворвался в большой зал в самой середине черной мессы — в виде стены пламени.

Маркиза, совершенно уже безумная, увидев огненную стену, кинулась не прочь от нее, а к ней, серьезно полагая, что это некий фонтан юности, через который она пройдет невредимая — и обретет бессмертие и неземную красоту, что сразит затем всех мужчин на свете; мысль о том, что можно будет представить Нелл своей дочерью, тоже промелькнула у нее в голове.

Конечно же, маркиза сгинула в адском пламени.

Маркиз, который любил свою жену такой, как она есть, и не слишком огорчался обычно по поводу ее исчезнувшей юности, ринулся за ней, чтобы вытащить ее из пламени; но запутался в полах своего магического одеяния — и упал. В ту же секунду огненные насекомые побежали по его пропыленной и ветхой одежде, и он также умер в пламени.

Думаю, что страха смерти они вовсе не успели испытать; и надеюсь, что ни один из двоих не ощутил сильных физических страданий, так как сила их эмоций в тот момент была выше. Маркиза была так убеждена в своем воскрешении к молодости; а маркиз был настолько устремлен к ее спасению!

Как я уже говорила, не думаю, чтобы они были дурными людьми; они просто не желали тихо и покорно умирать. Они были поглощены своим желанием, и оно поглотило их.

Марта, однако, повела себя совсем по-иному при виде огня. Она быстренько вскочила на ноги, хотя и была полной женщиной, и на девятом десятке жизни; но при необходимости умела двигаться стремительно. Марта побежала спасать ребенка: деревянный пол винтовой лестницы, ведущей в башню к Нелл, уже курился дымом. В это время снаружи из-под крыши замка вырывались языки пламени, будто стремясь лизнуть небо, а ветер завывал кругом, довершая жуткую картину.

Нелл проснулась оттого, что ее грубо и сильно схватили, и обнаружила себя уже на плече у Марты, которая грузно спускалась босиком по лестнице (потому что маркиза — упокой Господи ее душу — настояла на том, чтобы все были босиком во время призывания дьявола) и вскрикивала на каждом шагу: «Ле диабль! Ле диабль!» Этих-то криков Нелл испугалась более, чем чего бы то ни было. Потому что близость дьявола никого не может оставить равнодушным.

Марта же имела в виду именно то, что выкрикивала: она в самом деле полагала, что они вызвали-таки дьявола, и он преследует ее. Она была виновата. Виноваты были ее хозяева, и вот они мертвы. Теперь ее черед.

Марта с ребенком на плече ринулась к машине, что стояла навеки припаркованная во дворе замка, и, хотя по некоторым причинам, в которые я не хочу сейчас вдаваться, она в последний раз водила машину лет сорок тому назад, она каким-то образом завела мотор и выехала из этого ада. Как и что — было бы предметом обсуждения днями и даже неделями, если бы Марта осталась жива; по она направила машину не к деревне, а наоборот, прочь от нее, стремясь как можно скорее удалиться от пределов замка.

Но кому же удастся так легко бежать от дьявола!

Вы, несомненно, помните, читатель, что девочка жила в замке де Труа нелегально, совершенно секретно; и ее «родители» не приложили никаких усилий, чтобы легализовать свое дитя, в то время как другие «секретные» родители-акцепторы либо объявляют себя дальними родственниками, либо дедушками и бабушками, либо уезжают на пару лет — и возвращаются с уже «готовым» ребенком… Да, некоторые обитатели деревни, как выяснилось, за это время иногда наблюдали девочку во дворе поместья, однако хранили наблюдения про себя. Такое хрупкое, прекрасное создание, со стройными очертаниями и огромными глазами, могло показаться скорее фантомом, чем реальным ребенком, появившемся в разрушающемся замке! Да ведь и известны нравы сельских жителей: они привыкли «на всякий случай» держать язык за зубами, «чтобы ничего не случилось».

Обгорелые тела де Труа были найдены под развалинами замка. Марта же сгинула бесследно; но было известно, что ее спальня находилась в западной башне, где как раз и начался пожар. Башня, обгорев, рухнула; и мало кто сомневался, что она погребла под собой останки бедной Марты. Но у старухи не было семьи; оставалось лишь очень немного знакомых в деревне, поэтому никто не стал заниматься раскопками. Ее память была почтена односельчанами на могильной плите де Труа: там было записано, что она была преданнейшей слугой.

Что касается маленькой девочки, то ее никто не разыскивал, поскольку никто не был уверен, что она действительно жила в замке. Она исчезла навсегда.

Как раз примерно в это время, по прошествии двух лет и нескольких месяцев после авиакатастрофы, все страховки были выплачены, включая дополнительные два миллиона фунтов миссис Блоттон сверх обычной страховки за погибшего в размере сорока тысяч фунтов (была доказана вина авиакомпании). А тут произошла странная вещь.

В авиакомпанию «ZARA эйрлайнз» позвонила леди, которая содержала в Париже дом моделей. Она сказала, что чувствует себя обязанной сообщить нечто. Она не звонила ранее, поскольку была слишком занята своим новым: предприятием. Возможно, добавила она, ее сведения незначительны — и она ошибается в их важности.

Однако, несмотря на добавления, Артур Хокни сейчас же вылетел из Нью-Йорка проинтервьюировать мадам Рависсю — и по прибытии нашел, что она чрезвычайно очаровательная и элегантная дама средних лет, разве что странно медлительная. Он добрых пять минут простоял перед ее дверью, пока она собралась ему открыть. Он понял, что это черта ее характера.

Мадам, со своей стороны, была приятно удивлена как быстротой реакции компании на ее сообщение, так и появлением у нее столь знаменитого и столь очаровательного чернокожего американского эксперта — и говорила свободно и раскованно на английском, который она недавно выучила.

Она рассказала, как около двух лет назад навсегда покидала маленький городок Лозерк-сюр-Манш на автобусе, в тот самый день, когда в окрестностях ее городка упал и разбился самолет. Она тогда, после нескольких лет неудач и сомнений, решилась наконец оставить мужа, продать свою мастерскую — и отправиться в Париж, в весьма немолодом возрасте, на поиски удачи. Лучше поздно, чем никогда, пояснила она, и это — ее лозунг. Автобус выехал со станции, возможно, часа полтора спустя после катастрофы, так она предполагала, поскольку в пути они несколько раз были остановлены из-за проезда машин «скорой помощи». На первой же остановке в автобус вошла очень странная пара: злобный безобразный на вид мужчина, по виду которого было ясно, что он отчаянный курильщик, и очаровательная маленькая девочка с волнистыми светлыми волосами, большими голубыми глазами и алыми губками. Мадам Рависсю очень хорошо знала всех жителей своего городка; эти двое казались в буквальном смысле упавшими с неба. Откуда они явились? Маленькая девочка была очень усталой; по дороге ей захотелось «сделать пи-пи», и она, мадам Рависсю; остановила автобус и вышла, чтобы помочь ребенку. Тогда-то она и увидела, к своему ужасу, что ботиночки девочки промокли и чавкают на ходу, а носочки были в песке. Возвратясь, она заметила, что и брюки мужчины также мокры. Они будто переходили реку вброд.

Долго еще потом мадам не могла выбросить из головы мысль, что эти двое явились прямо с неба, и что они имеют какое-то отношение к катастрофе самолета, хотя какое именно, она сама не могла понять.

— Вы говорите, что он — курильщик, — спросил Артур. — Вы уверены?

— Да: две пачки сигарет на остановках, и непрерывно; да еще искал, где бы купить. Думаю, что да! И не думаю, что он приходился девочке отцом: она так кашляла, когда он подходил к ней. Его собственное дитя давно привыкло бы к его запаху. А выйдя из автобуса, а это было на улице Виктора Гюго, он пошел прямиком к табачному магазину.

— Вам бы надо было стать детективом, — отметил Артур Хокни.

Ему нравились ее гальские манеры и ее облик: медлительность движений в сочетании с уверенностью.

Она готовила кофе для него в течение получаса; но зато когда кофе был готов, то он оказался превосходен.

— Вам понадобилось немало времени, чтобы передать эту информацию.

— Когда у тебя есть дело, то время бежит незаметно, — отвечала она. И в самом деле, казалось, что она обладает какими-то внутренними часами, которые идут «не в ногу» с ритмом всех остальных.

Должна с сожалением рассказать, что Артур провел с мадам очень приятную, но медлительную и томную, как она сама, ночь. Артур Хокни был и в самом деле влюблен в Хелен, но Саймон оказался прав, упрекая жену в холодности; в то время она была занята лишь ребенком; а невостребованная любовь приносит боль и нуждается в утешении. Присланная Артуру рождественская открытка от Хелен открыла ему глаза на его влюбленность: у него дрогнуло сердце, когда он получил ее.

Быть влюбленным в бледную, холодную, несчастную англичанку! Это вряд ли разумно или объяснимо, но это было так. Он рассматривал свою любовь как болезнь, которая должна сама собой пройти; нечто сходное со сломанной ногой или головной болью. За отсутствием ответного чувства, предполагал он, любовь остынет.

Но в то же самое время безответная его любовь делала его более впечатлительным, более откликающимся на симпатию женщин — одним словом, более живым.

Магазинчик «Табак» на улице Виктора Гюго привел Артура прямо к грязному, но знаменитому в окрестностях кафе, в котором околачивались сутенеры и уголовники — и из которого вела ниточка к сети борделей в алжирском квартале. А квартал этот, как подсказывала ему интуиция, делал деньги на торговле живым товаром. Квартал служил как бы промежуточным пунктом в пересылке женщин, детей и даже мужчин в домашнее и сексуальное рабство; процветал и расширялся более безопасный и гораздо более дорогой рынок детей для нелегального усыновления. Похищенные или «легитимно сиротствующие», а это был общепринятый термин, дети переходили из рук в руки по все возрастающей цене, пока не достигали потребителя, или покупателя. В основном, то были дети из стран третьего мира. Но от этого страх Артура за судьбу Нелл не уменьшился.

Он обрадовался, когда отыскал единственную оставшуюся в услужении (не говоря уж о том, что в живых) проститутку со времени катастрофы самолета. С тех пор переменилось так много женщин и так много содержателей притонов, что это было почти чудо.

Мария сидела и вздыхала, и накручивала на палец свои длинные черные волосы. У нее вид ребенка, подумал он.

— Я — респектабельная женщина, — дала она понять в самом начале разговора, — и занимаюсь этим ремеслом временно, пока не найду настоящую работу.

— Разумеется, — согласился он.

— Я делаю доброе дело, — продолжила она, — так как спасаю мужей от стресса и неудач, а жен — от измен мужей с любовницами.

— О, конечно, — подтвердил Артур.

— Хорошо, что вы понимаете. У меня слишком доброе сердце, вот в чем дело. Когда привезли эту маленькую английскую девочку, я заботилась о ней. Я хорошо с ней обращалась; я позаботилась о том, чтобы она не увидела ничего такого, чего не должна была видеть.

— Я благодарю вас от имени ее родителей.

— У нее есть родители? Обычно родители у таких детей умирают. Что вырастет из этих детей, если никто не присмотрит за ними?

— Да, вы правы. Так что же было с девочкой?

— Этой девочке повезло. Обычно жизнь не так добра к таким детям. Она поехала к новым родителям в Шербур.

— В Шербур? Вы уверены?

— Ах, нет, это мне просто пришло в голову. Я очень люблю Шербур. Я ездила туда вместе с мамой, когда была маленькая.

— Пожалуйста, вспомните. Это очень важно.

— Все-таки Шербур. Теперь я уверена.

— А как была фамилия ее новых родителей?

— Как я могу помнить такие вещи? Вы должны понимать: у меня много знакомых, много лиц, много фамилий. Я не могу помнить всех.

— Пожалуйста, попытайтесь вспомнить.

— Я помню одно: я думала, что она будет очень счастлива. Да, оттого что она ехала к Милорду и Миледи. Все еще очень смеялись, говоря о них. Ах, если бы мне так повезло в свое время! Я ведь тоже была приемным ребенком.

— А почему все смеялись?

— Не знаю. Возможно, Милорд и Миледи — забавные люди. Вы знаете, я уже устала. Может быть, пойдемте в мою комнату?

— Не сейчас.

Нет, отвечала она, ничего особенного в том человеке, который привез ребенка, не было. Нет, она не может помнить, курил он или нет. Ведь это было так давно. Множество мужчин с тех пор прошли через ее постель, как она может помнить этого одного? Но девочку она хорошо помнит. Она помнит, что сделала для нее доброе дело — и многое в ее жизни повернулось с тех пор к лучшему.

— Какое доброе дело вы для нее сделали? — спросил Артур.

Он уже понял, что придется купить ее время. Она принадлежала к тому сорту женщин, что не любят тратить время попусту. У нее было широкое лицо и сильные руки; волосатые ноги и сильный, но привлекательный запах. Разговаривая, она пинцетом выдергивала волоски из кожи ног.

Ей бы иметь шестерых детей и дом в деревне, подумал Артур. (Так часто думают мужчины про определенных женщин, не вспоминая и не подозревая при этом, как тяжела роль деревенской домохозяйки).

У девочки была драгоценность на цепочке, объяснила Мария. Она поняла, что девочка происходит из приличной семьи. Так отличают потерявшегося котенка: есть среди них такие, которых сразу хочется любить и ласкать. Это не те дети, что составляют в буквальном смысле «отбросы общества»: с серыми лицами, с косыми или гноящимися глазами. Она даже всплакнула, увидев эту девочку: «Бедняжка!» («Ле поврэ пти!»). Так что, вместо того, чтобы забрать у «бедняжки» камушек на цепочке, как сделала бы любая другая женщина, она поместила кулон в надежное место и отдала девочке, да еще наказала хранить и беречь.

Кто знает, добавила она, может быть, этот кулон поможет девочке обрести хорошую семью? Правда в жизни бывает страннее, чем выдумка.

— Вы поместили кулон в надежное место? Каким образом?

Мария рассказала Артуру о дешевом оловянном мишке с отвинчивающейся головкой.

— Я слышал о таких брошках, — отметил Артур. — Их знают на таможнях. А для вас — что для вас с тех пор повернулось к лучшему?

Мария к этому времени покончила с левой ногой. Она не торопясь вытянула ее, чтобы полюбоваться на гладкость кожи, и принялась за правую. У нее были красивые и стройные ноги.

Мария сказала, что на другой же день был убит ее сутенер, жестокий и дурной человек. Она была рада его смерти. А теперешний ее хозяин добр и заботится о ней. (Артур подумал, что она говорит о сутенерах, совсем как актриса о своих агентах).

Она сказала, что если Артур рассчитывает на большее, чем разговор с ней, то она полностью и с желанием к его услугам. Ему даже не придется платить ничего сверх. Ей всегда не нравится, когда мужчины занимаются с нею одними разговорами: это похоже на насмешку. Однако мужчины, как ни удивительно, обожают поговорить.

Артур с благодарностью отказался от предложения. Он заплатил ей еще сотню франков: пусть ее доброе дело будет вознаграждено хотя бы в этой жизни. Насчет того, как ей удастся существовать в будущей жизни, он не был уверен.

Затем Артур полетел в Женеву и назначил встречу Клиффорду. Он не обманывал себя в том, что Клиффорда будет не легко разговорить, и оказался прав в ожиданиях.

Офис Леонардос в Женеве выходил окнами на озеро. Это было живописнейшее место, и, следовательно, с высочайшей земелькой рентой. Клиффорд в это трудное для него, спрессованное время, не собирался тратить ни минуты ни на кого, кроме миллионеров: чернокожий агент страховой компании не сулил ему никакого дохода — только дурные воспоминания. Недавно он получил от «ZARA эйрлайнз» половину страховой суммы за жизнь Нелл: другую половину получила Хелен. Хелен передала деньги на благотворительные нужды: тем глупее она казалась в его глазах. Он уговаривал себя тем, что она сделала это для искупления своей вины. Если бы она не ставила таких условий относительно свиданий с ребенком, ему бы не пришлось выкрадывать Нелл тайно — и она была бы сейчас жива.

Да, во всем виновата Хелен: и в разводе, и в его несчастьях во всем! Обвинив Хелен решительно во всех бедах, он неожиданно примирился с матерью. Раньше за всю свою неудовлетворенность он перекладывал вину на мать; но теперь это было позабыто, и он зачастил к родителям в Сассекс. За его почти еженедельные перелеты расплачивался Леонардос. В аэропорту у него были знакомства, обеспечивающие ему каждый раз лучшие места в самолете. Он закрутил краткосрочный роман с одной из старших аэропортовских служащих; роман болезненный для нее, поскольку она, конечно, влюбилась в Клиффорда, и благополучно-беззаботный для него, поскольку ему удалось, расставшись, оставить ее в надежде на продолжение. Не слишком выгодно, если тебя ненавидит распорядительница посадки на авиалинии, которой ты регулярно пользуешься. У таких людей всюду друзья и доверенные лица.

— Я очень рада, что ты бываешь у нас, — говорила, бывало, Синтия. — Однако не слишком ли это дорого? Все эти перелеты…

— Их оплачивает Леонардос, — отвечал Клиффорд.

— Правлению известно, что оно оплачивает? — осведомился Отто.

— Чеки оплачиваются без рассмотрения, — беззаботно отвечал Клиффорд. — Просто проглатываются машиной, и все.

Отто вздыхал. Ему после смерти Нелл казалось, что все лучшее проглатывалось и все, все тонуло в море жадности, себялюбия и соглашательства. У него сложилось впечатление, что некие суперсилы нацелили друг на друга свое оружие, а человечество, не замечая близкого конца, смеется и резвится под пушками и жерлами. Да, нацизм был побежден в Европе; однако оказалось, что плодами победы пользуются предатели, если не сказать худшего.

Теперь ушла из жизни Нелл, а вместе с ней, казалось Отто, и будущее, для которого он жертвовал жизнью.

— Отец опечален, — заметил Клиффорд Синтии.

— Да, это так, — согласилась Синтия.

Она написала Хелен доброе и почти извинительное письмо после катастрофы самолета, и получила краткий, но вежливый ответ. Ее слегка удивило, что Хелен в ответном письме выражала сочувствие ей по поводу «потери», а не по поводу смерти ее родной внучки. Как будто Нелл не жила месяцами на ее попечении — в детской, которая была когда-то детской Клиффорда; как будто для нее, Синтии, это была не трагедия, а только «потеря».

Впрочем, Синтия не решилась поделиться этой обидой с Клиффордом во избежание того, как бы он вновь не впал в депрессию. Синтия хорошо знала, что депрессия — это форма невыраженной и неосознанной злобы.

Клиффорд озлоблялся на Хелен, в то время как в корне всех его зол лежало отношение к нему матери; Отто озлоблялся на сына (не в его присутствии, разумеется), в то время как оба они — и отец, и сын — были озлоблены на этот мир и на свою судьбу.

Смерть Нелл явилась «спусковым механизмом» для мрачной меланхолии, которую сын научился топить в разнообразии жизни, а отец — не умел. Синтия же развлекала себя новым завязавшимся романом с оперным певцом (представьте себе — из Каира, ближе не нашлось) и ждала, чтобы все повернулось к лучшему. По ее прошлому опыту, обычно так и бывало.

Но все это между прочим. Итак, Артур назначил встречу. Клиффорд менее всего желал, чтобы ему напоминали о Нелл. Когда страховка выплачена, по какому праву этот агент вновь допрашивает его?

Артур не стал, конечно, намекать Клиффорду, что у него есть данные, что его дочь жива. Он просто сказал, что у «ZARA эйрлайнз» появилась информация, что мистер Блоттон, сопровождавший ребенка, не полетел тем же рейсом, а отправил вместо себя подставное лицо.

— Неправдоподобно, — отвечал Клиффорд. — Я должен был выплатить ему вторую половину его гонорара по прибытии дочери. Я бы не стал платить никакому другому лицу. Все это чушь, мистер Хокни, спекуляция на больной для меня теме, и вы не имеете никакого права…

— Мистер Блоттон курил? — резко, не обращая внимания на протест, спросил Артур.

Клиффорд был застигнут врасплох.

— Откуда я могу помнить такие детали, мистер Хокни? Я занятой человек. Вы-то, вполне вероятно, можете деталь за деталью бросать мне в лицо события двухлетней давности, но я-то не помню. Память о прошлых событиях — черта тех, кто не связан с каждодневной работой. Другими словами, тех, кто живет скучной размеренной жизнью. Всего хорошего, мистер Хокни.

— Так он курил? — настаивал Артур. — Это важно.

— Для вас, разумеется. Но не для меня. Ну да, он курил. Он источал такой запах, какой бывает у старой пепельницы. Думаю, что гибель спасла его от смертельного заболевания раком легких.

С этими последними словами Артуру окончательно дали понять, что не желают терпеть его присутствия. И это был человек, которого любила Хелен; человек, который держал ее в объятиях, засыпал, удобно свернувшись рядом с ней, а потом вытолкнул ее из своей постели. В то же самое время Клиффорд не был ему неприятен. Он был похож на раненое животное: он и не приукрашивал себя. Совершенно не английская манера. Во время разговора Артуру пришла мысль потратить пару тысяч долларов на какое-нибудь недавнее приобретение Леонардос, чтобы заставить Клиффорда изменить к себе отношение, однако он сдержал себя. Ведь картина будет куплена из ложных побуждений; значит, не принесет ему удовольствия. Будет год за годом висеть в его квартире на Манхэттене. Впрочем, он ведь почти и не жил в своей квартире. Нет, это было бы абсурдно. Пусть его огромный заработок, его комиссионные в десять процентов, останутся лежать в банке — пусть превращаются в миллионы.

Разрешите мне сделать небольшое отступление, читатель. Артур Хокни был сирота, и всю жизнь ощущал это. Вы можете удивиться: он взрослый человек, сильный, красивый, образованный и богатый; каким образом зло может влиять на него? Рано или поздно все мы становимся сиротами: людьми без родителей. Но из-за обстоятельств смерти своих родителей Артур Хокни иногда не желал жить; может быть, поэтому его работа была так напрямую связана со смертью, в самых ее драматических формах, и поэтому у него была больная совесть — хотя я полагаю, что причин для последнего не было.

Гарри и Марта Хокни переехали на север в двадцатых годах, отправившись на заработки на бойни в Чикаго. Там они приобщились к профсоюзной деятельности — то было жуткое время — и научились основам классовой теории. Артур ребенком жил на попечении Лиги защиты гражданских прав. И однажды, Артуру тогда было семнадцать, его родители попали в автокатастрофу (или так, во всяком случае, говорили). Однако Лига защиты знала об этом деле лучше, чем дорожная полиция, и всем было ясно, что родителей Артура убили. Артур как раз в тот день перед поездкой родителей поссорился с ними и остался дома. Он сказал, что у него свидание с девушкой. Артур никогда, мне кажется, не смог оправиться от того потрясения. Люди из Лиги понимали его горе и утешали, как могли, они даже заплатили за его обучение в колледже. Думается мне, они видели в Артуре будущего лидера, человека, который пойдет по стопам Мартина Лютера Кинга. Но Артур знал, что у него недостает политических и религиозных убеждений. Он не ходил на митинги и марши, не присоединился ни к чьей «платформе»; и его свободу не ограничивали; никто не осуждал его решения. Лига защиты объявила ему, что все делает для него во имя погибших родителей.

Однако Артур не мог не думать об этом. Он чувствовал себя человеком без корней, предавшим свою расу, сиротой в полном смысле этого слова. Он мотался по свету и надеялся, что это поможет ему заглушить укоры совести; иногда, глядя на тела погибших, он невольно радовался своей жизни, своему здоровью и удаче. Он думал, что когда-нибудь найдет политическое или человеческое движение, с которым всецело согласится, — и тогда отдаст на благое дело свои деньги.

Теперь Артуру стало ясно, что миссис Блоттон солгала в своекорыстных интересах в отношении гибели мужа. Именно Блоттон был тем «упавшим с неба» и выжившим человеком с маленькой девочкой. И Артур полетел обратно в Лондон, к Хелен — спросить ее относительно драгоценного кулона. Или можно сказать так: он полетел к Хелен под предлогом разговора о кулоне. Возможно, ему не стоило этого делать, не нужно было подавать Хелен новые надежды. Тем более нужно было, вероятно, скорее ехать в Шербур и разузнавать о ребенке, благо и так прошло слишком много времени, чтобы отыскивать следы. Но такова любовь, и ничего не поделаешь.

Артур навестил Хелен в Машвел-хилл. Саймона не было дома. Она обрадовалась ему; ее голос был теплым. Он спросил о муже: она ответила, что Саймон на международной конференции в Хельсинки. Она не стала добавлять, что и Салли Сент-Сир также полетела в Хельсинки. Зачем? Она едва ли сама испытывала интерес к этому. Хелен радовало ее одиночество: лето разгулялось, погода стояла прекрасная. Артур нашел Хелен сидевшей в саду на коврике, а рядом ползал и делал первые шаги Эдвард, толстый, жизнерадостный малыш. На Хелен было нечто вроде кремовой туники, обнаженные ноги были обуты в сандалии; ее вьющиеся каштановые волосы блестели на солнце. Но он отметил, что она худа, нервна и слишком поспешно задает ему вопросы.

— Какие новости? — сразу спросила она. — Есть новости?

Он прямо спросил ее о кулоне. Возможно, с изумрудом, как определила Мария. Если не изумруд, то что-то драгоценное.

— Нелл не носила драгоценностей, — в шоке ответила Хелен. Но что-то пришло ей в голову, и она внезапно встала, пошла наверх посмотреть свою шкатулку с драгоценностями — и сошла вниз рыдая: да, изумрудного кулона нет. Он всегда лежал в шкатулке — и вот его нет. Она, спотыкаясь и рыдая, сказала, что никогда не заглядывала туда с момента… с момента… она хотела сказать: «авиакатастрофы» — и не могла. Она ненавидела саму мысль об этом кулоне; Клиффорд когда-то дарил ей его с такой любовью, а потом захотел отнять. Да, конечно, вполне возможно, что Нелл взяла его — но зачем? Ведь она запретила Нелл трогать шкатулку, она объяснила ей, что там ценности… и тут Хелен остановилась.

— Она сказала, да, я помню, как она спросила, можно ли ей взять сокровище в детский сад на следующее утро — чтобы показать — но я была занята тогда… — И Хелен вновь расплакалась. Одна мысль, что она устроила собственное дитя в детский сад, недодала ей любви — и отвела Нелл в сад в тот самый день, когда ребенка похитили — приводила ее в отчаяние. Она не сберегла ее… И, возможно, лишь сейчас ей пришло в голову, а так ли хорошо было бы для Нелл быть в живых? Что за жизнь уготована ей? Где она и с кем? И горе потери вытеснилось беспокойством и тревогой.

Самая отчаянная, самая мучительная мысль для родителя — о том, что лучше было бы, если ребенок вообще не появлялся на свет — пришла в голову Хелен.

Хелен плакала и плакала. Артур думал, что она никогда не остановится. Тут была и скорбь по Нелл, и обида на Клиффорда, и на Саймона, и боль унижения, нанесенного ей Салли Аньес Сент-Сир, и ощущение тщеты всех усилий в жизни… все было высвобождено, наконец, в этот вечер. И плакала Хелен так долго, что маленький Эдвард, без привычного для него маминого внимания, уснул прямо на лужайке. Мало того, его едва не укусила оса — но никто, кроме меня и вас, читатель, об этом, к счастью, не знал!

А что же Нелл? Где была Нелл, пока ее мать плакала, а ее маленький братец спал на лужайке? Сейчас расскажу. Она в это время сидела, немая от шока и озадаченная, в комнате приемника-распределителя для потерянных детей в двадцати километрах от дороги, на которую Марта вывела машину. И вот как она туда попала.

Вы, наверное, уже подумали, что дьявол, от которого бежала Марта, решил оставить свою жертву. Марта вместе с де Труа хорошо постарались во время черной мессы, чтобы вызвать его из преисподней. Может быть, Марта уже помешалась умом от горя, чувства вины и шока; или дело было просто в том, что она совершенно не знала, как вести себя на оживленной дороге вроде Рут Насьональ, на которую она вывела машину, но несчастья преследовали ее и Нелл.

— Куда мы едем? Что случилось? — все время спрашивала Нелл с заднего сиденья. Она была в ночной рубашке. Голова у нее кружилась от испуга и шока. Шел дождь, и глаза Марты слезились от дыма и старости; больные руки ее с трудом удерживали руль. Марта тяжело дышала, и босой ногой изо всей силы жала на акселератор, однако старенькая машина повидала многое на своем веку, и вряд ли это давало нужный результат.

— Пожалуйста, останови! — упрашивала Марту Нелл. — Я боюсь!

Но Марта ничего не слышала. Пламя все еще преследовало ее в памяти, а завывание ветра, которое предшествовало огню, стояло у нее в ушах до сих пор. Может быть, то было не завывание ветра, а просто гудки встречных и обгоняющих машин, но кто теперь узнает об этом?

Наконец, Марта остановилась. Она не съехала с дороги, даже не свернула на обочину. Она просто остановила машину посреди полосы. Дождь хлестал изо всей силы, и старенькие «дворники» не справлялись с работой. Марта остановилась, потому что не могла больше ничего видеть. Она сидела и плакала: она оплакивала и свои ноющие кости, и свой дикий страх, и бедного ребенка на заднем сиденье. Нелл вышла из машины и стояла теперь на обочине под проливным дождем (На шее у нее висел заветный кулон с оловянным мишкой. Она всегда спала вместе с ним, и сколько бы маркиза ни пыталась мягко отговорить Нелл, она никогда его не снимала). Девочка чувствовала, что нужно позвать кого-то на помощь, хотя бы ради бедной Марты, но ведь ей было всего шесть лет, и она не знала, что делать. Так Нелл и стояла, и держалась ладошкой за оловянного мишку, что она всегда делала, когда была потеряна или несчастна.

Первые пять машин благополучно обошли неосвещенный автомобиль, несмотря на дождь. Шестая машина шла, груженая семейством, отмечавшим уик-энд к югу от Шербура. Семейство было английское; все очень устали; отец семейства, сидевший за рулем, был достаточно пьян. Накачиваясь бренди, он серьезно полагал, что спиртное обострит его реакцию. Но этого не случилось. Перед ним неожиданно появились очертания стоящей машины. Он вывернул руль, но поздно: лязг, визг, звон разбитого стекла… Обе машины завертелись поперек дороги. В багажник английской машины врезался, появившийся по дьявольской прихоти на дороге, большой бензовоз, шедший на скорости, не предназначенной для бензовозов. Он перевернулся и взорвался; взвившееся пламя поглотило машины, шедшие в противоположном направлении. Волны горящего бензина перекатывались через машины, тела людей… Пожар был огромен; на следующий день он значился в заголовках газет всего мира… Погибли десять человек, включая Марту, которая, как и ее хозяева, сгорела в огне. Единственное милосердие, что проявил дьявол, состояло в том, что Марта в тот момент была без чувств. И дьявол, если вы принимаете его участие во всем этом деле, достигнув цели, поймав свою жертву, и не заботясь тем, сколь много жертв он прихватил попутно, отступил и затих на время.

Вот как случилось, что Нелл была найдена бродящей вдоль дороги одна-одинешенька рано утром; и вот отчего она молчала — от сильного шока у нее случилось нечто вроде ретроградной амнезии, как это называют медики. Она могла вспомнить лишь несколько слов по-английски.

Из пяти машин, попавших в аварию, три оказались французскими, две — английскими. Сколько человек было в каждой — восстановить уже было невозможно. Представитель английского консульства весьма резонно предположил, что Нелл находилась в одной из английских машин. Она звала маму, и плакала, но не могла сообщить ни своего имени, ни адреса, ни страны, в которой жила. Она разговаривала, как дитя трех лет от роду: неудивительно поэтому, что представители приемника заключили, что ребенок умственно отсталый. Некоторое время ожидали, что за Нелл обратятся родственники, но таковых не нашлось.

— Я упала с неба, — сообщила она лишь раз, и весьма гордо, когда ее в тысячный раз спросили, откуда она и как очутилась на дороге. После этого на ней «поставили крест».

Вам, конечно же, читатель мой, это очень понятно. Так, собственно, и было, и Нелл говорила совершенно разумно. Но тем людям ее слова показалась дикими.

В одном они были правы: у Нелл была ретроспективная амнезия. К ее собственному благу, Нелл совершенно позабыла о замке и о пожаре в замке, и о происшествии на дороге, и о Марте, и о Милорде с Миледи. Но, оказавшись среди людей, говоривших по-английски, она вспомнила детали своего детства в Англии и сам язык.

— Я хочу видеть Тэффина, — проговорила она.

— Какого Тэффина?

— Это мой котенок, — уверенно пояснила Нелл.

Из этого окончательно заключили, что девочка — из Англии.

Так и случилось, что Нелл была отправлена теплоходом в Англию за счет Британского Консульства — и помещена по прибытии в приемник-распределитель. Она стала одной из тех заблудших овечек и беспризорных детей, которых непрерывно производит наше хаотическое и многоликое общество.

Множество детей пропадают — и никогда не находятся, и это, наверное, худшая из всех трагедий. Некоторые находятся, но остаются невостребованными.

И что, скажите, ждет ребенка без семьи, без защиты, без того, кто направил бы его, ободрил бы; ребенка, затерянного в мире бедных, несчастных и угнетенных? Что? Мы увидим это!

— Респектабельные Милорд и Миледи из Шербура, — как их определила проститутка из алжирского квартала; эти слова заставили Артура Хокни просидеть немало времени в жаркий октябрьский день в Полицейском управлении Префектуры этого самого города. Артур искал следы такой пары. Богатые, титулованные, бездетные, может быть, неожиданно приехавшие в город пару лет назад?

Но ни одной подобной пары в городе суперинтендант полиции припомнить не мог.

— Но не могли же это быть де Труа! — со смешком заключил он, водя пальцем по избирательным спискам.

— Почему не могли? — поинтересовался Артур. — Если они богаты, титулованы, как вы говорите…

— Да они древнее, чем Собор Парижской Богоматери, — не могли же они удочерить девочку…

— Отчего бы нет? — настаивал Артур.

— Нет… кроме всего прочего, они умерли.

— Умерли?

— Несколько недель тому назад в их замке случился пожар. Милорд, Миледи и их престарелая служанка сгорели в огне. Люди в деревне говорят, что это возмездие дьявола, пославшего молнию в башню замка. Однако, что бы там ни говорили, лето у нас было жарким, а старики беспечны и забывчивы; к тому же, эти старики употребляли слишком много красного вина. Я — рационалист, мсье Хокни, и не верю в дьявольские штучки, однако причин для пожара могло быть множество!

Артур удержался от замечания, что при столь странных событиях самое простое объяснение — обычно не самое правдивое, и просто поехал к скорбному месту, где ранее стоял замок.

Он нашел это место исключительно мрачным: как бывает часто на месте недавней трагедии, атмосфера там стояла необычная и печальная, и даже более того: была в ней какая-то угроза.

Артур поежился. Все было очень странно. Он и раньше, бывало, ощущал нечто подобное, но лишь в местах взорванной террористами бомбы или подорванных мостов — но никогда на месте просто домашних, локальных, трагедий.

Артур постоял немного, поддевая носком ботинка пыль и пепел, среди разбросанного мусора, и внезапно увидел яркую желтую ленточку, которая должна была когда-то повязывать детскую головку.

— Так, так! — проговорил Артур, остановился, поднял ее, и сразу же луч солнца прорезал тучи и осветил именно то место, на котором стоял Артур.

У него возникло впечатление, что ему улыбнулись: на листве заплясали солнечные блики. Пролетела бабочка. У Артура поднялось настроение.

Теперь он был уверен в двух вещах: что Нелл и в самом деле жила здесь; и что она все еще жива.

Солнце зашло за тучи; вернулось ощущение зла и угрозы. Артур пошел прочь.

Дальнейшие справки в Париже и Шербуре завели в тупик: Нелл сгинула. Теперь он сильно сомневался, что она найдется.

Он заверил «ZARA эйрлайнз» в необходимости закрыть картотеку страховок: если теперь объявится Блоттон, вряд ли ему что-то останется от его страховки. Если только легочный рак еще не сгубил его — или кто-то из его корешей. В слишком уж темных кругах тот вращался.

Может быть, читатель, и вы ненавидите сюрпризы? Я ненавижу. Одна мысль о вечеринке на день рождения, когда всех одаривают сюрпризами, уже вгоняет меня в дрожь. Я волей-неволей вынуждена неделю не мыть головы и одеться в свое самое старое платье.

Клиффорд, на свой сорок первый день рождения, получив такой вот сюрприз в виде телефонного звонка от Энджи Уэлбрук, вовсе не был в восторге. Звонок этот не был приятным и для Элиз О’Малли, хорошенькой и молоденькой ирландской новелистки, которую последнее время постоянно видели в компании Клиффорда, а ведь она полагала, что окончательно окрутила его. Основания для этого кое-какие были: Клиффорд все время говорил, как бы ему хотелось иметь детей; и Элиз полагала, что он планирует для нее роль их матери. А это уже, несомненно, влечет за собой женитьбу. Элиз даже поставила крест на своей литературной карьере, чтобы все время быть рядом с Клиффордом.

Другой сюрприз для Клиффорда в тот день, и опять же неприятный, состоял в том, что он нашел седые волосы в своей густой шевелюре, которая уже стала маркой Леонардос. (Теперь его волосы совершенно белы, и он ничуть не менее привлекателен сегодня, чем тогда, на мой взгляд). Подошло другое десятилетие, Клиффорд отметил свои сорок лет, столкнулся лицом к лицу с приближающейся старостью — и испугался. (Вот отчего он заговорил о детях. Мужчины всегда хотят урвать кусочек бессмертия, не одним путем, так другим). А тут еще телефонный звонок от Энджи.

Клиффорд был в это время в постели с Элиз; он протянул мускулистую руку, чтобы взять трубку. В Клиффорде было необычно сочетание красноватого густого загара и густых же совершенно белых волос на руках. Один взгляд на руки и плечи Клиффорда переполнял Элиз возбуждением и ощущением греха. Загар был столь цивилизованным — а поросль волос столь примитивной! Элиз была католичкой, но не очень добросовестной; давным-давно она не ходила к исповеди. Ей было некогда: она начала недавно новую новеллу — о любви, и показала ее Клиффорду. Но он лишь рассмеялся и проговорил: «Не знаю, Элиз. У меня другие ощущения. Ты бы лучше полагалась на свои собственные».

Элиз настояла на том, чтобы Клиффорд заказал чисто белые хлопковые простыни для постели: это как бы снижало в ее понимании степень греха. И, кроме того, она выгодно смотрелась на белом: ее ярко-голубые глаза и ярко-рыжие волосы. Она надеялась, что произведет впечатление женщины, на которой следует жениться. Но хватит об Элиз, мой читатель. Вы, наверное, уже составили мнение о ней: сочетание невинности и идиотизма.

Так вот что сказала Энджи Клиффорду по телефону.

— Дорогой мой, умер мой отец. Да, я в большой печали. Хотя в последнее время он стал совершенно безумным. Теперь я основной держатель капитала Леонардос.

— Энджи, дорогая, — небрежно проговорил Клиффорд, — не думаю, что ты права.

— Это так, дорогой. Ведь я выкупила доли Лэрри Пэтта и Сильвестра Штайнберга. Ты, наверное, знаешь, что последние два года я живу с Сильвестром.

— Да, я слышал что-то об этом.

Он и в самом дела слышал. В первый момент он был и удивлен, и обрадован одновременно. Сильвестр Штайнберг был одним из изворотливых художественных критиков, манипулирующих рынком искусства. Он спекулировал в различных течениях и словопрениях, использовал для наработки своего капитала страницы буквально всех журналов и писал наукообразные статьи то об одном художнике, то о другом. Функционировал он по преимуществу в Нью-Йорке. Такие люди работают очень просто, если не сказать примитивно. Они покупают полотно малоизвестного художника за, скажем, две сотни фунтов и к концу года раздувают такой ажиотаж и фурор вокруг одной этой работы, что последующие полотна, даже менее удачные, пойдут уже по две тысячи. А через пять лет — уже по двадцать тысяч фунтов. И так далее. Вы можете подумать: счастливец же тот художник. А вот и нет. Если он (или, что редкость, она) имеют хотя бы четверть от того, за что продаются их творения — то они, несомненно, счастливцы. Но картина имеет еще и оборот с наращиванием цены, а вот от этого они уже ничего не имеют. И вот отчего отец Хелен, Джон Лэлли, был в такой непроходящей ярости по поводу делишек Клиффорда. Более того, сам Клиффорд не выступал на рынке. Но восемь лучших творений Лэлли уплыли из его рук в запасники Леонардос, чтобы спустя некоторое время обогатить кого-то, но только не автора. Они не принесли успеха Клиффорду и Леонардос на стеках галереи в Женеве: швейцарцы ненавидели их. Они уважали известные и громкие имена: от Рембрандта до Инкассо — и все известные миру промежуточные. Не меньше.

Я поспешу сказать в защиту Клиффорда лишь одно: его собственный вкус был безупречен и не зависел от денежной ценности произведения искусства. Он и до сих пор придерживается независимости суждения: он точно знает, что вот эта картина хороша; и даже в продажном мире искусства превосходное каким-то образом выживает и занимает достойное себя место, несмотря на всю накипь.

Однако Джон Лэлли желал, чтобы его картины были помещены на стены галереи, а не в хранилища. Он просто желал, чтобы ими любовались. Он уже давным-давно оставил мысль о зарабатывании денег своими картинами. Горькая это мысль для художника, но что можно поделать? Если бы только творчество и деньги могли существовать отдельно! Но если их нельзя отделить, то только потому, что каждый художник — будь то актер, писатель или малеватель по холсту — создает занятие и источник дохода для других, и очень многих. Это точно так же, как уголовник поддерживает на своих грязных плечах целую армии полисменов, штат судов, прокуратур и штат тюрем и лагерей; а кроме них, социологов, журналистов. Так же и Творение Художника определяет жизнь критиков, публицистов, галерей, библиотек, концертных залов, самих музыкантов, организаторов выставок, не считая уже технического персонала всех этих учреждений. Только вес всех их, приходящихся на плечи Художника, чрезмерен, а награда непомерно мала; а общество обычно надеется, что Художник будет делать свое дело и вовсе даром (или за цену, равную стоимости поддержания существования) — ведь он делает это во имя любви к Искусству! Ах, искусство, искусство — и надеющихся на это ничуть не смущает, что паразитирующие на Художнике элементы получают огромнейшие зарплаты и имеют высокий социальный статус, чего подчас совсем не имеет Художник. Да, действительно, это невыносимо!

По крайней мере, невыносимым это казалось Джону Лэлли. (Соглашусь с ним и я). Но довольно об искусстве.

Вернемся к Энджи. Теперь Клиффорду стало ясно, что Энджи — мстительная и опасная особа, и что телефонный звонок от нее был спланирован как угроза военных действий, однако беспокойство уступило раздражению.

— Вы с Сильвестром уже поженились? — спросил Клиффорд.

Элиз застыла в постели от напряжения.

Вы, вероятно, знаете по себе, что некоторые услышанные случайно телефонные разговоры могут перевернуть всю вашу жизнь.

— Милый Клиффорд, — отвечала Энджи, — ты прекрасно знаешь, что я не выйду замуж ни за кого, кроме тебя.

— Я польщен, — сказал Клиффорд.

— И ты, вероятно, то же самое планируешь в отношении меня, — продолжала Энджи, — иначе почему же ты не женишься во второй раз?

— Мне не удалось встретить подходящую женщину, — с трудом поддерживая шутливый тон, ответил он. Для бедной Элиз слышать все это было совсем не сладко; но глядя на лежавшую подле него Элиз с тщательно и живописно рассыпанными по подушке ярко-медными волосами, Клиффорд почувствовал громадное раздражение против нее — и против самого себя. Что делает эта девица в его постели? Как он может допускать такое? Что же произошло между ним и Хелен, пусть и много лет назад, что он докатился до этой рыжей девчонки? Это Хелен должна быть в этой постели, в его супружеской постели.

— Клиффорд, — позвала издалека Энджи, — ты меня слышишь?

— Да.

— Ну, то-то. Почему бы нам не встретиться во вторник в «Клэриджес»? Пообедаем? А может быть, позавтракаем? У меня там все еще зарезервирован кабинет. Помнишь?

Клиффорд помнил. Он также помнил, что Энджи всегда приносила плохие вести о Хелен.

— А как там Хелен? — не замедлила спросить Энджи. — Я полагаю, затерялась у себя в предместье? Она всегда была слишком скучной.

— Я ничего о ней не знаю, — честно ответил Клиффорд. — Почему же ты не приехала в Женеву?

— Потому что там ты связался с какой-то идиоткой, которая стояла бы у меня на пути. — Энджи специально для этого важного для нее разговора надела шелковое неглиже кремового цвета. Оно стоило бешеные деньги — по причинам, которые были известны лишь Дому мод, что выставило его на продажу по этой цене. Но Энджи в таком виде чувствовала себя увереннее. А вы бы — не почувствовали? (Я бы — пожалуй, да). Возможно, для миллионерши почти тысяча фунтов на неглиже — это хорошо потраченные деньги.

— Да и кроме того, — продолжала Энджи, — сейчас, когда у меня основная часть долевого участия в Леонардос, я страшно занята. Я подумываю о закрытии Женевского отделения. Это было бы благоразумно. Разве ты этого не видишь? Ты наводнил рынок надоевшими всем старыми мастерами. Швейцария уже полна ими: они теряют цену. Вся прелесть — в современном искусстве, Клиффорд. Тебе бы следовало посмотреть на то, что делает Сильвестр.

— Нет, я, пожалуй, не стану, — ответил Клиффорд и положил трубку.

Ее отец умер. Она продолжала веселиться, и одна из ее забав — издеваться над Клиффордом, доставлять ему беспокойство.

Поэтому Клиффорд был в «Клэриджес» во вторник; а Элиз, вся в слезах, находилась в это время на пути в Дублин.

— Не пойми меня неверно, Элиз, — пытался оправдаться Клиффорд. — Ты мне отнюдь не надоела. Как может надоесть такая свежая и милая девушка, как ты? Просто я думаю, что наш роман уже закончил свое развитие, не правда ли?

Те из вас, мои читатели, кто внимателен к ходу событий, наверное, заметили, как Клиффорд одну за другой подвергает женщин, с ним связанных, в горе и забвение; наносит им незаслуженные оскорбления — вы можете сказать, что такие женщины и не заслуживают ничего иного; однако Клиффорд от этого также не становился счастливее. Пожалейте же его хоть немного!

Мне иногда кажется, что Клиффорд втянут в какую-то игру типа «передай секрет», только в космическом масштабе; но внутри этого детского «секрета» — не смешной сувенир, не источник счастья и надежд для всех участников игры, а сосуд самых обыкновенных и очень горьких слез. Музыка останавливается; «секрет» — ваш, вы с нетерпением разворачиваете красивую обертку: но под нею ничего, только обрывки красивой бумаги вокруг. Музыка вновь играет — и Гарри, в которого вы влюблены, любит Саманту, а Саманта любит Питера, а Питер — еще кого-то, кто любит Гарри — и так далее, ну, вы знаете такие игры… И дальше по кругу ходит источник слез…

Итак, Клиффорд был должен увидеть Энджи за завтраком в «Клэриджес» во вторник. Она предложила встретиться в половине десятого. В начале семидесятых была такая мода устраивать подобные деловые свидания с завтраком в отелях: по-видимому, цель этого модного явления была продемонстрировать, насколько все заняты делом, хотя там весьма редко наличествовал какой-либо завтрак, а кофе, оставшийся обычно с ночи, был несвежим и холодным.

В понедельник утром Клиффорд вылетел из Женевы и провел день в центральном офисе, звоня по телефону и проводя деловые встречи. Ситуация повернулась именно той стороной, которой он опасался: Энджи, действительно держательница основной доли средств Леонардос, стала могущественнее, чем прежде; ее не устраивала теперь роль сексуальной партнерши, она претендовала на саму жизнь Клиффорда, а также на его состояние. Она собиралась подвергнуть сомнению вкус и мудрость директоров Леонардос. Какая наглость — и какое несчастье на голову Клиффорда!

Лондонской галерее удалось, наконец, достичь выгодного равновесия между современными художниками и старыми мастерами. Мастера межвременья: импрессионисты, прерафаэлисты и сюрреалисты — остались в галерее особняком. Именно это раздражало Энджи — и мудрость такого решения она пыталась ныне оспорить. И не без основания, так как именно мастера межвременья приносили на рынке все возраставшую прибыль. Энджи также пыталась оспорить рациональность устроения огромных престижных публичных выставок, которые не всегда были экономически выгодны. Совет же, возглавляемый Клиффордом, чувствовал, что любая финансовая потеря компенсируется сохранением и возвышением престижа Леонардос как публичного института, а регулярные публичные выставки создают у общественности образ нерушимости и могущества Леонардос.

Клиффорд увиделся за чаем с сэром Лэрри Пэттом, проживающем теперь в атмосфере восточной роскоши в Олбени. Да, невозмутимо подтвердил сэр Пэтт, он продал свою долю Энджи. А почему бы нет? Сэр Лэрри пил не чай, а виски, закусывая огуречными сандвичами. Его жена Ровена оставила сэра Лэрри год назад для мужчины вполовину моложе ее самой.

— Я сожалею, — сказал по этому поводу Клиффорд.

— Я сам был немало удивлен, — сказал сэр Лэрри. — Я думал, что Ровена будет довольна моей отставкой и разделит со мной мои последние дни, однако ошибался. Должен сознаться, что я, оказывается, совершенно не знал ее. А что вы думали о ней?

— Я плохо знал ее.

— Она была совсем не то, что изображала из себя! Она была чрезмерно разговорчива, я помню, перед своим исчезновением.

Только тогда Клиффорду стало понятным, отчего сэр Лэрри за его спиной продал свою часть Леонардос именно Энджи: чтобы сделать жизнь возможно более черной для него, Клиффорда, который провел много жизнерадостных часов в постели с леди Ровеной.

Клиффорд обменялся с сэром Лэрри улыбками и рукопожатиями, допил свой чай и ушел. Выходя, он пропустил в двери полную белокурую женщину с покупками в руках, в ярко-красном пальто с медными пуговицами, которая поздоровалась с ним, ничуть не смущаясь, с акцентом иммигрантов Ист-Энда; затем кратко поцеловала сэра Лэрри в лицо старого херувима — и прошла в спальню. Сэр Лэрри просиял.

Клиффорд подумал, что для сэра Лэрри все устроилось как нельзя лучше: Ровена была заклеймена общественным мнением, а сэр Лэрри оказался «в барышах», причем почти случайно. Достаточно знакомая брачная игра-замена, когда развод либо невозможен, либо затруднителен из-за огласки.

Клиффорд почувствовал, что его использовали в чужой игре. И вместо вины он ощутил страшнейшее раздражение.

Следующим этапом Клиффорд проверил — и удостоверился, что Сильвестр Штайнберг действительно живет с Энджи. У него остался телефон Гарри, школьного товарища Сильвестра.

— Сильвестр любит живопись более, чем кого-либо на этом свете, — грустно и мягко говорил Гарри; но, возможно, он просто был грустный и мягкий человек. Искусство может зажечь его, но не женщина. А Энджи — она просто вовлечена в дела искусства. Если бы у какого-нибудь насекомого на стенах висели творения Энди Уорхола, то Сильвестр любил бы это насекомое.

Именно этого последнего Клиффорд И опасался: хотя Энджи жила с Сильвестром, ни эмоционального, ни сексуального удовлетворения, похоже, она с ним не находила, и поэтому была небезопасна — а он уязвим.

Итак, Клиффорд поехал к себе, в дом на Орм-сквер, который в годы своего отсутствия сдавал супружеской паре, сберегшей это превосходное вложение его денег от посягателей и сырости; сел в кресло и недоумевал, что же делать со своим пустым вечером. Ему бы хотелось пойти в ресторан с какой-нибудь очаровательной, милой дамой, произвести на нее впечатление своим шармом и своей красотой, а назавтра утром быть во всеоружии перед Энджи: дать ей понять еще более, чем всегда, что она должна принять его независимость — или прекратить отношения. Он-то знал, что это — лучший способ вести дела с женщинами, будь то дела любовные или бизнес. И чем свободнее и увереннее ведешь себя, тем лучше. Женщины любят уверенность и чувство самоценности.

Клиффорд начал листать свою записную книжку, но остался неудовлетворен: ни одной подходящей кандидатуры. Номер телефона Хелен он нашел в ежедневнике. Каждый год он аккуратно переписывал его заново в новый ежедневник. Он держал этот телефон на «скандальных» страницах после происшествия с Салли Аньес Сен-Сир. Себя он уверял в том, что Хелен не заслуживает лучшей доли. Он пережил из-за нее публичное унижение — так пусть и она испытает его. Это Хелен из-за своей несговорчивости явилась причиной смерти его единственного ребенка, Нелл.

Бедная маленькая Нелл, с голубыми глазами, полными доверия, с ее ярким умом. Хотя он уже не мог отрицать, что и он, возможно, частично, явился причиной гибели дочери. Да. Только он ответственен за это. Он не желал быть в одной лодке в сэром Лэрри Пэттом в моральном отношении.

Клиффорд долее не мог отрицать, что Хелен любила своего ребенка — и не желала использовать ее только как средство унизить его.

Он решительно снял трубку. Он набрал номер. Хелен ответила сразу же; ее голос был таким же, мягким, мелодичным.

— Алло?

— Это Клиффорд. Я хотел спросить тебя: не согласишься ли пообедать со мной сегодня вечером?

Наступила пауза. Именно в это время Хелен обернулась и спросила у Артура Хокни, соглашаться ли ей. Клиффорд этого, конечно, знать не мог.

— С удовольствием, — ответила Хелен.

Вам, читатель, также, вероятно, знакомо, как могут случаться вновь и вновь невероятные совпадения. Допустим, дни рождения: у вашей сестры и вашей невестки вдруг совпадают дни рождения; допустим, места, где мы проживаем или родились: вдруг оказывается, что жена вашего начальника родилась в том самом доме, где ныне живете вы. Или, встретившись чисто случайно на улице с давно потерянным другом, вы приходите домой — и обнаруживаете в почтовом ящике письмо как раз от него.

У писателей есть общепринятые правила: в их числе — не использовать подобные совпадения для своего вымысла, однако я надеюсь, что вы, читатель, простите мне отступление от этого правила.

Итак, в тот самый момент, когда Клиффорд снял трубку и набрал номер Хелен, она разговаривала с Артуром Хокни, которого увидела впервые за несколько лет; хотя, если уж событие должно произойти, то оно произойдет. Моя история приближается к реальным событиям очень близко, именно поэтому она иногда может казаться неправдоподобной. Спросите непредвзято самого себя, читатель; разве временами жизнь не бывает менее правдоподобной, чем выдумка? Разве те заголовки газет, что встречают вас каждый новый день, не говорят о самых экстраординарных и невероятных событиях? Разве в вашей жизни не бывало так, что годами не случалось абсолютно ничего, а затем вдруг возьмет да и произойдет все подряд, ужасное, невероятное и удивительное? Во всяком случае, именно так все и происходит в моей жизни, а я не думаю, что жизнь писателей сильно отличается от жизни читателей.

Ну, так вперед! Что это был за вечер! Представьте себе атмосферу дома Хелен: она уложила четырехлетнего Эдварда в кровать, и теперь могла бы, наконец, уделить Артуру внимание. Он позвонил ей накануне из аэропорта Хитроу: она настояла, чтобы он приехал. Саймон был в Токио, на подписании важного соглашения; естественно, и Салли Аньес Сен-Сир там же. На Хелен было очень простое шелковое кремовое платье; она уселась в светло-зеленое кресло и посмотрела так нежно и так мило на Артура. А Артур понял, какое великое искушение ему придется перебороть, и почувствовал себя почти как преступник, за которыми он сам и охотился по роду службы. Примерно так чувствует себя отравитель перед тем, как всыпать в питье яд, а отравленным на этот случай представлялся ему Саймон Корнбрук. Во всяком случае, Артур не сомневался, что с Саймоном Хелен несчастна.

Чего Артур не мог понять, так это того, как же удается Хелен так долго держать Саймона возле себя, подзывая одним только щелчком своих прелестных пальчиков. Если Саймон все еще с Салли Аньес, то оттого, что ему недостает любви и внимания Хелен, и это было Артуру понятно. Но Хелен не желает сближения и примирения; она не сделает вновь щелчка пальцами! По крайней мере, до тех пор, пока не найдена Нелл; пока стоит за спиной призрак ее несчастливого брака с Клиффордом. Но она не сдается Артуру, несмотря на всю его интуицию, на его опыт доброго и любовного отношения к женщинам. Он, в сущности, простой, даже невинный человек.

Вот он сидит, чернокожий, блестяще одетый, слишком широкий и мускулистый для этого бледно-зеленого кресла (Саймон — человек тяжелого ума, но легкой кости, и вся мебель в доме является отражением этого) и слушает Хелен. А Хелен говорит ему:

— Я знаю, что мне не стоило бы… Я не должна даже говорить этого, но я чувствую, что Нелл жива. Каждое Рождество я говорю себе: сегодня Нелл исполнилось четыре, пять, шесть, семь лет. Я никогда не говорю: исполнилось бы. Я всегда говорю: исполнилось. Отчего это?

(Центр для потерянных и брошенных детей в Ист-лэйке, между прочим, придумал Нелл день рождения. Они ошиблись ровно на шесть месяцев. Нелл слишком высока для своего возраста, и они установили, что ее день рождения приходится на первое июня. Итак, они думали, что ей шесть лет девять месяцев, в пересчете на сегодняшний вечер. А мы знаем, что в этот весенний вечер ей шесть лет и три месяца. Должна сказать, не к чести Центра, что все их предположения относительно детей были далеки от истины: так, они решили, что наша Нелл, эта умница Нелл, милая, живая девочка, — умственно отсталый ребенок. Но это, впрочем, не тема данной главы).

— Но я тоже подозреваю, — неосторожно сказал Артур, — что она жива, однако подозрения — не доказательство. Ваша обязанность — жить сейчас и здесь, а не где-то в будущем, когда вернется Нелл.

Но Хелен только вертит бокал в руке и вежливо улыбается.

— По крайней мере, примите, что Нелл потеряна для вас, и потеряна навсегда, хотя она может быть жива.

— Нет! — говорит Хелен тем же тоном, каким Эдвард говорит: «Не-а!» — Если вы подозреваете, что она жива, то найдите ее!

И она подумала при этом о поднимающейся день ото дня цене на картины ее отца, последние из которых стоили уже шесть миллионов каждая. Последние свои творения он хранил в сыром помещении позади сарая, на случай, если Клиффорд Уэксфорд или подобные ему захотят поживиться. Но Хелен знала, что ради Нелл отец, несомненно, расстанется с ними.

— Я заплачу любую сумму, которую вы назовете.

— Здесь не за что платить, — говорит он, оскорбленный. — Я просто не в силах ничего больше сделать.

Он чувствует, что разозлен и готов обвинить ее в том, что она думает лишь о своей дочери и о себе: много тысяч детей погибают ежедневно в мире, некоторые — несмотря на всю любовь, им отдаваемую, а некоторые — в руках тех, кто не любит детей. А сколько голодают из-за равнодушия властей к их судьбам? Отчего бы ей не посвятить себя тому, чтобы помочь этим детям? Но нет — она может только сидеть и жаловаться на судьбу, и тратить попусту его время, и лгать своему мужу. Он имел полное право презирать ее; но ему было больно признать, что для того, чтобы любить ее, ему не обязательно ею восхищаться. Он счел себя моральным банкротом.

— Я не в силах ничего больше сделать, — повторяет он.

Но она не желает принять этого. Она встает с кресла, подходит к нему, берет его руку, целует его в щеку и просит: «Артур, пожалуйста!», называя его по имени, что она так редко делает; и он уже знает, что сделает для нее все и даже потратит свое драгоценное время на бесцельные поиски, хотя ничего не изменится: просто протянется время.

В этот момент звонит телефон: это Клиффорд. Артур наблюдает за Хелен, а она поразительно меняется: как будто какая-то неведомая энергия начинает течь в ее жилах. Это просто удивительно: ее глаза загораются, щеки из бледных становятся розовыми, голос звенит, а движения приобретают живость.

— Это Клиффорд, — говорит она вполголоса Артуру, закрыв трубку ладонью. — Что мне делать? Он приглашает меня пообедать сегодня вечером.

Артур качает отрицательно головой: он знает, что ее любовь к Клиффорду — нечто вроде опасного наркотика. Этот наркотик сильнее действует на длинном временном отрезке.

— Хорошо, — говорит она Клиффорду, даже не замечая реакции Артура, у которого она спрашивала совета. Конечно! До советов ли ей теперь! Она бегает по дому, готовясь к свиданию: это платье, это пальто, эти духи, эти туфли, а это подойдет ли?

Она лишь останавливается, чтобы обнять бедного Артура. Одна ее рука, без сомнения, по толщине составит четверть руки Артура, к тому же ослепительно белая.

— Если бы мы с Клиффордом могли быть друзьями, просто друзьями, и все…

Но, конечно, она желает чего угодно, только не этого; они оба сознают это.

— Артур, — говорит она на прощание, между прочим, — вы ведь посидите с ребенком, правда? Мне больше некого попросить. Я вернусь самое позднее в одиннадцать. Обещаю вам!

Читатель, весь этот день Энджи Уэлбрук провела в приготовлениях к завтраку с Клиффордом. Она поехала в лучший лондонский салон «Хэрродс» и потратила там большое количество времени и денег. Она оскорбила множество людей, что входило в ее традиции. Она обвинила косметичку в том, что та ничего не понимает в своем деле, а девушку, которая чистила от волосяного покрова ее ноги — в том, что та намеренно причинила ей боль. (Почти невозможно не причинять боли вообще, выдергивая тысячи волосков из кожи, а волосы на ногах Энджи были темные, густые и толстые).

Она оскорбила Еву, лучшую маникюршу Лондона, которая никогда не позволит себе даже усмехнуться, видя самые обломанные и самые неухоженные ногти, и которая остается невозмутимой, обслуживая самых требовательных и грубых клиенток. Еву она обвинила в намеренной порче ее ногтей, которые уже были достаточно поломанными. У Энджи были очень длинные ногти, которые она покрывала кроваво-красным лаком. Хочется верить, что такие ногти носят лишь бездетные женщины — или женщины, у которых есть прислуга. (Хотя, может быть, эти женщины всего лишь обладают очень твердыми ногтями — и всегда надевают перчатки, принимаясь за домашнюю работу).

Энджи желала детей. То есть, она желала детей от Клиффорда. Она запланировала основать династию; но с чем она осталась в свои уже более чем тридцать лет, и без мужа! Ничего удивительного поэтому, что она так пылила и грубила в «Хэрродс», но персоналу салона были неизвестны ее причины, да и незачем им было знать; следовательно, они имели полное право не быть столь терпеливыми с Энджи. Чем меньше таких Энджи, тем лучше, вероятно, думали они.

В салоне-парикмахерской она четыре раза приказывала переделать прическу, но результат ей все равно не понравился. Энджи желала видеть свои волосы густыми и пышными (абсурд, принимая во внимание ее простое, суровое лицо), а женский мастер Филипп старался сделать прическу попроще, в стиле ее лица. Но Энджи настояла на своем, и, к тому времени, когда она достигла того, чего желала — и окончательно расстроилась, следующая клиентка Филиппа прождала уже более получаса. И Энджи не подумала заплатить ничего сверх — нет, ни в коем случае!

А следующей клиенткой, которую Энджи заставила ждать полчаса, была никто иная, как новая подруга сэра Лэрри Пэтта, молодая блондинка Дороти, которая утешала сэра Лэрри в горестные месяцы после бегства Ровены. Ее отбытие, если вы помните, было связано с потрясающими разоблачениями ее многочисленных измен в течение всей супружеской жизни, причем сделанными ею самой добровольно. (Читатель, никогда не доверяйтесь благоразумию партнера — если есть что разоблачить, то рано или поздно оно будет выставлено на обозрение всех, хотя бы это и тянулось годами; либо в приступе ярости, либо страсти, либо горя — или просто для эффекта, но правда всегда проявит себя. Если вы хладнокровны, то, конечно, можете этому не верить. Но все будет рассказано!)

Лэрри Пэтт поверил Ровене, когда она рассказала ему о связи с Клиффордом. И эта правда много облегчила его муки совести по поводу его отношений с Дороти, с которой он был знаком давным-давно, задолго до того, как Ровена и Клиффорд встретились взглядами за роскошным обеденным столом. Дороти была кондуктором на лондонском транспорте: одной из тех энергичных и хорошеньких молодых дамочек, которые любят помогать престарелым обеспеченным джентльменам спуститься и забраться по ступеням на пути от Чизвика до Пиккадилли.

Теперь, через много лет, Дороти была вознаграждена: она могла бросить работу, передать заботу о старом отце своему брату и переехать вместе с сэром Лэрри в Олбени, где она проводила целые дни в разъездах по магазинам и стараниях уменьшить наработанную годами мускулатуру ног.

Сэр Лэрри был сорока годами старше ее, но что до возраста, когда есть деньги?

Дороти была мила и в обхождении с людьми; она была вежлива с Филиппом несмотря на то, что он заставил ее прождать полчаса, Энджи, конечно же, не узнала Дороти, проходя мимо нее; да и откуда ей было знать? Это просто одно из совпадений, о которых знаем лишь мы с вами, читатель. На Энджи было манто из белой норки. Нет, не то, что было на ней несколько лет назад, конечно. То она продала. (Она не отдала его кому-нибудь бедному и замерзшему, нет. Богатые и остаются богатыми, потому что они расчетливы и эгоистичны). Дороти сделали действительно прекрасную прическу, и она покинула салон через двадцать минут. А Энджи в это время все еще стояла у кассы — только теперь скандалила по поводу того, что отказывалась платить за услуги; да еще угрожала, что подаст на Еву судебный иск за то, что та испортила ей ноготь. Дороти заплатила — и ушла.

Единственное, что можно сказать еще раз в защиту Энджи — это то, что она нервничала по поводу своей завтрашней встречи с Клиффордом. Я специально описала эту встречу Дороти и Энджи, чтобы показать, как тесно мы все связаны в этой жизни. Энджи спала с Клиффордом, который спал с Ровеной, которая спала с сэром Лэрри Пэттом, который спал с Дороти — и сейчас был с ней. Если бы вы спросили меня, то я бы ответила, что Дороти была из них самой приятной личностью; по крайней мере, она знала, как зарабатывать себе на жизнь, И чего это стоит. Даже не верится, что продавщица в булочной, где вы бываете каждый день, может не быть связанной с вами.

В тот вечер Энджи ужинала с Сильвестром, своим сожителем, не то чтобы возлюбленным, художественным критиком; и вновь думала над тем, какой он мрачный тип, и недоумевала, отчего при его неделикатности не встать и не уйти вместе с красивым молодым официантом — вместо того, чтобы так тщательно скрывать пламенные взгляды, кидаемые на него. Да, несомненно, Сильвестру нечего было делать с Энджи в постели. И Энджи не станет по нему скучать. Иногда они с Сильвестром обсуждали их брак: они хорошо ладили, имели родственные интересы и занятия; их устраивало, что у них есть дома в разных частях света: таким образом они могли уменьшить страховые взносы — и не делить затем страховку за картины и художественные коллекции; они оба любили черный кофе и апельсиновый сок по утрам; оба приходили в сильнейшее возбуждение от цен, выставляемых на художественных аукционах. Они «спасали лицо» друг друга, всюду появляясь вместе. Они оба любили приемы и банкеты; обоих теперь приглашали вдвое чаще, чем они были бы приглашены порознь. Так они и развлекались вместе: патронесса и знаток искусства; и наслаждались обществом друг друга, но не более того. Нет! (Хотя, читатель, разве этого не достаточно? Я бы этим удовлетворилась, вращайся я в тех кругах. Забудьте о продавщице из булочной: важно то, с кем вы завтракаете).

— Ты выглядишь потрясающе! — сказал Сильвестр Энджи.

Ну уж, я думаю! В конце концов она заплатила «Хэрродс» двадцать семь фунтов, но ее счет, включаю завивку, стрижку, электроэпиляцию и новый метод массажа лица, достиг сто сорока семи фунтов, а сто сорок семь фунтов могут в корне изменить внешность женщины, даже по сегодняшним ценам. А мы говорим о прежних! Так же, впрочем, как могут повлиять на внешность женщины золотые серьги и колье из редкого красного золота, надетое поверх очень дорогого кашемирового черного платья с высоким воротом (высоким — потому, что кожа Энджи оставляла желать лучшего). Так что, как видите, годы научили Энджи одеваться соответственно, если уж не вести себя.

В тот вечер Энджи с Сильвестром поужинали на тридцать четыре фунта на двоих. Они поехали в довольно роскошный итальянский ресторан, и у Энджи был хороший аппетит. Перец в этом ресторане, расположенный в районе Сохо, подавали на стол прямо из гигантской древней мельницы, а сыр был настоящим пармским сыром — мягким, свежим, доставленным из Пармы самолетом. Пара выпила перед ужином достаточное количество джина с тоником, а также хорошего итальянского вина — после, что значительно увеличило цену самого ужина.

В тот же самый час, когда Энджи с Сильвестром ужинали в Лондоне, Саймон и Салли Аньес завтракали в Токио, и Салли настояла на шампанском, а также саке, что вдохновило Саймона на то, чтобы сказать ей, что им не следует больше видеться. Слухи и сплетни, сказал он, расстраивают Хелен. Саймон говорил так мягко и тактично, как только мог, но как могут подобные вещи звучать тактично? Салли Аньес плеснула теплое саке ему в лицо, хотя там, в стакане, уже почти ничего не оставалось.

На следующий день заголовок в «Прайвит ай» описал это событие. Нигде нельзя скрыться! Нигде нет места для частной жизни! Даже в ресторанчике в отдаленном квартале Токио!

Выплеснув остатки содержимого стакана, Салли облила довольно дорогостоящую деталь интерьера, висевшую позади Саймона. Саймон счел себя обязанным заплатить ресторану за нанесенный ущерб; таким образом, счет достиг пятидесяти фунтов.

Саймон позвонил Хелен в Лондон, на Машвел-хилл, в девять вечера по гринвичскому времени. Ответила ему не Хелен, а Артур Хокни. Артур сказал Саймону, что он сидит с ребенком. Конечно же, Артур не сказал Саймону, что Хелен встречается с Клиффордом, но Саймон отчего-то догадался. Кого еще могла так возжелать видеть Хелен, что оставила драгоценного Эдварда на попечение не кого иного, как Артура Хокни? Допустим, у Эдварда случится приступ круппа, что тогда будет делать Артур? Хелен так редко выходит из дома, и всегда приводит в оправдание, что у ребенка может случиться крупп. А тут вдруг Артур Хокни — сделка? Саймон знал о том, что Хелен встречается с Артуром; что она отказывается верить в гибель Нелл. Саймон считал Артура единомышленником и «соконспиратором» Хелен — и не любил его за это. Саймон взял билет на ближайший рейс и прилетел в Лондон. Нужно было расставить все точки над «i», и чем быстрее, тем лучше.

В тот вечер, когда судьбы Клиффорда и Хелен вновь соединились, по крайней мере, с обещанием счастья, мир судьбы Нелл был вновь перевернут.

Пока Хелен тыкала вилкой в свой мусс из лосося, а Клиффорд ел бараньи котлетки, в центре для беспризорных детей «Ист-лэйк» обсуждали участь группы детей, среди которых была и Нелл.

Нелл тем временем понемногу начала оправляться после шока, связанного с еще одной потерей дома и родных; она стала забывать ужасные картины смерти и разрушения, которым была свидетельницей; слава Богу, начала нормально говорить, и не по-французски, а по-английски, хотя все еще страдала частичной амнезией.

Она делила спальню в приюте с пятью другими девочками: Синди, Карен, Роуз, Бекки и Джоан. У них были твердые матрасы (и полезно для здоровья, и дешево) и не хватало на всех одеял, поскольку то, что шло на содержание детей из Центра, частично оседало в карманах содержателей приюта. Роуз и Бекки ночью мочились в постель, и каждое утро девочек с руганью поднимали и заставляли стирать простыни. Синди заикалась и путалась в словах; иногда она говорила «доброй ночи», когда следовало сказать «доброе утро», и ее за это ставили прямо в мусорную корзину, чтобы все над ней смеялись, и ей было бы стыдно. Карен и Джоан обе считались невменяемыми, хотя им было всего по семь лет. Они действительно бывали буйными, и могли стучать кулаками в дверь и рвать одеяла, а также ударить одна другую в живот безо всякой на то причины. Нелл старалась быть тихой, послушной и улыбаться побольше. Ей очень нравилась Роуз, и они были друзьями. Нелл переживала за подругу и старалась сделать как-нибудь так, чтобы Роуз не мочила постель; она брала себе апельсиновый сок, что давали им перед сном (конечно, не настоящий дорогой сок, а желтоватый суррогат), и это помогало Роуз.

В свои юные годы Нелл уже понимала, что ни один человек не бывает плох и зол сам по себе: просто эти злые люди глупы и очень любят деньги. У нее было глубокое ощущение самоценности: иначе отчего бы ее мать и отец боролись друг с другом за нее, каждый пытаясь присвоить себе; иначе отчего бы Отто и Синтия склонялись над ее детской кроваткой и улыбались; иначе отчего бы Милорд и Миледи де Труа видели в ней источник счастья и юности, и надежды — такое не забывается легко. Это все вспоминается порой слабо и смутно, но вживается накрепко в подсознание. Нелл очень правильно сообразила в новых обстоятельствах, что ее не понимают, а потому недооценивают; но она ни в коем случае не понимала это так, что она ничего не стоит. И поэтому она выжила.

Она склоняла голову под ударами судьбы, но ее взгляд остался чист, а сознание ясно. Она знала, что не будет жить здесь вечно, и решила выпутываться из ситуации сама, а тем временем извлечь из нее лучшее, что можно было. Она могла плакать ночью в подушку — тихо, иначе ее могли услышать и дать пощечину за «неблагодарность», но утром она вставала радостная и улыбающаяся, думая об уроках, о таблицах, которые предстояло выучить, и о том, сколько строчек нужно написать, и еще о том, что нужно помочь Карен, и поиграть с Роуз, и избежать как-нибудь стерегущих опухших глаз Аннабель Ли, содержательницы приюта.

Аннабель Ли и Хорейс, ее муж, оба были заядлыми курильщиками. Сигаретный дым всегда плохо действовал на Нелл, и она пыталась держаться от них как можно дальше. Мы-то знаем, что эта реакция у нее была от ассоциаций с Эриком Блоттоном, но Нелл не помнила его, да и не приходилось ей объяснять что-либо. Но миссис и мистер Ли не понимали ее реакции и были обижены. Их серые лица и тяжелый кашель воспринимались ими как нечто само собой разумеющееся.

— Она отворачивается, когда к ней подходят, — сообщила Аннабель на совещании. — Я не думаю, что приемные родители пожелают терпеть такое поведение. Вряд ли Центр сочтет желательным, чтобы Эллен Рут возвращали из семьи обратно.

Эллен Рут! Да, мой читатель, именно под этим именем живет теперь маленькая Эллеанор Уэксфорд. Ведь надо же было ее как-то назвать, этого ребенка из ниоткуда. Вспомните, при каких обстоятельствах она была найдена на шоссе Рут Насьональ: говорящей несколько путаных слов по-английски, стоящей буквально на краю гибели десятка людей и адского пламени. Она шептала имя, схожее с «Эллен», вновь и вновь; но то было имя «Хелен», а те, кто расслышал его, подумали, что девочку так и зовут.

На самом-то деле она вспомнила имя матери, смутно к ней пришедшее; причем произносила его с французским акцентом, хотя французский после катастрофы на дороге выветрился у нее из головы. Итак, «Хелен», произнесенное на французский манер «Хелен», стало Эллен. А фамилия произошла от французского слова, обозначающего дорогу, шоссе: «рут». Аннабель Ли очень гордилась своим умом: это она придумала фамилию.

Аннабель была тайной пьяницей, но никто не знал об этом. Не знал даже ее муж Хорейс, и уж, конечно, не знали представители социальной власти, что нанимали пару в качестве содержателей. К Эллен Рут она не питала никакой симпатии: простая и всю жизнь тяжело работавшая женщина, она не любила изнеженных, с тонкими ручками-ножками, хорошеньких на вид девочек; да они и оказывались у нее в приюте нечасто.

В Центре для беспризорных детей свирепствовала упорная эпидемия педикулеза, а попросту — вшей; поэтому, было ли что-то обнаружено в голове у Эллен Рут, или просто из профилактики, голову ее обрили. К другим девочкам не подошли с такой суровостью — но, может быть, их волосы поддавались расчесыванию и мылись шампунем без проблем. Вспомните, ведь волосы Хелен были такими густыми и волнистыми, а также блестящими, красивыми — и, возможно, особо раздражали Аннабель, когда их нужно было расчесывать.

Кто-то из представителей властей в Отделе Перемещения заметил, что ребенок находится в приюте слишком долгое время: уже почти год. За это время обычно детей либо отдавали на усыновление, либо помещали в специальные школы. Конечно, ребенку пора было обрести нечто вроде семьи. Центр не планировался как постоянная резиденция для потерянных детей — потерянных либо волею судьбы, либо по собственной воле — и рассматривался как временное пристанище.

— Но куда вы собираетесь перевести Эллен Рут? — поднял голос Хорейс. — Она ведь умственно отсталый ребенок, не поддается обучению. (И это наша Нелл!) — Это везде записано в ее документах. Единственное место, которое для нее предназначено, — это Данвуди, но вы вряд ли согласитесь, чтобы она поехала туда.

Данвуди был интернат для буйно-помешанных детей, а Нелл, хотя продолжала показывать в тестах свою отсталость, была всегда спокойна, умела себя обслуживать и хорошо ладила с девочками.

— Я не знаю, что с ней делать, — продолжала Аннабель. — Как только я пытаюсь причесать ее, она убегает.

Именно так Нелл и поступала — из боязни, что волосы опять сбреют, но Аннабель это в голову не приходило, или она просто не допускала такого предположения.

— А однажды наша милая Эллен укусила Хорейса. Помнишь, Хорейс? — добавила Аннабель.

Именно так и было, когда Эллен проснулась в диком страхе от того, что ее тряс, пытаясь разбудить, Хорейс. Было два часа ночи, прозвучала пожарная тревога, и весь приют нужно было эвакуировать. Ужасные воспоминания нахлынули на Нелл; да, она была в тот момент неконтролируемая. Кусаться — непростительный грех в приютах.

— Она была напугана, — резонно заметил Хорейс.

— Она просто помешана, — угрюмо настаивала Аннабель. — Она прокусила ему руку до кости, как дикое животное.

Конечно, это была ложная пожарная тревога; скоро все выяснилось, и мир был восстановлен. Джоан среди ночи выбралась из постели и разбила стекло сигнализации при помощи красного молоточка, который ей очень нравился, и который висел прямо на глазах ребенка, в пределах достижимого.

Но пожары и поджоги — настоящее бедствие в подобных заведениях, и случаются весьма часто. Многие дети устраивают поджог просто из баловства. Но наказывается это еще суровее, чем кусание.

Вы, наверное, удивлены, читатель, отчего это Нелл, или Эллен, была так плоха в тестах. По очень простой причине.

Когда ее спрашивали: «Светит ли солнце ночью?» — она отвечала «да», подразумевая при этом, что на одной стороне земного шара (или мира) солнце садится; значит, оно должно появляться на другой стороне. Ответ, оцениваемый по наивысшему балу, должен быть, конечно, «нет». Дело еще в том, что Нелл давали тесты для четырехлетних, поскольку ее лингвистические способности, в связи с двухлетним перерывом в английском, были на уровне этого возраста.

Такие вещи при тестировании случаются очень часто. В приютах детей сортируют по ложному признаку; по глупости ли — или по злонамеренности взрослых; и поэтому зачастую дети оказываются в местах, для них отнюдь не подходящих.

Поэтому тогда же было решено, что Нелл должна остаться в приюте еще на неопределенный срок; что она не подлежит удочерению; кроме того, в ее документы было добавлено роковое определение «некоторые признаки невменяемости», что закрыло ей путь к нормальной жизни в пределах системы социальной защиты детей.

На том же совещании была вынесена публичная благодарность некоей миссис Блоттон, пожертвовавшей на приют еще одну немалую сумму, на этот раз семьсот пятьдесят фунтов. Миссис Блоттон никогда не появлялась лично, но жертвовала на многие приюты. Ее считали, очевидно, почти дурочкой, не нашедшей более приятного объекта одаривания, чем брошенные дети. Было также проголосовано за решение послать миссис Блоттон письмо с приглашением в Ист-лэйк.

Вы уже слышали мою точку зрения на совпадения, читатель. Уверяю вас, это именно так и случается. Миссис Блоттон, бесплодная женщина, замужем за Эриком Блоттоном, хотела детей более всего на свете. И если теперь, получив страховку от авиакомпании, она раздаривает ее детским приютам, то что в этом удивительного? Мир — не слишком велик, нет. Он очень даже мал: это концентрические круги; вспомните хотя бы Энджи и Дороти, чьи пути пересеклись в салоне.

Так всегда и всюду: мы встречаем вроде бы незнакомого и ненужного нам человека; но нет, этот человек как раз и сыграет весьма существенную роль в вашей судьбе; он, в свою очередь, встретит в связи с нами еще кого-то, и так далее.

Более всего странным мне представляется, что ни Клиффорд, ни Хелен ничего не подозревают о роли этого вечера в жизни Нелл. Они держатся сейчас за руки, сидя в ресторане, и так счастливы, что недаром иногда нам кажется, что наше счастье дается ценой несчастья других. В то время, как мы наслаждаемся своими эмоциями, кто-то страдает из-за нашего пренебрежения им.

— Я был верен тебе, — говорит Клиффорд, и это кажется вовсе невероятным в данных обстоятельствах.

— А Труди Бэйерфут? — не может удержаться Хелен от вопроса. А вы бы удержались?

— Кто? — спрашивает он с иронией. Это просто смешно: Труди Бэйерфут теперь знаменитость, мировая кинозвезда. Только что вышел ее новый фильм.

— А Элиз О’Малли?

— Ах, мама родная, где мой пистолет? — Да, этот человек безжалостен, а Элиз была такая доверчивая и зависимая!

— А Серена Бейли, а Соня Мэнзи, а Герти Линдкофф, а Бенти Респиги, а Кандейс Сноу… — Хелен знает достаточный список имен, хотя и не все.

— Нельзя не верить всему, что пишут в газетах, — отвечает Клиффорд, — по крайней мере, я надеюсь, что ты-то не веришь. Или что тогда — о карлике и Салли Аньес Сен-Сир?

Так-то! Он попался: он забыл и назвал Саймона «карликом». Хелен отнимает свою руку.

— Прости меня, — торопливо говорит он. — Ты же знаешь, что это просто ревность.

Вот так-то лучше! Хелен улыбается. Прошло три года с тех пор, как пропала Нелл. Ей позволено теперь улыбаться. А Клиффорд позволит ей цепляться за свою иллюзию, если это только иллюзия, что Нелл жива; и мир вновь станет для нее местом, где счастье возможно.

После обеда (который, читатель, стоил всего пятнадцать фунтов, учитывая тот давний год и обстоятельство, что Клиффорд никогда не тратился слишком широко) они поехали к Клиффорду на Орм-сквер и провели ночь вместе. Стоимость обедов-завтраков всех трех пар, если сюда включить стоимость новых с позолотой туфель Энджи, превышала цифру семьсот пятьдесят, деньги, которые миссис Блоттон пожертвовала на детский приют. Не стоит и сравнивать по стоимости с ужином Нелл, состоявшим из рыбных палочек с бобами да плюс пирожок с джемом. Если есть в мире такая вещь, как активная безнравственность, то я полагаю, что она лежит именно здесь: имущие в этом мире имеют слишком много, а неимущие — слишком мало.

Артур Хокни, оставленный сидеть с ребенком, причем всю ночь напролет, даже без извинительного звонка по телефону, не получил за свои страдания ничегошеньки. Бедный Артур! Он не нуждался даже в своей интуиции, чтобы отчетливо понимать, где сейчас Хелен и что происходит. А если принять в расчет тягостные мысли об умерших родителях, о том, как он предал своих менторов по общине, как он не присоединился к движению по защите социальных прав, как не нашел достойного применения своим силам — то это были самые несчастливые часы в его жизни.

Читатель! Если вы женаты, то и оставайтесь женатыми.

Если вы не женаты, то постарайтесь влюбиться только в того, кто вам неприятен, хотя это может звучать несколько цинично; потому что любой брак может кончиться разводом, а неприятность развода состоит в том, что вам приходится учиться ненавидеть того, кого вы лишь недавно любили и обожали. Учиться ненавидеть вам понадобится для того, чтобы уговорить себя, что ничего страшного не произошло — и ничего особенного вы не потеряли; «Больше кислорода! Избавился от мусора!» — хорошенькая школа ненависти для детишек! Практика ненависти вообще очень пагубно сказывается на характере, а уж для детей она вовсе губительна.

Но если вы начинаете ненавидеть с другой исходной позиции, если вам этот человек и без того был неприятен, то шок и напряжение могут быть минимальными. По крайней мере, вам не придется разочаровываться в целом мире, во всех людях — или во всех женщинах и мужчинах. Черное останется черным, а белое — белым.

Клиффорд и Хелен, объединенные вторично в ту ночь в прелестном грегорианском доме на Орм-сквер, смеялись, целовались и были счастливы — и с трудом могли вспомнить, отчего они так ненавидели когда-то друг друга.

Теперь для Хелен его неверность представлялась просто признаком мужественности и страстности, его былая низость — осмотрительностью, его поглощенность собственной работой — вполне резонной чертой делового человека; а про себя она полагала, что просто слишком рано вышла замуж — и не смогла дать Клиффорду то, в чем он нуждался.

— Я просто пыталась пробудить в тебе ревность! — сказала ему Хелен, стоя, восхитительная и обнаженная, в мраморной ванной под душем, в тумане брызг и пара, который, как газовое облако, делал ее только чудеснее и таинственнее; еще романтичнее, чем она являлась ему в прекрасных снах. А, если уж говорить честно, то Клиффорд мечтал о Хелен в своих снах весьма часто: и даже в компании Элиз, Серены, Сони, Герти, Бенти Кэндейс и прочих.

А Клиффорд, в свою очередь, только теперь увидел, что спонтанная неверность Хелен вовсе не причина, а скорее симптом неблагополучия их брака. Это его пренебрежение ею, его эгоизм были причиной.

— Прости меня, — сказала она, — я так виновата! Я пожалела об этом сразу же, я горько пожалела.

— Ты не сделала ничего более преступного, чем сделал я, — отвечал Клиффорд, и увидел в тот же момент, как ее глаза стали холодны от ревности; но это только на мгновение.

— Я не желаю ничего слышать, — проговорила она. — Я желаю все забыть.

— Я поступил подло в отношении Нелл, — сказал он. — Бедняжка.

— Милая Нелл, — проговорила Хелен. И после этого они заговорили о Нелл, и очень легко. Извинения — очень важная вещь. Мировые войны начинаются оттого, что не приносят извинений. Оттого, что никто не готов сказать: вы правы, я ошибался.

Итак, вот к чему они пришли, через шесть лет, рука в руке, а сколько жизни потрачено впустую!

А Саймон Корнбрук, прилетевший держась за сердце, в пять утра из Японии спасать свой брак, нашел Хелен сбежавшей бесследно, супружескую кровать пустой, а Артура, международного детектива, спящим на кушетке внизу, в то время как малыш Эдвард спал один наверху, очень надрывно при этом кашляя — и действительно, комки слизи могли в любую минуту спровоцировать крупп!

А что же малышка Нелл, кого эта безответственная пара бросила на произвол судьбы? Конечно, они были в высшей степени безответственны: если уж они были женаты, то и постарались бы уладить недоразумения между собой во имя ребенка. (То, что вытворяют со своими жизнями женатые люди без детей, вряд ли несет столь печальные последствия: они могут разбежаться, вновь сойтись — или не сойтись, но благополучно излечиться от травм).

Именно в ту ночь, когда ее родители воссоединились, Нелл, или, как ее теперь зовут, Эллен Рут, бежала из «Ист-лэйка», прочь от глупого Хорейса и его выпивохи-жены Аннабель. По крайней мере, такими их видела Нелл; осмелюсь возразить, что это было не вполне правдой.

Нелл за свою короткую жизнь уже много повидала страшных и неожиданных событий. Однако все же, до этого дня, о ней кто-то заботился (я не говорю о том роковом дне с Эриком Блоттоном). Обычно это были люди добрые, если и эксцентричные; и довольно мягкие сердцем, если и простые. А Центр для детей, с его запахом капусты и дезинфекции, с его грубым персоналом, с его атмосферой человеческого отчаяния, скорее изумил ее, чем сломил. Это было страшнее, чем авиакатастрофа, чем пожар, сокрушивший замок, чем страшная картина автокатастрофы — это было тем удивительнее и страшнее, что происходило обыденно. Она содрогалась при воспоминаниях о том, как ее брили наголо в пустой холодной медицинской комнате приюта. Наблюдать, как ее замечательные кудри падают на серый линолеумный пол! И не к кому обратиться за помощью, и некого обнять, и некому рассказать о своих бедах, и некому спеть ей песню на ночь. Ну что ж, до поры до времени она смирилась и с этим. Но быть нелюбимой и никого не любить — это было худшим из несчастий, которые могли упасть на ее младую голову; и Нелл инстинктивно решила, что нужно бежать, и как можно быстрее. Ей казалось, что везде будет лучше, чем здесь! В мире есть добрые люди, она это знала, и ей нужно найти их.

По подсчетам Центра, то был седьмой день рождения Эллен Рут. Мы-то с вами знаем, что на самом деле Нелл было в это время шесть с половиной лет. Но семь лет — это некий магический возраст, когда предполагается, что дети уже могут самостоятельно идти в школу: пересекать опасные дороги, избегать встречи с опасными незнакомцами — и Нелл слушала Аннабель, которая рассказывала детям о подстерегающих их опасностях и думала: если уж я достаточно взрослая, чтобы переходить дорогу, то я достаточно взрослая, чтобы уйти отсюда и никогда, никогда не возвращаться.

В этот день она была впервые самостоятельно отправлена в школу. До тех пор она занималась, или это так называлось, в детских классах приюта: то есть, когда Аннабель Ли снисходила до того, чтобы устроить игру и созвать всех вместе — они играли; когда отыскивались кубики или формочки; они считали.

Те занятия Нелл раздражали; школу же она возненавидела сразу и навсегда. Огромное здание, полное диких криков, где повсюду толчки и оскорбления! И в этой школе была высокая седая женщина, которая взялась учить ее читать, и не поверила ей, когда Нелл сказала, что она уже умеет читать. Она даже не захотела слушать, как Нелл читает, а когда оскорбленная Нелл замолчала, то дала ей пощечину! Нет, конечно, надо бежать!

Когда Нелл вернулась из ужасного места, именуемого школой (у других детей был, по крайней мере, дом, куда можно было вернуться; у Нелл же был только приют, который в школе все знали, поэтому даже не стали с Нелл разговаривать), она взяла из прачечной наволочку и сложила в нее свои небогатые пожитки. Среди них была губка, тонкое полотенце, ботинки, которые были ей уже малы, свитер, рыжеволосая тряпичная кукла, выделенная ей из фондов, столь щедро спонсированных миссис Блоттон, и единственное сокровище, доставшееся ей из прошлого: оловянный медвежонок на серебряной цепочке, которому одному Нелл еще улыбалась.

Она улеглась, как обычно, но старалась не заснуть, что было самым трудным в этом предприятии. Когда Нелл услышала, как часы в холле пробили девять, она вылезла из постели, прокралась вниз по лестнице, открыла тяжелую входную дверь — и вышла в чудесную, звездную летнюю ночь, в огромный мир, чтобы искать свое счастье.

— Сбежала! — воскликнула Аннабель Ли, когда муж сказал ей, что постель Эллен Рут пуста, и девчонки нигде нет. — Дрянная, негодная девчонка! — И она ногой толкнула пустую бутыль из-под шерри под кровать, чтобы муж не увидел ее. Это была двойная супружеская кровать, но Хорейс спал обычно на кушетке на чердаке, где собирал игрушечную железную дорогу. Это была удивительная и хитроумная система с электронным управлением, и дети бы оценили ее, если бы были к ней допущены.

Побег — такое же страшное преступление в приютах, как поджог и кусание. Ребенок, который бежит, считается неслыханно, чудовищно неблагодарным. Потому что любое заведение для детей считается добрым, прекрасным, благодатным местом. Если ребенок (или заключенный, или пациент) не соглашается с порядками и ведет себя не по уставу, он считается не только своевольным и дрянным, но и приносит всем кошмарные беды. От бегства нужно лечить, считают работающие в приютах. Лечение соответственное: догнать, поймать, вернуть — и суровейшим образом наказать, будто это наказание каким-то неведомым образом внушит любовь к ненавистному ранее месту.

— Будешь теперь знать! — кричит свора взрослых провинившемуся, сопровождая обычно слова ударами. — Это тебя научит! Начнешь теперь любить свой приют (школу, интернат)! Мы тебя научим быть благодарным!

Аннабель Ли организовала погоню за маленькой Эллен Рут.

Да-да, она действительно спустила собак. Она не имела на это право: власти, узнай они, не одобрили бы таких действий, однако вспомните, что она уже опустошила бутылку шерри, ожидая, пока ее муж Хорейс наиграется в поезда и, возможно, придет в постель. Между прочим, значительная часть денег, пожертвованных миссис Блоттон, была потрачена на эту чудесную железную дорогу; и ни один человек, увидевший ее (хотя таких почти не было), не стал бы отрицать, что это замечательная вещь: с туннелями и сигналами, с придорожными деревьями и хорошенькими коттеджами по обочинам, а коттеджи были с настоящим электрическим освещением и занавесочками на окнах. Гордостью Хорейса к тому же была замечательная коллекция паровозов — включавшая легендарный «Санта Фе». По накладным вся эта роскошь значилась просто «игрушки», так что ни одна комиссия бы не придралась, а кто будет проверять чеки по наличествующим игрушкам? Так что проверяющих не нашлось.

— Собак! Спустите собак! — кричала Аннабель Ли, выбираясь из кровати: тяжелая, неуклюжая фигура в неуместной на ней тонкой шелковой ночной рубашке (на которую Хорейс ни разу не обратил внимания, но она не теряла надежды). — Полицию вызывать нельзя, будет скандал! Нет покоя с этой девчонкой, а у нее еще гниды в волосах, это будет обнаружено, и позор обрушится на мою голову! Эта маленькая мисс нуждается в хорошей трепке, и она ее получит!

Как будто, читатель, Нелл и без того уже не получила слишком много незаслуженных трепок в своей жизни.

Аннабель Ли держала своих черных собак в конурах, что тянулись снаружи столовой, так, чтобы дети могли каждый день видеть их, идя к завтраку или к обеду. Собаки усмиряют детей, говорила Аннабель. Они, несомненно, усмиряли, хотя бы своим свирепым, оскаленным видом, после весьма продолжительной голодовки.

— Если не научишься делать то-то и то-то (не бегать до коридору, чистить свои расчески, не терять носки и прочее), — говорила Аннабель Ли, — то я скормлю тебя собакам.

Дисциплина в «Ист-лэйке» никогда не была проблемой.

Перед тем, как приезжала инспекция, собак перемещали в дальний угол сада, а на их место сажали кроликов.

— Как хорошо, что у детей есть зверюшки! — восклицала при этом комиссия.

— Так же, как и игрушки! Где игрушки, вы говорите? Вы говорите, они сломаны? Но ведь дети у нас тоже поломаны жизнью, бедняжки! Они не могут обходиться с игрушками нормально!

— Как им повезло, что они попали к вам, миссис Ли, такой доброй, семейной женщине. Какое с ними нужно терпение! Вы всем даете пример!

И инспекторы говорили об этом так часто, что Аннабель Ли и в самом деле поверила, что это так.

Большинство людей, несомненно, верят, что они — хорошие люди. Встречали ли вы, читатель, хоть одного человека, который думал бы про себя, что он дурной человек? Но где-то такой человек должен обитать, иначе мир не пребывал бы в таком дурном состоянии. И в ту ночь, когда родители Нелл вновь соединились, хотя и к печали Артура Хокни и Саймона Корнбрука, сама Нелл бежала по теплой звездной ночи, по залитой лунным светом дорожке через болота Хакни, а ее преследовали две огромные и злобные черные собаки. Следом за собаками на миниавтобусе ехала пьяная, озлобленная, не хуже собак, Аннабель Ли.

Читатель, я вовсе не против доберманов. Если они хорошо воспитаны и находятся в хороших руках, то они бывают самыми элегантными, отзывчивыми, тонкими существами. Но если они взращены кем-то вроде Аннабель Ли, они становятся монстрами. Они и хотели бы быть цивилизованными, но были обречены на дикость, и за это ненавидели людей. Они впали в такой раж, что, если бы нашли Нелл, то разорвали бы ее на кусочки.

Муж Аннабель Ли, Хорейс, глядя вослед этому трио: двум собакам и безумно выкрикивавшей что-то жене — подумал было, не позвонить ли ему в полицию и не прекратить ли деятельность Аннабель раз и навсегда, но воздержался и пошел к себе на чердак взглянуть, сможет ли недавно приобретенный и любимый теперь, но достаточно древний «Санта Фе» пробежать круг и одолеть крутой подъем. Честно говоря, я полагаю, что Хорейс был слегка сумасшедшим. Может быть, его стоило бы пожалеть, но мне отчего-то не хочется.

А Нелл бежала: ах, как она бежала! Она бежала по ровной дороге и по кочкам; по траве и по ручьям; она бежала к большой дороге, навстречу звукам движения, рычанию моторов — там, ей казалось, она будет в безопасности. Это ужасно наблюдать, как маленький человечек бежит к подобному месту, но Аннабель Ли была так же исполнена жалости к Нелл, как к таракану, упавшему в кастрюлю с картофелем (а тараканов в «Ист-лэйке» водилось множество). Если ребенок убежал, то это вина ребенка: таково было понимание жизни Аннабель Ли. Она сделает все, чтобы поймать девчонку — и наказать, и никто, кроме Хорейса (а он ничего не расскажет), не поймет, отчего же ребенок бежал. Возможно Эллен Рут погибла бы в аварии на этой дороге, как раньше могла погибнуть на Рут Насьональ, и все, что отпечаталось бы в памяти бедной девочки, была перевернутая жизнь. Дороги, эти людоеды нашего века, взяли бы ее в качестве жертвы, и Аннабель этому бы способствовала. Аннабель Ли, в сравнении с мужем, была не только немного помешанной, но к тому же и злобной женщиной. Она беспричинно ненавидела Нелл, вернее, ненавидела ее по той причине, что девочка была не как все дети в Центре: здравой умом и добродетельной. Тогда, две недели назад, обритая Нелл не казалась слишком привлекательной, это правда, и теперь на голове у нее был ровный светлый пушок, стоящий дыбом, отчего Аннабель казалось, что у девочки в волосах гниды. Вероятно, она просто была настроена против Эллен. А Эллен к тому же осунулась, и глаза ее от пребывания в «Ист-лэйке» начали опухать. Действительно, вовремя она бежала оттуда!

Итак, наша маленькая обритая Нелл бежала к шоссе и бежала, не зная сама — на удачу или на смерть. И, когда она уже добежала до самой дороги, и перескочила через ее бортовое ограждение, Аннабель Ли отозвала своих собак, остановила ландровер и пьяно смеялась, сидя в стоящей возле дороги машине. Затем она развернулась и поехала домой.

Но Нелл была удачливой: это качество она унаследовала от отца. То есть, несмотря на кошмарные повороты ее жизни и ужасное по самой сути событие: ребенок затерялся в огромном мире, — иногда в ее судьбе случались светлые полосы. Примерно такая же удача выпадает пауку, свалившемуся в ванну, когда человек, войдя в ванную комнату и увидя его, вместо того, чтобы пустить горячую воду и смыть поскорее несчастное создание в сливное отверстие, вежливо предлагает ему ниточку, по которой можно выбраться наверх. Хотя добрая Божья матерь чуть не упустила свою обязанность следить за Нелл, но она, наконец, вернулась на свой пост (лучше поздно, чем никогда! — но какая беспечность!) и предложила бедному ребенку ту самую спасительную ниточку в виде грузовика, припаркованного у самой обочины возле полицейского поста, где Нелл перелезла через ограждение. Один борт грузовика был приподнят, другой опущен, тент сзади расстегнут. Водитель грузовика Клайв и его сменщик Бино при помощи фонарика что-то поправляли у капота.

Подъехала вторая машина, и водители молча и быстро перегрузили какую-то массивную мебель внутрь своего грузовика под тент. Вторая машина уехала во тьму.

Нелл, затаив дыхание, смотрела: ей что-то подсказывало, что в этой машине — ее безопасность и спасение. В момент, когда Бино с Клайвом опять вернулись к капоту, Нелл стремительно подбежала к наклонившемуся борту, взобралась и юркнула под тент. Здесь собаки ее не найдут. Клайв и Бино закончили работу, подняли, чтобы оглядеть, тент, не заметили внутри ребенка и застегнули тент накрепко.

Нелл оказалась под тентом вместе с деталями античных скульптур: это была нашумевшая крупнейшая кража античных произведений искусства из одного прекрасного здания — Монтдрагон-хауз. Нелл с похищенными вещами продолжила путь на запад, а Клайв и Бино — веселые ребята и, несмотря на свое преступное деяние, хорошие парни — смеялись от души всю дорогу над тем, как ловко им удалось использовать полицейский пост и саму полицию для прикрытия хищения. Нелл слышала этот смех и чувствовала себя так, будто она вновь оказалась среди друзей. В «Ист-лэйке» было очень мало смеха.

Нелл заснула, и ничего не могло разбудить ее: ни качка, ни голоса, ни стук, пока неожиданно не открылся полог грузовика, и на Нелл упал яркий луч света; она оказалась на Дальней ферме, в прекрасном, зеленом и идиллически спокойном Хиерфордшайре. Здесь ей предстояло провести следующие шесть лет жизни.

— Я снова женюсь на Хелен, — сказал Клиффорд Энджи Уэлбрук за завтраком в «Клэриджес» — свежий после ночи, проведенной с Хелен, и чувствующий себя чистым, и сильным, и неуязвимым. — А что там за ерунду ты болтала о долях в Леонардос? Если закроется женевское отделение, если не будут устраиваться выставки, то я просто уйду в отставку, и с чем ты останешься? Так что помалкивай, Энджи, и радуйся своим доходам. Не вмешивайся в мои дела!

Энджи была в шоке — и немедленно начала плакать. Она испортила свой дорогостоящий макияж, закапала слезами крепдешин, который не выносит влаги, и еле выговорила, униженно и потрясенно: «Я хочу тебя прямо сейчас, Клиффорд. Только один раз. Я обещаю после этого уехать и оставить тебя и Леонардос в покое».

Как вы догадываетесь, Клиффорд уступил ее просьбе, скорее из жалости, конечно, но не без примеси самодовольства — на старомодной кровати «Клэриджес» с медными набалдашниками; к тому же утром, что представляется мне и безвкусным, и декадентским. Затем он отправился к юристам, чтобы узнать, насколько быстро может Хелен развестись со своим карликом, то бишь с талантливым, честным, страдающим Саймоном.

— Прости меня, Саймон, — сказала Хелен мужу, Саймону Корнбруку. — Ты сам видишь, наш брак не получился! А у тебя, в конце концов, есть Салли Сен-Сир.

Но, конечно, Саймон совсем не желал Салли Сен-Сир. Все, чего он сумел достичь в своих попытках пробудить в Хелен ревность, это — поставить себя самого в морально и юридически ложное положение. Ну что ж, совсем нередкий случай. Муж или жена сознаются в своих амурных делишках, предполагая отчего-то, что их супруга (супруг) будут сидеть в бездействии и лить слезы; и ни на минуту не представляя себе, как много могут они потерять в случае, если другой поведет себя аналогичным образом. А в это время другой супруг находит себе еще кого-то — и уплывает из-под рук с чистой совестью и львиной долей денег.

Никогда не признавайтесь в таких делах, читатель; никогда не позволяйте себя разоблачить, если вы цените свой брак. Иначе вы рискуете остаться ни с чем: без супруга, без любовника (как правило, любовники ценят вас лишь тогда, когда вы недостижимо чьи-то), с чувством вины и без поддержки. Вы можете даже потерять детей. Это случается.

Хелен была добра, поэтому она, конечно, сказала, что Саймон может продолжать видеться с ребенком, потому что их развод повлечет за собой лишь очень немногие изменения. И в самом деле, разве не так? Саймон так часто бывает в отъездах; теперь он может даже чаще видеть ребенка. Да, дом на Орм-сквер очень миниатюрен, она знает, но зато там есть комната для няни. (Няни! И это говорит она, которая поклялась смотреть за Эдвардом только сама — как она может!), а Клиффорд будет любить Эдварда ради нее. Возможно, Клиффорд будет более внимательным отцом, чем Саймон. Саймону ведь было известно, говорила ему Хелен, что она всегда любила единственного мужчину — Клиффорда: но это не означает, что она сожалеет о том, что была женой Саймона; она надеется, что они останутся друзьями…

Он может продать теперь Машвелл-хилл и переехать куда-нибудь с Салли Сен-Сир. Они и в самом деле подходят друг другу: Саймон и Салли, у них, в конце концов, один и тот же бизнес, и они будут вместе заполнять колонки новостей, как иные вместе заполняют пространство супружеской кровати, думала она. Это будет в высшей степени духовный брак.

— У Эдварда был приступ круппа, — и это все, что мог сказать Саймон. Это был единственный протест, единственный крик души. — У Эдварда был крупп, а ты оставила его на попечении чернокожего детектива в качестве сиделки.

— Это что — расистское заявление? — прелестные брови Хелен надменно поднялись вверх.

— Не будь такой тупицей. — Саймон почти плакал. — Я хочу сказать, что этот чернокожий не знает, как обращаться с ребенком.

— Почему не знает? Оттого, что он — чернокожий? Я уверена, что он знает об этом много больше, чем Салли. — И в этом Хелен была совершенно права. Но это означало, что никто не знает меньше, чем Салли. — В любом случае, это был не крупп, а сильный грудкой кашель. И все из-за того, что это сырой дом. Нужно было давно подстричь деревья, но ты ведь не хотел.

Клиффорд, Хелен и Эдвард до развода жили вместе, и жили вполне счастливо. К тому времени «жили вместе» было заменено общественным мнением на «жили в грехе», однако лишь некоторые надменно приподнимали брови при упоминании об этом. Когда это мнение дошло до матери Энн, няни Эдварда, то мать вознегодовала и стала жаловаться: она-то полагала, что ее дочь будет няней по большей мере — в королевской семье, по меньшей — в семье банкира, а вот что получилось. Но няня Энн любила Эдварда, а Эдвард любил ее, что было вполне естественно, и в особенности станет вам понятным, если вы вспомните о том, что дети любовников — всегда сироты.

Эдвард, вырастая, становился все более и более похожим на Саймона, о чем Хелен с Клиффордом старались не думать. Няня Энн, впрочем, обещала, что Эдвард вырастет высоким мужчиной, и предпринимала некоторые упражнения, чтобы выполнить свое обещание.

Клиффорд с Хелен обычно ночами лежали на своей добрачной кровати в обнимку, будто страшась, что какой-нибудь демон вновь разлучит их. Однако только ангелы витали над их ложем, рассыпая благословения.

А затем случилось странное событие. Было это так: Клиффорд шел мимо магазинчика, продающего всякое старье, в том числе и предметы искусства, известного как «Роаш», на Камден Пэсседж. В витрине была выставлена картина, зажатая между достаточно красивым кувшином и ничего из себя не представляющим подсвечником (в те дни такие вещи можно было купить за сущие пенсы! С тех пор много воды утекло; шиллинги и пенсы канули в небытие, а вместе с ними и серебряные трехпенсовые монетки — на Рождественский пудинг) — картина была без рамы, размером около 24 см на 18 см, и такая грязная и запыленная, что почти невозможно уже было рассмотреть сам сюжет.

Клиффорд зашел, некоторое время препирался с хозяином относительно цены на подсвечник — и купил его за четыре фунта, вдвое более того, что Билл Роаш, владелец, наркоман и торговец стариной, надеялся выручить за него. Затем он, как бы невзначай, справился о картине. Роаш, знавший все трюки коллекционеров, как представитель династии банкиров, внезапно проявил подозрительность.

— Я не уверен, что стану выставлять ее на продажу, — проговорил он, достаточно грубо и небрежно вытаскивая картину из витрины, и как бы ожидая покупателя с более чем ординарным интересом. Однако такого покупателя не нашлось.

— А я не уверен, что хочу купить ее, — сказал Клиффорд. — И не уверен, что кто-то вообще у вас ее купит. Кто автор? Это — имя — или просто любитель?

Роаш потер правый угол картины: его пальцы были одновременно и ухожены, и грязны. Под слоем грязи и краски проступили буквы: сначала «V», затем «I», а затем «NCE» и «NT».

— Винсент, — прочел Роаш.

— Никогда не слышал о таком художнике, — откликнулся Клиффорд. Клиффорд был незнаком Роашу, и откуда было тому знать, что тон голоса Клиффорда стал от волнения выше, чем обычно? — Какой-то самоучка, полагаю. Что это, цветы? Взгляните на эту линию — это изгиб лепестка — очень груба.

Если вам кто-то уверенно говорит, что линия груба, то вам ничего не остается, кроме как согласиться.

— Сейчас взглянем, — сказал Роаш, доставая свой Бенозет — гид по искусству.

— Это все пустая трата времени. Но если угодно… Винсент. На «V» немного имен. Вряд ли кто-то стоящий, — небрежно проговорил Клиффорд.

Роаш взглянул на «V» — и не нашел имени Винсент.

— Тогда не знаю, — сказал Клиффорд. — На вашем месте я сделал бы рамку. Пожалуй… я дам за нее пару фунтов. (Опасно поднимать цену: Роаш сразу заподозрит неладное).

— Но картина старая, — возразил Роаш, — кроме того, я же сказал, что не собираюсь продавать ее. Мне она нравится.

— Хорошо: даю пятерку, — предложил Клиффорд, — но я, кажется, сошел с ума.

Деньги перешли в руки Роаша.

— Где вы ее откопали? — справился Клиффорд. Картина была его!

— Я разбирал чердак у одной старой леди в Блэкхите, — ответил Роаш.

Сердце Клиффорда так и подпрыгнуло в груди: Винсент Ван Гог ходил пешком из Рамсгэйта в Блэкхит в свои молодые годы в Англии (и ничегошеньки не думал о значении этого факта).

— Может быть, есть еще живопись? — спросил Клиффорд, но эта картина оказалась единственной среди тряпья и деталей медной кровати.

Клиффорд был доволен: он, так сказать, купил билет на аукцион за три пятьдесят, а приобрел тридцать фунтов. Неплохо.

Но Роаш чувствовал тревогу: что-то здесь было не так. Ни один делец в мире не желал бы предстать дураком в своем деле. Потерять лицо — хуже, чем потерять деньги.

— Надеюсь, это не что-то особенное? — нервно спросил Роаш.

— Нет, всего лишь Ван Гог, — проговорил Клиффорд, и Роаш моментально хотел возопить в негодовании, но не стал. Он не только упустил из собственных рук тридцать пять фунтов, он уже ничего не мог сделать. Он извлек колоссальную выгоду из невежества старой леди, а Клиффорд — колоссальную выгоду из его невежества. Он упустил самое ценное из наследства старухи.

Сегодня картина, я предполагаю, стоит около двенадцати миллионов или что-то в этом роде.

Конечно, газеты на следующий же день вышли с заголовками: «Чудесная находка», «Гениальное творение в куче тряпья» и тому подобное. Все нормальные люди знали об этом! И, конечно же, это потрясло рынок древностей. Был очищен от грязи и просмотрен вдоль и поперек каждый кусок старинного запыленного холста (а их в стране в то время были сотни) — но ни один ВИНСЕНТ более не материализовался. Конечно, нет! Ведь то была удача Клиффорда, и только его.

Удача, сопутствующая Клиффорду — вот что восхищало Хелен — и его самого: способность отличить великое от незначительного. Пальцы Клиффорда столь верно и прочно лежали на пульсе Искусства, и в то же время удачливость Клиффорда была так явно связана с силой любви, с богатством сексуальных отношений; так таинственно было уже то, что они вновь нашли друг друга — что конца триумфу не было!

Конечно же, они не стали продавать картину — они повесили ее над камином, и она сияла и сияла — не подсолнухи, нет, но маки.

Джон Лэлли, услышав эту историю, сказал, что Клиффорд состоит в союзе с дьяволом. Но, собственно, ни для кого это не было новостью.

Хелен по секрету сказала матери, что, конечно, дом отца снова для нее под запретом, но, если нужны деньги, то конечно, мама… Эвелин сказала, что не нужны. Эвелин любила маленького Эдварда: ей казалось, что он похож на Джона.

Энджи позвонила из Южной Африки, чтобы поздравить Клиффорда с его находкой. Голос, ее звучал счастливо: она сказала, что счастлива за него. Энджи считает, что ему пора заняться импрессионистами. Она дала ему десять лет на то, чтобы поднять цену «Макам» до миллиона. Меньше было бы бесчестием, добавила она. И еще сказала, что надеется, что «Маки» подходят по цвету к занавескам Хелен.

Не без опаски и внутренней дрожи, как вы понимаете, Хелен сообщила родителям, что она разводится с Саймоном и снова выходит замуж за Клиффорда. Чета Лэлли была обычными, если не сказать частыми, гостями в доме Корнбруков. Джон Лэлли не был приятным гостем: он обрушивался с обличительными речами то на одно, то на другое; то на правительство, то на большой бизнес, то на то, что сам он именовал индустрией искусства; все они, по его словам, были против слабых, обиженных — но талантливых — истинных художников. Хелен привыкла к этому с детства. Саймон — нет. Джон Лэлли бывал прав в общем, но не в деталях; поэтому по своему профессиональному долгу Саймон корректировал детали, а тесть, естественно, воспринимал это как оскорбление. И, как бы Хелен ни защищала мужа, как бы ни убеждала отца, что они сходятся во мнениях, и что вообще-то Саймон — не «фашистского толка писака», а наоборот; и, как бы ни бывала расстроена бедная Эвелин, которая в последние дни была истощенной и похожей на привидение, Джон Лэлли не сдавался. Не сдавался и Саймон.

У Эвелин была привычка сравнивать малыша Эдварда с Нелл в их развитии; Саймон же не любил, когда заговаривали о Нелл: во-первых, ему казалось, что это расстраивает Хелен; во-вторых, было очевидно, что Эдвард очень отстает от Нелл: в два года он едва говорил несколько слов, в то время как Нелл в таком возрасте говорила уже целыми фразами. Хелен пыталась пойти на компромисс, говоря: «Но девочки обычно начинают говорить раньше, чем мальчики», а также пыталась оправдать Эдварда: «Но мальчики быстрее развивают практические навыки».

— Какой забавный у нею язык, — был ответ Эвелин. — Да какие там практические навыки! — Эвелин взгрустнула. — Конечно, у нас с Джоном был всего один ребенок — и это девочка.

Слова прозвучали как вздох разочарования: будто упрек Хелен, отчего не родился мальчик — и это очень расстроило Хелен.

Хелен дулась долго. Она никак не могла сблизиться после этого с матерью, которая, в свою очередь, замкнулась в каком-то одиночестве, в каком-то упорном несчастье рядом с мужем. То было одиночество на двоих. Хелен никак не могла понять своей вины во всем этом, и поэтому, когда родители уходили, она ощущала, что с плеч сваливалась неведомая тяжесть.

— Почему они не родили второго ребенка? — спросил однажды Саймон.

— Наверное, я слишком много кричала по ночам, — ответила Хелен. — Поэтому Джон не мог сконцентрироваться.

О, да, художник — это монстр, если ему позволено быть таким. Эвелин четырежды делала попытку продлить беременность в надежде, что муж смягчится, но этого не случалось.

— Заводи столько детей, сколько тебе будет угодно, — говорил он, — но прошу тебя, держи их от меня подальше.

Если она делала попытку пожаловаться и разжалобить его, он добавлял:

— Если тебе не нравится, я не держу тебя.

Эвелин не запугивала его, не устраивала сцен. А нужно было. Всю жизнь она ждала, и ждала напрасно, от него доброго слова, поддержки. Абсурд, но получалось, что она и не оставалась с ним, и не покидала его. Ей не хватало мужества. Она избавлялась от очередного ребенка, может быть, от того сына, который посмеялся бы над отцом, повзрослев, и устыдил бы его. Поэтому Хелен, незащищенная ни братом, ни сестрой, с их детским эгоизмом и себялюбивыми запросами, одна противостояла дурному темпераменту отца. Более того, она в целом переняла от матери манеру восприятия его: робкую, почтительную, с редкими моментами радостного ощущения жизни в целом. А встретив столь же буйный и эгоистичный темперамент в Клиффорде — была привлечена к нему, и привлекла, в свою очередь, его своей покорностью (как это и бывает с такими дочерьми), и не смогла достойно противостоять ему, как и ее мать.

Конечно, брак с Клиффордом распался, поскольку она не нашла в нем ни отца, ни мужа, к которым инстинктивно стремилась; конечно, утомленная неестественностью Клиффорда, она повернулась к такому мужчине, как Саймон — он был более похож на брата, на давно утерянного, но обретенного брата, чем на мужа.

Но если рассмотреть эту коллизию внимательно, то все произошло оттого, что Хелен слишком много и отчаянно плакала; плакала как ребенок. Ее вина! Опять во всем виновата Хелен! Но как мог помочь ей Саймон, скорее брат, чем муж? Как она терзалась, бедная Хелен, жертва собственных неврозов, удивляясь, отчего ей так не везет, отчего счастье избегает ее? И вот она вновь с Клиффордом, пытается склеить их брак, и возможно, наконец-то на этот раз получится удачнее.

И уж конечно, как и в первый раз, оставив Саймона и переехав к Клиффорду, она лишилась дома родителей и их общества. Путь к ним ей был заказан. Но она почувствовала почти облегчение. Время от времени, скорее из чувства долга, она вызывала мать, встречалась с ней секретно у «Биба» и завтракала; и старалась, чтобы черное облако материнских несчастий не накрыло собой ее счастье.

Когда развод был оформлен и назначена дата регистрации брака с Клиффордом, Хелен позвонила матери:

— Я знаю, что Джон не придет, но ты — пожалуйста, умоляю, приходи.

— Милая, если я пойду одна, это так расстроит отца. Ты же знаешь. Ты не должна просить меня об этом. Но и без меня тебе будет хорошо. Поскольку ты прожила с Клиффордом уже почти год, и выходишь за него замуж второй раз, то пышная церемония совершенно ни к чему, ведь правда? Как там Эдвард? Он стал лучше говорить?

— Она не придет, о, она не придет на бракосочетание, — плакала затем Хелен на плече у Клиффорда. — Это ты виноват! (О, она становится с ним все смелее).

— Что ты хочешь от меня? Чтобы я вернул ему картины?

— Да.

— Для того, чтобы он изрезал их садовыми ножницами? — (И Джон сделает это, вне сомнения).

— Ах, я не знаю, не знаю, что делать. Отчего у меня не такие родители, как у тебя?

— Будь благодарна судьбе, что не такие, — отрезал он. — Вот что я тебе посоветую: иди и умоляй их обоих в их берлоге. Сделай так, чтобы они были. А я обещаю, что буду вежлив.

— Но я боюсь.

— Нет, это неправда. — И в самом деле, это была неправда.

Итак, Хелен появилась в Эпплкоре в одно субботнее утро, возбужденная и счастливая, вся в мыслях о Клиффорде, убежденная в том, что они сделают все для ее счастья. Она открыла дверь, впустив солнечный свет в крошечную комнату, где обычно сидела Эвелин, дожидаясь мужа из студии или гаража, и вязала — либо шелушила горох — и знала, что за его возвращением последует либо гневное словоизлияние, либо день-два угрюмого молчания, и в том, и в другом подразумевалась ее вина. Дело в том, что вина, действительная или мнимая, и впрямь могла быть, но чаще она оказывалась многолетней давности: Джон имел привычку вспоминать ее прегрешения, стоя у мольберта, смешивая краски и накладывая мазки — и размышляя над природой цвета; в ходе воспоминаний появлялись: живая плоть, разлагающаяся плоть, замерзшая плоть, или иное, что подсказывала ему фантазия. Однако он становился стар; фантазия уже не буйствовала, а слабеющий ее отклик раздражал. Паранойя всегда сопровождается манией, а кто лучше, чем Эвелин (особенно с тех пор, как он крайне редко стал покидать дом), «снабдит» его материалом для его творчества — и Клиффорд понял уже давно, что ни кто иной, как она, является подручным материалом, манекеном для измышлений живописца…

И Эвелин догадывалась об этом. Вот она сидит в своей крошечной затемненной комнате: олицетворение жертвы. Может быть, и комната так темна оттого, что она сидит здесь: в последнее время Эвелин притягивает мрак. Кажется, что за ее спиной стоит тень самой Судьбы. И вот входит, с лучом света, Хелен, вся олицетворение надежд — и даже уверенности, что возможно все, и все оттого, что она снова с Клиффордом, — и ее душа, мысли и сердце вновь свободны. В этой комнате обитают призраки, думает Хелен, войдя. Отчего я раньше этого не замечала? Начищенные медные сковороды, висящие на гвоздях, раскачиваются будто на ветру, а ветра нет.

— Что-то случилось, — говорит Эвелин. — Ты так необычно выглядишь. Что такое?

— Я хочу, чтобы вы оба приехали на мою свадьбу, — говорит Хелен. — И Джон, обязательно. Где он?

— На чердаке, пишет. Где ему еще быть?

— Он в хорошем настроении?

— Нет. Я сказала ему, что ты приедешь.

— Как ты узнала об этом? Откуда?

— У меня был сон ночью, — отвечает Эвелин. — Она кладет руку на лоб. — Голова болит. Но какая-то забавная головная боль. Мне снилось, что вы стоите с Клиффордом рука об руку. А я умираю. Мне снилось, что я должна умереть, чтобы освободить тебя.

— Как это? — спросила потрясенная Хелен.

— Ты слишком похожа на меня. Ты тоже не можешь быть самой собой. Чтобы быть счастливой с Клиффордом, тебе нужно стать похожей на отца. Быть больше его дочерью.

О чем она говорит? Эти тени, двигающиеся по комнате, эти раскачивающиеся сковороды… Может быть, она имеет в виду, что выйдя замуж за Клиффорда, Хелен потеряет мать? Но Эвелин продолжает:

— Тебе нужно быть рядом с Клиффордом, я знаю это, и нужно это для Нелл, когда она возвратится обратно.

Хелен застывает на месте с открытым ртом.

— Во сне я видела, что бросаю на тебя тень. Это была единственная тень в том месте. Везде было столько света! И Нелл шла через зеленое поле. Ей сейчас почти семь лет, ты знаешь. И она так похожа на тебя, маленькую — кроме цвета волос, разумеется. Это у Клиффорда такие волосы.

И Хелен начинает подозревать, что мать бредит. Она говорит так странно: по мере своего рассказа она сползает на стуле.

Хелен зовет отца, стоя внизу: кричит ему наверх. Никто не смеет так звать его с давних пор. С ним нужно осторожно: гений за работой! Не сметь мешать, на сметь тревожить. Но что-то в голосе Хелен заставляет его спуститься бегом.

— Эвелин… — только и произносит Хелен.

— Так болит голова, — говорит Эвелин. — Интересная такая боль… От нее одна половина головы соображает хорошо, а другая — в тумане. Мне надо убрать эту тень, мне нужно уйти. Не волнуйся за Нелл: она вернется.

И Эвелин улыбается дочери — и не замечает стоящего рядом мужа; пытается поднять руку — и не может. Пытается покачать головой — и умирает, сохраняя удивленное выражение лица. Хелен сказала бы, что смерть наступает, как будто кто-то медленно выключает свет в ее глазах. Веки даже не закрываются. Это Джон закрывает их своей рукой: может быть, он достаточно много нарисовал мертвых глаз, чтобы привыкнуть к таким зрелищам — так зачем закрывать ей веки? Бог ведает.

Врач впоследствии сказал, что у Эвелин, вероятно, было два кровоизлияния в мозг, а может быть, даже три — за последние сутки. Последнее кровоизлияние и было смертельным.

Хелен удивительно спокойна: ей кажется, что Эвелин решила умереть — и выполнила свое решение. Тело послушалось веления разума — и ушло. Она скорбит, но это светлая скорбь; ей кажется, что то был последний подарок Эвелин ей — чувство, что жизнь лишь начинается, а не кончается. Хелен решает поделиться сном Эвелин с отцом. Джон Лэлли говорит, что перед смертью жена, очевидно, тронулась умом. И, если только это не игра больного воображения дочери — и она в самом деле решила выйти замуж за Клиффорда — убийцу своего ребенка, а его внучки, — то он считает, что Хелен отныне мертва для него так же, как и ее мать.

Его горе можно понять.

Но у Эвелин был не столько сон, сколько видение: дар Божий, иногда приходящий к хорошим людям накануне смерти; а Эвелин после видения прожила достаточно долго, чтобы передать свое видение Хелен — очевидно, в компенсацию всего, что она недодала дочери. Читатель, это, к сожалению, невозможно: дать своему ребенку все без изъяна, все до конца. Мы недодаем своим детям так же, как наши родители — нам.

Мне было бы отрадно сообщить вам, читатель, что Джон Лэлли искренне скорбел по своей жене и раскаивался в своем с ней обращении, но я не могу этого сказать. Он предпочел вспоминать о ней, как бы редко это ни случалось, как о глупой женщине. О подобной честности и постоянстве мнений необходимо сказать отдельно.

Нет ничего гаже, чем слышать от скорбящего супруга (супруги), каким хорошим, добрым и удивительным человеком был ушедший супруг, в то время как вам прекрасно известно, что они прожили жизнь в ругани и оскорблениях. Лучше бы мы старались не говорить гадости о живых, чем потом говорить хорошо об ушедших.

Время бежит так быстро, и жизнь у всех нас так коротка.

Как киношники любят похороны! Разрытая могила, пустынный двор церкви, печальные родственники — и все либо бледно-заплаканные, либо сердитые. Мы будто слышим голос режиссера: нет, нет, Маурин — или Генри, или Уэнди — Бога ради! Нет! В шестой раз: ты бросаешь землю на гроб, а не просто даешь ей упасть. Еще раз, пожалуйста… чем скорее мы отснимем, тем скорее по домам… и ветер свищет и плачет вокруг фальшивых родственников, будто упрекая, что даже это, даже смерть — все на потребу толпе, наживе и фантазии. И даже в кино похороны редко получаются как следует: и тяжесть утраты, и пугающая таинственность гроба, и пустота после церемонии; голос священника теряется в порывах ветра, и накатывают мысли о том, как быстро уходят поколение за поколением, и как бессмысленно существование.

К чему обременять себя суетой жизни, говорит нам разверзтая могила, если смерть поглотит всех и вся? Мы даже теряем порой у могилы ощущение будущего мира; знание о том, что земля вертится, и волны набегают и отступают; а приливы и отливы сменяют друг друга. Нет, поистине невозможно все это вместить в кинопленку.

Ну а уже что до сожаления, то камеры даже пытаются передать дух зала кремации. Что там может поразить взгляд? Вполне обычная комната, священник на все случаи, гроб, исчезающий за занавесочками… Не видно даже огнедышащей печи. И, чей именно прах вам вручают затем? Именно вашего родственника (знакомого)? Да кто поверит этому! И какая разница? Конечно, никакой! Священник бормочет что-то, как заведенный (еще бы, двадцать кремаций в день), путает имена, но старается. Ну что ж, вот и все. Достаточно.

Этакая смесь поспешности, доброты и патетики: в смерти мы все равны. Пусть будет так.

Эвелин кремировали. Джона на кремации не было. Он сказал: Хелен должна выбрать между Клиффордом — и тем, чтобы он присутствовал на похоронах. Она выбрала Клиффорда: по крайней мере, тот не принес ее матери никаких страданий. Напротив, стараниями Клиффорда был утеплен дом, починена крыша, и сделано многое другое по хозяйству.

Жители Эпплкора явились на кремацию в немалом числе: Эвелин любили, жалели и уважали за ее верность полоумному мужу. Помимо того, пришли посмотреть на Клиффорда: всех облетела весть, что он будет на похоронах. Клиффорд из Леонардос был известен широко: он вел теперь свою программу на Би-Би-Си, которая называлась «Поиски пути — через искусство», и, хотя немногие смотрели программу, но все знали о ней. (Не уверена, впрочем, что действительно люди пришли из любопытства, однако то, что до крематория было достаточно далеко — а людей набралось много, говорит само за себя).

Приехали поддержать Хелен Отто и Синтия. Они решили, что должны заменить ей теперь родителей, поскольку ее мать умерла, а отец, после того, что они услышали о его поведении — хуже чем умер.

Клиффорд был на удивление вежлив и всепрощающ:

— Как художник, — сказал он в защиту Джона, — он просто не видит различий между жизнью и смертью. Его работа вся посвящена то одному, то другому.

— Ты имел в виду, что он сошел с ума, — подсказал Отто.

— Наполовину, — уточнил Клиффорд.

— Бедняжка Хелен, — сказала Синтия. И добавила с той изумляющей всех интуицией, которая будто озаряла ее: — Я надеюсь, что теперь, когда ее мать умерла, вы лучше уживетесь друг с другом.

— Со мною не нужно уживаться, — сказал Клиффорд. — Я — самый уживчивый человек в мире… — но тут он рассмеялся. По крайней мере, сам он знал, что это неправда.

— Как Господь Бог, — заметила Синтия. Она была одета для похорон в, густо-черное, а на шляпе красовалась ярко-алая роза.

На Хелен было то самое старое пальто, в котором она пришла на вечер первой встречи с Клиффордом. Она так и не выбросила его. Хелен не знала, отчего; еще менее она знала, отчего надела его на похороны матери. Эвелин оно не слишком нравилось. Но пальто казалось Хелен символом неповиновения — и любви одновременно; она рассматривала его как залог материнского благословения.

Во всяком случае, теперь Хелен была уверена, что Отто и Синтия простили ее, если было что прощать. Сейчас ей ясно виделось, какой злодейкой она могла казаться в те тяжкие дни развода и отчуждения Нелл у отца.

Во всяком случае, сами Синтия и Отто, что бы там ни чувствовали к Хелен, после авиакатастрофы были настолько потрясены неприглядной ролью Клиффорда в этом, настолько шокированы гибелью Нелл, и настолько оскорблены решимостью сына преследовать Хелен своими обвинениями еще долго после того, как в этом отпала необходимость, что давно уже почувствовали жалость и симпатию к ней.

Джон Лэлли был теперь в их глазах чудовищем, а если вы простите мне редкое выражение, читатель, то даже дерьмом. И, надо сказать, я сама еле сдерживаюсь от соблазна назвать его этим самым последним словом.

Ну что ж: Хелен любит Клиффорда. Я очень стараюсь любить его тоже. А он любит Хелен: и что уже много лучше.

Они оба — родители Нелл. Если мы любим Нелл, то мы должны приложить все усилия, чтобы полюбить ее родителей. Примерно такая формула: для того, чтобы понять и полюбить себя, нужно понять и полюбить своих родителей. Если мы станем ненавидеть одного — или обоих, мы так или иначе будем ненавидеть свою половину или всего себя. А это ни к чему хорошему не приведет.

Видение же Эвелин о малышке Нелл было более или менее правдоподобно. Нелл проводила свои солнечные дни на зеленых полях. Это была ферма, но ее хозяева, Клайв и Полли, были отнюдь не фермерами, а уголовниками, иммигрантами из лондонского Ист-Энда. Это место было для них ценно его скрытостью от глаз и возможностью убежища от преследований полиции, а отнюдь не скотом, молоком и сметаной.

Чистотой ферма не блистала; традиции же Полли в готовке состояли в тушеных бобах, подгоревших тостах или, еще лучше, в обилии копченого лосося и шампанского. Во всяком случае, приготовлением пищи Полли себя не обременяла. В то же время Полли в душе была деревенской женщиной и хозяйкой. Она выращивала на плетне, огораживающем свинарник, а на самом деле склад ворованных товаров, прелестные вьющиеся растения; но земля ее, в немалом количестве восьми гектаров, либо стояла под парами, либо сдавалась под выпас. Немного позже в означенном свинарнике устроили производство наркотиков. Когда же у Полли заводились большие деньги, то она предпринимала путешествие в местную оранжерею, чтобы купить и посадить в саду растения уже в полном цвету.

Так что можно сказать, что в качестве воровской «малины» это место стало во всех смыслах более цветущим, чем в дни своего фермерства.

Но, читатель, я забегаю вперед.

Вот что случилось с Нелл, когда она была обнаружена в грузовике по приезде на ферму, в самые ранние часы утра, среди драгоценной старинной утвари, похищенной из одного знаменитого особняка. («Кража века», так назвала эту кражу пресса, хотя абсолютного права на то у прессы не было, поскольку век далеко не закончился: оставалось еще двадцать пять лет). Клайв и Бино при помощи Полли и Рэйди выгрузили старинный книжный шкаф — беспечно и небрежно, и оттого утеряв безвозвратно ценное стекло — а затем восемь прелестных небольших картин пейзажной живописи британских мастеров — Рембрандт и Ван Гог были оставлены в музее по вполне резонной причине: почти невозможно продать такие вещи, они слишком известны. Затем были выгружена пара серебряных подсвечников времен Якова I — а за ними обнаружилась свернувшаяся калачиком маленькая, грязненькая, заспанная, жалкая, обритая Нелл.

Они помогли ей выйти на солнышко. Что им было делать? Я ненавижу саму мысль, читатель, о том, что им могло прийти в голову сделать с ней. Самое логичное для всякого преступника — убрать свидетеля, заставить его замолчать навсегда.

Но Нелл оглянулась, посмотрела на замшелые камни, освещенные солнцем, на цветущие повсюду клематисы, на развалившегося на солнце и потягивавшегося белого кота Полли — и проговорила:

— Как тут у вас хорошо! (Еще бы, в сравнении с центром Ист-лэйк!)

И Клайв, и Полли, и Бино, и Рейди — все заулыбались. Как только они заулыбались, Нелл почувствовала себя в безопасности.

— Тебя срочно нужно вымыть, — решила Полли, и раз уж пошла речь о мытье, то Нелл почувствовала себя еще лучше.

Когда они позавтракали сметаной с соседней фермы, то что им оставалось делать, кроме как оставить Нелл у себя?

Нелл рассказывала им о том, что ее преследовали с собаками, а она убегала, но они не смогли поверить в то, что кто-то мог быть так жесток, чтобы травить ребенка собаками! Она сказала; что ее зовут Эллен Рут, однако Полли и Рэйди не понравилось это имя. Полли сказала, что ей всегда нравилось имя Нелл, поэтому так ее и решили назвать. У Полли были, несомненно, способности к экстрасенсорике: она могла предсказывать судьбу — и ей являлись привидения. Удивительно уже одно то, что она решила переименовать Эллен именно в Нелл.

Полли была хохотушкой, рыжеволосой, быстрой молодой женщиной. Рэйди была маленькой, тощей, с замедленными движениями и вялым темпераментом. Клайв был худым и гибким, а Бино толстым и высоким. Всем им было около тридцати. Все они дружно верили, что после очередной кражи завяжут с этим делом, разбогатеют, и уедут в Рио-де-Жанейро или еще в какое-нибудь чудесное место, где будут жить все вместе, в роскоши и припеваючи.

Но как-то так получалось, что никуда они не уезжали: так и оставались жить на отдаленной ферме.

Волосы Нелл быстро отрастали, а ее личико сияло от счастья и удовольствия. С каждым днем она расцветала. Она брала карандаш и рисовала портреты с кота Полли, и портреты получались на удивление хороши, и все очень гордились ею. Она недаром была внучкой Джона Лэлли. Хотя, к счастью, она унаследовала лишь его талант, а не его ужасный характер.

— Мне кажется, нам следует взять ее в дочери, — сказал как-то Клайв Полли. — Сделай вид, что она наш ребенок, свяжись с местными властями, запиши ее в школу. Что-нибудь в этом роде.

— Я — мать?! — удивленно переспросила Полли.

Беспечная на вид Полли страдала той болезнью, которую психологи называют заниженной самооценкой: она никогда не верила, что у нее может быть брак, как у всех, нормальный муж, ребенок. Вот отчего к двадцати восьми годам у ее ничего этого не было. (Кстати, именно в этом возрасте мы обнаруживаем, что оцениваем себя достаточно трезво — а может быть, просто к этому времени проходит уже достаточное время для того, чтобы взглянуть трезво на жизнь). Но затем Полли подумала: «А почему бы нет? По крайней мере, мне не нужно будет ходить беременной — и портить фигуру». Это было более чем странное рассуждение, поскольку фигуры у нее не было как таковой. Но, как и все женщины, принимавшие в своей жизни ЛСД, а это была середина семидесятых, и, следовательно, бум на ЛСД, Полли слегка утеряла связь с реальностью. Эти люди видят мир таким, каким хотят его видеть, а вовсе не таким, каков он есть. Они, к примеру, могут поверить в то, что еды в доме предостаточно, и неважно, есть она на самом деле или нет, и отказаться ходить в магазин. Если, к примеру, не хочется напоминать ребенку о том, что нужно ложиться спать, то они и не станут укладывать ребенка. У детей, растущих возле таких женщин, есть определенные преимущества, а именно — общая жизнерадостность обстановки и настроение типа: «А, гори все синим пламенем», но есть и свои недостатки. Детям приходится заботиться не только о себе, но и о своих родителях в весьма раннем возрасте: буквально добывать деньги на пропитание, ходить самим в магазин, самих себя укладывать спать — нередко при этом и спать-то лечь некуда, если не стащить с постели несколько бесчувственных взрослых тел — или, если не в силах стащить, перелезешь через них. Детям нужны порядок, рутина и безопасность: если этого у них нет, то дети, как правило, делают вид, что они есть. Делала вид и Нелл, и это ей удавалось.

В сельской школе не стали задавать вопросы: она была на пороге закрытия от отсутствия учеников, а при виде хорошенькой Нелл глаза директора школы засияли от удовольствия. Был даже проигнорирован вопрос об отсутствии свидетельства о рождении ребенка.

Таким образом, маленькая Нелл Бичи пошла во второй класс, и все сочли ребенка плодом совместной жизни Клайва и Полли. Полли, конечно, не озабочивалась успеваемостью девочки, не участвовала в родительских комитетах. У нее вечно не хватало времени: постоянный приток ворованных товаров не давал расслабляться.

Полли любила, напевая, мыть Нелл в огромной сияющей белизной ванне с львиными головами и лапами по бокам. Она укладывала Нелл на высоченную железную кровать с продавленным, но мягким матрасом, с пыльными и истрепанными одеялами, которые ранее использовались для заворачивания ворованной утвари.

Нелл внимательно постигала уклад жизни и новые правила. Пища здесь подавалась время от времени, вовсе не по часам, но кто был голоден, свободно мог взять себе что угодно — в буфете или из холодильника; и никто не бил за это по щекам, и не кричал, и даже не удивлялся. Если тебе нужны были новые носки или чистые чулки, то приходилось добывать их самой, иначе никто не позаботится; а старые приходилось вовремя стирать — и помнить об этом, иначе вскоре будет не в чем пойти. Нелл это устраивало, хотя приходилось порой ходить в школу в мокрых носках, что было неудобно. Нелл утешала себя тем, что она всегда вновь убежит, если ей что-то не понравится. Если удалось однажды — удастся и дважды.

— Улыбайся почаще, — говорила ей Полли. — Все трын-трава, все так весело!

Вскоре Нелл вновь научилась всем улыбаться, и не с целью угодить, а потому что жизнь была легка и весела; и она вновь прыгала, хотя могла спокойно ходить, но это хороший знак, который означал, что Нелл совершенно позабыла мысль о побеге.

Она приняла ферму как свой дом. Хотя иногда задумывалась над тем, кто же ее настоящие родители. Ей хотелось спросить, но она знала, что вопросы здесь не поощряются. Если вы здесь — вас принимали, но и вы должны принять все, как есть.

Мысль о родных, о родном доме временами поселяла в душе Нелл печаль. Она раскачивала языком свои шатающиеся молочные зубы, и это было хотя и больно, но приносило определенную пользу: чем быстрее вывалятся старые, тем скорее вырастут новые: большие и белые. Так же она намеренно расшатывала в душе болезненный вопрос: кто она и откуда. Она вспоминала о Роуз, которая мочилась до ночам в постель, и скучала по ней, и думала: как там Роуз без нее? Она вспоминала старика и двух старух, всех в морщинах, в странном, темном, огромном доме; она помнила, как пекла тосты перед камином. Иногда она делала тосты для Полли и Клайва, иногда и для их друзей, если они приходили к завтраку. Нелл собирала пустые бутылки, подсчитывала их и серьезно говорила: «Тринадцать! О, мой Бог!» — и все смеялись.

Она не любила лишь мысли об огне: это нагоняло на нее страх, тоску и смутные воспоминания о рушащихся со страшным звуком стенах, под которыми остались двое добрых стариков. И еще в воспоминаниях остался странный певучий звук, и печальный, и приносящий счастье одновременно. Ей снилось одно место, и ей казалось, что оттуда она и произошла: там внизу блестело на солнце море, и над головой был небосвод, и теплый ветер обдувал лицо, и все было так прекрасно… Это и есть рай, думала она.

Тем временем было и чтение, и чистописание, и заучивание таблиц, и игры с друзьями, и разговоры. Это было новое открытие большого мира. Поначалу Нелл была застенчива, тиха и послушна.

— Какая умница ваша девочка, — говорила Полли мисс Нэйн, учительница. — Это награда для матери! — И Полли сияла от удовольствия.

Со временем, конечно, послушание пропало, и Нелл стала и более вздорной, и более живой. Однако она никогда не была вредной, и никогда никого не мучила; она легко сходилась с друзьями, и все хотели с ней дружить.

Школа давалась ей легко — и приносила радость. У Нелл был маленький радиоприемник, подаренный ей друзьями Клайва. Приемник был отнюдь не дешевенький, принимал много станций, и временами Нелл сидела перед ним, слушая, озадаченная, стараясь понять, что же представляет из себя этот огромный мир. А понять было нелегко! Когда ей надоедали сообщения, она искала музыку и слушала песенки. Телевизора на ферме не было: не из принципа, а лишь оттого, что окружавшие ферму горы мешали хорошему изображению, и на экранах были одни помехи. Вот так Нелл и проводила дни: читала, разговаривала, прыгала и была счастлива.

Надо сказать, что занятия Полли и Клайва можно оправдать лишь одним тем фактом, что они взяли девочку к себе, и девочка росла здоровой и счастливой. Если у них такой ребенок, думали деревенские жители, то они и сами неплохие люди. К тому же, Нелл была талантлива. Когда ей исполнилось девять, она впервые участвовала в конкурсе детского рисунка «До десяти» и заняла первое место. К десяти годам Нелл стала первой ученицей в школе.

Но тут мы забежали вперед. Оставим же пока Нелл расти на отдаленной ферме — и вернемся к другим героям.

Вернемся к Артуру Хокни, с которым мы расстались, оставив его в роли ночной няни в доме Хелен в ту ночь, когда она не вернулась домой. Конечно, в жизни Артура Хокни было много неприятных ночей — такова судьба следователя страховой компании. Он чуть было не замерз в Антарктиде на месте авиакатастрофы, чуть не помер от страха перед акулами на крошечном коралловом островке, наткнувшись на который затонул танкер, почти потерял разум от пыток, попав в лапы банды, похитившей Шергара… Но если бы его спросили, какая из ночей была самой тяжелой в его жизни (за исключением той, когда умерли его родители), он бы ответил: безусловно, эта бесконечная ночь, когда он, по просьбе Хелен Корнбрук, остался в роли ночной няни при ее ребенке, а она не вернулась домой.

До чего может довести мужчину безответная любовь! Догадывалась ли Хелен, что Артур любит ее? Возможно… хотя он никогда не говорил ей об этом. Отношения между ними были чисто деловыми — она наняла его для поиска Нелл. В то же время очень выгодно для женщины, если нанятый ею сыщик еще и влюблен в нее (за исключением тех случаев, когда она добивается бракоразводного процесса) — такие наемные служащие не требуют большой оплаты, а работают очень усердно, хотя иногда, по непонятным причинам, вдруг разрывают договор.

Совершенно необъяснимым было само поведение Хелен. За то время, пока они разыскивали Нелл, а ведь все, кроме их двоих, были убеждены, что девочки нет в живых, так вот за это время ею было сказано немало резких и злых слов в адрес Клиффорда. Если женщина теряет любовь мужчины, даже по причине собственной неверности, то вполне естественно с ее стороны высказывать презрение и ненависть по отношению к нему, этим она как бы утверждает, что потеря не так уж и важна для нее. Это один из способов сохранить свое достоинство и приуменьшить горе. Именно по этой причине большинство разведенных людей кажутся такими озлобленными, такими нетерпимыми по отношению друг к другу, чем нередко приводят в шок их близких друзей. Хелен не была исключением, однако Артур, весьма сведущий в криминальных делах, умеющий разбираться в логике людей, которые мошенничали, лгали и убивали во имя своей выгоды, а иногда и во имя карьеры, совершенно не понимал сердца женщины. Как женщина, еще вчера ненавидевшая и обвинявшая мужчину во всех грехах, сегодня способна любить и восхищаться им? Уму непостижимо!

Вечером Артур зашел к Хелен, чтобы рассказать ей, насколько продвинулись поиски Нелл. Ее второй муж, Саймон, куда-то уехал. Внезапно зазвонил телефон. Это был Клиффорд, пригласивший Хелен отужинать вместе. Артур не ожидал, что она согласится. Еще меньше он мог ожидать, что она попросит его остаться с ее ребенком, и уж совсем неожиданно для себя он вдруг ответил «да».

Он не подумал, что она исчезнет на всю ночь. Не думал, что будет так тревожиться, злиться и ревновать, все эти чувства возрастали в нем с каждым часом. Почувствовав неожиданную боль в груди, он сначала подумал, что заболевает, но потом понял, что это ноет его измученное сердце. У него не было жалости к себе, просто он чувствовал себя последним дураком. Воистину, это была самая проклятая ночь в его жизни! И тогда, поняв, что Хелен готова снова стать женой Клиффорда, снова жить с человеком, принесшим ей столько страданий, Артур принял решение отказаться от дела Нелл Уэксфорд, проходившего под грифом «Пропавшие дети».

Но все же… Все же… Оставим Хелен, оставим Клиффорда, отвлечемся от собственных эмоций — это дело все еще было покрыто тайной, а Артур по своему характеру был склонен к разрешению подобных загадок. И вот, поддавшись какому-то импульсу, он вновь нанес визит миссис Блоттон. Прошло три года с тех пор, как ей была выплачена компенсация в два миллиона фунтов. Более четырех лет тому назад произошел несчастный случай, когда, по общепринятому мнению, погиб ее муж и маленькая Нелл. Достаточно времени, подумал Артур, для того, чтобы Эрик Блоттон уверился, что может безопасно вернуться с того света, если только у него были подобные намерения.

Миссис Блоттон жила все в том же небольшом, но крепком домике, на том же обсаженном деревьями загородном шоссе (дом числился под номером 208), там же, где она жила до того, когда так неожиданно разбогатела. Она была одета, Артур мог бы поклясться в этом, в ту же самую старую твидовую юбку и тонкий красный джемпер, которые были на ней четыре года назад. Она была все так же худа, некрасива и нервозна. Правда, он не знал, всегда ли она была так нервозна или это было вызвано ощущением вины, а может быть, ее нервировало то, что Артур Хокни был черным.

— Опять вы! — произнесла она, но впустила его в опрятную, бедно обставленную гостиную. — Что вам надо? Мой муж умер и покинул этот мир навсегда. А если даже он жив, то почему вы думаете, что он вернулся бы ко мне?

— Ради денег, — ответил Артур.

Она засмеялась коротко и негромко.

— О, да! Если бы деньги были способны кого-нибудь вызвать с того света, так первым примчался бы Эрик Блоттон. Но в этом и деньги бессильны. Да их не так уж много и осталось. Я их раздаю, по крохам, по каплям, пока они не кончатся. Это теперь мое основное занятие. Только из-за этого я выхожу из дома.

— У вас доброе сердце, — сказал он.

Эти слова доставили ей удовольствие. Она налила ему чашку чая.

— Вы, черные, — проговорила она, — вы вездесущи! Теперь вы повсюду. Вас полно даже на этой улице. Ну да ладно, все-таки вы приносите какую-то пользу.

— Спасибо, — сказал он.

— Да я не о вас лично.

— Не имеет значения, — сказал Артур, подумав при этом, что его родителям, наверное, было бы стыдно за него, за то, что он молча проглотил очередное оскорбление, не пытаясь исправить или улучшить этот мир. Это правда, от себя не скроешь, что он, бравый мужчина в полном расцвете сил, был духовным трусом. Поставь его лицом к лицу с обезумевшим преступником, готовым запустить топором ему в голову, — и Артур бы не струсил. Но поставь его на трибуну и попроси выступить перед собравшимся народом — и сердце Артура ушло бы в пятки, руки бы задрожали, а язык отказался бы повиноваться: он опозорился бы сам и провалил все дело. Столкнувшись с расизмом миссис Блоттон, расизмом, порожденным глупостью, невежеством и нервозностью, он не предпринял ничего, чтобы переубедить или перевоспитать ее, и ему было стыдно.

Миссис Блоттон тем временем сообщила, что она передает некоторые суммы в детские дома. Ее всегда расстраивал тот способ зарабатывать на жизнь, который выбрал ее муж, но что она могла сделать? Она старалась быть лояльной по отношению к своему мужу. Но в то же время — похищение детей! Конечно, обычно расплачивались отцы, так как деньги преимущественно были у отцов, а детей воспитывали матери. Но теперь, слава Богу, все кончено, и она рада гостю, даже такому, как Артур Хокни. Не так уж часто выпадает случай поговорить с кем-нибудь. Что скрывать, ведь она совершенно одинока. Только кот. Да и что это за кот! Какое-то тощее, трущобное существо. Она как-то купила персидского кота, довольно дорого, так соседи поймали его, убили, зажарили, а шкуру продали.

— Почему же вы не уедете отсюда? Поехали бы на юг, во Францию, пожили бы немного там. Ведь вы миллионерша.

— Тише! — она ненавидит это слово: она боится, что ее ограбят. И как она сможет уехать на юг Франции? Что она будет там делать, если она выросла здесь? И с кем? Она не умеет легко заводить друзей. Лучше уж оставаться на месте и потихоньку тратить деньги. Кроме того, она не хочет оставлять дом пустым: кто-нибудь взломает дверь и устроит здесь беспорядок. Иногда в бессонные ночи она думает об этом, вспоминает о том, чем занимался ее муж. Конечно, он умер. Он расплатился за свое курение. Ибо что такое курение, как не самоубийство. Бог и наказал его за это. А еще за похищение маленькой девочки Уэксфордов. Как ее имя? Нелл? Это действительно трагедия. Она хотела бы удочерить маленькую девочку, да разве ей разрешат? Вдова, да к тому же уже немолодая! Или хотя бы взять ребенка на воспитание! Так хочется загладить свою вину.

Ей понравилась одна девочка в распределительном центре, она прямо в душу ей запала. Эллен Рут. Примерно того же самого возраста, что и ребенок Уэксфордов. Жаль было на нее смотреть: ей обрили голову. Она спросила, не хочет ли тетя взять ее к себе. Но ей не разрешили. Сказали, что ребенок умственно отсталый. Но это не так. Она услышала, что девочка говорит по-французски, а в распределителе, по невежеству, решили, что ребенок просто бормочет что-то невнятное.

— По-французски? — переспросил Артур. — Она говорила по-французски? Где она сейчас?

— Она исчезла, — ответила миссис Блоттон.

«Это она! Точно!» — подумал Артур, поскольку ребенок, исчезнувший однажды, обнаруженный и исчезнувший вновь, мог исчезнуть и в третий раз. Это определенная черта характера, склонность, если можно так выразиться. Но почему Эллен Рут? Элеонора Уэксфорд стала Эллен Рут? Невероятно!

— Вы не такой уж и противный, — произнесла миссис Блоттон. — Хоть и черный. Вы курите?

— Нет, — ответил Артур.

— Это хорошо, — снисходительно заметила миссис Блоттон. Это уже что-то. Я думаю, в мире хватит места для людей разного сорта.

— Я тоже так считаю, миссис Блоттон.

К его удивлению, она подала ему руку, когда они расставались, и он заметил в ней даже некоторую привлекательность. Возможно, родители не подумают о нем слишком плохо, не осудят его поведение. Представление о том, что он должен следовать их примеру, скорее было его собственным, а не их. Это в нем говорило чувство вины за то, что он остался жив, а они нашли такую неожиданную и жестокую смерть. Он не смог привлечь к суду их убийц, но сделал восстановление справедливости делом своей жизни. Это так. Он вышел из дома номер 208 — шагалось веселее, и на сердце было светлее. Даже на этом унылом загородном шоссе пели в ветвях птицы, расцветали розы, коты сидели на подоконниках и, как судьи, пристально глядели на него, но на этот раз не осуждающе, а одобрительно.

Выйдя от миссис Блоттон, Артур сразу же отправился в распределительный центр «Ист-лэйк».

Вскоре он оказался перед современным зданием из стекла и бетона. Бетонные стены были покрыты пятнами от сырости и испещрены надписями, стекла были грязны и местами разбиты. Центр был основан не так уж и давно, но, видимо, этого времени хватило, чтобы современное на вид здание обветшало, как будто его неопрятные бетонные стены стремились снова превратиться в тот исходный материал, из которого они были так необдуманно изготовлены.

Артур постучал в обшарпанную дверь. Он не услышал ни детского смеха, ни обычного детского шума. Странно. Миссис Блоттон обратила внимание на то, что голова Эллен Рут была обрита. Кто в наше время может решиться обрить голову маленькой девочке?

В конце концов дверь открыла молодая женщина — полукитаянка (и полувалийка, как потом узнал Артур). Она показалась ему поразительно красивой. За ней по пятам следовал огромный доберман: откуда-то, чуть ли не из кармана зеленого халата (который, кстати, очень гармонировал с ее миндалевидными зелеными глазами) она достала мозговую косточку и на ходу протянула ее собаке.

— Центр закрыт, — произнесла Сара Доби, кажется, так же не оставшаяся равнодушной к красоте темнокожего гостя. — И, наверное, не скоро откроется. А вы из какой организации? Из «Защиты животных» Королевского общества защиты животных, из «Детской жестокости», «Борьбы с мошенниками», агентства «Электроаппаратура Хорнби»? Они все уже побывали у нас.

В тот же вечер за ужином Артур рассказал ей, чем он занимается. Ну бывает же так, что хорошенькая, очень милая и умная девушка не имеет друга: молодые мужчины вечно куда-то спешат, а более зрелые и практичные уже женаты или просто чем-то не нравятся девушкам. Доберман тоже отправился с ними ужинать и, свернувшись под столом золотистой грудой, ловил крошки от Сариной овощной запеканки и Артурова бифштекса. Сара была вегетарианкой.

— Эллен Рут? — воскликнула Сара. — Но ведь это та самая девочка, из-за которой все и началось!

— Началось что?

— Скандал! Конечно, они постарались все поскорее замять. Это дело так и не попало в газеты.

И она рассказала ему, что случилось.

Она, Сара Доби, работала в местном отделе по наблюдению за малолетними беспризорными. (Она имеет высшее образование, степень магистра философии, но кому она нужна как философ? Кому-нибудь, кто похож на нее? Посмотрите-ка на нее!) Аннабел Ли, заведующая распределителем «Ист-лэйк», доложила о пропавшем ребенке, предположительно сбежавшем. Поиски, предпринятые полицией, ничего не дали. Отдел по наблюдению за малолетними беспризорными, встревоженный некоторыми сообщениями, время от времени просачивающимися из «Ист-лэйка», направил туда Сару под видом работницы, чтобы, находясь там, она выяснила, что же происходит в этом распределителе.

— О характере белой женщины всегда можно судить по тому, как она обращается с обслуживающим персоналом, особенно, если этот обслуживающий персонал состоит из тех, кого условно можно назвать черными, коричневыми или желтыми. Так вот, я вам скажу, что характер у Аннабель Ли был плохой, прямо-таки отвратительный! Она сдерживала себя с вышестоящими и официальными лицами, но, работая в обслуге, я скоро увидела, что она запугивает детей, издевается над ними, собак содержит впроголодь и запирает их. Муж ее, хотя и легко сыпал профессиональными терминами о защите детей и их развитии, ничего не замечал или не желал замечать, он увлекался коллекционированием игрушек и с нетерпением ожидал зарплаты, чтобы пополнить свою коллекцию.

Она, Сара Доби, составила свой отчет, отправила его по почте и в ту же ночь, ничего не зная об особенностях поведения животных, но страшно расстроенная их воем, открыла дверь загона — и, они выскочили. Она этого не ожидала. В это время Аннабель Ли спустилась вниз, чтобы посмотреть, что происходит, — собаки кинулись к ней. Она почему-то испугалась, побежала через низину, преследуемая двумя собаками. («Они ведь только хотели, чтобы их взяли на прогулку! — сказала Сара. — Бедные животные!») Аннабель выскочила на автостраду, где проезжающий грузовик ударил ее, отбросив под колеса мчащихся машин; так она погибла.

— Я хотела бы пожалеть ее, если бы могла, — сказала Сара. — Конечно, все произошло по моей вине. Я знаю, что должна бы чувствовать вину, но отчего-то не могу. Возможно, причина этого в моем философском образовании. Я все явления обобщаю. Может, мне следует полечиться?

— Я так не думаю, — возразил Артур.

Хорейс Ли, казалось, был более огорчен необходимостью демонтировать свою коллекцию (так как распределитель закрыли, а детей, к их радости, разбросали по другим домам), чем гибелью Аннабель и потерей работы.

— Нет никого страннее людей, — вздохнула Сара (она иногда любила употреблять идиоматические выражения, как бы в контраст к своей обычной размеренной речи), и Артур с ней согласился. Странно, подумал он, но в Саре было что-то от Хелен: широкие скулы, ясный взгляд — только в Саре все было проникнуто оптимизмом, а не пессимизмом, как в человеке, который привык решать проблемы действием, а не смирением.

Сейчас Сара осталась в доме, чтобы проследить за окончательным демонтажем и закрытием этого заведения. Одну из собак она пристроила в хорошие руки, а другая, которую она называла Ким, сейчас лежала под столом. Но Сара никогда не имела дела с собаками и не сможет долго держать ее у себя.

— По-моему, вы ее перекармливаете, — нерешительно сказал Артур и легонько толкнул животное ногой, собака вопросительно взглянула на него. — С другой стороны, — добавил он, — очень хочется, чтобы такая собака была счастлива.

Он сочувствовал этим собакам из «Ист-лэйка» — ведь они добились возмездия своими силами. Бывает в жизни и такое. Он внимательно посмотрел на собаку, она мигнула в ответ и положила голову на его ботинок.

— Ладно, — сказал Артур, — я буду опекуном этой собаки. Ее надо немного потренировать и привести в форму. У меня есть друзья, которые занимаются с собаками в специальной школе, на границе с Уэльсом.

И конечно, у Сары там оказались родственники, и таким образом, все время находилось у них что-то общее, и их знакомство и взаимопонимание все больше укреплялись, ко взаимному удовольствию. Я думаю, что встреча с Сарой была вознаграждением Артуру за его верность и настойчивость в поисках Нелл и за его бессонную ночь возле ребенка Хелен — ведь другой мужчина в подобных обстоятельствах мог просто уйти. Добрые дела рано или поздно вознаграждаются, иногда самым неожиданным образом.

Сара выяснила, что Эллен Рут исчезла в ночь, когда был ограблен музей древностей Монтдрагон. Стало известно, что грабители проезжали как раз по этой автостраде. Конечно, в целом случай с девочкой довольно необычен. Эллен Рут — ребенок, не знавший своего прошлого, просто английская девочка, бредущая по автостраде, ведущей во Францию. И вот она исчезла, как будто ее и не было вовсе.

— В конце концов, — сказала Сара, — у этой девочки хватило силы духа и разума, чтобы убежать. Ведь никто другой этого не сделал. А из-за того, что она убежала, распределитель «Ист-лэйк» закрыли и, вероятно, надолго.

— Если ее не найдет полиция, — сказал Артур, — то, действительно, можно предположить, что ее захватили с собой грабители! Если найдут их, найдут и ее.

Ему казалось, что какой-то след Нелл он уже обнаружил. У него было чутье на такие вещи и, как ты уже знаешь, читатель, интуиция редко подводила Артура. Нелл была где-то спрятана вместе с украденным шкафом работы Чиппендейла.

Собака потянулась из-под стола и лизнула его руку, и Артур вдруг почувствовал, что, где бы ни была сейчас Нелл, с ней все в порядке, и эта собака как-то причастна к ее судьбе и его собственной. Все, что ему сейчас следует делать — это любить Сару и присматривать за собакой, и тогда однажды, в один прекрасный день, судьба сама приведет к нему Нелл. Жизнь иногда неожиданно меняется к лучшему, читатель. Следует быть снисходительным к себе и позволить себе быть счастливым.

— Ну и что здесь такого? — спросила Энджи у Клиффорда во время посещения Речной галереи. Галерея только что открылась: длинный, узкий зал с красивой подсветкой, с видом на Темзу, на стенах — картины, которые она разглядывала с недоумением, как образцы непонятной мазни.

— Детское искусство, — коротко произнес Клиффорд. Энджи приехала ненадолго. Он же скоро должен был стать отцом двойни. Хелен медленно прохаживалась по комнатам дома на Орм-сквер, спокойная, ленивая и безмятежная, она ходила босиком, гордо неся огромный живот — все же лестно, что виновник этого он, Клиффорд. Носить близнецов не так уж и легко, но Хелен казалась спокойной и удовлетворенной и только иногда вздыхала и тихонько стонала. Он собирался присутствовать при родах. Конечно, он будет там. Если вы уже потеряли одного ребенка, вам не захочется новых потерь, даже если возмещение приходит в двойном объеме.

— Так что же, в конце концов, они собираются делать с этим детским искусством? — вновь спросила Энджи.

— Устраивать выставки, — ответил Клиффорд.

— Боже мой, — проговорила она. — А зачем? Какой прок в этом?

— Связи с общественностью, — снова кратко объяснил он.

Он не рассказал Хелен, что приехала Энджи. Он не хотел ее расстраивать. Сам он желал, чтобы Энджи уехала как можно скорее. Он вовсе не хотел, чтобы она вновь завлекла его к себе в постель. Она сейчас была очень худа и казалась высушенной солнцем.

— Ужасная мазня, — проворчала Энджи. — Все это, что зовется детским искусством, не причудливо и оригинально, как обычно думают родители, а просто никуда не годится.

Они остановились перед одним рисунком, довольно милым и каким-то неземным, как показалось Клиффорду. Он получил первую премию на конкурсе. На нем были изображены две довольно нечеткие фигуры внутри какой-то раковины, а может быть, летательного аппарата или некоего небесного лифта, который опускался, как на стропах, на цепочках голубей, прямо в ладони ангелов, высунувшимся из пушистых облаков и ласково смотрящих вниз, на спокойную поверхность моря.

— Весьма своеобразно, — заметила Энджи. — Вот на этого ребенка, кем бы он ни был, следует обратить внимание.

— По-моему, просто восхитительно! — сказал Клиффорд и подошел, чтобы разглядеть фамилию художника. Это была некая Нелл Бичи, девяти лет. Он вспомнил свою Нелл и облизнул губы. Горе иногда все еще напоминало о себе, но теперь он уже не приходил в ярость, ему становилось просто грустно. А сколько лет теперь было бы Нелл?

— Почти как Лэлли, — проговорил он. — Похоже на него. Только здесь не страдание, а счастье.

— Что-то я не пойму, о чем ты говоришь, — сказала Энджи. — У меня по-прежнему номер в отеле «Клэриджес». Может быть, поедем, разопьем бутылочку шампанского и отметим предстоящее рождение близнецов?

Мне очень неприятно говорить, что сделал Клиффорд (хотя он мысленно и скрестил пальцы, чтобы не обрушились неприятности), может, лучше притвориться, что ничего не случилось? Но ведь случилось. Ведь было. Энджи улетела, торжествуя победу. Хелен ничего не узнала. Клиффорд не сказал ей. Ведь он никому не причинил никакого вреда! Ох, читатель, таков порядок вещей, что наши добрые и дурные дела кладутся на разные чаши весов, и если даже вы никому не нанесли заметного вреда, то, позвольте вам заметить, вы не принесли и пользы. Так давайте же делать добро!

Читатель, представьте себе тихую горную долину на границе с Уэльсом, 1977 год. Представьте себе мягкие контуры гор, быстрые потоки, крутой поворот автострады и, примерно в полутора километрах от него, маленькую деревушку Рюэлин, в которой нет ничего особенного, кроме церкви с древнесаксонской башней, посмотреть на которую иногда забредают случайные туристы. Так называемая Дальняя ферма расположена на окраине деревни, и тоненькая, хорошенькая, веселая двенадцатилетняя школьница, первый год обучающаяся в общей средней школе, по утрам садится здесь в автобус, а вечером возвращается обратно. И, конечно, это никто иная, как Нелл Уэксфорд. Я уверена, что читатель будет рад узнать, что она уже несколько лет живет в мире и покое, хотя и среди преступников. Они ей заменили отца и мать. Строго говоря, только такие ортодоксы, как Джон Лэлли могли бы тогда назвать людей, среди которых оказалась Нелл, преступниками. В какой-то мере они тоже принадлежали миру искусства. И вот десять лет спустя, в наше время, когда воображение художника перестало цениться, а искусство попало в полную зависимость от тех, кто имеет деньги и знает, как эксплуатировать творчество, сейчас, когда прошлое расчищается во имя настоящего, вдруг оказалось, что слово, «преступник» по отношению к ним приложимо и уже не звучит так странно и абсурдно.

Читатель, вернемся к миру, спокойствию и ребенку. Я мечтаю, чтобы слово «наказание» навсегда и как можно быстрее исчезло из употребления. Я не встречала ни взрослого, ни ребенка, которые будучи наказаны, стали бы после этого лучше. Наказание — это способ показать свою власть и подавить волю того, кто слабее и бесправнее. Наказание приносит за собой обиду, страх, ненависть, открытое неповиновение, но отнюдь не угрызения совести, исправление или осознание своей вины. Оно всегда приводит к худшему, а не к лучшему. Человек воспринимает его как одно из страданий и не может воспринимать иначе. Во всяком случае, если вы отшлепали ребенка, сунувшего пальцы в электрическую розетку или выбежавшего нечаянно на проезжую часть дороги — чем вы ему помогли? К тому же, это скорее ваша непроизвольная реакция, чем обдуманное наказание, и ребенок немедленно все забудет — но если вы хотите, чтобы ребенок вел себя хорошо, запомните, что нахмуренные брови и окрик матери, которая всегда ласкова и улыбчива, действуют сильнее, чем пронзительные крики и тумаки той матери, которая привыкла шлепать свое чадо по любому поводу.

Я говорю это потому, что к чести таких нарушителей закона, как Клайв и Полли, у которых жила Нелл, они никогда ее не наказывали и всегда гордились ею, и, я думаю, именно поэтому она, несмотря ни на что росла и нормально развивалась под их опекой. По меркам закона они были плохими, очень плохими, но на фоне всех человеческих пороков и жестокости приобретение, сокрытие и продажа краденого имущества мне лично не кажется таким уж жутким занятием. При этом Клайв и Полли были очень беспечны, даже в том, что касалось их бизнеса: они часто оставляли дорогие столы французской работы под дождем, или ставили стулья, сработанные из мягкой древесины, в сырое место, и у них отваливались ножки, или забывали спрятать от солнца гобелены, и они выгорали. Очень часто они забывали потребовать деньги за свою работу и никогда не считали их, когда получали — посмотрим, какое после этого о них сложится мнение! Нелл делала все, что могла: у нее, когда она была еще совсем маленькой девочкой, обнаружился природный вкус к красивым вещам — она не могла равнодушно видеть, как прекрасные вещи разрушаются и гибнут.

— Клайв, — говорила она, — давай затащим этот стол в дом. Смотри, вся его поверхность пошла пузырями от солнца. Я помогу: ты возьмись за один край, я — за другой.

— Потом, дорогая, — беззаботно отвечал тот и иногда добавлял вполне искренне: — Что бы мы делали без тебя, Нелл?

Но как-то так всегда получалось, что он только делал очередную затяжку сигаретой («из травы» — так он объяснял Нелл ее странный запах) и больше ничего не предпринимал. А когда Бино и Рэйди приезжали забрать стол, его поверхность была вся покрыта пузырями и выглядел он хуже, чем кустарно сработанный из грубой древесины — Нелл это очень расстраивало.

Я не извиняю их за совершенные преступления, пойми меня правильно, читатель. Я только говорю, что Клайв и Полли были добры с Нелл, по крайней мере, не так как другие, и следует воздать им должное.

— Хиппи! — называли жители деревни странных, непонятных длинноволосых обитателей Дальней фермы, наблюдая за их неизвестно с чем связанными приездами и отъездами, ночными гостями; видя, как мусорный фургон каждую неделю вывозит с фермы мешки, наполненные пустыми банками из-под консервированных бобов и бутылками из-под вина. Бригадир мусорщиков приходился дядей начальнице почтового отделения, которая, в свою очередь, была кузиной мисс Бартон, работавшей в сельском магазине, и народ в деревне был не настолько глуп, чтобы не соображать, чем занимаются обитатели фермы. Но эти обитатели всегда были готовы прийти на помощь своим соседям: охотно отправлялись на поиски чьей-нибудь заблудившейся коровы, разрешали пасти скот на своей земле, а Полли играла на пианино во время еженедельного диско — поэтому сельчане держали язык за зубами. Кроме того, там жила Нелл. Никто не решился бы огорчить Нелл, вызвав полицию или приняв какие-либо другие радикальные меры. Все гордились Нелл, завоевавшей первое место на конкурсе рисунков детей «До десяти» в 1973 году, и хотя она больше никогда не достигала такой вершины, но неоднократно участвовала в подобных конкурсах и получала поощрительные призы.

Мисс Бартон из магазина вырезала для нее из газет и журналов анкетные бланки на участие в различных конкурсах или выпрашивала их у своей сестры, работавшей библиотекарем в Кардиффе.

— Нелл, — говорила она, — как ты смотришь на участие в конкурсе на лучшее эссе для детей «До пятнадцати» или в конкурсе «Лучший юный журналист года»? А может, «Сохраним нашу планету» — художники до шестнадцати? — Наверное, она забывала, что Нелл всего двенадцать лет, или была уверена, что Нелл все сможет. Нелл рано усвоила, что, когда люди возлагают на тебя большие надежды, это, конечно, приятно, но и довольно тяжело. Недостаточно один раз достичь успеха, надо добиваться его постоянно. Поэтому она допоздна задерживалась в школе, штудируя справочники, или вставала спозаранку дома, на Дальней ферме, и, закутавшись в одеяло и пытаясь согреть дыханием свои коченеющие от холода пальцы, рисовала, чертила, шила. Работающая на мазуте отопительная система была смонтирована на Дальней ферме еще до того, как ее стали арендовать Клайв и Полли, но они либо забывали заказать топливо, либо у них не было денег, чтобы оплатить его, и поэтому зимой в доме было холодно-холодно.

По мнению сельчан, Нелл жилось весьма нелегко. После школы и по субботам она работала — даже семилетней девочкой она прекрасно отличала полезные растения от сорняков при прополке, умела прореживать морковь своими тонкими ловкими пальчиками гораздо быстрее и лучше, чем взрослые. Она бегала с поручениями и помогала поднести вещи к автобусу, собирала крыжовник — довольно тяжелая работа — не обламывая при этом веток. И при всем том была всегда отзывчива и ни на что не жаловалась. Когда она стала постарше, ее просили посидеть с ребенком или погулять с ним, малыши очень любили ее и вели себя с ней как шелковые. Следует отметить, что заработанные деньги она тратила в магазине мисс Бартон не на лакомства и сладости, не на приобретение какой-нибудь куклы Синди, а на еду: хлеб, сыр, яйца, апельсины, которые затем тащила вверх по холму на свою Дальнюю ферму. Примерно раз в месяц в магазине появлялась Полли, в длинной юбке, улыбающаяся, с пачками денег, и опустошала все полки, но именно маленькая Нелл напоминала ей о мебельном лаке и о моющих средствах. В деревне догадывались, что именно Нелл, а не ее мать, наводит порядок на Дальней ферме, и были правы. Еще одно с детства усвоила Нелл: если тебе не нравится окружающая тебя обстановка, что толку сидеть сложа руки и ворчать или жаловаться, постарайся сама сделать лучше, если это в твоих силах.

Правда, не было у Нелл подруг в деревне — это, конечно, огорчало ее. Есть такие семьи, которые не любят приглашать к себе приятелей их детей — матери не выдерживают шума, крика, возни чужих ребят, хотя их собственные дети иногда ведут себя гораздо хуже. Полли, с ее великодушием и беспечностью, конечно, не относилась к такой категории родителей. Но Нелл все же не решалась пригласить к себе школьных подруг.

— Можно мне приехать к тебе? — часто спрашивала лучшая ее подруга Бренда Килдар.

— Тебе у нас не понравится, — отвечала Нелл.

— Почему же не понравится?

Нелл мычала в ответ что-то невнятное или отмалчивалась, пока, наконец, не придумала, что сказать.

— У нас очень тесно, всегда много народа.

И Бренда больше не навязывалась.

Отчасти то, что сказала Нелл, было правдой.

Теперь, когда Нелл исполнилось двенадцать, она, конечно, знала, что Клайв и Полли на самом деле ей не родители. С другой стороны, она видела, что они любят ее, насколько способны. Надо сказать, что, чем больше Нелл делала для них — наводила порядок, чистила, готовила, зарабатывала, а иногда даже была связной между ними и их товарищами, тем признательнее ей и одновременно зависимее от нее они становились.

— Нелл, ты просто чудо, — говорили они, когда она ставила перед ними на стол какое-нибудь вкусное блюдо, скажем, пряную свинину или лапшу.

— А как насчет жаркого из рыбы по-индейски на завтрак? — Нелл внимательно читала кулинарные советы в газетах и журналах, стараясь приспособить их к бюджету семьи, хотя сама втайне мечтала о воскресных пудингах, разных там омарах, перепелиных яйцах, кремах и бренди! (Мне кажется, она унаследовала отцовский вкус к роскоши). Но она была благоразумна, и никогда не тратила деньги зря.

— Только фунт с четвертью заплатила за все мясо, — с гордостью говорила она, а затем, как бы невзначай, спрашивала: — А Рэйди и Бино приедут вечером?

— Возможно, — неохотно отвечали Полли и Клайв, стараясь держать Нелл подальше от своих темных дел. Надо отдать им должное, они очень хотели, чтобы она выросла честной и «правильной».

— Дело в том, что сегодня на автостраде дежурят полицейские с радаром. И они что-то уж очень активны. Может, стоит позвонить Бино и Рэйди? Не остановили бы их за превышение скорости, а?

— Да, я позвоню им попозже, — обычно говорил Клайв, затем в очередной раз затягивался своей «травяной» сигаретой и обо всем забывал, так что звонить Бино и Рэйди отправлялась Нелл.

— Двигайтесь помедленней на автостраде, если вы собираетесь к нам. Там дежурят полицейские с радаром, — ну, на том отрезке, где указана скорость «сорок», а все автомобилисты мчатся на «семидесяти», вы знаете!

— Спасибо, Нелл, — отвечали те, благословляя тот день, когда шестилетняя беглянка потихоньку забралась к ним в фургон и была привезена ими в долину на Дальнюю ферму. Полицейские, наблюдающие за скоростью, обычно строго проверяли все виды автомашин, водители которых хоть ненамного превысили скорость. Отнеситесь к ним сочувственно, читатель, они еще сослужат нам службу.

Нелл тоже благословляла тот день, когда она прибыла на Дальнюю ферму, когда наголо остриженная, замерзшая и напуганная, она выпрыгнула из задней двери мебельного фургона в деревенскую тишину и попала под опеку великодушной, хотя и безалаберной, Полли. Она никогда не пыталась узнать, чей она ребенок на самом деле. В восемь лет она решила (как и многие девочки ее возраста, даже у которых свидетельства о рождении подтверждали совсем другое), что она королевской крови, скорее всего, какая-то заблудившаяся принцесса. В девять она уже считала это маловероятным. К десяти годам она пришла к заключению, что кто бы ни были ее родители, в любом случае, это не Клайв и Полли. Она была убеждена, что ее настоящие родители не могли бы жить в атмосфере бездействия, нерешительности, среди переполненных окурками пепельниц, полупустых винных бутылок, рядом с некормленными курами, постоянно достающимися лисам, с невыполненными обещаниями и потерянными возможностями. (Можете быть уверены, что Нелл очень скоро взяла на себя уход за птичником и в результате получала много превосходных яиц, а из яиц можно приготовить бисквиты к чаю, ничуть не уступающие покупным, а всего-то и нужно для этого одно большое гусиное яйцо, мука и сахар, а жира вовсе не нужно).

Итак, все, что было у Нелл от ее прошлого, это какие-то туманные воспоминания и крошечный оловянный медвежонок на серебряной цепочке, внутри которого она много лет тому назад спрятала мамин изумрудный кулон. Нелл спокойно и молча доставала медвежонка и снова убирала его. Она хранила его в потайном месте — у задней стенки шкафа, где покоробилась и отошла фанеровка, и куда едва ли кто-нибудь случайно засунет руку.

По какой-то причине вид маленького зеленого камешка доводил ее до слез — с ним были связаны смутные воспоминания о шелковом платье, нежном голосе и улыбке, ну и что из этого? Какое-то чувство вины приходило с этим маленьким отзвуком прошлого и неприятное подозрение, не участвовала ли она в каком-либо «деле», связанном с изумрудами, там, где была раньше. (Читатель, ты должен помнить, что трехлетняя Нелл взяла этот изумруд без разрешения, чтобы показать его в своем детском саду, как раз в тот день, когда начались ее приключения; и должен порадоваться вместе со мной, что несмотря на то, что она жила с такими людьми, как Клайв и Полли, Нелл не утратила способности чувствовать свою вину и угрызения совести — значит, ей не грозила опасность стать преступницей!)

Двенадцатилетняя Нелл иногда просыпалась по ночам, лежала в своей комнатке, расположенной в верхней части дома, смотрела на ветку ясеня, которая скреблась в окно и была подсвечена снизу фонарем, горящим у входа в дом (давно следовало отпилить эту ветку, и фонарь опять никто не догадался выключить), прислушивалась к шуму попойки внизу и пыталась что-то вспомнить. Ей удавалось вызвать в памяти только некоторые картинки из прошлого. Иногда ей вспоминалась гроза, огонь, скрежет и грохот металла — была ли она вне себя от страха или, наоборот, проявила осторожность, несвойственную детям ее возраста, когда ей удалось пересечь автостраду? Потом другое возникало в памяти: какой-то неприятный осмотр, запертые двери, слюнявая пасть собаки со страшными оскаленными зубами — не с тех ли пор она не любит собак? Потом она снова засыпала, убедив себя, что это в прошлом, а сейчас все в порядке, что здесь она укрыта от всех бед и защищена всеобщим доброжелательством.

Однако, читатель, закон есть закон, и обитатели Дальней фермы не могли жить вечно так, как жили — в неустойчивом равновесии между добром и злом. И если бы даже Нелл сумела и дальше жить, не зная своего прошлого, рано или поздно оно все равно бы всплыло и как-то проявило себя в настоящем. Клайв и Полли когда-то должны будут ответить за свои действия, даже если мы назовем это просто морально недопустимым проступком. А Нелл должна как-то объявиться в мире, выйти из своего долголетнего укрытия на Дальней ферме, тем более, как знаем мы и Артур Хокни, исчезать и вновь объявляться было свойством ее натуры, ее предопределением, ее судьбой.

Следует сказать, что в период жизни на Дальней ферме прошлое Нелл почти соприкоснулось с ней, во всяком случае было ближе к ней, чем она думала.

Однажды, когда ей было одиннадцать, родители Клиффорда, Отто и Синтия посетили старинную церковь в Рюэлине. Нелл прошла мимо них, и Синтия обратила на нее внимание.

— Какая прелестная девочка, — сказала она Отто.

— Нелл была бы примерно такого же возраста, — произнес Отто и тяжело вздохнул, к удивлению Синтии.

Они теперь редко говорили о своей потерянной внучке — у Клиффорда и Хелен росли близнецы: Маркус и Макс (Макс был «младше» на десять минут), и настоящая жизнь была так наполнена, что прошлая боль как-то отступила. Нелл тоже обратила внимание на Отто и Синтию, когда они проходили мимо, — ее поразила все еще сохранившаяся красота и элегантность этой пожилой женщины, величественная осанка Отто. Именно тогда и там у нее мелькнула еще неосознанная мысль, что она не останется в Рюэлине, а уедет когда-нибудь в большой, шумный мир и будет жить в нем.

И еще. Именно из-за того, что Нелл боялась собак и хотела преодолеть свой страх, в возрасте тринадцати лет она нанялась работать по субботам в пограничной школе для собак, которую содержали родители ее подруги Бренды. Дорогой читатель, ты ведь уже знаешь мой взгляд на случайные стечения обстоятельств и поэтому не очень удивишься, узнав, что это была та самая школа, в которую Артур Хокни и его подруга Сара поместили на переобучение собаку по кличке Ким, которой это было необходимо после того, как она побывала в руках Аннабель Ли. Они оставили здесь собаку и время от времени приезжали сюда на выходные. Ким была та самая собака, которая, рассвирепев от дурного обращения и побуждаемая злобной командой Аннабель когда-то гналась за маленькой Нелл по заболоченной низине. Теперь Нелл, преодолев страх, осмелилась погладить собаку — и Ким заулыбался. Доберманы умеют улыбаться, когда хотят понравиться. Рассказав об этом своем наблюдении, я рискую быть обвиненной в антропоморфизме — дурной привычке наделять животных человеческими чертами. Но продолжаю утверждать, что доберманы улыбаются, когда им хочется улыбнуться кому-нибудь. Я лично наблюдала это довольно часто.

Однажды ночью, когда Нелл осталась в собачьем питомнике и быстро заснула, хотя чужая постель поначалу и показалась ей неудобной, на Дальнюю ферму нагрянула полиция. И выяснилось вот что. По мере того, как «дело» по хранению краденого «расширялось», то есть краденых вещей становилось все больше и больше, а условия их хранения, мягко говоря, были очень плохими, вещи ветшали и гнили: дождь лил на антикварную мебель с кожаной обивкой сквозь дырявую крышу, утки откладывали яйца в сундуках, сработанных в XVIII веке из кипарисового дерева и ливанского кедра. Моль завелась в шерстяной основе золототканого камзола Генриха V (предположительно). Из-за ужасающе скверного вида вещей происходили зачастую скандалы с покупателями. Что было делать? Не имея выгоды от сделок с краденым товаром, Клайв и Полли переключились на изготовление наркотиков (в старом свинарнике), чем и навлекли на себя страшный гнев полиции. Их арестовали. Идиллия на Дальней Ферме кончилась.

Нелл в очередной раз оказалась бездомной.

Она, конечно, была очень расстроена. Ну почему ее не было дома?!

Все, что было для нее родным, внезапно рухнуло. Клайв и Полли вдруг исчезли из ее жизни: Клайв, который водил ее в школу, когда она была маленькой, Полли, с пением купавшая ее в ванне. Ах, как грустно было Нелл, не говоря уже о том, что все произошло так неожиданно. Но одновременно к Нелл пришло чувство свободы. Все чаще и чаще Нелл ощущала, как в ней поднимается раздражение против ее приемных родителей — она стыдилась этого и считала себя неблагодарной. Она же не могла не видеть, что ее эксплуатируют, что ее усердный труд позволяет им бездельничать. Нет, они вовсе не требовали от нее этого, она за все бралась сама, но это все равно не оправдывает их. Ведь Нелл была ребенком, а они были взрослые, и было нечестно с их стороны вести себя таким образом. Теперь, когда Клайв и Полли перешли под опеку полиции, как по мановению волшебной палочки — только что были и вот их уже нет с — ними вместе исчезли все трудности и сложности.

Еще до этого печального события Нелл все больше и больше времени проводила в доме Килдаров: оставалась иногда ночевать, посмотреть телевизор (там программы принимались лучше, чем по другую сторону холма), помогала работать в собачьем питомнике. Спали они с Брендой на двухъярусной койке: Бренда обычно наверху, Нелл — внизу. Она как будто предчувствовала: что-то случится с Дальней фермой и готовила себе другой дом, на всякий случай. И вот он оказался нужен. Она плакала на мягком, добром плече миссис Килдар, мистер Килдар одолжил ей свой носовой платок — он предпочитал платки из льняной ткани, говорил, что от хлопка у него появляется раздражение кожи.

— Она должна жить о нами, — сказал он.

— А как же быть с документами? — спросила миссис Килдар. — Наверное, надо выполнить кое-какие формальности?

— А я думаю, не надо никаких формальностей, — ответил мистер Килдар. — Она в том возрасте, когда еще ее нельзя принимать на работу, но она уже работает у нас по четыре часа в день, поэтому я думаю, не следует спешить с документами. Не надо будить спящую собаку! — пошутил он.

Не надо будить спящих собак! Сейчас ночь. Там в своих конурах собаки скулят и ворчат, рычат и возятся, храпят и вздрагивают во сне. А Нелл и Бренда в резиновых сапогах, с фонарями, обходят перед сном питомник, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Мне всегда не нравилось, что нижнее место на койке Бренды пустовало, — говорила миссис Килдар, которая любила целесообразность во всем.

Днем и вечером включалась моечная машина. В определенное время подавалась на стол еда. Нелл и Бренда, вымыв руки, садились за стол и, хотя еда была незамысловатой и довольно однообразной (как правило, небольшой кусочек пирога с курятиной и горошек, или булочка с рубленой котлетой, затем шоколадный напиток или взбитые белки с сахаром), девочки ели охотно и добросовестно выполняли возложенную на них работу: мешали корм для собак, чистили клетки, успевали немного посидеть у телевизора перед тем, как отправиться в вечерний обход питомника. Для Нелл такая жизнь была отдыхом от ответственности и от свободы, которые пришли к ней, возможно, слишком рано.

Никто из жителей Рюэлина не сообщил полиции о Нелл. Пусть ребенок живет в собачьем питомнике, решили все. Им не хотелось потерять свою Нелл, их гордость и радость, победительницу конкурса юных художников «До десяти». Сельчане создали вокруг Нелл некое защитное кольцо (подобное тому защитному покрытию, которое показывают по телевизору, рекламируя зубную пасту «Пепсодент» или «Колгейт»). Первым узнал о налете полиции на Дальнюю ферму молочник. Он въехал со своим фургоном прямо в середину полицейского окружения — но откуда он, Дан, узнал, что за каждым кустом прячется полицейский? Он продолжал двигаться дальше, на порядочной скорости, и старался производить как можно больше шума, чтобы насторожить обитателей Дальней фермы и дать им знать, что дело плохо. Он заметил какого-то человека, выходившего с черного хода, возможно, это был один из преступников, приезжавших на ферму. Во всяком случае, не Клайв и не Полли — те выползли из дома с такой медлительностью, которой даже от них было трудно ожидать, и пока они протирали глаза, с трудом соображая, что происходит, — оба были арестованы; им и предстояло за все расплатиться.

Дан явился с этой новостью к мисс Бартон в магазин, а от нее последовал звонок в собачий питомник, к Килдарам — она предупредила, чтобы Нелл оставалась там.

— Детская комната на Дальней ферме? Я помню, что у них как-то гостила племянница, с месяц тому назад, — объясняла мисс Бартон славному инспектору. — Но они такие неаккуратные люди. Они, наверно, так и не прибрали ее вещи.

«Такие неаккуратные люди», — такое суждение вынесли сельчане о Клайве и Полли, встречавшим Рождество 1978 года в разных камерах следственного изолятора. Клайву в его камере разрешили посмотреть по телевизору «Мост через реку Куай» — ради праздника. А в камере Полли по чьей-то ошибке показали «Мэри Поппинс». Но фильм этот все равно всем понравился, особенно Полли. У нее был хороший характер, и я рада сообщить вам, что она получила всего два года. А Клайву дали восемь лет за изготовление и сбыт наркотиков.

Рождество 1978 года. Что вы делали в этот день, читатель? Вспомните, подсчитайте. Я надеюсь, что у вас на столе была индейка. А если на столе не индейка, а прекрасно зажаренный гусь с картофельным пюре, и все дела в порядке — разве это хуже? Вспоминать прошлое всегда грустно: хотя бы потому, что лица за праздничным столом в прошлом году были моложе; но и приятно, потому что в каждой семье каждый год что-то происходит: кто-то родился, кто-то женился, кто-то отметил свое совершеннолетие, так что в воспоминаниях есть и радость. Думаю, что это так.

В это рождественское утро Нелл обходила собачьи клетки, показывая счастливым (или несчастным?) собакам открытки, которые им прислали их преданные, хотя и отсутствующие сейчас, хозяева. Ее сопровождала Бренда.

— Вот тебе, Пип, — говорили они, угощая пса лакомством «Рождественским шоколадным драже для хороших собак», — это от «мамуси и папуси», они пишут, что желают тебе счастливого Рождества и очень тебя любят.

Похлопали, погладили собаку и пошли дальше, дружная пара, две милые, веселые и бойкие девчушки — они были очень доброжелательны, как и положено в Рождество, хотя их и смешила нелепая затея поздравлять собак. Но воля клиента превыше всего, и она должна быть выполнена, особенно, если сегодня Рождество.

— Сюда, Джекс! Взгляни! Тут нарисована косточка, кос-точ-ка, а вокруг нее — рождественская ленточка. Нет, Джекс, можно только смотреть, кушать это нельзя! Ну Джекс! Это тебе тоже от «мамочки и папочки»!

Доберман Ким не получил открытки. Его хозяева, Артур и Сара, были слишком здравомыслящими людьми. Но собака еще издалека услышала голоса девочек, обходящих клетки, подняла уши и завиляла хвостом… и заулыбалась — Нелл была уверена в этом. Казалось, Ким любила Нелл больше, чем других, однако Нелл почему-то никак не могла подавить в себе недоверия к этой собаке.

Мы все уже наслышаны, читатель, о биологических «часах», отсчитывающих для женщины детородный возраст, — в самом деле, по-моему, сейчас об этом говорят даже слишком много, — этим даже нагнетается на женщин какое-то излишнее беспокойство. Доктора покачивают неодобрительно головами, если вам за тридцать, а вы намереваетесь рожать в первый раз, а уж если вам более сорока, то ваше стремление забеременеть вообще воспринимается как нечто предосудительное и безрассудное. Однако, как объяснил мне мой доктор, ученые, которые толкуют о риске поздней первой беременности (а они называют нее «старыми первородящими» уже в том случае, если нам за двадцать пять), все отклонения в развитии плода связывают с возрастом отца или матери. Мне повезло с моим врачом — он сам родился, когда его матери было сорок шесть, — и ни он сам, ни его родители никогда не пожалели об этом. Еще он рассказал мне об одном парижском враче, который после некоторой гормональной поддержки дал возможность родить шестидесятилетней женщине — вот это да, сестры мои! Всегда вы должны решать сами: да или нет! И я даже сочувствую Энджи в ее желании родить ребенка от Клиффорда (только в этом я ей сочувствую — ни в чем другом!). Вот сейчас ей уже сорок, а ребенка все нет, и она, как и другие женщины ее возраста, растерянно чувствует, что время уходит, она не помнит о том парижском докторе и не желает ждать до шестидесяти лет, чтобы заиметь ребенка, покорно благодарю!

Когда Клиффорд вновь сошелся с Хелен, Энджи почувствовала себя глубоко несчастной, порвала отношения со своим полупартнером-полулюбовником Сильвестром и вернулась в Йоханнесбург, собираясь открыть там филиал Леонардос. Она была главным держателем акций компании, и другие директоры не могли ей помешать в этом, хотя не очень доверяли ее вкусу и сомневались, что она, женщина, сможет создать нечто, подобное лондонскому Леонардос. Кроме акций Леонардос, она унаследовала от отца десять золотых приисков и управляла ими, не слишком считаясь с правами чернокожих рабочих. Она была деятельна, уважаема, даже достойна восхищения — но не любима. Она жила в большой роскоши — и очень скучала. Будь она обходительнее и добрее, она, с ее энергией и финансовыми возможностями, могла бы оказать неоценимую услугу культурному миру белых африканцев, пригласив из Европы выдающихся художников, которые могли бы создать там свои школы, и оказать тем самым смягчающее и обогащающее влияние на несколько «кричащее» искусство местных художников. Но Энджи не умела быть обходительной и доброй. Если посетителям художественной галереи не нравились выставленные там произведения искусства, она презирала их вкус, если же посетителям нравилось — она презирала искусство, которое может нравиться толпе, которую она презирала. Она не могла бороться с собой. У нее была тайная любовная связь с ее управляющим — чернокожим африканцем, их отношения тем не менее были ужасны: она презирала его за то, что он боготворил ее, так как не верила, что ее можно боготворить. Чем больше она презирала его, тем больше презирала себя — и наоборот.

Ну вот, теперь мы знаем достаточно об Энджи и можем себе представить, насколько непростые ситуации она сама могла себе создавать.

Энджи было скучно в день Рождества; и когда ей надоело плавать в бассейне, а от ее любимого коньячного напитка с мятой у нее расстроился желудок, это заставило ее вспомнить о своем возрасте. А тут еще какая-то восемнадцатилетняя девчонка осмелилась строить глазки ее чернокожему управляющему, а этот разбойник, Энджи могла бы поклясться в этом, улыбался ей в ответ, сверкая белыми-белыми зубами! О, в такой день, живи Энджи в Древнем Риме, не один раб по ее велению лишился бы головы, а если бы она жила в прошлом веке в южных штатах Америки, она приказала бы бить их смертным боем, не пощадив ни жен, ни детей. А сейчас она решила хоть на ком-нибудь отыграться.

Она начнет с того, что шокирует своих соотечественников, приобретая для галереи несколько сюрреалистических произведений. Она отправится в Англию и постарается вырвать Джона Лэлли из цепких рук Клиффорда, и если при этом придется разорвать некоторые контракты, что ж, очень жаль! Пусть Клиффорд попытается с ней бороться. Думается, не так уж трудно будет заманить его в постель. Когда же, наконец? Она наденет на себя столько золота и драгоценностей, что он не устоит. Должно быть, Хелен, с ее сладкими, жеманными улыбочками, уже начала надоедать Клиффорду. Да так оно и есть!

— Я ненавижу тебя, Хелен! — произнесла Энджи вслух.

Хелен недостойна Клиффорда: она слишком пассивна, легкомысленна и беспечна — однако он любит ее! А самое главное — у нее дети от Клиффорда!

— Вам что-то нужно, мэм? — заботливо поинтересовался Том, ее управляющий. Он был очень нежен с ней. Он так сочувствовал ей, бедной, холодной и никому ненужной!

— Нет, мой мальчик, — со злостью ответила она. — Я уже достаточно от тебя получила. Ты свое отслужил.

Так оно и было. То, что белый господин увольняет черного работника безо всяких на то причин — обычное дело в Йоханнесбурге. «Скажи спасибо, — говорила его мать (ему было всего двадцать два года), — что тебя не обвинили в покушении на изнасилование белой женщины». Такое тоже случается.

И Энджи вылетела в Лондон.

Отто и Синтия были уже не так молоды, как когда-то. (А кто не стареет? Поймите меня правильно, читатель!) Дело в том, что Уэксворд-холл стал казаться им слишком большим и не таким уж удобным. Молодой человек может легким шагом пересечь огромное пространство, покрытое скользким паркетом, и не заметить этого, старику же сто метров от входной двери до лестницы кажутся огромным расстоянием. Тем более, что Синтия, за исключением тех случаев, когда она надевала на прогулку зеленые спортивные ботинки, не расставалась с туфлями на высоком каблуке. (Как я уже говорила вам, она так и не смогла вполне освоиться со своим новым положением. Она никогда не ходила ленивой шаркающей походкой, как это было принято у дам из высшего английского общества). Отто же страдал от болей в позвоночнике из-за поврежденного диска, врачи не рекомендовали ему охотиться, заниматься верховой ездой, даже звонить в колокол в местной церкви — последнее доставляло когда-то ему огромное удовольствие, а окрестным жителям — такое же страдание, (Звоните, не переставая, сэр Отто! Будто и усталости никогда не чувствуете! — говорила жена викария). Сэр Отто! Иностранные имена как-то не сочетаются с английскими титулами, ничего не поделаешь! Но он его получил, этот титул, хотя никогда и не добивался, по крайней мере, так он говорил. Кто-то, наверное, есть там, наверху, кто следит за всеми нашими деяниями и в зависимости от них и от своей прихоти вознаграждает нас? Отто какое-то время возглавлял отдел разведки, это так. Официально он занимал пост председателя некоей комиссии «Дистиллерс» (в северной Европе) и, очень устав от этой должности, уступил ее более молодому — а что это за комиссия и что за должность, наверное, никто не сможет объяснить. Но так он верой и правдой служил этой стране всю войну, а возможно, и после. Может быть, заслуженный титул пришел к нему несколько поздновато. Но как бы там ни было, Синтия стала теперь леди Синтией, что, по ее мнению, обязывало ее делать прическу только у парикмахера в Вест-Энде, а больше никаких изменений в ее жизнь не внесло, по крайней мере, так она говорила. Титул не передавался по наследству. Она только чуть повыше вздернула свой элегантный носик — вот и все.

Новый лорд и его леди после ланча уныло сидели у камина и смотрели на горящие поленья. Он скрипел зубами от боли в спине, она — от боли в боку: недавно Синтия упала на охоте и сломала четыре ребра. По новейшей медицинской методике в этом случае не накладывали стягивающий бандаж на грудную клетку, так как при сращивании ребра могли бы прогнуться внутрь, сжать легкие, и впоследствии дыхание не было бы полноценным и глубоким. Когда Синтия двигалась, то чувствовала скрип своих сломанных ребер. Зазвонил телефон. Это была Энджи Уэлбрук, коллега Клиффорда — может, они ее помнят? Они ее не помнили, но из вежливости надо было сказать: да. Она здесь, по соседству, и осмеливается напроситься к ним на ужин. Они вздохнули и неохотно согласились ее принять.

— Чудесное местечко! — восхищалась Энджи. — Так тут все чисто по-английски, так нестандартно. Но не слишком ли этот дом велик для вас, ведь вас теперь здесь всего двое?

— Здесь мы жили, здесь и умрем, — мрачно произнес Отто.

— Прошу тебя! — взмолилась Синтия, которая не терпела разговоров о возрасте и старости, и тем более, о смерти. Если забыть об этом, думалось Синтии, может, сия чаша нас минует.

— Топорик для дров! — недоуменно и с каким-то явным огорчением воскликнула Энджи, которая ни разу в жизни не видела близко такую вещь, — и они застеснялись, почувствовав, что и в самом деле, наверное, неприлично пользоваться такой древностью. Джонни приготовил довольно неплохой луковый суп по-французски. Хорошо, что некоторые навыки не забываются со временем. Во время войны Отто и он посещали один ресторанчик в Париже, который служил явочной квартирой для разведчиков и одновременно убежищем для летчиков английской авиации, сбитых над Францией и спасенных участниками Сопротивления; летчиков при первом удобном случае старались переправить на родину. Отличный луковый суп, которым славился этот ресторанчик, служил хорошим предлогом и прикрытием для таких посещений.

— А для чего вы держите лошадей, если никто из вас не может ездить верхом?

— Я езжу верхом, — возразила Синтия. — И буду ездить, как только мои ребра срастутся.

Правда, последние слова она произнесла как-то неуверенно. Возможно, и не сядет она больше на лошадь… Лошади такие огромные. Расстояние до земли, когда она сидела в седле, почему-то с каждым годом казалось ей все больше и больше.

— От длительных прогулок так портится цвет лица, — заметила Энджи, и Синтия, неодобрительно разглядывавшая высушенное солнцем лицо женщины, которая была явно моложе ее, вынуждена была с этим согласиться. Может быть, она не пользуется увлажняющими кремами? (Если бы она знала, чего только не перепробовала Энджи! Бедная Энджи! Злая, коварная Энджи!)

— Этот дом бывает полон только на Рождество! — сказал Отто. — Нелепо, конечно, содержать такое большое помещение ради одной недели в году.

— Ничего подобного, — возразила Синтия. — Именно для этого и существуют такие дома. Да, для Клиффорда, Хелен и их троих детей.

Это было сказано так строго и непреклонно, что та пустота, которая всегда существовала в сердце у Энджи (почему я и назвала ее «бедной Энджи»), вдруг наполнилась неожиданной злобой, обидой и ненавистью. Должны были быть: Клиффорд, Энджи и их трое детей! В отчаянной злости она проклинала свою мать, своего отца, свою судьбу. Если она не смогла построить, она будет разрушать!

— Во всяком случае, даже если бы мы и хотели его продать (но мы не хотим!), то кому? — проговорила Синтия. — Те, кто купит, превратят его в компьютерный центр или в какую-нибудь водолечебницу. Они уничтожат деревья и срежут бульдозером мой прекрасный сад, чтобы соорудить бассейн.

— Я бы купила его, — с живостью сказала Энджи. — Мне нужен такой дом. Я бы здесь сохранила все, как есть. Я восхищена! Кусочек старой Англии! А вы могли бы по-прежнему приезжать сюда на Рождество. Вы оба, Клиффорд, Хелен и трое детей.

— Вы не сможете его купить, — потрясенно произнес сэр Отто. — Ведь мы запросим за него не менее четверти миллиона.

— Четверть миллиона! — воскликнула Энджи удивленно. — А я бы не удивилась, если бы вы запросили за него в два раза больше! Такое имение на свободном рынке стоит не менее полумиллиона, поверьте мне, я знаю.

Синтия повернулась к Отто.

— Мы могли бы купить ту прелестную усадьбу в Найтсбридже, — сказала она. — И мне не пришлось бы носить эти зеленые резиновые сапоги.

— Но я думал, тебе нравится…

— Только ради тебя, дорогой…

— А я все делал только ради тебя…

Все это была ложь, но святая ложь. Просто они знали, как сберечь покой и счастье друг друга. Они делали то, что хотели сами, но притворялись, будто делают это, чтобы доставить удовольствие другому. Даже ее амурные дела с мужчинами должны были убедить его, что она довольно соблазнительный кусочек, раз другие желают ее. Или, по крайней мере, так она себе все представляла.

— Возможно, конечно, я назвала слишком высокую цену, — попробовала поторговаться Энджи.

— Я думаю, что полмиллиона звучит вполне убедительно, — решил Отто. — И поскольку мы представим это, как нашу частную сделку, то вы сэкономите, отказавшись от услуг агента по покупке недвижимости.

Вот так все и устроилось, и Энджи приобрела Уэксворд-холл. Это поразит Клиффорда, Хелен и их троих детишек. Но они это заслужили, гадкие ничтожества, решила Энджи.

Энджи навестила Джона и Мэрджори Лэлли в их коттедже Эпплкор. Эти двое прекрасно ладили между собой. Дело в том, что Мэрджори привыкла ко всему относится с улыбкой, а Эвелин постоянно плакала.

— Джон, не глупи! — говорила Мэрджори, когда он вел себя неподобающим образом.

— Ой-ой-ой, ну что за характер! — восклицала она, совершенно спокойно наблюдая, как он кричит и беснуется.

— Джон, ты не можешь так говорить обо мне. Должно быть, ты говоришь о себе? — удивлялась она, когда он характеризовал ее всякими нелестными эпитетами.

Он много раз пытался найти другую, лучше ее женщину, но не мог. Если он почему-то не разговаривал с ней, она, казалось, и не замечала этого, но отправлялась пить кофе к соседям и разговаривала с ними. Иногда в таких случаях она делала попытку пригласить и его, но если он не отзывался или медлил, Мэрджори уходила одна. Она всегда говорила только о своих собственных чувствах, но не об его. Она выкинула вон всю старую мебель Эвелин и приобрела должным образом отреставрированную антикварную, ее она выбирала со знанием дела, чтобы не было никаких заплат, пузырей или стягивающих скоб, которые некоторые реставраторы накладывают для гарантии, но мебель из-за этого очень скоро становится утилем. Она избавилась от медной посуды и прорубила еще одно окно, через которое в коттедж хлынул поток прямых солнечных лучей. Она переоборудовала кухню и купила новую встроенную кухонную мебель за такую сумму, которая буквально привела в шок всех соседей. В конце каждого сезона она отправляла свою одежду в Оксфордский благотворительный комитет и покупала себе новую. Она провела инвентаризацию всех работ Джона. Мэрджори понимала все те трудности, которые он испытывал в творчестве, и всегда была в курсе его дел. У нее было и свое дело — она занималась художественным шитьем и изготовлением украшений, ее изделия даже выставлялись, и она имела некоторую известность в этой второстепенной области искусства, как она любила подчеркивать, — впрочем, она позволяла себе работать только, когда работал Джон. В любой момент она была готова отложить работу и переключить все внимание на своего обожаемого супруга.

О, Мэрджори была удивительная жена. Многие считали, что Джон не достоин ее. Напомню вам, что она имела собственный источник дохода, что значительно упрощало ее жизнь — она никогда не просила у него денег.

Джон теперь редко посещал паб, предпочитая компанию своей жены, с ее постоянно хорошим настроением и улыбчивостью. В постель она всегда ложилась первой и притворялась, что спит. Если он будил ее, она принимала его ласки с радостью и желанием. Если нет — она спала. Просто идеально! Такая жизнь, конечно, отразилась и на его работе. Он начал писать солнце над блещущей водой и золотые тыквы на кухне: он потерял интерес к смерти и разрушению. Он думал, что в ее возрасте уже поздно иметь ребенка, а она сказала, что нет. И они решились.

Она уговорила его встретиться с Хелен в Лондоне, когда он поехал на открытие новой художественной галереи в Хеймаркете. Джон разыскал на выставке Клиффорда. Потом Хелен приехала к отцу, и он позабыл все свои тревоги. Она взяла отца за руку, а Джон сжал ее руку, почувствовав такое знакомое, родное тепло.

— Мне кажется, я иногда бываю немного не в себе, — произнес он. Это прозвучало как извинение — и она приняла его. Только вот с Мэрджори она почти не разговаривала, хотя та, казалось, была очень рада ее приезду. Хелен понимала, что ей следовало бы быть поприветливей, но не могла.

— Будь довольна, что у него есть Мэрджори, — сказал Клиффорд. — Это снимает с тебя обязанность заботиться об отце. И только посмотри, как изменились его картины!

Он подослал Джонни сфотографировать последние картины Лэлли в инфракрасном свете (в сарае), когда обитатели коттеджа Эпплкор спали. И заметил, что стиль работ не изменился, изменилось только содержание. Правда, Клиффорду прежние картины отчего-то нравились больше, но зато новые, скорее всего, будут охотнее раскупаться. Ну что ж, что-то мы приобретаем, а что-то теряем, и может быть, такой перемены он ждал всю свою жизнь. Стоимость полотен Лэлли составляла с некоторыми отклонениями около восьми тысяч фунтов. Неплохо. Подобную сумму предлагал и Тейт, но сделка пока не состоялась.

Хелен заметила, что Мэрджори беременна, и расстроилась до слез.

— Это ужасно, — говорила она. — Эдвард, Макс и Маркус будут старше своей тетушки. Это ненормально.

— А может быть, это будет мальчик, — заметил Клиффорд. — Их дядя.

Ей даже думать об этом не хотелось, и она совсем расплакалась. Но не потому, что ее в самом деле тревожило именно это. Она оплакивала бедную Эвелин, которая так и не добилась того, чего хотела, и умерла, думая, что пытались достигнуть невозможного. И вот то, чего так и не добилась Эвелин, так легко удалось сделать Мэрджори.

Вскоре после того, как вопрос о приобретении Уэксфорд-холла был решен, в один из воскресных дней Энджи, как я уже говорила, нанесла визит Джону и Мэрджори. Джон был вежлив, корректен, абсолютно трезв и чисто выбрит, а Мэрджори — в домашнем просторном халатике — не скрывала свою беременность. Они беседовали за жареной бараниной с красносмородиновым желе (последняя банка из запасов, приготовленных еще Эвелин) и говорили главным образом о Клиффорде Уэксфорде, хотя Мэрджори все время старалась прекратить этот разговор.

— Ни в коем случае, — говорила Энджи, — вы не должны подчиняться условиям, оговоренным в контракте с Леонардос. Они ставят вас в какие-то совершенно неестественные рамки. Мы можем обратиться в Европейский Суд. По существу, этот контракт ограничивает ваше творчество тремя картинами в год, поддерживая тем самым высокую стоимость ваших произведений, но при этом выигрывают все, кроме вас. Весь доход получает галерея Леонардос, но не вы. Сколько они вам выплачивают?

— Две тысячи в год.

— Но это же ничтожно мало, — улыбнулась Энджи. — Это настоящая эксплуатация.

— Конечно, — сказал Джон, — я за год пишу не три, а гораздо больше картин. Но я не имею права их продавать.

— Он хранит их в сарае, где велосипеды, — заметила Мэрджори.

— Очень хочется посмотреть их, — загорелась Энджи.

Джон Лэлли пообещал, что покажет ей все как-нибудь в другой раз: тропка к сараю грязная, ступеньки там разбиты, освещение плохое.

Энджи сказала, что она неоднократно встречалась с Клиффордом Уэксфордом. Тот как-то рассказывал ей о случае, когда Джон много лет назад застал их вместе с Хелен, и Клиффорд ударил Джона и сбил его с ног. Клиффорд, конечно, заинтересован в том, чтобы все осталось, как есть. Он принадлежит к тому типу людей, которые сами очень стараются представить себя творческими личностями, но у них ничего не выходит. Она очень удивлена, что Джон Лэлли не остановил свою дочь, когда она вторично сошлась с Клиффордом, ведь после первого раза уже было ясно, что ничего хорошего не получится.

— Она мне не дочь, — снова взъярился Джон. — Она убила мою жену.

— Но, Джон, — предостерегающе начала Мэрджори.

— Ничего не «Но, Джон»! — оборвал ее, по своему обыкновению, художник.

— Ты снова за старое, — укорила его жена. Он замолчал.

— Не знаю, но после того, что случилось с Нелл… — вздохнула Энджи. — Конечно, мы тогда были дружны с Хелен, и я, со своей стороны, должна была подсказать ей, чтобы она лучше присматривала за Нелл, раз уж Клиффорд так упрямо себя вел. Дело, конечно, не в Клиффорде, но, по крайней мере, девочка была бы жива. Да, Клиффорду все сходит с рук! Вот, например, он, Джон Лэлли — ограничен в своем творчестве, фактически куплен им в собственность — да разве речь идет только о Лэлли — ведь и другие художники, живущие в этом мире, страдают от эксплуатации таких дельцов! Надо этому положить конец!

Ну можно ей, Энджи, хотя бы только заглянуть в этот сарай? Вот она бы брала себе всего десять процентов, как владелец галереи, ну еще немного на организацию выставки перед торгами, а после продажи картины художник получил бы не менее двадцати процентов чистой прибыли.

Джон Лэлли повел Энджи в свой сарай.

— Считайте меня своим другом, — говорила она. — Мы затаскаем Леонардос по судам. Посмотрите-ка, какие нашлись покровители искусства!

— Да, да, мы им покажем! — поддакивал ей Джон.

Мэрджори сказала потом мужу, что она сомневается в том, что Энджи была когда-то кому-то другом, но он уже ее не слушал.

Энджи завтракала с Саймоном Корнбруком в Дорчестере и как бы случайно упомянула, что Клиффорд время от времени встречается с женщиной по имени Фанни, его коллегой по Леонардос, их связь тянется уже несколько лет, с поездки Клиффорда в Женеву. Саймон не стал передавать эту новость Хелен, своей бывшей жене. Не потому, что ему нравился Клиффорд, просто он не хотел причинять страданий Хелен. Есть все-таки на земле чуткие люди, уверяю вас.

Энджи позвонила Клиффорду и предложила позавтракать вместе в «Клэриджес».

— Никогда! — возразил Клиффорд.

— Ну только еще разик! — настаивала Энджи. — Ничто тебе не угрожает! Наверное, мы уже стары для таких дел!

— Ты, может быть, — нагрубил Клиффорд. — А я еще нет.

Тем не менее, он приехал в «Клэриджес». Энджи была одета в белый шелковый костюм, который весь сиял и переливался, в отличие от самой Энджи. Костюмчик был перехвачен в талии изящной сверкающей цепью, скрепленной крупным бриллиантом, впрочем, Клиффорд слабо разбирался в том, настоящий это бриллиант или искусственный. Когда перед вами появляется женщина в таком поясе и предоставляет вам возможность расстегнуть его, трудно устоять и не сделать этого, хотя бы только для того, чтобы увидеть, как сверкает камень, когда пояс соскальзывает на пол. Клиффорд расстегнул его.

— Не представляю, как ты терпишь под своей крышей этого Саймона Корнбрука, — проговорила Энджи, этот черный вихрь из Южной Африки, удобно свернувшийся на отделанной медной инкрустацией кровати отеля «Клэриджес».

— Хелен считает, что мы должны себя вести, как культурные люди.

— Она считает… Она не считает… А отчего близнецы так похожи на него?

И для Энджи это было только начало задуманного.

Ну вот, читатель, Энджи забеременела от Клиффорда. Чего она и добивалась. Она все рассчитала. Удача была на ее стороне, увы, она часто сопутствует дурным замыслам. Видно, дьявол в самом деле помогает себе подобным. Энджи было сорок два — не тот возраст, чтобы забеременеть, не отдавая себе отчета в этом, попав в неудобное положение оттого, что с платья случайно соскользнул бриллиантовый пояс в номере люкс отеля «Клэриджес»! Как бы то ни было, но Энджи забеременела, как и намеревалась. (Вас возмущает, читатель, что специально для этого она заказала номер люкс? Но, надеюсь, вы воздадите ей должное — такая наглость заслуживает успеха!) Ее план, конечно, заключался не только в том, чтобы заиметь ребенка от Клиффорда, потому что она любила его. Ну хорошо, пусть любила, ведь и злые способны любить, не только добрые, — но она собиралась использовать свою беременность, как способ заставить Клиффорда жениться на ней — ведь разводился же он уже однажды с Хелен.

В те памятные часы в отеле «Клэриджес», когда был зачат ее ребенок, Энджи заронила в сознание Клиффорда мысль о том, что отец близнецов не он, а Саймон Корнбрук. Клиффорд четыре года терпеливо выносил шум и крики беспокойных близнецов, которых воспитывали в духе модной в настоящее время вседозволенности, в доме, где он принимал и своих требовательных и состоятельных клиентов. Он терпел все это, потому что был нужен Хелен, но как только мысль о ее неверности запала ему в голову, терпеть стало невмочь: эти близнецы — не его! Хелен ведь уже изменяла ему — значит, вполне могла и снова это сделать. Вполне могла забеременеть от своего бывшего мужа, Саймона, поскольку всегда жалела его и чувствовала себя виноватой, что так обошлась с ним, могла из жалости сотворить такую безрассудную глупость. А потом навязать этих близнецов ему, Клиффорду — хорош фокус!

Клиффорд из отеля направился прямо домой. Осмелюсь сказать, что шел он с чистой совестью. Он не был влюблен в Энджи, читатель, она даже не очень ему нравилась, хотя что-то его в ней действительно привлекало — но винить себя в том, что он изменил Хелен… нет, вовсе нет!

Он застал свою жену, сидящую за стаканом вина с ее бывшим мужем, Саймоном, они удобно расположились в солнечном паттио, под корзинами, с которых свисали яркоцветущие растения.

Это было последней каплей.

— Итак, — обратился он к этой паре, — вот что происходит, пока я на работе! Ну и дурак же я! Ты, ничтожная потаскушка (это адресовалось Хелен), навязала мне на шею своих щенков!

И так далее и тому подобное, включая какую-то уж вовсе несусветную чушь о том, что Хелен не только осмелилась пригласить Саймона на рождественский ужин, но и доверила ему разделать индейку, за которую заплатил он, Клиффорд! Напрасно Саймон пытался сказать, что Хелен уговорила его прийти на ужин из-за маленького Эдварда (а он ее сын от Саймона, зачатый ею в законном браке), что во время ужина сам Клиффорд буквально заставил Саймона разрезать индейку — нет, он не желал ничего слышать! И сейчас они встретились только для того, чтобы обсудить, в какую школу следует отдать Эдварда. Нет! Напрасно Хелен пыталась что-то объяснить и опровергнуть, со слезами на глазах говорила о своей невиновности и любви к Клиффорду. Нет!

И вот тогда Саймон сказал то, что незадолго до этого рассказала ему Энджи. Как объяснит Клиффорд свои довольно затянувшиеся отношения с Фанни или как ее там? Клиффорд признал, что действительно что-то было еще в Швейцарии, но он не считает это любовными отношениями, да и вообще это трудно назвать отношениями. Просто один раз они с Фанни поздно задержались в офисе, так как долго не могли разобраться с картиной одного мастера — подделка это или подлинник, а секс так освежает голову… К тому же бедная Фанни была давно и безнадежно влюблена в него, Клиффорда, и то, что между ними произошло, очень благотворно сказалось на ее работе. (На самом деле, читатель, Фанни, возможно, даже ненавидела его втайне, но ведь она была его подчиненной, значит, зависела от него, и, как многие женщины в ее положении, делала вид, что любит. Когда они занимались «любовью», ей так хотелось расцарапать в кровь широкую гладкую спину Клиффорда, но она не осмеливалась это сделать. Нельзя ставить подобные отметки на женатых мужчинах).

— Если я что-то такое и совершил, то меня довела до этого моя жена, — заявил Клиффорд. — А вот сейчас, только послушайте ее, обвиняет и говорит громкие слова!

Тут Хелен пришла в себя, она разом перестала плакать и доказывать свою невиновность.

— Ты сам понимаешь, что виноват, — сказала она Клиффорду, — поэтому и ведешь себя так.

Разумеется, она была права.

— И тем более, такое поведение непростительно. Я не хочу больше жить с тобой после всего, что произошло, вот так!

— Тогда убирайся из моего дома, — произнес он, разом похолодев от такого неожиданного поворота событий и ненавидя ее за то, что теперь она стала обвиняющей стороной и заговорила о том, что действительно напугало его. Развод! Да еще все произошло при свидетеле. И развод был тем более реален, что этим свидетелем был Саймон Корнбрук.

И представляете, что сделала Хелен? Она набралась смелости, решительно шагнула к Клиффорду и заявила:

— Нет, уйдешь ты!

И столько было в ней гневной решимости, что он так и сделал, хоть и был очень зол. Он капитулировал, читатель. Он ушел.

Как часто женщинам после неудачного замужества их бывшие мужья дают понять, что дом — это собственность мужа, и расставаясь с мужем, она сразу лишается всего. На самом деле у нее больше прав — и уйти, скорее всего, должен он. И если она во всеуслышание заявила о своих правах и если виновен он — то он должен покинуть этот дом.

Клиффорд, конечно, думал, что уйдет на недельку-другую, чтобы проучить Хелен. Она осознает, насколько любит его, будет просить, чтобы он вернулся, и простит ему прошлые грехи. И они снова будут счастливы, а их любовь станет чище, сильнее и искренней. А он ни за что больше не будет спать с Фанни, не будет встречаться с Энджи…

Но, читатель, не получилось так, как ему хотелось. На этот раз ему не повезло!

Клиффорд переселился из их общего с Хелен дома в роскошную квартиру в Мейфере — одном из самых фешенебельных районов Лондона. Эту квартиру Леонардос предоставлял самым важным своим клиентам — тем, которые увидев такой раритет, как картина Рембрандта, неожиданно появившаяся в продаже, могли сказать, не задумываясь: «Мне это нравится! Я беру!»

Но Клиффорд был привычен к роскоши, и она не компенсировала ему утрату семейной жизни. Он скучал не только по жене, но, как ни странно, и по несносным близнецам. Вдруг он понял: что не следовало ничуть расстраиваться из-за масляных пятен на дорогих обоях ручной работы или из-за того, что тебе не дают спокойно послушать «Фигаро» и постоянно пристают с какими-то детскими проблемами. Всего-навсего следовало оклеить стены обычными моющимися обоями, а оперу можно слушать (тихо!), когда дети уснут — ведь другие так и делают. Клиффорд не верил всерьез, что близнецы не его, а Саймона. Более того, он совсем не собирался так уж сильно ссориться с Хелен. Он осознал, что ему следует отказаться от своей привычки соблазнять женщин, находящихся в его подчинении, иначе впоследствии приходится быть с ними жестоким. Именно эта его привычка, со стыдом признался он себе, и привела к тому, что произошло.

Он понял все это в течение тех ужасных шести недель, когда он ждал, что Хелен позвонит ему и попросит прощения, и они помирятся. А она все не звонила и не звонила. Он не привык к отказам и не мог смириться с тем, что его так отбросили, поэтому совершенно был выбит из колеи.

Теперь у него было время обо всем подумать. Всю свою прошлую жизнь он был слишком занят, на размышления не оставалось времени. Даже в праздники он всегда был чем-то занят: завязывал какие-то новые знакомства, ездил осматривать какие-то склоны, пригодные для спуска на лыжах, или какую-нибудь виллу. Если даже поездка была неудачной, то, по крайней мере, он приобретал лучший в городе загар, приобретал его раньше всех каждый год! О, глупость, глупость! О вечная суета! Как очевидно это стало теперь для него! Он любит Хелен, любит свой дом, своих детей. Вот это и есть самое главное. (Люди могут меняться, читатель, поверь, могут!)

— Нет, — сказала Хелен. — Нет, я все обдумала. К хочу развода, Клиффорд. С меня довольно.

Она была непреклонна. Она даже не хотела увидеться с ним. Она наслушалась своих друзей, которые упрекали ее в том, что она слишком пассивна, чувствительна, слишком женственна и беззащитна, что ведет себя как мазохистка. Хуже того — родители Клиффорда, казалось, тоже были на ее стороне.

Отто и Синтия, так необдуманно продавшие свой чудесный дом, теперь старались приспособиться к тесной квартирке, которая почему-то считалась удобной для двух пожилых людей. В результате всех этих переживаний они постарели лет на десять.

— Ты себялюбивый, эгоистичный, упрямый и беспринципный человек, — сказала ему мать — его собственная мать!

Конечно, ей и самой в это время несладко приходилось. Сделай три шага в их новой квартире в Челси Клойстерс — и упрешься носом в стену.

Она вдруг почувствовала себя такой старой! Ей так хотелось вернуться в свой большой чудесный дом, который теперь был продан — какой черт их дернул этой проклятой Энджи. Какой им толк от денег, помещенных в банк? Хотя сэр Отто казался вполне дольным жизнью: он мотался в Министерство Обороны и обратно, часто ездил в кратковременные командировки в Штаты в сопровождении Джонни — однако, когда она тайком заглянула в его паспорт (ему, разумеется, она ничего не сказала), то не обнаружила там ни одного штампа о въезде и выезде.

Между тем, Энджи занималась перепланировкой бывшего дома Клиффордов и превращением его в загородный аукционный зал под названием Оттолайн — там будут устраиваться аукционы по продаже наиболее редких и замечательных произведений искусства. Конечно, деревья были срублены, сад срезан бульдозером, а в оранжерее разместился плавательный бассейн с подогревом. Оттолайн станет достойным конкурентом Леонардос, что, конечно, для последнего будет очень неблагоприятно. Аукционы Сотби, Кристи и Леонардос уже несколько десятилетий главенствуют в мире искусства, счастливо деля между собой редкие произведения и прибыль от их продажи. Что же задумала Энджи? Ведь она, в конце концов, все еще была одним из директоров Леонардос! И вдруг решила нагадить в собственном гнезде! И в гнезде Клиффорда. Использовать для таких целей его фамильное имение! Как воспримет это сентиментальный Клиффорд…

Мы-то с вами, дорогой читатель, точно знаем, что задумала Энджи. Она окружила Клиффорда прямо-таки колючей изгородью, чтобы потом оказаться единственным спасением для него. В один из тех дней, когда ему было совсем плохо, она появилась, чтобы сообщить ему три вещи. Для этого Энджи пригласила его в Оксфорд. Клиффорд превосходно смотрелся на веслах: видный, мускулистый, красивый мужчина, а сама Энджи села спиной к солнцу, надела шляпу с широкими опущенными полями и тоже выглядела весьма неплохо.

— Что и говорить, твой контракт с Джоном Лэлли не выдерживает никакой критики с точки зрения европейских законов. У каждого художника должно быть право писать когда и как он хочет, никто не имеет права ограничивать его в творчестве. Он подает на тебя в Европейский Суд. Да, это я посоветовала ему так сделать. И он придет ко мне, под крышу Оттолайн, когда ему откажут в Леонардос.

Стоимость картин Лэлли сейчас исчислялась в сотнях, а не в десятках тысяч (вот как могут опытные профессиональные манипуляторы набить цену художнику). Если теперь Джон Лэлли начнет писать свои картины в неограниченном количестве, то те же деньги, которые получал Леонардос, ограничивая его творчество, Оттолайн все равно заработает, даже если цена его работ несколько понизится из-за того, что их будет больше в последующие годы. Но пусть Джон Лэлли не воображает, что он заработает намного больше, несмотря на ее обещания. Энджи сказала ему, что цена картин будет согласовываться с ним. Но так будет только с новыми произведениями, а не с теми, которые были написаны раньше. Он не подумал об этом. А она не подсказала ему. Он слишком много выпил за барашком с красносмородиновым желе. Она же, конечно, почти не пила.

И еще Энджи сказала:

— Клиффорд, я беременна. У меня твой ребенок!

Он не осмелился потребовать объяснений. Даже прежний Клиффорд смутился бы, такой стальной блеск был в глазах Энджи. А этот новый Клиффорд — ему даже думать не хотелось о том, чтобы Погубить чью-то жизнь, новую жизнь. Он стал необыкновенно добрым, даже нежным. Читатель, если бы Клиффорд не был так одержим жаждой наживы, если бы только деньги и золото не были так притягательны для него, если бы Синтия сильнее любила и понимала своего сына… если бы только! Что толку повторять «если бы только»! Но задуматься над этим все же интересно.

И еще одно сказала Энджи:

— Подумай, Клиффорд, если бы мы — ты и я — объединили наши капиталы и наше влияние, вместе мы могли бы править миром! (Надеюсь, она имела в виду мир искусства. Конечно, так).

— Как ты понимаешь это, Энджи? Объединить все?

— Женись на мне, Клиффорд.

— Энджи, я женат на Хелен.

— Более, чем глупо с твоей стороны, — возмутилась Энджи и рассказала Клиффорду, что Хелен была в любовной связи (якобы) с Артуром Хокни, чернокожим нью-йоркским детективом, которого Хелен нанимала для розыска маленькой Нелл в те далекие ужасные дни вскоре после исчезновения девочки.

Мы-то с вами знаем, читатель, что хотя Артур и был несколько лет влюблен в Хелен, но любовь его была безответна, и ничего между ними не было, ни-че-го! А теперь он был очень счастлив со своей Сарой, а последнее время, с ее помощью, стал настолько уверен в себе, что даже выступал с трибуны на заседании Фонда поддержки художников-негров в Виннипеге. Энджи знала все это, но Энджи была не из тех, кто позволял правде встать между нею и ее целью.

— Я не верю тебе, — сказал Клиффорд.

— Она сама говорила мне как-то об этом, — снова солгала Энджи, — когда была пьяна. Есть такие женщины, крайне неосторожные, когда выпьют. И с Хелен это часто бывает. Я думаю, весь Лондон уже знает. Если она рассказывала мне, то могла рассказать и еще кому-нибудь.

А Хелен, действительно, иногда пила слишком много, и Клиффорду это очень не нравилось, тем большего эффекта добилась Энджи своими интригами. Хелен была одной из тех несчастных (или счастливых женщин, на которых чайная ложка вина действует так же, как на других полный стакан джина. И конечно, вы знаете, читатель, как бывает на дружеских коктейлях или встречах по поводу открытия какой-либо выставки: то и дело появляются подносы с напитками, кругом царит шум и всеобщее возбуждение, дамы прекрасно одеты и привлекательны — а Хелен всегда была в центре внимания: рождение очередного ребенка прибавляло ей очарования, а не лишние сантиметры к талии, — и вот в этой обстановке ее рука чаще тянулась к вину, чем к апельсиновому соку. Да что тут объяснять, читатель, вы и сами все понимаете!

Так или иначе, дорогой читатель, не прошло и трех месяцев, как с помощью Энджи тоска Клиффорда заглохла и сменилась озлоблением и неприязнью, и развод стал делом решенным.

Как нам уже известно, Энджи очень надеялась, что Клиффорд женится на ней. Он действительно собирался это сделать, так как теперь, когда он потерял Хелен, для него все вдруг потеряло смысл: все, что у него осталось — это Леонардос, его работа — единственное, как теперь с сожалением приходится признавать, в чем он преуспел в своей жизни. Даже его собственная мать была против него. (Иными словами, Клиффорд был очень-очень подавлен). Наверное, ему ничего больше не оставалось в его положении, как жениться на Энджи. Может быть, мы с вами, читатель, и считаем, что для этого брака недостаточно оснований, но Энджи думает иначе. У богатых все не так, как у нас с вами. Они намерены добиваться того, чего хотят, и обычно добиваются. Чувство собственного достоинства как-то не учитывается ими, когда они идут к своей цели. Я не могу сказать, что они более счастливы из-за этого, но богатым каким-то образом удается не придавать большого значения тому, будет ли их брак счастливым или несчастливым.

Кроме того, у Энджи скоро должен появиться ребенок. Потеряв Нелл, в которой он души не чаял, Клиффорд осознал (что, к сожалению, сознают не все мужчины) каким счастьем одаривает родителей ребенок.

— Я подумаю, — сказал он Энджи.

Этот брак принес бы Клиффорду большую материальную выгоду, как и втолковывала Энджи. Само собой разумеется, что, когда Энджи Уэлбрук станет миссис Уэксфорд, Оттолайн сольется с Леонардос, и тогда она вновь уговорит Джона Лэлли, ограничить его «производительность» до того максимально приемлемого уровня, который был бы выгоден всем (кроме, разумеется, самого художника). Она намерена была также приостановить свою деятельность в «колониях» (ей нравилось так называть Южную Африку, Австралию и т. п.) и представлять в художественной галерее Йоханнесбурга только мастеров старой школы, популярность которых неуклонно падала на Европейских рынках, где диктовали свои вкусы снобы. Она могла бы открыть вместо этого галерею Австралийского искусства и назвать ее Оттолайнс (теперешний Оттолайн отличается от Леонардос только названием).

А Клиффорд мог бы, если бы захотел, навещать своих близнецов, и они могли бы даже приезжать погостить к отцу, единственное условие — он не должен видеться с Хелен.

— Пусть их навещает Саймон, — сказал Клиффорд. — Он их отец.

Он затеял встречный бракоразводный процесс и выиграл его.

Хелен без конца плакала, и никто не мог утешить ее, хотя многие пытались. Такого она не ожидала, совсем не ожидала.

Вскоре она приехала домой, в Эпплкор, чтобы там выплакаться. С ней было трое детей.

— Я тебе говорил, — произнес Джон Лэлли, но и только.

— Не говори с ней так, — сказала ему Мэрджори, и он замолчал.

В коттедже сразу стало тесно, — Хелен, трое детей, да еще беременная жена — и Джон сбежал в сарай.

— Я мешаю вам, — застеснялась Хелен. — Извините.

— Вы всегда вам рады, — запротестовала Мэрджори. — Я знаю, что не могу заменить твою мать. Знаю, что ты неодобрительно относишься к тому, что у нас будет ребенок…

— Нет, я не… — начала Хелен и вдруг замолчала.

Нельзя было не оценить такую женщину, как Мэрджори, которая сделала счастливым ее отца. В свободное время он даже стал разрисовывать мебель. И теперь обычные кухонные стулья были расписаны яркими цветами и птицами.

— Что мне делать с моей несчастной жизнью? — снова расплакалась Хелен. — Я так много напутала в ней.

Еще одна, живая птичка, малиновка — как их тут много развелось — мелькнув красноватой грудкой, запрыгала за окном в саду, и Хелен невольно улыбнулась. Не имела она права предаваться отчаянию: у нее дети, и надо думать о них.

— Все оттого, что ты всю жизнь зависела от других людей, — сказала Мэрджори. — Учись полагаться только на себя.

— Мне уже поздно меняться, — проговорила Хелен, которой на вид можно было дать не больше восемнадцати.

Мэрджори засмеялась, а на кухню гурьбой ввалились Эдвард, Маркус и Макс и потребовали есть. Такие вот требовательные теперь дети. Они привыкли пить апельсиновый сок, а когда-то дети прежних поколений пили просто воду. Ну, читатель, вы и сами знаете, какие у нас дети.

— Мне нестерпима мысль о том, что придется просить у Клиффорда денег, как когда-то раньше, — проговорила Хелен. — Этого мне не вынести.

— Заработай их сама, — решительно сказала Мэрджори. — У тебя столько возможностей.

И серьезно все обдумав, Хелен, конечно, нашла выход.

Когда точно в срок родилась маленькая Барбара, Энджи сказала Клиффорду:

— Назначим свадьбу на Рождество.

— Нет, — возразил Клиффорд.

— Почему?

— Потому, что это день рождения Нелл.

— Кто такая Нелл? — удивилась все забывшая к этому времени Энджи.

Клиффорду вовсе не хотелось жениться на ней, даже после всего, что произошло. В последнее время Энджи проявляла большую выдержанность, да и настроение у нее было неплохое, однако в течение всего трех месяцев она успела нанять и выгнать одного за другим несколько человек из прислуги. Клиффорд не мог и сравнивать Энджи с Хелен: Энджи была настолько же зла и раздражительна, насколько Хелен добра и покладиста; было очевидно, что те черты характера Энджи, которые она сама считала вспыльчивостью и прямотой, на самом деле были необузданным своеволием и грубостью. Но, с другой стороны, она, может быть, не станет так легко изменять ему с другими мужчинами и, конечно же, не пригласит на Рождественский ужин своего бывшего мужа, не будет вечно все забывать и опаздывать на встречи? Нет, на нее не похоже. Конечно, брачный союз Уэлбрук-Уэксворд надежен и выгоден, за ним стояли десять золотых приисков и большое количество ценных картин из коллекции Уэлбруков — и Клиффорд отбросил последние сомнения.

В конце концов бракосочетание состоялось, но не на Рождество, а в другой день. Это была первая суббота января. Было дождливо и ветренно — тщательно уложенные локонами волосы Энджи полностью развились, ее длинный нос от холода стал чересчур красным и заметным, а мы с вами знаем, читатель, что внешность Энджи полностью зависела от всех тех услуг, которые мог предоставить салон красоты. Увы, вмешательство погоды не оставило и следа от результата этих услуг. Что касается белого платья, в которое без тени сомнения облачилась Энджи, то оно было какого-то сурового голубовато-белого цвета, а не теплого желтовато-белого, что ей больше бы подошло, к тому же на нем было слишком много оборок и рюшек. К сожалению, невестам перед свадьбой часто изменяет чувство меры, и Энджи не стала исключением. Кое-что не зависит от денег. Стоя рядом с ней, Клиффорд вспомнил нежную, мягкую красоту Хелен и чуть не забыл ответить «да» на традиционный вопрос к жениху, но Энджи вовремя толкнула его в бок. Он произнес то, что требовалось. Вот и все.

Клиффорд и Энджи сначала жили в Белгравии, где арендовали огромный, великолепный особняк, чересчур большие комнаты которого больше подходили для демонстрации произведений искусства, чем для проживания; потом уехали в Нью-Йорк, где сняли пентхаус на Манхэттене, из которого открывался прекрасный вид на Центральный Парк и который имел такую надежную защиту от ограбления, что самим хозяевам требовалось не менее десяти минут, чтобы войти в свое жилище. Забота о маленькой Барбаре была возложена на посменно дежурящих нянюшек-северянок.

Когда родители уезжали в Нью-Йорк, Барбара оставалась в Белгравии под присмотром нянек. Энджи говорила, что ребенка небезопасно возить в Нью-Йорк, но Клиффорд понимал, что она просто не хочет, чтобы рядом был ребенок. Беременность сослужила свою службу, а живой ребенок не нужен был ни здесь, ни там.

Клиффорд заботился о Барбаре как мог, но у него было совсем мало свободного времени. Барбара росла тихой, спокойной девочкой, казалось, даже слишком тихой и спокойной.

Дружили теперь Уэксфорды с деловыми людьми среднего возраста, весьма скучными. У Энджи не было времени на писателей, артистов и прочих чудаков. А поскольку и сам Клиффорд стал скучным и нудным, это его вполне устраивало. И наверно, просто Клиффорду чудовищно не повезло, когда вдруг его деятельность в Нью-Йорке, связанная с Леонардос, вошла в противоречие с законом. Это случилось на четвертый год после женитьбы на Энджи.

В этом году Нелл, удачно поселившаяся в семье Килдаров в Пограничном собачьем питомнике, должна была сдавать экзамены по программе средней школы: искусство, история, география, английский, математика, естественные науки, рукоделие, религиозные знания, сельскохозяйственные работы, французский язык. Она хорошо успевала по всем предметам, кроме математики, особенно хорошо у нее шел французский. «Ты говоришь по-французски, как будто на родном языке», — замечал учитель. Мы с тобой, преданный мой читатель, знаем причину этого, хотя сама Нелл уже все позабыла. Она теперь редко вспоминала эпизоды из своей жизни до того, как поселилась в Рюэлине. Она была в том возрасте, когда живут настоящим, не заглядывая ни в прошлое, ни в будущее.

Ее интересовал мальчик по имени Дэй Эванс, которого очень взволновал интерес такой девушки к его персоне, так как ко многому обязывал. В самом деле, она была слишком великолепна для обычного класса — с ее густыми белокурыми локонами (то, что когда-то ее обрили наголо в детском распределителе, пошло на пользу ее волосам — так считает мой парикмахер), прямым носиком, полными красивой формы губами, сияющими глазами и по-женски чарующей улыбкой.

А как поживают ее сводный братик Эдвард и ее родные братишки, близнецы Макс и Маркус? Кто-то сказал, читатель, что дети влюбленных растут сиротами. Хелен, по воле рока и Энджи, вторично покинутая Клиффордом, любовь к которому никак не умирала в ее сердце, переключила все свое внимание на детей, и для них это было большим благом. Эдварду сейчас было двенадцать, а Максу и Маркусу — по восемь. Три мальчика! И у них еще была сводная сестра — дочь Клиффорда и Энджи — Барбара. В тот день, когда Хелен узнала о рождении Барбары, она чуть не умерла от боли, тоски и ревности, так ей было плохо. Нельзя ненавидеть маленького ребенка, да еще такого милого и послушного, как Барбара, и Хелен понимала это, но ничего не могла с собой поделать. Когда-то Клиффорд украл у нее ребенка, потом бросил ее и детей. Она пыталась объяснить свое состояние Мэрджори.

— Мне кажется, что во всем, что произошло, виновен этот ребенок, — говорила она.

— Вряд ли это справедливо, — возразила Мэрджори, самая благоразумная из женщин. Своего сына она назвала Джулиан — еще один мальчик в семье, сводный брат Хелен, дядя Нелл. Непостижимо!

— Ну почему же у нее родилась девочка? — рыдала Хелен. — Это несправедливо. Сам дьявол ей помогает!

— Но у тебя ведь тоже была девочка, — сказала Мэрджори. — У тебя была Нелл.

В этот момент Хелен почувствовала внезапную ненависть к своей мачехе за то, что та осмелилась напомнить ей о ее пропавшем ребенке, но это длилось только мгновение.

— Эта злость совершенно лишает меня разума, — произнесла, опомнившись, Хелен. — Просто не знаю, что делать.

Она снова поступила в Королевский Колледж на курсы повышения квалификации по моделированию и рисунку тканей. Занятия иногда воодушевляли ее, иногда расстраивали — так много лет потеряно зря. Кто-то же виноват в этом?

Этим вечером она достала папку, где хранила пожелтевшие и потертые фотографии маленькой Нелл — совсем малютки и постарше — долго и пристально разглядывала их и снова почувствовала: Нелл не погибла. Нет-нет. Она такая же живая, как и Барбара.

И Хелен вспомнила Артура Хокни. Ей вдруг захотелось узнать, что с ним. Она нашла его рабочий номер телефона в старой записной книжке и позвонила ему. Ей сказали, что он ушел с этой работы. Теперь он занимается патронажной деятельностью — руководит культурно-просветительным центром для детей из неимущих семей в Гарлеме. Но телефон его дали.

Между тем, читатель, Нелл завалила экзамен по математике. Я думаю, она сделала это нарочно из солидарности со своей лучшей подругой Брендой. Бренда неудачно сдавала экзамены. Во всяком случае, в день экзамена Нелл преднамеренно не взяла с собой медвежонка на серебряной цепочке, свой маленький оловянный талисман с драгоценным кулоном внутри, который всегда приносил ей удачу.

Хелен очень изменилась, это факт. Вспомним, она очень рано вышла замуж, она просто не успела развить свои способности, оценить свои симпатии или антипатии. Она росла с отцом, обладающим очень трудным и деспотичным характером, и совершенно затюканной матерью, и с раннего детства ей приходилось осваивать очень тяжелую для ребенка роль миротворца, ей выпала участь маленького буфера, постоянно стоящего между двумя вечно воюющими взрослыми, она все время старалась, на сколько хватало сил, сохранить мир в семье. Потом, когда она вышла замуж за Клиффорда, то волей-неволей переняла его взгляды, поскольку своих-то у нее и не было. Под его влиянием она превратилась из наивной и бесхитростной (более или менее) девчонки в спокойную умную женщину, которая разбиралась в каталогах вин, и могла без устали говорить о том, как отличить сундук эпохи Якова I от подделки, но у нее не было иного выбора, как только любить то, что нравилось ему, и презирать то, что презирал он.

Когда Саймон занял место Клиффорда в супружеской постели, она переняла политические взгляды своего нового мужа, его добродушный практицизм и цинизм. Только женщины способны привыкнуть во всем соглашаться с мужьями во имя сохранения спокойствия и мира в доме, но, увы, в конце концов, ни к чему хорошему это не приводит. Женщины буквально «зажимают» себя — в этом состоянии они ложатся спать, в таком же состоянии просыпаются, и все это кончается депрессией.

Но теперь, когда трое мальчишек задавали ей бесконечные вопросы, а ответы на них нельзя было спросить ни у Джона Лэлли, ни у Клиффорда Уэксфорда, ни у Саймона Корнбрука — надо было отвечать на все и за все самой. Оказалось, что Хелен вполне может с этим справиться, только следовало смириться (хотя и не совсем это удавалось) с горем, утратами и одиночеством.

Клиффорд теперь обращался к Хелен только через своих поверенных (или Энджи заставляла его так поступать? Нашел же себе пару!). Он заставлял ее выпрашивать у него средства к существованию и требовал аргументировать даже ничтожные суммы. Это было унизительно. Но она смогла понять, что во многом виновата сама. Были же и у нее какие-то способности, но она похоронила их в себе. Она сама возложила ответственность за свое существование на других, а теперь вот и расплачивается за это.

Хелен была женой, хозяйкой, матерью и думала, что этого достаточно. Но ведь и матерью она была не такой уж хорошей — разве не потеряла она Нелл? Наверное, и жена из нее получилась так себе — ведь потеряла она мужа? Теперь, когда она лишилась статуса жены известного человека, когда ее перестали приглашать на разные вернисажи и шоу, когда модные и именитые друзья отвернулись от нее, сразу стало ясно, что за свою сознательную жизнь она научилась только просить денег — но и это как-то перестало у нее получаться.

И вот она решила освободиться от зависимости, от унижения перед Клиффордом. Она поступила на курсы. Она прибегла к помощи старых знакомых и заняла у них денег под залог принадлежавшей ей работы раннего Джона Лэлли — этюда с котом-утопленником. Этот этюд был подарен ей отцом на восемнадцатилетие.

— Он похож на твою мать после беготни по магазинам в дождливый день, — пошутил он по этому случаю и неприятно рассмеялся: ха-ха-ха!

Хелен убрала этюд в ящик комода и больше не доставала: он ей внушал отвращение. Но сантименты ни при чем, когда надо получить деньги, чтобы начать собственное дело. Она достала рисунок из комода и пошла с ним в банк, где и оставила его в залог. Так в лондонском мире моды появился новоиспеченный дизайнер: ее фирма получила название «Дом Лэлли».

Отец был взбешен — он считал, что она дискредитирует его фамилию. Хелен только посмеивалась — отец постоянно от чего-либо приходил в ярость. А кроме того, его ярость как-то теперь утратила свою силу. Приходя в Эпплкор, Хелен часто заставала его с ребенком на руках: он кормил из бутылочки своего маленького сына Джулиана. Мэрджори было трудно кормить ребенка грудью, или, по крайней мере, так она говорила. Хелен же подозревала, что Мэрджори хитрит для того, чтобы заставить Джона привыкнуть к своему новому сыну и сблизиться с ним. Так и вышло.

Саймон, конечно, предлагал Хелен снова выйти за него замуж. Но она засмеялась и сказала, что с нее довольно. Некоторые узлы, хотела она ему сказать, надо уметь рубить, незачем их сильнее запутывать. Интересно, читатель, что, как только изменилась жизнь Хелен, изменился весь стиль ее поведения, даже ее красота. Теперь она уже не казалась хрупкой и немного томной — она так и искрилась энергией. Клиффорд, увидев как-то свою бывшую жену в телевизионной программе, был поражен: что с ней произошло? Почему она не зачахла от тоски, потеряв его? Энджи сказала, что изменилась Хелен только внешне, а под этой новой внешностью, внутри — та же беспомощность, безнадежность, пассивность, словом, Хелен — дочка багетного мастера, когда-то камнем висевшая на шее отца, едва ли уж изменится. И Энджи выключила программу.

Клиффорд не стал спорить, но когда следующий чек, посланный им Хелен, три недели спустя вернулся, он очень удивился. Он подумал даже, не навестить ли ему Хелен, но сообразил, что своим появлением он смутит близнецов, отцом которых он так решительно отказался себя считать. Поэтому он ничего не предпринял, но теперь снова к нему во сне стала приходить Хелен, а с нею иногда и маленькая Нелл, такая, какой он ее видел последний раз. И туда, куда он уходил со своей истинной женой и потерянной дочкой, Энджи вход был заказан.

Таково было положение дел, когда Хелен снова обратилась к Артуру Хокни. Он приехал с Сарой, которая к этому времени стала его женой, и с собакой Ким, которая теперь превратилась в элегантное, хорошо воспитанное животное — теперь ее можно было спокойно вводить в самые шумные и дорогие гостиные. Артур приехал неохотно. Он все еще хорошо помнил ту боль, которую причинила ему Хелен в злополучную ночь, когда попросила его посидеть с ребенком и не вернулась домой. Почему он должен все это пережить снова? Но увидев ее, он сразу понял две вещи: во-первых, что она изменилась, во-вторых, что он больше не влюблен в нее. Он любит Сару: Сара ничуть не проигрывала рядом с Хелен — это было приятное для него открытие.

— Я никак не могу расстаться с призраком Нелл, — сказала Хелен, — и со своей надеждой. Если бы это действительно был только призрак… Но мне кажется, что где-то живет настоящая, живая Нелл! Артур, попытайтесь еще раз!

— Я больше не занимаюсь расследованиями, — напомнил он. — Я теперь работаю в ассоциации по расовым проблемам.

Он преподавал также в колледже, где когда-то учился сам, — вел там курс общего права.

Но он предпринял еще одну попытку. Он снова наведался в маленький одноквартирный домик миссис Блоттон и обнаружил, что ее уже там нет. На картонной вывеске в окне значилось, что теперь здесь ведет прием миссис М. Хэскинс, ясновидящая.

Миссис Хэскинс оказалась пышнотелой особой лет пятидесяти, с двойным подбородком, низким голосом и большими, усталыми, очень красивыми глазами.

— Миссис Блоттон ушла, — сказала она. — Ушла далеко, где вы уже не сможете следить за ней.

— Куда же это?

— По другую сторону Смерти, — ответила миссис Хэскинс. — В светлый загробный мир.

Бедная миссис Блоттон, никогда не курившая сама, умерла от рака легких, как жертва пассивного курения.

— Сколько лет она дышала дымом сигарет, которые без конца курил ее муж!

— Мне очень жаль, — сказал Артур.

— Смерть — повод для радости, а не для печали, — возразила миссис Хэскинс и предложила Артуру предсказать его будущее.

Артур согласился. Вообще-то он не верил, или почти не верил в предсказания. Однако временами ему самому казалось, что он знает больше, чем может разумно объяснить, — и если с ним происходит такое, то почему этого дара не может быть у других? Всегда заманчиво заглянуть в будущее — что там дальше?

Миссис Хэскинс взяла его тяжелые черные руки в свои, немного поизучала линии на ладонях и отпустила.

— Вы сами можете все предсказать для себя, — проговорила она, и он понял смысл этих слов, или наполовину понял… Упрямый чернокожий законовед, бывший нью-йоркский детектив привык полагаться на свой профессионализм, во всяком случае, верил в него больше, чем в загадочную способность видеть сквозь кирпичные стены! Он собрался уходить.

— Она сама найдет дорогу домой, — неожиданно проговорила миссис Хэскинс, плоскостопо прошаркав с ним до дверей. На ее грубых выгоревших колготках были спущены петли, и варикозные вены проступали сквозь них толстыми канатами, но глаза ее сияли.

— Кто? О ком вы говорите?

— О той, кого вы ищете. Потерянная девочка. Она сильная. И закаленная душой. Она из тех, кто умеет добиваться своего.

И это было все, что требовалось узнать от Мэри Хэскинс. Этого было более чем достаточно, это было важнее всех возможных предсказаний! Больше, чем мы могли рассчитывать, читатель!

Артур вновь посетил Хелен и сказал, что след Нелл окончательно потерян, — и Хелен следует жить не прошлым, а настоящим. Он был рад покончить с ролью детектива — слишком много огорчений приносила ему эта работа. Вот и сейчас она снова заставила его вспомнить о том, что лучше было бы оставить в прошлом и никогда больше к этому не возвращаться. Он не хотел больше терзать себе душу: он хотел жить здесь и сейчас, не ходить снова по грани между прошлым и будущим, слишком много переживать и слишком мало верить.

— Как вы изменились, — сказала Хелен.

Правда, она еще не совсем поняла, насколько он изменился и почему. Но почему-то теперь ей с ним было легче разговаривать. Ей понравилась Сара. Хелен порадовалась, что он счастлив с ней.

— Это все из-за ребенка, — сказала Сара. — После рождения ребенка он, наконец, угомонился и остепенился.

Конечно, так и было: появление детей очень многое меняет в характере как мужчин, так и женщин. Однако, мне кажется, что Артур, наконец, освободился от угрызений своей неспокойной совести, еще тогда, когда он последний раз был у миссис Блоттон, — с тех пор и начало изменяться его отношение к жизни. Миссис Блоттон, может быть, сама того не сознавая, сделала много добра в своей жизни — и заслуживает доброй памяти. Да покоится она с миром!

Мистер и миссис Килдар уехали на месяц в отпуск — в августе, как раз в том году, когда Нелл сдавала экзамены по программе средней школы. Они поехали в Грецию, оставили вместо себя Нелл и Бренду и доверили им уход за собаками. Лето — очень напряженное время для таких питомников. Вы же понимаете — люди хотят уехать на отдых, иногда за границу, и часто не могут взять с собой собак или же, наоборот, берут их с собой, но не могут при возвращении свободно ввезти их обратно в страну из-за опасности заражения бешенством. Килдар открыл при своем питомнике санкционированный карантин, рассчитанный на дюжину таких животных. Там они содержались в полной изоляции необходимые восемь месяцев. Это требовало много дополнительной работы — хотя и давало значительный доход — ведь животных следовало не только обучать и кормить, надо было с ними и поговорить, и утешить, ведь, оставшись без хозяев, некоторые из них впадали в апатию, отказывались от еды, худели, другие становились вялыми, скучными — и толстели. Такое состояние животных, естественно, вызывало тревогу и недовольство клиентов. Так или иначе, усталые мистер и миссис Килдар были рады уехать и отдохнуть от такой работы.

Нелл и Бренда, само собой разумеется, не очень обрадовались тому, что они остаются. Бренда ни разу в жизни не была за границей, и ей тоже очень хотелось, а Нелл, как нам известно, была, но ничего об этом не помнила. Никому не пожелаю работать прислугой у собак, особенно, когда тебе всего шестнадцать, как Нелл! Бренда выглядела лучше, хотя и страдала из-за угрей на подбородке, — однако, по сравнению с Нелл, у нее был более здоровый вид. Она была невысокой и коренастой — что, конечно, не украшает девушку, и к тому же щеки ее были весьма пухлы, а глазки — малы. Как несправедлива бывает жизнь!

— Как ты думаешь, справятся они? — спросила у мужа миссис Килдар.

— Конечно, справятся, — ответил мистер Килдар, думая в этот момент о горячем песке и голубом небе Греции, а не о собаках.

Супруги Килдар любили собак больше, чем людей, и часто говорили об этом. По некоторым причинам, которых родители не понимали, это очень расстраивало Бренду и иногда заставляло ее краснеть от стыда. В то же время они были не прочь покинуть своих любимцев, как только представлялся удобный случай. Они уезжали и в пасхальные праздники, как раз когда девочки готовились к экзаменам. Может быть, именно поэтому Бренда и завалила почти все экзамены.

— Мне кажется, что мы все-таки неправильно поступаем, — засомневалась миссис Килдар. Но мистер Килдар про себя подумал, что было бы хуже, если бы они остались дома. Ему становилось трудно не смотреть на Нелл: ему все время хотелось дотронуться до нее, хотелось, чтобы она улыбнулась ему одному — другой улыбкой, не той, которой она улыбалась всем остальным. Возможно, если он на время уедет, то это чувство в нем угаснет. Во всяком случае, он на это надеялся. Он был недоволен собой. Ну ладно, ему сорок два, ей шестнадцать. Разница — двадцать шесть лет. Уверяю вас, разница в возрасте бывает и больше. Она — не прирожденный дрессировщик собак, как он и его жена, да и Бренда тоже, но все же она неплохо со всем справляется, к тому же Нелл очень добрая девушка. Возможно, им придется вместе начинать все с самого начала — ведь у нее нет никаких документов, она просто беспризорная девчонка. У нее нет прошлого — она ничего о себе не знает. Она должна быть благодарна ему («Гром цена таким мыслям», — сказала ему миссис Килдар — и он устыдился). Но как может человек не думать то, о чем ему думается.

Конечно, поступили супруги неправильно. Две шестнадцатилетние девчонки не могли правильно присматривать и ухаживать за тридцатью собаками, за собой, принимать посетителей, вести документацию, да еще отбиваться от Неда (18 лет) и Русти (16 лет) — двух братьев с соседней фермы, которые очень хотели прийти посидеть и посмотреть телевизор, потому что в их собственном доме передачи принимались совсем плохо.

— А еще что? — спросила Нелл.

— Больше ничего, — уверяли те.

Но, конечно, дело было не только в телевизоре. И вот после невнятных бормотаний и несвязных объяснений девочки выставили неловких кавалеров. Это было в ночь на среду.

— Ненавижу мальчишек, — сказала Бренда. — Предпочитаю собак.

— А я нет, — возразила Нелл, хотя была очень расстроена. Дело в том, что ей казалось, что у нее слишком большие груди. А тут еще Нед полез к ней и вознамерился расстегнуть пуговки на блузке. Ну почему именно к ней, а не к Бренде? Да еще от нее разит запахом собачьей еды. Все, конечно, было не так: и груди у нее были вполне нормальные, и ничем от нее не пахло. Но ей было всего шестнадцать — сами знаете, как это все бывает в этом возрасте.

Утром в четверг две собаки отказались есть. В тот же день к вечеру еще восемь питомцев объявили голодовку. К пятнице все тридцать собак отказались от еды. При этом они не казались больными. Они только фыркали, лежали в своих клетках и смотрели укоризненно на Нелл и на Бренду. Затем те из них, которые перестали есть еще в четверг, начали чихать.

Утром в субботу чихали уже все собаки, и девочки вызвали ветеринара. Он предположил, что это какая-то вирусная пищевая инфекция, обследовал кухню, где приготовлялась еда для собак, — нашел, что все в порядке, и сделал, на всякий случай, каждой собаке укол антибиотика. Затем он оставил девочкам счет на девяносто фунтов и сказал, что приедет во вторник — к тому времени, по крайней мере, все станет ясно.

Он был очень удивлен, что девочек одних оставили вести такое хозяйство.

— Мы справляемся, — сказали Нелл и Бренда. — Мы уже привыкли.

— Хм, — проворчал он и, обратившись к Нелл, спросил: — а вам сколько лет?

— Шестнадцать, — ответила она.

Он окинул ее взглядом с головы до ног. Ей это не понравилось.

— Вы выглядите старше, — проговорил он.

Расстроенная Нелл решила сесть на диету. Она не ела три дня, ни кусочка. То же самое делали и собаки.

— Все дело в еде, — сказала Нелл в понедельник вечером.

Собаки уже не смотрели с укором — они бурно протестовали, выли, лаяли и проявляли большое беспокойство.

— Должно быть, так и есть. Они ведут себя, как голодные.

— Не может быть, чтобы причина была в еде, — возразила Бренда. Это тот же самый мешок, из которого мы брали смесь неделю тому назад. И они тогда прекрасно ели.

(Собак кормили сухой смесью, которую заваривали горячей водой, и получалось нечто вроде каши-размазни с довольно сильным запахом.

— Я уверена, что виновата еда, — настаивала Нелл и заварила немного этой смеси, чтобы попробовать ее самой.

— Нет, не надо! — закричала Бренда.

— Ну я выплюну если что, — успокоила ее Нелл.

О, она была храброй девочкой! Она поднесла ложку каши к губам — и тотчас же сморщилась и чихала.

И в этот же самый момент в дверях кухни появился Нед. Он тащил за собой перепуганного Русти, почти зажав его под мышкой.

— Знаете, что он тут вам натворил? — кричал Нед. — Он подсыпал чихательный порошок в мешок с собачьей едой! Я приволок его, чтобы он извинился.

— Извините, — проговорил Русти, — я больше не буду. Кто бы мог подумать, что… — тут он ударил пяткой своего брата по ноге, вырвался и удрал. Нед помог Бренде принести другой мешок, а Нелл открыла его и замесила для собак кашу. Те ели с большим удовольствием. Ветеринар приехал во вторник и оставил им еще один счет — на двадцать пять фунтов за вызов и даже не извинился за свое невежество.

Супруги Килдар очень рассердились, когда вернулись. Те, кто содержит животных в таких же питомниках, не любят вызывать ветеринара — это подрывает их престиж.

И еще я должна с сожалением отметить, что разлука ничуть не уменьшила влечение мистера Килдара к Нелл.

— Ты похудела, — заметил он, оглядев ее с голодны до ног.

«Но, наверное, недостаточно, для того, чтобы на меня перестать так смотреть», — подумала про себя Нелл.

После этого миссис Килдар, кажется, решила закормить Нелл насмерть.

Сами понимаете, каковы девушки в таком возрасте.

Но этот случай все-таки принес добрые плоды — он свел Бренду с Недом. И хотя Нелл теперь оказалась одна (Русти — не человек, а сплошной убыток), она все же была рада за свою подругу.

Нелл сделала несколько очень хороших собачьих «портретов». Килдары использовали их в своих рекламных брошюрах, а также напечатали их на рождественских открытках, которые пустили в продажу. Нелл, разумеется, они ничего за это не заплатили. Но ведь они ее кормили, одевали и предоставляли ей кров, не так ли? И благодаря им она закончила среднюю школу. Они считали себя щедрыми и великодушными.

Читатель, я бы хотела от всей души сообщить вам, что теперь, когда она имела то, что желала, проще говоря, Клиффорда, Энджи была счастлива. Но вы знаете, как это бывает: путешествие лучше, чем его цель. Энджи вовсе не была счастлива. Она была раздражена, тосковала: у нее было слишком много денег и слишком много времени. И хотя я не думаю, что она осознавала, что Клиффорд совершенно не любит ее, но каким-то образом это на нее влияло. Как повлияло бы на каждую женщину, и на меня в том числе.

Она раздражалась еще больше, когда изредка виделась со своей маленькой дочерью, как бывают раздражены матери, которые не ухаживают лично за своими детьми с их рождения.

Поэтому она наполняла пустоту своей жизни любым доступным ей способом. А именно: она сошлась зачем-то со странной поп-группой, все члены которой были с набеленными лицами и облачены в черную кожу. Группа называлась «Дело рук Сатаны». Члены ее, на самом деле просто нервные и интеллигентные ребята, погрязли в кокаине и черной магии — хотя начали чисто для рекламы. Некоторые поговаривали, что лидер группы Марко был любовником Энджи, хотя не думаю, что это правда. Не поверил этому и Клиффорд, когда однажды встретился с Марко.

Но если вы практикуете дьявольские заклинания, плетете во имя Сатаны козни и вызываете демонов в пустынных церквях, будь то даже во имя денег или просто забавы ради, вы можете рано или поздно откусить кусок больший, чем в силах прожевать — или, что называется, разбудить спящую собаку. В результате происходят непредвиденные вещи, например, разражаются скандалы.

Что и произошло.

Клиффорд с Энджи должны были присутствовать на первом сеансе «Экзорсиста». Клиффорд явился без Энджи. Пресса сразу же почуяла поживу. Следовать за Клиффордом до пятам вообще стало привычкой репортеров: можно было застать его врасплох с сомнительной личностью в приличном месте, или наоборот. Затем они начали осаждать Энджи, надеясь застать ее врасплох, то есть в расстройстве или в ярости — что им, конечно, не удавалось, просто оттого, что она, как обычно, не церемонилась и хлопала дверью перед носом прессы. Однажды она даже вылила кипяток прямо на фотографов, снимавших под окнами детской комнаты Барбары.

— Неразумно настраивать против себя прессу, Энджи, — вразумлял ее Клиффорд. — Однажды они отомстят тебе.

— Нужно было вылить кипящее масло, — ответила на это Энджи. — Вода слишком быстро остывает. И не раздражай меня, тогда и я не стану их «настраивать против».

Было так непохоже на Энджи, что она пропустила «Экзорсиста»: она ждала его. Она была наслышана о зеленой рвоте и шеях, вращающихся на шарнирах.

Перед этим Энджи появилась в прямом эфире на телевидении в передаче «Как я ухаживаю за кожей лица» и сказала, что все, что она делает в отношении ухода за кожей, это просто мытье с мылом и втирание легким похлопывающим движением крема. То была ложь! Еще худшая и более неумелая, чем ложь Хелен в ее былые дни. В эти дни Хелен уже никогда не лгала: это было ниже ее достоинства.

Лично я придерживаюсь мнения, что замужние женщины лгут много больше, чем одинокие или разведенные. Спросите, к примеру, свою жену, сколько стоит вырезка, и она обязательно скажет цену на треть ниже действительной. Спросите то же у одинокой женщины — и она ответит вам прямо. Но это иная история.

Синтия, между прочим, смотрела эту передачу по телевидению и проговорила в присутствии Отто:

— Глядя на нее, я точно знаю, что она никогда не употребляла увлажняющих кремов. Что за дура!

Они как можно реже старались видеть и слышать Энджи, поскольку, ко всему, были опечалены судьбой Уэксфорд-холла, хотя по мнению Отто, она заплатила сполна, и даже вдвое переплатила. «Откуда мне было знать, что она станет членом семьи?»

В любом случае, отсутствие Энджи вызвало интерес, и пустое место (очень дорогое) возле Клиффорда дало всем ясно понять о семейных неладах. Клиффорд сидел бледный от злости и, вместо того, чтобы не делать никаких комментариев, проговорил:

— То, как поступает моя жена — ее личное дело.

Вскоре всем стало известно, что Энджи вышла из телевизионной студии в сопровождении Марко. Группа назойливых репортеров проникла по следам группы в дом на Кенсингтоне, где группа шумела, громыхала и — учинила немалый переполох в окрестностях; через некоторое время туда подъехала «скорая помощь» и из дома вынесли на носилках голую и напичканную наркотиками Энджи.

Жители окрестностей говорили о регулярно устраиваемых оргиях с наркотиками.

Энджи вернули к жизни в госпитале святого Георга (теперь он закрыт: это великолепное здание возле Гайд-Парка, оно по сих пор не используется), где весьма банально ей сделали промывание желудка.

Все, что сказал Клиффорд после просмотра нашумевшего фильма — это то, что ему фильм совсем не понравился, и что он не станет навещать жену в больнице. И не стал.

Конечно, прессе все это было на руку: они терпеть не могли Энджи. Клиффорд оказался прав: они отомстили. И это еще была не вся месть: самое сладкое было впереди.

Лучшей подругой Барбары была принцесса, с которой в детском саду они делили вешалку для одежды. Барбару звали ко двору на ланч; принцесса приходила к Барбаре на чай. И будьте уверены, когда девочки обнимались на ступенях дворца либо около дома Барбары, Энджи расточала на виду у прессы сладчайшие материнские улыбки.

И вот оно обрушилось во всех газетах:

«Скандал в семействе, близком к королевскому»;

«Малышка-наркоманка в дворцовом детском саду»;

«Наркотики вмешались в дружбу двух высокопоставленных отпрысков»;

и даже «Королевское дитя посещало вертеп наркоманки».

И, хотя шум в газетах скоро улегся, королевской крови малышка более не приходила к Барбаре на чай; не посещали более они вместе танцкласс, не поступало приглашений Барбаре из дворца.

Клиффорд лишь рассмеялся и холодно заметил:

— Вот чего ты добилась.

На что Энджи топнула ногой и ответила:

— Это ты довел меня до этого!

Барбара была молчаливее, чем обычно: она горевала. У нее больше не было подруги.

После этого Энджи и вовсе перестала находить удовольствие в чем бы то ни было. Некуда было пойти. Клиффорд находился в постоянной депрессии (еще бы: его талант и дух предпринимательства были подавлены огромным состоянием Энджи). Казалось, у него не осталось никакой инициативы; и он перестал быть той лучезарной целью, за которой охотилась Энджи.

Как-то раз в запале она высказала ему это — и тут же пожалела о сказанном.

В отместку он перестал с ней спать. Даже если бы она поместила в свой пупок величайший бриллиант в мире, его бы это не тронуло. Тогда Энджи уехала на месяц в Калифорнию, на фирму, занимающуюся косметическими операциями, и там ей подтянули кожу и сделали полную чистку лица в попытке исправить ее внешний вид (она полагала, что беда — в этом). Но что-то необратимо нарушилось, и ее кожа пошла буграми и морщинами, которые невозможно было скрыть. Стало хуже, чем было.

— Поделом тебе, — сказал Клиффорд ей по возвращении.

Не помогал ни один чудодейственный крем. Энджи стала носить чудовищных размеров черные очки и воротники под самые уши.

Барбара, увидев ее, вскрикивала от страха.

— Она уже позабыла, кто ты такая, — сказал Энджи Клиффорд, — к счастью для нее.

Ни одному мужчине не понравится, если его жена уезжает на месяц, даже если этот мужчина не любит свою жену.

Бедная Энджи! Да уж, действительно; бедная Энджи. Ей казалось, что теперь она заслуживает жалости и помощи, но Клиффорд смотрел на нее так, будто она была неудачницей и последним отребьем.

Она было даже подумала, не станет ли она счастливее, если избавится от своих денег — но подумала лишь на миг, тут же вспомнив слова своего отца:

— Дело в тебе самой, Энджи. Тебя невозможно любить.

В таком случае, очевидно, чем богаче она была, тем лучше для нее.

И она позвонила Марко, чего она не делала с тех пор, как произошла вся эта глупость с наркотиками.

Именно: не он обычно звонил ей, а она — ему. Она была единственной женщиной среди трех мужчин. Ранее она такого себе не позволяла. Там были барабанщик, бас-гитарист, Марко, вокалист, и она — ангел. Черный Ангел. Они все перемазались черной краской. Черным были испачканы и госпитальные простыни, когда ее увезли. Няньки были так перепуганы, что она рассмеялась, когда пришла в себя. В Калифорнии потом что-то говорили о том, что под кожей остались испортившие ее остатки химического красителя, однако она решила, что это было сказано для того, чтобы избежать обвинений в суде. Их счастье.

— Привет, — сказал Марко.

— Привет. Знаешь ли ты часовню, которую мы сняли для видео?

Марко знал. Они готовили номер, названный «Сосцы Сатаны». Делалось это под наркотическую смесь № 24, на небольшой сцене неосвещенной церкви, в разрушенном деревенском поместье. Владелец, которому позвонили в Монте-Карло и спросили разрешения на использование церкви для постановки, пьяным голосом проговорил: «Делайте что хотите. Там все равно одни призраки».

И некий отец Маккромби, который жил в одном из крыльев помещечьего дома, открыл им двери церкви. Он являлся попечителем поместья. Потом они запечатлели на пленке его жирные ладони на теле девственницы.

— Так что насчет часовни? — спросил Марко.

— Я собираюсь купить ее, — сказала Энджи. — Буду снимать фильмы.

— Ах, да, — ответил Марко. — А что ты сделаешь на бис?

— Заткнись, — сказала Энджи. — И скажи мне имя того монаха, что живет там. Я забыла.

— Ну, ты берешь чересчур много персонала, — сказал Марко. — Не упомнить. А что касается того случая, Энджи, то можно было бы обойтись без всего этого говна с «королевской девочкой». Наша потенциальная творческая сила сошла на нет благодаря тебе. Вот отчего мы добрались лишь до номера 24. А зовут его отец Маккромби, и он бывший священник, а вовсе не монах, и там твое видео не сулит ничего, кроме неприятностей. Так что смотри его сама. И не звони нам: мы позвоним, когда ты понадобишься.

«Да кому вы нужны?» — думала Энджи, кладя трубку на рычаг. Паршивые юнцы! Возьми всех троих — и не слепишь даже одного Клиффорда.

Но где же Клиффорд?

Тем временем отец Маккромби втянул носом воздух и учуял в сыром воздухе что-то возбуждающее. У него было чутье на это. Он потер свои жирные, толстые, трясущиеся руки и стал ждать.

Отец Маккромби был когда-то достойным человеком, а достойный человек, пришедший ко злу, — это хуже, чем просто согрешивший обычный человек.

Позвольте же мне рассказать вам об отце Маккромби. Он начал свой жизненный путь как примерный и талантливый мальчик, с набожным воспитанием, и происходил из хорошей шотландской протестантской семьи. Он поступил на службу в Британские военно-воздушные силы, воевал, спасал отечество, завоевывал награды. Один в молчаливом и враждебном небе, каждую минуту ожидая гибели, он разговаривал с Богом. На земле он часто разговаривал с молодым лордом Себастьяном Лэмптонборо (страна в эти критические для нее времена стала совершенно демократической, и тогда было много интерклассовых дружб и связей). Лорд Себастьян, хотя и был храбрым солдатом, но не был хорошим человеком.

Демобилизовавшись, Михаэл Маккромби выполнил Божьи заветы: он поискал было жену, но вдруг обнаружил в самом себе заядлого холостяка — поэтому был принят в католичество и получил приход в Северной Ирландии. В те дни он не курил и не пил: он свято соблюдал наказы Папы, искренне молился Богу и поощрял на то же свою паству. Прихожане его любили.

Но у отца Маккромби был один порок: говоря откровенно, он был сноб. Он любил титулы, почитал богатство, любил бывать в компании известных людей, искренне полагал, что культурному человеку легче достичь Рая, чем лапотнику. Да, это не было согласно с проповедью Христовой. Вы, может быть, почитаете снобизм простым недостатком. Я считаю его смертным грехом. Это всегда влечет за собой зависть; это разрушает личность извне, отметая все лучшее. И это разрушило и погубило отца Маккромби.

Когда лорд Себастьян, отпрыск богатой католической семьи, веками близкой к кардиналу (члены этой семьи могли запросто получить разрешение на развод в католической стране простым кивком, сделанным Папой), написал отцу Маккромби, в его приход и попросил его приехать служить службы в его поместье, принимать исповеди и слушать откровения — отец Маккромби принял предложение сразу же. Он равнодушно оставил свою паству и поехал к тонкому вину, красивой часовне, очаровательным дамам — и вечно пьяным лордам с их ужасными привычками.

Кристабаль Лэмптонборо, бледная и красивая леди восемнадцати лет, преклоняла перед ним колена и посвящала его в желания своего сердца и своего тела. Отец Маккромби никогда не слышал ее хихиканье за своей спиной, когда она вставала с колен, а если слышал, то закрывал и уши, и глаза. Он зажигал длинные тонкие свечи и молился за ее бессмертную душу: и ему начинало казаться, что он и есть Бог, стоящий в красивых лучах света, спадающих через готические окна, и его тощее тогда тело под рясой начинало уноситься к небесам — или, может быть, что-то было подмешано рукой Кристабаль в святое вино?

Кристабаль считала отца Маккромби красивым — и запретным для себя. Она собиралась его завоевать. И она сделала это, но вскоре упала с лошади и сломала себе позвоночник. Ее душа была на его совести — не говоря уж про его собственную душу.

Себастьян принимал наркотики. Он любил брать с собой в путешествие в рай (или ад) хорошего друга, такого, как Михаэл Маккромби, чтобы тот благополучно вывел его потом в обычный мир. Но душа отца Маккромби не была уже чиста. Обычно наркотик такого действия просто отключает сознание — но может и превращать людей в их противоположность, в то время как они остаются в прежнем внешнем облике.

Я видела, как критики превращаются в писателей, законники — в истцов, полицейские — в преступников, управляющие банками — в должников-банкротов, и наоборот.

Одна такая доза наркотика превратила однажды Себастьяна из человека, который дорожил своим прошлым, в человека, который презирал его. С тех пор поместье стало разрушаться: гнили пролеты лестниц, осыпалась с крыши черепица, слетали с петель ворота — лорд Себастьян ничего не замечал.

— Пусть все летит к чертям, — говорил он. — Сокрушить все!

Кристабаль умерла, когда Себастьян был под дозой наркотика № 17.

Отец Маккромби был бы уже расстрижен и лишен сана, если бы кардинал, возвращаясь с инспекцией от него, не умер по дороге от инфаркта. Дело Маккромби после смерти кардинала затерялось в архивах папства.

Михаэл Маккромби был сломлен горем и раскаянием: он понимал, что виновен в грехах Кристабаль, и что вряд ли его молитвы спасут ее душу. Он начал принимать наркотики сам.

После этого Себастьян спятил и объявил, что дом населен призраками: он имел в виду, конечно, призрак Кристабаль, но я-то думаю, что то был призрак чистой души отца Маккромби, его прежней сущности. Лорд Себастьян переехал жить в Монте-Карло.

Там он проигрывал то, что еще осталось от его наследства, а дом тем временам разрушался, и отец Маккромби пил, и возжигал в часовне, где когда-то жег белые свечи, черные сатанинские свечи.

Тут-то и нагрянула поп-группа с намерением снимать фильм под срамным названием: и отец Маккромби нисколько этому не удивился.

Он собирался посмотреть, что будет дальше.

Так где же тем временем обретается Клиффорд?

Читатель мой, пока душа отца Маккромби загнивает и ожидает в своем населенном призраками лесу дальнейшего хода событий, давайте взглянем на то, как новый мир восьмидесятых повлиял на наших героев.

В том блестящем калейдоскопе, что кажется таковым отвлеченному взгляду, в то время как тяжело вертятся жернова, жернова Мира Искусства (вам хорошо известен, я полагаю, отвратительный звук скрипа о стекло?) — найдем ракурс, осветивший нам Джона Лэлли и его успех. Имя его теперь примелькалось (благодаря Клиффорду) в журналах по искусству, но что-то изменилось в его видении мира: Клиффорд когда-то был прав, Мэрджори высвободила в нем нечто еще неизвестное. Теперь его полотна были модны и пользовались спросом. Полуабстрактные, полусюрреалистичные, они устраивали вкус неинформированного, но богатого покупателя. Его картины придавали их обладателю налет культуры — и давали повод для разговоров за столом. А богатого покупателя можно было найти в те дни повсеместно, и он сам с радостью, а то и с мольбою, отдавал огромные деньги, которые иначе утекут на уплату налогов.

Клиффорд ухитрился стать художественным консультантом в целом ряде частных галерей, которые ныне устраивали публичные выставки, не говоря уже о когорте жадных до искусства мультимиллионеров.

И все они состязались в праве завесить свои стены престижными полотнами. Престижные полотна — это те, которые не теряют цены. И именно Клиффорд решал: что престижно, а что — нет. Он разрывался между клиентами, Леонардос и самим собой, вернее, своим вкусом.

Как и все большие галереи Европы, Леонардос переживала времена упадка. Правительство было более заинтересовано в вооружении, нежели в искусстве.

Но Джон Лэлли, впервые в жизни, был счастлив. Он мог заламывать такие цены, какие ему приходили в голову. Едва он заканчивал работу, как она уже бывала продана. Он теперь едва заботился о судьбе своих ранних полотен. В действительности он даже презирал их. В них было столько мрака, гибели и разложения: откуда он взял все это? У него не было более причин злословить по поводу несправедливости системы, алчности дельцов от искусства, которые игнорируют права художника. Теперь, когда цены на его творения были столь высоки, легко было воспеть обеспеченное раз и навсегда будущее. И если даже Оттолайн и Леонардос сольются в одну организацию — то что из этого? Он писал теперь такие огромные полотна, что мог заканчивать от силы два за год, редко — три. Он жаждал денег не из жадности, а единственно для того, чтобы избавиться от финансовых проблем: чтобы, так сказать, иметь возможность покупать теперь столько белил, сколько ему нужно, и даже более. Теперь он мог писать тогда, когда пожелает, и то, что пожелает: разве он не был состоятелен и даже богат?

Проблема теперь состояла в том, что Джон Лэлли едва ли знал, что он желает писать. Но он разрешил ее просто: он писал то, что лучше продается, и оно продавалось. Может быть, то было совпадение, а может, он всегда писал именно на такие темы. Кто знает?

Вот как могут переменить человека деньги, успех, счастливый брак и совсем маленький ребенок.

У него была теперь большая новая студия в Эпплкор, возведенная в самом конце сада невзирая на жалобы соседей. Студия была его гордостью и наслаждением — и наказанием соседям. Здание студии было очень высоким: таким оно и должно быть, чтобы там хранить полотна. Вначале возникли трудности с получением разрешения на строительство, но он попросту подарил одну свою раннюю картину муниципалитету, и все проблемы испарились.

А что же Хелен?

Я бы желала рассказать вам, что она, наконец, тоже счастлива и довольна. Она заслуживает этого. В конце концов, Хелен избавлена от вечно флиртовавшего мужа, независима — и преуспела. Она излечилась, или, по крайней мере, так ей казалось, от шока и боли вторичного развода, по мере того, как годы шли, и Клиффорд с Энджи были уже давно женаты. И разве не слышала она со всех сторон, что теперь уже всем ясно, что в их отношениях Клиффорд — виновная сторона, что бы там ни говорил закон, а она безвинно пострадавшая? И разве близнецы не были на одно лицо со своим отцом, опровергая все грязные домыслы Клиффорда? И разве она не была теперь матерью троих детей, чтобы быть поглощенной лишь их воспитанием (будто она нуждалась в том, чтобы заполнить свое время), и разве по ночам не бывала она счастлива, слыша ровное, тихое дыхание детей в спальне?

Не говоря уж о том, что у нее всегда были в достатке и друзья, и поклонники. Да, мир за короткое время изменился настолько, что одинокую женщину теперь не жалели — ей даже завидовали.

А что касается «Дома Лэлли» — так то был явный успех!

Молодые представители королевской семьи, не говоря уже обо «всех нормальных людях», просто обожали ее модели.

Одежда от Лэлли обладала такими качествами, как глубина цветовой гаммы, богатство отделки, мягкость линий и высокое качество ткани, что делало ее более эстетичной, чем показной, более достойной человека со вкусом, нежели вульгарной, чем грешит, в большинстве, дорогая одежда.

«Дом Лэлли» — то было открытие века, судя по реакции газет!

Как только одежда с ярлыком Лэлли появлялась в магазинах, она мгновенно раскупалась, и неважно было, сколько она стоит.

Даже Джон Лэлли неохотно признал, что ткани для салона разрабатываются отличные, а модели вполне сносны, — хотя и не одобрял тех людей, что раскупают подобную одежду.

У него все еще не было времени на обслуживание богатых бездельников, как он говорил. В этом я с ним частично солидарна, принимая в расчет таких, как Энджи.

Хотя, надо признать, источник всех бед — Энджи — а также наших волнений в связи с ней, лежит в том, что она, так сказать, недостаточная бездельница. Если бы она могла когда-нибудь успокоиться и наслаждаться своим богатством, и своим отвоеванным мужем, а не плела интриги, заговоры и не вмешивалась бы во все…

Но никому и в голову бы не пришло в те дни обвинять в бездействии ни Хелен, ни Клиффорда. К тому времени, как Клиффорд освобождался от части своих клиентов и их дел, он с головой уходил в дела Леонардос.

Что касается жизни Нелл — так угадайте, кто в один прекрасный день навестил ее? — Полли! В элегантном темно-синем костюме. На ней макияж, и волосы ее аккуратно прибраны. Она выглядит как преуспевающая женщина-бизнесмен, и таковой, по сути, теперь является. Будучи в Холоуэе, она повстречалась с психотерапевтом, который, как она говорит, изменил всю ее жизнь. Клайв скоро освободится, но Полли не станет ждать его. У нее теперь своя жизнь: она покончила с наркотиками и теперь организует клинику здоровья и красоты в лондонском пригороде.

— Тебе нельзя здесь жить! — говорит она Нелл, оглядывая мрачное бунгало, которое представляет из себя жилище Килдаров. Колючая проволока снаружи, пейзаж суровых уэльских гор; вой, рычание и лай собак, которые постоянно стоят в ушах; запах дезинфекции вперемешку с вонью животных.

— Но мне здесь нравится, — возражает Нелл. — И они так добры ко мне.

— Гм! Ты думаешь? — кратко спрашивает Полли — и тем самым сеет семена сомнения в уме Нелл: им предстоит расти и зреть.

— У тебя есть мальчики? — спрашивает Полли. Она знает, что спросить: это важный момент.

— Есть один, зовут Дэй Эванс, — отвечает Нелл, вспыхнув.

Дэй Эванс, как мы помним, неглуп и осторожен: он вполне в курсе своего влияния на Нелл, а Нелл далека от того, чтобы осознать силу своей привлекательности.

Если вы, как Нелл, учитесь в средней школе на курсе «А» по искусству, живете в уэльских горах и в свободное время только и делаете, что кормите собак и ухаживаете за ними, вся культура тинэйджеров проходит как бы Мимо вас — и вы не осознаете силы женской красоты, не познаете науку привлекать.

Но время от времени Дэй Эванс приглашает Нелл на кофе в маленькое кафе за Рюэлином, рядом с лавкой старьевщика, — и этого события хватает Нелл на неделю.

— Это хорошо, — подводит итог Полли, и в самом деле, она права.

Нелл находится в чудной поре влюбленности: для нее это — теоретическая пора, когда боль и радость идут вместе, когда ум поглощен только обдумыванием своих чувств, переживанием, вновь и вновь, всех оттенков ощущений; секс здесь даже не идет в расчет.

Других мальчишек Нелл инстинктивно отвергает.

— Ты все еще рисуешь? — спрашивает Полли.

— Больше увлекаюсь тканями, — отвечает Нелл. И это в самом деле так, к разочарованию и отчаянию ее учителя по искусству.

Учеба в классе искусства на курсе «А» — крайне забавное дело: вы не можете ни в коем случае там развивать свои собственные вкусы или заниматься тем, что вам нравится.

— Ты знаешь, — делится Нелл с Поллы, — есть такие лишайники с оборчатыми краями, что растут на деревьях, — так из них получается такая чудесная желтая краска, что ты и представить себе не можешь.

— Я надеюсь, у тебя с ним нет никаких недоразумений? — не слушая ее, спрашивает Полли, кивая в сторону мистера Килдара, которого всегда недолюбливала.

— Недоразумений? Что ты имеешь в виду? — изумленно спрашивает в ответ Нелл. Действительно, мистер Килдар, к его чести, умеет скрывать до поры до времени свои чувства к Нелл, поэтому она в неведении. Может быть, до той поры, пока он не скопит сто тысяч фунтов, на которые собирается купить землю, давно им присмотренную, и заняться там лошадьми, покончив с собаками. Лошади — более прибыльное дело. У него еще есть идея начать новую жизнь с кем-то, кто больше его устраивает, чем собственная жена. Они с женой не расстались лишь из-за Бренды, так он считает, хотя никогда не говорил этого миссис Килдар.

Но все это — другая история, и довольно мрачная.

— Нет, ничего, — поспешно говорит Полли, и она рада такому ответу. — Я часто вспоминаю тебя, Нелл.

У Полли доброе и сентиментальное сердце.

Нелл просит ее вновь рассказать свою историю, начиная с момента, когда она приехала на Дальнюю ферму в грузовике, Нелл внимательно слушает. Где-то здесь ключ к отгадке ее происхождения — но где? Опять она ничего не находит.

— Полли, — спрашивает Нелл, — можно тебя попросить кое о чем?

— О чем?

— У меня нет никаких документов: ни свидетельства о рождении, ни медицинской карты. А мне нужен паспорт. На случай, если я захочу уехать куда-нибудь. Не сейчас, конечно. — Как сейчас сможет она расстаться с Дэйем Эвансом — и не видеть больше его кудрявой головы, его карих глаз? — Но если вдруг…

— Нет ничего легче, — говорит Полли, и они отправляются вместе на почту, где есть фотоавтомат, и делают две фотографии Нелл, которые подписывает на обороте начальница почтового отделения, и отсылают их куда-то; а через шесть недель на почту приходит паспорт на имя Нелл.

Вот что значит — иметь друзей в определенных кругах, пусть даже и не в высших сферах.

Вполне понятно, читатель, что Дэй Эванс не ответил на чувства Нелл в том плане, как она надеялась. (Она ему очень нравилась — как человек, однако с возрастом он начал гораздо более интересоваться своим собственным полом, нежели тем, к которому принадлежала Нелл).

Как много девушек — обычно самых лучших, самых живых, — влюбляются слишком рано, выходят замуж слишком рано, а затем — дети, о которых нужно заботиться, и развод, который и избавление, и ужас всей жизни, и складывается впечатление, что жизнь прожита впустую, зря. Они не смогли приспособиться к этой жизни, не успели найти себя.

Много есть и юношей со столь же незавидной судьбой.

Так что, наверное, к лучшему, что Дэй Эванс не ответил на чувства Нелл.

Энджи, как мы знаем, была раздражена и зла. Но в один из дней ее раздражение достигло предела.

Гарри Бласт заманил ее на свою программу «Искусство сегодня» на Би-Би-Си-2 и изобразил ее в лице эдакой богатой дилетантки, которая влезает в дела искусства к вящему неудовольствию художников. Но этого мало: он организовал в студии такой свет, что на экране были ярко видны все недостатки ее лица.

— Дилетантка, значит! Я ему покажу дилетантку! — приговаривала в бешенстве Энджи.

Кроме искусства как такового, Энджи дилетантствовала также в черной магии.

Она приказала отцу Маккромби, которого полностью оплачивала, а также содержала его Храм Сатаны, возжечь черную свечу и ниспослать проклятие на лысеющую голову Гарри Бласта.

Энджи владела компанией «Лолли Локейшенз», которая сдавала в аренду недвижимость и нанимала кино- и телевизионных людишек. Храм Сатаны был в то время крайне популярен. Он был расположен в очень подходящем, будто и самом деле населенном приведениями, лесу неподалеку от Элстри студиос; был хорошо электрифицирован, так что проблем с освещением не возникало. Энджи знала, как вести дела.

Отец Маккромби держал при Храме летучих мышей в клетках: когда появлялась необходимость, он выпускал их из клеток, и они летали за почти невидимой сеткой. Были у него и соколы, которых вполне можно было выдать за орлов. Отец Маккромби сам по себе был не только многогранной личностью, но и популярным экстрасенсом: у него было широкое, изборожденное морщинами, декадентское лицо, которое, будучи искусно освещенным, выглядело совершенно дьявольским; добавьте к этому еще красные контактные линзы, их он надевал (за дополнительную плату) в нужный момент. Для большего эффекта.

Энджи позволила ему жить в коттедже с башенкой рядом с Храмом — и платила ему достаточно, чтобы он не испытывал нужды в выпивке, молодых смазливых юношах и одежде, из которой он предпочитал длинные клерикальные облачения.

Отец Маккромби был благодарен, но, как и она сама, раздражен. Поэтому, вероятно, он не был настолько добросовестен, возжигая свечи и призывая напасти, насколько Энджи этого желала.

Во всяком случае, на лысеющую голову Гарри Бласта ни одна напасть не упала. Программа о дилетантах имела шумный успех, и «Искусство сегодня» было переведено по телевизионной сетке на самое выгодное время. Но каким-то образом те самые напасти перекатились совсем в ином направлении: туда, где и лежал источник горестей и сожалений для Энджи.

Но можем ли мы быть уверены? Была ли то заслуга отца Маккромби, что дела Клиффорда вдруг подвинулись от успеха к бесчестию и лжи? Или то была слепая судьба, невезение, которое рано или поздно настигает человека? Невезучим обычно изменяет рассудительность и осторожность.

А случилось вот что: некий Хоумер Маклински, молодой магнат прессы, сделал запрос относительно стоимости весьма посредственного творения Сера, проходящего через каналы Леонардос, и Клиффорд сообщил, что получил предложение на двести пятьдесят тысяч фунтов, в то время как на самом деле предложение составило двадцать пять тысяч.

«Пустяки», — подумал тогда Клиффорд. Он находился в одном из нью-йоркских офисов, где очень легко думается обо всем как о пустяках.

Маклински взглянул на Клиффорда пристально-придирчиво и дал ему возможность исправить заведомую ложь, однако Клиффорд и не думал исправляться. Тот Клиффорд, что был прежде, заметил бы нечто во взгляде магната и поправился; новый Клиффорд, под влиянием, возможно, дыма и дьявольского наваждения черных свечей Храма Сатаны, попросту не заметил этого взгляда.

С другой стороны, Энджи никогда и на рассказывала отцу Маккромби о том, что творится в ее душе, однако он знал об этом более, чем она сама. Бедняжка Энджи! Похожа, что ничто хорошее даже и не пыталось посетить ее душу, поэтому теперь душа бедняжки досталась кошмарному краснолицему, рыжебородому, с выпученными красными (временами) глазами отцу Маккромби, а уж его-то не следовало допускать к душе.

Мир изменил Энджи так же, как и она изменила ему: это двумерная система.

Хелен провела уик-энд с детьми в Эпплкоре. Отец более не довлел над нею со своими запретами. Теперь она даже ощущала его любовь и одобрение — и не понимала, как же она обходилась без них в прошлом. Теперь в доме была пристройка для гостей. Для того, чтобы ее сделать, спилили яблоню. Ту самую, на которой ранее всегда беззаботно щебетала малиновка. Может быть, та малиновка щебетала свои предвидения? Обещала спокойствие и примирение? (Но как была огорчена Хелен!)

Пристройка были благоустроенной и отапливаемой. И у детей теперь был собственный телевизор. (Джон Лэлли не терпел в своих владениях ни детей, ни телевизора). Постели были новыми, мягкими; а подушки, подумала Хелен, сделаны из гусиного пера опытной рукой. Что только Эвелин, чье тело при жизни вечно укладывалось на промятый матрас, чья голова покоилась на жесткой старой подушке, не отдала бы за эту роскошь! И как легко Мэрджори извлекала из мужа все лучшее, как она изменила его — и как заарканила! Хелен не уставала удивляться, но теперь уже без упрека и ревности. Маленький Джулиан, сын Мэрджори и сводный брат Хелен, был на вид тупым, вялым, скучным ребенком, как полагается быть ребенку самых обыкновенных родителей. Ее же мальчики рядом с ним казались чрезмерно живыми, проворными и уязвимыми. Однако они вместе играли в крикет, бегая по лужайке, которая не так давно была овощным огородом Эвелин. Мэрджори приказала ее задернить.

— Отец прекрасно выглядит, — сказала Хелен Мэрджори.

Они сидели в новой, специально оборудованной кухне. У Хелен болела голова. Стены между кладовой и кухней были сломаны. Ничто теперь не напоминало о тех странных тенях, что бродили в полумраке. Все было ярко и разумно.

— А я не даю ему больше пить домашнего вина, — сказала Мэрджори. — И тем самым закончила со многими его недугами.

— Но как вам удалось остановить его?

— Я просто вылила вино.

Бедняжка Эвелин! Сезон за сезоном, в интересах экономии и экологической чистоты, лето за летом: посев, прополка, подрезка, прививка, вскапывание огорода, приправы, запасы; консервирование, парение, кипячение, растирание, фильтрование, снова запасы — и все это вылить, просто вылить!

Хелен почувствовала прилив ненависти к Мэрджори: она не смогла справиться с ним. У нее еще больше заболела голова. Она опустила голову на руки.

— В чем дело? Что-то случилось? Ты такая бледная, почти побелела.

Ее мачеха (Хелен никогда прежде не называла ее так, даже про себя) была опечалена и очень внимательна к ней.

Хелен заплакала.

— Просто в моей голове такие мысли, которых я бы не желала, — ответила она.

У Мэрджори и на это был ответ — у нее всегда был ответ.

Она полагала, что если имеется проблема, то обязательно найдется и ее разрешение.

Она сразу же порекомендовала Хелен доктора Майлинга, услугами которого пользовалась сама. Он был психиатр холистической школы.

— Какой школы? — переспросила Хелен.

— Совершенно неважно, как это называется, — уверила Мэрджори. — Говоря по правде, все эти новые врачеватели — просто священники под другим именем.

— Но я совершенно нерелигиозна, — ответила Хелен. — Во всяком случае, не слишком в это верю. — Она вспомнила, что бывали времена, когда она инстинктивно молилась Богу, хотя, будучи ребенком, никогда не ходила в церковь.

Затем ей показалось на какой-то период, что мир прекрасен, и понадобилось просто обожествлять его. Но в последующий период пришел конец и этому. Что же это было? Ах, да, конечно, смерть Нелл. Хелен наконец-то поверила в нее. Она смирилась. И тогда тучи над ее головой, вместо того, чтобы рассеяться, потемнели еще больше. И эта тьма начинала давить на нее почти физически, будто хотела смешать ее с прахом, сделать частью самой этой тьмы.

— Я вижу, — сказала с усилием Хелен, — что, когда человек верит, то эта вера излечивает его душу, как излечивается от болезни тело. Но я не верю. К сожалению. Я бы хотела поверить.

Это желание, будучи высказанным, позволило Мэрджори взять на себя труд договориться с доктором о первом сеансе, а также написать для Хелен адрес доктора Майлинга.

То было не просто желание сделать кому-то одолжение, согласившись. Никто не подталкивал Хелен, она желала излечиться — и поэтому легко согласилась.

— Иногда, — напутствовала ее Мэрджори, — исцеление зависит не от нас самих. Нужен еще кто-то, кто бы взял нас за руку и повел к этому исцелению.

— Вы знаете, люди не отправляются в наркотические фантазии в одиночку, а берут с собой приятеля, — добавила она.

Странно, что ей пришла на ум эта аналогия: это был предмет обсуждения, совершенно ей незнакомый. Именно в такого рода «фантазиях», как вы помните, отец Маккромби сопровождал лорда Себастьяна, и потерял по пути свою первоначальную сущность, как некоторые теряют багаж между Сингапуром и Парижем.

Доктор Майлинг принимал на Уимпоул-стрит, где делил приемную комнату, тихую, огромную и уродливо обставленную, с другими врачами, большинство из которых были ортопедами, погруженными в рассматривание трещин и переломов в костях, а также ощупывание скрипучих суставов.

Тишина и скрип — скрип скрипучих суставов — Хелен с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Она вспомнила, как долго не смеялась, однако вроде бы не время и не место было смеяться? Даже собственное веселье удручало ее теперь.

Доктор Майлинг был молодой человек, ему едва можно было дать тридцать. У него была тяжелая челюсть и спокойный, внимательный взгляд, который считается подходящим для врача среди экспертов, ведущих прием в медицинские школы.

Она объяснила ему свой недуг: тяжелые, мерзкие, навязчивые мысли об убийстве — и тут же подумала, что он станет расспрашивать ее о детстве, или предложит курс седативных средств, или предположит, что у нее началась ранняя менопауза — и пропишет курс гормонотерапии.

«У вас есть мысли об убийстве?» — обычно такой вопрос задают женщинам, у которых подозревают недостаток эстрогена в гормональном балансе.

Вместо этого он спросил, не мог ли кто сглазить ее.

— Понятия не имею, — в изумлении ответила она. — Но если даже кто-то и сглазил, то что бы я смогла сделать против него?

Доктор подумал, быстро задал несколько вопросов о прошлом Хелен и об ее родительском доме, а затем предложил помолиться и воззвать к тени матери. Хелен вновь, к собственному изумлению, рассмеялась — и сказала, что ей не верится в то, что ее мать, будь она жива или мертва, могла бы на что-то повлиять.

— Вам это будет удивительно слышать, — сказал доктор, — но люди меняются. — (Что он имел в виду, интересно?) — Придите ко мне через пару недель, и, если это не поможет, то мы попробуем таблетки. Но только после молитвы.

Хелен добросовестно попыталась молиться, обращаясь к матери, и, возможно, дух Эвелин задул мерзкое пламя дешевых черных свечей отца Маккромби; возможно, добрая и здоровая по сути душа Хелен одолела это наваждение сама, но ночные кошмары прошли, и Хелен вновь стала спать спокойно. Она уплатила доктору Майлингу по счету сорок пять фунтов — и сейчас же забыла об этом.

Клиффорду же было некому молиться; некому было и заступиться за него, а возможно, он и не допустил бы никого к своим проблемам в силу гордости и рационализма.

Поэтому его дела пошли хуже, а не лучше.

Наша Нелл вновь в беде! Страшно подумать. Но даже самые легкие и очаровательные люди проходят через пару-другую «плохих» годов, особенно в период отрочества, когда они ходят вечно хмурые и дерзят, и оскорбляют всех на свете; когда сам себе кажешься больным, уродливым, грязным и неблагодарным — и ничто не в силах это изменить. В такие годы люди будто бы находят наслаждение в том, чтобы всем причинять неприятности.

Родным и близким в такой период остается лишь стиснуть зубы и ждать, когда доброта и спокойствие вновь снизойдут на души детей. У Нелл такой период случился между семнадцатью и девятнадцатью годами.

Может быть, теперь, когда ее будущее, наконец, стало более или менее ясно, Нелл имела право взбунтоваться? В свои ранние годы она была раздираема злою судьбой на части, одно несчастье следовало за другим, как будто то добрые, то злые ангелы по очереди склонялись над ее изголовьем, каждый отстаивая свое право на несчастное дитя.

Клиффорд бушевал в ярости, а Хелен плакала, и небеса отказались от нее, и Милорд с Миледи разбудили сонм дьяволов, и те послали Нелл в самое пекло ада на горящем шоссе.

Криминальная идиллия на отдаленной ферме внезапно оборвалась; и, хотя каждое несчастье в жизни Нелл сопровождалось и счастливым событием, но стрессы и потрясения в ее душе должны были во что-то вылиться. Вот так прошлое налагает свой суровый штраф на настоящее.

В ее шестнадцатый день рождения все было по-прежнему хорошо. Она была красивой, яркой, живой, милой и послушной девочкой, которая с успехом прошла экзамены, помогала своей псевдосемье (по сути, она работала у них чернорабочей — и ей никогда не платили, на что Нелл никогда не сетовала) и тайно пыталась заслужить внимание Дэя Эванса. Вот тут-то ей нанесла визит Полли.

К семнадцати годам она остригла почти «под нуль» свои густые прекрасные вьющиеся волосы и покрасила их в черный цвет в знак протеста. Она была настолько оскорблена взглядами своего учителя на искусство, что не стала проходить курс «А» по искусству. Нелл отказалась посещать уроки по истории. Таким образом, забвению был предан и курс «А» по истории. Оставался лишь французский, и Нелл решила сделать исключение для изучения Расина, которое, во всяком случае, не продлилось бы долго. К тому же, Дэй Эванс ушел на службу во флот, поэтому ходить в школу вообще стало необязательно.

В один из дней миссис Килдар обратила внимание, что Нелл вместо того, чтобы быть в школе, сидит дома.

Миссис Килдар заслушала гневные выпады Нелл против своих учителей и проговорила:

— Я не знаю, милочка, какой смысл для тебя вообще ходить в школу.

Миссис Килдар была утомлена: бизнес шел неплохо, но заработки были низкими, поэтому трудно было найти рабочих. Она в это время кипятила в кухне пищу для собак. По дому плыл ужасный запах, но они все давно привыкли к нему.

— И я не знаю, — отвечала Нелл, наконец-то не споря.

— В таком случае, — сказала миссис Килдар, — тебе стоит в конце четверти оставить школу и начать зарабатывать себе на жизнь, наконец-то.

Как мы знаем, миссис Килдар устала и была раздражена, иначе бы она не прибавила «наконец-то», что было несправедливо. Жаль, что она произнесла это слово.

Нелл простилась со школой в тот же день, несмотря на уговоры и протесты учителей и друзей, и начала работать полный рабочий день.

Но случилось нечто, о чем, кроме нас с вами, читатель, никто не должен знать: мистер Килдар, которому исполнилось сорок девять и который страшился своего пятидесятилетия, как и того, что в его жизни уже не произойдет ничего интересного, кроме разве что изменений в карантинных законах, в лучшем случае, да унылой старости — в худшем, перестал просто желать Нелл, а влюбился в нее. Такое случается. Похоть можно скрыть, а любовь — невозможно. Бедная миссис Килдар. У нее были подозрения: руки у мужа начали дрожать, голос изменял ему, а лицо бледнело. Любовь мужа к девчонке, конечно, не сделала ее более терпеливой к Нелл и не улучшил ее нрава. Поэтому можно сказать также: бедная Нелл!

Бедной Нелл и вовсе некому было довериться. Как она могла говорить откровенно с миссис Килдар? Или с Брендой, или с кем-то из одноклассников, не опасаясь, что все сразу же станет известно Бренде? Поэтому она и обрезала волосы — чтобы стать непривлекательной. Поэтому она и перестала ходить в школу: пусть она станет совсем тупой, думалось ей. Однако не сработало ни то, ни другое. Ее не одобряли все, кроме мистера Килдара.

Он приходил к ней во время кормления и смотрел на нее в упор большими карими глазами. Руки Нелл невыносимо и отвратительно пахли от собачьей смеси; но даже это не отталкивало его. Он умолял ее бежать с ним и спрашивал, отчего она такая безжалостная.

— Я и не собиралась быть безжалостной, мистер Килдар.

— Пожалуйста, зови меня Боб! Не нужно этих формальностей. Разве ты не чувствуешь благодарности за все, что я сделал для тебя?

— Я благодарна и вам, и миссис Килдар.

— Если мы ей все объясним, она поймет.

— Что объясним, мистер Килдар?

— Нашу любовь, Нелл. Я никогда не любил жену. Мы просто изображаем супругов. Мы не расстались только из-за Бренды. Но теперь у меня появилась ты. Я думаю, что Бог послал мне тебя…

— Вашу любовь, а не нашу, мистер Килдар. И пожалуйста, перестаньте говорить мне об этом. Это дурно с вашей стороны.

Он, однако, не желал уходить — и говорил, говорил. И его руки все больше приближались к ней, и их было все труднее оттолкнуть. Бренда уже начала косо поглядывать на Нелл.

Это было невыносимо! Однажды вечером Нелл упаковала свои вещи, повесила на шею свой талисман: оловянного медвежонка на цепочке, взяла на почте все свои сбережения (63 фунта и 70 шиллингов) и села в лондонский поезд.

Конечно, это огорчит миссис Килдар, подумала Нелл, но что еще ей оставалось?

Дым черных свечей отца Маккромби плыл над поместьем Килдаров, и собаки принялись носиться и выть в вольерах.

— Что такое с ними случилось? — спрашивала миссис Килдар.

— Наверное, они скучают по Нелл, — отвечал мистер Килдар.

Теперь, когда Нелл сбежала, чад начал мало-помалу выветриваться из его головы. Сознание его вновь прояснялось: он уже с трудом вспоминал свое недавнее поведение, свои мольбы и похотливые руки. Нет, конечно, он любит свою жену. Всегда любил.

— Нет, они сбесились перед тем, как она исчезла, — возражала миссис Килдар. — Теперь они стали вести себя лучше. Только мне от этого не легче. — И она всплакнула.

Миссис Килдар скучала по Нелл, и не только потому, что теперь ей приходилось работать вдвойне (она вставала в пять, а ложилась в двенадцать), и можно было отдохнуть лишь тогда, когда последний скулящий, тоскующий по дому щенок был успокоен, а иногда даже позже, но и потому, что она любила Нелл так же, как Бренду, несмотря на недавние проблемы с ней.

И лишь Бренда ничего не говорила и не спрашивала о Нелл. Она не знала, что сказать. С одной стороны, Нелл была ее лучшей подругой, с другой — она ясно видела, как ее отец смотрел на Нелл, а теперь, когда Нелл исчезла, она не могла понять, радоваться этому или огорчаться.

В последнее время Бренда стала флегматичной, прыщавой и задумчивой, как все девушки, которые до своего расцвета ухаживают за животными.

Зло никогда не уходит незаметно: оно оставляет после себя сальные пятна, пачкающие надежды и доброту души.

— Я люблю животных больше, чем людей, — повторяла она вслед за своими родителями. — Они лучше и благороднее.

Но она согласилась обручиться с Недом. Лучше быть женой фермера, чем дочерью собачников, рассудила она. С бегством Нелл будто солнце померкло для нее: она теперь увидела свое поместье таким, каково оно было на самом деле. Это было скучное, вонючее, грязное и шумное место. Ей захотелось сбежать, как это сделала Нелл.

Конечно, у Энджи и мысли не было, что Нелл жива. Если бы такая мысль промелькнула, то я не сомневаюсь, что она приказала бы отцу Маккромби возжечь черную свечу и для Нелл. Но поскольку мысль отсутствовала, то отцу Маккромби пришлось осуществлять свой «сглаз» в самом общем направлении, и вот отчего он сглазил сердце мистера Килдара, а не Нелл. В сущности, все обернулось для Нелл как нельзя лучше. Но, возможно, не обошлось без вмешательства доброго духа Эвелин: возможно, та глядела сверху вниз на грешную землю — и задувала черные свечи по мере того, как отец Маккромби зажигал их?

Впрочем, на эту тему можно рассуждать и гадать до бесконечности. Средних лет мужчины влюбляются в молоденьких девушек безо всякого вмешательства темных сил, поэтому следует просто решить раз и навсегда, что мистер Килдар был старый безмозглый потаскун. Однако симпатии к Бренде заставляют меня воздержаться от того, чтобы называть ее отца столь нелестно. Это было бы несправедливо.

Как бы там ни было, в то время, как Хелен исцелилась от своих ночных страхов, а хитрый Хоумер Маклински странным взглядом посмотрел на Клиффорда (у которого не было хранителя на небесах, поскольку с чего было бы Эвелин защищать человека, который принес ее дочери столько несчастий?), Нелл обратилась в поисках работы в мастерские Лэлли, которые находятся позади здания радиовещания в лондонском Уэст-энде.

Она была очень тонкой и юной, с черными волосами и с грубыми руками; она показалась Макларену тощей уэльской девицей, которая, к тому же, не имела даже сертификата за курс «А» по искусству. Всего лишь прошла обучение в школе.

— Мне нужна работа, — сказала она Гектору Макларену — бизнес-менеджеру Хелен.

Гектор был широкоплечим, боксерского телосложения, светловолосым человеком. У него были короткие, тупые пальцы, которые уверенно и деликатно ощупывали ткань, выискивая выгоду или убыток в каждой складке. Именно это его практическое свойство было существенно для успеха дела, поскольку Хелен могла быть «унесена» впечатлением красоты — и переставала быть практичной.

— Вы — не единственная, кому нужна работа, — ответил Гектор.

Он был занят. Примерно дюжина девушек в неделю приходила к нему вот так же, между прочим. Они обычно читают о «Доме Лэлли» в журналах или видят модели на ком-нибудь из членов королевской семьи на публичном приеме… и тогда у них появляется уверенность, что и они могли бы быть модельерами.

Этих девушек Гектор вежливо, но решительно выпроваживал прочь. «Дом Лэлли» брал десять учеников в год — но зато давал им прекрасное обучение. Обращались за работой две тысячи, десять оставалось.

— Я — не просто любопытствующая, — проговорила Нелл, и это было ясно. Она улыбнулась, и Гектор увидел, что она и интересна, и красива, и ему даже показалось, что это она делает ему одолжение, нанеся визит, а не он ей, отвечая.

— В таком случае, позвольте, я взгляну на ваши работы, — сказал он, сам не зная, почему. Раздался звонок: кто-то из сотрудников подошел к телефону. Ждали звонка из Рио.

Еще до того, как развязать папку с белыми, аккуратными завязками, он почувствовал, что зрелище будет неординарное. Ему приходилось раскрывать тысячи папок с работами, предчувствие открытия захватило его: он отчего-то вмиг узнал об этом. И оказался прав. Какие чудесные рисунки! Какие вышивки! Образцы тканей были самодельно окрашены, но каждая работа представляла из себя законченное произведение. Как ей удалось это сделать? Среди работ были широкие, прекрасно выполненные полосы вышивки. Видно было, что девушка увлечена цветом: может быть, ее работы были слишком смелы и дерзки в своей цветовой гамме, но, с другой стороны, то, что ему обычно приносили начинающие, было столь бесцветно, столь уныло-скромно… рисунки были неопытны и сделаны рукой любителя, однако в линиях сквозила уверенность — почти слепая. Несколько рисунков были почти готовы к использованию, а пара просто была превосходна.

— Гм, — осторожно начал он. — Когда вы все это выполнили?

— Просто на уроках, — сказала она. Школа — такое скучное место, не правда ли? (Кормление собак допоздна и дни, заполненные тяжкой работой, читатель. По большей части Нелл не досыпала).

Она казалась ему такой молодой. Он задал несколько личных вопросов. Она ответила. Ему показалось, что ответы лживы, поэтому он переменил тему разговора.

— Но отчего именно «Дом Лэлли»? — спросил он. — Почему не Ив Сен-Лоран? Не Мюир?

— Я люблю рисовать одежду, — просто отвечала она. — Я люблю цвет.

Нелл была одета в джинсы и белую рубашку. Это показалось ему разумным: если не можешь одеться дорого, то и не пытайся. Носи то, что тебе идет. Он уже решил, что берет ее.

— Это будет тяжелая работа и низкая зарплата, — предупредил Гектор. — На первых порах будете мести полы.

— Я привычна к такой работе, — проговорила Нелл и промолчала, подумав, что эта работа, по крайней мере, не будет выполняться при луне.

Ей пришло в голову, что в ее возрасте она уже многое испытала в жизни. Эта мысль и опечалила ее, и была ей приятна одновременно. Ей нужно было с кем-то поговорить, но, конечно же, здесь такого человека не было. Затем вдруг Нелл осознала, что у нее теперь есть работа, и к ней пришла ошеломляющая радость и ощущение триумфа:

«В конце концов, я добилась, чего хотела, это именно та работа, которая мне нужна, и я уже здесь!»

И этой радостью ей тоже не с кем было поделиться.

Поэтому она просто улыбнулась еще раз Гектору Макларену, и он подумал, глядя на нее: «Где я видел эту улыбку? Полусчастливую, полутрагичную…», — но вспомнить, где, не смог.

Впоследствии он изумлялся самому себе:

— Что я сделал? Почему я сделал это? Мы и так приняли работников сверх нормы.

Но и Хелен временами действовала на него таким же образом: вся его рассудительность и осторожность будто улетучивались. Он решил, что слишком податлив на женское очарование. (Что, конечно, было неправдой в отношении всех женщин, читатель, но было правдой в отношении женщин Лэлли).

Вот так случилось, что Нелл поступила на работу в фирму собственной матери. Что, в принципе, не удивительно, принимая в расчет их интересы в жизни. Кое-что от таланта Джона Лэлли бежало все же в жилах обеих.

Нелл покинула дом в среду, была принята на работу Гектором Маклареном в четверг, и приступила к работе в следующий понедельник. Она сняла комнатку в крошечном отеле на Мэйда Вэйл: в оплату работы по уборке в том же отеле ежедневно в течение двух часов, с 6 до 8 утра. На работу она ходила пешком. Там она мела полы, но иногда ей дозволялось сделать один-два ручных шва. Она внимательно наблюдала за раскроем. Вечерами Нелл ходила на дискотеки и попала в дурную компанию. Не то чтобы совсем плохую, просто в компанию панков с ярко раскрашенными волосами и продетыми в носы и уши булавками: они были дружелюбны, пассивны и вполне безопасны. Ее новые друзья ничего не требовали от Нелл: ни интеллектуально, ни эмоционально. Они просто слонялись, кривлялись и курили наркотики. Курила и Нелл, вспоминая при этом, как благотворно это когда-то влияло на Клайва и Полли — и начисто забыв о том, как их же наркотическая бездеятельность привела их к падению. Нелл приходила на работу усталая, однако она уже привыкла к усталости.

Однажды в пятницу сама Хелен Лэлли пришла в мастерскую. Все головы дружно повернулись в ее сторону: Хелен была одета в костюм кремового цвета, а волосы были заколоты высоко на голове. Она прошла в офис, недолго поговорила с Гектором Маклареном, а затем вышла и прошла прямо к месту Нелл. Она взяла в руки жакет, над которым работала Нелл, и осмотрела его. Казалось, ей понравилась работа Нелл, хотя Нелл понимала, что шов был не слишком прям. Просто-напросто Нелл заснула над ним в одном месте — и не стала переделывать.

— Значит, тебя зовут Нелл, — сказала Хелен. — Мистер Макларен отзывается о тебе очень хорошо. Нелл — такое красивое имя. Я всегда любила его.

— Спасибо, — только и могла сказать Нелл, вспыхнув от удовольствия. Она изо всех сил старалась выглядеть сурово, но это ей плохо удавалось. Хелен подумала, что девушка, видимо, слишком молода, слишком худа и живет далеко от родного дома, что нехорошо. Она пошла к Гектору и поговорила с ним еще раз, глядя через стекло туда, где склонилась над шитьем черноволосая, коротко стриженая голова Нелл.

— Уж слишком она молода, Гектор, — сказала Хелен. — Это большая ответственность для нас. Не похоже на вас, Гектор. Мы и так перегружены персоналом. К тому же ее швы «гуляют».

— Мы не будем перегружены персоналом, если только поступит заказ из Бразилии, — отвечал Гектор. — Если это случится, у нас даже станет не хватать рабочих рук.

Как раз в это время зазвонил телефон: поступила информация из Рио. Заказ был такой, на который «Дом Лэлли» редко решался: пошив целого гардероба для невероятно богатой и полной фантазий молодой особы, причудой которой были красные розы. Может быть, то была причуда ее мужа, но только по ее заказу на любом предмете одежды, тайно или явно, тонкой вышивкой либо пышной аппликацией, по выбору «Дома Лэлли», должна была присутствовать красная роза: будь то пояс для чулок или пальто.

— Зачем только мы взялись делать эти розочки? — опечалилась Хелен. — Это так вульгарно. Нужно было отказаться.

— Мы взялись делать их из-за денег, — быстро ответил Гектор. — А вульгарно это или не вульгарно — зависит от того, как сделать.

— Но мне придется стоять над исполнительницей все время при исполнении розы, — возразила Хелен. Однако, вдруг подбодренная какой-то мыслью, проговорила: — Да, я полагаю, роза будет тем, чем мы захотим ее изобразить.

И так оно и было! Гектор сразу же вспомнил о работах Нелл, и Нелл была переведена из уборщиц в вышивальщицы — и села вышивать розы: от пурпурных бутонов до буйно-черно-алой в полном цвету. Она проявила такую фантазию, что уже через неделю сидела в верхней студии Сент-Джон Вуд-хауз и вышивала розы на тканях различных оттенков, веса, плотности; она подбирала нити к тону ткани с инстинктивной верностью.

— Бог мой, — повторяла Хелен, — что бы я без тебя делала.

А Гектору она говорила:

— Я едва успеваю сказать ей слово: она, кажется, читает мои мысли. И так хорошо, когда в доме есть девушка: я так устала от мальчишек!

— Берегитесь, — предупреждал ее Гектор, — не начните видеть в ней, в конце концов, свою дочь. Она — рабочая, не испортьте мне ее!

По мнению Гектора, Хелен испортила своих мальчишек: она все им прощала, давала полную свободу, тратила на них слишком много денег.

Возможно, он был прав, но зачем все эти строгости, неприятности, пока они счастливы? Так думают многие матери, когда растят детей в одиночку.

— Нелл, — сказала Хелен как-то раз, когда Нелл уже неделю работала у нее в доме, — где ты живешь?

— В муниципальной квартире, — ответила Нелл, но, почувствовав себя ободренной вниманием, продолжила: — Там хорошо. Там есть вода, все удобства. Я жила было в гостинице за работу горничной, но оплачивать муниципальное жилье — дешевле.

Она улыбнулась, и Хелен подумала:

«Где я видела эту улыбку раньше?»

Конечно же, она видела эту улыбку у Клиффорда, но Хелен старалась не думать о Клиффорде.

Если бы у меня была дочь, подумала Хелен, я бы хотела, чтобы она была такой: прямой, открытой, доброжелательной. Я бы, конечно, не допустила, чтобы она жила в муниципальной норе, и того, чтобы выглядела она такой изможденной. За девочкой нужно присмотреть. Бог с ним, с Гектором, подумала Хелен и продолжила разговор.

— Большинство наших девушек живут дома с родителями, — сказала она.

— Они вынуждены жить дома, — отвечала Нелл, — вы же им слишком мало платите, чтобы снимать жилье. — И она улыбнулась, чтобы смягчить эффект от своих слов. — Но у меня просто нет дома. У меня никогда не было семьи.

Возможно, если бы Хелен вслушивалась в слова, она бы расспросила девушку дальше, но ее поразило замечание о том, что она мало платит работающим у нее девушкам. Это показалось ей обвинением. Она платит по существующим расценкам, грустно размышляла Хелен: может быть, этого недостаточно? В глубине души она, конечно, понимала, что этого явно недостаточно. «Дом Лэлли» заработал прочную репутацию и обязан был ее поддерживать. Потому что если у дверей твоей фирмы стоит очередь из желающих работать на тебя, то ты просто обязана платить им мало. Это, читатель, кажется мне справедливым.

Вот так оно и произошло: если бы Хелен не была виновна, она не почувствовала бы при этих словах раздражения, не впала бы в задумчивость по поводу оплаты рабочих — и раньше бы обрела вновь свою дочь. А поскольку всего этого не случилось, то есть случилось наоборот, ей придется еще подождать.

Нужно обсудить вопрос оплаты с Гектором, подумала она.

— У тебя есть парень? — спросила Хелен Нелл, и Нелл вспыхнула.

— В каком-то смысле — да, — ответила Нелл, имея в виду Дэя, который написал ей однажды, — а в каком-то — нет.

Когда Нелл думала о Дэе, она уже больше не ощущала того чувства, что раньше. Расстояние, разделившее их, приглушило тоску: вот отчего, собственно говоря, мудрые родители всегда берут влюбленных дочерей в долгие заграничные поездки (или брали раньше, по крайней мере) в надежде, что они забудут неподходящий роман. В то же время Нелл понимала, что если она сохранит любовь к Дэю хотя бы в душе это спасет ее от многих бед.

— Нет, прости, — могла она теперь говорить претендующим на нее парням, — ничего личного, пожалуйста. Я влюблена… — И они с сожалением отходили, уступая место этой таинственной и невидимой страсти. Если же они и тогда не оставляли ее, то Нелл приходилось применять свое умение наносить удары, которому она обучилась в Рюэлине. Делала она это со своей чарующей улыбкой.

Хелен, которой все это было неизвестно, смотрела на свою дочь, которую дочерью не признавала, озадаченно и озабоченно.

— Нелл, — продолжила Хелен, — а если я найду для тебя подходящую квартиру, ты переедешь туда?

— Но как я смогу оплачивать ее?

— Платить будет «Дом Лэлли». Я позабочусь об этом.

— Спасибо, но я не могу сделать это, — сказала Нелл. — Другим девушкам это не понравится. Почему я должна как-то выделяться среди остальных?

И это было последним аргументом для Хелен, которая после этого разговора заставила Гектора поднять оплату девушек на полных двадцать пять процентов, что означало, что расценки на заказы поднимутся на пять процентов. Но рынок выдержал это повышение, как бы и не заметив. Поэтому, выждав немного, они с Гектором решили поднять расценки на следующие пять процентов.

И Нелл решилась выехать из своей «норы»: честно говоря, она была весьма рада сделать это. Ее друзья совершенно покатились «по наклонной»: двое «сели» на героин. Самое неприятное в наркотиках, а это Нелл хорошо запомнила со времен своей жизни на ферме, в том, что дурман пресекает возможность разговора. Если тебе необходимо поговорить с твоими друзьями — нечего и думать об этом, когда они «на игле»!

Нелл снимала теперь апартаменты на троих с Гектором и его женой. Пища там была приличная, горячей воды вдоволь, и жила она в теплой удобной мансарде. Теперь Нелл смогла скопить немного денег и купила мольберт, и даже рисовала по выходным. Она просыпалась с ощущением счастья, которое всегда сопровождает человека в молодости, когда все у него идет хорошо. Жизнь расстилалась перед ней неизведанная и прекрасная, и она чувствовала себя в ней наконец-то уютно.

— Вот что я тебе скажу, — начала как-то разговор Хелен, когда Нелл приступила уже к своей восемнадцатой розочке, и вряд ли две у нее были похожи одна на другую. Нелл использовала уже порядка двадцати различных оттенков красного на одной розе, и достигла того эффекта, что лепестки у нее буквально вырывались из центра цветка. — Если ты пообещаешь не слишком возноситься, то мы попробуем тебя как модель.

— Хорошо, — сказала Нелл, изо всех сил стараясь выглядеть не слишком довольной.

— Когда тебе исполнится восемнадцать?

— В июне, — сказала Нелл.

— У меня была дочь, которую звали Нелл, — задумчиво проговорила Хелен.

— Да? Я не знала.

— Она пропала — или что-то вроде этого.

— Очень жаль, — ответила Нелл.

А что еще она могла сказать? Хелен не стала рассказывать дальше, а Нелл не решилась расспросить.

— Ей было бы восемнадцать на Рождество.

— Мне всегда жаль людей, чей день рождения — на Рождество, — заметила Нелл. — Подарки — только раз в году! Я-то сама родилась летом. А вы и в самом деле попробуете меня как модель?

— У тебя лицо и фигура будто созданы для этого.

— Просто моделей столько, что они стали по цене пара — за пени, — сказала Нелл. — А быть хорошенькой сможет любая. В этом нет достоинства.

Хелен послышалось в этих словах нечто знакомое. Кто бы мог говорить их ей? Ах, конечно же, ее отец. Но Хелен не связала Нелл со своим отцом.

— Мне бы хотелось быть модельером, — продолжала Нелл, — вот для этого нужен настоящий талант.

— И время, — добавила Хелен, — и еще опыт, и образование.

Нелл согласилась, улыбнувшись.

— Я стану моделью, если мне будет позволено сохранить такую прическу, — сказала Нелл.

Ее волосы были угольно-черными, короткими, торчащими и зачесанными вверх.

— Ну, это вряд ли может быть имиджем «Дома Лэлли», — проговорила Хелен. Она, впрочем, ясно видела, что легче будет изменить готовый в ее фантазии имидж «Дома Лэлли», чем сознание Нелл, и Нелл победила.

Вошли мальчики: Эдвард, Макс и Маркус. Их представили Нелл, но Нелл для них была просто работницей, и они не обратили на нее никакого внимания. Им хотелось есть, поэтому они пришли за матерью. Будучи дочерью своей матери, Хелен послушалась и немедленно пошла готовить ужин.

Когда они все ушли, Нелл внезапно почувствовала себя страшно одинокой, будто в комнате выключили свет и оставили ее в кромешной тьме. Она закончила розу, а вечером попозже позвонила миссис Килдар — просто для того, чтобы сказать, что с ней все в порядке и она устроилась на работу. Она попросила миссис Килдар не волноваться за нее, передала привет Бренде — и, конечно! — свое уважение мистеру Килдару.

Затем пошла и записалась на вечерние курсы по классу «А»: искусство, история, французский. Она вновь вернулась к учебе.

Не вернуться ли нам, читатель, теперь к состоянию Энджи? Помните ли вы, как она сделала хирургическую чистку лица (по крайней мере, так ее называют хирурги-косметологи), и с пренеприятными для себя последствиями? Как после этой чистки все пошло еще хуже, чем прежде: неровности кожи и шишки стали еще заметнее?

Она едва удержалась от того, чтобы подать на клинику в суд: просто вовремя поняла, что обсуждение ее лица общественностью станет ее агонией. В ходе переписки и перепалки с клиникой врачи выдвинули предположение, что ухудшение состояния кожи наступило не в результате проведенной чистки, а как следствие психосоматического заболевания. Они предложили оплатить лечение у психиатра, и Энджи согласилась на примирение.

Она пришла к доктору Майлингу, врачу новой холистической школы. Энджи слышала про него, что он молод и приятен. Таким он и оказался.

— Как вы сами считаете: в чем причина? — спросил он.

— Я несчастлива, — услышала свой ответ как бы со стороны Энджи и изумилась.

— Отчего? — Он поднял на нее свои ярко-голубые глаза. Он умел видеть душу насквозь, как отец Маккромби, с той только разницей, что был добр.

— Меня не любит муж.

— Почему?

— Потому что меня нельзя любить. — Эти слова, ее собственные, произнесенные ею, шокировали ее.

— Возвращайтесь и попытайтесь быть такой, чтобы вас можно было полюбить, — сказал доктор. — Если ваша кожа не изменится через две недели, мы проведем лекарственное лечение. Но только после этого.

Энджи покорно вернулась домой и попыталась быть такой, чтобы ее можно было любить. Первое, что она сделала для этого — позвонила отцу Маккромби и сказала ему, что продает Храм Сатаны и больше не нуждается в его услугах. Она сказала, что начинает бояться черных сил. И в самом деле, по ночам, особенно когда Клиффорда не было дома (а это уже стало правилом), ей чудился смех отца.

— Продажа Храма — неосмотрительный шаг, — сказал отец Маккромби, зажигая еще одну черную свечу, а телефонную трубку переложив в другую руку. Он добавил ирландское ругательство.

Отец Маккромби родился, как мы знаем, в Эдинбурге, и он знал, как люди любят ирландский сленг, и культивировал его намеренно. Иногда он играл не подмастерье дьявола, а ласкового проказника; временами он даже чувствовал, что его прежняя добрая натура возвращается к нему, и он вновь обретет потерянную душу.

— Вы не запугаете меня, — ответила Энджи, хотя, на самом деле, была напугана. И, вместо того, чтобы просто позвонить своему секретарю и отдать приказ о продаже, она лично пошла по нескольким агентствам по торговле недвижимостью. Она желала доказать самой себе, что не струсила: ей было незнакомо чувство страха. Она, так сказать, собиралась хорошенько попробовать это чувство на зубок, прежде чем выплюнуть прочь. Думаю, она и в самом деле была смелой женщиной. (Вы же знаете, я придерживаюсь правила: говори хорошее о живых — и молчи об умерших).

Был мокрый, дождливый серый день. Машина Энджи стояла на перекрестке шоссе Примроуз-хилл и шоссе Реджентс-парк; Энджи раздумывала, куда ей повернуть. Раздавались сигналы, фары идущих навстречу машин слепили ее. Она никак не могла решиться: шум и огни как-то ошеломили ее. Затем на секунду настала тишина, и вдруг откуда-то сверху последовал мощный удар, который вместил в себя ярчайшую вспышку света, но одним махом лишил Энджи жизни и души.

Возможно, в этом заключался урок: дурным людям не стоит пытаться стать хорошими. Эта попытка может стоить им жизни.

«Известная миллионерша погибла в случайной автомобильной аварии», — такой заголовок дала одна из газет, плохо скрывавшая сладость предвкушения скандалов и слухов по поводу инцидента.

Как оказалось, вышедший из управления грузовик протаранил бетонное ограждение шоссе Примроуз-хилл, перевернулся, пролетел некоторое расстояние по воздуху — и рухнул прямо на автомобиль Энджи.

«Бедняжка миллионерша раздавлена во время аварии на шоссе, тогда как ее муж предстанет перед судом в Нью-Йорке за обман в оценке живописных полотен», — кричала другая газета.

— Мир благополучно избавился от нее, — резюмировал Джон Лэлли. Мне жаль констатировать это, однако лишь немногие были с ним несогласны. И только малышка Барбара плакала.

Энджи, милая Энджи, не знаю, как это получилось, что твоя душа была столь исполнена зла и зависти, что тебе не было дано приносить людям счастье и любовь. Стоит ли обвинять в том твою мать, хотя, в сущности, она никогда не любила тебя? Ну и что ж, Синтия, мать Клиффорда, также не слишком была исполнена материнской любви, что, конечно же, не очень-то хорошо повлияло на его характер, но отнюдь не сделало его негодящимся для любви. (Примите хотя бы в расчет любовь Хелен, да и доводы вашего автора, искренне берущего Клиффорда под защиту: Клиффорд хоть временами способен был оценить свои поступки; в нем мелькало нечто вроде честности, не говоря уж о способности изменить себя — пожалуй, самой важной в человеке). Слишком легко возложить вину за все зло на дурное отношение к детям матерей. Мы постоянно говорим себе: все было бы хорошо в этом мире, если бы матери поступали соответственно своим обязанностям: любили бы только своих детей, растворялись бы в них полностью, и думали бы только о воспитании.

Но матери — тоже люди. Все, что они делают — это лучшее из того, что они могли бы делать; но дети, вырастая, вечно считают, что они «могли бы сделать лучше, если бы пытались».

Стоит ли нам после этого возложить вину на отцов? Отец Энджи, как мы знаем, считал, что Энджи «невозможно любить». Может быть, именно это мнение и сделало ее такой? Не думаю. Джон Лэлли, отец Хелен, был совершенно невозможным для любви человеком, однако это не сделало Хелен неприязненной и отвратительной. Конечно, в юности она была беспомощной и безответственной, но в зрелости — прямая противоположность.

Может быть, Энджи стала бы лучше, если бы она родилась бедной и сама зарабатывала бы себе на жизнь? Тоже не думаю. В целом, остается признать как факт, что нищета делает людей не лучше, а хуже. (Опять-таки известный факт, что богатые нередко бывают невыносимо скаредны: вспомните, как часто кто-то произносит, наблюдая, как богач неохотно расстается с несколькими пенсами: «Так вот почему они так богаты — они просто скупы».)

Энджи, я изыскиваю всевозможные оправдания тебе, но нахожу их очень немного. Это ты разрушила брак Клиффорда с Хелен, это ты препятствовала благополучию Нелл и даже ее материальному содержанию; это ты заставляла маникюрщиц плакать, а прислугу выгоняла по своей первой прихоти, это ты использовала свою власть и деньги для того, чтобы строить козни, а не для того, чтобы улучшить этот мир.

Однако вспомните: если бы не Энджи, то Нелл не было бы в живых. Она сгинула бы под ножом доктора Ранкорна. Мотивы Энджи при этом, конечно, были далеки от благородных, но сделать благо из дурных побуждений — все же лучше, чем не делать блага совсем.

Вот мы и нашли в прошлом Энджи, по крайней мере, одно хорошее деяние, и давайте помянем ее: «Покойся с миром». Остается только собрать обломки того крушения, что чинила Энджи вокруг себя, и склеить их наилучшим способом.

Мы все живем мифами, читатель. И если бы это был лишь миф о счастье, что ждет нас за углом. Этот миф еще схож с реальностью: почему бы и нет? Но как упорно мы держимся за социальные мифы: например, такой, что все люди живут, как заведено, и должны жить стабильными семьями. Папа ходит на работу, мама возится с детьми, все к взаимному удовольствию… В то же самое время наша собственная жизнь, наши глаза и уши убеждают нас в том, как далеко это все от правды.

Но мы сильнее, чем думаем. Если миф сломал тебе жизнь, забудь о нем. Мир с крушением твоей жизни не погибнет, солнце не перестанет светить. Мы все — одна семья, одна плоть. Мы — будто единый человек с миллионами и миллионами разных лиц. Мы включаем в себя и Энджи, и Блоттона, и Маккромби, и нам нужно научиться принимать их, включать их мир в свое внутреннее видение большого мира. Мы не должны освистывать злодея, а должны впустить его: только таким образом мы поддержим свою целостность.

Энджи, подруга моя, покойся с миром.

Вы, наверное, знаете, как это бывает: ничего не происходит годами — и вдруг все обрушивается разом? Со смертью Энджи будто вдруг завязался тугой узел, нити от которого идут во всех направлениях: все вдруг изменилось, переплелось, пришло в движение. Конечно, процессам не бывает действительной остановки, хотя все это зависит от того, как располагались те самые нити в прошедшие десять лет: с какими намерениями — дурными или хорошими — их кто-то натягивал.

Отец Маккромби, экс-священник, не только возжигал черные свечи в уплату за постель на пенопластовом матрасе, за бутыль-другую бренди в ночь, за очень небольшую плату (Энджи была так скупа, как бывают скупы лишь урожденные богачи — вы уже знаете мою точку зрения на это), но и проводил еженедельную достаточно формальную черную мессу в Храме Сатаны. (О чем Энджи не знала. Она бы, впрочем, расхохоталась, узнай об этой мессе при жизни — наполовину поверила бы, наполовину нет).

Отец Маккромби тогда еще сам лишь наполовину верил во все это, но брал недурные деньги с тех, кто верил. Во всяком случае, черные дела никогда не приносят пользы, поэтому, когда Энджи позвонила и сказала, что продает Храм и тем самым лишает отца Маккромби дохода, экс-святой отец зажег черную свечу и призвал дьявольские силы. Разве мы не убедились, что Энджи после этого была раздавлена, как какой-нибудь москит?

Этого было бы достаточно, чтобы напугать даже святого, не говоря уж о попе-расстриге, чей мозг вечно затуманен наркотиками.

Отец Маккромби решил, что с него достаточно, задул свои свечи, прочел торопливую, но искреннюю молитву, навеки простился с тенью Кристабаль, закрыл на замок Храм Сатаны и ушел в никуда — искать счастья на другой стезе.

Принимая в расчет, кем были друзья отца Маккромби и какие отношения связывали его — и их — с Энджи, неудивительно, что поиски удачи столкнули его с Эриком Блоттоном, также любителем полулегальных, полукриминальных заработков.

Блоттон ныне носил невинное имя Питера Пайпера из «Пайпер арт секьюрити Лтд», организации, которая экспедировала грузы, представляющие собой предметы искусства и национальные достояния, страхуя их же от всяческих бедствий.

Вспоминаете Эрика Блоттона? Прокуренный детолюбивый похититель-юрист, который и погубил, и спас Нелл из погибшего самолета. Этот же Эрик Блоттон, под влиянием одного короткого интервью, взятого у Клиффорда, решил пойти в искусство. Это интервью было показано много лет назад, в те самые дни, когда Эрик Блоттон еще занимался похищением детей. Блоттон понял, что в искусстве — и деньги, и престиж, и власть, не говоря уж о богатых возможностях знакомств с сильными мира сего.

«Пайпер арт секьюрити» снимала весьма маленькое, тесное и прокуренное помещение на Бюрлингтон-аркэйд, над бутиком трикотажной одежды. Владелица бутика жаловалась, что сигаретный дым заползает в ее офис и даже склад, но что она могла сделать? Питер Пайпер не перестал курить. Он говорил, и в этом, несомненно, был искренен, что это единственное удовольствие в его жизни.

Эрик Блоттон не был удачлив. Он скучал по жене, которая, между прочим, передала его два миллиона фунтов на детские приюты, а потом умерла за неделю до того, как он решился, наконец, навестить ее и забрать к себе.

— Ты бы лучше возвращался поскорее, Эрик, — сказала она как-то раз по телефону. — Потому что, если ты не приедешь, я буду тратить, и тратить, и тратить!

Она предупредила, что о нем наводили справки. Она отчего-то сказала во множественном числе: черные, огромные, очень опасные люди. Такие, предположила она, могут быть лишь наемными убийцами. Слишком много врагов он завел в жизни: огорченные, неутешные родители, понял он из опыта, бывают страшнее полиции или преступных группировок. Они также интересовались им.

Поэтому Эрик не приезжал на похороны жены, поэтому ему пришлось изменить свое имя, профессию и даже образ жизни. Тогда только он подумал, что находится в безопасности. Но он сожалел о своем прошлом.

Отец Маккромби при встрече был удивлен:

— Как только получается, — сказал он, — что такой человек, как ты, может сойтись с таким человеком, как я? У тебя — один талант, у меня — другой.

Питер Пайпер никогда не был силен и здоров. Он выкуривал сто сигарет в день и, как результат, задыхался, кашлял и дрожал. В левой ноге у него нарушилось кровообращение.

Отец Маккромби был огромен, с глазами навыкате, рыжими волосами и рыжей бородой. Хороший человек для физической поддержки, или так, во всяком случае, подумал Блоттон. Или, может быть, у Маккромби были гипнотические способности?

— А почему бы нам не работать вместе? — спросил Питер Пайпер.

Они кратко поговорили о смерти Энджи Уэлбрук.

Многое в делах «Пайпер арт секьюрити» было связано с Оттолайном.

— Какая трагедия! — посетовал Питер Пайпер. — Бедная женщина!

— Бедная женщина, — подтвердил отец Маккромби и перекрестился. — Помилуй ее Бог.

Гром с небес не грянул, хотя ввиду известных нам обстоятельств вполне мог бы.

— Ее смерть — большое несчастье для «Пайпер арт секьюрити», — сказал Питер Пайпер, и отец Маккромби ощутил свою святую обязанность помочь фирме.

Оставим же их двоих, они уже договорились и плетут новые замыслы, — по крайней мере, на сей раз без вмешательства и помощи космических сил.

Хотя… как сказать.

Отец Маккромби втянул в себя воздух, явственно почуяв в нем ожидание: ожидание чего-то возбуждающего и зловещего. Что-то из атмосферы Храма Сатаны, казалось, путешествовало вместе с ним, причем помимо его воли.

— Вы что-то ощущаете? — поинтересовался Питер Пайпер и также втянул носом воздух. Но он был слишком заядлым курильщиком, чтобы почуять различие между одним и другим запахом, даже столь далекими, как запах лукового гамбургера и серный запах Сатаны; поэтому он закурил еще одну сигарету и перестал принюхиваться.

Пэт Кристи на первом этаже, в бутике трикотажных изделий, вздохнула, сняла телефонную трубку и отдала распоряжение о продаже помещения.

Это место ей отчего-то резко разонравилось.

В то время, как отец Маккромби задул свою последнюю свечу, Клиффорд находился на скамье подсудимых в нью-йоркском уголовном суде.

Дело в том, что Маклински предпринял решительный шаг: он собрал документы о деятельности Леонардос и понес их прямиком в полицию. По его мнению, необходимо было поставить предел агрессивной политике англичан в обороте предметов искусства и преподать им несколько уроков.

Я не исключаю, что мотивы Маклински были вполне искренними; а может быть, истинным источником возмущения было его пуританское воспитание, — но, как бы там ни было, Клиффорду было вменено в вину мошенничество и обман.

В суде, конечно же, не обошлось без представителей прессы и телевидения, которых насчитывалось около сотни. Заголовки газет сейчас же запестрели именем Клиффорда. Репутация Леонардос — этого всемирно известного, величественного института — таким образом, была подорвана, а лицо Клиффорда, хорошо известное телезрителям совсем в ином ракурсе, теперь появлялась на экране в скандальном контексте.

Лица же адвокатов Леонардос совершенно посерели. Человек, занимающий такой пост и такое положение, как Клиффорд, не имеет права безнаказанно разбрасываться словами. По крайней мере, в тех кругах, где словам придается то же значение, что и делам. Тем более, что эти слова записаны на пленку. Записаны на пленку?! — Лица адвокатов Леонардос из серых превратились в белые.

Вот оно! Доказательство! Доказательство! Доказательство! Послышался запах дыма от свечей Храма Сатаны.

Но тут лицо Клиффорда осветилось: или то было просто совпадение?

Хватит. Он — не преступник. Он решительно встал.

— Прошу дать мне слово, — сказал Клиффорд. — Если бы высокочтимый Суд позволил мне высказаться…

Как безупречен был его язык, как вежливо обращение!

Суд решил дать ему возможность и не препятствовать.

И Клиффорд заговорил. Он говорил в течение часа, и никто не заскучал за это время. Все не сводили с Клиффорда глаз. А он вполне артистично перенял высокое негодование Джона Лэлли: память у Клиффорда была хорошая; однако без налета паранойи самого Лэлли. Это было потрясающе; и это было убедительно.

Клиффорд говорил, что судят не его, судят состояние искусства в этом мире. Все эти солидные люди, осудившие его, собрались здесь из-за денег: денег больших и едва ли честных. Колоссальные состояния наживались и наживаются на труде нескольких прозябающих на грани нищеты художников. Это всегда было — и будет. Разве не умер Ван Гог, брошенный всеми, в нищете? Разве не такая же судьба постигла Рембрандта?

Но в современном мире место больших денег заняли сверхбольшие деньги. И он заговорил о странных иерархиях Мира искусства, о сомнительных аукционах, о ценах, контролируемых на рынке искусства темными структурами, о нарушениях контрактов, о невежестве экспертов. О том, что между художником и массами, желающими наслаждаться искусством, стоит тьма беспринципных, к тому же невежественных, посредников; о том, что критики покупаются и продаются; о репутациях, сделанных искусственно из соображений выгоды, и о других: тех, что были погублены из тех же соображений.

— Вы говорите о «лишнем нуле»? О том, что я добавил к цене «лишний нуль»? И вам еще нужна магнитофонная запись, чтобы доказать это? Конечно, я намеренно добавил этот нуль — и не трудитесь доказывать. Просто я уже много лет работаю в подобной атмосфере — и благородному Маклински это хорошо известно, а если неизвестно, то он — просто дурак. Я полагаю, что признаваться в последнем ему невыгодно.

Дым дьявольских свечей будто испарился: Клиффорд более не сидел, насупившись; он был в своей прежней форме, гневный, страстный, чарующий и, по-своему, искренний.

Суд и защита были убеждены и разразились аплодисментами; стрекотали и вспыхивали камеры; Клиффорд покинул суд свободным человеком, более того, героем. В тот вечер он взял с собой в постель крепкую, яркую, кудрявую молодую особу, чье имя было Честность — и, как обычно, тосковал рядом с нею по женственности и мягкости Хелен.

Но осталась ли Хелен мягкой и женственной в эти дни? Может быть, успех закалил и огрубил ее? Клиффорду не дано было знать этого.

Зазвонил телефон. Энджи? Она вечно тревожила его среди ночи. «Не отвечай», — подсказала ему Честность. Но он снял трубку.

Он протянул свою бледную руку к телефону, сказал «Клиффорд слушает» — и услышал новости о смерти Энджи.

Первым же рейсом он улетел в Англию, к Барбаре, и — конечно же, хотя и прискорбно это признать, если мы с вами хоть немного опечалены гибелью Энджи, — к Хелен.

Он не хотел дожидаться положенного срока после похорон.

— Клиффорд, — воскликнула Хелен, — ты поступаешь абсурдно!

Она сидела в своей приятно обставленной гостиной, выдержанной в бледно-зеленых тонах шелковой драпировки и мебели светлого дерева, и держала в руках белый телефонный аппарат.

На ней был ниспадающий складками кремовый костюм, по груди шла мелкая изящная вышивка желтыми цветами, каштановые кудри обрамляли лицо.

При звуке голоса Клиффорда в телефонной трубке она побледнела, но не позволила голосу задрожать от волнения.

Нелл наблюдала за этим разговором из другого угла гостиной: она больше не вышивала розочки, этот заказ был закончен, но она так и осталась членом семьи Хелен. Да и Хелен уже не могла без нее обойтись: Нелл приказывала мальчишкам умыться, прибрать в комнатах, отвечать по телефону в отсутствие матери, и они приняли ее и ее приказы, хотя посмеивались и огрызались.

Хелен тоже посмеивалась, наблюдая за ней. Она и точно стала моей дочерью, думала Хелен: дочерью, которую у меня отняли.

Что касается Нелл, которая сейчас наблюдала за Хелен, разговаривавшей с Клиффордом по телефону, то ей казалось, будто она никогда еще не видела столь прекрасной женщины: она понимала, как сильно могла такая женщина влиять на сердца и жизни мужчин.

«Если бы только я была похожа на нее, — думала Нелл. — Если бы она была моей матерью…»

Затем Нелл подумала:

«Нет, я не смогу быть такой, я чересчур резка, груба и обидчива. Да и не хочу я связывать свою жизнь с мужчинами. Рядом с ними — пожалуй, но только не вместе с ними».

Сама по себе Нелл, за которой теперь наблюдала и ухаживала Хелен: настаивала на том, чтобы Нелл ела и спала побольше, следила, чтобы у Нелл всегда были занятия и интерес в жизни, — Нелл была очень хорошенькой, но едва ли отдавала себе в этом отчет, что происходит обычно со всеми девочками, лишенными отца.

Ее прическа — все еще короткие, взлохмаченные черные упрямые волосы — стала маркой «Дома Лэлли», а сама она — ведущей моделью. Ее стиль привносил дозволенную степень фривольности в имидж моделей «Дома Лэлли»: дорогих и торжественных, но чересчур серьезных. Да, опасность того, что «Дом Лэлли», гонясь скорее за деньгами, нежели за вкусом, исчерпает свои возможности и фантазию, существовала всегда — и Хелен была в курсе этого. Нужно было стимулировать интерес разных возрастных групп, и в этом смысле Нелл поддерживала юный облик моделей Лэлли как нельзя лучше.

Нелл рассматривала все происходящее с ней как счастливую случайность. Она с трудом могла принимать саму себя всерьез. И это также характерно для самооценки девочек, выросших без отцов.

— Клиффорд, — негромко и спокойно старалась говорить Хелен, — мы уже дважды были женаты. Третий раз — это чересчур. К тому же, близнецам это не понравится.

— Если ты скажешь, что близнецы — мои дети, я покорно приму это, — сказал Клиффорд. Он был настолько близок к извинению, насколько мог, но все же недостаточно, по мнению Хелен. — Но кому есть до этого дело?

— Им есть дело, — отрезала Хелен.

— Мы поговорим с ними позже, — сказал Клиффорд. — Ты ведь свободна и можешь выйти замуж?

Его голос в трубке был громок и тверд. Нелл даже не приходилось прислушиваться, чтобы расслышать слова.

— Я свободна, — подтвердила Хелен. — И мне нравится это положение. Я не хочу менять его.

— Я говорю с тобой серьезно, — продолжал Клиффорд. — Я возвращаюсь к тебе.

— Не стоит этого делать, — отвечала Хелен. — Клиффорд, я ждала этого звонка годами, но теперь слишком поздно. Я встретила другого человека.

И она положила трубку на рычаг.

— Но вы сказали неправду, ведь так? — в тревоге спросила Нелл. И в замешательстве добавила: — Простите, это личный разговор. Мне не следовало слушать его.

— Ты здесь ни при чем, — сказала Хелен. — В любом случае, не волнуйся: ты ведь член семьи. (Сердце Нелл так и подпрыгнуло в груди). — Конечно, никого я не встретила. Просто я не желаю страдать еще раз, — проговорила Хелен и заплакала.

Нелл не знала, что делать: она привыкла видеть Хелен спокойной, приветливой и озабоченной лишь работой, и не знала, каких усилий стоит Хелен представать такой перед детьми, не позволяя себе никаких других эмоций.

— По крайней мере, если страдаешь, то живешь, — сказала Нелл — и тут же почувствовала, что ляпнула глупость. Но больше ей ничего было сказать.

— Ну, тогда я живу, — сказала Хелен. — И очень бурно.

— Позвоните ему, — посоветовала Нелл. — Я бы позвонила.

Но Хелен не стала звонить.

Несколько моделей, которые вслед за этим разработала Хелен, не имели успеха. (Я знаю эту особенность за некоторыми женщинами: любовь подрывает их творческие способности. С другими женщинами, правда, происходит все наоборот. Они расцветают — и цветут на всех стезях и во всех смыслах). Нелл, которой были отданы эскизы на доработку, пришлось не дорабатывать, а переработать их полностью. Но Хелен даже не заметила этого.

Эскизы Нелл вышли более чем удачно: это было нечто. Глаза Нелл заблестели. Для нее это стало событием, началом карьеры. Поскольку быть моделью может любая: надеть тряпки, встать перед камерами: повернитесь сюда, встаньте так… Но это! Это было действительно достижением!

Клиффорд ежедневно звонил Хелен, и ежедневно она отвергала его.

— Скажи, что мне делать? — спросила Хелен у Нелл.

— Мне кажется, он любит вас, — осторожно ответила Нелл.

— Он любит, пока не появится кто-то получше меня, — сказала Хелен.

— Но ведь он богат, — возразила Нелл, очень практичная девушка…

— Это ее миллионы, — ответила Хелен. (Бедная Энджи, даже после смерти ее никто не помянул добрым словом!). — Его, конечно, можно только презирать после этого. И уж никогда я не смогу заботиться о ее ребенке. А он рассчитывает как раз на это. По правде говоря, я ему и нужна-то только как мать для его ребенка, и он полагает, что я соглашусь. Но я даже не могу припомнить, как зовут этого ребенка.

— Этого ребенка зовут Барбара, — твердо сказала Нелл.

Хелен не могла этого не знать: это знал весь мир. Ребенок с рождения был у всех на устах, тем более, что существовал запрет на представление ее ко двору. Теперь запрет был снят. Барбара была принята во Дворце. «Двор и Королевская семья скорбят о бедной сироте», отметили событие газеты. (Что касается Клиффорда, то он был наскоро реабилитирован в нашем вежливо-снисходительном обществе. Большая разница: то время и наше, когда нередко в высшем обществе бывают приняты убийцы — и даже хуже. Впрочем, и страна уже не та).

— Но я не могу принять этого ребенка, — сказала Хелен. — Я чувствую, что совершу нечто ужасное.

— Но отчего?

— Не знаю. — Хелен почувствовала себя беспомощно и безнадежно: все было слишком поздно.

Видно, дымок от черных свечей отца Маккромби все еще курился в воздухе: от таких вещей нелегко отделаться.

— Но вы же любите его? — напрямик спросила Нелл.

— Ты такая наивная, — сказала жалобно Хелен, — конечно, я люблю его.

— Тогда выходите за него замуж, — посоветовала Нелл.

Отчего-то, сама не понимая отчего, Нелл желала этого.

Хелен знала, что именно этого и не следует делать. Нелл знала этого человека только по фотографиям в газетах и по настойчивому телефонному голосу. Но как только Нелл произнесла эти слова, из раскрытого окна вылетел если не весь, то большая часть дыма черных свечей.

— Я подумаю, — пообещала Хелен.

У Клиффорда не было намерения отступаться. Хелен, хотя и пообещала Нелл подумать, по-прежнему отказывалась видеться с ним, поэтому он сам изыскивал пути к встрече.

И вот так получилось, читатель, что нью-йоркское отделение Леонардос организовало выставку дизайнеров одежды в необычном тогда ракурсе направления искусства, и вот тогда «Дом Лэлли» предстал во всей красе и расцвете.

И вот отчего Клиффорд решил окончательно примириться с Джоном Лэлли, и даже вернуть его полотна, которые так долго находились в запасниках Леонардос. Он изумил Джона Лэлли и Мэрджори, найдя их в их аккуратном, крошечном садике — или в том, что осталось от него, — войдя и проговорив: «В багажнике моей машины находятся пять ваших полотен. Возьмите их: они ваши».

Таким образом, он в один миг сделал Джона Лэлли миллионером, а не простым обладателем какой-то сотни тысяч, поскольку ранние его произведения переживали взлет популярности, а значит, и стоимости. (Но и по сей день они — не самые подходящие произведения для того, чтобы вывешивать их на стенах жилищ и наслаждаться их лицезрением).

И дело не в том, что теперь, когда все богатство Энджи было в его распоряжении, Клиффорд мог легко позволить себе подобные жесты; и не в том, что он сделал это для того, чтобы завоевать расположение Хелен, хотя это отчасти и правда; я думаю, он сделал это оттого, что считал себя обязанным поступить так.

В его глазах справедливость требовала такого шага.

Может быть, во время своей пламенной речи в нью-йоркском суде он сам изменил себя? И теперь стал иным человеком? Я очень на это надеюсь.

Джон и Мэрджори разгрузили машину и перенесли полотна в студию. Клиффорд помогал им.

— Какие мрачные полотна, — сказала Мэрджори. — Ты, наверное, пребывал в страшном состоянии, что писал такие вещи, Джон. Поручусь, что Эвелин была рада избавиться от них! (Те, кто счастлив в семейной жизни, попросту не имеют представления о том, что значит быть несчастливым).

Ни Джон, ни Клиффорд ничего не ответили на это.

— Жаль, что вы с Хелен не можете договориться, — сказал Джон Лэлли на прощание. Это было его извинением. — Эти ваши близнецы — просто наказание.

— Но и я не образцовый отец, — ответил Клиффорд.

И это было сказано несмотря на все его старания, и немалые, поладить с Барбарой, которая приняла известие о гибели матери с поразительным спокойствием. Она только прижалась крепче к няне и сказала, что теперь няня зато останется и ее не заменят к Рождеству новой.

— Но мы можем многое изменить — внезапно изрек Джон Лэлли, поднимая крикетный мяч и бросая его Джулиану, который безнадежно слонялся по площадке, не зная, во что сыграть. Джулиан крайне удивился такому обороту и выглядел польщенным.

— Вполне можем, — согласился Клиффорд.

Хелен, узнав от отца о потрясающих новостях, позвонила Клиффорду.

И он знал, что она позвонит.

— Клиффорд, — сказала она. — Спасибо тебе. Но что, скажи на милость, делать мне? Я не могу спать, я не могу успокоиться, и я не могу работать. Я хочу быть с тобой, но и это я не могу сделать.

— Тебе мешает Барбара, так? — спросил он, с той особой остротой интуиции, которая характеризовала его новую сущность. — И это совершенно понятно: если ты берешь меня, то ты должна будешь забрать и ее. У нее есть только я один в целом мире. Но, по крайней мере, приезжай и встреться с нею.

Хелен приехала, и впервые за все время увидев Барбару въяве, бледную и грустную, одетую в старомодное, тесное, скучное платьице, в которые обычно наряжают детей лишь высококвалифицированные престарелые няни, и, несмотря на это, хорошенькую, — исполнилась такой жалостью к ребенку, что раз и навсегда избавилась от своей ненависти и злобы. Она увидела, что Барбара — вовсе не след от ушедшей Энджи, а главное действующее лицо в ее собственной драме. Не была Барбара и «заменой» погибшей дочери для самого Клиффорда, чего она боялась: ведь приняв Барбару, как полагала Хелен, она окончательно забудет Нелл.

Читатель, все в этой жизни должно прийти к счастливому концу. Счастье способно даже воскресить мертвого.

Это все наши угрызения, сожаления, страхи, ненависть и зависть — все это делает нас несчастными, что порою незаметно для нас самих. Тем не менее, все это сидит в нас самих, в нашей голове — и мы в силах отбросить это, если пожелаем.

Хелен простила Барбару — и тем самым простила саму себя.

— Да, Клиффорд, — сказала Хелен, — на счастье или на беду, но я опять выйду за тебя замуж.

— Бедняга Энджи, — наконец-то сказал Клиффорд, — ведь все это случилось, главным образом, из-за меня. В любом случае я виноват, и мне есть чего стыдиться.

Он готов был это признать, потому что был счастлив, и был счастлив оттого, что смог признать это. Две стороны одной медали.

В канун Рождества на взлетной полосе в Хитроу стоял частный самолет, готовый к вылету. Дело было лишь за тем, чтобы объявили, что полоса расчищена от снега.

Хелен и Клиффорд сидели в салоне и держались за руки. Барбара расположилась от них через проход; она протянула ручку, чтобы ухватиться за другую руку Хелен. Она нашла в ней мать, и в то же время могла не расставаться с няней. Ее суровое личико было теперь светлее и радостнее. Юная Нелл Килдар сидела сзади, и ее черные стриженые волосы были вызывающе зачесаны назад и вверх. Она была теперь ведущей моделью «Дома Лэлли».

Они летели в Нью-Йорк, на Рождество в Манхэттене, на открытие выставки «Мода как искусство» в большой новой галерее, выходящей окнами на центральный парк.

Нелл боялась самолета. На счастье у нее, как всегда, висел на шее оловянный медвежонок.

Эдвард, Макс и Маркус были за неделю до этого отосланы в Диснейленд и должны были присоединиться к Хелен и Клиффорду позднее. В Диснейленде они находились на попечении двух стоических нянь Это была целиком идея Нелл.

Хелен была утомлена энергией и шумом, исходящими от мальчиков, и заслуживала, по мнению Нелл, отдыха. Клиффорд, насколько это видела Нелл, был не настолько стоиком в отношении мальчишек, как Хелен. Он кого-то напоминал Нелл, но она не могла вспомнить кого. Она смущалась в его присутствии, а это было незнакомое ей чувство. Все это удивляло ее, и она старалась держаться от Клиффорда подальше. Нелл чаще стала напоминать себе, что она просто служащая в фирме, а отнюдь не член семьи. Ей нельзя было привязываться к семье. Вспомните, читатель, о печальном опыте Нелл: люди, которых она любила, внезапно умирали либо исчезали; хорошие времена сменялись для нее ужасными. Более того, ей казалось, что в том есть ее вина. То, что она любила, уничтожалось либо огнем, либо другой стихией. Она стала очень осторожна!

Барбару спросили, не желает ли она поехать вместе с мальчиками в Диснейленд.

— Нет, нет! — закричала девочка, уткнувшись головой в живот Нелл. — Они такие грубые! Я не хочу с ними! — Барбара только-только начала кое-что делать сама, и все были довольны результатами воспитания.

Джон Лэлли также был в самолете, и вместе с Мэрджори. Ведь он был ведущим художником Леонардос, а в те дни художнику нужно было быть на виду (невозможно болев прятаться в полях, рисуя подсолнухи).

На Мэрджори была самодельная шаль: она сшила ее из квадратиков собственными руками. Некоторые из были вырезаны из старого голубого костюма, что носила по торжественным случаям мать Хелен, Эвелин: она не смела потратить деньги на новый наряд до самой смерти. Вам и мне известна вся эта печальная история, читатель. Но никто этого не заметил — даже сама Хелен.

Маленький Джулиан остался на попечении Синтии. Они переехали из своей квартиры и теперь проживали в маленьком домике в Хемпштеде, где малышу всегда были рады.

О, Синтия изменилась тоже!

Она была так рада за Клиффорда, так горда им за тот злополучный день суда в Нью-Йорке. Ее родня сблизилась с ней, да и она не могла более выдерживать долговременной вражды по отношению к ним. Теперь Отто, когда-то невзрачный рабочий-строитель в Копенгагене, стал богатым, уважаемым и почитаемым человеком, вновь неровней им, только с другой уже позиции. Трудные времена изменили его в выгодную сторону. Как приятно вглядываться на свою жизнь — и знать, что ты прожил ее достойно.

Хелен, между прочим, была одета в костюм из дорогой тяжелой шелковой ткани, которую смоделировал для нее, снизойдя до этого занятия, Джон Лэлли. Рисунок, также изобретенный Джоном, состоял из чередования крошечных золотых львов и белых ягнят. И львы не пожирали ягнят, а преспокойно возлежали рядом. Силуэт же был разработан рукой Нелл в те самые времена, когда Хелен тосковала по Клиффорду и не могла работать — поэтому передала Нелл свои недоработанные рисунки.

На борту самолета находились восемь полотен Джона Лэлли: четыре — из старых, мрачных и отчаянных его шедевров, а четыре — новые, более жизнерадостные работы. В целом его старые картины помещались в галереях, новые — в частных коллекциях.

Когда Нелл вошла в салон, Клиффорд улыбнулся ей дружеской теплой улыбкой: он знал, насколько Хелен привязана к девушке. Он готов был примириться с постоянным присутствием Нелл: она была дружелюбной, жизнерадостной, с ней легко было поладить. Хотя, надо сказать, ему не нравилась ее прическа.

Иногда, видите ли, я не уверена, что готова вполне простить Энджи: мне временами кажется, что в ней было более зла, чем я полагала. Может быть, это в своем бегстве от Энджи Клиффорд попадал то и дело в чужие и разные руки? А по мере того, как он все более запутывался в женщинах, он крушил всех и вся на пути? Но это может означать лишь одно: что в Клиффорде было нечто от Энджи, иначе от кого мы в этой жизни всего сильнее бежим, кроме как от самих себя.

И только тогда, когда Энджи была уже мертва, Клиффорд стал наконец свободен — и вернулся к самому себе, а этот «он сам» оказался гораздо приятнее, чем кто-либо мог предполагать. Проклятие было снято.

И кто иной, как не семья Артура Хокни вместе с крошкой Анжелой — очаровательной малышкой с оливковой кожей и глазами-маслинами — мог сидеть позади них в самолете? Они воспользовались возможностью долететь в частном самолете до Нью-Йорка, чтобы провести Рождество вместе с родственниками Артура — и показать им малышку. Клиффорд предложил им этот полет по настоянию Хелен. Если эти люди — друзья Хелен, то они станут и его друзьями, решил он. Было, правда, смутное неприятное воспоминание насчет Артура в памяти Клиффорда — но теперь это казалось столь давним делом, что Клиффорду ничего не хотелось припоминать. Ким была пристроена в питомнике: теперь, увы, под новым управлением. Бренда вышла замуж за Неда: ее пятна, между прочим, тотчас же пропали. Мать ее, похоже, собиралась жить вместе с ними.

А в хвостовой части самолета, на излюбленных местах Питера Пайпера, помещались двое представителей «Пайпер арт секьюрити Лтд»: сам Питер Пайпер и отец Маккромби.

Оба нервничали по поводу присутствия в самолете Артура Хокни.

— Я не рассчитывал на этого чернокожего, — проговорил Питер Пайпер и зажег еще одну сигарету. Его руки сильно дрожали, и неудивительно: слишком многое зависело от событий этого дня.

А затем, читатель, случилось следующее. Когда самолет поднялся в воздух, отец Маккромби неторопливо прошел в кабину, и никто не подумал остановить его или поинтересоваться, зачем он туда идет. Когда он вышел, он подталкивал пилота дулом пистолета.

Нужно было некоторое время, чтобы все осознали, что случилось: слишком нереальным казалось происходящее. Лишь Барбара быстро сориентировалась: она вскочила, уткнулась головой в колени Хелен и спрятала в ее шелке голову.

А теперь и Питер Пайпер, вставший со своего места в хвосте самолета, направлял на всех дуло огромного страшного пистолета.

— Сидеть, — приказал он вскочившему было Артуру.

Артур сел на место.

— Самолет что, никем не управляется? — испугалась Мэрджори.

— Он на автопилоте. Некоторое время это будет безопасно, — заверил Артур. — Нужно сохранять спокойствие.

— А ну заткнись] — рявкнул Питер Пайпер, и Артур пожал плечами и заткнулся.

Никогда не знаешь, чего ожидать от преступников. С другой стороны, лучше их не провоцировать, потому что они нервничают, и могут сделать глупость, которая окажется для кого-нибудь смертельной. Обычно такие люди достаточно глупы, что само по себе опасно.

Пилот был усажен в кресло, покинутое Барбарой. Слава Богу, его не подстрелили: преступники значит не были, совсем глупы. Значит, с ними возможны переговоры. Артур потрепал Сару по колену:

— Не волнуйся, — сказал он, но это было бесполезно.

Питер Пайпер взял под контроль пассажиров, а отец Маккромби прошел в кабину и сменил курс — на небольшой городок на побережье севернее Нью-Йорка, где у него оставались друзья и некоторые знакомые.

Вся история казалась сном. Никто не кричал (даже Джон Лэлли), никто не впадал в истерику (даже Мэрджори). Было похоже, что все они плавно перешли из реальности в гангстерский фильм.

Артур не шевелился и ждал развития событий. Питер Пайпер заговорил.

Он сказал, что это не похищение с целью выкупа и не шантаж. Это просто вооруженное ограбление: он желает заполучить картины Лэлли.

Клиффорд рассмеялся:

— В таком случае, полагаю, у вас есть некий новый рынок сбыта, потому что на существующий вам нечего и надеяться: покупатели краденого скупают лишь старых мастеров, мастеров французской школы и изредка — дорафаэлевских мастеров. Но современных британских художников?! Вы шутите! Даже похитители обязаны кое-что знать об искусстве! Как, вы сказали, ваше имя?

Артур слушал и надеялся, что Клиффорда не занесет слишком уж далеко. Бледность на лице Питера Пайпера все усиливалась. Никому не бывает приятно, когда его невежество обнаруживают публично, но когда тебя унижают прилюдно твоя потенциальная жертва — это слишком.

То, что изрыгал из себя Питер Пайпер, было ужасно. Не осмелюсь повторять это, читатель. Он обозвал Клиффорда всеми возможными ругательствами. А самолет в это время кренило и качало, когда он попадал в воздушную яму, и даже когда не попадал.

Все были настолько озабочены качкой, что, казалось, пистолет Питера Пайпера уже никого не волнует. Дело в том, что с той поры, как отец Маккромби в последний раз управлял самолетом, прошло некоторое время, и к тому же, чтобы успокоить нервы, ему пришлось выпить достаточное количество брэнди.

Отец Маккромби вспомнил, что в бытность свою летчиком британской военной авиации он разговаривал с Богом, и Господь Бог отвечал ему. Теперь, надравшись бренди и предчувствуя критический момент, он вновь обратился к своему Создателю, стараясь выправить накренившийся и сопротивляющийся самолет. Казалось, сам дьявол завихрял потоки воздуха, через которые летел самолет.

Один Питер Пайпер не замечал этого: он вдруг начал обвинять Клиффорда в преступном заговоре, воровстве, совращении, незаконных поступках и даже в похищении детей, употребляя самые живые и яркие выражения.

— Эрик Блоттон! — вдруг выкрикнул Клиффорд. — Вы — Эрик Блоттон! — Он пристально смотрел на желтые от никотина, трясущиеся пальцы Питера Пайпера. Конечно! Разве мог он забыть их?

При этом оба — Хелен и Артур готовы были закричать, позабыв начисто обстоятельства в которых оказались: если вы — Эрик Блоттон, то где же Нелл?!

Но тут Эрик напрягся и подобрался, его палец вновь был на курке пистолета. А Джон Лэлли внезапно вернулся к своей прежней сущности и принялся кричать в ярости, что его картины не стоят даже того, чтобы их похищали. Мэрджори стала одергивать его так же, как если бы она была Эвелин.

А Эрик в это время пытался сорвать ожерелье с шеи Хелен, а преуспев в этом, яростно отшвырнул его, поскольку тут же убедился, что это просто пластик; а затем потребовал, чтобы все присутствующие достали и передали ему кошельки: исследовав содержимое, он нашел там лишь кредитные карточки и рассвирепел окончательно (теперь ему просто необходимо было поиметь хоть что-то, иначе он в своих же глазах стал выглядеть просто дураком). А самолет по-прежнему качало и кренило.

Когда пилот осмелился предположить, что если его немедленно не допустят к управлению, может произойти несчастье, то Блоттон ткнул рукоятью револьвера в голову пилота, и тот потерял сознание (или просто симулировал?).

Анджела пронзительно кричала, а Клиффорд пытался успокоить Хелен… Артур же все бездействовал, чего-то выжидая (или он был просто парализован? — или утерял все свое мужество вместе с потерей чувства вины?), Сару стошнило прямо на ботинки Эрика Блоттона, и все это было бы смешно, если бы не было так страшно.

А что же Нелл? Нелл видела в своей жизни множество преступников.

Она сразу же распознала блеф и хвастовство; поняла, что пилот симулирует; она знала, что самое опасное — в непредвиденном случае, а не в самих намерениях преступников.

— Послушайте, — спокойно сказала она Эрику Блоттону. — Успокойтесь. У меня есть кое-что драгоценное для вас.

И она вытянула из-под джемпера оловянного мишку на цепочке и неторопливо отвинтила его головку: ее движения были точны и уверенны. Все молчали и наблюдали. Нелл изъяла из головки крошечный изумруд и вручила его Эрику. Ей было очень жаль расставаться с ним, но она понимала необходимость — и не колебалась.

— Это настоящий изумруд, — сказала она, — и кроме того, это талисман удачи. Возьмите его себе. Мне кажется, он вам нужен.

И тут Хелен взглянула на изумруд — а потом на Нелл, и Клиффорд повторил ее движение глаз, а затем и Артур; и всех троих осенило одновременно.

— Это мой кулон, — сказала Хелен. — Я его хорошо помню. Мне подарил его Клиффорд. Ты — Нелл! Наша Нелл. Ты — моя и Клиффорда дочь! Ну, конечно! Иначе и быть не может!

И в этот момент, когда лежавший на полу пилот поймал взгляд Артура и незаметно кивнул, Артур сделал внезапный выброс в сторону Блоттона, который был вполне беспомощным и неумелым преступником, как и большинство из них, моментально разоружил его и усадил в кресло. Затем, вместе с пилотом, он прошел в кабину и вывел оттуда злополучного отца Маккромби. Можно с уверенностью сказать, что Маккромби был почти счастлив тем, что его вывели: чем дольше он разговаривал с Богом, тем дольше тот молчал — и тем хуже вел себя самолет. Чему мы с вами, читатель, я думаю, не должны удивляться.

— О, черт, — сказал Маккромби, — лучше бы я умер.

Но не думаю, что это было сказано искренне. К тому времени самолет благополучно и почти в срок приземлился в аэропорту Кеннеди, и Блоттон с Маккромби были переданы с рук на руки поджидавшей их полиции.

Клиффорд с Хелен нашли свою малышку Нелл, а она нашла родителей, и, нужно добавить, ни один из них не был разочарован.

— Так она нам приходится сестрой? — спросили при встрече Эдвард, Макс и Маркус, нимало не удивленные этим — и гораздо более возбужденные своими воспоминаниями о Диснейленде.

— Это наша внучка! — воскликнул при встрече Отто. — Но нужно что-то сделать с ее волосами!

Однако, что там говорить о том, как Отто был растроган. А Синтия прыгала, как девочка, и казалось, сбросила двадцать лет. Она уже почти условилась о свидании с мужем своей подруги, однако вовремя остановилась.

— Отчего бы ей не перестать возиться с тряпками — и заняться настоящей живописью, — то было приветствие внучке, конечно же, от Джона Лэлли.

И Нелл наконец убедилась, что любить людей — вовсе не так опасно, как она считала прежде; и она позволила себе даже влюбиться в невероятно юного студента, который ездил на мопеде — и считал, что все кругом должны носить одежду из голубого китайского хлопка. Нет, долго бы этот роман не продлился, да и не предназначен он был для серьезных чувств, но это было начало. Нелл доставляло необыкновенное удовольствие просто держаться за руки — и она ощущала себя тогда не такой резкой и скованной. Она чувствовала, что становится похожа на мать, что в ней просыпается женственность.

А сколько всего невероятного предстояло рассказать Нелл родителям: о французском замке де Труа, о приемнике и кошмарной Аннабель, об облачном рае Дальней фермы и о своем житье-бытье в собачьем питомнике.

Клиффорд и Хелен вряд ли полноценно внимали ее рассказам, и вы, читатель, поймете их. Им не хотелось рассказывать в подробностях о том, каким образом они потеряли Нелл: они боялись вновь потревожить старые раны друг друга — и нанести травму Нелл. Кроме того, чем мудрее мы становимся с возрастом, тем меньше бывает желания выяснять прошлое.

Но какие же они счастливчики, что им был дан второй шанс! И как мало они заслуживают его, можете добавить вы.

Детей нужно любить и лелеять, а не использовать в качестве шахматных фигур в матч-реванше.

А что касается того, стоило ли Хелен вновь прощать Клиффорда, тем более, вновь выходить за него замуж — уж на то у каждого свое мнение. Я и сама не уверена в ответе.

Но это я говорю не к тому, что Хелен нужно прислушиваться к чьим-либо советам. Достаточно того, что она просто любит его — вот и все. Любила всегда.

И лучшее, что остается теперь нам — пожелать им всем, чтобы отныне они жили в счастье и согласии. И, думаю, у них ровно столько же шансов на это, сколько и у любого из нас.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.